Джеймс Блэйлок

Глаз идола [сборник]

Невероятные приключения Сент-Ива[1]

СЛУЧАЙ С МЕХАНИЧЕСКОЙ МАРТЫШКОЙ[2]

На исходе прошлого столетия вокруг необычного происшествия, которое с легкой руки газетчиков обрело известность как «Жуть из Сент-Джеймсского парка» или «Случай с механической мартышкой», было изломано немало копий. Даже и теперь, добрых три десятка лет спустя, эту историю еще помнит кое-кто из старожилов, хотя большинство резко сменят тему, если завести о ней речь. При этом многие так и пребывают в неведении о характере связи — или, вернее сказать, о всяком отсутствии таковой — между коробкой, внутри которой обреталась самая обыкновенная заводная обезьяна, и той космической посудиной, что однажды поутру угодила в утиную заводь тихого парка.

Между тем мемуары профессора Лэнгдона Сент-Ива, оказавшиеся в моем распоряжении вскоре после загадочного исчезновения несчастного ученого, со всей определенностью свидетельствуют о том, что он находился в самой гуще упомянутых событий. Я готов поклясться, что принадлежавший Сент-Иву орангутан и так называемый «пришелец под покрывалом» суть одно и то же существо. Тем не менее логическая нить, которую можно бы и протянуть между этим созданием и «тварью в коробке» (эта последняя также попала мне в руки и представляет собой всего лишь заводную игрушку), остается пугающе тонкой. Фигурка под резной крышкой шкатулки, согласно результатам бегло проведенного расследования, являлась рукотворным подобием небезызвестной «ученой мартышки Моко» — дрессированной обезьяны, ездившей по стране с ярмаркой болгарских цыган и позднее ставшей героиней сонета Роберта Сервиса[3] под интригующим заглавием «Баловни судьбы в очереди за пособием». То, что деревянный примат из шкатулки оказался замешан в приключения бритого налысо орангутана Сент-Ива, стало итогом безумнейшего стечения обстоятельств и первым звеном цепи невероятных, если не нелепых, событий. Итак, перед вами вся история целиком, кое-где приукрашенная в моем стремлении к драматизму, однако в основе своей она неукоснительно следует фактам.

* * *

Профессор Лэнгдон Сент-Ив был блестящим ученым, масштаб влияния которого на исторический процесс обязательно отразят его научные труды, которым еще предстоит увидеть свет. Академия наук могла бы и сегодня оценить достижения профессора высочайшим образом, отнесись ее руководство более снисходительно к скандалу вокруг чингфордской башни и еще к паре пустячных недоразумений подобного рода, мешающих научному сообществу воспринимать эту историческую личность по достоинству, а не как пример помешательства, пусть и незаурядный.

Толчком для развития событий в парке Сент-Джеймс послужили первые опыты Сент-Ива в области космоплавания, каковые проходили — а вернее, достигли своей кульминации — в ночь на 2 июля 1892 года. Космический аппарат Сент-Ива имел форму шара, достаточно большого, чтобы с удобством разместить внутри одного пилота. Экспериментальное судно являлось первой ласточкой в дальнейшем ряду ему подобных, и выступить его пассажиром было поручено Ньютону — дрессированному орангутану, которому, буде он воспарит в космическое пространство, предстояло всего-то, нажав в сообразном порядке несколько кнопок, запустить магнетическое реверсивное устройство и тем самым вернуть корабль на место старта. Голову обезьяне выбрили для более плотного прилегания шапки из золотой фольги: та испускала слабый электрический заряд, навевая своему носителю легкую дремоту. Тому, чтобы орангутан не буянил во время полета, придавалось огромное значение, хотя, как нам предстоит убедиться, нужного успокоительного эффекта головной убор не возымел. Кроме того, животное снабдили парой серебряных башмаков на магнетических подошвах, которые прочно удерживали нижние конечности космолетчика на палубе судна; их задачей было стеснять движения орангутана на случай, ежели тот расшалится — или же (что весьма вероятно в условиях космоса) силы притяжения Земли ослабят свою хватку.

Готовясь к полету, Сент-Ив оснастил капсулу серебристой коробочкой с пружинным механизмом, который мог регулярно выпускать наружу струи насыщенного кислородом газа, возникавшего в результате взаимодействия концентрированного раствора хлорофилла со сжатым гелием. Данная мера позволяла поддерживать в герметично закупоренном аппарате необходимый состав атмосферы.

И вот, надежно устроив обезьяну в кресле пилота и взведя пружину шкатулки с хлорофиллом, великий ученый произвел запуск — отправил космолет в странствие с заднего двора лаборатории, которая размещалась в его харрогейтском поместье. Оттуда Сент-Ив радостно наблюдал, как сияющая штуковина уносится на юг по усыпанному звездами предрассветному небу. Но в тот момент, когда созданный им аппарат превратился, удаляясь, в далекую искру над горизонтом, профессора потрясло вдруг кошмарное осознание: он совсем позабыл своевременно пополнить кормушку орангутана! Малозначимый, казалось бы, факт, если бы не одно обстоятельство: награда в виде горсти зеленых слив, которыми смог бы полакомиться пилот, успешно нажав свои кнопки, обеспечивала успех своевременной настройки гироскопа и благополучное возвращение воздушного корабля в родную гавань. Предсказать поведение животного, оставленного, по сути, без честно заработанного угощения, не имелось никакой возможности. Исправить досадную ошибку — тоже. Мучимый тягостными раздумьями, обеспокоенный и обессилевший Сент-Ив забрался под одеяло, чтобы уснуть. В сложившейся ситуации ему оставалось лишь одно: уповать на лучшее.

* * *

За несколько недель до запуска космолета (уместность подобного отступления весьма скоро станет очевидна) в Челси раскинул свои шатры табор болгарских цыган, которые немедленно устроили распродажу чудодейственных бальзамов, целебных микстур и прочей дурно пахнущей дряни, заодно привлекая клиентов разного рода дешевыми развлечениями. В те дни, как, впрочем, и поныне, на Уайтхолл-роуд, как раз над известным в Лондоне пабом «Тени прошлого», квартировал некий Уильям Кибл — мастер-игрушечник, имевший репутацию человека крайне эксцентричного, если не сказать сумасшедшего. Он приходился недостойным уважения братом Уинифред Кибл, бывшей замужем за весьма состоятельным лордом Плейсером; эта кровная связь приносила всем одни только неприятности. Внося полную ясность, замечу, что Кибл вовсе не был обделен сестринским вниманием, зять невзлюбил его с первого взгляда. Важной персоне претило отвлекаться на причуды низкородного родственничка супруги и уж тем более — на всякие там карнавалы и бродячие цирки шапито. Однако дочь лорда Оливия[4], тайком покинув отчий дом, уломала дядюшку Уильяма сводить ее в цыганский табор. Раздраженный августейшим высокомерием лорда Плейсера Кибл уступил мольбам племянницы, и они вдвоем отправились на развеселую ярмарку в Челси, аттракционы которой показались им бледноватыми за исключением разве что проказ ученой обезьяны Моко. Откровенно говоря, сама Моко также не представляла собой ничего особенного: насколько мог судить Кибл, ее попросту обучили сидеть в кресле, пыхтеть сигарой и, как могло показаться, сосредоточенно изучать «Таймс»; в реальности же упомянутую газету обезьяна чаще держала перевернутой, а иногда даже жевала или с бессвязным мычанием рвала в клочья.

Сраженная обаянием мартышки, Оливия помчалась домой, чтобы упросить отца позволить ей завести ручную обезьянку, однако идея эта не только заставила всё существо лорда Плейсера вострепетать от ужаса и отвращения, но и вынудила сего достойного джентльмена громогласно проклясть шурина и всё с ним связанное. Лорду совершенно не пришелся по душе тот эффект, который возымело на его дочь посещение ярмарки. Оливия же, чьи надежды оказались столь бездушно растоптаны, поделилась своими горестями с дядюшкой Уильямом, который, сознавая, что подарок в виде живой обезьяны породит конфликты, о глубине коих он не смел и помыслить, не усмотрел особого вреда в том, чтобы смастерить обезьяну игрушечную.

Со всем рвением умелого ремесленника Кибл взялся за дело и считаные недели спустя изготовил заводную механическую забаву по примеру «чертика из табакерки». Она представляла собой серебряную шкатулку, украшенную рельефными сценками из цирковой жизни; при взведении пружины шкатулка эта являла взору забавную обезьянку в наряде китайского мандарина — та выскакивала из-под крышки, вращая глазами и истошно декламируя какой-либо стишок. Уильям Кибл был чрезвычайно доволен результатом своих трудов, но подозревал, что явиться к сестре с таким скандальным подношением было бы сущим безрассудством, учитывая стойкое отвращение ее супруга лорда Плейсера к подобным вещицам. Выход был найден в лице обитавшего ниже этажом паренька, некоего Джека Оулсби, который всегда был не прочь заработать шиллинг-другой. И ранним утром дня, ознаменованного запуском летательного аппарата профессора Сент-Ива, Кибл послал за Оулсби и, обернув шкатулку бумагой и приложив к ней нацарапанную впопыхах записку, выгнал обогатившегося на два шиллинга и шесть пенсов Джека на холод, наказав доставить подарок по назначению. Кибл, стремясь поскорее закончить поделку, усердно работал всю ночь и лишь теперь устало забрался в постель — надо полагать, примерно в тот момент, когда аналогично поступил и Лэнгдон Сент-Ив, осуществивший запуск своего космолета.

* * *

Рассвет того же дня в Сент-Джеймсском парке встречала престранная троица: два малоимущих джентльмена, чья неуклюжесть выдавала в них списанных на берег морских волков, а также сутулый старик в желтой рабочей кепке, имевший некое отношение к складным стульям, расставленным на парковых лужайках. Во всяком случае, показания только этих троих сохранились в официальных отчетах о происшествии. Как сообщала «Таймс», около семи часов утра все трое стали свидетелями того, как в небе над парком появилась, по выражению кого-то из них, «огроменная пылающая штукенция, прям как чертова огненная башка». Довольно меткое, к слову, описание космического аппарата Сент-Ива, который, сбившись с курса, с плеском рухнул в южную часть пруда, устроенного в парке на радость уткам.

Сам по себе визит серебряного шара из космических глубин вполне мог бы разогнать любую праздную толпу, отправив зевак с воплями метаться по городским улицам, но для троицы, встретившей в парке рассвет, это явление показалось сущим пустяком. Их невозмутимость была поколеблена только тогда, когда из распахнувшегося от удара о водную гладь люка наружу стремглав вылетела неземного вида тварь — заросшее мехом существо, чью лысую макушку кокетливо прикрывал золотистый дурацкий колпак прискорбно малого размера. Позднее один из свидетелей этого, джентльмен по фамилии Хорнби, лепетал какую-то чушь о горящих ходулях, но двое остальных сразу в один голос объявили, что на ногах у виденного ими существа были высокие серебристые ботинки, — и все втроем уверяли, будто бы, улепетывая к Вестминстеру, космический гость бережно качал в простертых перед грудью ладонях «адскую машинку» самого зловещего вида.

Тут же, разумеется, поднялись несусветные шум и гам, привлекшие в парк двоих констеблей и стайку сонных взъерошенных конных гвардейцев, которые принялись с сомнением на лицах разъезжать по лужайкам под жалобные причитания упомянутых джентльменов, в то время как бедолага Ньютон (сбитый с толку и проголодавшийся орангутан Сент-Ива) исчезал в городских закоулках. Не минуло и получаса, как на месте происшествия объявились по меньшей мере трое репортеров, вскорости бросившихся назад в редакции, дабы принести миру весть о сфере инопланетного происхождения, прибывшем со звезд чудище и о невиданном, наверняка смертоносном, устройстве, зажатом у того в лапах.

Как и предвидел профессор, где-то в небе над Йоркширом Ньютон не вытерпел и принялся буянить. Это лишь домыслы, оговорюсь, однако логика твердо указывает на проблему с электрической шапкой на выбритой голове обезьяны: устройство то ли вовсе перестало испускать токи, то ли частично, но Ньютон учинил свой дебош уже спустя десяток минут после отрыва космолета от земли. К тому же утру относятся, между прочим, и рассказы очевидцев, описавших хаотичные метания сверкающего шара в небесах над деревушкой Лонг-Беннингтон — разъяренный Ньютон, по-видимому, беспорядочно дергал рычаги управления капсулой. Нам остается предположить, что вышедший из сонливости орангутан, оставшись без присмотра и угощения, устроил форменный бунт и принялся нажимать все кнопки, до каких только мог дотянуться. Однако то, что Ньютон далеко не сразу впал в неистовство, указывает на высокую степень его веры в добрую волю Сент-Ива. В своих записях профессор упоминает, что в итоге вся панель управления капсулой обратилась в груду обломков, а поддерживавшая атмосферный баланс коробочка с хлорофиллом оказалась с мясом выдрана из внутренней обшивки. Подобные разрушения никак не могли возникнуть ранее, чем аппарат объявился у границ Лондона; скорее всего, орангутан перешел к финальному этапу бесчинств где-то над полями у Саут-Миммса, чьи жители могли наблюдать, как летящий в сторону столицы сияющий шар резко теряет высоту.

Хотя животное довольно быстро разорило всю систему управления судном, первые же «сливовые» кнопки активировали (на счастье бестолкового космолетчика) гироскоп устройства самонаведения, выводя сферу на обратный курс. Если, успокоившись на достигнутом, орангутан воздержался бы в тот момент от дальнейшего разгрома, его ждала бы, по всей вероятности, мягкая посадка в Харрогейте, прямо за лабораторией Сент-Ива. Вышло иначе: возвратной тяги аппарата хватило лишь на то, чтобы обеспечить не посадку в прямом смысле слова, но «мягкое» крушение в весьма подходящем месте, ибо лишь благодаря водяной подушке бедняга Ньютон не лишился жизни.

* * *

Джек Оулсби между тем бежал себе вдоль Уайт-холл-роуд, сжимая в руках шкатулку с механической мартышкой Кибла и сладко предвкушая встречу с племянницей мастера-игрушечника, на которую ему и прежде доводилось заглядываться. По природе своей Джек был обладателем качеств скорее положительных, в чем мы со всей очевидностью удостоверимся позже; некоторое время тому назад случай даже свел его с Лэнгдоном Сент-Ивом, заставив принять живое участие в очередной научной авантюре этого знаменитого ученого. Так или иначе, подгоняемый чувством долга и предвосхищением первого в своей жизни разговора с Оливией, паренек минут пять бодро топал по улице, пока не сообразил, что едва ли уместно ломиться в двери лорда Плейсера в столь неурочный утренний час. Куда разумнее, решил Джек, будет обойти площадь и по проспекту Мэлл добраться до парка, прогулка в котором поможет убить медленно тянущееся время. Некий переполох вдалеке и топот бегущих ног, естественно, смешали планы юного посыльного, и он, как и любой другой на его месте, поспешил перебежать на другую сторону проспекта, не подозревая о приближении солидных размеров экипажа, как раз набиравшего скорость по правую руку от него. Крякнул клаксон; Джек, нежно прижимавший к груди свой сверток, прибавил шагу и, обогнув экипаж, влетел прямо под колеса катившему еще правее брогаму. Тот налетел на паренька подобно локомотиву скоростного поезда; возница успел лишь громко выругаться и всплеснуть руками.

Короче говоря, подарок Кибла (предназначенный вовсе не Джеку) вылетел из рук парнишки, описал широкую дугу и, кувыркаясь, исчез в зарослях паркового кустарника, оставшись незамеченным случайными прохожими, которые без промедления поспешили, как и подобало, на выручку несчастному.

Юный Оулсби был сбит с ног и упал на мостовую, но быстро пришел в сознание: пусть без ушибов и не обошлось, он всё же не получил серьезных увечий. Постигшее Джека бедствие не было, впрочем, из ряда вон выходящим, чтобы долго удерживать на себе чье-то внимание, будь то поглощенные делами пешеходы или же сидевший в злополучном брогаме лорд-мэр столицы, которого спозаранку выдернули из теплых объятий постели срочным докладом об опасных космических пришельцах и о невероятных механических конструкциях. Лорду-мэру грезилось, как в скором времени он сядет поболтать с инопланетчиками, раскурит с ними по трубочке и, быть может, пропустит по пинте горького эля — чего ради он собрал, так сказать, официальную делегацию, во главе коей лично выехал поприветствовать необычайных гостей.

Лорда-мэра куда более заботил огорчительный доклад о бегстве пришельца, скрывшегося в путанице южных кварталов, чем серебряная сфера, которая свалилась в пруд. Космолет уже вытянули на берег, но до сих пор никто так и не отважился забраться внутрь, опасаясь неведомого, — прискорбное и значимое замешательство, ведь тщательное изучение капсулы изнутри наверняка позволило бы пытливому наблюдателю разобраться в ее происхождении.

Стоит отдать должное посланцу Кибла: придя в себя после столкновения, он лишь недолго мешкал у берега пруда в толпе других зрителей, а после же всерьез озаботился утратой коробки. Письмо от игрушечника к Оливии по-прежнему лежало во внутреннем кармане его сюртука, но сама шкатулка, казалось, растворилась в воздухе подобно монетке в ловких пальцах фокусника. Джек даже отважился с самым невозмутимым видом вновь перейти проспект и в точности воссоздать, как принято выражаться, сцену преступления — или, в данном случае, дорожного происшествия. Не раз и не два совершенно сбитый с толку исчезновением подарка для Оливии паренек подкидывал к небесам воображаемые коробки, чтобы затем прочесать все парковые кусты и лужайки поблизости от дороги. Знай Джек, что на самом деле произошло, то сразу оставил бы поиски и отправился своею дорогой (пройти оставалось всего ничего) или воротился бы восвояси. Но увы: когда к ногам старого попрошайки Хорнби, опрошенного и отпущенного констеблями, а теперь сидевшего в кустах в тягостном раздумье, выкатилась коробка в яркой обертке, юноша еще лежал на дороге без чувств. В кругу друзей Хорнби не было принято пересчитывать зубы дареным коням из известной пословицы; вот и наш бродяга не стал медлить. Ленточка мигом отлетела в сторону, и обертка была сорвана.

Меня или вас, надо полагать, ненадолго озадачила бы расписная шкатулка, украшенная золотом и серебром, да еще и с загадочной ручкой завода сбоку; Хорнби же поразил благоговейный ужас. Нынешним утром этот бродяга уже видал в точности такую коробочку в лапах у внеземного существа, что — по-прежнему настаивал Хорнби — умчалось прочь в колпаке сказочного волшебника, на пламенеющих ходулях. В свете этих событий он не решился тихо исследовать содержимое шкатулки, но и выскочить из кустов, размахивая ею, тоже никак не мог. Это была честная добыча и, вне всякого сомнения, крайне ценная. Загадкой оставалось лишь то, каким чудом такая вещица могла свалиться на него прямо с неба, но этот едва начавшийся день будто намеренно был создан для подобных происшествий. Не покидая дружелюбных зарослей и не подымаясь с четверенек, Хорнби стал пробираться подальше от столпившихся у пруда зевак. Лишь оставшись один, он встал, отряхнулся и зашагал к Вестминстеру, объятый смутным желанием отыскать какого-нибудь старьевщика, который успел бы прознать об угрозе из космоса и пожелал бы приобрести подобную сомнительную диковину.

Джек же тщетно продолжал свои поиски, не зная, что порученная его заботам шкатулка давно покинула пределы парка. Странное поведение юноши, впрочем, вскоре привлекло внимание констебля, который, подозревая в преступном умысле все и вся, включая и окрестные деревья, напрямик спросил у Джека, чем тот занят. Парнишка объяснил, что ему доверили металлический с виду ларец удивительной красоты и велели доставить его на другой конец города. Каково содержимое подарка, признался Джек, ему неведомо, ибо сам он видел шкатулку лишь мельком. Но подозревает, однако, что внутри какая-то игрушка неясного рода.

— Игрушки у нас тут, значит? Ну-ну! — крякнул инспектор Скотланд-Ярда по фамилии Марлебоун. — И кто же, дружок, дал тебе ее?

— Мистер Кибл, сэр. Тот самый, что живет на Уайтхолл, — простодушно отвечал Джек, не подозревая о существовании другой подобной коробки, вызвавшей немалый переполох и содержавшей, по слухам, ужасающую бомбу. Загадочные ларцы плодились в парке как потомство ветхозаветного Ноя, и спустя минуту или две в разные стороны покатили сразу два полицейских фургона: один с целью выкурить из норы подозрительного Кибла, по-видимому состоявшего в сговоре с пришельцами, а другой — справиться о здоровье лорда Плейсера, жившего близ галереи Тейт. Джек же, сопровождаемый дюжиной полисменов, продолжил свои напрасные поиски среди зеленых насаждений.

Неудачливый посыльный предавался этому утомительному занятию, пока это казалось разумным или даже чуть дольше, поскольку, как было сказано выше, его подначивали и сопровождали представители власти. К тому же и, едва прослышав о возможном наличии поблизости «неизвестного механизма», собравшиеся за зданием военного министерства зеваки дружно ринулись им помогать, прочесывая кусты вдоль мостовой и топча травы на Утином островке. Раздраженные констебли осыпали их проклятиями и нехотя свернули собственный розыск. Вскоре из музея появился облаченный в белый халат статный господин в пенсне. Он ловко набросил на космическое судно брезентовое полотнище, и толпа заметно поредела.

Джек места не находил, коря себя за ротозейство: утрата шкатулки расстроила юношу и вселила в него горечь безнадежности. Из создавшейся ситуации виделся лишь один выход — доставить Оливии дядюшкино письмо, чтобы затем возвратиться в «Тени прошлого» и вернуть два шиллинга и шесть пенсов мистеру Киблу. С тем Джек и зашагал дальше.

* * *

Неизвестно как, хитростью или везеньем, Ньютону удалось пересечь Виктория-стрит и незамеченным раствориться в суетливой толпе лавочников и зеленщиков вдоль Олд Пай. То ли в той части города люди давно привыкли к странного вида прохожим и потому не заметили подвоха, то ли сам орангутан, ведомый звериным чутьем, инстинктивно льнул к стенам домов и, так сказать, держался в тени… Скорее всего, эта вторая догадка верна, ведь Ньютон наверняка был так же смущен и устрашен лондонской сутолокой, как если бы и впрямь был космическим пришельцем; как известно, орангутаны — существа по натуре пугливые, склонные к вдумчивому созерцанию мира, и по возможности стремятся избегать человеческого общества. Причиной вновь возникшей свистопляски стала деревянная тележка с фруктами, груженная, как на грех, сливами любимого Ньютоном сорта — зелеными.

Встречу с орангутаном ехидная судьба устроила бедной домохозяйке — усталой, надо полагать, несмотря на ранний час (около восьми утра), матроне с тележкой свежих слив и двумя дурно воспитанными ребятишками. Торговлю женщина собиралась открыть тут же на обочине, рядом с пекарней, а будучи особой добросердечной, сразу по прибытии повела детей внутрь, дабы купить им пряников на два пенни, и на кратчайший миг оставила тележку без присмотра.

Возвратилась дамочка, жуя теплый хлебный мякиш, как раз вовремя, чтобы увидеть изголодавшегося Ньютона, получившего наконец свои сливы и уплетавшего желтоватые плоды целыми горстями. Как со слов пораженной женщины писала впоследствии «Таймс», шерсть обезьяны густо покрывали потеки липкого сока, а сам Ньютон (эти сведения недостоверны) непрерывно и весьма звучно хохотал, потрясая над головой шкатулкой, зажатой в лапе на манер кастета. Хозяйка тележки исторгла истошный крик, не забыв «воззвать к Всевышнему о поддержке в сей ужасный час».

Как мне представляется, реакция Ньютона была совершенно логична. Уже однажды лишенный людским обманом причитавшихся ему фруктов, орангутан не мог стоически терпеть подобное поругание. Он сунул свою «адскую машинку» в гору слив, схватил тележку за оглоблю и гигантскими прыжками устремился вместе с ней по Олд Пай к улице Сент-Эннс.

* * *

Инспектора Марлебоуна одолевало жгучее желание поскорее докопаться до сути утреннего происшествия, которое на данный момент выглядело откровенным безумием: пришелец-одиночка явился из космоса, чтобы тут же сбежать куда глаза глядят. Нелепые доклады о пламенеющих агрегатах и завывающих великанах самого угрожающего вида, начиная утомлять инспектора, испытывали прочность его терпения. В слухах и сплетнях, во все времена костью застревавших в горле властей, простое население души не чаяло, — здесь, как и всюду. Крикливые заголовки типа «Вторжение с Марса!» и «Жуть из Сент-Джеймсского парка!» повергли горожан в сильнейшее волнение, так что к девяти часам утра в Лондоне уместно было бы объявить внеочередной выходной. Стоило несчастному Марлебоуну переступить порог Скотланд-Ярда, как ему представили доклад о совсем свежем, но уже успевшем обрасти массой преувеличенных подробностей происшествии с тележкой торговки сливами, а ведь инспектор только-только начинал привыкать к мысли, что никакой космической посудины не прилетало вовсе, не было ни заросших шерстью пришельцев, ни страшных устройств неизвестной взрывной силы, а всё перечисленное — лишь кошмарное следствие устриц под испанское вино, коими он наслаждался накануне вечером! Всё рухнуло: в Скотланд-Ярд поступали всё новые панические донесения, горожане массово затачивали кухонные ножи, и, наконец, в кабинет Марлебоуна влетел всерьез озадаченный Уильям Кибл, за которым тенью следовали два констебля с одинаково угрюмым выражением на лицах.

Кибл, коему обыкновенно импонировала романтика приключений, всё же предпочитал держаться от них подальше и, в придачу оставшись без заслуженного сна после ночных трудов в мастерской, он не особенно твердо держался на ногах. Вопросы, которыми его забросал Марлебоун, вконец озадачили игрушечника, посчитавшего их сущей несуразицей. Загадочные металлические ящички поначалу не упоминались вовсе; инспектор в первую очередь интересовался подозрительными сношениями Кибла с космическими захватчиками, пребывая в полнейшей уверенности, что доставленный субъект практически в одиночку несет всю ответственность за толпы любопытных, которые с визгом носились теперь взад-вперед по улицам, спеша к парку в намерении увидеть накрытый брезентом шар космолета на берегу пруда и отыскать некие чудесные подарки, дождем просыпавшиеся с небес на Лондон.

Кибл всё отрицал, ссылаясь на невиновность и неведение: по версии мастера игрушечных дел, он впервые слышал об инопланетном вторжении и, будь его воля, предпочел бы не иметь никакого отношения к подобным выкрутасам. Крайне уставший Марлебоун слушал игрушечника весьма скептически, а шумное появление взбешенного лорда Плейсера (который к тому же был бледен и мутен взором после ночи, проведенной в клубе за картами и бренди) вконец испортило настроение инспектору.

Одно дело измываться над Киблом, и совсем другое — говорить с лордом Плейсером! Мигом натянув улыбку, Марлебоун пустился в объяснения: игрушечник, по всей видимости, замешан в зловещем сговоре с космическими пришельцами, а перехваченный по пути от него к достойному лорду металлический ящичек (впоследствии утраченный) содержал, надо полагать, мощное взрывное устройство неизвестной природы. Всё это звучало довольно дико, и Марлебоун кусал себе локти, жалея, что не прихватил с собой из парка Джека Оулсби, который мог бы ткнуть обвиняющим пальцем хоть в кого-нибудь. Выслушав инспектора, лорд Плейсер, которому на эту минуту было известно даже меньше, чем его шурину (только при упоминании серебряной коробки в сознании Кибла хоть что-то забрезжило), немедленно решил, что способен запросто объяснить весь этот вздор. Из его показаний следовало, что Уильям Кибл несомненно был сумасшедшим, буйнопомешанным, который вознамерился с помощью своих поделок и фантазий свести с ума целый город просто шутки ради. Насколько достойный лорд мог судить, такая версия всё объясняла (если на миг забыть об ужасе ситуации, ведь его вытащили из теплой постели и, доставив в Скотланд-Ярд, обвинили в пособничестве космическому вторжению), отличаясь простотой и изяществом. Лорд твердо придерживался того мнения, что почти всё вокруг можно списать на безумие, и уж тем более — причуды его шурина, реальные или надуманные.

Наконец Марлебоун поддался доводам логики и отпустил обоих восвояси, втайне недоумевая, за каким чертом ему изначально понадобились их показания. По большей части поверив рассказам Кибла об игрушке, изготовленной на манер «чертика из табакерки», инспектор всё же склонялся к высказанной лордом Плейсером теории безумия, пропитавшего весь дольний мир. Инспектор сопроводил лорда к ждавшему его экипажу, горячо извиняясь за причиненные неудобства. Лорд неразборчиво кряхтел в ответ, но, когда копыта лошадей зацокали по мостовой, всё же дал обещание связаться со Скотланд-Ярдом в случае, если по иронии окончательно спятившей судьбы загадочная машина появится однажды на его пороге.

Леди Плейсер, урожденная мисс Кибл, встретила мужа у этого самого порога — тот вылез из двуколки и ввалился домой, бормоча проклятья в адрес ее брата. Если у кого-то в их семействе и заходили, по выражению поэта, «шарики за ролики», так это у Уинифред: быстротою мышления добродетельная леди лишь ненамного превосходила обыкновенную винную пробку. К брату тем не менее она относилась благосклонно и не могла всецело разделить свойственную мужу неприязнь, хотя и чутко прислушивалась к мнению мужа по самым разным предметам, а потому нередко бывала смущена разнонаправленностью устремлений своих души и рассудка. С тем большим удивлением леди Плейснер выслушала сбивчивый рассказ своего супруга об инопланетном вторжении, замеченном в парке чудище и о том, что теперь благодаря треклятым чудачествам ее чертова братца Скотланд-Ярд подозревает ее супруга в причастности ко всей афере.

Оравшие под окнами мальчишки-газетчики уже оповестили Уинифред, что в городе творится нечто неладное, в чем — как она не без изумления обнаружила — якобы оказались замешаны сразу и ее муж, и брат. Когда лорд Плейсер нетвердой поступью удалился в спальню еще хоть немного вздремнуть, мысли Уинифред пребывали в сильном смятении, что мало ее огорчало, ведь это чувство было хорошо знакомо достойной женщине и даже навевало некий уют. Ее настолько неприятно поразило, что муж оказался вовлечен в подобную диковинную переделку, что она даже начала прикидывать, не следует ли отправить дочку от греха подальше, скажем, в дом тетушки близ Дувра, пока всё не придет в норму. Затем Уинифред пришло в голову, что степень угрозы по-прежнему не ясна, что пришельцы могут высадиться в Дувре с тою же легкостью, что и в Лондоне, и что, скорее всего, на самом деле ее супруг едва ли состоял в сговоре с чудовищами из космоса. Отчасти утешив себя этим рассуждением, леди Плейсер прошла на веранду, чтобы полистать модный журнал. По моим расчетам, примерно к этому времени измученный инспектор Марлебоун прослышал о новом повороте в истории со сливами и вновь устремился на улицу — на сей раз в сопровождении целой «делегации встречающих» во главе с лордом-мэром.

* * *

Не стоит полагать, что пока Скотланд-Ярд пристрастно допрашивал подозреваемых, Ньютон, Джек Оулсби и, разумеется, старина Хорнби, метавшийся по городу с одним из двух подозрительных предметов, впустую теряли время. Ньютон, собственно, всерьез вознамерился упрочить и без того уже весомую репутацию повесы. Сбежав с тележкой слив, орангутан вскоре обнаружил отсутствие преследования и, уже забравшийся глубоко в район Вестминстера, продолжал двигаться прежним курсом, чтобы вскоре выйти (о чем он подозревать не мог) прямиком к Хорсферри-роуд. Историку в подобных случаях строго воспрещается строить догадки, но мне сдается, что, отведав слив и оставшись голодным (как вы или я съели бы конфетку, мечтая о чем-то более существенном), Ньютон мог приметить вдали тележку со спелыми арбузами, катившую к рядам зеленщиков вдоль Олд Пай. Дальнейшие его действия были вполне предсказуемы. Ньютон бросил в переулке свою тележку, а заодно с нею и коробку на груде зеленых слив, чтобы со всех ног помчаться за проходившим мимо торговцем арбузами, коего внезапное явление обезьяны отнюдь не привело в восторг. Этот малый еще не слыхал новостей об угрозе из космоса, а посему принял Ньютона за редкостно уродливого и экстравагантно облаченного грабителя. Сорвав с крючка на боку телеги хлыст, торговец принялся отчаянно махать своим оружием направо и налево, силясь отогнать опешившего орангутана от своего товара и во всё горло призывая констебля себе на подмогу.

Ошалев от такого натиска, Ньютон выказал обретенную в джунглях прыть и попытался взобраться на чугунный столб — опору полосатого навеса. Вес взрослого орангутана, само собой, взывал скорее к крепкому стволу мощного древа, нежели к непрочно вкопанной железной палке; вся конструкция ожидаемо рухнула, опутав обезьяну складками сорванного полотнища. Торговец перешел в наступление, и инцидент быстро собрал приличную толпу зевак, многие из которых признали в орангутане космического захватчика, а кое-кто счел полосатую тряпку, пронзенную острым навершием конической шапки Ньютона, за одеяние в арабском стиле. В этом недоразумении, безусловно, и кроется шаткий фундамент просочившихся в газеты сразу нескольких теорий о сговоре пришельцев с магометанами. Между тем любые россказни, будто бы космический гость первым напал на торговца арбузами, выглядят бездоказательными и, сдается мне, полностью искажают истину.

Преследуемый толпой, Ньютон бежал с поля боя, чтобы найти тележку со сливами в точности там, где ее оставил, — за исключением коробки, которая бесследно исчезла.

* * *

Не оправдавший доверия Кибла и оттого мрачный, словно ноябрьский вечер, Джек Оулсби не прошагал еще и с полмили, когда, по чистой случайности бросив взгляд в проулок, отходивший от Сент-Эннс, заметил полную слив тележку, оставленную без присмотра. Как вы догадываетесь, Джека поразил вид странной металлической шкатулки, спрятанной меж плодов. Осторожно приблизившись, паренек определил (отбросив все прочие варианты как маловероятные), что коробка эта принадлежит ему — или, лучше сказать, Оливии. Джек мельком видел чудесную вещицу перед тем, как та была упакована; соответственно, его решение приделать шкатулке ноги выглядит вполне оправданным и даже похвальным. А поскольку желания пререкаться с мнимым похитителем у юного Оулсби не возникло, он немедленно пустился прочь, считая, что ему повезло успешно залатать возникшую этим утром прореху.

Старине Хорнби повезло куда меньше. Над убежденностью нищего в инопланетном происхождении коробки посмеялись уже несколько скупщиков, каждый из которых вроде и проявлял к находке смутный интерес, но пытался убедить владельца передать ее для изучения и оценки. Проницательный Хорнби быстро сообразил, что алчные торговцы загодя сговорились надуть его, и, продвигаясь всё южнее, в свою очередь наотрез отказывался выпускать шкатулку из рук. Вскоре присущее Хорнби любопытство затянуло его в галдящую толпу, гнавшуюся за кем-то.

Хорнби примерещилось, что он «чует пришельцев», — и, вообще говоря, не без причины. Далее, он предположил (уже ошибочно), что из космических страшилищ еще не поздно выжать дополнительную выгоду, а потому проявил чудеса быстроты и смекалки, чтобы выбраться из бегущей толпы и, петляя переулками, оказаться близ того места, где Хорсферри-роуд вьется вокруг устья Редженси-стрит. Там он и выскочил навстречу бегущему Ньютону (в хлопавшем на ветру полотнище, не говоря о прочем), который значительно опережал гнавшихся за ним горожан. Люди слышали, как Хорнби успел выкрикнуть: «Эй, ты!», или «Как там тебя?», или нечто в этом роде, прежде чем был свален наземь орангутаном, — однако на бегу тот выхватил из рук бродяги драгоценную добычу, несомненно посчитав коробку той самой, что сгинула в проулке.

Тем временем Джек Оулсби объявился у дома лорда Плейсера и был впущен через задний ход дворецким — любезным малым, который не замедлил удалиться, чтобы по настоянию Джека вызвать мисс Оливию. Услыхав от слуги, что в холле ждет юноша с коробкой, присланной для Оливии, лорд Плейсер со всею решительностью поспешил спуститься и поскорее встретить этого раннего визитера. Лорд вообразил, что слишком долго позволял себя дурачить, и теперь наконец решил докопаться до истины. Уже успев выбежать в холл, он запоздало осознал, что облачен лишь в ночную сорочку и ночной же колпак, забавный островерхий чепец, а обут в шелковые тапочки с загнутыми носами (тоже, как ему показалось, способные вызвать улыбку). Но вспышка гнева преодолела естественное смущение (ведь, в конце концов, перед ним стоял всего лишь мальчик на побегушках), а посему лорд Плейсер решительно шагнул вперед и выхватил коробку из рук остолбеневшего Джека Оулсби.

— Ну, наконец-то! — вскричал он, рассматривая вещицу. — Та самая коробка!

— Да, сэр, — чинно кивнул Джек. — Если позволите, сэр, она предназначена вашей дочери и прислана мистером Киблом.

— В каждой бочке затычка твой Кибл, — пробурчал лорд Плейсер, поворачивая шкатулку так, словно та была на редкость крупным бриллиантом, в гранях которого он тщился отыскать изъян. — Что тут за дурацкий рычаг, парень? Какой-то тошнотворный розыгрыш, уж наверное?

— Этого мне не сказали, сэр, — дипломатично ответствовал Джек, надеясь на скорое появление Оливии, которая сможет урезонить отца. Он почти не сомневался, что ведущий себя как опасный безумец лорд Плейсер, дай ему волю, непременно сломает хрупкое устройство.

Тот же отбросил всяческую осторожность и принялся крутить ручку, заодно вглядываясь в жерло торчавшей сбоку небольшой жестяной воронки. Стиснув зубы, он отважно крутил всё быстрее, сознавая даже, что перед ним могла оказаться, как его убеждали ранее, одна из «адских машинок», разбросанных пришельцами по всему городу. После череды шорохов и скрипов, жужжания и тихого позвякивания внезапно из воронки ударила струя ярко окрашенного хлорофиллом гелия, мигом покрывшая лицо и волосы лорда Плейсера тончайшей пленкой нежно-лаймового оттенка.

Из недоверчиво распахнутого рта лорда, в свою очередь, вылетел гневный вопль. Прозвучал он как жуткий, неестественно тонкий вой, подобный стону страдающего эльфа, ибо по некоей причине, ведомой лишь тем, кто привык вдаваться в секреты научных изысканий, газовая смесь возымела пагубное воздействие на голосовые связки. Лорд Плейсер счел себя отравленным и бросился к дверям черного хода. Отдыхавшая на веранде Уинифред, заслышав чей-то странный визг, подбежала к Оливии, только что возвратившейся с прогулки по саду, и обе с изумлением наблюдали, как безумец с вытаращенными глазами на зеленом лице пронесся мимо них, размахивая фонтанирующим зеленью устройством и отчаянно вопия тоненьким эльфийским голоском.

Сбылись худшие страхи Уинифред — мимо пронесся ее муж (или кто-то, почти неотличимый) в приступе явного безумия и в чрезвычайно странном камуфляже. Охваченная замешательством, леди Плейсер прижала ко рту ладонь и неловко осела на стриженую лужайку. Само собой разумеется, Оливия была поражена не меньше, но беспокойство о благополучии матери взяло верх над явленной ей загадкой, и она склонилась, спеша помочь упавшей. Леди Плейсер, однако, была женщиной со стоическим характером и довольно быстро сумела подняться.

— Это твой отец, — выдохнула Уинифред зловещим шепотом, словно бы несущим мистическое откровение. — Беги за ним, но остерегись!

От такого напутствия Оливия несколько оторопела, но, оставив матушку на попечение дворецкого, бросилась (заодно с Джеком Оулсби, который был поражен всем происшедшим не менее, чем все прочие) вдогонку за лордом, отбежавшим уже на пару кварталов, но так и не выпустившим из рук коробку.

Именно тогда произошло нечто из ряда вон выходящее. Благополучно оторвавшийся от преследователей Ньютон продолжал степенное шествие по Редженси, изумляя редких прохожих. Затем он свернул на Бессборо-стрит и пересек Джон-Ислип-роуд, где заметил приближение родственной души. Ему навстречу бодро трусил, подвывая, лорд Плейсер в похожей конической шапке и с такою же коробкой в руках! Как известно, обезьяны ничуть не уступают собакам сообразительностью, а потому не должно удивлять, что измученный беготнею Ньютон тотчас же распознал в лорде Плейсере сподвижника. Поддавшись природному любопытству, он где-то с полквартала пробежал с ним бок о бок в направлении Воксхолльского моста, откуда лорд Плейсер намеревался спрыгнуть в надежде смыть с себя отвратительную зелень, которой его окатили. Что подвигло лорда совершить омовение непременно в водах Темзы, и поныне остается тайной, но, как нас уверяют психологи, в состоянии ажитации человек нередко следует первому своему порыву, хоть и поступил бы иначе, найдись у него время всё хорошенько обдумать.

Инспектор Марлебоун, лорд-мэр и делегация его канцелярии тряслись в своем брогаме, следуя за толпой. Как нередко случается при подобной путанице, многие участники погони почти ничего не знали об объекте своего преследования. Слухи об инопланетном вторжении к тому времени обрели размер лавины, но часто подвергались осмеянию, уступая в популярности молве о приближении армии исламистов или даже о том, что стены психушки Колни-Хэтч могли каким-то чудом рухнуть, выпустив на волю целую орду буйнопомешанных. Марлебоун побледнел при виде мелькавших в толпе дубин и вил, а лорд-мэр, сраженный ужасом при мысли о том, что Лондон мог учинить подобный бунт на виду у посольства, прибывшего из глубин космоса, велел Марлебоуну немедленно пресечь это безобразие. Разумеется, сделать это было невозможно; оставив всякие попытки урезонить толпу, оба сосредоточились на том, чтобы попросту прорваться в первые ряды и укротить буйство страстей любыми доступными средствами. Эта задача диктовала выбор в качестве маршрута окольных путей, заведших брогам в несколько тупиков и едва не вызвавших столкновение с молочным фургоном, но в итоге заезд завершился благополучно: с заметным креном одолев поворот на перекрестке Бессборо с Гросвенор-стрит, они узрели двух чудаковатых бегунов, преследуемых огромным скоплением людей, растянувшимся от дворца до набережной. Здесь кучер и осадил лошадей.

Решимость лорда-мэра несколько пошатнулась при виде размера и настроения бегущей толпы; его также поразил устрашающий вид резво и неумолимо приближавшегося тандема хранителей инопланетных коробок. Однако всем, кто еще помнит Джереми Пайка (он же лорд Бестэйбл), который занимал должность лорда-мэра начиная с 1889 года и почти до начала войны, известно об отважном сердце и о крепости духа этого джентльмена; кроме того, он всегда имел наготове вдохновляющую речь — для любой, даже самой невообразимой аудитории.

И вот лорд-мэр, в сопровождении неотступно следовавшего за ним Марлебоуна, ступил на середину улицы и поднял обе руки ладонями вперед, каковой жест всегда и повсюду означает только одно: ни шагу дальше. Усматривать особый смысл в том, как повел себя верно уловивший значение этого сигнала Ньютон, я считаю абсурдом вопреки даже разошедшимся в печати измышлениям двух выдающихся астрономов, поскольку их теория о буквально вселенской универсальности жестов опирается на прибытие Ньютона из иных миров, а это, как нам известно, постулат ошибочный. В любом случае оба беглеца сбавили темп; и по той же самой причине, как мне кажется, в миг встречи лорда Плейсера с представителями властей его глазные яблоки прекратили беспорядочно вращаться в орбитах, а сам он, по-видимому, начал «приходить в чувство». Психологическое потрясение неявной природы, каковое пережил бы любой в подобных обстоятельствах, всё еще владело им, но лорд Плейсер был достаточно благоразумным человеком, чтобы осознать: поезд, как говорится, прибыл на конечную станцию. Когда же он прекратил бежать, его примеру последовал и Ньютон, вполне довольный, можно не сомневаться, окончанием бессмысленной погони.

За считаные минуты толпа поравнялась с официальной делегацией, и в скоплении лондонцев на набережной Темзы вздулась приливная волна желающих забраться повыше: люди карабкались на ближайшие деревья или на плечи соседей, тянули шеи, чтобы насладиться зрелищем. Марлебоун тем временем с подозрением рассматривал лорда Плейсера, пока не выкатил глаза, всё же признав под слоем зелени этого достойного джентльмена.

— Ха! — взревел инспектор, лихорадочно роясь в карманах мундира, где надеялся отыскать наручные кандалы.

Фыркая и отплевываясь, лорд Плейсер простер свою коробку на вытянутых руках, но струйка изумрудных испарений и щелчки регулирующего подачу механизма вызвали у Марлебоуна стон: «Вот же черт!», а из передних рядов толпы — вопль: «Бомба!», что заставило всех отступить на шаг в ожидании взрыва, будучи на грани полнейшей паники. Еще один выплеск зелени, впрочем, показал всем, что устройство со своей задачей не справилось, и из толпы донеслись свистки, смешки и улюлюканье.

К этому моменту лорд Плейсер вполне оправился от былого потрясения. Он лихо надвинул на лоб ночной колпак и несколько раз многозначительно подмигнул Оливии, стоило той пробиться через ряды зевак, чтобы встать рядом с отцом. Приняв это утешительное подмигивание за некий лицевой спазм, Оливия жалобно вскрикнула, но Джек Оулсби, молодец хоть куда, сам подмигнул лорду и, благочинно взяв Оливию под руку, что-то зашептал ей на ушко. Меж тем отец ее даже пальцем не шевельнул, чтобы стряхнуть с лица хлорофилловую маску.

Лорд-мэр отважился шагнуть вперед и, отвесив церемонный поклон, принял блистающий прибор-аэратор из протянутых рук лорда Плейсера. Он поднял коробку над головой, убежденный, что получил редкостный дар, явно непостижимый в своей ценности для земных умов. Покрутил ручку. Когда коробка выпустила новую струйку зелени, толпа разразилась овацией и, охваченная весельем, пустилась в пляс.

— Друзья-лондонцы! — возопил лорд-мэр, срывая с головы шляпу. — Грядет воистину исторический момент!

Ответом ему были радостные рукоплескания, каковые подвигли застывшего в сторонке Ньютона в свою очередь протянуть (а почему бы и нет?) лорду-мэру собственную затейливо декорированную коробочку.

Слегка опешив от подобной загвоздки, но готовый, с другой стороны, к переговорам с этой заросшей мехом тварью, также явившейся, что казалось очевидным, из космических глубин, старина Бестэйбл благосклонно принял предложенный дар. Эта коробка вовсе не походила на предыдущую, и украшавшие ее бока картины, довольно вычурные сами по себе, изображали разнообразных животных в весьма необычных видах и обстоятельствах: бегемотов в париках и с кожаными саквояжами, слонов, правивших уморительно маленькими двуколками, огромных жаб в турецких шароварах и рабочих кепках, равно как и прочих существ в том же роде. Не находя иного объяснения, лорд-мэр натурально предположил, что подобное искусство, судя по всему, имеет широкое хождение средь жителей далеких звезд, — и с витиеватым взмахом правой кисти, словно нанося дополнительный штрих на уже завершенное полотно, принялся крутить ручку и этой второй коробке.

Толпа обмерла, затаив дыхание. Даже те из присутствующих, кто стоял слишком далеко, чтобы видеть описываемые события, по напряженности самой атмосферы могли судить, что обещанный «исторический момент» наконец настал. Бедняга Хорнби, с гудевшими от никчемной утренней беготни ногами, в изумлении таращился на происходящее с кромки внутреннего круга зевак; лорд Плейсер же — пожалуй, единственный, кто в тот миг отважился шевельнуться, — бочком отодвинулся к парапету.

Бешено хрустнули шестеренки, взводимые туго завернутой пружиной, — и вот, с потрясшим толпу звонким щелчком, крышка ларчика распахнулась: вверх подскочила крошечная мартышка в нарядном вызолоченном халате и, подумать только, в ночном колпаке, наподобие головного убора лорда Плейсера, набекрень. Зависнув перед откинутой крышкой, фигурка громко пропищала строку из Геродота — столь же каверзную, сколь и нетленную: «Да не устрашись сего чуда, афинский незнакомец!» Едва успел отзвучать финальный слог зловещего предостережения, механическая обезьяна словно бы по волшебству бросилась назад в ларец и скрылась в нем, не забыв захлопнуть крышку.

Лорд-мэр с откровенным недоверием воззрился на Марлебоуна. Оба так и стояли, охваченные благоговейным страхом, когда лорд Плейсер все-таки не выдержал напряжения (а каждый новый инцидент усугублял его скорби), бросился к ступеням лестницы, ведшей к тротуару у ограждения набережной, и, вмиг преодолев их, поскорее устремился к дому. Примерно половина толпы, вновь проникшаяся духом погони, пустилась ему вслед. Когда же жертва скрылась на миг из виду, испытавший озарение свыше Джек Оулсби выкрикнул: «Там он, шельма!» и, возглавив бегущих, повел их вокруг медицинского колледжа и тем самым обеспечил лорду Плейсеру благополучное спасение. Марлебоун и лорд-мэр ухватили за шкирку Ньютона, с виду тоже готового дать стрекача, но столкнулись с двумя запыхавшимися констеблями, доложившими ни много ни мало о похищении космического судна неким бородачом в белом халате, который совал всем под нос официального рода бумаги и заявлял, что является музейным работником. Запихнув Ньютона в брогам, встречающая делегация устремилась к месту происшествия; погоняя лошадей, они пронеслись по набережной до самой Хорсферри-роуд, обогнули здание Вестминстерской больницы и покатили на север по Виктория-стрит, даже не сознавая, что гонятся за призраками: никто из них не имел ни малейшего представления о том, в какую сторону мог скрыться таинственный воришка.

Лорд-мэр выудил из кармана сюртука сложенный вчетверо лист с приветственной речью и, пару раз сощурившись на ее строки через стекла пенсне, быстро сообразил, что едва ли сможет ею воспользоваться. Марлебоун пребывал в прескверном расположении духа, по горло пресыщенный всем, что не способно булькать, будучи перевернутым вверх тормашками. Ньютон каким-то образом добрался до «чертика из табакерки» и, к великому недовольству попутчиков, через равные промежутки времени устраивал им чтения из классиков. Скорее всего, где-то в окрестностях Абингдона к их экипажу пристроился ничем не примечательный кэб с единственным седоком — высоким худощавым джентльменом в афганском берете и с огромным накладным носом. К изумлению членов официальной делегации, Ньютон могучим рывком сорвал дверцу экипажа с петель и в один прыжок оказался за спиной у Носатого, вслед за чем кэб резко отвернул к востоку и начал удаляться в направлении Ламбетского моста.

Всё это случилось мгновенно. Пришелец с «адской машинкой» исчезли в подражание украденному из парка летающему шару, и к тому времени, как кучер брогама смог разобрать суть какофонии криков, несшихся из его экипажа, развернуться и в свою очередь проложить курс к реке, кэба уже нигде не было видно.

Тщательные поиски вдоль набережной принесли плоды в виде брошенной повозки из тех, что берут напрокат, носа из папье-маше на сиденье возницы — но и только (если не брать в расчет разве что легкое чувство облегчения, каковое испытали все заинтересованные лица). Как нам теперь известно, газеты еще много дней пытались выдоить сенсацию из минувшего кризиса, но отсутствие сколько-нибудь вещественных улик в итоге выбило почву из-под ног журналистов, и «Случай с механической мартышкой» занял место среди прочих неразгаданных тайн, чтобы с течением времени раствориться в тумане забвенья.

Как именно Лэнгдон Сент-Ив (владелец фальшивого носа), его верный слуга Хасбро (автор плана по возврату космической капсулы в родные стены) и орангутан по кличке Ньютон возвратились домой — уже другая, хоть и не менее увлекательная история. Здесь же достаточно отметить, что всем троим (и сферическому космолету) в итоге благополучно удалось покинуть Ламбетский док на зафрахтованной угольной барже и по Лемзе спуститься к морю, чтобы не без приключений добраться вдоль берега до залива Хамбер, а уж затем — по суше — к Харрогейту.

Итак, напоследок хочу выразить надежду, что мой маленький отчет сумел пролить свет на кое-какие детали, которые еще долго тщились стереть из памяти основные персонажи той давней истории. С другой стороны, несчастный лорд Плейсер уж три года как упокоился с миром; Марлебоун давно ушел со службы, чтобы доживать свой век на дальнем взморье, а лорд Бестэйбл… что ж, все мы слыхали о его удивительном исчезновении в ходе так называемого «каталептического переноса», имевшего место в ходе послевоенного вояжа бывшего лорда-мэра на отдых в Лурд. К чему привело Джека Оулсби романтическое увлечение Оливией, мне не ведомо. Также не могу сказать со всею уверенностью, дерзнул ли Кибл смастерить для племянницы иную хитроумную игрушку взамен утраченной. Мне известно лишь, что на протяжении еще многих месяцев после описанной здесь суматохи всё семейство Оливии держалось за эту решительную девчушку, как если б та была неколебимой скалой Гибралтара.

По всему выходит, что мой рассказ никому не доставит неудобств или неловкости, но сумеет удовлетворить любопытство всех тех, кто еще не забыл о скандале с «Жутью из Сент-Джеймсского парка». Приношу свои извинения, если, обнажив причины и следствия, я тем самым перенес обстоятельства, выглядевшие чудесными и необъяснимыми, в разряд безынтересных и будничных явлений; увы, подобное «снятие покровов» вменяется в обязанности любому историографу, — и, смею уповать, я исполнил свой долг с надлежащими прямотою и объективностью.

КОСМИЧЕСКАЯ ДЫРА[5]

Вы наверняка слыхали о происшествии в Чингфорде-у-Башни и об излиянии огненных фонтанов оранжевого пламени, виденных над Чингфордским лугом скаутами из школ Уортфорда и Энфилда вечером 24 октября. Вам также известно, что вся история через пару недель была почти забыта, высмеянная как розыгрыш, учиненный скаутам разбитной компанией местных молодчиков — тех самых, что во время слета последователей Баден-Пауэлла[6] в Сент-Джеймсском парке загнали четверых начальников скаутских отрядов в утиный пруд.

И всё же тот странный случай со скаутами, в панике метавшимися по лугам в отсветах горящих палаток, мало связан с проделками чингфордских задир. Дело совсем в другом, говорю вам. И поверьте, утверждаю со всею уверенностью, ведь об истинных событиях той безумной ночи не ведает никто, кроме меня, Джека Оулсби (к вашим услугам), а также профессора Лэнгдона Сент-Ива и его слуги и компаньона Хасбро. Если бы прошлым воскресеньем чуда не случилось и я не вернулся бы — смертельно уставший, но на своих двоих, — тогда мальчишки из Уортфорда и Энфилда наверняка заслужили бы себе прозвище «чингфордских чудиков», а штаб скаутского движения на Джермин-стрит сконфуженно свернул бы свои знамена, и вожаки его, поджав хвост, разбежались бы.

Но я не для того преодолел миллионы миль космической бездны, чтобы затем растолковывать суть сумятицы в Чингфорде, давать показания в поддержку каких-то хулиганов со скверным чувством юмора или пытаться оттереть пятно, замаявшее движение скаутов подозрениями в сумасшествии… Хотя, вообще-то, эту последнюю задачу я выполню с радостью, ведь скаутский штаб с самого беззаботного детства служил мне в некоем роде надежной опорой и почти что домом.

Я и теперь еще, кстати говоря, живу в точности над помещением штаба, который расположен примерно на полпути от Чаринг-Кросс-роуд до табачной лавки Данхилла, — точнее, на углу Джермини Риджент-стрит. Если память мне не изменяет, миновало не более восьми недель, как на моем пороге возник нелепо одетый юнец, доставивший телеграмму, по-видимому самого срочного свойства. Я и сам с полчаса как вернулся в свою берлогу, отобедав в «Тенях прошлого» на Уайтхолл-роуд; вам наверняка известен этот паб с окнами на Трафальгарскую площадь — корнуэльский пирог с картофельным пюре и пинтой пенного всего за шиллинг. Лучше цены просто не бывает, поверьте… Так или иначе, моя дверь затряслась от ударов, и, открыв ее, я увидел невысокого пухлячка в смехотворном наряде: костюм а-ля юный Фонтлерой[7] вкупе с зеленой нашлепкой на макушке, вроде парика. Что-то неуловимо поросячье во всем облике — ни дать ни взять веселая хрюшка на каникулах. Короче, он протянул мне бумажку, бормотнул что-то под нос с таким иностранным акцентом, что я не понял ни словечка, и, получив двухпенсовик в награду за труды, с самым довольным видом бросился бежать вниз по лестнице. Телеграмма же гласила следующее:

Джеку Оулсби

Джермин-хауз

№ 24 по Джермин-ст.

Лондон

Джек, проект завершен. Поспеши! Непременно к 24 окт. Полнолуние. Захвати теплое белье и добудь копию «Исчерпывающего справочника редких кактусов и тропических бегоний» Бёрдлипа у д-ра Лестера, спецхранилище Брит. муз.

Проф. Лэнгдон Сент-Ив

Хай-роуд

Чингфорд-у-Башни

Чингфорд

Кого другого подобное послание могло и оглоушить, но я устоял. Не медля ни минуты, я застучал подметками по Чаринг-Кросс, чтобы, как и требовалось, заполучить у доктора Лестера бёрдлиповский томик. Должен признать, эта часть полученных инструкций несколько меня смутила. Остальное я разобрал играючи, но книжка про редкие растения уложила меня на лопатки. Впрочем, когда имеешь дело с Лэнгдоном Сент-Ивом, чесать в затылке некогда; нужно следовать указаниям и молча делать свое дело, как всем известный юный рикша[8]. В общем, я пустился со всех ног в музей и через час вернулся с искомой книгой в руке. К пяти часам я, собрав вещички, уже катил под перестук колес прочь от вокзала Кингс-Кросс в сторону Чингфорда в купе, уютно пропахшем ароматами трубочного табаку, кофе из термоса и крестовыми булочками[9], купленными еще горячими с перронного лотка, с открытой книгой на колене. Иллюстрации в книге были не от мира сего, латынь — не продерешься, и я мог лишь поражаться заскокам чуждого климата, способного произвести на свет причудливую флору, примерами которой пестрели страницы.

За окнами вагона бушевала гроза, и при каждой вспышке молнии сумерки наводнялись дождевыми каплями размером чуть ли не с гусиное яйцо; резкие порывы ветра несли с востока студеную свежесть Северного моря. Я предавался вольному размышлению о царивших в купе тепле и уюте, поздравляя себя с тем, как ловко мне удалось одержать верх над суровостью нашего климата, когда в мое купе вдруг ворвался здоровяк с раскрасневшимся, мокрым от пота лицом, отчасти выдававшим, по удивительному стечению обстоятельств, едва ли не фамильное родство с пареньком, который доставил мне профессорскую телеграмму: те же поросячьи черты, маленькие глазки и общая плотность сложения.

Я собрался было высказать вслух предположение, что он случайно забрел в вагон первого класса, тогда как поискать стоило третий в конце состава или, того вероятнее, углярку за паровозом, — но этот тип меня опередил, одним движением мощной руки сдернув вниз оконное стекло.

— Что за вечерок, право! — произнес я, исподволь подбираясь к основной теме. Тем временем ветер, несущий с собой яйцеподобные капли дождя, с такой силой взвыл и с натиском приливной волны обрушился в настежь открытое окно, что мои слова захлебнулись в этом потоке. Я ощутил себя королем Лиром из стародавней пьесы, посреди голой пустоши читающим высокопарные нотации сумасшедшему голодранцу, завернутому в треплемую ветром простыню.

— Дрянь вечерочек! — повторил я, сложив ладони рупором.

Свиномордый воззрился на меня так, словно услыхал несусветную чушь. Потом сощурил глазки, выдохнул свысока нечто сходное с «Ар-ррхью!» и ткнул пальцем за окно — на восток, в сторону огней Сток-Ньюингтона. В стремлении не обидеть попутчика и предполагая, что где-то там, на горизонте, можно будет разглядеть нечто удивительное, я высунулся по плечи навстречу грозовому буйству.

В тот же миг толстяк ухватил меня за седалище и за воротник пальто, и в следующее мгновение я обнаружил себя парящим подобно стремительному Гесперу[10] навстречу железнодорожной насыпи — проще говоря, в объятия камней и щебенки. Властительницы людских судеб, однако, всегда юрко присматривали за Джеком Оулсби; вот и на сей рая, наскоро бросив жребий, богини решили подстелить мне соломки. В итоге с воплем, произведя отчаянный кувырок, я приземлился в густые и упругие заросли можжевельника.

Я полежал там немного, взвешивая, так сказать, все обстоятельства и позволяя дождю, который думать забыл про капли и поливал уже полновесными струями, убрать дикое выражение из моих выпученных глаз и промыть возникший в голове кавардак. Увы, такой результат почти неизбежен, когда тебя вышвыривают из окна мчащегося поезда. Пока я лежал, ощупывая побеги можжевельника вокруг себя, две вещи предстали мне вполне очевидными. Первая, что кусты кишат какими-то зловредными насекомыми. И вторая — в мои дела грубо вмешалась грязная клешня чьего-то преступного замысла, тотчас же принявшаяся наводить свои порядки, безжалостно сокрушая стройность всех моих планов.

Так или иначе, как раз подобные вещи и подвигают нас, носящих фамилию Оулсби, на славные дела. Кажется, в древности роковые даты именовались dies infustus — днями неблагоприятного знамения[11]. Наступление подобного дня любого заставит цепенеть от испуга, но только не Джека Оулсби! Я храбро ныряю еще глубже в омут злосчастий. Букашки, которых я умудрился различить в вечерних потемках, сыграли свою роль, раззадорив меня пуще прежнего; и вот я, лишенный книги, курительной трубки, чая и булочек, побрел по Форест-роуд к Вудфорду. Добравшись туда, я сумел малость обсохнуть и опрокинул в себя кружечку-другую горячего пунша, а после договорился с хозяином телеги, который тем вечером возвращался в Бакхерст-Хилл. Он ссадил меня у паба в Эппинге, откуда я пешком тащился последние полмили до Чингфорда-у-Башни. Гроза к тому времени иссякла, но оставила бежать по небу достаточно туч, чтобы те наглухо скрыли собою лунный диск, насытив ночь внушающим ужас мраком. Заметно стихший тут, внизу, ветер продолжал метаться в вышине, яростно стегая облака и понуждая мерцающие звезды пускаться в безумный пляс по ночному небу.

Ночь была из тех самых, что подвигают людей на раздумья о вечном или догадки о том, что может таиться в немыслимой дали за знакомой нам россыпью звезд, которую мы самонадеянно считаем своей собственностью. Ребенком я думал, бывало, что всякий, кто заведет свой космический галеон достаточно далеко в недра пустоты, наверняка повстречает огромную каменную стену. Полагаю, эту самую «стену» я изобрел специально — попросту ради того, чтобы подвести всему сущему некую границу, ведь с мыслью о бесконечности чего-либо я попросту не готов был мириться. Мне даже снилось это, такой же ненастной ночью: как я уношусь в небеса, всё дальше за орбиты планет, сквозь скопления звезд, крутившихся подобно детским волчкам, чтобы в итоге упереться в каменную стену, покрытую диковинными росписями в виде чьих-то ухмыляющихся безумных ликов. Помню, привидевшийся мне на космическом судне старина Сидкап Кэтфорд, старший воспитатель Мужской академии Луишема, взъярился на меня так, будто это именно я разукрасил стены Града Небесного забавными рожицами. Появление ворчливого наставника испортило мне весь сон. И всё же удивительное ощущение — по прошествии всех этих лет обнаружить, что стены все-таки существуют в реальности, пускай и сложены они не из камня.

В общем, я брел все дальше впотьмах, чувствуя себя весьма подбодренным выпитым ромом — и пинтой горького, которая пошла вдогон, — и размышляя, как уже говорилось, о бесконечности, когда моему взору предстала далекая чингфордская башня в некоем странном освещении. Это видение согрело мне сердце, ведь уже совсем скоро слева, за рядами тисовых деревьев, следовало показаться и имению Сент-Ива. В свой черед показалось и оно, точно выпрыгнув из темноты: дымок из трубы и в окне — силуэт слуги Сент-Ива Хасбро, на фоне ярко освещенной комнаты кипятившего вечерний чай.

Я осушил чашку или две, сидя там у камина, и успел в значительной степени согреться, когда в дверях гостиной показался сам профессор Лэнгдон Сент-Ив, чеканивший шаг с достойной восхищения решимостью. Стоит отметить, той же целеустремленностью вообще отличались все его действия, — и неважно, набрасывался ли Сент-Ив на тарелку супа или готовился спасти мир от инопланетной угрозы. В удачный день подобная концентрация доступна и мне, но лишь на час или около того поутру, а после я начисто слабею и до самого вечера чувствую себя выжатой тряпкой. Эти решительные, настроенные броситься в самую гущу потасовки парни по неясной причине вечно, кажется, вышагивают размашисто и твердо, ведь просто ходить или задумчиво фланировать противно их естеству. Сдается мне, подобную же мысль высказывал Карлейль[12] в своем трактате о героях и великих личностях, хотя ее авторство можно приписать и Ньюмену[13]. Ну, кто-то из этих двоих, так или иначе.

Вообразите только: вот я, уютно укрытый от непогоды в Чингфорде-у-Башни, потягиваю из чашечки некий восточный сорт чайного настоя (малайский улун, судя по цвету), а напротив сидит величайший ученый-физик со времен как-там-его-звали и с самым деловым видом рассматривает меня из-под опущенных век. Буравит взглядом, как говорится.

— Привез, Джек? — огорошил он меня вопросом.

— Что именно?

— Книгу. Бёрдлиповы «Кактусы». Из телеграммы.

— О, э… — еле выдавил я. — Да, привез… Хотя, если подумать, то нет.

— Ха! — вскричал профессор, приподнимаясь с кресла. — Они ее стибрили?

— В некоем смысле, — смущенный такой реакцией, подтвердил я. — Еще как стибрили. Только не «они», а «он», кем бы тот тип ни был. У меня не нашлось времени спросить имя, а мой визави не был настроен на светскую беседу. Он забрал себе книжку и выкинул меня из окна поезда.

— Блестяще! — всплеснул руками профессор, коего такой необычный поворот сюжета никоим образом не расстроил. Сам я отнюдь не испытывал восторга; меня всё произошедшее вообще-то вогнало в хандру, пускай я честно исполнял свой долг. Но теперь, как бравый солдат, ждал новых распоряжений.

Хасбро убрал со столика чайный сервиз и в мгновение ока заменил его на поднос со всем необходимым, а именно с маленьким печеньем, стаканчиками и бутылкой испанского хереса, — а это вам не французский уксус, разбавленный грошовым бренди. Чай, не устану повторять, не имеет себе равных как тонизирующий напиток, способный вернуть человеку утраченные силы. Но его эффект не держится долго, если вы улавливаете мысль; действие чая прекращается сразу, как он покидает ваши десны. Для поддержания пламени потребно настоящее топливо! Именно оно тотчас проскользнуло в мое горло, подобно исцеляющему свежестью ветерку, чтобы наделить меня, как выразились бы мудрецы древности, волею к жизни.

Сент-Ив сидел, сжав губы в многозначительную фигуру, и, покачивая головой, отслеживал потоки резво бегущих в ней мыслей.

— Скажи-ка, Джек, — вдруг произнес он. — А не был ли твоим обидчиком тучный мужчина в китайском жакете и с цилиндром на голове? С бусинками глаз и лицом в складках, подобно черносливу? Чем-то схожий с пекари, американской дикой свиньей?

— Он, голубчик, — закивал я. — Только без китайских нарядов. И, раз уж вы упомянули, вовсе без головного убора. Но рожа у него была страшенная, а плоский нос — здоровенный как фонарь.

Сент-Ив покивал с явным удовлетворением.

— Видишь ли, Джеки, — негромко молвил он, — нас с тобою окружают люди, которые предпочли бы, чтобы мы не совершали этот маленький… вояж. Боюсь, ты повстречал одного из их главарей.

— Саботажники, что ли?

— Именно так. Но я уж месяц как занимаюсь ими вплотную. Начал подозревать их с самого первого полета, когда мы успешно обозначили дыру. Те же субчики, на кого в последних своих письмах намекал Бёрдлип.

Меня словно громом поразило.

— Те самые, что заложили бомбу под его лабораторию?

— Точно. И они не остановятся перед тем, чтобы разнести в клочья нас самих, Джек… — Профессор ссутулился в своем кресле, скребя подбородок с видом человека, наугад плетущегося по умственным тропинкам. Человека, по чьему виду сразу становится ясно: сем пейзаж не шибко его радует. — И вот они удрали, завладев книгой! Или точной ее копией, во всяком случае. Выложили на стол карты… И тем самым выдали себя.

— То есть это была ваша хитрость? Книжка про кактусы?

— Умно, не правда ли?

— Воистину, — с энтузиазмом согласился я, хотя особого веселья не испытывал. Напротив, мною вновь овладело уныние. — Отменная шутка. Я так смеялся, что угодил в канаву, густо заросшую можжевельником, потерял свою трубку, термическую бутыль и прочий ужин, а затем прогулялся пешком от самого Сток-Ньюингтона до Вудфорда.

— Говоришь, расстался с термосом?

— Совершенно верно.

— С устройством Кибла для поддержания заданной температуры в ограниченном пространстве?

— С ним самым. Незаменимый предмет, между прочим.

— А известно ли тебе, что именно изобретение бутылки-термоса стало поводом для изгнания Кибла из Королевской академии наук?

— Неизвестно, — признал я (а Уильямом Киблом, да будет вам известно, зовут моего покровителя и благодетеля, мастера-игрушечника и никем не превзойденного новатора). — Какого же рожна им захотелось выставить вон такого человека?

— Видишь ли, Кибл продемонстрировал свое новое изобретение членам академии. Объяснил им, что бутыль сохраняет горячие вещи горячими, а холодные — холодными.

— Вон оно что… — кивнул я.

— Но они отнеслись с недоверием. Для их слуха это звучало тарабарщиной: «горячее горячим» и «холодное холодным». Они подержали устройство на весу, заглянули внутрь, понюхали его, пустили по кругу. Тогда-то лорд Келвин самолично и задал свой определяющий, роковой вопрос. Тот, на который не имелось ответа.

— Вон оно что… — обмерев, повторил я.

— Келвин бросил на Кибла рассеянный взгляд поверх пенсне, как ему свойственно, и спросил просто и бесповоротно: «Как термос видит разницу?»

Таращась на Сент-Ива, я моргнул раз или два в ожидании, пока до моего сознания доберется смысл его слов. Денек у меня выдался долгий и утомительный.

— Вопрос озадачил беднягу Кибла. Такого он не ожидал. Но академики были как кремень: у них ведь как — научный метод или ничего, ясно? И слишком часто как раз ничего в остатке и выходит. Чересчур часто… Следишь за моей мыслью?

Кивнув, я плеснул в свой стаканчик еще немного хересу.

— А та книжка про кактусы да бегонии… Я правильно понимаю, что вас не слишком удручает ее утрата? Однако телеграмма явно намекала на ее жизненную важность.

— И, может статься, вовсе не напрасно. Скажи-ка, доводилось ли тебе читать рассказы мистера По?

— Мрачноваты они, на мой вкус…

— Он большой искусник описывать преступления. Ввел в криминологию понятие ложной улики, отвлекающего маневра — это некая выставленная напоказ странность, которая собьет следствие с пути.

— Или вышвырнет на железнодорожную насыпь, как в моем случае, — заметил я, отправляя в рот обсыпанное семенами хрупкое печенье с тонким привкусом аниса, и кивком поблагодарил Хасбро, который как раз вновь вошел в комнату с кипой исписанных страниц в руках.

— Совершенно верно. Но, видишь ли, мне стало известно, что эти… свинорылы — пожалуй, для удобства назовем их так, — постараются перехватить телеграмму, чтобы вручить ее самим. Так уж вышло, что они охотятся за рукописью. Я же пошел на ruse de guerre[14], вручив на хранение доктору Лестеру фальшивый том, а затем сочинив срочное послание, с которым Билл Кракен и отправился в Лондон.

— Билл Кракен? — ужаснулся я. Самый отъявленный из всех ненадежных пьяниц! — Вы о шальном брате Каракатицы?

— В самую точку!

Профессор едва слышно вздохнул и, осушив собственный стаканчик, протянул руку за печеньем. Потом принял из рук Хасбро рукопись.

— Налей и себе стаканчик, — с улыбкой предложил Сент-Ив верному слуге. — Мы все теперь заговорщики.

— Да, сэр, — подтвердил Хасбро, нацеживая крошечный глоточек хересу.

— К несчастью, нашего бедного Билла свалили ударом по голове в одной из таверн Лаймхауза. Он выжил и уже поправляется, хвала богу, но обошлись с ним отнюдь не ласково. Похищенную телеграмму они потрудились доставить тебе на дом самостоятельно, вручили ее, а затем в поезде подкатили, надеясь отобрать книгу, переданную Лестером.

Тут я совсем растерялся:

— И что же теперь? Книга похищена? Всё равно не могу уразуметь, как…

— Вот это и есть рукопись Каракатицы — Бёрдлипа, — подмигнул мне Сент-Ив, протягивая стопу исписанных страниц, полученную от Хасбро. Вообразите себе мое удивление, когда я понял, что вновь читаю бёрдлиповское сочинение о кактусах и бегониях! Я поднял на Сент-Ива вопрошающий взгляд и стал дожидаться объяснений. Имея возможность попрактиковаться, я не улыбался и не моргал — в отличие от самого профессора, судя по всему, чрезвычайно довольного собой.

— Еще один маневр? — переспросил я.

— Точно. Хитрость на хитрости. В своих руках ты держишь, разумеется, трактат о чуждых формах растительности, подготовленный Каракатицей и доктором Бёрдлипом после их первого путешествия сквозь дыру. После гибели Каракатицы при взрыве Бёрдлип завладел оригиналом и передал рукопись мне, прежде чем податься в бега. Ее содержание, конечно же, представляет собою улику, которой надлежало сгореть при пожарище в лаборатории Бёрдлипа. Но, как видишь сам, она уцелела. Как у свинорылов вышло добраться до истины, сложно судить, но им это, несомненно, удалось.

Помолчав, профессор бодро и заразительно рассмеялся:

— Я ведь чуть не сказал: «доковыряться до истины», словно та подобна вареной креветке.

— Значит, вы сварганили свою ruse de guerre, эту креветку de mer[15], только для того, чтобы сбить свиномордий с толку?

— Вот именно.

Сент-Ив торжествовал, абсолютно убежденный в том, что мое скромное участие в его замысле вполне стоило пары впившихся в мое тело шипов, но я и рта не успел открыть, чтобы намекнуть ему на кособокость такой оценки, когда прогремел оглушительный хлопок, выбросивший меня вон из кресла с брюками в потеках хереса из опрокинутого стакана. Вскочив, я увидел у открытой остекленной двери Хасбро: волосы слуги метались на ветру, а половицы были мокры от вторжения возобновившейся снаружи грозы. В руках он сжимал длинное ружье с толстенным, еще дымящимся стволом: убийственное оружие, по всему видать.

Сент-Ив спокойно поднялся, чтобы вслед за мною вглядеться в дождливую ночь:

— Что там, Хасбро?

— Подозрительные личности, сэр.

— Подстрелил кого-то?

— Да, сэр. «Завалил одного», как говорят на Диком Западе бледнолицые охотники. Лежит на газоне, не шевелится.

Профессор мигом запалил фонарь, и мы втроем оказались под дождем, с опаской приближаясь к недвижно лежащей фигуре неизвестного существа. Хасбро шел с ружьем наизготовку, готовый разнести незваного гостя в клочья. Упавший, если им действительно был человек, теперь явно пребывал на более святых землях, чем можно сыскать в окрестностях Чингфорда-у-Башни.

Готов признать, тем вечером я пропустил глоток-другой крепкого, но выпитое не замутило мой взор. К сказанному добавлю, что всегда был горд своею приверженностью истине. Спросите у любого из ребят в скаутском штабе, и они подтвердят вам, все как один, что Джек Оулсби не привык кривить душой. В этом отношении я тверд как скала и могу вас заверить, крепость этой скалы испытала в тот момент серьезную проверку: когда Сент-Ив приподнял фонарь над раной павшего, цвет его крови оказался… зеленым. Мутная, стремительно загустевшая кровь, вытекая, образовала нечто похожее на спутанные грязные комья мхов Ирландии. Сент-Ив взирал на нее угрюмо, но явно не был застигнут этим зрелищем врасплох. Нагнувшись, он скинул с ноги мертвеца ботинок и широким жестом, будто бы представляя почтеннейшей публике незаурядного пианиста, указал на раздвоенное копыто, которое у этой твари было вместо ступни, — наигнуснейший из всех курьезов анатомии, с какими я только имел удовольствие сталкиваться прежде. Лежавшее перед нами существо обладало свиными голенями, но при этом выглядело полнейшим джентльменом, если кому-то угодно считать таковым зверя, этим самым вечером выбросившего меня из поезда. Этот тип был так же мертв, как и отрез йоркширской ветчины, причем уже начал подванивать.

Еще одна черта Джека Оулсби — я вовсе не трус. Иными словами, даже если меня швырнут в окно на полном ходу железнодорожного состава (отмечу, что подобному приключению по силам вселить робость даже в самое отважное из сердец), я, подобно бравому вояке, поспешающему на поле боя, всё равно побреду сквозь ночь на встречу с ученым — не с безумцем в полном смысле этого слова, скорее с эксцентриком, подверженным полету буйной фантазии, в чьи намерения входит препроводить вашего покорного слугу в глубины космоса в совершенно неприглядном аппарате. «Мужество» — это еще слабо сказано, по-моему. Впрочем, бросив единственный взгляд на копыто, произрастающее из окончания излишне розоватой, но в остальном вполне человечьей с виду ноги, я взвизгнул: «Вот же черт!» (крик наверняка слыхали аж в Сток-Ньюингтоне) и, по выражению моей матушки, «грязной рубахою на ветру» полетел назад к зданию усадьбы Сент-Ива, где опрокинул в себя остатки хереса и, не дожидаясь приглашения, откупорил еще бутылку.

Позднее Сент-Ив и Хасбро тихонько пробрались обратно, избавившись от пресловутого corpus delecti[16] в приемной местного вивисектора. Я тем временем усердно заливал врата страха потоками испанского хереса, но оставался трезв как стеклышко, к вящему своему смятению. Может показаться, затея с выпивкой шла вразрез со всякими доводами благоразумия; в конце концов, сюда оказалось замешано мертвое тело или некое его подобие, — но профессор видел вещи в несколько ином свете. Лэнгдон Сент-Ив всегда обладал уникальным зрением вполне мирского толка, но всё же отличным в своем спектре от границ, различимых заурядными обывателями. — если вы понимаете, о чем я толкую. Несомненно, подобные длины световых волн доступны взглядам лишь крайне одаренных людей. Так вот, профессор лично заверил меня, что при условии бдительности новые вылазки свинорылых шалопаев нам будут не страшны и мы шутя протянем ночь, чтобы встретить утро в добром здравии. Представьте на миг, как же согрело мою душу это простое замечание!

Итак, мы устроили ночное бдение: Хасбро со своим слоновьим карабином взялся прочесать окрестные владения, пока Сент-Ив нес дозор в доме — сперва у одного окна, затем у другого. Я, в свою очередь, не спускал глаз с камина, охраняя дымовую трубу и бутыль хереса на тот случай, если копытные рискнут пробраться в дом сверху. Ревущее пламя, как меня уверяли, разгоняет даже самые устрашающие порожденья тьмы; клянусь Богом, я без устали подкидывал в огонь дровишки. И то, что мне довелось услышать за эту долгую ночь, лишь укрепило во мне желание не выпускать стакан из руки. В частности, мне стало известно, что свиноморды с копытами вместо пят — не люди вовсе (о чем я уже начал подозревать), а существа, поставившие себе целью не допустить осуществления нашей космической миссии. По всему выходило, что пришельцы, эти самые цитронцы (а Бёрдлип и старший из Кракенов нарекли их родную планету Цитроной, углядев на ее поверхности обширные насаждения мандариновых деревьев), просачиваются к нам на Землю сквозь то, что Бёрдлип и Сент-Ив прозвали «черными дырами», вернее, через одну такую дыру.

Вообще-то я понятия не имею, как все устроено, но могу вообразить жерло железнодорожного туннеля, видимое издалека и прорубленное в скальном массиве. На самом же деле дыры — туннели, если угодно, по-видимому, вырезаны в космической тверди… В отвердевшем космосе, стало быть. Человеку вроде Сент-Ива это скажет о многом, но лично я и мне подобные в таких материях не разбираемся. Дыры являют собою врата в сад, расположенный… скажем, где-то, и соединяют, как мне объяснили, один участок пространства с другим. Какой-нибудь беспечный космолетчик может играючи нестись сквозь пустоту, когда по соседству вдруг откроется треклятая гигантская дыра и, если тот зазевается, утянет в свое нутро — в точности, как шланг насоса всасывает воду. Самая головоломная задача (по крайней мере для меня) состоит в том, как дыра может обрестись в пустоте. Профессор справляется с нею шутя. Выходит, эта дыра на самом деле не имеет каких-то размеров, поддающихся определению при помощи обычных линеек и отвесов. Она, скорее, из тех штуковин, что вечно ставят человечество в тупик: судя по всему, дыра — одновременно альфа и омега; скважина, которая сразу и прореха, и препятствие. Достаточно упомянуть, что Кракен и Бёрдлип пронеслись проспектами и авеню этой скважины, чтобы свалиться прямиком в непроходимые джунгли Цитроны, где они с неделю забавлялись, изучая тамошнюю флору, прежде чем умчаться назад сквозь ту же дыру. Весь кавардак, впрочем, только начинался: уже после возвращения за ними принялись гоняться эти самые свинорылы (в неизвестном количестве), чтобы в итоге разнести в щепы лабораторию Бёрдлипа, прикончив при этом Каракатицу — старшего из братьев Кракенов. А их дурное обращение с младшим братом вогнало бедолагу в неуемное пьянство и безумие…

Пришел я в себя в кресле у камина, с телом, одеревеневшим что твой столб, и незамедлительно был встречен неутомимым Хасбро, внесшим в гостиную кофейник, полный яванского мокко. Свою чашку я подсластил дважды (ради вкуса и дабы возместить растраченные кровяные сахара), а после кофе и умывания был полностью готов встретить натиск хоть всех свинорылов Эссекса. Люди-свиньи, впрочем, так и не явились, — и то же можно сказать о Лэнгдоне Сент-Иве, который срочно отбыл, как выяснилось, по какому-то загадочному делу.

Когда я наконец выбрался на веранду, утреннее солнце преодолело с половину дистанции до небесного зенита, гонясь за единственным облачком, которое у меня на глазах поспешило убраться за горизонт, стремясь настичь своих давно бежавших соратников. Начинался один из тех ясных осенних деньков, когда тебя так и подмывает раскинуть руки в стороны и, вдохнув полной грудью, издать молодецкий клич… Признаюсь, именно таково было мое намерение, когда вышедший на свежий воздух Хасбро отвлек меня, учтиво заметив:

— Профессор выражал надежду увидеться в башне, сэр.

Вместе с Хасбро мы пересекли ухоженную лужайку и обнаружили Сент-Ива в пределах его каменной башни — накрытого сводом круглого помещения с полированными каменными плитами пола и с высокими окнами-бойницами, впускавшими вдосталь солнечного света. Башню до краев наполняли сосущие звуки, издаваемые огромной конической конструкцией, поднятой на железную платформу в центре помещения, и не составляло труда сообразить: этот готический с виду агрегат из стекла и металла представляет собою сооруженное профессором космическое судно. Я, признаться, ожидал увидеть некое подобие суповой тарелки с окошками-иллюминаторами по ободку и с тихо бормочущим скоплением непонятной техники под донышком. Этот корабль, однако, носил явное сходство с чертовски большим артиллерийским снарядом, разукрашенным под стать Шартрскому собору.

Сент-Ив рассеянно метался вокруг корабля, подтягивая то один винт, то другой, дергая за рычаги и щелкая переключателями. Вооруженный своим страшным оружием Хасбро занял оборону у двери в башню. Мне это было пока не ведомо, но час нашего отбытия быстро приближался, и профессор с Хасбро понимали, что свинорылы, вынужденные действовать решительно, дабы раз и навсегда пресечь попытки полетов сквозь дыру, готовятся перейти в наступление. Поэтому все мы держались начеку. Меня тут же приставили к работе, будьте уверены, и я целый день провел, точно банши[17], в поте лица полируя и проверяя все вообразимые приборы, один сложнее другого. Надобно было отрегулировать гироскопы и проследить, чтобы каждая из губок увлажнителей отжималась насухо ровно за тридцать восемь секунд — не больше и не меньше, — а не то нам грозило «ступить безвременно Элизия[18] тропою», как выразился бы старина Шекспир. И обрадовать тем самым свиномордов, будь они неладны. В межзвездном странствии любой промах мог стоить жизни экипажу судна, и, коли я собрался стать мичманом на его борту, обрести нужную сноровку было крайне важно.

Ближе к вечеру, когда я немного освоил назначение бесчисленных кнопок, циферблатов и рубильников, мои ноги в чулках задвигались по пробковой палубе корабля уже с каким-то подобием уверенности. Пробка, из которой было сделано огромное днище аппарата, составляла никак не менее половины годичной добычи всей Испании. Видимо, этот материал считался ключевым фактором веса и плавучести — двух важнейших нивелиров в путешествиях по воздуху, равно как и на воде. Каменные лодки, по меткому замечанию профессора, долго не плавают. Полдень между тем давно миновал, и я остался наедине с легким чувством голода: мне сперва предстояло задраить люки, а уж потом заглянуть в усадьбу за куском мясного пирога и пинтой темного. Минуло с полчаса после того, как профессор заодно с Хасбро первыми удалились перекусить. Забравшись на узкую железную площадку (думаю, будет уместно уподобить ее морским шканцам), я бросил случайный взгляд за окно башни и приметил на лужайке подозрительного незнакомца. Этот хорошо упитанный субъект медленно приближался к башне, скрытый от взглядов со стороны имения самими ее стенами.

У меня сразу возникло неприятное чувство, будто мы уже встречались с этим малым; еще бы, ведь он был точной копией твари, павшей от пули Хасбро прошлой ночью. Может, брат-близнец? Ведь вчерашнего типа уже наверняка успели, так скажем, разобрать на составные части. Этот же, подобно прочим своим сотоварищам, обладал зловеще вздернутым рыльцем и маленькими глазками и крался на цыпочках, будто по горячим пескам пустыни. Облачен он был в кожаные шорты, словно пародийно изображая немца, и опирался при этом на бамбуковую тросточку — так, будто эта нелепая палочка могла придать ему флер благопристойного джентльмена на прогулке. Голову венчала огромная шляпа из тех, что в просторечии именуют «пома», с округлой тульей и задранными полями. Из-под каковых тянулись струйки дыма, шедшего, казалось, из ушей незваного гостя.

Через окно башни я и выкрикнул, блеснув остроумием:

— Это что еще за маскарад?

Явившаяся неведомо откуда насмешка заставила свинорыла подскочить и нервно заозираться по сторонам с видом застигнутого с поличным воришки. Так и не определив шутника, он поспешил стянуть с себя шляпу, из дымящего нутра которой извлек шипящую черную бомбу размером с пушечное ядро в дюжину фунтов весом. Даже на ярком солнце можно было разглядеть тлеющий фитиль. И вот, запустив бомбой в башню, этот несуразный франт развернулся и, потешно семеня, кинулся бежать в сторону Эппингского леса. Стоит признать, глазомер у метателя был изрядным, ибо плюющий искрами черный шар вмиг пробил одно из нижних окон и покатился по полу.

— Черт подери, до чего же некстати… — бормотал я, гремя ступенями. Вынужден сознаться, что, даже спускаясь, я воображал сулившую спасение распахнутую дверь башни, но глубоко в человеческой натуре сидит нечто, на дух не переносящее бомбы и взрывы. Это нечто и подтолкнуло меня постараться затушить фитиль, поставив всё на одну карту. В два прыжка, уподобившись игривому козленку, я сгреб с пола эту штуку и едва не посрамил Эола[19]и всех его сородичей, раздувая щеки в тщетной попытке затушить огонек. Увы, фитиль продолжал тлеть, невзирая на мои старания. Могу только вообразить, каким круглым идиотом я выглядел со стороны, танцуя на носочках и перекидывая бомбу из руки в руку, точно горячую картофелину; где-то посреди танца я заслышал чей-то крик: «Бросайте, сэр! За порог ее!» И, не раздумывая больше, именно это и проделал — швырнул снаряд в открытую настежь дверь, подальше на лужайку, где тот покатился, как при игре в кегли, под заросший травою уклон в сторону леса, подскакивая и вращаясь всё быстрее. Точнехонько туда, где укрылся принесший его свинорыл.

Хасбро ступил под свод башни.

— Вы не пострадали, сэр? — осведомился он.

— Ничуть, — сказал я, хотя, по правде говоря, кончики моих пальцев слегка саднили после безуспешных стараний погасить упрямый фитиль.

— В таком случае поспешим на верхние ярусы, сэр, и воспользуемся преимуществом обзора.

Подъем не отнял много времени, и мы успели высунуться из бойницы балкона на втором этаже, когда со стороны леса мощно громыхнуло и ближайшие кусты заволок черный дым, в котором металось веселое рыжее пламя. На лужайку дождем посыпались ветки, листья и комья грязи, оставив в воздухе над лесной опушкой взметнувшуюся пыль, отдельные клочья дыма и шляпу свинорыла: та еще долго кувыркалась в вышине, прежде чем атмосферный вихрь не иссяк, отправив ее в последний путь к земле.

Мы подождали, приглядываясь, не шевельнется ли что вдалеке, но под медленно оседающей пылью не было вовсе никакого движения. На веранде возник и помахал нам рукой Сент-Ив; мы с Хасбро спустились, чтобы присоединиться к нему на лужайке.

— До чего же глупые они, пришельцы эти! — обронил я, когда мы втроем приближались к лесным зарослям.

— Сметливость их определенно невелика, — согласился профессор. — Будь их взрывные устройства в равной степени ущербны, эти существа предстали бы в почти забавном свете.

— Молодчик с бомбой — вылитый двойник вчерашнего мертвеца. Точь-в-точь. Отчего же все они так похожи на хрюшек?

— Было замечено, — подал голос Хасбро, — что на взгляд азиатского джентльмена черты всех европейцев с белой кожей кажутся почти неотличимыми. Здесь имеет место подобный эффект, я полагаю.

— Тем более, — кивнул я, — что эти типы вообще не земляне.

— Ничуть не выходит за рамки допустимого, сэр.

— Выходит, мы столкнулись с целой расой свиноподобных людей?

— Похоже на то, — согласился со мною профессор. — Свинорылы во всех отношениях.

Прямо на границе деревьев мы обнаружили в земле небольшую воронку, но никаких признаков пришельца не нашли. Ни оторванных копыт, ни острых ушей, ни маринованных пятачков. Опаленная шляпа лежала на самом дне кратера, как если бы бежавший свиноморд в спешке обронил ее.

— Что-то мне подсказывает, — задумчиво произнес Сент-Ив, — что у этих пришельцев устроено нечто вроде базы прямо здесь, в Эппингском лесу. Где-то в чащобе спрятано, вероятно, и их космическое судно.

— Давайте выкурим мерзавцев, — предложил я. — Выгоним-ка их из норы, словно семейку горностаев. Судя по всему, умом они не блещут.

— Скорее, рассудительностью, — помотал головой профессор. — Всё равно что иметь дело с дюжиной сбежавших постояльцев лечебницы Чигвелл-Хэтч. Они полностью непредсказуемы.

— Тут вы правы, — признал я. Недавно одержанная победа, однако, распалила меня, настроив на атакующие действия. — Но нельзя же попросту сидеть сложа руки, позволяя этим психам вторгаться в наш дом и метать бомбы, куда и когда им захочется. В конце концов, тут их могут прятаться десятки.

— Позвольте не согласиться, сэр, — прервал меня Хасбро. — Будь их тут десятки, они с легкостью взяли бы верх. Люди-свиньи осторожничают, сдается мне, именно потому, что их можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Вот именно, — подтвердил Сент-Ив. — И выходит, нам нечего опасаться той горстки, что прячется в этом лесу, пока мы сохраняем бдительность. Кажется, Аддисон говорил когда-то о необходимости перепрыгивать через отдельных врагов ради атаки на целую вражескую армию, и в этих словах, вообще говоря, есть свой резон. Когда начинает протекать крыша, мало просто подставить ведро под протечкой. Нужно вылезти наружу и заткнуть чем-нибудь дыру, если вы улавливаете мою мысль.

Я подтвердил, что улавливаю, и мы оставили Хасбро на посту, снабдив его слоновьим карабином и медным колокольчиком, наказав звонить, если понадобится вызвать подкрепление. Мы же с профессором вернулись в его усадьбу. На закате нам предстояло отплыть, или, точнее выражаясь, взмыть в небо, и остаток вечера мы провели, загружая в космическое судно припасы и заканчивая остальные дела. Когда я поднял ящик с наполненными водой банками, на глаза мне попалась рукопись Бёрдлипа, и я осознал, что кактусы и бегонии по-прежнему хранят свою загадку. Я поднял стопку исписанных листов и покачал ею на виду у Сент-Ива.

— Насчет трактата… — начал было я, но профессор обезоружил меня, весело усмехнувшись.

— Ну как же! — сказал он. — Отвлекающий маневр.

— Точно, — кивнул я. — Но зачем? Ради чего было подсовывать свинорылам никчемную книжку?

— Рукопись Бёрдлипа, мой дорогой Оулсби, повествует об определенных растениях — бегониях, если угодно, — с гигантскими стволами, которые поспорят с земными деревьями своим обхватом. Если верить Бёрдлипу и Кракену, эти стволы слегка мерцали и были окружены особым свечением, настоящей темной аурой, которая напомнила двум ученым о непроглядной черноте той самой дыры, сквозь которую они и попали в эту чуждую нам вселенную. Сами же бегонии, как им показалось, были растениями-паразитами и липли к стволам грандиозных мандариновых деревьев, о которых мне уже приходилось упоминать.

— Грандиозных, говорите?

— Не то слово. Ничем не уступающих старейшим экземплярам норвежской ольхи, которую, нет смысла пояснять, считают самым крупным деревом на всем земном шаре, хоть ее древесина и пригодна разве что на растопку или как материал для изготовления носовых украшений кораблей. Но известно ли тебе, в чем подвох?

— Стыжусь признаться, что нет.

— Мандарины с такой скоростью проклевывались и росли на этих деревьях, как…

Профессор замер, нащупывая подходящее слово.

— Как банши? — услужливо подсказал я.

— Не понимаю… — опешил Сент-Ив. — Суть метафоры от меня ускользает. Какой здесь смысл?

— Этим словечком я часто пользуюсь при сравнениях. Подходит буквально везде.

— Ясно… — сказал профессор. — Ну так вот.

Кракен выдвинул гипотезу, что бегонии как-то связаны с черной дырою и что энергия или нечто, весьма ее напоминающее, свободно истекает через дыру, просачиваясь из нашей Вселенной в чужую.

— Кровоточит, можно сказать?

— Вот именно.

— И поэтому деревья там вымахивают здоровенные и разбрасывают свои плоды, как конфетти на празднике?

«Достаточно и снежинки, чтобы Джек Оулсби уловил, откуда ветер дует», — говаривала моя матушка, и я мигом сообразил, что задумали грязные инопланетные вторженцы и почему в награду за труды вручили мне готовую взорваться бомбу.

— Короче, ты понял, — сказал Сент-Ив, вытряхивая на краешек ногтя понюшку табаку.

— Инопланетчики вытягивают себе наши сущностные жидкости? — всё же уточнил я.

— Воруют наши эссенции, — согласился профессор. — Чтобы противостоять их планам, я подсунул в музей копию подправленного мной издания и попросил доктора Лестера не вручать ее никому, кроме тебя. И что же? Пришельцы пытались ее получить не менее восьми раз. Лестер считает, что это был один и тот же парень с творожистым лицом, каждый раз в разных безумных нарядах. В последний раз он явился в головном уборе индейского вождя с перьями, торчащими в разные стороны, и золотых арабских туфлях с загнутыми носками. Лестер пригрозил позвать констебля, и тот сбежал через черный ход и дальнейших попыток не предпринимал.

— Кто же навел их на Бёрдлипа?

— Младший брат Каракатицы, безумец Билл.

— Значит, теперь Билл на их стороне?

— Боюсь, что так. Только беднягу не стоит в этом винить, ведь злодеи хорошо потрудились над его рассудком — вернее, над остатками оного.

— Вот тебе и раз… — с грустью вздохнул я. — Это может объяснить костюмчик Фонтлероя и смехотворный парик. Билловы шуточки!

— Очевидно, хотя причина остается неясна. Записку написал я. Зная, что Лестер выдаст книгу, я был уверен, что пришельцы отберут ее у тебя и найдут там ложную подсказку: точную дату нашего вылета, назначенного на завтра, двадцать четвертое число.

— Ночь полнолуния!

— Верно. Но на самом деле, — с хищной усмешкой косатки прошептал Сент-Ив, — мы полетим уже сегодня… — он сверился с карманными часами. — Ровно через полтора часа.

Профессор сунул свернутую рукопись Бёрдлипа в карман сюртука и вернулся к прерванному занятию — проверке содержимого ящика с консервированной снедью и бочонка морских сухарей. По возвращении в башню мы застали Хасбро за поливом тисовых саженцев в теплице на втором уровне космолета. Мне хватило сообразительности, чтобы с первого взгляда, брошенного на эту мирную картину, смекнуть: все кусты, и папоротники, и прочая зелень будут снабжать нас в полете необходимым кислородом. Аппарат Сент-Ива был не простым кораблем — он был оснащен как настоящий линкор.

В нашей авантюре настал тот этап, когда минуты тащатся, как морская звезда по песку: эта штука, если вы следите за моей мыслью, обладает достаточным количеством лап, чтобы нестись галопом, но вместо этого едва способна ползти. Уже час как стемнело, и погода стояла исключительная — ничто, ни единого клочка тумана, не заслоняло нам россыпь звезд на небосводе.

Мы прыгнули внутрь корабля, захлопнули и задраили все люки, законопатили атмосферные шлюзы, настроили гироскопы в их эластичных кожухах, похожих на тюрбаны, — словом, завершили все нужные приготовления. Меня распирала жажда приключений; будь там трос, за который можно дернуть, или лебедка с рычагом, я отдал бы швартовы с искренним рвением, как подобает палубному матросу. К половине девятого мы застегивали ремни, забравшись в мягкие подушки расставленных в носовой части кушеток. Сняв последние ставни с иллюминаторов, Хасбро ощупью пробрался к собственной кушетке, и все мы молча уставились сквозь толстые стекла прямо вперед — верхушка чингфордской башни была уже убрана, чтобы явить стихиям кружок неба, различимый словно через линзу телескопа.

Профессор нажал несколько кнопок, выразительно кивнул Хасбро и мне, протянул руку и дернул здоровенный анти-чего-то-там рычаг в гуще подобных щупальцам нитей серебряных жгутов. Внутри жутко затрещало, защелкало: поднялась жуткая какофония стрекота, будто целая армия саранчи настраивалась дать гала-представление. В этот решающий миг послышался глухой взрыв, заставивший профессора обмереть. «Что за?..» — начал было он, но тут вся башня колыхнулась, подобно колонне из студня, и мы в водопаде искр вырвались на волю из ее лишенного крыши жерла.

Должен сознаться, смелость мою оправдывало неведение, и не только касательно передачи свинорылам ложных подсказок. Сам того не подозревая, я принял участие в спасении Земли от их происков; чего уж там, мы оказались не по зубам этой ватаге худо экипированных психов. Я мог вообразить, как они вскакивают на ноги там, где таились в сумеречном Эппингском лесу, толкают друг дружку локтями и, забыв о шляпах, в полнейшем изумлении выбегают на лужайку. Представьте себе, именно такую картину я своими глазами тотчас же и увидел в каких-то сорока футах под нами.

Диву даешься, до чего хитро устроены эти космолеты: в них полным-полно всяких штук вроде гироскопов и иных приспособлений, которые доставляют человека полагать, будто он сидит, как и следует, головою вверх, когда на самом деле — в точности наоборот. Думаю, это спасает путешественника от целой кучи неудобств, но осознать происходящее у меня, таким образом, вышло далеко не сразу. Очевидно, пришельцы запустили в нас очередной бомбой с фитилем, и в момент запуска та рванула в основании башни, вытолкнув нас вон и сбив с толку все системы управления треклятым судном. Стрелки циферблатов крутились бешеными волчками, и Сент-Ив, уподобившись в тот момент очень шустрому осьминогу, молотил руками во все стороны в попытке стабилизировать наш сумасбродный, хаотичный полет ввысь.

Вихляясь из стороны в сторону, наш корабль резво пронесся над лужайкой, и разодетые будто на маскарад свиноморды толпой пустились бежать вслед, размахивая горящими факелами. Наконец Сент-Ив и Хасбро вдохнули новую жизнь в необходимые тормозные установки и стабилизаторы, и напоследок мы заложили лихую петлю, чтобы, лежа на боку, устремиться на запад, к общинным пастбищам, и оставить бегущих пришельцев далеко позади. Их место под нами, впрочем, весьма скоро оказалось занято стройными рядами скаутов при полном параде: несколько сотен юных бездельников на вечернем марше. Когда, рассеивая огненные фонтаны и пестрые искры, мы промчались у них над головами, перепуганные мальчишки сбили строй и бросились врассыпную, что твои мыши. Достаточно быстро мы скрылись у них из виду, но всё же, сами не желая того, успели поджечь десятки расставленных на поле палаток; воспоследовавший грандиозный переполох уже сходил на нет, когда (и здесь я могу опираться исключительно на свидетельства газетчиков) на склоне холма неподалеку обнаружилась целая армия свинорылов, ведомая пришельцем гигантского роста, облаченным в алое трико опереточного дьявола. Продолжая махать факелами и выкрикивать сущую околесицу на неведомом языке, те накинулись на скаутов.

Дальнейшие события потасовки на чингфордских лугах принадлежат истории. Те их свидетели, кому не повезло стать участниками сего прискорбного кавардака, предложили с той поры с дюжину несуразных и в равной степени неправдоподобных версий; я же не скажу больше ничего, разве только намекну, что ни единая из них не годится истине даже в подметки. Как уверяют нас философы, зачастую именно так и случается. Что же до космического судна, то нам удалось вернуть его на нужную траекторию и, с поддержкой достижений науки и промысла Божия, проторить себе дорогу сквозь бездну к той черной воронке, что нечестивым туннелем зияла чуть левее Марса.

* * *

В сущности, больше рассказывать почти и нечего, — пока, во всяком случае. Мы на протяжении шести суток со свистом мчали всё дальше и дальше, когда мне пришло на ум поинтересоваться у профессора, как долго еще может продлиться наше путешествие скромных героев. Сент-Ив отвечал уклончиво. Вернее, намекнув, что миссия действительно может затянуться, он пояснил: чтобы закрыть дверь, порой бывает необходимо пройти сквозь нее и твердой рукою захлопнуть за собой. В слабости своей я посчитал это откровение прозвучавшим не слишком-то вовремя, если вы улавливаете мою мысль.

На тринадцатые сутки полета, поздним вечером долгого темного дня, когда Земля у нас за кормой уже успела превратиться в крошечный огонек в бескрайнем космическом просторе, пред нами явилась сферическая тень, каковую некий поэт-футурист, в своем лингвистическом угаре, мог бы окрестить чем-то большим, нежели просто черное отверстие посреди черноты: «эбеновой лакуной судьбы», возможно, или «зияющей пастью мрака» в окружении густых, бурлящих паров, пронизанных радужными огоньками. Словно бы тысяча крохотных призм кружили в танце над бездной.

— Вот и источник сквозняка, — любезно пробормотал Хасбро, смешивая новую порцию грога в химической мензурке.

— Дыра всё еще довольно далеко, — пораженный открывшимся зрелищем, ответил я и опрокинул в себя содержимое мензурки.

— Оптическая иллюзия, — подмигнул мне профессор. — С такого расстояния может показаться, будто в поперечнике у нее с тысячу миль, хотя на деле дыра крошечная… Она ненамного шире, стоит заметить, чем основание нашего корабля, хотя все разговоры о размерах здесь чисто умозрительны. Видишь ли, Джек, существуют еще и стены.

— Да я и не сомневался, что они где-то есть! — вскричал я, слегка пьянея от выпитого. Вслед за чем описал профессору свои давний сон, включая и Сидкапа Кэтфорда, и сложенную из камней стену. Надо отметить, Сент-Ив оценил мои метафорические сновидения даже выше, чем я мог ожидать. Космос, как выясняется, представляет собою именно космос: бескрайнюю пустоту, населенную изредка попадающимися звездами или стайкой-другой метеоритов, или кометами с замашками мизантропов. Мы совершаем ошибку, полагая, будто где-то среди звезд, рассыпанных по ночному небу, существует жизнь. Она там есть, даже не сомневайтесь, но прячется за стеной, за какой-то дверцей, — в общем, за тою самой, куда влетели на собственной межзвездной колымаге Бёрдлип и Каракатица, и которую оставили открытой настежь, подобно дверце амбара из крылатого выражения[20].

— Стаканчик грога вам не повредит, сэр, — заметил Хасбро, протягивая мне очередную (уже шестую, что ли) мензурку. Я наполнил свой стакан и быстренько осушил его; пока напиток огненным ручьем стекал в мое нутро, мне вдруг стало ясно, что я уже пьян, словно лорд, не будучи обременен сопутствующим титулу богатством.

— В случае провала нашей миссии, Джеки, ты едва ли увидишь кого-то из нас по эту сторону райских кущ… — произнес профессор Сент-Ив. — Мы станем странниками в чертовски странном мире.

— П-позвольте! — выдохнул я, тщась привстать. — Что еще за «мы» и «ты»? Тут у нас единая команда!

Очевидно, мои ноги окончательно обратились в студень, ибо я продолжал беспомощно ворочаться на кушетке. Хасбро и профессор скинули свинцовые ботинки и зашагали к люку, ведшему вниз, на палубу точно под нами. Я всё тщился вскочить: намерения этих двоих стали ясны мне как день, и я несомненно последовал бы за ними, если б не распроклятая физика свинцовых башмаков вкупе с ромом, черт бы его драл.

— Утешься, дружище Джеки, — обернулся ко мне Сент-Ив. — Позволь этому аппарату вернуть тебя домой. Ожидай нашего возвращения ранним вечером, в минуты восхода Марса над горизонтом.

С этими словами оба исчезли за люком, и с той поры я больше никогда не видел ни профессора Сент-Ива, ни его верного слуги Хасбро. Лишенный дара речи, я безвольным пудингом расплылся на своей кушетке, прислушиваясь к шагам и стукам, доносившимся снизу. Внезапно космолет вздрогнул, и нестерпимый шум огненного вихря сообщил мне о безотказном срабатывании сопел, знаменующем разделение аппарата надвое. Вместе со своей капсулой я по дуге отлетел в сторону, чтобы в должное время лечь на обратный курс и начать долгое свободное падение.

Когда мой кораблик развернулся, я смог увидеть за стеклом переднего иллюминатора кормовую секцию, спешащую к подветренной стороне Марса, унося с собою двух величайших героев Англии — да что там, всего мира! Мне же оставалось лишь в немом изумлении следить за тем, как они ныряют к бурлящему мраку космической дыры. Их судно, представлявшее собою вытянутый конус со срезанной теперь верхушкой, вновь разделилось на две части, — причем массивная задняя секция тянулась за передней на чем-то, что выглядело длинной цепочкой из отполированных металлических капель. Боковины этой задней секции разошлись вдруг в стороны и, медленно вращаясь, уплыли в пустоту, оголяя массивную пробку, о которой мне уже представлялся случай упомянуть.

И вот, в сопровождении хоровода небесных светил, нацелив свой конический бушприт в самое горло темнейшей из всех тайн, космолет Сент-Ива устремился в черную пропасть мнимого небытия, волоча по пятам за собою невероятную пробку с вытиснутой на круглом боку равно невероятной надписью: «ПОДХОДИТ ДЛЯ ВСЕХ РАЗМЕРОВ». Девиз, способный очертить и те обширные таланты, что были присущи двум великим искателям приключений, полным решимости и отваги.

ДВА ВЗГЛЯДА НА НАСКАЛЬНЫЙ РИСУНОК[21]

В принципе, я выступаю против того, чтобы раздавать людям советы и делать громкие заявления; все мы, бывает, ошибаемся в своих оценках и выглядим в итоге весьма глупо. Но одно я могу утверждать со всей смелостью: крах, полнейший крах вполне может оказаться даже ближе, чем «пригретая на груди» змея из поговорки, и — выручайте, милость Божья и смекалка друзей! — в любой момент мы можем увидеть, как простая забывчивость навлечет на всех нас погибель миров.

Я и понятия об этом не имел. Мне казалось, в жизни каждого из нас отыщется предостаточно места для случайностей: ну пожмем плечами, улыбнемся и пожалеем вскользь о неловком моменте, пока мир шатко-валко крутится себе дальше, к добру или к худу. Что ж, теперь уже так не кажется: недавние события со всею убедительностью доказали мою неправоту. Легчайшая нетвердость руки, вылетевшее из памяти тривиальное соглашение, произнесенная шепотом идиотская шутка — все они вмиг способны низвергнуть нас, пользуясь выражением мистера По, в пучину Мальстрёма[22]. Увы, столь резкой перемене в моих убеждениях имелась определенная причина. Судите сами:

Мы — то бишь профессор Лэнгдон Сент-Ив, его слуга Хасбро и я сам, Джек Оулсби, — ковыряли землю на равнине Солсбери, выискивая в земле реликвии давних эпох. Я не большой ценитель подобных диковин, но компания была приятной, а в городке Андовер имелась таверна под вывеской «Приют пигмея», где мне подали корнуэльский пирог[23], ради которого не жалко было трястись из Лондона.

Как-то жарким, безлюдным, звонким от стрекота цикад вечером Сент-Ив случайно наткнулся под склоном одного из ничем не примечательных холмов на пещеру, сокрытую густыми зарослями и на долгие тысячи лет совершенно забытую миром. Если вам довелось побывать в Солсбери и, сидя в запряженном четверкой лошадей экипаже, с ветерком прокатить по равнине в качестве туриста, вы ничуть не удивитесь подобной находке; в этих краях по большей части нет достопримечательностей, которые привлекли бы хоть кого-то, не считая археологов. Порой немногие любопытствующие прибывают сюда в поисках следов друидов, Сент-Ив же явился за окаменелостями.

И он не ушел с пустыми руками, ведь осколков каменных летописей в пещере было хоть отбавляй. Пол ее, сухой и пыльный, был просто усыпан ими: бедренные кости мегатериев, мамонтовые бивни, челюсти бог знает скольких пресмыкающихся. В общем-то, еще только спускаясь в пещеру, Сент-Ив рассчитывал их там увидеть. По собственному признанию профессора, он нашел подобным диковинам свое применение.

В далеком прошлом пещера была обитаема. Тут жили неандертальцы — приходили и уходили, во всяком случае. Этот вывод, по-моему, вполне очевиден, учитывая рисунок, выведенный когда-то на стене пещеры. Сам я ничегошеньки не смыслю в искусстве наскальной живописи, но могу подтвердить, что рисунок был очень даже неплох. Он изображал человека — бородатого мужчину с львиной гривой нечесаных волос в едва ли пристойном по причине скудности облачении из шкур. Его насупленное и хмурое лицо тяготили раздумья; пещерный житель выглядел мыслителем, если такое вообще возможно. Наскальный рисунок был, несомненно, автопортретом и, по мнению Сент-Ива, по мастерству исполнения ничуть не уступал знаменитым изображениям бизонов из пещеры в испанской Альтамире или оленьим силуэтам на стенах карстового разлома в Ориньяке. Маслом, подкрашенным ягодными соками, древний художник запечатлел на камнях собственную душу, равно как и свои низко нависшие брови заодно с неопрятной бородой.

Уверен, такая находка является довольно значительной, но ни в едином научном журнале вы не отыщете даже упоминания о ней. Как можно судить по тону самой первой страницы этого отчета, наши изыскания в окрестностях Солсбери имели довольно печальный итог, и лишь недавно я нашел в себе силы заправить ручку чернилами, чтобы поведать миру суровую правду о случившемся. За месяцы, пролетевшие после возвращения из той затерянной на бесприютной равнине пещеры, я измыслил несметное количество причин тому, чтобы скрыть результаты нашей поездки. Сент-Ив и Хасбро — те двое, что могли бы меня выдать, остаются джентльменами до кончиков ногтей, и всё это время надежно хранили тайну. Впрочем, где-то с неделю тому назад вы могли, вероятно, прочесть в «Таймс» новость о загадочном взрыве, — вернее, о «внезапном смещении земляных пластов», как его, кажется, окрестила газета в присущей журналистам недоуменно-иносказательной манере. Сильнейший взрыв заставил осесть целый участок сельского ландшафта к северо-западу от Андовера, так что и до «Приюта пигмея» наверняка донеслись его отголоски. Вообще-то, я доподлинно это знаю, ведь я там был и слышал их самолично.

«Божий промысел!» — развела руками Королевская академия наук, чем наконец-то воздала, пусть невольно, надлежащие (позволю себе здесь некоторую гиперболу) почести моему ментору и другу, Лэнгдону Сент-Иву. Разумеется, профессор имел к случившемуся непосредственное отношение; оговорю особо, что сам я ни при чем. Но с обвалом части равнины, впрочем, была навеки уничтожена единственная улика, способная рассказать о допущенной мною глупейшей небрежности, а с нею канули в Лету месяцы беспокойства и угрызений совести, несомненно тяготившие и огорчавшие Сент-Ива.

Уповаю на небеса, что тем всё и кончилось, хотя, конечно же, абсолютной уверенности быть не может. Здесь помогает вера. В том, что связано с удивительными особенностями путешествий во времени, а также и с хитросплетениями, сопутствующими вмешательству в самый каркас Вселенной, не повредит быть готовым к сюрпризам: к появлению неандертальца в парике, скажем, или к обнаружению ашельской[24] мумии с аккуратной бородкой под ван Дейка. Заранее не угадать, верно?

Дело, в общем, обстояло следующим образом. Когда история с вулканом благополучно завершилась, а великий противник Сент-Ива, доктор Игнасио Нарбондо, оказался поглощен замерзшим озером где-то в Скандинавии[25], у профессора впервые за десятилетия появился досуг, чтобы продолжить исследование, задуманное давным-давно. Путешествиями во времени сейчас никого не удивишь. Мистер Г. Дж. Уэллс превосходно описал их в книге, которая в руках случайного читателя выглядит простым развлекательным романом. Возможно, так и есть. Сам я чудесную машину, разумеется, в глаза не видел, хотя с небезызвестным «Путешественником во времени» (так этот субъект представился) встретиться мне всё же довелось — в летнем поместье леди Бич-Смайт в Тэдкастере. Он сидел там, роняя редкие слезы в кружку с элем: человек, повидавший куда больше, чем пошло бы ему на пользу.

В этом мы с ним схожи, чему свидетельство — эти самые записки. Хотя, выражаясь точнее, все эти месяцы перо, зажатое в моих пальцах, сдерживало не столько то, что я видел, сколько то, что я натворил. Стало быть, перед вами не мемуары, а исповедь; если за нею последует справедливое возмездие, я всецело готов его принять.

Одним словом, Сент-Ив натолкнулся на некий способ путешествовать во времени, причем совершенно отличный от того метода, каким пользовался знакомый мистера Уэллса. Профессор изучал тогда следы иридия в окаменевшей кости, надеясь подтвердить свою теорию о скрытых причинах плачевной судьбы, что постигла чудищ древности. Но вовсе не полученные научные данные послужили профессору источником озарения, открыв ему способ совершать прыжки через целые эпохи, — нет, это было нечто совершенно иное. Большего я не открою, поскольку в моих записках нет места для пространных рассуждений о предметах духовной или, узко говоря, мифологической природы.

Достаточно будет намекнуть на нечто такое, что присутствует в самих окаменелостях: в маленьком каменном трилобите, который пятьсот миллионов лет тому назад ползал по дну девонского моря, или, допустим, в плечевой кости кита, делившего эоценовые глубины с рыбоящерами и плезиозаврами. У Сент-Ива имелись, помнится, полные скелетные останки птеродактиля, замершие в бреющем полете в двенадцати футах над паркетом принадлежащей профессору обширной библиотеки в Харрогейте, — как если бы все книги, и бюсты, и расставленная внизу мебель были обитателями прогалины где-нибудь в джунглях мелового периода, а громыхание спешащих в Сток-Ньюингтон поездов — лишь шумом волн, бьющихся о нехоженые пески доисторических пляжей.

В этих окаменелостях есть свое чарующее обаяние, вот что я хочу сказать. Сент-Ив сразу это понял. Пускай от присущей им магической силы и отмахиваются ученые того рода, что заняты только графиками да циркулями; островитяне с Гаити, не слыхавшие о современной науке, способны заставить исчезнуть с лица человека нос, всего только побрызгав курячьей кровью на лицо куклы. Я сам видел, как они это проделывают. А дайте-ка плошку крови и куклу (тряпье на скрученных веточках да прутиках) президенту Королевской академии — пусть-ка попробует провернуть подобный фокус! Переживать не стоит, нос наверняка останется на надлежащем месте.

Видите ли, те самые силы, что действуют в подобных обстоятельствах, нами пока еще не установлены и не определены. Они, будто призраки, порхают в воздухе вокруг, только ни я, ни вы в слепоте своей их не видим. А вот кто-то вроде Сент-Ива — о, это совсем иное дело! Он всюду носит с собою пару линз, каковые в моменты внезапных озарений подносит к глазам, хмуря брови и щурясь. И вот по затянутому туманами и облаками небу перед его взором проносится… что? В данном случае — устройство, которое позволит ему путешествовать сквозь время. Но я отнюдь не хочу сказать, будто Сент-Ив буквально увидал в облаках хлопающий крыльями неведомый агрегат — это лишь фигура речи. Боюсь, мое обсуждение упомянутого устройства так и не выйдет за рамки зыбких предположений и смутных контуров, ведь я вовсе не ученый; вот и тем утром, забираясь в готовую к запуску машину и хватаясь за медные ручки, я не мог знать, куда меня забросит это приключение. Мне вполне было достаточно слова — да, единственного слова, оброненного Сент-Ивом.

В глубины минувших эпох нас зашвырнули не электричество (вопреки всем медным деталям) и не взрывчатка. Машину сильно тряхнуло, а нас обдало слабым ветерком, пахшим первыми каплями дождя на брусчатке мостовой. Небольшое собрание окаменелостей, сложенных на медной пластине между нами, задрожало и, как мне на миг почудилось, оторвалось от своей опоры и повисло в воздухе. Вслед за этим у меня возникло пугающее чувство падения с большой высоты — полета вверх тормашками в воронку черной бездны. В то же самое время мне казалось, что я наблюдаю за этим полетом со стороны, — так, будто я сумел выбраться из собственной шкуры, о чем то и дело толкуют спиритуалисты. Короче, я одновременно и падал, и как бы склонялся над своим летящим телом. Потом, после неизмеримо долгого прохождения сквозь тьму, к нам начал просачиваться тусклый оранжевый свет, и, не испустив и вздоха, мертвые окаменелости замерли на своей пластине, а чувство падения ослабло. Я вновь ощутил себя цельным, и мы дружно шагнули наружу, чтобы оказаться внутри той самой пещеры, что пряталась на равнине Солсбери.

Конечно, я и прежде бывал в этой пещере (сколько угодно раз в некоем отдаленном будущем), а потому пережил известное потрясение: портрет на стене отсутствовал! Там имелись, однако, наброски различной живности эпохи палеолита, сделанные совсем недавно: маслянистая основа красок еще не успела высохнуть до конца. Мне же эти наброски помнились как некий пестрый фон для гораздо тщательнее изображенного бородатого мужчины в самом центре… Видя мое замешательство, Сент-Ив немедленно указал на причину: художник только приступил к своей работе и в ближайшие дни непременно завершит задуманное.

Явись мы часом ранее или часом позже, вполне вероятно, застали бы его за росписью стены, — и Сент-Ив испытал облегчение, уяснив, что этого не произошло. Пещерный художник ни в коем случае не должен был нас увидеть, объяснил профессор. И был столь тверд в этом своем убеждении, что поразил меня признанием: окажись бедняга в пещере и обернись, бросив выводить на камне слоновий хвост, напуганный нашим появлением из дымки иных эпох, нам пришлось бы убить его на месте! Причем не застрелить из пистолета, хранившегося в саквояже Сент-Ива, а проломить ему голову камнем, чтобы затем — упаси Господь! — завершить рисунок самостоятельно. Сент-Ив даже развернул и показал мне эскиз, верный до последнего волоска в неопрятной бороде изображенного троглодита.

Путешествия во времени, как вскоре выяснилось, были куда более запутанным занятием, чем я мог себе вообразить. Странные разговоры о том, чтобы размозжить башку пещерному человеку, были всего-навсего прелюдией. Сент-Ив раскопал свои окаменелости в этой самой каверне, а за последующие годы пришел к двум весьма здравым выводам: во-первых, использование сил подобных предметов для перемещения во времени отправляет исследователя не наобум, а в тот отрезок времени далекого прошлого, когда появилась эта окаменелость; и во-вторых, путешественнику надлежит со всем тщанием подготовиться, ведь, исчезнув из одной эпохи и внезапно объявившись в другой, он запросто может возникнуть из небытия, скажем, внутри древесного ствола, в толще холма или, того не легче, в пространстве, уже занятом несчастным пещерным художником, склоненным над своим шедевром. Последнее обстоятельство не поддавалось точному расчету, вынуждая нас пойти на известный риск.

Сент-Ив установил, что, отправляясь в свое странствие из нутра пещеры и используя при этом окаменелости, найденные на этом самом месте, — изжеванные кости, оставшиеся, допустим, после какого-то доисторического пиршества, — мы обеспечим себе прибытие точно в ту же точку за тридцать пять тысяч лет до отправления и не окажемся где-нибудь в лесной чаще. Вполне обоснованное рассуждение. Куда удобнее, разумеется, было бы начать путешествие в Харрогейте, где профессор держал отлично оборудованную лабораторию, и тем самым избавить себя от тягостной задачи тайком переправлять аппарат и окаменелости на добрых три сотни километров по просторам центральной Англии. Однако такая стартовая площадка нам вовсе не подходила. Сент-Ив заверил меня, что результатом подобной попытки неизбежно стал бы грандиозный и чрезвычайно разрушительный взрыв, который разнес бы всех путешественников на атомы.

И вот теперь мы, трое пилигримов, прибывших со своими кожаными саквояжами прямиком из 1902 года от Рождества Христова, разглядывали наскальный рисунок, на который всего каких-то полчаса тому назад накладывал завершающие штрихи настоящий, живой неандерталец. Бедолага никак не мог подозревать, что из глубин времени к нему уже несется, кувыркаясь, мудреная машина, набитая мужчинами в пенсне, тронувшимися в путь из далекого будущего. Признаться, я не отказался бы увидеть лицо бородатого художника в тот миг, когда мы, при всем параде, возникли бы у него за спиной. Но оно всё же того не стоило, ведь в таком случае нам пришлось бы прикончить беднягу обломком камня.

День стремительно сходил на нет. В упомянутых уже саквояжах мы доставили сюда из будущего лампы Румкорфа[26] и изрядный запас пищи, чтобы обеспечить себе относительно комфортную ночевку на равнине, но Сент-Ив торопился закончить свои исследования и убраться восвояси. «Лампы только на самый крайний случай, — объявил он. — Если всё пройдет по плану, мы скоротаем здесь день и пообедаем на закате». Нас не должны заметить, вновь и вновь напоминал профессор. Благополучно прибыв сюда, мы выполнили одну третью часть своей миссии: частично законченная фреска на стене пещеры довольно ясно говорила о том, что мы скинули по меньшей мере несколько сотен веков. Вторую треть мы выполним, когда в итоге окажемся дома, ну или хотя бы в своем родном столетии, где при желании и сможем устроить ночлег на природе. Третья же часть миссии выглядела, по моему мнению, самой несложной: мы просто будем наблюдать — внимательно смотреть на всё, широко распахнув глаза. Проведем, по выражению Сент-Ива, «полевое исследование», каковое ему казалось наиболее деликатной задачей из всех. Будем шататься без дела, спрятанные от чужих глаз за нагромождением скал в сотне метров выше пещеры, и время от времени станем высовываться оттуда, фотографируя гуляющих бизонов или пещерных медведей; с добычей в виде этих феноменальных снимков мы вернемся затем в Лондон, чтобы одною левой усадить в грязную лужу всех членов Королевской академии до единого.

Я подхватил свой саквояж и, забросив на плечо треногу фотокамеры, уже собрался выйти наружу, но Сент-Ив едва не задохнулся, пытаясь мне помешать. «Следы!» — просипел он, указывая на пыль, которая щедро покрывала пол пещеры. Там, само собой, виднелись отпечатки пары добротных ботинок, купленных на лондонской Бонд-стрит то ли три недели, то ли тридцать пять веков тому назад (в тот момент я и сам не мог разобраться). Сент-Ив тут же выдернул из своего саквояжа перьевую метелку и принялся заметать следы, работая как одержимый. Не должно остаться ни малейших признаков нашего визита, настаивал он. У нас ушло не менее получаса на то, чтобы, крадучись, таясь и надрывая спины в спешке, перетащить машину (благодарение небесам, ее отличала поразительно легкая конструкция, и к тому же разборная) наверх, к нашему орлиному гнезду в скалах. Еще час мы провозились в густеющих сумерках, заметая следы, возвращая по местам второпях отброшенные ногами камушки, прививая назад случайно сломанную веточку незнакомого куста — иными словами, из кожи вон вылезали, лишь бы ни одно разумное существо не заметило нашего присутствия. Всё это время Хасбро нес неусыпный дозор наверху и свистом отправлял нас прятаться при приближении хотя бы грызуна.

«Мы не смеем, — объяснял Сент-Ив, — вмешиваться во что бы то ни было». Легчайшие перемены в естественном ходе вещей, вплоть до мелких изменений в ландшафте, могут иметь бесконтрольные последствия в грядущих эпохах. Вселенная, по всей видимости, суть хлипкое, деликатнейшее образование, чем-то схожее с многократно отраженной мешаниной цветных стекляшек в детском калейдоскопе. Если, заглядывая в окуляр, держать трубку неподвижно, осколки пребывают в полнейшем покое, будто их отраженный узор — вовсе не искусная игра света и иллюзия, а витражное окно, надежно вставленное в церковную стену из тесаного камня. Легкое сотрясение — стоит наблюдателю моргнуть или поежиться от утреннего холодка — перемешает стекляшки и разрушит их прихотливый узор. Калейдоскоп можно вертеть и трясти как угодно, но все старания и молитвы пропадут втуне, а стекла никогда больше не улягутся в прежнем порядке: он будет утерян навсегда. В точности так же устроена и вся наша Вселенная.

«Допустим, какой-нибудь жук, — рассуждал Сент-Ив, — окажется ненароком раздавлен чьей-то ногой, а посему не будет съеден, например, тою жабой, которая сожрала бы жука, как и было предписано ходом истории, если бы тот не заполз под чей-то каблук, каковому и вовсе нечего было там делать изначально. В таком случае жаба умрет — почему бы и нет? — от недостатка питания в виде жука или, наоборот, от яда другого жука, сожранного ею за неимением первого. И тогда дикий пес, который проглотил бы жабу, тоже останется голодным, понимаете? Голод вынудит его броситься на другую жабу, назначенную Вселенной для совершенно другой собаки, которая, в свою очередь…» Помните, я говорил, что в этом мире все предметы покоятся на длинной цепочке причин, точно битое стекло в калейдоскопе? Эта вторая псина, в свою очередь отощав, сожрет кролика! И кролик, который в противном случае благополучно дожил бы до преклонного возраста, породив еще шесть дюжин кроликов, весьма ему подобных, окажется тогда мертв — как же иначе? — и мы уже не сможем сосчитать всех доисторических тварей, которым будет отказано в удовольствии полакомиться крольчатиной.

В общем, основную идею вы уловили. Когда Сент-Ив развернул предо мною эту свою летопись, я прямо остолбенел. Мне стало ясно как день, что в глазах Вселенной все наши жалкие появления и исчезновения, пронзающие ткань самого времени, наши путешествия туда-обратно выглядят сущей ерундой в сравнении с несколькими часами, которые мы вознамерились провести среди камней на скалистой вершине холма. И жук, и жаба, и шесть дюжин кролей в компании со всей прочей живностью этих мест повисли вдруг на волоске. Вселенная, на чье постоянство в качестве опоры все они могли рассчитывать до сей поры, готова была разлететься вдребезги. Однажды утром какой-нибудь мегатерий проснется, чтобы накопать себе на завтрак корешков, а тех давно уж нет, поскольку голодная стая диких собак удалилась на побережье, где кроликов нынче в избытке, и обошла вниманием скудную местную популяцию; та же, ликуя, размножилась десятикратно, стремясь поскорее наверстать, так сказать, упущенное время. Их отпрыски давно слопали все корешки, на которые мог рассчитывать наш мегатерий, а посему он решил покуситься на чужие… И так далее, и тому подобное. Представьте, как за неисчислимые столетия может вырасти весь этот снежный ком!

Венцом всему может стать то, что лондонские жители вдруг окажутся вовсе не в Лондоне. Нашей столицы больше нет и никогда не было. Римляне так и не прибыли — по причинам, которые при наличии подходящих инструментов можно проследить до судьбы раздавленного некогда жука. Прежде них в Англию явились, скажем, греки; философствуя напропалую, они расселились себе по лесам и полям в уютных домиках и заключили мир с соседями-кельтами. Соответственно, Средние века так и тянулись мимо безо всяких упоминаний о феодальном праве. Когда Сент-Ив рассказал мне о возможности такого исхода, признаюсь, у меня волосы стали дыбом. Тот раздавленный жук, даже не сомневайтесь, способен колыхнуть весь калейдоскоп, а уж куда там полетят цветные стекла, никакой ученый не разберет, даже будь у него желание, упорство и блокнот с карандашом для точных расчетов.

* * *

В тот вечер мы основательно потрудились и в итоге оказались в пыли по самые уши. Мимо прошествовал мамонт — с таким видом, точно искал в траве оброненную вещицу, — и Сент-Ив успел отщелкать с десяток фотографий зверюги, прежде чем тот неторопливо удалился. Потом нам явилось некое подобие носорога, и камера защелкала снова. Я весь был покрыт грязью, жалящими насекомыми и, простите за неделикатность, потеками пота, но к своему восторгу нашел в скалах небольшую запруду с чистой ключевой водой. Следующие полчаса я провел приводя себя в порядок и остался весьма доволен тем, что захватил необходимые умывальные принадлежности.

Путешествуя по дикому краю, любой человек — я, во всяком случае, — испытывает сильное искушение отбросить щепетильность и забыть о милых мелочах цивилизованной жизни. Есть ли смысл в том, чтобы каждое утро подравнивать усы, спросите вы, если живешь в палатке на Гебридских островах? Примером для нас может послужить история Робинзона Крузо, который поддерживал определенную степень светскости, будучи даже, как он полагал, навсегда заточен на необитаемом острове. Хочется спросить, кто из нас не пустился бы бегать голышом в обнимку с дикарями еще до истечения первого месяца подобного заточения? Только не Крузо. Вслед за ним и я с презрением плюю на искушение побегать с дикарями: хотя, сказать по правде, я пренебрег ножницами для усов (предполагалось, что наше путешествие займет самое большее полдня), с собою у меня имелись расческа, щетка и бутылочка с розовым маслом. И, как уже говорилось, я с наслаждением воспользовался ими, в то время как Сент-Ив, всецело увлеченный фотографированием, предоставил меня самому себе.

При этом я проявил чудеса осторожности; вообще-то, в неглубокой запруде водилась мелкая рыбешка, которая вовсе не нуждалась в порции розового масла. Так, с безмятежной глади озерца (которая заменяла мне зеркало) я подобрал три срезанных волоска, чтобы затем убрать их в карман и отвезти домой.

Когда солнце с неизменно поражающей меня быстротой скрылось за первобытным горизонтом, я как раз успел покончить с туалетом и ощущал себя совершенно посвежевшим. Ночь опустилась свинцовым покрывалом, и почти сразу повсюду вокруг поднялись такой визг, такое мяуканье и рычанье, каких я от души надеюсь никогда более не услыхать. Не имея ни убежища, ни огня, мы оказались беззащитны перед сонмом неведомых ночных хищников. И занялись уже знакомым делом: потащили части машины назад в пещеру. Наш наскальный художник еще не возвратился. Прикрывая лампу тряпицей и с опаской оглядываясь на пары звериных глаз, сиявшие на нас из тьмы за порогом пещеры, мы вновь тщательно замели отпечатки своих ног. Спустя всего час после заката мы пустились в обратный путь, и я всем сердцем верил, вместе с Сент-Ивом и Хасбро, что нами не был оставлен ни единый след нашего присутствия — ничего, что могло хотя бы поколебать хрупкие временные и пространственные механизмы Вселенной.

По прибытии в родимый XX век мы нашли себя в знакомой пещере на равнине Солсбери. Проникшись увещеваниями профессора, никто из нас не представлял себе, что еще мы можем увидеть. Стоит ли на месте Стоунхендж? Быть может, история похитила его у нас, подменив тыквенными грядами, окруженными шатким частоколом? На головах у туристов, набившихся в следующий до Уилтшира дилижанс, могли оказаться надетые задом наперед шляпы. На носах у них могли подпрыгивать очки, схожие с морскими звездами формой и размером. Если хорошенько подумать, покажется едва ли не чудом, что никакая подобная несообразность не бросилась нам в глаза, когда мы выглянули из той пещеры. Перед нами растянулась равнина, пыльная и сухая; Марлборо лежал на севере, Андовер — на востоке, а Лондон, насколько мы могли судить, всё так же кипел жизнью по берегам Темзы в считаных милях от нас, за линией горизонта.

Не знаю, как остальные, но я не сдержал долгого вздоха облегчения. Последняя треть нашей миссии была благополучно вычеркнута из списка, и новая глава в толстом фолианте с описаниями приключений Лэнгдона Сент-Ива подошла к своему счастливому концу. Его камера была полна удивительных снимков, а машина работала с безукоризненной точностью. Вон там паслась лошадь, запряженная в нашу телегу, надежно покрытую брезентом. Оставалось только погрузить на нее аппарат, забросить туда же прочие вещички — и катить себе прочь. Трепещи, Королевская академия наук!

Поднимая свой саквояж, я довольно ухмылялся. Но усмешка быстро сползла — что-то неопределенное стащило ее с моего лица, потянув за кончики губ. Что же это? Я озадаченно повернулся к Сент-Иву, и тот мгновенно понял: что-то не так. Внезапно я ощутил себя пещерным человеком, получившим мощный удар исподтишка — каменюкой по затылку.

Мой набор умывальных принадлежностей — я оставил его у родника с запрудой! Там не было ничего особенного, всего лишь расческа, щетка, брусочек мыла и склянка розового масла для волос. Я закопался в саквояж, надеясь, вопреки даже четкому осознанию обратного, что ошибся. Но не тут-то было: набор исчез, растворившись на непроторенных путях пролетевших столетий.

Нашей первой мыслью было поскорее вернуть его. Но это не сработало бы. Сколь тщательны бы ни были расчеты Сент-Ива, мы вполне могли прибыть целой неделей ранее или позднее нужной даты. Наше появление, как уже говорилось, могло застать пещерного художника за работой, и тогда пришлось бы забить его насмерть, пресекая распространение новостей о прорехе, взрезавшей самую ткань времени. Вселенная не должна прознать о наших шалостях, хотя — как я заметил Сент-Иву — она уже шла по следу из-за моей несказанной глупости. Сент-Ив ненадолго задумался. Возвращение, скорее всего, только усугубит проблему. И телега ведь не исчезла, верно? Вселенная не пошла вразнос настолько, чтобы стереть нашу телегу с лица земли. Надо полагать, римские захватчики все-таки явились точно по расписанию. И уж точно тот мегатерий накопал из грязи достаточно корешков своим рылом, чтобы утешить и себя, и Вселенную. Жаба вовремя проглотила жука, и всё шло как подобает. Наша паника оказалась напрасной.

Мы обернулись, намереваясь разобрать машину и погрузить ее на телегу, готовясь вернуться в Харрогейт через Лондон. На стене прямо перед нами виднелся наскальный рисунок — автопортрет художника и рассыпанные вокруг изображения доисторических зверей. Обмерев, мы с недоверием уставились на него с открытыми ртами. Моргая, я шагнул вперед, чтобы провести кончиками пальцев по высушенной безжалостным временем краске. Может, это какой-то чудовищный розыгрыш? Неужели какой-то дурно воспитанный зубоскал мог исковеркать древний рисунок, пока мы прохлаждались в далеком прошлом?

Автопортрет троглодита был исполнен на удивление подробно: широкий нос, нависшие брови, глубоко посаженные глаза с прищуром. Но вместо прежней хмурой гримасы лицо его украшала полуулыбка, за которую сам да Винчи был бы готов заплатить любому натурщику. Его волосы, в иной жизни встрепанные и буйные, теперь были аккуратно разделены прямым пробором и зачесаны за уши. Художник проявил даже известное мастерство, показав на них отблеск розового масла, который минувшие века так и не сумели стереть. Борода его, всё еще монументальная по нынешним стандартам, также была намаслена и красиво уложена в цилиндр, подобно бородкам египетских фараонов. Примерно посредине в нее было воткнуто и украшение — моя расческа. В одной руке пещерный человек сжимал мою щетку; в другой же — горлышко с благоговейным тщанием выписанной бутылочки масла для волос, тронутой розовым и апельсиновым оттенками заката.

* * *

Боюсь, едва первый шок этого открытия лишил мое лицо остатков румянца, я рухнул как подкошенный и уже без чувств был погружен друзьями в телегу. Остальное вам уже известно. Пещеры на равнине Солсбери более не существует, а тонкая и хрупкая материя Вселенной, к счастью, выдержала проверку на прочность и оказалась не такою уж тонкой. Во всяком случае, я стараюсь себя в этом убедить. Заодно с пещерой погибли все собранные Сент-Ивом свидетельства нашего путешествия. Его фотографии объявлены подлогом: восковые куклы, прикрытые конским волосом. Впрочем, профессор уже планирует новую вылазку. В песчаном карьере посреди леса близ Хайдельберга он нашел переднюю ногу динозавра и собирается с ее помощью протащить нас в далекую мезозойскую эру.

Следует ли мне сопровождать его в путешествии или предпочесть остаться в Харрогейте, чтобы присматривать за тропическими рыбками, — вот вопрос, которым я задаюсь ежедневно. Вы и сами можете понять, до чего же это выбивает из колеи: очутиться в двух шагах от того, чтобы превратить Вселенную в бесформенную груду хаотичных обломков, но в последний миг быть спасенным своевременным вмешательством Провидения. Кроме того, я подумываю сочинить монографию насчет Крузо — небольшую безделицу о благом влиянии, каковое оказывает на человека добротно сработанная расческа из черепашьего панциря. Сколь бы отчаянной ни выглядела ситуация с забытым набором умывальных принадлежностей, она вызвала во мне живейший интерес к этому вопросу. Как ни крути, а цивилизация и здесь зарекомендовала себя с наилучшей стороны.

Следует ли мне сопровождать его в путешествии или предпочесть остаться в Харрогейте, чтобы присматривать за тропическими рыбками, — вот вопрос, которым я задаюсь ежедневно. Вы и сами можете понять, до чего же это выбивает из колеи: очутиться в двух шагах от того, чтобы превратить Вселенную в бесформенную груду хаотичных обломков, но в последний миг быть спасенным своевременным вмешательством Провидения. Кроме того, я подумываю сочинить монографию насчет Крузо — небольшую безделицу о благом влиянии, каковое оказывает на человека добротно сработанная расческа из черепашьего панциря. Сколь бы отчаянной ни выглядела ситуация с забытым набором умывальных принадлежностей, она вызвала во мне живейший интерес к этому вопросу. Как ни крути, а цивилизация и здесь зарекомендовала себя с наилучшей стороны.

ГЛАЗ ИДОЛА[27]

Не стану утверждать, будто описываемое приключение стало ярчайшим из всех похождений профессора Лэнгдона Сент-Ива и его верного слуги Хасбро (по возвращении с войны известного как «полковник Хасбро»), но оно определенно относится к самым поразительным и невероятным. Вдумайтесь: лично я знаю профессора как человека редкой и исключительной честности. Признайся мне Сент-Ив, что на основании сделанных им научных открытий сила гравитации исчезнет сегодня ровно в четыре часа и всем нам не останется ничего иного, кроме как, выражаясь слогом Стивенсона, «дружно к звездам воспарить», я бы тотчас упаковал саквояж, телефонировал бы душеприказчику и в 15 часов 59 минут встал прямо посреди Джермин-стрит, чтобы, отлетая, не треснуться затылком о перекрытия. Тем не менее даже я заколебался бы, взглянул бы косо и, возможно, дерзнул бы замерить уровень содержимого в бутылках профессорского буфета, отважься Сент-Ив посвятить меня в детали странного происшествия, имевшего место в Клубе исследователей минувшим апрелем — вернее, в третий четверг месяца. На первый взгляд, вся история невозможна, и я первый готов с этим согласиться.

Но я присутствовал при этом самолично. И, как уже сказано, случившееся на моих глазах куда невообразимее и причудливее, чем события, лет за двадцать до того приведшие механизмы судьбы и тайны в необратимое движение.

Итак, тот самый четверг, проведенный нами в клубе, как нарочно выдался неистовым и дождливым. Март не намеревался убраться прочь, подобно послушной овечке, нет, он рвал и метал, нагонял тучи и холодными ветрами пытался отсрочить приближение апрельского тепла. Мы, то бишь профессор Сент-Ив, полковник Хасбро, Табби Фробишер, Джон Пристли (не писатель, а путешественник, исследователь Африки и искатель приключений) и я сам, Джек Оулсби, мирно отдыхали после обильной трапезы в Клубе исследователей, что напротив лондонского Планетариума. За оконными рамами вовсю завывал ветер, и косые струи дождя наперегонки спешили к земле, то стихая вдруг, то набрасываясь на стекла с удвоенной силой, буквально шипя в широких серых простынях тумана. Что и говорить, погода явно неподходящая для прогулок, но в любом случае никто из нас, конечно же, не спешил по делам. Я уже тихо предвкушал, как мы сейчас раскурим трубки и сигары, пригубим стаканчик того или иного крепкого напитка и, быть может, подремлем немного в мягких креслах зала отдыха, чтобы перейти затем к поистине первоклассному ужину — телячьей отбивной, допустим, или стейку с грибным пирогом и бутылкой бургундского. Одним словом, наступающий вечер сулил одни удовольствия.

И вот мы смакуем портвейн и, плотно набив чашечки трубок, наблюдаем за прихотливо клубящимися струйками ароматного дыма, с тихим удовлетворением сетуя на непогоду. В подобных условиях, согласитесь, хороший ливень приходится как нельзя кстати. Припоминаю даже, как Табби Фробишер (стоит заметить, что годы, проведенные в австралийском буше, наделили его богатейшим опытом) подозвал нас к окну, чтобы вместе посмеяться над каким-то нищим, еле волочащим ноги безумцем, который съежился внизу, подняв над собою остатки зонта — весьма недурного, вероятно, всего каких-то два или три десятка лет тому назад, но с той поры повидавшего виды и в своем упадке уподобившегося перевернутой ребристой птице с полудюжиной торчащих в стороны тощих кривых лап. Насколько я мог судить, какая-либо ткань на этой вещице вовсе отсутствовала. Однако держался нищий совершенно безупречно, отдам ему должное: сам он, кажется, пребывал в убеждении, будто допотопный зонтик всё еще отлично справляется со своими обязанностями. Хохоча, Фробишер потряс кулачищем и объявил, что этому типу верная дорога на большую сцену. Потом он сказал, что склонен лично сойти вниз и вручить нищему монету в полкроны, но помеху создает дождь, который вмиг вымочит его насквозь.

— В чащобах дикого буша это вовсе не имело бы значения, — вздохнув, покачал головою Фробишер, — но только не в условиях города и цивилизации. Что ж, «когда ты в Риме…»[28]

С тем он позабыл о вымокшем до нитки страдальце на пороге клуба. Все мы про него запамятовали на какое-то время.

— Видал я дожди, рядом с которыми нынешний — лишь пустяк… — хвалился Фробишер, мотая головой. — Право, как по мне, это сущая безделица. Морось, ей-богу. Густой туман…

— Ливень живо напомнил мне о том, как мы схлестнулись с ватагой дикарей в Банджу-Ванги, — заметил Пристли, кивая Сент-Иву. — Уже после того, как вы с Хасбро обратили в бегство свиноликих пришельцев. Отменная была заварушка![29]

Вполне вероятно, что Пристли, всегда предпочитавший помалкивать, не имел намерений пересказывать историю наших приключений на Яве двадцатилетней давности, какими невероятными те бы ни были. Вообще говоря, вы и сами могли прочесть о них в моем отчете, опубликованном на страницах «Стрэнда», пожалуй, где-то с полгода спустя после истории с переполохом у чингфордской башни и угрозой инопланетного вторжения. Но, как я и сказал, Пристли не намеревался лишний раз, как выражаются янки, «поднимать ил со дна» — ему просто хотелось заткнуть Фробишера. Весь вечер мы только и слушали про дикие дебри. Фробишер явно обожал плутать в буше — Австралия, Бразилия, Индия, китайская провинция Гуандун… Во всем мире, куда ни глянь, буш присутствовал в избытке. Россказни о нем — что кость в горле, но, разумеется, никто не был готов признать это вслух. В конце концов, клуб есть клуб, и наш Табби, пусть и глотнувший лишку, был здесь своим парнем.

В общем, я поспешил на выручку к Пристли, едва завидев, как Фробишер наставляет чубук своей трубки на Сент-Ива. Видите ли, чубук этой трубки каким-то поразительным образом безотказно предрекал новые залпы рассказов о вездесущем буше.

— Банджу-Ванги! — вырвалось у меня. — Господи боже…

Готов признать, попытка вышла не особенно убедительной, но мне требовалось время, чтобы обдумать дальнейшие ходы. К тому же мой возглас прозвучал достаточно громко, чтобы сбить Фробишера со следа.

— Банджу-Ванги! — повернулся я к Пристли. — Вы помните ту орду каннибалов?

Пристли кивнул, но предложенной инициативой не воспользовался: ему хватило и воспоминаний о дожде. Ведь и верно, на всем протяжении наших яванских похождений дождь действительно шел, да какой! Его и дождем-то язык не повернется назвать. С тем же успехом можно обзывать водопад «тощей струйкой» или солнце — «газовым рожком». Муссон, одно слово.

Ни много ни мало два десятка лет тому назад обстоятельства вынудили меня, заодно с Пристли и беднягой Биллом Кракеном, положиться на рукопись доктора Бёрдлипа и отправиться морем на Яву, где нас ждала не то чтобы совсем нежданная встреча с профессором Сент-Ином и Хасбро: те как раз возвратились из крайне опасного и таинственного космического странствия. Угрозу, исходившую от алчных инопланетчиков, как уже сказано, удалось окончательно пресечь, и мы впятером нежданно оказались в глубине кишевших каннибалами джунглей, чтобы затем пробить себе дорогу к Балийскому проливу и добраться до Пенгинумана, где, как мы отчаянно надеялись, еще стоял на якоре голландский сухогруз, готовый отплыть домой в Европу. Всё это время лило как из ведра. Была середина января, самый пик северо-западных муссонов; преследуемые орангутанами и гадюками, мы плелись сквозь джунгли, из последних сил рубили лианы и медленно превращались в двуногие губки.

На берегах реки Ванги мы набрели на стоянку пиватинов — племени низкорослых аборигенов, — которым отдали немалую часть запаса спичек, получив взамен пару длинных узких каноэ. Билл Кракен пожертвовал карманными часами, выручив за них у местного шамана странный бамбуковый зонт с высушенной человеческой головой, болтавшейся на подвязанной к рукояти латунной цепочке. В те дни Кракен, безусловно, уже был не в своем уме, однако покупка своеобразного зонтика отнюдь не явилась проделкой сумасшедшего. В последующие дни водная стихия доставляла ему куда меньше неудобств, чем кому-либо из нас.

Наконец, мы отправились в плаванье вниз по реке Ванги — под серым покровом небес в вышине и под густым пологом зелени самых невероятных оттенков внизу. Река заметно поднялась из-за дождей, и ее усеивали заторы из поваленных деревьев и прочей растительности, валившейся в реку с обоих берегов. Сплавляться на утлых лодчонках в самый разгар ненастья лично мне казалось чуточку outré[30], как выражаются французы, но Сент-Ив и Пристли сошлись на том, что само плачевное состояние реки послужит усмирению огромных крокодилов, которые при безмятежной погоде имели привычку в поистине устрашающем количестве плескаться на мелководье. Что же до дождя, утюжившего землю с завидным постоянством, то он также был нам полезен, уже с месяц как загнав большинство племен каннибалов на окрестные возвышенности.

Стало быть, мы без остановки гребли и черпали, черпали и гребли… При помощи необычного и отчасти загадочного прибора собственной конструкции Сент-Иву как-то удавалось поддерживать свою трубку зажженной вопреки любым тропическим ливням; я же, несмотря на все муссоны, то и дело содрогался, ожидая, что мне в загривок вот-вот вонзится пущенный из боевой трубки отравленный шип, и с тревогой озирался по сторонам: мне всюду мерещились зубастые пасти голодных крокодилов, их полные злобы глазки навыкате.

К вечеру третьего дня плавания, уже вблизи от морского побережья, мы увидели нечто вроде небольшого размыва, песчаным языком слизнувшего часть речного русла. Берег над ним обратился в пещерку нескольких ярдов глубиной, скрытую от праздного взгляда под бахромою растительности и укутанную тенями нависших над нею акаций и пары невообразимо могучих тиков. К концу недели пещерке грозило неминуемое затопление, но прямо сейчас в ней было сухо, а мы нуждались в пристанище на ночь. Вытащив каноэ на песок, мы привязали их к стволам деревьев, а сами расселись в пещерке, чтобы согреться у радушного, весело трещавшего костра.

Ночь полнилась воплями дикого лесного зверья, рычанием пантер и истошным писком летучих мышей. Не раз и не два на песчаную банку выбирался щелкавший челюстями крокодил, чтобы смерить нас насмешливым взглядом и удалиться восвояси. К вящему изумлению профессора к пещере выбежала и стайка карликовых гиппопотамов; они тоже внимательно оглядели нас, моргая и позевывая, а затем вскарабкались выше и скрылись в подлеске. Свой восторг Сент-Ив объяснил тем, что подобных тварей обыкновенно можно повстречать только в Африке, чем подвиг Пристли поведать нам весьма странную и печальную повесть — историю жизни доктора медицины Игнасио Нарбондо. Этот самый Нарбондо, по-видимому, жил в позапрошлом столетии и имел в Лондоне собственную врачебную практику. В какой-то момент он объявил об открытии несметного количества чудотворных сывороток, одна из которых, говорят, разрешала межвидовое скрещивание самых несообразных животных: свиней с рыбами или птиц с ежами. Вскоре Нарбондо выставили из Англии, объявив вивисектором, хотя тот и клялся в своей безвинности и в действенности своих снадобий. Три года спустя, претерпев те же гонения и в Венеции, упрямый доктор отплыл из Момбасы со стадом карликовых гиппопотамов, вознамерившись переправить их через Индийский океан к Малайскому архипелагу и скрестить с огромными шерстистыми орангутанами, которыми изобилуют тропические леса Борнео.

По уверению Пристли, доктор был одержим идеей причалить однажды к доку в Марселе или в Лондоне, чтобы маршем сойти на берег во главе целой армии несусветных потомков двух наиболее нелепых существ, каких только можно вообразить, попутно вселяя в цивилизованный мир подобие того страха, какой, должно быть, вселял Ганнибал, некогда выскочивший из-за Альп с доброй сотней боевых слонов. Впрочем, с той поры Нарбондо никто не видел. Он бросил якорь в Сурабае и исчез в джунглях со своими питомцами, чтобы, подобно капитану Ингленду на Маврикии, «раствориться» среди туземцев. Сделался ли Нарбондо за пролетевшие с той поры годы легендарным «диким человеком с Борнео», оставалось только гадать. Кто-то уверял, что так и было, но другие рассказывали, будто бы он скончался от тифа в Бомбее. Напичканные его сывороткой гиппопотамы, однако, со временем размножились и неплохо себя чувствуют в пределах небольшой области на востоке Явы.

Такое объяснение присутствию гиппопотамов, кажется, распалило в Сент-Иве извинительное для ученого любопытство. Признаться, он еще битый час расспрашивал Пристли о загадочном докторе Нарбондо, но тот не знал о нем ровным счетом ничего сверх напечатанного в «Сообщении о лондонских безумцах» Эшблесса (в высшей степени несправедливый эпитет — в отношении доктора Нарбондо, во всяком случае) и не мог вспомнить подробностей.

И Сент-Ив, и мы вдвоем с Хасбро уже знали, разумеется, о существовании иного Нарбондо, будучи посвящены в тайну его личности: вопреки подозрениям Фросбиндера, настоящий Игнасио Нарбондо лежал теперь, обращенный в ледяную глыбу, на дне высокогорного озера где-то на севере Скандинавии. Второй же Нарбондо был (и по-прежнему остается) Айвеном — пропавшим без вести братом-близнецом Игнасио; он назвался именем брата, чтобы наживаться на его славе в те времена, когда ни имя, ни слава того еще не были безвозвратно опорочены. Бегство Айвена Нарбондо из Англии явилось следствием не столько упреков в вивисекции, сколько клятвы страшно ему отомстить со стороны взбешенного Игнасио. Впрочем, вражда между братьями с той поры порядком поостыла, если позволите употребить столь легкомысленное выражение.

Той ночью я с полдюжины раз просыпался от треска в лесных зарослях над нашими головами, а еще дважды видел спросонок широкие, поросшие длинной шерстью то ли морды, то ли лица, но они исчезали прежде, чем я успевал проморгаться. Перевернутые, с горящими глазами, они плыли поверху: страшные порождения джунглей спускались по лианам с козырька пещеры, чтобы рассмотреть спящих. Мои сновидения были полны неожиданных встреч с якобы выведенными Нарбондо гиппообезьянами, и, проснувшись наутро, когда солнечный свет прогнал тени, я полностью уверился в том, что в ночи нас посещали не какие-то зыбкие фантомы, а самые настоящие, так сказать, «отпрыски» зловещего мизантропа — доктора Нарбондо.

Утро ознаменовалось кратким перерывом в дожде, и, стремясь выжать из этого обстоятельства как можно больше, мы побросали вещички в каноэ и приготовились забраться в них сами. Как раз в это время солнце выглянуло из-за туч и, пронизав верхушки дерев косыми лучами, заштриховало джунгли золотом, что вызвало целую оперу птичьих возгласов и обезьяньего визга. Стоя на берегу, мы оглядели исходящий парами, блистающий красками лес, а затем отвернулись к своим каноэ, но раздавшийся в этот миг озадаченный крик Хасбро заставил нас, впрочем, повременить с посадкой. Как видно, слуга Сент-Ива приметил нечто в глубине джунглей, далеко за зевом оставленной нами пещерки.

— Что там, дружище? — спросил Сент-Ив, чье желание поскорее двинуться дальше уступило давлению чисто научного любопытства.

— Какое-то святилище, сэр! — отвечал Хасбро, указывая в заросли. — Кажется, я сумел разглядеть каменный монолит или алтарь. Похоже, там устроено нечто вроде капища в честь какого-нибудь языческого божка.

И в самом деле, за деревьями проглядывала небольшая залитая солнцем полянка. На ней, выставленные по кругу, возвышались с полдюжины изъеденных непогодой каменных столпов (причем один — размером едва ли не с автомобиль), наглухо затянутых мхом и ползучими растениями.

Билл Кракен, чью голову всё еще дурманило былое помрачение, издал вдруг тихий стон и, промчавшись мимо опешившего Хасбро вверх по берегу, скрылся в лесу. Остальные кинулись за ним, испугавшись, как бы Билл не поранился. Знай мы, что ждало впереди, припустили бы даже скорее.

На поляне мы нашли кружок каменных монолитов, готовых рассыпаться от неловкого прикосновения. На вершинах камней нежились на солнышке, встречая нас ленивыми взглядами, около дюжины ярко-зеленых змеек. Четыре дикие свиньи, ковырявшие почву в поисках насекомых, при нашем появлении бросились прочь, своею спешкой обратив в бегство множество обезьян, прежде сокрытых в густой листве над нашими головами. В центре же очерченного стоячими камнями круга мы нашли удивительное и невероятно жуткое белое изваяние: изображавшую припавшего к земле человека статую, вырезанную, могло почудиться, из цельного куска слоновой кости. Изваяние выглядело очень старым — хоть и не настолько, как окружавшие его камни, — но тонкость работы и мастерство резчика воистину поражали воображение; приоткрытый рот запечатленного в камне древнего воителя, казалось, был готов заговорить, а угловатая нижняя челюсть явственно выказывала решимость и самую чуточку скорби. Лишь присмотревшись, можно было понять: изготовлено изваяние вовсе не из кости, поскольку всю поверхность камня, каким бы тот ни был, покрывала сеточка едва различимых голубых прожилок.

Жутковатое, в сущности, зрелище. Сперва профессор Сент-Ив высказал предположение, что статуя вырезана из какого-то редкого малазийского мрамора. И при этом весьма ценного: сам Микеланджело только ахнул бы. Еще удивительнее, впрочем, были глаза идола — огромные рубины, столь искусно ограненные, что раскалывали падавшее на них тропическое солнце на тысячу искр, щедро разбрасывая повсюду солнечные зайчики. Именно эти рубины доконали беднягу Билла Кракена, который считался полноправным ученым, пока не угодил после трагической кончины Бёрдлипа в лапы космических пришельцев, и заставили нас прервать изучение капища с его таинственным идолом.

Отраженные рубинами лучи как раз и подвигли Кракена вскарабкаться по отвесному склону на берег и со всех ног бежать к поляне. Пока мы топтались, строя шаткие предположения о природе странного камня, застывший Билл стоял отвесив челюсть, со своим зонтиком наперевес, совершенно зачарованный рубиновыми огоньками, которые по власти гонимой ветерком листвы в вышине (которая то погружала джунгли в непроглядную тень, то окатывала нас ослепительным светом полуденного солнца) затеяли на его лице игру в догонялки, подобно пятнышкам света, отброшенным одним из тех зеркальных шаров, что нередко кружат под потолками в танцевальных залах.

Безо всякого предупреждения, будто выстреленный из катапульты, Билл метнулся вперед мимо Сент-Ива, отпихнул в сторонку Пристли и вонзил кончик зонта точно под один из рубиновых глаз, — вернее сказать, под левый; весьма отчетливо это помню. И, орудуя словно рычагом, принялся выламывать эту штуку из каменной глазницы, тогда как Сент-Ив заодно с Хасбро пытались оттащить Кракена от идола. Все попытки оказались напрасны: будто окончательно спятив, тот с бешеной энергией работал своим зонтиком. Глаз не долго сопротивлялся и вскоре покатился по траве. В отчаянном приступе рубиновой лихорадки Полоумный Билл стряхнул с себя обоих товарищей. Зонтик был отброшен, а сам Кракен совершил отчаянный прыжок вслед за драгоценностью, абсолютно убежденный в том, что все четверо — и Сент-Ив, и Хасбро, и, вне сомнений, мы с Пристли — захотим силой оспорить у него право обладания рубином. Остановил его, обратив каждого из нас даже под обжигающим солнцем джунглей в ледышку, протяжный, исполненный тоски и усталости вой. Этот ужасный звук, полный ужасающей боли и несказанного горя, поднявшийся в джунглях и пропитавший самый воздух, стал затихать лишь с новым дуновением ветра.

После долгой паузы, проведенной без всякого движения, мы не без труда вернули себе способность соображать — и первая мысль наша была, разумеется, о каннибалах. Билл мигом подхватил свою добычу и опрометью бросился к реке, спеша забраться в каноэ; мы же вновь пустились ему вдогонку.

Еще до наступления ночи мы догребли до Балийского пролива, так и не приметив ни туземцев, ни отдаленного блеска их копий. Там перед нами предстал голландский сухогруз «Петер ван Тислинк». Неделю спустя, у берегов Сингапура, Билл Кракен умер от лихорадки, бормоча в бреду о таящихся в джунглях свирепых хищниках, и о неведомых тварях, подстерегающих его в океанских глубинах, и о скалящем зубы солнце, которое якобы замыслило ослепить его и полностью лишить рассудка.

Скорбным был тот день в Сингапуре, когда мы похоронили его… Сент-Ив собирался закопать рубин вместе с Биллом — не разлучать несчастного с тою добычей, каковая, сомнений нет, послужила причиной его гибели. Пристли, однако, и слышать об этом не желал. Один только этот рубин, по его словам, с лихвою мог оплатить всё путешествие в оба конца. Похоронить камень заодно с Кракеном значило бы, так сказать, поддаться прихоти безумца. А ведь всего каких-то полгода назад Кракен был вполне разумен, как и любой из нас! «Оставим рубин себе, — настаивал Пристли. — На худой конец, камень обеспечит средствами к существованию сына Кракена, ведь парень и сам недалек от помешательства». Хасбро был готов согласиться, и Сент-Ив, хорошенько всё взвесив, пришел к тому же выводу. Как мне кажется, профессор мог поддаться нетипичной и, памятуя о научном подходе, беспричинной фобии: рубин попросту пугал его. Впрочем, это лишь мои догадки. За все сорок пять лет, что мы знакомы, Сент-Ив ни единожды не выказал и малейшего страха, ведь ум его оставался чересчур пытливым для подобных эмоций. А рубин, в свою очередь, был любопытнейшим предметом. Даже уникальным.

Этими обстоятельствами нашего путешествия вниз по реке Ванги я и поделился с друзьями в тот ненастный день в Клубе первопроходцев. Все, кто сидел за нашим столом (не считая Табби Фробишера), конечно же, сами приняли участие в том маленьком приключении, и я, признаться, подозревал, что Табби тоже слушает вполуха, переполняемый историями собственных похождений в буше и не водивший знакомства ни с джунглями восточной Явы, ни с Биллом Кракеном. Внимание его удерживала, как видно, одна лишь деталь: глаз идола.

Уже какое-то время Фробишер сидел подавшись вперед на своем кресле и не сводя с меня сощуренных глаз. От частых и энергичных затяжек его сигара разгорелась что твой факел. Но стоило мне завершить повествование, как Табби откинулся на спинку, а затем резким жестом выдернул сигару из губ. После небольшой паузы он поднялся и медленно прошествовал к окну, чтобы снова взглянуть на мокшего на улице незнакомца, — только тот, по-видимому, успел убраться восвояси.

Примерно в то же время снизу послышался нестройный шум: хлопанье дверей, раздраженные голоса, звон летящего на пол столового серебра.

— Прекратить! — рявкнул Фробишер, повернувшись к лестнице. А в ответ на донесшиеся снизу нестройные возгласы громко распорядился заткнуть глотку и стряхнул на ковер пепел с сигары.

Кто-то из членов клуба — Айзекс из гималайской экспедиции, кажется, — посоветовал Фробишеру захлопнуть собственную пасть. Уверен, в иных условиях Табби кинулся бы на обидчика с кулаками, но сейчас его мыслями всецело владел яванский рубин, и он не обратил внимания на эту грубую выходку. Внизу между тем воцарилась тишина.

— Богом клянусь, — обронил Фробишер, — я отдал бы свой месячный пенсион, лишь бы разочек взглянуть на тот проклятый рубин!

— Невозможно, — сообщил я, раскуривая трубочку, которая успела остыть за время моего рассказа. — Камня никто не видел уже лет пять. С того самого дня, как Джайлс Конновер утащил его из музея. Рубин-то и навлек на вора погибель, на мой взгляд: в точности, как и с Биллом Кракеном.

Я ждал, что сейчас Сент-Ив поспешит возразить, отметив, что мне не к лицу пустые суеверия и что законы логики бессильны их оправдать. Но он хранил молчание, некогда поддавшись, полагаю, тем же беспричинным страхам — страхам, рожденным от исступленного стона, отзвучавшего в далеких джунглях лет двадцать тому назад.

— У камня определенно необычная история, — произнес наконец Сент-Ив, едва заметно улыбаясь. — Весьма необычная.

— Вот как? — переспросил Фробишер, гася в пепельнице окурок сигары. — Значит, вы так его и не продали?

— Отчего же, продали, — повернулся к нему Сент-Ив. — Почти сразу. После нашего возвращения и недели не прошло, если не ошибаюсь.

— На четвертый день, если быть точным, — вставил Хасбро, имевший раздражающую склонность к излишней пунктуальности, доведенную до зеркального блеска за прожитые им восемьдесят с чем-то лет. — Мы причалили во вторник, сэр, и продали рубин некоему ювелиру из Найтсбриджа вечером в субботу на той же неделе.

— Именно, — кивнул в его сторону Сент-Ив.

Дальнейшее обсуждение пресекло появление официанта с перекинутым через руку чайным полотенцем. Одновременно снизу опять донесся шум неподобающей возни: там будто бы опрокинулось кресло. Суматоха была встречена гневными окриками.

— Какого дьявола у вас там творится? — набросился на официанта Фробишер. — Тут солидный клуб, приятель, а не лужайка для дурацких игрищ!

— Совершенно верно, сэр, — отвечал ему официант. — Нам задал жару один непрошеный гость. Настаивает на том, чтобы войти и осмотреться, и при этом упорствует.

— Суньте наглеца в мусорный бак — и дело с концом, — отрезал Фробишер. — И принесите нам графин виски, если не в тягость. «Лафройг». Да захватите свежие стаканы.

— Лед подать? — переспросил официант.

Не прекращая жевать сигарный окурок, Фробишер испепелил его взглядом:

— Только чертов виски… И передайте своему буяну, что в три часа ровно Табби Фробишер надерет ему зад прямо на крыльце клуба своею плетью, если этот прохвост так и будет шляться поблизости. Это дает ему… — сверился Фробишер с часами, — около шести с половиной минут форы.

— Передам, сэр, и в точности. Но этот субъект глух как камень, насколько я смог понять, и носит очки с закопченными стеклами, так что, вполне вероятно, еще и слеп в придачу. Угрозы не помогли нам его урезонить.

— Да что вы такое говорите? — вскричал Фробишер. — «Урезонить», кто бы подумал! Так урезоньте же его — или, ей-богу, я сам этим займусь и буду резонить всю дорогу отсюда до Челси! Но сначала тащите сюда виски. Я ведь упомянул о чистых стаканах?

— Да, сэр, — чинно кивнул официант и зашагал прямиком к бару.

— Так насчет того рубина… — процедил Фробишер, откидываясь в кресле и выдергивая новую сигару из внутреннего кармана. — Сколько за него дали?

— Чуть более двадцати пяти тысяч, — ответил Сент-Ив и покосился на Хасбро, ожидая услышать подтверждение своим словам.

— Двадцать пять тысяч шестьсот пятьдесят фунтов, сэр, — уточнил полковник.

Фробишер тихо присвистнул.

— А всего пару недель спустя на торгах в аукционном доме «Сотби» эта сумма выросла едва ли не вдвое, — добавил я. — После чего, по моим подсчетам, камень еще с дюжину раз менял владельцев. Приходится признать, никто не жаждал оставить его у себя надолго. В свое время рубин принадлежал Исидору Персано, а ведь всем хорошо известно, чем кончилось то темное дело[31]. Позже его приобрела леди Бретуэйт-Лонг, чей муж, если помните, совершил целую серию кровавых убийств близ вокзала Ватерлоо.

— И не забудьте о Престоне Уотерсе, ювелире, — встрял Пристли и явственно передернул плечами; не иначе, вспомнил о кошмарной судьбе, что постигла того самого ювелира из Найтсбриджа, который отсчитал нам за камень двадцать пять тысяч фунтов.

— Если вас интересует мое мнение, эта вещица проклята, — подытожил я, сгребая со стола ненужную утварь, чтобы расчистить место под только что принесенный графин шотландского виски.

Тяжко вздыхая, Фробишер плеснул по доброй порции в четыре стакана.

— Благодарю, но я всё же воздержусь, — поднял ладонь Пристли, стоило Табби поднести горлышко наклоненного графина к пятому стаканчику. — Уж лучше глотну еще немного этого портвейна. Виски разъедает мне горло, рвет в клочья. Единственный глоток заставит меня целую неделю питаться хлебным мякишем, размоченным в молоке.

Фробишер кивнул; без сомнения, его только обрадовал отказ Пристли присоединиться. Подняв стакан, он втянул в себя немного виски и с выражением полнейшего блаженства на лице покатал напиток во рту.

— Вот то, что нужно! — расслабившись, выдохнул он. — Если что-то и способно выманить меня из буша, то уж точно не золото и не женщины, верно вам говорю. Нет, сэр! Не золото и не женщины…

Я предположил, и не без оснований, что роль приманки для Табби Фробишера подошла бы разве что виски, но сам он не получил шанса подтвердить или опровергнуть эту мою догадку. Моими же стараниями.

— Как вы думаете, профессор, где рубин пребывает теперь? — поспешил я спросить, едва пригубив свою порцию скотча. — Вернулся ли он в музейную экспозицию?

— Вообще говоря, музей от рубина отмахнулся, — покачал головою Сент-Ив. — Его предлагали в дар, но музейщики ответили отказом.

— Дурачье! — фыркнул Фробишер. — Не может такого быть, чтобы они купились на нелепые россказни про мумбо-юмбо с проклятием. Только не чертов музей!

Сент-Ив развел руками:

— Нельзя отрицать, что камень всё же стоил им массы неприятностей: вооруженный грабеж, убийство и прочее… Вполне вероятно, они приняли человека, предложившего им рубин, за любителя глупых розыгрышей. Готов поверить, что они не рассматривали предложение всерьез.

— А я готов спорить, что их охватил страх, — вмешался Пристли, который сам проникся суеверным трепетом перед драгоценным камнем за годы, минувшие с нашего возвращения. — Давно уже жалею, что мы не похоронили этот чертов рубин вместе с Кракеном. Помните тот жуткий стон в джунглях? Это кричали не какие-то там каннибалы.

Хасбро приподнял бровь.

— И кто же, по-вашему, кричал, сэр? — спросил он тоном вышколенного дворецкого, словно предупреждая: любой ответ покажется сейчас и глупым, и никчемным.

Уставившись в свой стакан, Пристли пожал плечами.

— Я предпочитаю верить, — ответил вместо него Сент-Ив, философ до мозга костей, — что это стонали сами джунгли. Ведь мы выкрали частичку их сердца, откололи себе на память кусок их души. В тот самый момент меня охватило то ощущение ужасного проступка, какое завладевает мною всякий раз, когда при мне сносят прекрасное здание или пилят величественное дерево… которые, возможно, повидали смену десятков королей и за долгие века впитали их историю и славу… Улавливаете мысль?

Хасбро кивнул. Мне было ясно, что он тщательно взвешивает такую возможность, рассматривая ее с разных сторон. Пристли погрузился в собственные размышления, вроде бы почерпнутые из бутыли портвейна, но мне показалось, что он склоняется к той же точке зрения; вот только Пристли при всем желании не смог бы высказать ее столь ясно и даже поэтично. Хотите добраться до сути — положитесь на профессора.

— Чепуха! — отрезал Фробишер. — На вашем месте я выковырял бы оба камня, вот что я сделал бы. Представьте, что этих рубинов два. Идеальная пара! — Он сокрушенно помотал головой и тихо добавил: — Да, сэр… Я отдал бы свой пенсион за возможность хотя бы раз глянуть на этот рубин. Одним глазком.

Едва заметная и, быть может, чуть печальная улыбка вновь возникла на лице Сент-Ива. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул оттуда табачный кисет и, развернув, вытряхнул на ладонь шарик из папиросной бумаги размером с пару грецких орехов. Внутри обнаружился драгоценный глаз идола — тот самый.

Фробишер с криком вскочил на ноги; кресло отлетело в сторону и с глухим стуком завалилось на ковер. Дремавший у камина Айзекс вздрогнул, поднял голову и посоветовал Фробишеру проваливать куда подальше. Но тот, потрясенный хладнокровием Сент-Ива и размерами лежавшего на краю стола великолепно ограненного рубина, алого, как жидкая кровь, и сверкавшего пламенеющими искрами отсветов, не слышал ничего. Приоткрыв рот, Фробишер навис над камнем, мысленно прощаясь с пенсионом.

— Но как же… — начал было я, пораженный ничуть не меньше Табби. Пристли отшатнулся, словно перед ним вдруг возникла готовая к броску змея, и закусил чубук трубки так, что лязгнули зубы.

Где-то внизу дико закричали. По ступеням, приближаясь, затопали бегущие ноги. Что-то треснуло, с силой врезалось в стену. Затем, как ни странно, с лестницы до нас докатился (и полетел дальше) настоящий воздушный поток, — так, словно внизу кто-то распахнул двери, впуская внутрь мощный порыв ветра.

Но самым поразительным — тем, что заставило всех нас забыть о драгоценности и обернуться в замешательстве, глядя, как по стене у лестницы медленно поднимается чья-то тень, был не столько сам ветер, сколько его незримая внутренняя природа и несомые им запахи.

Нет, то вовсе не был хорошо знакомый всем нам холодный сырой бриз, поддувавший с Бейкер-стрит. Лондоном сейчас даже не пахло. То был муссон, долетевший сюда с затерянной где-то в джунглях реки — теплое, волглое дуновение, насыщенное ароматами цветущих орхидей и гнилостными испарениями почвы. Оно живо напомнило и о неспешном плеске крокодилов, сползающих в воду с болотистых берегов, и о пестрящем, беззвучном скольжении тигра в далеких зарослях. До жути неторопливо над ступенями восстала чья-то тень; она неумолимо и целеустремленно приближалась, с трудом переставляя тяжелые, будто каменные ноги: шарк, шарк, шарк… И в этом скрежете, в глубинах его и в отзвуках явственно слышались отдаленные крики нездешних птиц, беззаботный щебет обезьян, качающихся на вершинах тропических деревьев, раскатистый рык пантер… Всё это и еще многое другое, вызванное единственным порывом ветра и неспешным скольжением растущей тени, промелькнуло в нашем воображении за этот продолжительный, тягостный миг ожидания.

Над верхней ступенью сперва показался кривой наконечник зонта — раскрытого зонта, воздетого над головой осмеянным Фробишером бродягой. Каким бы загубленным ни выглядел этот зонт, мне всё же удалось признать в его измочаленном стержне кусок бамбука, почерневший от времени и непогоды. А внизу, у ручки, которую сжимала широкая бледная ладонь, болталось на позеленевшей латунной цепочке то, что прежде было крошечной высушенной головой; теперь амулет представлял собою лишь голый череп, пожелтевший и исцарапанный, с единственным ошметком темной плоти, еще липнущим к костяному выступу скулы.

Никто из нас не смог сдержать крика. Пристли повалился на спинку кресла, а Сент-Ив, напротив, привстал в нетерпеливом ожидании. Все мы знали, как бы бредово и невообразимо это ни звучало, чем было это «нечто», поднявшееся по лестнице нашего клуба в тот дождливый апрельский день. Как и описывал официант, глаза посетителя прятались за очками с закопченными стеклами, а облачением он походил на огородное пугало, наряженное в странный набор выброшенных за ветхостью вещей, которые, совершенно очевидно, некогда носились людьми в самых отдаленных уголках света: арабские штаны с напуском, рубаха-мандалай[32], деревянные голландские башмаки, мятая фетровая шляпа. Белый с голубыми прожилками подбородок выражал яростную решимость, а рот ритмично открывался, как у морского угря, с шипением втягивая и выталкивая воздух. Посетитель поднял свободную руку и, сорвав с носа очки с закопченными стеклами, тем же широким жестом швырнул их о стену, где те разлетелись вдребезги, осыпав оторопевшего Айзекса мелкими осколками.

В правой глазнице незваного гостя сиял огромный ограненный рубин: зеркальная копия того камня, что лежал сейчас перед Сент-Ивом. При этом рубин излучал свечение, словно живой, тогда как левая глазница оставалась пуста — совершенно гладкая, она была черна как ночь. Одолев последнюю ступень, посетитель застыл неподвижно — только грудь вздымалась, хрустя от натуги. Медленно и спокойно, он по очереди обвел всех нас взглядом (если это слово здесь уместно), а потом остановил его на игравшем бликами рубине на столе. Рука его дрогнула. Пальцы разжались, и зонт Билла Кракена полетел на пол; нижняя челюсть подвязанного черепа тут же отскочила, усеяв паркет полудюжиной мелких желтых зубов. Вся осанка посетителя сразу выправилась, словно зрелище драгоценного камня явилось для него целительным эликсиром; подняв тяжелую руку, он вытянул дрожащий палец, указывая на свою цель, и сделал еще два шаркающих шага. Не осталось ни малейших сомнений в том, что именно ему нужно. Никаких сомнений.

Что до меня, я не задумываясь отдал бы ему рубин: пусть забирает то, за чем явился. В подобных обстоятельствах едва ли стоило преграждать ему путь. Сент-Ив придерживался того же мнения. Он даже кивнул на камень, будто призывая идола (хватит ненужных экивоков, именно идол нас и посетил) сгрести со стола свое добро. Фробишер, однако, предпочел воспротивиться. По правде говоря, не могу его в том винить. Табби ведь не было с нами на Яве двадцать лет назад, он не видел жуткого идола в кругу камней и не мог подозревать, что лежащий на полу сломанный зонт ранее принадлежал Биллу Кракену и был брошен среди змей и диких орхидей на затерянной в джунглях прогалине, словно в обмен на бесценный и гибельный драгоценный камень.

В тот миг Табби безрассудно шагнул вперед и выкрикнул что-то в равной степени несуразное — насчет порки плетью на крыльце клуба и опыта своих странствий в буше. Бледная ручища в голубых прожилках одним стремительным взмахом — р-раз! — вышибла дух из старины Фробишера, закрутив его, точно вылепленного из папье-маше, над журнальным столиком. Там-то бедолага и остался лежать, лишившись чувств.

В ответ на это Сент-Ив разыграл свой козырь. «Доктор Нарбондо!» — воззвал он и выпрямился, разглядывая идола, который замер в задумчивости, сраженный приливной волной давних, полустертых воспоминаний. Пристли корчился в кресле, дергая себя за густую седую бороду. До меня донесся его изумленный шепот: «Нарбондо!», словно немощное эхо изобличения.

Идол таращил на профессора свой единственный глаз; мраморные губы его дрожали, тщась заговорить, тщась крикнуть.

— Н-н-н-н… — наконец простонал он. — Н-н-нар… Н-нарбондо!

Лик идола ужасно исказился, отражая невероятное напряжение.

Доктор Нарбондо! Это казалось невозможным, даже нелепым, однако дело обстояло именно так. Он потянулся вперед, скребя воздух руками, еще на шаг приблизился к рубину, к этому «глазу идола». Бледная ладонь легла на край стола, заставив стаканы танцевать, и бутыль Пристли опрокинулась, заливая полированное дерево кроваво-красным портвейном. Дождь и ветер взвыли за окнами, пламя большого камина полыхнуло в дымоходе. В глубине рубина вспыхнул отблеск живого огня, разбросавший алые искры отражений по лицу Нарбондо и озаривший хрустальный графин, на три четверти еще полный янтарного напитка, манящим розовым свечением.

Рука Нарбондо поползла к драгоценности, но его единственный глаз всё же был скошен на стоявший рядом графин. Неловко двигая непослушными пальцами, он попытался подцепить ими рубин и, уронив, издал тоскливый, мяукающий, горловой стон. Тогда, с видом человека, который одолел крутой и сложный подъем на неприступный утес, одержал верх над неоглядной бездной и был вознагражден открывшимся ему видом на Эльдорадо, на Шангри-Ла[33], на райские кущи, Нарбондо ухватил дрожащей рукой графин «Лафройга» и с возникшим на лице подобием широкой улыбки поднял его, а затем ловким щелчком ногтя большого пальца лишил пробки.

Очевидное намерение Нарбондо привело Хасбро в полнейший ужас. Он сгреб со стола неиспользованный стакан Пристли, пробормотал: «Позвольте помочь вам, сэр!» и, завладев графином, плеснул на добрый дюйм и протянул стакан застывшему с разинутым ртом Нарбондо. Я почти ожидал увидеть, как Хасбро отлетит в сторону и рухнет на пол рядом с бесчувственным телом Фробишера, но не тут-то было. Нарбондо медлил, собираясь с мыслями; лоскутки и ошметки европейской культуры и цивилизованного обращения поднимались к нему из невообразимых глубин. Наконец он степенно кивнул Хасбро, принял предложенный стакан, быстрым вращательным движением колыхнул в нем виски и, единожды пронеся под ноздрями, опрокинул в себя.

Долгий, прочувствованный вздох покинул его гортань. Нарбондо продолжал стоять без движения, с откинутой назад головою, и медленно шевелил губами, смакуя торфянистый, приятно отдающий дымком привкус. И Хасбро, само воплощение безупречного слуги, плеснул ему в стакан еще солидную порцию, а после заткнул графин пробкой и водрузил в центр стола. Вслед за этим он поднял упавшее кресло Фробишера и жестом пригласил присаживаться. Нарбондо отвесил ему еще один царственный кивок и, переводя взгляд с одного лица на другое, опустился в это кресло с видом пилигрима, возвратившегося домой после невыносимо долгой дороги.

* * *

Так заканчивается эта история, в самом начале которой я обещал поведать о самом, вероятно, немыслимом приключении из всех, что выпали на долю Лэнгдона Сент-Ива, его слуги Хасбро и мою собственную. На ужин, как я и надеялся, нам подали те чудесные отбивные, а графин виски оказался осушен еще до наступления темноты. С пылом подлинного ученого Сент-Ив описал нам, как годами по крупицам собирал сведения о таинственном докторе Нарбондо и как мало-помалу пришел к осознанию: причудливо окрашенный мраморный идол в джунглях вовсе не был камнем. Мы видели на поляне окаменевшее тело самого Нарбондо, сохраненное туземными шаманами и знахарями при помощи его собственных снадобий и сывороток. Глаза доктора, обращенные в желе, были ими удалены и заменены на драгоценности, благодаря оптическим свойствам огранки которых доктору повезло сохранить некое подобие зрения. Так Нарбондо и провел без малого две сотни лет, стоя в окружении священных монолитов и принимая подношения от жреца племени пиватин, пока не наступил тот судьбоносный день, когда Билл Кракен выломал ему глаз наконечником своего зонта. Мистическое возвращение доктора к жизни и его томительно долгое, отнявшее многие годы путешествие на запад сами по себе могли бы лечь в основу длинной и запутанной повести, как и история поисков утраченного рубина Сент-Ивом, которые в итоге привели профессора в лавку древностей близ галереи Тейт, где он и выкупил камень за два фунта шесть шиллингов. Хозяин лавки был уверен, что расстается всего лишь с куском цветного стекла, пусть и затейливой формы.

Сперва я посчитал за небывалое совпадение то, что Нарбондо возник под окнами Клуба первопроходцев именно в тот день, когда там появился Сент-Ив с рубином в кармане. Теперь же я вполне уверен, что случай здесь ни при чем. Нарбондо суждено было отыскать свой глаз: если бы Сент-Ив не забрал камень из лавки старьевщика, фортуна привела бы доктора прямиком туда.

Могу вас заверить, что сейчас Нарбондо здрав и невредим, причем оказал всем нам ценную услугу, возродив в Лэнгдоне Сент-Иве былой интерес к занятиям медициной. Поверьте на слово, эти двое трудятся рука об руку, доводя до совершенства всяческие удивительные сыворотки. Увы, не в моей воле открыть точное местонахождение их лаборатории, причина чему вполне очевидна: туда непременно стеклись бы охотники за курьезами и современные фомы неверующие с понсе де леонами[34], намеренные осложнять ученым жизнь, заглядывая в окна и требуя чудес.

Таковы подлинные обстоятельства возвращения доктора Нарбондо. Нет, он не привел с собою ни толпу дикарей-сподвижников, ни армию зверей-мутантов родом из джунглей Борнео, которые посеяли бы ужас в сердцах неблагодарных европейцев. Посмеяться последним ему не удалось: холодная реальность, боюсь, не способна равняться с причудливыми фантомами безумных грез. Впрочем, если, отплывая к берегам далеких джунглей двести лет тому назад, Нарбондо надеялся обставить свое новое появление в Лондоне по возможности эффектно и драматично, определенного успеха он всё же достиг. Кто станет отрицать?

Новые приключения Сент-Ива[35]

ВРЕМЯ ОТЛИВА[36]

Роман

ГЛАВА 1

«РЕДКОСТИ МЕРТОНА»

Мы — Лэнгдон Сент-Ив, Табби Фробишер и я, Джек Оулсби, — сидели в «Полжабе Биллсона» ранним вечером ветреного мая, коротая досуг за нашим обычным столиком. Профессор Сент-Ив, как вы уже, должно быть, осведомлены, является одним из самых блистательных ученых Англии и ее самым отважным исследователем. «Полжабы» — это таверна на Ламбет-Корт, у Фингал-стрит в Лондоне, ее часто посещают люди науки, переживающие не лучшие времена: сдаются три комнаты; владельцы — Уильям и Генриетта Биллсон.

Таверну трудно отыскать, если не знать поворот или если вы не увидели верхнюю часть туловища животного, что обычно именуется суринамской жабой, свесившегося из высокого окна над дверью.

Резную деревянную жабу привез из Гвианы в середине века сам Биллсон, прибывший в столицу на борту старого «Уильяма Роджерса». Когда-то это была носовая фигура корабля, теперь же от нее остался только осколок. Нижняя часть в свое время разлетелась в щепки, когда глубокой ночью рванул пороховой погреб, потопив в тумане у Санто-Доминго украшенное этим земноводным судно. Сам Биллсон очнулся в полном одиночестве в воде, но рядом с уцелевшей частью жабы, и цеплялся за нее весь день и половину следующего, прежде чем рыбаки вытащили его почти захлебнувшимся. Восстановив силы, Биллсон отправился прямиком в Лондон почтовым пакетботом, где узнал, что его старик-отец помер двумя месяцами раньше, оставив ему около пяти сотен фунтов в год. После оценки имеющегося капитала заядлый путешественник решил в корне изменить уклад собственной жизни: женился на своей милой и открыл таверну на Ламбет-Корт, водрузив героическую жабу на фасаде.

В молодости Биллсон изрядно поездил с сэром Гилбертом Блейном, более известным как Лимонный Сок Блейн, знаменитым врачом, победителем цинги, и стал настоящим натуралистом-любителем. Биллсонова коллекция рыб и амфибий размещалась на задах таверны (где и находится посейчас). Самый острый интерес Биллсон питал к японскому карпу, что и привело к переписке сего достойного сэра с Сент-Ивом в дни, последовавшие за инцидентом со взломом в океанариуме на Бэйсуотер-стрит, во времена суматохи вокруг гомункула.

Сент-Ив недавно принял решение сохранить за собой комнату в «Полжабы Биллсона» на весь год не только из-за благорасположения владельцев, но и из-за трудно обнаруживаемого местоположения таверны — то есть профессор, отправляясь из Чингфорда-у-Башни в Лондон, что случалось частенько, всегда мог рассчитывать на то, что в столице у него есть безопасная нора. Биллсон был не из тех, с кем можно шутить, и не из тех, кто станет задавать вопросы, и оба качества полностью устраивали Сент-Ива. Генриетта Биллсон, румяная улыбчивая женщина, тоже была дама не промах и однажды до полусмерти отлупила посетителя толкушкой для пюре за то, что тот распустил руки с девушкой, убиравшей в номерах. А фруктовые торты и мясные пироги миссис Биллсон заставили бы вас зарыдать от восторга.

Биллсону приходилось крутиться у пылающей печи до позднего вечера, поскольку в таверну захаживало изрядное число голодных посетителей; тем же приснопамятным вечером он крутил на вертеле почти готовый кусок говядины, посматривая на него опытным глазом и держа большой нож наготове. Внизу, принимая капающий сок, висел котелок с теми маленькими картофелинами, что валлийцы называют «ирландскими абрикосами». А мы все, предвкушая вкусный ужин, поглядывали на него глазами голодного пса.

Замечу мимоходом, что тот самый майский вечер пришелся на прискорбный период, когда Сент-Ив был отлучен от Клуба исследователей из-за мелкого кухонного происшествия, связанного с изысканным бренди, а также щупальцами и головой гигантского кальмара. Влияние временного запрета на профессора и дальнейшее восстановление его в правах будет темой другого повествования, пока же упомяну, что в мрачные дни изгнания домашний уют «Полжабы» скрашивал вечера Сент-Ива; после же восстановления в правах профессор вновь стал посещать Клуб исследователей, но проделывал это довольно редко. И еще одно отступление: в этой истории я чаще употребляю местоимение «мы», нежели «я», поскольку был и остаюсь неизменным компаньоном и хронистом Сент-Ива в те дни, когда этот великий человек бывает в Лондоне.

Я помню тот майский вечер 1882 года так, словно это было вчера. Мальчишки-газетчики вопят об убийствах в Феникс-парке. На вертеле крутится кусок говядины, в печи томятся пироги с почками, а в медных кастрюлях сверху — сочные пудинги. Еще, конечно, всплывают в памяти те самые картофелины. И полоумный кухонный работник Биллсонов, швед неопределенного возраста по имени Ларс Хоупфул, который цедит эль из крана…

Все мы, можете быть уверены, надеялись провести за столом, уставленным этой вкуснятиной, длинный приятный вечер.

Я только успел поднести к губам свою кружку с элем, как входная дверь распахнулась, уличный шум моментально усилился, и ворвавшийся в зал ветер зашевелил занавески. Все сидевшие за столом распахнули глаза, чтобы понять, кто вошел следом за ветром, и с удивлением обнаружили, что поздним посетителем оказался Хасбро, друг и компаньон Сент-Ива. Сему достойному малому надлежало пребывать в Чингфорде, так сказать, хранить домашний очаг и принимать почту. Элис, миссис Сент-Ив, отбыла в Скарборо с детьми, маленьким Эдди и его сестрой Клео. Моя жена Дороти уехала с ними, дабы составить компанию им и древней бабушке Элис. Поэтому профессор и ваш покорный слуга стали на время холостяками.

Казалось, Хасбро ужасно куда-то спешил, что для него вовсе нехарактерно, и можете вообразить, с каким волнением мы ждали, что же он нам скажет. Однако он без единого слова достал из кармана пальто свежий экземпляр «Каталога редкостей» Мертона, открыл на заранее загнутой странице и поднес Сент-Иву, прочитавшему отрывок вслух. Там за два фунта шесть шиллингов предлагалась к продаже нарисованная от руки карта маленького участка песков Моркама с неопределяемым местонахождением. Согласно каталогу, карта, нарисованная скверно, будто детской рукой, подписанная буквой «К» и грубым, похожим на восьмерку изображением каракатицы, была испачкана водорослями, табаком и соленой водой, а также порвана. «Ценность сомнительна, — добавлял Мертон, — но, возможно, карта любопытна для заинтересованной стороны».

Ту самую заинтересованную сторону Мертон отыскал без труда, поскольку отправил Сент-Иву каталог с посыльным — конечно, не подозревая, что профессор находится в Лондоне. Сент-Ив порывисто встал со стула и произнес:

— Карта Кракена, или я жареная мерлуза[37].

Он сунул каталог в карман и вместе с взволнованным Хасбро помчался к двери, выкрикивая поспешное «всего доброго» Биллсону, который помахал ему на прощанье разделочным ножом. Так я и не отведал картофеля, о чем с грустью сообщаю, и то же самое касается Табби Фробишера, который спешил за мной по пятам, хотя и вряд ли представлял, что всё это значит.

Опускалась ночь, а с нею и температура, словно мир накренился и сползал обратно в зиму. Ламбет-Корт покинули все, кроме необычайно долговязого ухмыляющегося рабочего в спецовке, который развалился на куче грязи и камня с видом человека, наконец-то избавившегося от докучных обязанностей. Двадцатью минутами ранее их там было двое. Второй — коренастый, с мускулистыми длинными руками; и комичный контраст между этими двумя задержался в моей памяти. Сейчас высокий курил трубку — «Собрание», балканский табак, предпочитаемый и мной, возможно несколько обременительный для кошелька рабочего, о чем я мимоходом заметил Фробишеру, когда ветер пронес облако дыма мимо нас. Как только мы вышли на улицу, парень подобрался и быстро исчез в Ламбете. Двигался он с определенным проворством, словно торопился на заранее назначенную встречу.

Фингал-стрит, и так не особенно оживленная, сейчас дышала вечерним покоем. Сент-Ив махнул рукой, подзывая хэнсом[38], по случаю проезжавший мимо. Они с Хасбро вскарабкались в него и умчались. «К Мертону!» — Сент-Ив обозначил цель, оставив способы ее достижения на наше с Табби усмотрение. Мы отправились пешком, бодрым шагом прокладывая путь к набережной.

— Слушай, Джеки, — сказал Фробишер, пыхтя рядом. — Почему такая суета из-за какой-то карты? Мой пирог с почками должен был вот-вот явиться из печи, а теперь придется голодать.

— Есть кое-какие соображения, — ответил я. — Даже, скорее, догадки.

— И что же говорят твои догадки о том, что указано на карте? Клад — золото и драгоценные камни? Или что-то вроде этого? Но есть одна проблема: всё потерянное или спрятанное в Моркаме там и останется. Я слышал рассказы об экипажах и четверках, утонувших в зыбучих песках залива Моркам вместе со всеми пассажирами и обслугой. Никого из них никто никогда больше не видел. Даже мертвых. С тем же успехом можно купить карту бездонного колодца.

— Мертон это наверняка знает, — сказал я. — Помните, «сомнительная ценность»? А вы знали беднягу Билла Кракена?

— Разумеется. Неплохой парень, хотя наполовину не в себе, как мне и теперь кажется.

— Очень даже не в себе, могу вас заверить, — согласился я. — Все признаки настоящего сумасшедшего.

Мы помахали проезжавшему кэбу, вожжи натянулись, и Табби скользнул внутрь, как горностай в дупло.

— «Редкости Мертона», — велел я кучеру. — Быстро!

Тот прикрикнул на лошадей, и они тронулись, мотая нас из стороны в сторону. Табби всем своим весом вдавил меня в стенку экипажа.

— Дело в том, — выдохнул я, — что Кракен нарисовал одну такую карту, и если это именно она, нам надо срочно брать след, или мы снова его потеряем.

— Твои доводы мне понятны. Но след чего, Джек?

— Утраченного объекта. Его можно назвать… приспособлением, — ответил я ему. — Да! Приспособление. Именно. Скажем, для превращения соломы в золото. Аналогия вам ясна? — Не следует таить секреты от союзников, особенно вроде Табби Фробишера, который всегда делал то, что должен был, так сказать. — Вы помните статьи про так называемый метеорит из Йоркширской долины?

— Распахал поле, принадлежавшее сельскому пастору, верно? Спалил живую изгородь. Кусок его уцелел, что привлекло на день-два внимание прессы. Кажется, припоминаю еще байку про скот, паривший вокруг навозной кучи, хотя, может, это была одна-единственная летучая свинья.

— Внезапная смерть пастора Гримстеда привлекла журналистов, это верно. А вот к сияющему объекту они остались более или менее равнодушны. И это был не метеорит, уверяю вас. Видите ли, пастор обнаружил в своем загоне для скота некое странное устройство и спрятал его в амбаре. Он заподозрил — возможно, обоснованно, — что оно… э-э-э… неземного происхождения.

Табби испытующе взглянул на меня, но поскольку за годы знакомства с Сент-Ивом изрядно повидал странного, слишком сомневающимся не казался.

— Священник написал Сент-Иву, — продолжал я рассказ, — которого знал и мальчиком, и взрослым; и профессор помчался в Йоркшир, чтобы, прибыв на следующее утро, найти пастора мертвым в дверях амбара. Старик сжимал в кулаке тушку какой-то птички, хотя явно не ставил силки на пернатых на своем заднем дворе. Никаких следов устройства найти не удалось. Однако сосед-фермер видел фургон, выехавший еще перед рассветом из тисовой аллеи пастора и устремившийся куда-то на запад. Оказалось, устройство было тайно увезено на «Карнфорт Айронворкс» — по словам одного из работников этого предприятия, в специально сконструированном контейнере из дерева и железа, внутренность которого была обшита изолирующим индийским каучуком. А занимательное сообщение о летающей скотине, по-моему, является чистой воды выдумкой, призванной привлечь внимание прессы к жестокому убийству хорошего человека.

— Тайно увезено? — переспросил Табби. — В специально сконструированном контейнере? И кем?

— Вы знаете кем — или догадываетесь.

— Игнасио Нарбондо? Как он сейчас именует себя? Фростикос, не так ли? — Табби помолчал секунду. — Надо было нам скормить его стаду диких свиней, когда представился такой случай. Придется добавить это упущение к списку наших сожалений.

Флит-стрит была раздражающе переполнена вечерними пешеходами, мы пробирались между ними ужасно медленно, кэбмен выкрикивал проклятия; скорость удалось прибавить, лишь когда мы выбрались на Верхнюю Темз-стрит и покатили к набережной.

— Так что там с картой? — вернулся к началу беседы Табби. — Вы, видимо, отыскали это устройство и затем — что? Снова его потеряли?

— Именно. Случилось так, — рассказал я, — что мы втроем, Сент-Ив, старина Билл и я, под покровом ночи забрали прибор из «Айронворкс». Но нас подкараулили возле Силвердэйла, при низком приливе, и Кракен свернул через пески, один в фургоне, невзирая на уговоры Сент-Ива. У Билла была мысль скрыться в Камбрии, выбраться на твердую почву и там нас дождаться. Мы договорились, что, если фургон завязнет в песках, он нарисует карту его точного положения, хотя шансы отыскать что-нибудь в тех гиблых местах невелики. Встретиться с Биллом нам так и не довелось, правда, и в руки к Фростикосу, который наверняка воспользовался бы устройством во зло, оно не попало.

— Но им можно было воспользоваться, да?

— Видимо. Или этого опасался Сент-Ив. А вся суть истории в том, что Билл пропал. Мы предположили, что он погиб в песках вблизи Хамфри-Хед. Успел ли он нарисовать карту? Мы не знали. Все эти годы мы принимали за данность, что карта, если она была, потонула вместе с фургоном и беднягой Биллом.

— Вот и сказочке конец, — подвел итог Табби. — Ваш механизм утерян, и свидетели его существования — два мертвеца.

— Да, и это самое печальное. Но вернусь к Мертону. Видите ли, он ездит на залив, потому что там у него родня, и несколько лет назад Сент-Ив попросил его следить за всем, что хотя бы отдаленно связано с этим случаем. Иногда, вы же знаете, потерянное появляется: иногда на берегу, иногда в сетях устричников. И для нас этот каталог — первый проблеск надежды.

— Ну, — мрачно протянул Табби, — мне бы еще кусок пирога с почками и пинту пенного сверх проблеска чего угодно, особенно потонувшего в зыбучих песках…

Однако, хотя Фробишер всегда был рабом своего желудка, сейчас он сидел рядом со мной в кэбе, и мы катили к Мертону в полной боевой готовности, как всегда.

«Редкости Мертона», расположенные у самого Лондонского моста, были отчасти магазином антикварных книг, отчасти лавкой редкостей и чем-то вроде музея редких карт, загадочных бумаг, научного хлама и всякого сорта коллекций — анатомических, зоологических, этнографических. Доподлинно я не знаю, где Мертон брал свои товары, но известно, что он вел оживленную торговлю с моряками, возвращавшимися из дальних стран. И еще в юности он работал в кладовых Британского музея, где завязал ряд причудливых знакомств.

Лавка была ярко освещена, несмотря на поздний час. Мы с Табби промедлили всего миг, заметив Сент-Ива и Хасбро, нагнувшихся над телом несчастного Мертона, лежащего навзничь на полу, словно труп. Бумаги, карты и книги на прилавке были разбросаны и перемешаны, ящики вывернуты. Кто-то явно разгромил лавку, и весьма нагло. Лоб Мертона заливала кровь из раны под волосами, в ней же был и рукав его рабочего халата. Хасбро водил флаконом ароматических солей у носа антиквара, но, очевидно, без толку, а Сент-Ив пытался остановить кровотечение.

— Задняя комната. Осторожнее, — сказал нам Сент-Ив, не оглядываясь, и Фробишер, уже не помышляя о своем пироге с почками, выхватил из оказавшейся под рукой подставки для зонтов, изготовленной из ноги слона, сучковатую ирландскую дубинку с набалдашником. У него был вид человека, которому наконец выпало счастье сделать что-то полезное. Я взял трость, залитую свинцом, и последовал за Табби в глубину лавки; через высокую дверь мы прошли в вестибюль, из которого можно было попасть в три просторных помещения: в книгохранилище, на склад, заставленный деревянными ящиками и сундуками, и в мастерскую. Книгохранилище нашего внимания не привлекло, а вот на складе имелось несколько укромных мест. «Выходите, коли вам дорога жизнь!» — завопил я, заглядывая внутрь и угрожая тростью комнате, полной теней, но ответом мне была тишина.

Потом раздался крик Табби: «Тут не заперто!», и я побежал на голос. Фробишер обнаружился в мастерской, где за рядом тяжелых деревянных верстаков, заваленных полусобранными скелетами, виднелась распахнутая дверь. Выходила она в уютный огороженный садик с замощенной площадкой посередине. На брусчатке лежал на боку ажурный металлический столик, ножка которого застряла в кустах возле стены. Несомненно, тот, кто напал на Мертона, примчался сюда, влез на подвернувшуюся опору и, подпрыгнув, забрался на гребень стены.

Мы поставили столик — должен заметить, он оказался очень шатким, с предательски болтавшейся ножкой, — и пока Табби старался удержать его, я взобрался наверх и оглядел пустынную боковую улицу. С одной стороны она упиралась в развалины какого-то здания, а с другой вела к реке, поворачивая, грубо говоря, в направлении Биллингсгейтского рынка.

— Исчез, — сказал я вслух. — Никаких следов.

И я оперся на плечо Табби, чтобы спуститься, но тут заметил вышедшего из-за поворота мальчугана. Он остановился, поглядел на меня, словно пытаясь классифицировать, к какому виду существ я могу принадлежать, а потом, к моему крайнему изумлению, приветственно взмахнул рукой и направился ко мне.

ГЛАВА 2

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С КАРТОЙ

— И как это понимать? — воскликнул я.

Табби, терпеливо державший столик, ответил с изрядной долей иронии, словно его всерьез обидела роль подпорки для удачливого наблюдателя:

— Просвети же меня, что там происходит!

— Прошу прощения, сэр. — В наш диалог встрял подбежавший к стене мальчуган. — Я видел, как совсем недавно отсюда вылез один тип.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

— Не больше десяти минут, сэр. Я шел за ним до рынка, а там чуть не потерял из виду. Думал поначалу, что он возьмет лодку и пойдет вниз по реке, но потом заметил, что он нырнул в паршивый трактир, который называется «Коза и капуста».

— Направь своего собеседника ко входу, — сказал мне Табби с легким раздражением. — Я же не чертов пилястр.

— Верно, — согласился я, собираясь дать мальчишке четкие указания, но тот, отойдя на пару шагов, разбежался, ловко подпрыгнул, уцепился за гребень стены и перевалился через нее, приземлившись на ноги, как кошка. Табби от неожиданности вскрикнул и отскочил, отпустив столик, который свалился набок, уронив меня, хвала Господу, не на брусчатку, а в заросли каменной розы. Незваный гость помог мне подняться, отряхнул мое пальто и спросил, не поранился ли я, на что я ответил, что нет, хотя и одарил Табби суровым взглядом за небрежение своими обязанностями. Мальчугану было лет двенадцать или тринадцать, и ему не помешали бы стрижка и новые штаны на добрых три дюйма длиннее, чем те, что он носил.

— Финн Конрад, к вашим услугам, джентльмены, — представился он, протягивая руку, которую я с определенным удовольствием пожал. Мне сразу понравился этот парень, напомнивший меня самого в том же возрасте; правда, жизненного опыта и здравого смысла у него было явно побольше моего на тот момент.

— Джек Оулсби, — сказал я ему. — А это мистер Фробишер, или Пилястр Фробишер. Известен своими приключениями в Индии, где ему довелось провести на солнце целую пропасть времени. Не пора ли нам вернуться в лавку, мистер Фробишер?

— Приятно познакомиться с тобой, молодая комета, — прежде чем направиться к открытой двери прогудел Табби, наклонившись к парнишке и встряхивая его протянутую руку. — Я ведь говорю с настоящим акробатом?

— Цирк Даффи, сэр, там родился и вырос. Но сбежал два года назад, после того как померла моя матушка, и живу с тех пор там и сям, как могу.

На этом мы покинули дворик.

— Это ведь ваши трости? — уточнил наш новый знакомый, когда мы, войдя в мастерскую, оказались у верстака, где ранее бросили палку со свинцом и ирландскую дубинку, и, получив в ответ кивки, прихватил их с собой. Потом Финн внимательно осмотрел скелеты — казалось, нечто подобное он и ожидал найти при таких обстоятельствах, и уверенной поступью двинулся дальше.

Вероятно, его не смутило бы и мертвое тело Мертона, но, хвала Господу, антиквар был жив. Он сидел в кресле в той уютной маленькой приемной, что располагалась перед входом в магазин, сжимая в руке стакан бренди; на его голове красовалась окровавленная повязка. В креслах напротив разместились Сент-Ив и Хасбро, а мы с Табби заняли два других, что стояли сбоку. Через окно я видел Лондонский мост. Выше по реке лежал Пул, виднелись мачты судов, раздавались едва слышные удары колокола, гудки и прочий морской шум.

— Я ясно видел его лицо, — говорил Мертон Сент-Иву. — Широкое, нос как инжир, маленькие глаза. Не карлик, понимаете, но роста небольшого. Обезьяноподобный — вот нужное слово. Весьма жуткая внешность.

— Коричневая куртка, — встрял юный Финн, — прошу прощения, и шапка вахтенного. Тот самый человек, про которого я рассказывал этим джентльменам.

— А это кто у нас? — поинтересовался Сент-Ив.

— Финн Конрад, сэр, к вашим услугам. Я видел, как он перебрался через стену там, позади.

«С чего бы это? — спросил я себя. — Почему человек перебирается через стену, когда есть дверь? Вероятно, он задумал или сотворил нечто ужасное».

— Да, мы обнаружили следы, — добавил Табби.

— Меня он не видел, — продолжил Финн, — потому что мне этого не хотелось. Он направился прямиком к реке — а я за ним, и вошел в распивочную на Пич-элли.

— «Коза и капуста», — поддержал я.

— Она самая. Я заглянул внутрь, словно от нечего делать, и не увидел его. Наверное, он прошел насквозь, подумал я. Там внизу, у реки, полно разных ходов. Я немного подождал, на случай если он решит вернуться, но тут местный вышибала велел мне убираться вон.

— Сможешь отвести нас туда утром? — спросил Сент-Ив.

Финн ответил, что это не составит труда, а потом заверил нас, что способен с первого раза запомнить путь совершенно в любое место. Еще парнишка сообщил, что отлично знает побережье, поскольку живет здесь достаточно давно, хотя сейчас у него нет адреса, и что он ждет лета и чтоб ветер ослабел.

Выслушав всё это, Сент-Ив поинтересовался, не найдет ли Финн на правах аборигена чем поужинать всей честной компании, и отослал его с пригоршней монет — большей, чем требовалось, и вполне достаточной, чтобы искусить парнишку, если он не тот, кем кажется, а просто растленный юный лицемер. И еще это был повод убрать лишние глаза и уши, пока мы ведем разведку.

— Он наверняка вернется, — сказал Табби. — Боевой парень. Видели бы вы, как он одолел садовую стену, — обезьянам не снилось.

Поначалу Мертон выглядел скверно — то и дело обводил комнату диким взглядом, словно ожидая в любой момент возвращения неудачливого убийцы, готового завершить начатое, но в конце концов ему удалось успокоиться. И следующую четверть часа он выкладывал нам факты, какие знал, а мы время от времени вставляли уточняющие замечания. Оказалось, Мертон получил карту от своего дяди Фреда — лоцмана, что водит суда по заливу Моркам, живет в Грэйндж-над-Песками и бродит, когда спадет прилив, по моллюсковым отмелям за Пултоном. А если луна подходящая, странствует от Силвердэйла до Хамфри-Хед и обратно. Однажды дядя Фред, ныне местная легенда, увяз в зыбучих песках, захваченный надвигающимся приливом, и испытал всевозможные ужасы, но сумел выжить. Словом, сей достойный джентльмен, хотя и не являлся одним из королевских проводников, был очень полезен тем, кто добывает себе кусок хлеба в упомянутых гиблых краях, например драгерам, что промышляют на отмелях глухими ночами.

На карту дядюшка Фред случайно натолкнулся во время одного из походов в верховья залива. Она была в закупоренной бутылке, которая слегка протекла. Старику это показалось любопытным, и он сохранил карту как сувенир — спрятал в комод и через некоторое время забыл о ней. А недели две назад, разбирая свои сокровища, снова ее обнаружил, и когда они с Мертоном столкнулись в доме тетушки Сью в Манчестере, отдал племяннику как редкость. Мертон немедленно и не задумываясь вставил находку в каталог, хотя был осторожен с описанием на случай, если кто-то сообразит, что это больше, чем бизнес. А затем послал каталог в Чингфорд-у-Башни Сент-Иву.

— Что значит: больше чем бизнес? — поинтересовался Табби в своей обычной нетерпеливой манере.

— Понимаете, дело в том, что произошло после того, как дядя Фред снова нашел карту в комоде, — пояснил Мертон.

— Где произошло? — спросил Сент-Ив, пристально глядя на него.

— В пабе в Пултоне, за пинтой, знаете ли. Болтовня о том о сем. Обычный порядок вещей, если вы понимаете, о чем я. Только там оказались два человека — сидели поблизости и напряженно слушали. Один даже захотел взглянуть на карту, но старик отговорился тем, что с собой такие штуки не носит, хотя она была с ним, прямо в кармане пальто. Но дядюшке очень не понравились те двое незнакомцев: и как они выглядели, и как держались. Он мне всё рассказал. Один был высокий угрюмый тип. Смуглый. Неприятный. С лицом убийцы, как назвал это Фред. У второго были совершенно белые волосы и лицо, словно вырезанное из льда. С ним было что-то настолько не то, что даже и сказать нельзя, — сразу вспоминался доктор Фелл[39]. Говорил всё время высокий.

Услышав это, Сент-Ив испытующе взглянул на нас. Детали — белые волосы и необъяснимая неприязнь — заставляли предположить, что позабытый богом паб посетил не кто иной, как Игнасио Нарбондо, ныне присвоивший себе имя доктор Фростикос, или Фрост, заклятый враг Сент-Ива и последний человек в мире, рядом с которым я хотел бы оказаться. Некоторое время назад он исчез из нашей жизни — я надеялся, и из мира. Его интерес к карте был таким же пылким, как и у Сент-Ива, хотя в своем стремлении обрести ее он был куда беспощаднее.

— Верно ли я понял, что вы снова увидели этих людей? — спросил Хасбро.

— Только высокого, — ответил Мертон. — Первый раз это случилось еще в Манчестере. Фред заметил его на улице и показал мне. Он торчал в дверях какой-то лавки и курил трубку. Это, конечно, могло быть совпадением, или, возможно, там был другой высокий человек с похожими чертами лица… Видите ли, мы были на другой стороне улицы, и уже наступил вечер. Но потом я видел его снова, вскоре после моего возвращения в Лондон, и на этот раз ошибки быть не могло. Он шел за мной до лавки, не слишком скрываясь. Скорее нагло.

— Вы уверены, что он преследовал вас? — уточнил Сент-Ив.

— Да, — ответил Мертон. — Его появление там, в Манчестере, могло быть случайностью, но третий раз уже не может быть совпадением.

— А что с беловолосым? — спросил я.

— Не знаю. Я видал только долговязого. Он потом явился сюда. Каталог еще не разослали, но он прямо требовал продать карту, говорил, что слышал: она свалилась мне в руки. Никаких преамбул, никаких пробных выстрелов. «Хочу карту Моркамских песков», — заявил он.

— И вы предложили ему немедленно покинуть магазин, — ухмыльнулся Табби.

— Чуть более многословно, — ответил Мертон, наливая себе еще бренди. Он покрутил стакан на свету, проницательно глядя на нас. — Сыграл дурака, понимаете. Отрицал, что хоть что-то знаю. Он обвинил меня во лжи, и тут уж я велел ему убираться. Через два дня он явился снова, но уже с экземпляром нового каталога — одному богу известно, где он наложил на него лапу, и положил на прилавок требуемую сумму с точностью до пенса. Я сказал, что уже продал карту. Он назвал меня лжецом, что, конечно, было правдой, и вышел, ни о чем не спросив. Я понадеялся, что всё закончилось.

— Но он явился опять вместе со своим обезьяноподобным спутником и, черт возьми, забрал ее! — воскликнул Табби.

— А! Ха-ха! Он считал, что забрал! — прыснул Мертон, просветлев, но тут же закрыл глаза, обхватил голову, заболевшую от смеха, и почти минуту приходил в себя. Сент-Ив внимательно смотрел ему в лицо. — А сейчас о хорошем и плохом, — снова заговорил Мертон, оглядевшись и понизив голос. Он подмигнул нам: — Я, понимаете, надеялся, что распрощался с джентльменом, однако человек я осторожный. Взялся за дело и сработал на куске бумаги того же сорта фальшивую карту совсем другой части залива и с измененными ориентирами. Во всех прочих отношениях верную. Смочил чернила так, что они расплылись как будто от морской воды, но не слишком, чтоб карту можно было прочитать. Потом покрыл ее пятнами от водорослей, табака и садовой земли и засунул в ящик под прилавком, где держу мелочь на сдачу покупателям. Наш парень ее искал, как вы можете заметить, вышвыривая всё на пол. Затем он обнаружил ящик, хорошенько угостился деньгами и нашел карту. Разумеется, я сыграл свою роль. «Берите деньги, — сказал я ему, — но ради господа оставьте бумагу! Для вас она не имеет ценности».

Сейчас Мертон выпрямился в кресле, ухмыляясь, точно школьник, очень довольный собой, но потом его лицо погрустнело.

— Ответом был удар куском свинцовой трубы. Быстрый, как змеиный укус. Я и дернуться не успел.

— Свинья вонючая! — рявкнул Табби, и мы все дружно выразили согласие, но я хотел узнать, что же с картой, настоящей картой. Мертон ответил, что она сохранна, как дитя, — скатана, аккуратно обвязана куском бечевки и засунута в открытую пасть чучела броненосца на витрине. Ни один вор, сообщил он нам, не подумает искать что-нибудь ценное внутри броненосца.

Мертон глядел на нас некоторое время, заставляя нас ждать, а потом сказал:

— Взглянуть на нее не хотите?

Сейчас он ужасно себе нравился. Он был жизнерадостен, но, на мой вкус, слишком в восторге от собственной смышлености, против чего нас предостерегали древние. Тем не менее антиквар сделал всё, что смог, чтобы помочь Сент-Иву, и в результате ему едва не раскроили череп. Он был хорошим человеком, в этом не было сомнения, и его ruse de la guerre[40], похоже, сработала. Мертон угостился третьим стаканчиком бренди, выпитым с неким торжественным умиротворением, и, вытащив карту из нутра создания, нелепо топорщившего чешую, вручил бумагу Сент-Иву, который сдернул бечевку и бережно раскатал свиток. Через минуту он поднял взгляд на Хасбро и сказал:

— Мы так и думали.

В этот момент дверь отворилась, и вошел Финн Конрад, неся мясные пироги, бутылки эля и, как оказалось, большую часть выданных ему денег. Сент-Ив опустил карту в карман пальто, а Финн, сгрузив свою ношу и возвращая профессору пригоршню монет, посоветовал последнему, испросив прощения за свои слова, не вести себя столь неосмотрительно с людьми, которых он не знает, по крайней мере в Лондоне, хотя это может не быть проблемой в городах поменьше, где население в целом честнее.

Мой аппетит упорхнул, когда я увидел Мертона в крови и на полу, но сейчас вернулся с возросшей силой, а Табби, верно, ощутил себя умирающим с голода; он стоя засунул в рот полпирога, как аллигатор, заглатывающий козу, а затем уселся в кресло для более серьезной заправки, и остальные тоже не сильно отстали. «Завтра утром, — предложил нам Сент-Ив, — мы попробуем заглянуть в „Козу и капусту“, если Финн будет добр показать нам дорогу». Финн заявил, что ничто не доставит ему большего удовольствия, и затем намекнул, что кому-то стоит покараулить ночью лавку в отсутствие Мертона; к чести антиквара стоит сообщить, что он ответил, что будет совершенно счастлив, если Финн займет кушетку в мастерской и будет спать вполглаза и с рукой на ирландской дубинке на случай, если негодяи вернутся.

— Сразу в заднюю дверь и через стену при первом признаке тревоги — вот мой совет, — посоветовал я парнишке, и Хасбро сочувственно согласился.

Сент-Ив был в сомнении, оставлять ли вообще ребенка одного в лавке теперь, когда он знал немного больше о людях, которые завладели фальшивой картой.

— Та украденная вещь, — поинтересовался Сент-Ив у Мертона, — вы сказали, она… э-э-э… удовлетворительный экземпляр?

— О, куда больше, чем удовлетворительный, должен отметить, — ухмыляясь, ответил Мертон. — Ощутимо лучше. Не то чтобы я настаивал, что знаю толк в искусстве… э-э… копирования. — Он явно собирался сказать «подделки», но не стоило пользоваться этим словом при парнишке, стоявшем подле. «Копирование» сказало достаточно много, как мне тогда показалось. Конечно, никакой пользы, если бы Финн узнал то, что ему не надлежало знать, не было. Напротив, это могло причинить некоторый вред и ему, и нам. Сент-Ив чутко завершил разговор.

После мы надежно заперли юного Финна в лавке и вышли в вечерний сумрак проводить Мертона домой, где благополучно вручили его миссис Мертон; антиквар к тому времени уже полностью восстановил свой дух. Миссис Мертон заахала, увидев окровавленную повязку на голове мужа, но тот отреагировал спокойно, я бы сказал, равнодушно.

— Счастлив быть полезным! — объявил он и отдал честь. — Я всегда готов исполнить свой долг!

Мы убедили антиквара, что долг уже исполнен, и оставили его, ликующе улыбавшегося, на пороге.

Утром Финн был уже на ногах и занимался делом, когда мы с Сент-Ином и Хасбро вернулись. Табби задержали домашние дела, что обернулось нашим преимуществом, если учесть случившееся позже, хотя тут я забегаю вперед. Финн расставил по полкам сброшенные книги, сложил в аккуратные стопки бумаги, подмел пол и теперь отстирывал кровь с рабочего халата Мертона, для чего, как он сказал, желательно пользоваться холодной, а не горячей водой, чтобы «пятно не закрепилось» — этому он научился в родном цирке, где ему пришлось поработать и в прачечной.

— Всё в полном порядке, — сообщил он нам, закончив.

Мы позавтракали на Темз-стрит копченой сельдью, яйцами и бобами, а затем отправили Финна далеко вперед, что было идеей Хасбро. Никто не свяжет мальчугана с нами, когда мы окажемся поблизости от «Козы и капусты», и я еще раз отметил, что наше предприятие небезопасно. Сказать по правде, оно всё меньше напоминало прогулку в выходной.

ГЛАВА 3

«КОЗА И КАПУСТА»

Жизнь на Нижней Темз-стрит от Пула до Тауэра кипит день и ночь: грузы прибывают с кораблей и доставляются на них, лавки открыты, рыботорговцы катят тележки и толкают тяжелые тачки с марлином и устрицами, камбалой и моллюсками к Биллингсгейтскому рынку, воняющему солью, водорослями и, разумеется, рыбой. Самые разные люди проносятся взад и вперед, входя и выходя из кофеен и магазинчиков, полные решимости заниматься бизнесом и вмешиваться в бизнес других. Меня отодвинул в сторону гримасничающий парень с невероятно большой мокрой корзиной устриц на плече и толчком вернул на место осел, тащивший телегу с бочонками сельди, но никто не собирался причинить мне вред, и пихали меня дружелюбней, чем в любых других местах. Словом, очень благоразумно прогуливаться по Нижней Темз-стрит в деловое весеннее утро, когда жгучий холод пережитой ночи отступил и вернулся туда, откуда его принес ветер.

В какой-то момент во всей этой бурлящей толпе мы потеряли из виду Финна, но потом увидели его снова болтающимся перед лавкой, жующим что-то из горсти и оделяющим остатками дворнягу. Парнишка мельком взглянул в нашу сторону и поплелся дальше, а дворняга бежала за ним по пятам. Полукварталом дальше я уловил аромат табака — и снова «Собрание». Этот табак не слишком редок, но, естественно, я немедленно вспомнил о высоком работяге, который валялся на куче кирпича прошлым вечером на Ламбет-Корт. Потом я подумал о коротышке, что попался мне на глаза вместе с долговязым раньше тем же вечером, и о том, что говорил Мертон — как он описывал напавшего на него обезьяноподобного типа и некоего смуглого соглядатая из паба в Пултоне-на-Песках, и внезапно, как от подзатыльника, ощущение праздника исчезло. Его сменили настороженность и тревога.

Те двое с Ламбет-Корт не были чернорабочими, которыми хотели казаться. Один явно присматривал за нами, когда его напарник, отправившийся на набережную, лупил несчастного Мертона трубой по голове. Неурочный приход Хасбро, возможно, нарушил планы злоумышленников, однако им пока удавалось на шаг опережать нас.

Внезапно мне захотелось сжать в кулаке набалдашник трости, залитый свинцом. Оглядываясь и пытаясь отыскать глазами курильщика трубки, я высказал свои соображения Сент-Иву, который прищурился и кивнул. Вокруг, впрочем, не обнаруживалось ни одной знакомой физиономии.

Вскоре мы сошлись с Финном, только что купившим кулек горячих каштанов у парня с котлом на колесах, в начале узкого переулка, под углом уходившего к реке. Парнишка незаметно кивнул на переулок, где качалась облупленная, потрепанная дождем и ветром вывеска, изображавшая голову козы, увенчанную шляпой из капустного листа. Нам оставалось только толкнуть дверь в духоту распивочной, которая была полна народу уже в этот утренний час. Кто-то голосом, подобным скрипу сломанной тачки, распевал «Душка Мэри Тамблхоум», кто-то негромко беседовал, хотя общий гул заметно стал тише при виде чужаков и зазвучал с новой силой, когда наша троица нашла спокойные воды в дальней части помещения.

В ближайшей к основному залу комнате имелись пара соломенных тюфяков, ночной горшок и ящики нищенского старья, которое можно увидеть на Монмаут-стрит на распродаже за пару пенсов; у дальней стены стоял громадный, тяжелый и высокий дубовый шкаф с изрядно ободранной и почерневшей от времени дверцей — словом, ничего интересного. Пробираясь дальше в полном молчании, мы крались по темному коридору, минуя другие столь же неприглядные тупиковые комнаты. Очевидно, мы попали в дурацкую ситуацию.

— Несомненно, они ждали, что мы появимся тут с минуты на минуту, — сказал Сент-Ив, пожимая плечами, и зашагал по коридору в обратном направлении, а мы двинулись за ним, мечтая поскорее оказаться на улице — по крайней мере, мне очень этого хотелось. Но Хасбро остановился у входа в ту, первую, комнату, где был деревянный шкаф, и наклонил голову, будто прислушиваясь.

— Просторный гардероб, — заметил он вполголоса.

— Именно так, — согласился Сент-Ив. Он оглядел коридор и шепнул мне: — Джеки, следи за дверью. Свистни, если кто появится.

Но свистеть не было нужды, потому что мы явно никого не интересовали, и этот факт начал казаться мне примечательным. Казалось бы, всё собравшееся в трактире общество знало, что мы вошли сюда, и следовало предполагать, что кто-нибудь мог задуматься, с чего бы нам тут болтаться, но вот поди ж ты… Я обернулся и увидел, что Хасбро ковыряет в замке куском проволоки, а Сент-Ив пытается заглянуть за шкаф, который выглядел плотно приставленным к стене, возможно даже прикрепленным к ней. Я подумал, с чего это этот гардероб вообще заперт, но в миг, когда вопрос пришел мне в голову, дверь распахнулась, являя нам пустоту внутри.

— Тут замок изнутри, — сообщил Хасбро, показывая на приделанный к створке железный засов, полностью идентичный внешнему. В скважине запирающего механизма торчал ключ, который Хасбро вытащил и опустил себе в карман.

Сент-Ив решительно толкнул заднюю панель шкафа — та не шелохнулась, потом повозился с резными украшениями. И наконец панель заскользила в сторону, открывая темный проход. Без малейшего промедления Сент-Ив шагнул в шкаф и нырнул во мрак, взмахом руки приглашая нас последовать его примеру. Я довольно проворно скользнул за ним, частью сознания тревожась, не заглянет ли кто из таверны проверить, чем мы тут заняты, а другой — а не сделали ли они этого раньше.

Передо мной зияла пропасть! Приглядевшись, я понял, что это лестница, по всей видимости ведущая непосредственно к реке — ступеньки круто уходили вниз от небольшой площадки. Сент-Ив уже спускался, придерживаясь одной рукой за ржавые железные перила. Хасбро, вошедший следом за мной в шкаф, захлопнул дверцу, и всё утонуло в полной тьме. Я услышал за спиной шаги и щелчок — как только Хасбро ступил на площадку, задняя панель шкафа встала на свое место.

— Осторожнее, — глухо сказал Сент-Ив откуда-то снизу.

Тянуло холодом и сыростью, противно пахло плесенью. Я различал отдаленный гул и свист парового котла, стравливавшего пар.

— Вам видно, куда идти, сэр? — шепнул мне на ухо Хасбро каким-то бесплотным голосом.

Я ответил, что вижу, и зашагал вперед, ставя ноги по одной линии, цепляясь за перила одной рукой и другой нащупывая дорогу вдоль стены, как слепой, в надежде, что шаг на гнилую ступеньку не отправит меня в бездну. Однако скоро я понял, что вполне сносно вижу. Где-то внизу появился свет, который по мере нашего спуска становился все ярче, а потом мы поняли, что оказались на уровне потолка просторного зала — скорее, пещеры, — и замерли, чтобы осмотреться. Уходившая вниз лестница далее походила на штормтрап и висела без всякой опоры.

Там, внизу, на стапелях установлены были два странных, вероятно подводных, судна, — одно явно недостроенное, — похожих на диковинных рыб: плавники, выпуклые обводы, иллюминаторы-глаза. Вокруг них валялись металлические пластины, бочонки с заклепками, тяжелые стеклянные листы в деревянных рамах. Выглядевшее более готовым судно было длиной с яхту, второе поменьше. Еще там имелось удивительное, отдаленно напоминающее паука-сенокосца устройство: что-то вроде вытянутой сферы с несколькими согнутыми железными ногами — видимо, камера для подводного погружения: изящная, изготовленная, как мне удалось рассмотреть в довольно тусклом свете, из меди и стекла и предназначенная, как мне подсказывала смекалка, для передвижения по дну реки или моря; иначе зачем бы потребовалось снабжать ее суставчатыми журавлиными ногами с площадками-ступнями?

Несколькими футами дальше начинался широкий бассейн с темной водой — точно на уровне пола; свет равномерно распределенных по стенам газовых ламп выхватывал маленькие воронки и завихрения на довольно спокойной поверхности, будто она текла на восток. Может, то было подземное русло Темзы или одной из впадающих в нее рек, что пересекают город — Уолбрука, или, возможно, какого-то из рукавов Флита.

Потолок основной части пещеры уходил высоко вверх, поддерживаемый мощными арками из тесаного камня, между ними на разных уровнях были укреплены узкие переходы-мостки, соединявшие железные лестницы в стенах и подвижные платформы, на которых лежали упаковки непонятных материалов и какие-то инструменты, скорее всего принадлежности судостроителей, рассмотреть которые в тусклом свете газа нам в нашем положении было затруднительно. Платформы, очевидно, можно было поднимать и опускать: они раскачивались на толстых цепях, тянувшихся из сложной системы блоков и талей. Котел и угольная печь гигантского парового двигателя шипели и светились внизу.

Определить, одни ли мы на этой судоверфи, не представлялось возможным. Мы осторожно спустились на три ступеньки — болтавшийся в футе над каменным полом низ нашей лестницы, висевшей на массивных цепях, закрепленных где-то над головами, заходил ходуном. Пол закачался под нашими шагами, словно палуба корабля в бурном море. Шагнув на более-менее надежную площадку сбоку, я оказался на пункте наблюдения за каким-то видом работ и был слегка удивлен, не обнаружив тех, за кем надлежало надзирать, особенно при заправленном и разожженном бойлере. Странно — к чему таиться тому, кто ведет свои дела по закону? Похоже, что и тут, и в распивочной наверху мы были чрезмерно любознательными чужаками…

Однако Сент-Ив вовсе не чувствовал себя чужаком. Он сошел с лестницы и энергично двинулся к недостроенному судну на стапелях.

— Подводный корабль в процессе постройки! — воскликнул он, мгновенно проникнув и в научную, и в инженерную мысль неизвестного изобретателя. Потом профессор указал на аккуратно сложенные плиты серого камня, придавленные железными чушками. Камень выглядел так, словно был нарублен из морской пены.

— Пемза, — сказал он. — Видите это, Хасбро? Ее нарезали пластинами и заключили в алюминиевую оболочку. Изобретательно.

Сент-И в двинулся дальше и остановился у наполненной водой бочки. Сверху и снизу от нее отходили, извиваясь под трепещущими резиновыми пузырями, провода и какие-то трубки.

— Они добывают водород, — пробормотал он, потирая подбородок. — Полагаю, накачивают газ в оболочку судна для большего увеличения плавучести. А что с движущей силой? Конечно, электричество, но источник?.. — Бормоча себе под нос, профессор продолжал осмотр, заглядывая внутрь конструкции и обращая внимание на всякие нестандартные решения, явно позабыв, зачем мы сюда явились.

А действительно, зачем же мы явились? Если мы преследуем обезьяноподобного типа, не сумевшего украсть у Мертона карту, то нам не попалось ни единого его следа. Вместо этого мы обнаружили подземную судоверфь, очень симпатичную на свой лад. Но это другая загадка, не являющаяся решением первой. Я тихонько оглядывался вокруг, отвлекаясь от вопросов и тайн науки. Признаюсь, как ни малодушно это звучит, я подумывал о возможности бегства. Обратно, вверх по лестнице и в «Козу и капусту»? Мысль была привлекательной. Теперь я видел, что дальний конец пещеры, если следовать по течению реки, частично перекрывает пара высоких дверей, раскрывающихся достаточно широко, чтобы провезти внутрь любой груз. Видимо, за дверцей шкафа был черный ход.

А затем произошло событие, в этих обстоятельствах почти обескураживающее: я учуял запах трубочного табака, слабый, но различимый. Я торопливо осмотрелся, вглядываясь в сумрачное пространство огромного зала, но не увидел ничего. Мое воображение? Я услышал скребущий звук где-то наверху и быстро взглянул на мостки, где мелькнул тлеющий огонек разожженной трубки. Кто-то облокотился о перила, глядя вниз, на нас. Теперь мне было видно, что это высокий мужчина; он, по-видимому не торопясь, давно рассматривал нас, словно угодившую в ловушку добычу, что было не очень далеко от правды. Свет был слишком тусклым, чтобы различить его черты, но я достаточно много знал, чтобы не догадаться, кто это такой. Компаньон того, кто никогда не станет прятаться на своей территории.

— Они там! — крикнул я, но мои слова потонули во внезапно громком клацанье завертевшихся подшипников лебедок и тяжелых цепей, скользивших в железных кольцах, в свисте и шипении пара. Казалось, вся система цепей, шкивов и лебедок пришла в движение целиком, какофония била по ушам. Мы втроем, не сговариваясь, повернулись к лестнице.

Однако ее нижние ступеньки уже поднялись на несколько футов над полом и на наших глазах, медленно уходя вверх на цепях, скрылись из виду. Мы угодили в ловушку, чего я и боялся. С содроганием я ощутил, что мои ноги намокли. На полу был почти дюйм воды. Шлюзы! Они открыли шлюзы! Темная река под камерами погружения прибывала — она уже поднялась и, извините за эти слова, захлестывала меня. Нас заманили сюда, нас провели — это было горше всего!

— Грузовые ворота! — завопил я в этой нескончаемой какофонии, но, похоже, напрасно, и, отчаянно ткнув в сторону дальних дверей, помчался туда, разбрасывая брызги. Не успел я сделать и шести прыжков, в мое пальто сзади вцепилась рука — я остановился на полном ходу, вспенив воду вокруг лодыжек, обернулся и узнал Хасбро, показывающего в сторону камеры погружения, которую Сент-Ив осматривал глазом специалиста. «Конечно!» — подумал я, бросившись обратно вслед за Хасбро и торопливо разглядывая паутину мостков над головой, откуда за нами наблюдал долговязый. Теперь он стоял, держа ружье, небрежно облокотившись на перила, будто собрался поохотиться на белок.

Лязганье механизмов резко прекратилось, погрузив зал в жуткое молчание, прорезаемое шипением пара. Доносились лишь бульканье и мягкий плеск воды; прилив надвигался угрожающе быстро — уже по колено, ледяной и темный, как смерть. Сент-Ив вскарабкался на аппарат для подводных работ и, одной ногой стоя на выставленной изогнутой лапе судна, а рукой держась за железную ступеньку, потянул на себя люк шлюзовой камеры. Он быстро влез внутрь, перевернулся, высунулся, взглянул на нас и, изогнувшись, помахал мне, хотя я не нуждался в ободрении. Я довольно легко нашел ступени: руки были проворными от страха, говоря по правде. Сент-Ив скрылся в аппарате, пропуская меня, и я оказался в удивительно просторной внутренней камере, где плюхнулся на мягкую кушетку и облегченно обмяк.

Теперь в люке появилось лицо Хасбро, и я наклонился, чтоб протянуть ему руку, но тут послышался хлопок выстрела. Хасбро качнулся назад, цепляясь за лестницу одной рукой. Я нагнулся, пытаясь схватить его за лацкан пальто, но пальцы поймали только воздух; я видел, как он обрушился в черную воду и исчез. Сент-Ив был так поглощен управлением судном, что ничего этого не видел, и я, крикнув ему что-то бессвязное, выполз наружу, свернувшись на лестнице в три погибели и ожидая неизбежной пули. Кусочек свинца ударил в металлическую оболочку возле моей головы, так близко, что я услышал звук рикошета почти одновременно с выстрелом.

ГЛАВА 4

НА ДНЕ РЕКИ

Хасбро вынырнул из потока, сжимая пальцами предплечье, я отпустил ступеньку, ощутив в одно темное, холодное, жуткое мгновение, прежде чем ноги мои коснулись пола, как речная вода заливает мои глаза и пропитывает одежду, и рванулся к нему. Мне удалось обхватить Хасбро за рукав, и мы вдвоем стали забираться по лестнице. Цепляясь за ступени непослушными пальцами, нашаривая ногами опору, он карабкался с трудом, а я подталкивал его снизу, стараясь держаться отчасти под защитой изгиба стенки подводной камеры. Сент-Ив нагнулся и подхватил Хасбро, я влез следом за ним и второй раз оказался внутри устройства, только на этот раз стоял на коленях в луже на полу, пытаясь отдышаться, слишком оглушенный и потрясенный, чтобы ощутить, насколько замерз.

Люк уже захлопывался, когда прозвучал, словно далекий щелчок или будто два камешка ударились друг о друга, последний выстрел, звякнула, отлетая от внутренней стенки камеры, пуля, зацокала по полу и сплющенным кусочком металла плюхнулась в лужу у моих колен. Я осознал, выуживая пулю оттуда, где она замерла, и запихивая в карман как сувенир, что камера теперь освещена мягким светом, струящимся из потолочных ламп, а в воздухе стоит какое-то пчелиное жужжание. Сент-Ив повернул запорный механизм, запечатавший дверь изнутри, удовлетворенно кивнул и сказал:

— У нас есть сухие элементы! Она может двигаться независимо!

Это сообщение ничего не значило для меня, но очевидная радость профессора слегка взбодрила.

Он методично задвигал руками перед пультом управления, манипулируя рычагами и штурвалами и сосредоточенно склонив голову. Я помог Хасбро стащить мокрое пальто, на подкладке которого чудесным образом оказалось множество карманов. Из одного он извлек бинт, из другого — фляжку выдержанного односолодового, которую носил на все случаи жизни, и закатал рубашку на руке, открыв рану. Пуля пробила мышцу и вышла наружу, хвала Господу, хотя вытекло изрядное количество крови, которую нам удалось остановить, плотно прижав к ране сложенный несколько раз платок. Хасбро отважно поливал рану виски, а я аккуратно перевязывал ее. Мне вспомнился бедняга Мертон, избитый до крови в собственной лавке. Мы приближались к скверному концу и, никаких сомнений, явно сваляли дурака.

— Спасибо, Джек, — сказал Хасбро, предлагая мне фляжку.

Я поднял ее в коротком приветствии и сделал глоток, едва не задохнувшись от крепости напитка, а затем передал фляжку Сент-Иву, который сиял, будто школьник на каникулах.

— Оксигенаторы, — загадочно сообщил он, мотнув головой в сторону пульта. — Воздух сжатый, так что запас ограничен, но его хватит, если мы будем аккуратны. Джек, твоя задача: впускать свежий воздух, когда нам понадобится, — рычаг с бакборта, вон там. Будь скуп, как квартирная хозяйка.

Профессор сдвинул рычаг вниз, и раздался металлический свист; воздух выходил из трубок, у него был холодный металлический привкус.

Сент-Ив сделал быстрый глоток из фляжки, передал ее Хасбро и повернулся к пульту. Хасбро тоже отведал виски, а затем спрятал фляжку в карман пальто. Не скажу, что мы почувствовали себя обновленными после глотка крепкого алкоголя, но, по крайней мере, не были такими развалинами, как несколько минут назад. Подводный аппарат тоже будто ожил — теперь слышались беспрерывный гул, отдаленный грохот и свист. Сент-Ив повернулся к нам и кивнул, словно говоря: «И как вам такой поворот?»

Теперь, когда Хасбро оказался на борту и, похоже, чувствовал себя неплохо, я счел свою миссию исполненной. Отныне Сент-Ив отвечал за нас и странное суденышко, чему я был искренне рад.

Впрочем, глядя, как за массивными стеклянными иллюминаторами поднимается вода, я изо всех сил пытался предугадать, что может преподнести нам эта водяная ловушка. У нас не было ни еды, ни питья, ни чего-либо еще, кроме фляжки Хасбро. Мне пришло в голову, что, может, нам стоило бы подождать, пока заполнявшая пещеру вода прорвет ворота, и, выбравшись из всплывшего на поверхность аппарата, найти ведущую на поверхность лестницу… Или это скверная идея? Скорее всего, наш долговязый друг с ружьем уже засел на какой-нибудь удобной площадке, что может по-настоящему осложнить дело.

Я упал духом еще сильнее, когда внезапно припомнил, что прошлым вечером Финн Конрад появился на противоположной стороне улицы в ту самую минуту, когда я принялся осматривать окрестности. Мне пришла в голову мрачная мысль: не ждал ли мальчик нашего появления и не лучший ли он актер, чем акробат? «Ведь это он, — думал я с тоской, — привел нас к „Козе и капусте“!» Дружелюбный малый, радостно уплетая каштаны, указал нам на дверь трактира, и мы бездумно кинулись туда навстречу року…

Тайна, причем чертовски постыдная, была раскрыта. Мальчик мне нравился, и степень испытанного мною отвращения к негодяям, принудившим такого славного парнишку к жизни в бесчестье и лжи, меня потрясла. Финн был предельно полезен в лавке Мертона, но его дальнейшие действия выглядели очень подозрительно. Конечно, вражеский лазутчик и должен был нас очаровать, если его целью было заманить нас в распивочную, где нам полагалось натолкнуться на потайную дверь, — всё одно к другому. Финн, правда, не знал о карте в пасти броненосца, о чем я напомнил себе со слабым удовлетворением; жизненно важный секрет остался нераскрытым. Но затем я вспомнил Мертона, с энтузиазмом произносящего слово «копирование», и мне снова стало не по себе. Я сидел с тяжелым сердцем, и ничто не могло меня ободрить, кроме затухавшего внутри тепла виски, и только новый глоток мог бы вселить в меня уверенность. Впрочем, вскоре мне пришлось отбросить эти мысли, поскольку вода поднялась до верха иллюминаторов, и я осознал, что смотрю в чернильную тьму подземной реки. Снаружи нашего убежища зажглись лампы, и я увидел рыбу — какого-то угря, метнувшегося от напугавшего его света во мрак. Подводный аппарат внезапно накренился, словно собираясь отплыть, и я заскользил по сиденью, на котором недавно утвердился, стараясь распределить вес так, чтобы не свалиться на пол, словно мешок.

— Держитесь! — велел Сент-Ив, открывая какой-то клапан и прислушиваясь, наклонив голову и сощурившись. — Думаю, что…

Тут послышался шум воды, врывающейся, должно быть, в балластную цистерну, и мы снова выровнялись. Сент-Ив неуверенно принялся орудовать несколькими торчавшими из пола рычагами, манипулируя ногами аппарата; корпус его поднимался и опускался, двигался назад и вперед. Мне вспомнился перевернутый на спинку жук, тщетно пытающийся встать на неожиданно ставшие бесполезными лапки, но, ощутив, что мы медленным неровным ходом продвигаемся вперед, я отогнал эту ассоциацию.

— Чуточку воздуха, Джек, — сказал Сент-Ив, и я послушно несколько секунд давил на рычаг.

— И куда мы направляемся? — удалось мне спросить, после того как я исполнил свои обязанности. Вряд ли мы пытались подняться к поверхности, однако альтернатива — неопределенное блуждание по верфи — вызывала у меня тошноту.

— Наружу, — ответил Сент-Ив. — Мы взяли на четыре румба восточнее. Думаю, у нас нет иного выбора, кроме как отплыть на этом чудесном корабле. То есть я имею в виду, мы его одолжили. Если мы сумеем отыскать владельца и спросить его разрешения, то несомненно сделаем это, но в данных обстоятельствах это совершенно невозможно, ха-ха. И, конечно, наши действия несколько оправдывает срочная и неотложная необходимость… — Нахмурившись, он покачал головой, словно сожалея, что не в состоянии решить болезненную моральную проблему. Но что уж тут решать: всем было ясно, что возможность совершить пробное путешествие на удивительном судне приводит профессора в восторг!

Впрочем, через минуту радостное выражение на его лице сменилось встревоженным: свет за бортами нашего судна стал намного ярче, и одновременно какая-то огромная тень начала медленно подниматься. Это был стоявший на стапелях подводный корабль, который внезапно пришел в движение и теперь направлялся прочь из затопленной пещеры. Пока он скользил мимо, мы в немом изумлении увидели за одним из иллюминаторов застывший профиль доктора Хиларио Фростикоса, который, вне всякого сомнения, находился на борту всё то время, что мы потратили на путешествие к тайной судоверфи. Сидя в каюте, полной книг и навигационных карт, он просматривал некий том, как бы не ведая о нашем присутствии. Но мгновение спустя, перед тем как исчезнуть в глубине вместе со своей субмариной, дьявольский доктор посмотрел в подвешенное перед ним на хитроумных блоках зеркало, и наши взгляды скрестились, однако его прозрачно-белое, словно вырезанное из древнего льда лицо осталось абсолютно невозмутимым.

Огни подводной лодки, направлявшейся прямо со стапелей в таинственное подземное море, стремительно промелькнули за нашими иллюминаторами, а мы внезапно оторвались от пола верфи, поднимаясь в вихре пузырей, и течение потащило нас на восток, как и обещал Сент-Ив. Теперь свет исходил только от нашего собственного судна, и я всей душой благодарил Бога за это, ибо подводная тьма вызывала во мне необъяснимый ужас. Всё больше угрей и стаек маленьких белых рыбок скользили мимо иллюминаторов, а потом проплыл труп, раздутый и бледный; и его незрячие молочно-белые глаза бесконечно долгое мгновение смотрели на нас. Было жутко, и всё же я куда больше внимания уделял запечатленному в памяти видению жуткой субмарины с живым подобием трупа, управлявшим ею. Куда она направлялась, пытался угадать я, и почему Фростикос дал нам свободу, если на самом деле дал?

Снаружи стало посветлее, и Сент-Ив выключил все лампы, чтобы не тратить понапрасну энергию. Он объяснил, что, если бы мы были связаны с подводной лодкой, электричеством наш аппарат питали бы ее двигатели, но мы зависим от батарей — вот что он имел в виду под «сухими элементами», параметры которых и время разрядки нам неизвестны. Мы оказались в глубинах Темзы, в водах, мутных от ила и речной грязи. Как далеко мы ушли во тьму, определить было невозможно. Собственно, мы могли лишь строить догадки о том, где находится наш аппарат и как долго продлится наше начатое столь внезапно путешествие. Без сомнения, ответы на эти вопросы могла дать только сама Темза…

Не стоит, рассуждал Сент-Ив, всплывать в пределах Пула или в ином месте с оживленным судоходством, рискуя зацепиться за стальной трос или пробить дыру в днище какого-нибудь корабля. Конечно, сейчас мы полностью во власти течения, и надежда управлять своим движением у нас появится, только если мы попадем в спокойные воды и встанем на дно. Загвоздка была в том, как совершить этот подвиг, хотя профессор, вне всякого сомнения, принял вызов. Мы звонко стукнулись о что-то невидимое, совершили пару оборотов, и нас поволокло дальше. Я впустил новую порцию воздуха. За иллюминатором показалось что-то похожее на останки затонувшей угольной баржи, и, пока нас несло мимо, мне пришло в голову, что на дне реки, наполовину увязнув в иле, лежит великое множество подобного мусора. Зрелище могло быть упоительным, однако при иных обстоятельствах.

Сент-Ив закачал еще немного воды в балластные цистерны, и аппарат моментально пошел ко дну, подняв облако грязи, лишившее нас обзора, а затем стал заваливаться вперед под натиском реки. Только выдавив часть жидкости из цистерн, мы смогли принять относительно ровное положение; и вновь нас потянуло на восток — мы проталкивались среди невидимых препятствий, вертясь так и сяк, словно в стиральной бочке, отчего нас скоро затошнило. Я подал в каюту еще немного драгоценного воздуха, которым мы, похоже, дышали с чудовищной скоростью. Сразу после этого мы попали в тень, которая висела над нами довольно протяженное время.

— Корабль, — определил Сент-Ив, глянув вверх в иллюминатор. — Прямо из Пула, похоже, изрядно припозднился, — он вынул из кармана хронометр и взглянул на циферблат. — Отлив уже начался, или вот-вот начнется, если я не ошибаюсь.

— Да, сэр, — подтвердил Хасбро. — Сегодня он сразу после полудня, исходя из движения луны.

— Прекрасно! — воскликнул Сент-Ив, подмигнув мне.

Я кивнул, радостно соглашаясь, хотя, говоря по правде, о приливах знал очень мало. Что меня заботило в данный момент, так это то, что судно прекратило свое постоянное раскачивающееся, пьяное движение.

— Скоро у нас будет период спокойной воды, — сказал мне Сент-Ив в качестве объяснения. — Крайне надеюсь, времени хватит, чтобы найти путь из реки, в идеале вниз по течению, в тихом месте, чтобы не создавать большой сенсации, но не слишком далеко отсюда. Воздух, Джек.

— Но когда начнется прилив, — встревожился я, снова нажимая на рычаг, — не снесет ли нас обратно? — Мне вспомнился тот труп, что навестил нас раньше. Очень похоже, он так и будет болтаться вдоль берега, вниз и вверх по реке, по прихоти приливов и отливов, пока не распадется на части или не угодит в сети браконьера.

— Непременно, — кивнул Сент-Ив. — Хотя для нас это не имеет никакого значения. Не задумывайся об этом.

— А? — спросил я, заинтересовавшись. Что, черт возьми, имел в виду профессор?

— Мы задохнемся раньше, чем прилив снова начнется, — заверил меня Сент-Ив. — Почти наверняка. Мне неизвестно, каким количеством воздуха нас облагодетельствовали, но даже если баллоны исходно были полны, через пару часов мы всё равно будем мертвы, как выброшенная на берег рыбешка. Можешь быть в этом совершенно уверен.

Это заявление отняло у меня дар речи, хотя, уверяю вас, Сент-Ив такого эффекта вовсе не добивался. Он просто констатировал научный факт. Следующие полчаса мы плыли, бились и крутились, минуя тени затонувших или проплывающих судов. Я поймал себя на том, что, прислушиваясь к шипению воздуха в трубках, чрезмерно много внимания уделяю своему дыханию, отчего оно стало неестественно прерывистым. Каюта, казавшаяся прежде просторной, сжалась до размеров бочонка для засолки. Я ужасно нервничал и, пытаясь успокоиться, старался занять себя созерцанием проплывавшего за иллюминатором мусора: вот колесо от фургона, вот увязший в иле портновский манекен, соблазнительно обмотанный грубой веревкой, должно быть полный золотых монет и яванского жемчуга величиной с гусиное яйцо…

— Рычаг, Джек.

Мне показалось, что поступление живительного воздуха замедлилось, будто давление упало. Но от этой ужасной мысли меня отвлекло ощущение, что наше движение практически прекратилось — похоже, мы надежно зацепились за дно. Речная грязь клубилась вокруг аппарата, так что минутами нам вообще ничего не было видно. Сент-Ив сверился с компасом на небольшой приборной панели и, когда ил осел, указал на длинный изогнутый деревянный брус, очевидно киль корабля, наполовину зарывшийся в песчаное дно.

— Вот наш азимут, — сказал он. — Вдоль этого бруса. К северу.

И профессор, взявшись за рычаги, принялся осторожно манипулировать ногами подводной камеры, время от времени останавливаясь, чтобы вода очистилась и снова показался увязший киль, вдоль которого мы совершали свои неуверенные шаги.

Мы ползли среди препятствий, словно полураздавленный краб, и дважды или трижды пятились от каменистых провалов. Пару раз водоросли так плотно оплетали механические ноги, что нам приходилось долго выпутываться. Обломанный конец киля исчез уже далеко позади, и Сент-Ив правил по одному компасу, отслеживая наше продвижение, и никто из нас не говорил и не двигался больше, чем было необходимо. Сколько времени так прошло, я не мог сказать, и никто из нас не догадывался, в двадцати футах мы от берега или в шестидесяти, выползем мы на сушу или врежемся в подножие скалы и окажемся не ближе к спасению, чем посередине Темзы.

Снова я отворил спасительный клапан, но услышал лишь усталое шипение — струя воздуха была слабой, и побороть угнетающую духоту каюты ей оказалось не под силу. Стараясь отвлечься, я уставился в иллюминатор, но в реке, теперь постоянно мутной и застойной, не попадалось ничего интересного, а движение наше оставалось огорчительно медленным. Хасбро, то ли уснувший, то ли погруженный в глубокую медитацию, обронил: «Прошу прощения, сэр?», и я не понимал, что он имел в виду, пока не услышал эхо собственного голоса в собственных ушах и не осознал, что несу вслух какую-то чушь, словно законченный безумец.

— Нет, ничего, — ответил я ему с кривой улыбкой. — Просто размышляю.

— Лучше вообще не говорить, — посоветовал Сент-Ив.

Я прилег и закрыл глаза, но, несмотря на отчаянные усилия, не смог избавить свой разум от звяканья и буханья, сопровождавших наше тягостное продвижение по дну Темзы. Внезапно мне примерещилось, что я живым заколочен в гроб и сброшен в море, что я задыхаюсь во мраке. Глаза мои распахнулись, и я, сделав длинный клокочущий вдох, не принесший и капли облегчения, сел, таращась, как треска, выуженная из глубоких вод.

— Вы в порядке, сэр? — спросил Хасбро.

Я лживо кивнул, привычно устремляя взгляд в иллюминатор. Теперь куски плавучего мусора клубились за нами, а облака мути светлели куда быстрее. Меня заполнило чувство обреченности. Мы пропустили начало прилива, и единственное, что нам теперь оставалось, это открыть люк и попытать счастья в реке, покинув омерзительную камеру смертников… Хасбро, благослови его Господь, протянул мне в этот мрачный миг фляжку с виски, и я сделал добрый глоток, прежде чем вернуть ему фляжку.

Однако очень скоро мы смогли серьезно прибавить темп, выйдя на ровное песчаное дно, и мой дух воспарил… Вода стала гораздо светлее, а наверху, над нашими головами, стала различима серебристая рябь, которая могла быть только поверхностью реки. Затем мы достигли этой поверхности и зашагали дальше под плеск невысоких речных волн, бившихся об иллюминаторы и стенки аппарата. Мы карабкались на берег, пока вода не оказалась под брюхом нашей подводной камеры, и только тогда остановились. «Гравитация, — объяснил Сент-Ив, — оказала нам превосходную услугу, когда наша плавучесть уменьшилась, но, если мы попытаемся продвигаться дальше, рискуем поломать механические ноги».

Я распахнул люк и, словно вырвавшись из могилы, прыгнул в Темзу, как в ванну, наполняя легкие воздухом, сладким, словно родниковая вода, а потом, брызгаясь, устремился к берегу, будто проказник в Блэкпуле…

Даже сейчас, вспоминая тот миг освобождения, я делаюсь склонным к метафоричности, хотя не тускнеющая память и напоминает мне, как близок я был к тому, чтобы опозорить себя страхом и слабостью. Конечно, я мог бы преобразить это воспоминание и представить себя в более мужественном свете, добавить небольшую долю личной храбрости. Да только такое обращение с реальными событиями пристало лишь безответственным юнцам. Тут лишь чернила и бумага, и нет причин изворачиваться и лгать… К тому же, разумеется, в правде куда больше доблести.

Как вскоре обнаружилось, мы добрались до нижнего края Иритских топей, почти до изгиба за Лонг-Рич, причем никто не видел, как это происходило — редкая удача! Тремя часами позже вытащенный на берег аппарат, прикрепленный к поворотной кран-балке и загороженный пустыми корзинами, чтобы скрыть его очертания, мирно стоял на помосте фургона; всё было надежно увязано и закрыто брезентом. Направляясь в Хэрроугейт, где, как сказал Сент-Ив, он пополнит запас сжатого воздуха в химических лабораториях Пиллсуорта, мы весело болтали. А дальнейший наш путь лежал через Дэйлз к верховьям залива Моркам — мы спешили на рандеву с дядюшкой Мертона в его хижине в Грэйндж-на-Песках. Как вы понимаете, нам, кроме карты и подводной камеры, требовался еще и опытный лоцман. И никак нельзя было пропустить следующий отлив.

ГЛАВА 5

ПРОМЕДЛИ, И ТЫ УТОПЛЕННИК

Перед тем как устремиться навстречу новым приключениям, мы устроили в фургоне нечто вроде военного совета — чтобы добиться успеха, следовало как можно лучше оценить обстановку и спланировать дальнейшие действия. Конечно, если бы Фростикос подозревал, что настоящая карта у нас, он без труда сумел бы предотвратить наш побег на подводном аппарате. Однако препятствовать не стал. Видимо, полагал, что всех перехитрил, и это оказалось очень кстати. Но если у него возникла хоть тень сомнения, то возвращаться в «Полжабы Биллсона» или ехать к Сент-Иву, в его поместье Чингфорд-у-Башни, смертельно опасно — возможно, там уже рыщут прислужники злодейского доктора. А ввязываться в драку теперь, когда карта оказалась у нас в руках, нам совершенно не хотелось. Поэтому мы решили отправиться прямиком к заливу Моркам и побродить там по пескам при самой низкой воде. Правда, еще нужно было уладить кое-какие дела в Лондоне. Эту задачу я взял на себя и устремился в столицу на встречу с Табби Фробишером, а Сент-Ив и Хасбро помчались на север со всей возможной скоростью.

Маленький подарок судьбы состоял в том, что Табби мог делать что угодно, не возбуждая подозрений наших врагов, в том числе и поведать трагические подробности наших безвременных смертей газетам — у него был полезный знакомый, писавший для «Таймс» и, временами, для «График». В оперативно опубликованной статье сообщалось, что на скалистой отмели подле Ширнесса рыбаки обнаружили некую камеру для погружений с тремя бездыханными телами внутри; вероятно, ее вынесло приливом. Вскоре появился и некролог: «Научное сообщество скорбит… Многими оплакиваемый уход… эксцентричный гений… страстный исследователь…» — и так далее. Сент-Ив, поносимый несколькими месяцами ранее за инцидент с огненным кальмаром, внезапно был полностью реабилитирован, и, как позже сообщил нам Табби, даже шли разговоры об установке бронзового бюста профессора в оштукатуренной нише в Клубе исследователей.

Вся эта шумиха была очень кстати, должен вам сказать. Конечно, прежде чем известие стало достоянием общественности, Табби заглянул к Мертону, а затем помчался, как Меркурий, в Скарборо, дабы оповестить миссис Сент-Ив и мою собственную дорогую жену о природе затеянного нами обмана. Как ни прискорбно это сознавать, наша непревзойденная изобретательность осталась ими недооцененной, что мы обнаружили позже, а наибольшее впечатление произвели несвежие байки Табби про мертвого пастора, летающую скотину и пылающий метеорит над йоркширскими равнинами, приправленные массой колоритных и малопонятных деталей.

Разумеется, мы в ту пору знали лишь, что Табби начал действовать в соответствии с нашими инструкциями. Вообще-то Сент-Ива оплакивали далеко не в первый раз, и я подумывал, достаточно ли хорош этот трюк, чтобы сбить с толку такого хитроумного злодея, как Хиларио Фростикос. Но, может, опять же размышлял я, его и не понадобится дурачить, раз у него есть то, что он считает картой Кракена. Скоро мы это узнаем, к добру или к худу.

Сент-Ив гнал фургон под полной луной, мы с Хасбро сидели рядом; наезженная грунтовая дорога тянулась вдоль леса, за которым стоял Линдейл, мимо Грэйндж-на-Песках до Хамфри-Хед, который и являлся нашей целью. Десять дней назад мы тайком проехали по той же дороге, выполняя ту же задачу. Тогда всё прошло скверно, как отметил Табби. Но теперь, казалось, удача повернулась к нам лицом: мы получили карту, благополучно ускользнули с тайной судоверфи, прихватив ценнейший подводный аппарат, а теперь стремительно приближались к цели нашей экспедиции, похороненной в песках залива Моркам. Впрочем, на взморье нам пришлось сбавить скорость. Деревья и кустарники стали низкорослыми и чахлыми, а под копытами и колесами захрустели занесенные песком плавник и галька; крепкий холодный ветер бил нам в лица. Луна, хвала Господу, освещала дорогу, иначе мы вполне могли разделить судьбу Кракена, поскольку бесчисленные широкие ручьи, стекавшие с Хэмпсфилд-Фелл к западу, несли свои воды под прикрытием опавших листьев и разлапистых водных растений, а сама местность имела опасные свойства болота, и мне, оставаясь всё время настороже, приходилось выискивать глазами трясину и песчаные ямы. Несколько раз мы останавливались, чтобы поискать безопасный обход вокруг остатков судов, затянутых илом, но в полночь добрались-таки до деревни Грэйндж-на-Песках.

Отлив еще не закончился, но времени на попытку, если мы не хотели терять еще день, оставалось мало. И, разумеется, с каждым часом вероятность того, что Фростикос узнает о нашей маленькой игре с поддельной картой, если это уже не случилось, стремительно возрастала. Мы очень надеялись оказаться у финиша первыми, понимаете? В отличие от Табби Фробишера, нам вовсе не хотелось скормить этого довольно неприятного человека диким свиньям или кому-то еще. Нас вполне удовлетворяло сложившееся положение, и мы предпочли бы, чтобы самодовольный глупец продолжал свои бесплодные поиски, оставаясь в неведении относительно того, что мы занимаемся тем же самым, но благодаря карте Кракена наши шансы на успех довольно высоки.

Взошедшая луна озаряла бескрайние мерзостные пески, изрезанные протоками морской воды, тенистые холмы и ручьи, которых час назад, когда впервые перед нами показался залив, еще не было видно. Казалось вполне естественным рискнуть прогуляться по широкой песчаной равнине, насобирать сердцевидок[41] и поглядеть на остовы наполовину погребенных судов; только беда в том, что эта местность таит в себе смертельную опасность: песок, который внешне выглядит как твердый, может оказаться зыбучим, да и в момент прилива вода хлынет сюда со скоростью бешено мчащегося коня…

Противоположный берег казался поразительно близким, хотя до него было четыре мили. За сужающейся полосой сияющей под луной воды виднелись редкие поздние огни Силвердэйла, Пултона и, вероятно, Хейшэма, затерянного в туманной дали. У ясной светлой ночи много достоинств, но столько же и опасностей, поэтому я вздохнул с облегчением, когда дорога, миновав последний участок соленых болот, свернула прочь от залива и стала подниматься все выше и выше. Мы подстегнули коней и, взобравшись на крутой, поросший лесом холм, за поворотом увидели жилище дяди Фреда — дом, который он называл «Обломок кораблекрушения»: причудливый, выстроенный из удивительным образом сочетающихся материалов, принесенных волнами. Что-то старый лоцман подобрал в песках сам, что-то купил у жителей побережья, той самой длинной полосы предательского берега от Моркама до Сент-Биз, где находили множество судов, разбившихся в шторм в Северном проливе. На залив глядела кормовая надстройка корабля с высокими окнами, дающими обзор и на север, и на юг. В лунном свете галерея казалась громадной, похожей на остатки старинного судна первого ордера[42], и она делала дом элегантным, несмотря на соседствующие с ней сомнительного вида обломки, которые и определяли название дома. «Обломок» утвердился на вершине холма, большая часть его построена была из тяжелых балок и досок палубы, с кусками мачт и рей в качестве угловых столбов и оконных коробок. С наветренной стороны он был обшит разномастными листами меди с корабельных днищ. Это уютное жилище с защищенной медью стеной, повернутой к открытому океану, показалось мне более чем привлекательным. Я был чудовищно голоден, устал от морского ветра и жаждал укрыться от него, пусть даже ненадолго. В окнах галереи горел свет, что позволяло рассмотреть длинный, уже накрытый стол. Кто-то сидел подле него в кресле — наверное, хозяин «Обломка», если он был невелик ростом.

Над домом возвышалось нечто среднее между «вдовьей дорожкой» и «вороньим гнездом»[43], откуда открывался отличный вид на пески. Я заметил там движение — кто-то помахал нам и исчез, а когда мы въехали во двор, дверь сбоку галереи распахнулась, и к нам вышли дядюшка Фред и один очень хорошо знакомый всем нам мальчуган.

— Вездесущий Финн Конрад! — воскликнул Сент-Ив и расхохотался. Я обрадовался куда меньше, хотя и помалкивал, поскольку так и не поделился своими подозрениями насчет юного акробата с Сент-Ивом и Хасбро. Честно говоря, я и сам был не слишком уверен в своей правоте. Если он тот, за кого себя выдает, я злобный недоносок. А если он агент Фростикоса, то я просто дурак — не исключено, что в ближайшем будущем еще и мертвый дурак. Но что, черт возьми, он делал тут, а не на углу улицы Коммонуэлс? Мне ужасно хотелось задать парнишке этот вопрос, но я прикусил язык и уставился на него.

Финн кивнул нам, дотронулся до лба в знак приветствия и выразил надежду, что мы чувствуем себя хорошо. А потом предложил Сент-Иву:

— Я пригляжу за лошадьми, сэр. Я ездил без седла в цирке Даффи, прежде чем меня перевели в гимнасты. Три года в конюхах.

Он взял поводья и увел животных в сарай, легко и умело нацепив им торбы.

Оказалось, к дядюшке Финна отправил Мертон — с письмом, в котором антиквар излагал свое видение того, как следует «всё устроить». Финн добрался до Пултона-на-Песках, используя все виды транспорта, затем перебрался через мост в телеге доброго фермера, а остаток пути преодолел на своих двоих, большей частью бегом. Он объяснил, что намеревался пересечь пески, если позволит отлив, чтобы исполнить свой долг. Сент-Ив тепло поблагодарил его. Я тоже, хотя изнутри и продолжал точить червь сомнения.

В своем письме Мертон был велеречив и многословен. Теперь, по прошествии времени, инцидент в лавке получил интерпретацию настоящего театрального действа. Мертон смаковал детали сокрытия карты — броненосец в свой черед явился на сцене — и изготовления подделки, восхищался страстным желанием Сент-Ива отыскать всё, что давным-давно утонуло в песках. Присутствовали и похвалы в адрес весьма своевременно появившегося юного Финна. Другими словами, дядя Фред был «полностью в курсе», как сказал бы американец. «Кто еще?» — мрачно подумал я. Но скоро мы оказались за столом под неярко горящими лампами, за куском смитфилдской ветчины, яйцами вкрутую, ржаным хлебом, банкой горчицы, стилтонским сыром и тарелкой редиски.

— Вы, джентльмены, пока займитесь окороком и сыром, — посоветовал нам Фред, потирая ладонь о ладонь, словно ему было даже приятнее, чем нам, — а я принесу нам чего-нибудь промыть гудки.

— Аминь, — отозвался я. Вид еды почти развеял мои сомнения. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем мы снова обрели способность беседовать как разумные человеческие существа, и тут старый лоцман неожиданно объявил, что нам пора выходить.

Он до удивления был похож на Мертона, но и вполовину не так легкомыслен. В нем присутствовала некая властность, которая присуща капитанам морских судов, выработанная, полагаю, за годы полной опасностей жизни. Мертон рассказывал нам, что его дядя навсегда утратил самодовольство с тех пор как однажды во время жестокого шторма потерял трех членов команды — он видел, как их уносит в море, но ничего не мог сделать. Старый лоцман не отличался могучим телосложением, но взгляд у него был острый, привычный к ветру, а лицо дочерна обожжено солнцем. Я ощутил, что меня ободряет его присутствие, грубоватое и энергичное. Он слушал, как Сент-Ив рассказывает, что мы собираемся делать, и глаза его проницательно сужались. В письме Мертона по понятным причинам не было упоминаний о камере для погружения, и идея использовать ее дядю Фреда потрясла.

— Сумасшествие, — сказал он. — Вы присоединитесь к остальным на дне песков.

— С высокой долей вероятности, — согласился Сент-Ив, — если вы откажетесь нам помочь.

— Вам нужна персона покруче Фреда Мертона, — хмыкнул старик.

— Допустим, — ответил Сент-Ив, — но из всех живущих на земле людей нам нужен Фред Мертон. Остальное мы доверим Провидению.

Лоцман задумался, глядя в окно, где ветер трепал морской овес, а низкая луна сияла в небе.

— Вы, как я понимаю, капитан? — спросил он Сент-Ива, который кивнул в знак согласия. — А вы, — он повернулся ко мне, — вы пойдете в команде?

Вопрос сбил меня с толку. Страх, всё еще сидевший в моем рассудке после нашего предыдущего увеселительного путешествия, показал мне свой жуткий лик. Еще миг промедления, и этот лик стал бы моим собственным. Но, если подумать, Финн еще подросток, да Сент-Ив и не возьмет его с собой при этих обстоятельствах. Рука Хасбро всё еще висела на перевязи… Я кивнул так искренне, как смог.

Старик резко встал с табурета, взглянул на карманные часы и кивнул на дверь. И мы вышли вслед за ним во двор, на ветер, пронзительно холодный после уюта дома. Финн привел лошадей и, забравшись на козлы, схватил вожжи; лицо его светилось отвагой мне на зависть. Мы сдернули брезент и убедились, что всё в полном порядке: и подводный аппарат, и кран-балка, и такелаж, бегущий сквозь лебедку с тяжелым рычагом. Она была двойного действия и позволяла по отдельности поднимать и опускать и камеру для погружений, и крюк захвата. Если мы отыщем ящик, нам будет достаточно надежно захватить его и оттащить в сторону, а затем положиться на мощь лебедки.

— Мы окажемся на песках при малой воде, — говорил нам Фред. — Работать придется споро, потому что прилив вскоре обрушится на нас, словно страшная месть. Как я скажу паковаться, делайте это сразу, просто мигом. Промедли — и ты утопленник. Ну, слышите меня? — он по очереди оглядел каждого из нас, словно хотел по нашим лицам убедиться, что мы подчинились команде.

Я ответил: «Так точно!» и энергично кивнул в знак согласия, что стать утопленником не входит в мои намерения.

Мы немедленно отправились в путь; дядя Фред и Хасбро ехали впереди в индийской двуколке-багги, а все остальные — в фургоне, которым правил Финн. Дорога вдоль края песков была достаточно ровной и наезженной до самого Хамфри-Хед — маленького изогнутого полуострова в той части залива, где он больше всего вдавался в сушу. Этот скалистый «палец» порос травой и скрюченными деревьями, так что укрыться от ветра и от чужих глаз, которые могли видеть нас с любой точки залива, нам было негде. Впрочем, у нас не было и времени волноваться из-за возможного присутствия соглядатаев.

Море еще отступало и, отходя, открывало удивительно глубокие узкие овраги и широкие песчаные отмели; вода исчезала с удивительной быстротой. Под мерцающей луной появлялись, а затем за минуту-другую уходили в песок мелкие пруды и речки. Именно пески вызывали у нас наибольшее беспокойство — они могли быть как твердыми, так и плывунами, и разница была заметна только опытному глазу песчаного лоцмана.

Мы оставили двуколку привязанной у кучи плавника, находившейся чуть выше линии максимального прилива, и рискнули отправиться прямо по обнажившемуся дну залива в фургоне. Финн по-прежнему правил, Хасбро сидел рядом с ним, а дядя Фред с картой Кракена в руке вышагивал впереди, шестом проверяя песок для наибольшей уверенности. Вы спросите, где был я? О, я сидел в камере для погружений рядом с Сент-Ивом. Думаю, вы догадываетесь, что находиться в этом замкнутом пространстве, особенно вспоминая то, как раз уже побывал там, у меня не было ни малейшего желания, но моя природная нерешительность или то, что у меня вместо храбрости, мешали мне признаться в этом. Люк был открыт, и я благодарил судьбу за возможность вдыхать чистый ночной воздух.

ГЛАВА 6

ПОДВОДНОЕ КЛАДБИЩЕ

Мы проделали четверть мили или около того по пескам, когда Фред снова остановился посмотреть карту.

Кракен обозначил место, где затонуло устройство, нарисовав дерево над Силвердэйлом, сожженное молнией, и дом с каминной трубой — пониже дерева в сторону северо-запада. Фред пошел по линии между деревом и трубой, пока не оказался посередине между двумя другими ориентирами: острой как шпиль вершины высокой скалы на Хамфри-Хед и каменной башни на холме в сторону Флокбурга. Он дал знак фургону ехать вперед и остановил его в нескольких футах от края того, что оказалось широкой полосой зыбучего песка.

— Мы совсем рядом с тем, что мы называем Прудом Плейсера, — сказал нам Фред. — Вечно жидкий, никогда не твердеет. Человек по фамилии Плейсер и его невеста ушли в него на повозке с четверкой и со всеми пожитками, потому что слишком торопились и не побеспокоились нанять лоцмана, а поручили кучеру выбирать дорогу. Дурак этот и выбрал, но не ту, что им была нужна. Если ваш парень целился на противоположный берег Хамфри-Хед, тогда… — лоцман покачал головой. — Одному богу известно, что вы найдете там, внизу, потому что никто и никогда из ступивших в Пруд Плейсера не возвращался обратно.

Теперь я начал понимать со всей очевидностью, в чем состоит наша задача, хотя, конечно, мне приходило в голову, что на этот раз мы будем погружаться не в воду, а в котел холодной каши, так сказать. Право же, мне хотелось признаться Сент-Иву, что я предпочел бы удирать от дикарей с томагавками, чем вслепую нырять в омут зыбучего песка, но я сидел молча, стараясь сосредоточиться на том, что творится снаружи, и разглядывая крюк-захват, болтающийся в тисках пугающих клешней лебедки. Разум мой бесполезно спорил с самим собой — что разумнее: признать свою трусость и остаться наверху или, побоявшись сделать это, погрузиться в трясину, рискуя просто сойти с ума. «В этих водах люк не открыть», — коварно сказал я себе. Я представил себе Билла Кракена, поспешно набрасывающего карту при свете луны, закупоривающего бутылку и откидывающего ее на твердую почву, и понадеялся, что перед тем, как бутылка стала стеклянным почтовым ящиком, из нее было что выпить.

Времени на пустые страхи терять было нельзя. Фред глянул на карманные часы, крикнул: «Тридцать минут по часам!», и Сент-Ив плотно закрыл люк над нашими головами. Кран поднял наш аппарат — было видно, как Хасбро одной рукой поворачивал рычаг лебедки, словно опускал якорь, а старый лоцман удерживал лошадей, — и он повис над Прудом Плейснера. Отзвуки голосов наших помощников и скрип механизмов словно отдалялись, по мере того как мы погружались в зыбучий песок; я вцепился в металлический край полукруглой скамейки, словно в край бездны.

— Но ведь прилив не вернется точно через тридцать минут, — заметил я с некоторым волнением.

— Нет, сэр! — ухмыльнулся профессор. — Но мы решили установить некий абсолютный предел. За тридцать минут мы либо потерпим неудачу, либо преуспеем. Если преуспеем, вытащим ящик краном. Если потерпим неудачу, вытащат нас.

— Отлично, — сказал я. — Прекрасно.

Мне и на самом деле это нравилось. «Тридцать минут», — сказал я себе. Подумаешь, полчаса…

Мириады звуков работающего аппарата окружили нас, как только мы начали спуск. Сент-Ив сидел молча — весь внимание к своему делу, ни единой морщинки отвлечения на лбу. А я уже был весь в холодном поту и, стараясь справиться с дыханием, усилием воли представлял, что нахожусь в более приятных воображаемых местах. Ах, если бы мой ум мог самостоятельно удерживать эти видения!

Теперь за иллюминаторами не было ничего, кроме бурой рыхлой тьмы, стены взбаламученного песка, подсвеченного наружными лампами. Наши цистерны были полны балласта, ускорявшего спуск, но даже так мы скользили вниз очень медленно; песок клубился вокруг нас, чуть встревоженный нашим движением, а вверху, над нашими головами, виднелся просвет чистой воды.

— Два фатома[44], — сказал Сент-Ив. А затем, спустя минуту: — Три.

— А что под нами? — спросил я с внезапным любопытством. Я и не задумывался о месте нашего назначения.

— А! — Сент-Ив глянул на меня. — Отличный вопрос, Джек. В самом деле, что? Может быть, снова зыбучий песок, лежащий на твердом дне, и в этом случае мы наверняка промахнемся, если не сядем точно на фургон, потому что наши движения сквозь песок будут и слепыми, и медленными. — Он покачал головой. — Или может статься, что… — Профессор внезапно умолк, пристально вглядываясь в иллюминатор, где появилась овечья морда с выпученными глазами, рассматривающая нас с каким-то печальным любопытством. Остальная часть животного была почти неразличима в плотном песке — так, только призрачный облик. Похоже, в этой плотной среде овца отлично сохранилась, или, скорее всего, утонула недавно. Мы протащили ее с собой пару футов, словно она ускоряла наше отбытие, но потом, как образ во сне, овца растаяла в безмолвной тьме над головой.

— Шесть фатомов, — с удовлетворением сообщил Сент-Ив. — Теперь мы погружаемся быстрее.

— Вокруг становится прозрачнее, — с надеждой указал я. — Видите то сломанное весло?

Кусок весла, уравновешенный железной уключиной, плыл неподалеку. На глубине овцы, всего несколько минут назад, его еще не было видно. Песок крутился вокруг и вверх в восходящем потоке, словно чистая вода била из-под нас. Затем внезапно раздался прерывистый стук, будто что-то билось в днище нашей камеры, и мы оказались в воде, прозрачной, как дождевая капля, и нам открылось зрелище крайне странное.

Маленький аккуратный деревянный стул, который наше судно, очевидно, уволокло с собой, колотившийся в днище аппарата, устремился вверх мимо иллюминаторов, а я следил, как он всплывает. Слой песка висел над нами, будто густые облака, и под ним плыли в беспорядке деревянные предметы, перевернутые стулья и столы из чьей-то гостиной, утонувшие в Пруде Плейснера и отныне навсегда попавшие под этот тяжкий свод.

— Мы прошли сквозь ложное дно, — поделился со мной своим наблюдением Сент-Ив, — чуть глубже чем на десяти фатомах.

— Ложное дно чего? — спросил я, со свистом выпуская свежий воздух из трубки.

— Залива, Джеки! И попали в подземные воды. Я давно подозревал, что Моркам соединяется с каким-то из внутренних озер и, может, севернее с великими лохами[45]. Вот оно! Видишь?

И я, конечно, увидел. Освещенный участок настоящего донного ложа с огромными перистыми червями, высовывающимися из дыр в песке, и цветастыми анемонами размером с гигантский георгин теперь был ясно различим. Белый палтус величиной с амбарную дверь поднялся со дна и воспарил во тьму, словно мы его разбудили, а затем мимо скользнула стайка громадных кальмаров, оглядевших нас большущими глазами, напомнившими мне морду плывущей овцы.

С мягким ударом мы сели в песок; Сент-Ив занялся рычагами, и очень скоро аппарат поднялся и зашагал дальше на своих изогнутых ногах. Отточив свои навыки на дне Темзы, Сент-Ив управлял им куда увереннее.

— У нас около двух сотен футов линя, — сказал он мне, — то есть мы на коротком поводке. Но когда-нибудь мы вернемся, подготовившись к настоящему исследованию… О, это что-то!

Это и в самом деле было что-то — что-то, оказавшееся огромной каретой того сорта, который можно было увидать на Грейт-Норт-роуд столетие назад, когда экипажи делали элегантнее, чем сейчас. Она стояла на песке прямо как на постаменте в очень пыльном музее. Колеса увязли по ступицы, снаружи всё заросло морскими уточками и какими-то опалесцирующими рачками-инкрустациями, украшенными морскими дьяволами. Скелеты четырех лошадей были запряжены в карету, а внутри нее виднелись человеческие скелеты, всё еще путешествующие навстречу былой надежде. Морское дно было усыпано предметами домашней утвари: багажом, посудой, треснувшими сундуками, из которых высыпались безделушки, фарфоровые вазы, железный чайник, каминный экран, бутылки и тяжелый хрустальный кубок, теперь наполовину полный песка. Маленький книжный шкаф чудесным образом встал прямо, стеклянные дверцы его уцелели, и книги всё еще стояли на полках, удерживаемые на месте только твердыми кожаными переплетами, а содержимое, без сомнения, уже расползлось в бумажную массу, являя миру урок смирения. Вокруг предметов сновали рыбы, наслаждаясь своим наследством.

Пока наша камера, содрогаясь, ползла сквозь этот подводный музей, мне было легко вообразить, что произошло. Пассажиры — без сомнения, члены семьи Плейсер, пересекавшие пески, — решили не тратить лишние несколько часов на путь в объезд залива. Погода была отличная, пески выглядели сухими и надежными. Но потом внезапно оказались не такими плотными — колеса экипажа увязли, лошади споткнулись и начали погружаться, отчаянно брыкаясь, чтобы высвободиться, но тем заталкивая себя всё глубже в трясину; пассажиры и кучер принялись выбрасывать наружу груз — всё, что могло хоть как-то облегчить вес экипажа, но все их попытки были совершенно бесполезны. Ну, разве что жертвы этой катастрофы могли быть уверены, что земные пожитки будут дожидаться их на дне моря.

Суть, по словам Сент-Ива, заключалась в том, что мы оказались в просторной океанской пещере с перфорированной крышей, отверстия в которой заткнуты, образно выражаясь, провалами зыбучих песков, созданными восходящими течениями, наполненными взвесью частиц из твердых песчаных слоев и устричных отмелей залива, покоящихся на плотных участках морского дна. Окружавшая нас тьма скрывала нечто громадное, и казалось вполне возможным, что этот неизвестный подземный мир, океан под океаном, уходит далеко за береговую линию залива Моркам.

А затем мы увидели цель нашей экспедиции — фургон Кракена, постепенно возникавший в сиянии наших огней. Я почти и забыл о нем, захваченный размышлениями о странной природе необъятного подводного кладбища, на территории которого мы оказались. Фургон стоял на плотном участке морского дна, омываемый течениями. Скелетов, слава богу, не было, но это означало лишь, что кости бедняги Билла присоединились к миллиардам других, рассыпанным по дну Мирового океана. В кузове фургона под слоем ила стоял деревянный, обитый железом ящик с замком, в котором, как я надеялся, находился таинственный прибор — потенциально опасное устройство, оплаченное человеческими жизнями.

Сент-Ив посмотрел на свой хронометр, а затем принялся орудовать рычагами, управлявшими захватом. По обе стороны сундука виднелись обшитые кожей цепи, игравшие роль ручек, и я наблюдал, как наша механическая рука вытянулась, клешня опустила крюк… Слишком далеко. Мы подобрались ближе и стукнулись о бок фургона с глухим «бум». Рука вытянулась снова.

И тут я что-то заметил: свет вдалеке, яркий движущийся светильник. Он выглядел почти ободряюще во всей этой тьме, как луна, встающая в темной ночи, и моему рассудку понадобилось мгновение, чтобы осознать факт, что его здесь не должно быть.

— Субмарина! — воскликнул я, поскольку что еще это могло быть? Прежде чем я закрыл рот, подводный корабль повернул, показывая целый ряд освещенных иллюминаторов. Обводы судна различить мне не удалось — так, темный силуэт неясных очертаний. Сент-Ив оказался прав. Мы находились во вполне судоходном подземном море, сообщавшемся с открытыми водоемами или реками вроде той, что протекала подле подземной верфи. Доктор Фростикос нашел нас.

— Можем предположить, что он собирается делать? — спросил Сент-Ив, сосредотачиваясь на своей задаче.

— Нет. Трудно сказать, они так далеко… Погодите, мне кажется, он идет прямо на нас, движение замедленное. Наверное, только что нас увидел.

— Мы его подцепили! — воскликнул Сент-Ив, вглядываясь сквозь иллюминатор в приближавшуюся субмарину. Он слегка подергал крюк, чтобы убедиться, что тот засел в ящике прочно, и затем потянул сильнее. Мы качнулись вперед, накренившись на одно захватывающее дух, заставляющее зажмуриться мгновение, но затем снова встали на опоры. Ящик, аккуратно соскользнув с пола фургона в илистом облаке, переместился на морское дно, заставив дюжину перистых червей нырнуть в свои норы. Сент-Ив отпустил захват, притянул механическую руку к корпусу нашего судна и сдвинул камеру на несколько шагов в сторону.

— Предоставим нашим друзьям наверху насладиться подъемом этой штуки, — удовлетворенно сказал он.

— С радостью, — согласился я, оглядываясь в иллюминатор на подлодку, зависшую ярдах в пятидесяти от нас — хотя расстояние трудно определить в темноте. Фростикос, похоже, оказывал нам услугу, любезно освещая окрестности.

— Следи за этим ящиком, Джек, — попросил Сент-Ив, пристально глядя на хронометр. — Мы увидим руку Мертона в действии через… вот уже сейчас.

Минуту всё было спокойно, а затем ящик дернулся, подпрыгнул — и вот уже ил заклубился, скрывая от нас очертания и крюка, и насаженной на него добычи. Сент-Ив ободряюще кивнул мне, и я не смог удержаться от ответной улыбки — наш очевидный успех смел мои страхи, словно пересохшую паутину со старых перил. Я нажал на рычаг, впуская свежий воздух, чем, собственно, и занимался время от времени, радостно отметив, что он резво струится из трубок. Следовательно, риск задохнуться на обратном пути нам пока не грозил.

Поскольку задача наша была выполнена, нам оставалось только дождаться, когда нас вытянут. Сент-Ив повел аппарат назад, к месту погружения, чтобы мы оказались точно под краном и помехой нашему продвижению к поверхности стала бы лишь пара плавающих стульев.

Я победно помахал подлодке, с упоением представляя, что голова проклятого доктора сейчас взрывается от огорчения. Субмарина к тому времени стала удаляться, разворачиваясь хвостом к Карнфорту, будто в знак поражения.

— Показывает нам спину, словно побитая собака, — сообщил я Сент-Иву. — Улепетывает прочь.

Но, как оказалось, субмарина вовсе не собиралась ретироваться — в мгновение ока она завершила маневр, и теперь носовой прожектор был направлен точно на нас. Водянистое сияние отодвинуло тень судна назад, а само оно метнулось вперед, прямо к нам, с нарастающей скоростью.

ГЛАВА 7

HA ПУТИ ПРИЛИВА

Я выдохнул предупреждение Сент-Иву, который крикнул: «Держись!» в тот же самый миг. Профессор согнулся над пультом, посылая наш неуклюжий экипаж вперед по дну, пытаясь сманеврировать, уходя с пути надвигающейся субмарины, которая вильнула, сохраняя курс. Я держался железной хваткой, следя, как наш рок мчится на нас. Подводное судно Фростикоса легко предупреждало все наши скрипучие попытки увернуться, и через мгновение мы были ослеплены мощным светом ее прожекторов и оба бросились на палубу, обхватив руками головы, словно это как-то могло защитить нас.

Аппарат опрокинулся на бок, и нас швырнуло друг на друга. Я врезался во что-то локтем, но едва осознал это, ожидая, что на меня обрушится поток ледяной воды, и готовясь к отчаянному, тщетному прорыву через люк. Но больше ничего не произошло: я не ощутил никакого удара по нашему судну, а субмарина ушла куда-то во мрак. Вероятно, проскочила над нами. А потом мы почувствовали, что нас тянут куда-то вбок и вверх на явственно растущей скорости. В дело вступили наши друзья на поверхности. «Упаковали», по меткому выражению Фреда, — и действительно, я почувствовал себя каким-то неодушевленным безгласным грузом. Вцепившись в стойки, поддерживавшие полукруглую скамью, я взглянул в иллюминатор в темном потолке нашей каюты и снова увидел мусор, паривший среди песка. Затем всё залил яркий свет, и подводная лодка Фростикоса, темный силуэт огромного кита, прошла мимо всего в нескольких дюймах. Я возблагодарил звезды, что мы болтаемся так близко ко дну, поскольку капитан субмарины явно опасался за ее сохранность, а потом мысли мои разлетелись, словно перепуганные воробьи, — мы во что-то врезались. И через боковой иллюминатор я увидел, во что — в карету Плейснера! Теперь снаружи парили человеческие кости. Не до конца сложенный манипулятор врезался в череп лошади, и тот висел на устройстве, будто покосившаяся носовая фигура судна, пока следующий удар, на этот раз о дно, не стряхнул его. Затем мы, с богатым ассортиментом ссадин и ушибов, неожиданно плавно обрели вертикальное положение и смогли занять приличествующее людям, а не грузам, положение — на сиденьях.

Мы шли сквозь мрак песков, Сент-Ив сбросил балласт, чтобы помочь нашему всплытию, а я напомнил себе, что в будущем не стоит преждевременно радоваться, надуваясь тщеславием победы, прежде, чем враг оставит поле боя. Однако теперь мы были в безопасности. Вряд ли Фростикос рискнет пробиваться к поверхности в этой песчаной каше.

— Всё цело? — спросил я Сент-Ива.

— Боюсь, кроме моего хронометра, — он с грустью рассматривал разбитые часы. — Лучше бы я сломал руку или что-нибудь еще. Но счет пока в нашу пользу, не так ли?

Мы продолжали всплывать в молчании минуту или две, но затем внезапно остановились.

— Наверно, застрял трос, — предположил Сент-Ив. — Они сейчас запустят его снова.

Но шло время, а мы оставались на месте, и мой ум работал в тишине. Мне показалось, что я могу излить долго сдерживаемые подозрения сейчас, пока выдалась спокойная минута.

— Меня немного беспокоят некоторые аспекты нашего предприятия… — осторожно начал я.

— Тогда выскажись.

— Нам в чем-то везло. И, мне кажется, мы вели себя умно. Но подумайте вот о чем: что, если Фростикос знал, что мы собираемся делать? Я хочу сказать, с самого начала. Это нападение на Мертона — так треснуть беднягу по голове! — что, если оно должно было заставить нас пошевеливаться? Как по мне, Фростикоса не одурачила бы фальшивая карта, ну, не больше чем на минуту. Он знал, что оригинал находится у нас, и решил просто последовать за нами. Он даже предоставил нам необходимые инструменты, одолжив свою камеру для погружения. Мы рисковали жизнью здесь, на заливе, чего ему делать не пришлось. Он затаился в засаде за подземными рифами, следя за нами и дожидаясь подходящего времени. Затем даже помог нашим трудам, подсветив фургон старика Кракена. А когда дело было сделано, хладнокровно попытался покончить с нами.

Сент-Ив сидел и думал, но ведь лишь один элемент гипотезы нуждался в обдумывании… Дотянувшись до рычага, он одарил нас еще одним глотком воздуха.

— Ты говоришь, что карта его не одурачила, — осторожно проговорил он. — Ты полагаешь…

— Я ничего не собирался предполагать, — возразил я, глядя на густеющий песок. — Кроме того, что нас разыграли, как по нотам.

— Чувствую, тебе не хочется возлагать вину на Финна Конрада, но именно он с легкостью может оказаться необходимым звеном в цепи? Его появление у лавки Мертона было очень убедительным.

— Таким оно и было, — согласился я, — хотя с той же легкостью это может быть совпадением. Скажем, Мертон не слишком хорошо сварганил карту, и Фростикос распознал подделку.

— Но ты же видел его работы! — покачал головой Сент-Ив.

— А ту самую — нет. Хорошо, предположим, что Фростикос прибыл сюда по подземному пути, руководствуясь картой Мертона, но в какой-то момент понял, что она бесполезна, заподозрив, таким образом, фальшивку. И залег в укромном месте, примерно представляя, где затонул фургон Кракена — ведь именно молодцы доброго доктора преследовали нас той ночью! А когда Фростикос увидел нас в своем собственном аппарате, кружащих над морским дном… — я пожал плечами и снова добавил воздуха.

— Но нам следует принять во внимание, что Финн стал нашим способом найти судоверфь и обнаружить эту камеру. Мы вынуждены были бежать в ней, чтоб не утонуть или не быть застреленными теми людьми, которые, похоже, знали, что мы появимся.

— Еще одно соображение, — заупрямился я. — Вы упрятали подлинную карту в карман пальто и сохраняли ее в тайне, но Мертон и вполовину не был так осторожен. Одно это его безумно подробное письмо к дяде чего стоит! А нес его опять же Финн…

— Нахожу эту мысль огорчительной, — устало ответил Сент-Ив. — Не скажу, что невозможной, просто огорчительной.

— Она огорчала меня все эти дни, — признался я. — И мне следовало заговорить об этом раньше. Но мальчик мне нравится, и я не хочу ему зла, особенно если есть шанс, что он тут ни при чем. Не исключено, что, хоть мы и гордимся своей проницательностью, Фростикос провел нас, словно уличный фокусник простаков-зрителей. — Я смотрел на клубящийся за иллюминатором песок, обеспокоенный тем, что наши друзья возятся адски долго, и чувствовал себя несчастным оттого, что выложил свои подозрения насчет Финна Конрада, словно обвинитель в суде, одновременно настаивая, что не хочу ему навредить.

— Сейчас нам стоит помнить лишь о том, — сказал Сент-Ив, — что все махинации наших врагов были тщетны. Конечно, стоит приглядывать за Финном Конрадом, просто для собственной безопасности, но обвинять его пока повода нет. Но когда он появится…

— Хорошо, — быстро сказал я, и вдруг мы снова начали подниматься резкими рывками и через несколько мгновений вынырнули на поверхность, в тусклый рассвет. По иллюминаторам бежали дорожки мокрого песка, мы унизительно болтались на лебедке, но были живы. Однако я немедленно понял, что что-то не так.

Фургон стоял, беспомощно накренившись, передком в песке; Фред выпряг лошадей, чьи передние ноги по колени были в грязи, и уводил их прочь. Финн шел рядом с ним, но Хасбро!.. Он лежал на спине одной из лошадей без сознания или мертвый. Старый лоцман оглянулся и, когда Сент-Ив открыл люк, негромко крикнул:

— Спокойно, парни! Вашего друга подстрелили. Он выживет и расскажет. Вы ему ничем не поможете.

И, плавно разворачиваясь к лошадям, он указал на залив.

Мы посмотрели в том направлении и на гребне высокой дюны неподалеку от берега заметили какое-то движение. Точно определить, кто там шевелится, было сложно, но сомнений не оставалось: это наш долговязый приятель, тот, что охотился на нас на судоверфи в пещере.

Потом мы оценили свое нынешнее положение: оказалось, что нас еще не вытащили — ноги и днище аппарата всё еще были погружены в песок.

Сам фургон с висящим на лебедке ящиком увяз наполовину — Фред потому и выпряг лошадей; явно опасался, что животных просто затянет под экипаж. Словом, было похоже, что совместного веса ящика, камеры и двух человеческих существ довольно, чтобы утянуть фургон в песчаную трясину в ближайшие несколько минут.

— Теперь по одному наружу, — скомандовал Фред голосом, предназначенным для корабельной палубы. — Из люка и через фургон, парни. И побыстрее! Нечего думать! — Он направился к берегу.

— Давай выходи, Джек, — Сент-Ив взял меня за локоть.

Я сбросил его руку.

— Сначала вы. Подумайте об Эдди и Клео. И заберите с собой ящик, иначе всё было зря. Я следом.

Конечно, профессор запротестовал, но я твердо остановил его.

— Бесполезно, — сказал я. — Решено. Так что или в люк, или закрывайте его.

Фред что-то крикнул издалека, крикнул настойчиво, и Сент-Ив, сумрачно покачав головой, осторожно выбрался из люка, дотянувшись до троса, что шел вдоль крана, и шагнул вперед, ставя ногу на пол фургона. Немедленно послышались чей-то окрик и безошибочно узнаваемый звук ружейного выстрела. Я оставался совершенно спокоен и мыслил ясно и рационально. Мне нужно было дождаться, пока Сент-Ив исчезнет из фургона вместе с ящиком. И я ждал и смотрел.

Профессор подставил под нашу висящую на крюке находку плечо и приподнял, чтобы отцепить ее. Когда этот маневр удался, он с явным трудом поковылял до передка фургона и поставил ящик, намереваясь потом сдвинуть его на песок. Наши друзья, одолевшие почти половину пути до Хамфри-Хед, остановились. Фред одной рукой держал под уздцы лошадей, а в другой сжимал ладонь Финна; мальчик смотрел на нас во все глаза. В какой-то момент старый лоцман отпустил его, чтобы жестом поторопить нас. И парнишка рванул назад через пески. Фред хлестнул лошадей, посылая их с бесценным грузом галопом вперед, на надежную землю, а сам развернулся и побежал за Финном. Раздался новый выстрел, старик упал на колени, но встал, невредимый, и снова пустился бежать.

Я взглянул в иллюминатор у себя за спиной и увидел жуткое и прекрасное зрелище: далеко отсюда, там, в безбрежном океане, зарождался прилив. Он выглядел как стена катящейся пены, озаренной встающим солнцем. Как высока и как далека она была, я не мог определить, но она надвигалась, словно неумолимый рок.

Увидел стену воды и Сент-Ив. Он бросил ящик на дно фургона и помчался к Финну. А тот летел по пескам к нему! Хотя нет, скорее к терпящему бедствие экипажу. О чем только думал этот мальчик? К чему был совершенно неуместный, просто глупый в нашей ситуации героизм? Единственный ответ — Финн бежал нам на помощь, рискуя собственной жизнью, и меня переполняли одновременно счастье и стыд.

Я выскочил из люка, как пробка из бутылки, и, судорожно вцепившись в балку крана, ухитрился поймать крюк-захват, потом глянул на берег и увидел, как Сент-Ив останавливает Финна и гонит обратно к берегу. Держась за крюк, я, едва касаясь зыбкой поверхности носками ботинок, пробежал три фута к перекошенной платформе фургона, но внезапно упал, когда трос выскочил из не застопоренной лебедки. Тщетно хватая воздух свободной рукой, я рухнул на песок и, не успев дернуться, погрузился до колен. Старый лоцман и Сент-Ив, не сговариваясь, что-то закричали мне. Углом глаза я увидел, как Финн перелетел через Сент-Ива и помчался к фургону. А дядюшка Мертона, почти настигший парнишку, переключил внимание на профессора — поймал его за пальто и резко потянул на себя. Теперь Сент-Иву оставалось только последовать за стариной Фредом. Вместе они устремились к берегу, не зная, что я увяз, и рассчитывая, что мы с Финном вскоре к ним присоединимся.

Послышался треск храповика лебедки, и трос, собранный кольцами на песке, начал стремительно разматываться. Не утруждая себя поиском причин этого явления, я вцепился обеими руками в крюк, остававшийся пока совершенно неподвижным, и, когда трос натянулся, начал подниматься из песка. Едва с тяжким чавканьем и хлюпаньем вырвались из зыбучей ловушки мои ботинки, я потянулся к боковине фургона одной рукой, крепко ухватился за нее, втянул себя на сиденье и, отпустив крюк, перебрался на пол, где споткнулся и упал на колени, тяжело дыша от пережитого страха и изнеможения. В эту минуту на передок экипажа вскочил Финн. Не тратя времени на слова, он жестом указал мне на надвигающуюся стену воды, пугающе близкую, длинную ровную массу темно-зеленого и белого.

Подстегнутый этим зрелищем, я вслед за парнишкой спрыгнул на отмель, намереваясь убежать, но, когда снова взглянул на прилив, понял, что такое мне не по силам. Четверть мили до берега — это просто очень далеко. Даже лоцману и Сент-Иву придется поднажать, чтобы спастись. На севере, на гребне дюны, с которой стрелял долговязый, было пусто. Похоже, увидел надвигающийся прилив и скрылся, как всякий здравомыслящий человек.

— К фургону! — крикнул я Финну, и мы оба забрались в экипаж, круто накренившийся задом к приливу. На лице у парнишки застыло выражение сумасшедшей радости, будто нас ожидает веселое приключение, а не смертный приговор. Мои собственные мысли были такими же безумными: я не сомневался, что фургон может спасти нас и что я сумею сохранить извлеченное со дна залива устройство, ставшее причиной стольких жертв. Да будь я проклят, если мы его сейчас потеряем! Я велел Финну привязаться к станине лебедки тросом от крюка-захвата, а сам вцепился в ящик и потащил его в заднюю часть фургона, поближе к по-прежнему висящему на крюке подводному аппарату с распахнутым люком. Следующее действие чуть не стало причиной моей бесславной гибели в зыбучих песках — я поднатужился и зашвырнул чертов ящик в открытый люк, едва не вылетев следом за ним. Изъеденные океаном доски разлетелись в труху, прибор скользнул под сиденье, как змея в мышиную норку, а я перевел взгляд на залив и приоткрыл рот от изумления.

На нас стремительно наступало море, валы вздымались на высоту, которой я и представить себе не мог, и мне не оставалось ничего, кроме как броситься на пол фургона и вцепиться в мачту подъемника, словно морской желудь, прежде чем прилив накроет нас. Волна ударила в зад фургона, отчего тот взбрыкнул, будто испуганная лошадь. На наши спины обрушились сотни галлонов ледяной соленой воды. Меня подкинуло вверх, но пальцы я не разжимал, слыша треск дерева — похоже, колеса и ось оторвались от днища фургона, словно гнилые палки. Нас затрясло, будто в лихорадке — неистовая мощь моря вырвала экипаж из цепкой хватки песков, и я грохнулся на пол, с изумлением обнаруживая, что мы летим вперед на гребне прилива с невероятной скоростью.

За несколько мгновений я осознал, что судьба нас не настигла, по крайней мере пока, и рискнул оглядеться.

То, что я увидел, было чудовищно странно: впереди лежали сухие песчаные пляжи и дюны, ракушечные заводи и разнообразный мусор, позади простиралась морская гладь, а по бокам — и под нами! — бушевал и ярился прибой, тащивший нас, словно щепку; мы летели на переднем краю прилива за славой или смертью.

Я слышал, как Финн кричит — не от страха, а от запредельного первобытного восторга, пока мы неслись вдоль залива, подскакивая и мотаясь на волнах. Я держался руками и ногами за станину лебедки, а парнишка балансировал стоя, размахивая одной рукой и придерживаясь лишь локтем другой, приседая и ловко изгибаясь — вероятно, так же уверенно он мчался на спине неоседланной лошади по арене цирка Даффи.

Мы рыскали по заливу, уклоняясь то к западу, то к северу, так что нас могло выбросить где-то за Грэйндж-на-Песках. Я различил «воронье гнездо» на «Обломке», оставшемся позади, и густые рощи вдоль болотистых низких берегов Хэмпсфилд-Фелл впереди. Я так промерз и пропитался солью, что был полон благодарности — даже больше чем благодарности, — когда перед нами наконец замаячила полоска суши. В одно мгновение приливная волна протащила наш фургон по гальке с песком и швырнула в прибрежное болото, где мы быстро потеряли скорость, зацепившись за невидимые под темной водой корни деревьев, и наконец остановились. Теперь двигался только чудом не слетевший с крюка и не перевернувший нас во время этой безумной гонки аппарат для погружений — он медленно раскачивался на лебедке, словно маятник огромных часов.

ГЛАВА 8

«ПО ДЕЛАМ УЗНАЕТЕ ИХ»

Утро выдалось тихое, если не считать воплей чаек. Нежаркое весеннее солнце пробивалось сквозь листву над головой, залив Моркам застыл исполинским блюдцем. Рев прилива остался лишь в воспоминаниях. Казалось, мы шагнули из суматохи шумной бальной залы в зачарованный сад.

— Держись как можно дальше от этой лужи, — сказал я Финну, выискивая глазами более-менее надежное местечко для высадки — останки нашего фургона с довольно приличной скоростью погружались в трясину, словно пески залива и его топкие окрестности решили взять реванш. Парнишка прыгнул на облюбованный им кусочек относительно сухой земли, ловко приземлившись на ноги, я последовал за ним, так напрягая мышцы, что у меня заныли лодыжки.

— Смотрите, сэр! Он ускоряется! — Финн показал мне на переднюю часть накренившегося фургона, ушедшего еще на пару дюймов под воду. Топь сыто вздохнула, предвкушая поживу. Аппарат для подводных погружений довольно сильно отклонился от станины лебедки.

— Если мы закрепим крюк и трос на стволе дерева, — предложил я, — то еще сможем попытаться вытащить фургон с помощью блока и лебедки и спасти подводную камеру с ее содержимым.

— Сейчас попробую, — бодро сказал Финн, отступил назад на несколько ярдов и, похоже, приготовился совершить кульбит. Я остановил его на полушаге. Спрыгнуть сверху — это одно, но запрыгнуть наверх — совершенно другое.

— Может, лучше забраться туда с ветки? — И мы с парнишкой взглянули вверх. Удача не покинула нас — над фургоном, футах в десяти от поверхности, нависала мощная ветвь, отходившая от ближайшего дерева.

— Подсадите меня, сэр, — попросил Финн и через мгновенье уже стоял на моих плечах. Подпрыгнув, он зацепился за какие-то сучки и стал подниматься по стволу, словно крупная белка. Я отошел немного в сторону, чтобы видеть парнишку, и стал прикидывать: если мы поспешим, закрепить трос на обломках фургона будет достаточно легко, а вот вытянуть, если это вообще возможно… Нам не помешала бы сейчас лошадка, а то и целая четверка лошадей! Внезапно где-то поблизости раздались голоса, и я, бог весть почему решив было, что это Сент-Ив пришел нам на помощь, обернулся, чтобы вмиг оценить фатальные последствия своей ошибки. По узкой тропе вдоль залива шли два человека, которых я давеча видел на Ламбет-Корт в роли чернорабочих. Высокий нес ружье, а его низенький обезьяноподобный приятель, чуть не прикончивший Мертона, мог похвастаться лишь невероятно длинными руками. Пару минут мы настороженно рассматривали друг друга, причем мне-то было отчего волноваться: противников двое, и они вооружены. По лицу долговязого скользнула кривая ухмылка, когда он перевел взгляд с меня на фургон, а потом медленно поднял ружье и прицелился. Я замер, хотя, вероятно, следовало попытаться хотя бы шмыгнуть за дерево, а Финн, судя по всему, затаился в ветвях.

— И кого мы тут видим, а, Спэнкер? — протянул долговязый.

— Малохольного недоноска, сэр, — глумливо ответил низкорослый. — Жаль его бедную матушку.

— Слушай, если он шевельнется, он труп, но если будет смирным, может оказаться полезен людям вроде нас.

— Он притащил нам камеру для погружений, — мотнул головой Спэнкер. — Разве плохо вернуть докторову краденую собственность?

— Просто персик! Садись и отдохни, приятель, — велел мне долговязый, — вон у того дерева. Спэнкер, открути ему башку, если он заблажит. Я поищу кусок веревки — закрепить фургон, а потом посмотрим, во что ценят этого красавчика друзья — в пару фунтов и старый пенни, думаю.

Я сел, как было велено, решив не испытывать судьбу, и стал смотреть, куда направится долговязый. А он уверенно шагал сквозь густой подлесок к какой-то известной ему цели. Негромко заржала лошадь, и тут я в отдалении заметил край брезентовой палатки, какое-то оборудование и колеса то ли фаэтона, то ли двуколки. Оказывается, прилив вынес нас прямо к временному лагерю наемников Фростикоса, который можно отыскать, только если знаешь, где он находится! Аккуратно упрятанный бивак, разбитый достаточно близко к дороге, — вероятно, эти двое видели и слышали нас прошлым утром, когда мы мчались к Грэйндж-над-Песками в нашем фургоне. Конечно, на пост их выставил добрый доктор, а вот как они отчитывались о проделанной работе… Я вспомнил, что Сент-Ив размышлял о подземных реках и связывающих их пещерах, а потом подумал, что Фростикос мог и всплывать время от времени на своей субмарине и проделывать милю-другую к северу по нижним притокам реки Кент, где она расширяется и впадает в залив.

Я бросил украдкой взгляд на кроны деревьев и заметил Финна, затаившегося в листве на повисшей над останками фургона ветке. Парнишка просиял и принялся яростно жестикулировать. Он тыкал пальцем в меня, складывал руки вместе и показывал, что готов броситься вниз головой с ветки. Я понятия не имел, что Финн имеет в виду, но он повторял движения снова и снова, то и дело показывая на меня, и я догадался: он хочет, чтобы я нырнул. Он явно сошел с ума.

Долговязый шастал по временному лагерю и, без сомнения, скоро должен был вернуться. Спэнкер подрезал ногти убийственного вида ножом. Он послал мне зловещую ухмылку, и я ухмыльнулся в ответ, а секунды летели. «Доверься мальчику», — сказал мне мой взбаламученный разум, и пока он не поведал ничего иного, я метнулся оттуда, где сидел, прямо в болото, стараясь убраться подальше и нащупать хоть что-то твердое под ногами, но почти сразу увяз.

Ошарашенный моей выходкой Спэнкер бросился ко мне, протягивая свою длинную руку, но, когда Финн спрыгнул с ветки на останки фургона, отдернул ее и принялся звать своего напарника. Я, изо всех сил сдерживая естественное стремление дрыгаться и брыкаться, старался сохранять спокойствие, но подозревал, что если не утону, то буду застрелен. За секунды Фини проверил стопор лебедки, вытравил трос футов на десять и, раскрутив крюк, швырнул его, едва не угодив мне в лоб. Я в который уже раз за это утро вцепился в холодное мокрое железо, услышал, как вращается лебедка, и начал скользить вперед, рассекая, словно подцепленная щука, вонючую темную жижу. Оглянувшись, я увидел, что долговязый вернулся с мотком веревки. И хотя ружье его по-прежнему стояло у дерева, нехорошая улыбка снова кривила его рот.

Бежать нам было некуда. И он это понимал — в самом деле, куда денешься с тонущего корабля? Я добрался до нашего многострадального экипажа и перевалился через борт. Болото неспешно — медленнее, чем нам показалось сначала, — но неуклонно поглощало его, подводный аппарат отклонялся всё дальше на своем тросе, болтаясь уже на высоте всего одного фута над поверхностью. Через мгновение он будет просто недосягаем.

— Камера, — сказал я Финну вполголоса, и он понял меня сразу. Без промедления я потянулся, ухватился за погнутый манипулятор, подтащил аппарат поближе и сумел открыть люк. Втолкнув Финна внутрь, вполз туда сам, выгреб мусор, оставшийся от разломанного сундука, и надежно задраил люк. Шансов уцелеть в этой переделке у нас не было никаких, зато появилось время рассмотреть то, ради чего всё затевалось. Я аккуратно водрузил странный яйцевидный прибор, который пастор Гримстед обнаружил в своем навозохранилище, на сиденье. Он походил на большой каравай хлеба, склепанный из металлических пластин, причем я опознал только латунь и медь. Они потускнели под слабыми черточками ярь-медянки, хотя прибор хранился всё это время в прорезиненной упаковке. Наверху, словно розочка из теста, был установлен кристалл, отделенный от металла кольцом из материала, похожего на эбеновое дерево. Кристалл был прозрачен, но замутнен искрами разрядов, и разглядеть то, что могло находиться под ним, никак не удавалось.

— Разрешите мне его подержать, сэр? — попросил Финн, и я не нашел причин для отказа. Нам определенно не оставалось лучшего времяпрепровождения. Парнишка поднял прибор, держа за концы, и заглянул в кристалл. В эту минуту останки фургона сильно просели. С берега донесся взрыв хохота наших преследователей, и долговязый весело помахал нам, как бы желая счастливого пути. Затем они принялись возиться с тросом.

— Эта штука теплая, — сказал задумчиво Финн. — Как яйцо из-под наседки. Интересно, что это такое?

Я коснулся прибора, действительно здорово нагревшегося всего за пару минут; правда, его освещало солнце, отражавшееся в гранях кристалла… Или он начал светиться сам? Но с чего бы? Мы ведь всего лишь вытащили эту штуковину из-под скамейки.

В камере было определенно душно, и я привычно потянул за рычаг, впуская свежий воздух; давление, увы, упало, хотя оксигенатор еще действовал. Однако вскоре нам придется пойти на решительные меры или сдаться. В любом случае лучше было сделать это до того, как камера окончательно утонет.

И с этой мыслью я взглянул на пульт управления, жалея, что даже не попытался перенять опыт Сент-Ива. С другой стороны, профессор же сумел разобраться в этом самостоятельно, значит, и у меня получится сделать что-то полезное. Я нашел рычаг, открывавший балластные цистерны, и решительно опустошил их, заставив наших друзей на берегу отвлечься от своих занятий. По крайней мере, мы замедлим свое погружение, подумал я.

А затем мне в голову пришла другая мысль: если мы освободим трос, то даже если останки фургона погрузятся на самое дно топи, они нас за собой не утащат. Что там говорил Сент-Ив? Две сотни футов линя? Похоже, фургон станет нашим надежным якорем…

— Я вот подумал… Ты сможешь выскочить и снять стопор с лебедки, чтобы камера смогла плавать? — спросил я у Финна.

— Сделаем! — кивнул парнишка, укладывая прибор на сиденье. Я распахнул люк, мальчик мгновенно оказался снаружи и освободил трос. Меня удивило внезапное погружение камеры — дюймов на шесть — в глубину. Я мигом усомнился в правильности принятого решения, твердя себе, что, возможно, широкое днище фургона на самом деле являлось нашим временным спасением, а теперь нас засосет проклятая грязь. Финн влетел обратно в каюту и, захлопнув люк за собой, снова взял в руки прибор, будто стремился уберечь его.

Возившийся на берегу долговязый взглянул на нас, но не принял наши действия всерьез и, возможно, был прав. Приспешники доброго доктора уже вытравили и надежно обвязали вокруг ствола дерева трос, и по нему Спэнкер, с его сложением флотского марсового, быстро взобрался на ту же ветку, что и раньше Финн. Потом низкорослый негодяй тяжело спрыгнул на останки нашего фургона и, не обращая на нас никакого внимания, закрепил трос за основание станины лебедки. Затем он метнул крюк на берег, где долговязый зацепил его за дерево, и, перебравшись к лебедке, выбрал слабину троса. Спэнкер даже попытался продернуть его дальше, поднять из трясины, но без особого успеха. Теперь в распоряжении наших преследователей — им казалось, что аппарат для погружений никуда от них не денется, — были два троса. Перед тем как выбраться на берег, Спэнкер заглянул в наш иллюминатор, скорчил несколько свирепых рож, без слов изобразил мучения задыхающегося, печально покачал головой и удалился.

— Мы в гробу, — констатировал Финн, — сомнений никаких. Но я ставлю всё, что у меня есть, на профессора и старого мистера Мертона. Они уже в пути.

— Ну конечно, — согласился я.

— А вы посмотрите сюда, сэр, — Финн кивнул на прибор. Кристалл светился отчетливее, из самой глубины, и на ощупь был горячим, как кровь. — Думаю, оно просыпается, — продолжил парнишка. — Что оно делает, как вы думаете?

Слово «просыпается» встревожило меня.

— Делает? — переспросил я. — Боюсь, не имею представления. Профессор Сент-Ив, кажется, полагал, что оно стало причиной очень странного поведения скота, но это мало что говорит.

— Скота? Точно? — Финн недоверчиво посмотрел на меня.

В этот миг прямо под нами раздался отчетливый и глубокий, зародившийся, казалось, где-то на самом дне трясины чмокающий звук — будто кто-то втянул в себя большую макаронину; аппарат вздрогнул и сместился. Мы застыли. Теперь я был уверен, что освобождение троса погубило нас и что когда-нибудь кто-нибудь — Фростикос или Сент-Ив — выудит из этой трясины подводную камеру с двумя трупами внутри.

Но мы не погружались! Аппарат еще раз дернулся, застыл на пару минут, а затем нас затрясло, словно осиновый листок на ветру. А на берегу приспешники Фростикоса завтракали, устроившись как дома — чайник, две кружки, всё очень изящно сервировано — явно чтобы помучить нас. Спэнкер положил на здоровый ломоть хлеба несколько ложек джема, поднял его в издевательском приветствии, а потом сожрал в три укуса. Долговязый собрался, похоже, отсалютовать нам кружкой, но заметил, что с нашим аппаратом не все в порядке, поставил ее на траву и уставился на нас, явно напряженно размышляя над увиденным.

А мы — мы не тонули, мы поднимались в небо!

— Двинулись! — объявил Финн, словно так и должно было быть. — Это всё прибор, он для того и сделан, ей-богу! Это как шары с горячим воздухом, ну, похоже.

Звучало это объяснение полным бредом. Как такое могло зависеть от металлического каравая с кристаллом? Шар с горячим воздухом? Но наш подводный аппарат вел себя именно так. Теперь мы смотрели на негодяев на берегу с высоты, медленно, но неуклонно поднимаясь. Долговязый кричал что-то Спэнкеру, который ловко вскарабкался на дерево и полез по ветке, мимо которой нас уже пронесло. Теперь он выглядел озадаченным и встревоженным и сразу начал действовать — ухватился за свисающую с нашей камеры веревку, которая начала разматываться, словно зачарованная змея, и повис на ней. Аппарат вздрогнул под дополнительным весом и, перестав мелко трястись, начал было опускаться, но потом застыл в воздухе. С минуту мы лениво раскачивались в одной точке. А затем снова устремились ввысь — двинулись, как определил это Финн, — с болтающим ногами, извивающимся Спэнкером в качестве балласта.

— У него крыша поехала, — ухмыльнулся Финн. — Чего он цапнул веревку, когда до лебедки всего ничего?

— У него с крышей, похоже, всегда были проблемы, — сказал я.

Еще некоторое время Спэнкер, тщетно стараясь совершить то, с чем не справлялась гравитация, тряс и раскачивал нас. А затем, видимо осознав, что оказался на опасной высоте и что мы летим по ветру, словно натуральный воздушный шар, разжал руки, намереваясь приземлиться на останки фургона. Наша камера стала легче, и ее снесло в сторону. Мы вовремя выглянули, чтобы увидеть, как Спэнкер перевернулся в воздухе и вошел головой в болото всего в паре футов от фургона с силой, достаточной, чтобы погрузиться до пояса — одна рука придавлена к боку, а ноги торчат, как на картине о падении Икара. Свободная рука и ноги угодившего в смертельную ловушку негодяя яростно двигались, затягивая его всё глубже. Долговязый сорвал веревку с узлами, которую так удачно завязал сам Спэнкер, и поспешил на помощь, но находился он слишком далеко. Ветер сносил нас к северу, позволяя рассмотреть происходившее внизу со всех ракурсов, и мы видели, как долговязый делал очередную попытку набросить веревку на щиколотки своего напарника в тот самый момент, когда тот окончательно исчез в глубине.

По правде говоря, то было жуткое зрелище, несмотря на преступные намерения Спэнкера, и мне пришла в голову странная мысль, что лучше бы и не знать его имени. Впрочем, ничего странного в этом не было. Я попытался сформулировать свои соображения в философском ключе, чтобы поделиться ими с Финном, но парнишка уже сам задумчиво покачивал головой.

— В цирке Даффи была такая история, — сказал он мне, — Самсон, старый слон, уселся на своего дрессировщика, будто тряпичную куклу одели на чайник. Мерзкий был тип, по имени Уолш, и голова его вошла точнехонько слону в дырку, если вы понимаете, о чем я. Доктор сказал, что Самсон воздал своему мучителю по заслугам.

В тот момент возвышенные чувства так переполняли меня, что я не мог понять, как мне удавалось прежде подозревать мальчика. Все мои сомнения были умозрительными. Его поступки ясно доказали чистоту его помыслов и верность. Вот уж воистину: «По делам узнаете их». А слишком высокое мнение о собственных логических способностях, укорил я себя, может лишить человека человечности.

— Взгляните-ка туда, вниз, сэр, — сказал Финн, указывая в сторону залива.

Я взглянул. Там были Сент-Ив и Мертон, наверное, в четверти мили от Грэйндж-на-Песках, едущие по тропе вдоль берега. У Мертона с собой было ружье. Они увидели нас, плывущих над вершинами деревьев, и остановились на минуту полюбоваться этим зрелищем. Мы же наслаждались видом серебристо-серой Атлантики, причем темная линия на западе была, я думаю, берегом Ирландии, а перед ним черточкой с бурунами представал с высоты остров Мэн. Я отпер люк, впустил внутрь пьянящий ветер и, помахав друзьям, указал вниз, на долговязого, замершего на краю топи в глубоком раздумье. Он, очевидно, заметил поданный мной сигнал, сделал вывод, что прибыло подкрепление, и бросился очертя голову к своему лагерю, унося ружье.

После бессонной ночи Сент-Ив и Мертон, разумеется, двигались куда медленнее противника. Когда они добрались до бивака наемников Фростикоса, долговязый уже умчался в своей двуколке, бросив всё снаряжение. С высоты мы видели, как он несется по дороге, но сделать ничего не могли, и это ужасно расстраивало. Хасбро был за несколько дней дважды ранен этим самым человеком — человеком, у которого не было для этого никаких причин, кроме чисто охотничьих, что говорило об общей деградации рода человеческого, но размышлять на эту тему здесь я не очень расположен. Боюсь, что справедливость — не самый частый гость на земле, или мы не всегда замечаем ее проявления. Но когда мне вспоминается Спэнкер, роющий себе дорогу в ад, я нахожу, что такого рода справедливость приносит некоторое удовлетворение.

Мы спустились со своих высот после долгого перекрикивания с Сент-Ивом. Устройство, антигравитационный механизм, который начинал действовать при нагреве — в нашем случае это были солнечные лучи и тепло тела — стал, фигурально выражаясь, сбавлять обороты, когда Финн положил его вновь под скамейку. Позже Сент-Ив додумался, что естественно высокая температура навозной кучи в хозяйстве пастора Гримстеда оказалась достаточной, чтобы поднять в воздух скот, оказавшийся в непосредственной близости. Наш спуск с небес был таким же тряским, как и подъем, хотя куда более разочаровывающим из-за ощущения утраченной свободы полета.

Что касается доктора Фростикоса, то он и его субмарина больше так и не появились, и потому нам пришлось оставить у себя его камеру для погружений до того момента, пока он ее не затребует. Нас, естественно, радовало, что все предприятия доброго доктора потерпели крах и что в последнем безумном броске на подводной лодке он исчез из нашей жизни, по крайней мере на какое-то время.

УЖАС МЕЛОВЫХ УТЕСОВ[46]

Роман

ГЛАВА 1

БЕЗУМИЕ В КЛУБЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ

Настроение за нашим столом в трактире «Полжабы Биллсона» на Ламбет-Корт в тот весенний воскресный вечер было скорбным, несмотря на ужин, состоявший из гигантского стейка и исходящего паром пирога с почками, пятью минутами ранее вынутого супругой хозяина Генриеттой из духовки и водруженного на стол перед профессором Лэнгдоном Сент-Ивом, его другом и верным помощником Хасбро и мной, Джеком Оулсби. На столе красовались и жареные устрицы, и ломтики холодной макрели, присыпанные солью, и жареный картофель, и консервированная черемша. А в центре высился галлон «Старины тритона» — собственного эля Уильяма Биллсона, подаваемого в «Полжабы» в широкогорлых кувшинах. Миссис Биллсон только что закончила выкладывать на припудренный мукой противень пудинги с джемом, которые через полчаса выйдут горячими из печи. Пожалуй, Генриетта и сама немного походит на пудинг, хотя такое сравнение она может счесть оскорблением, и потому я вслух этого не произношу. Час назад она пригрозила мужчине выставить его из трактира за отсутствие манер и «сплошное бахвальство», а когда он ответил ей что-то умное, заломила ему руку, пнула дюжину раз пониже спины и вышибла за дверь головой вперед.

А сейчас дождь барабанил в окна со стороны Фингал-стрит; вечер был совсем домашний, зал почти пуст, хотя во всем Большом Лондоне определенно не найти места уютнее. Устрицы на блюде, эль в стаканах… Но мрачный Лэнгдон Сент-Ив, явно не испытывавший мук голода, равнодушно тыкал двустворчатых вилкой, борясь с грустью. Сент-Ив, как вы наверняка знаете, величайший, хотя это и широко не афишируется, исследователь и ученый западной цивилизации. Я мало знаю об ученых Востока, где могут существовать свои мандарины[47], эквивалентные профессору: они создают оригинальные магнитные двигатели для путешествия на Луну, а хроникеры вроде меня, робко заглядывая им через плечо, оттачивают перья и шелестят писчей бумагой. Однако нынче вечером величина Сент-Ива в ученом мире ничего не значила для своего обладателя, да и робкие попытки Хасбро заинтересовать профессора ломтиком макрели оставались безуспешными; он мог с равным результатом сидеть в камере тюрьмы Флит, уставившись в миску соленой полбы.

Этим вечером мы вернулись из Шотландии, из Данди на Ферт-оф-Тей, где прошлым декабрем, через три дня после Рождества, в устье реки рухнул мост Рейл, унеся с собой поезд с семьюдесятью пятью пассажирами. Давным-давно, в первой половине века, Сент-Ив был другом сэра Томаса Бауча из Камбрии, которого после этого трагического происшествия суды и пресса подвергли травле за то, что он дурно спроектировал мост. Сент-Ив получил от Бауча письмо с просьбой о помощи, и мы отправились в Данди, чтобы выяснить, не был ли причиной крушения, наряду с возможным низким качеством выполнения строительных работ, злой умысел вполне определенного безумца. По сообщениям, субмарина доктора Нарбондо была несколько раз замечена в устье тем самым злосчастным декабрем. Однако ко времени нашего прибытия Бауч уехал в Глазго, и мы оказались предоставлены сами себе, отчего действовали практически вслепую, что ни к чему не привело. Власти объявили подозрения Сент-Ива о причастности к катастрофе Нарбондо фантазиями, достойными воображения мистера Жюля Верна.

Когда мы отыскали Бауча в Глазго, выяснилось, что он не ведал о нашем приезде в Шотландию. Никакого письма Сент-Иву или кому-либо еще не посылал и никогда не слыхал о докторе Игнасио Нарбондо.

Однако если бы, в конце концов, всё дело было только в нашей неудачной попытке предупредить крах сэра Томаса Бауча, то ужин и уют «Полжабы» могли вернуть нас к домашним туфлям, как говорят американцы, но Сент-Ива продолжал угнетать разлад с Элис, миссис Сент-Ив, уставшей от постоянных приключений мужа. Профессор торжественно пообещал супруге месяц отдыха на озере Уиндермир, прежде чем туда нахлынут летние толпы, но почти сразу после этого пришло известие из Шотландии. Щепетильность в вопросах чести не позволила Сент-Иву отказаться от поездки в Данди на помощь старому другу, что привело к переносу отпуска на неопределенный срок. Элис, как вы понимаете, с доводами мужа согласилась, но рада этому не была, и они расстались в звенящей от напряжения тишине: Сент-Ив отправился в Шотландию, а Элис — в Хитфилд, в Восточный Сассекс, навестить племянницу Сидни. Ситуация не менялась вот уже две недели, и Сент-Ив стал буквально глух к окружающему миру, солнце исчезло с затянутых тучами небес его души.

Элис — жемчужина среди жен, равно умелая с охотничьим ружьем или с удилищем, и может цитировать Исаака Уолтона в любую сторону, поскольку знает «Рыболова»[48] наизусть. Она столь же ловка, как и Генриетта Биллсон, в том, чтобы дать пинка мужчине, если он напрашивается на это, простите за выражение. Хотя подробности женитьбы профессора не мое дело, я убежден, что Элис понимает Сент-Ива полностью. Она с одинаковым хладнокровием смотрит на гигантского кальмара, вскрываемого в кухонной кладовке, и на карликовых бегемотов, обитающих в их амбаре. Хотя стоит признать, что проточный водоем для бегемотов — постоянный повод для семейных раздоров. Короче говоря, миссис Сент-Ив — идеальная подруга для ученого и искателя приключений, каким является ее супруг. Но его ревностное чувство долга перед миром и наукой, как оно ни восхитительно, может подвергнуть испытанию даже терпение мраморной статуи.

Сент-Ив глянул на свою порцию пирога с почками, равнодушным кивком отреагировал на наши усилия воодушевить его, попробовал эль и поставил стакан. Ничто из предложенного не могло облегчить душевные страдания человека, мечтавшего всего лишь вернуть свою дорогую Элис домой. Она прибывала на вокзал Виктория вечером, в половине десятого.

Дверь отворилась, и вместе с дождем вошел наш старый друг Табби Фробишер, непонятно почему не заметивший нас за нашим угловым столом. Он пристроил на вешалку верхнюю одежду, с которой текла вода, и решительно направил к очагу свою внушительную фигуру, даже не оглянувшись, когда пальто рухнуло на пол, а шляпа легла сверху. Я кивнул Ларсу Хоупфулу, работнику Биллсонов, который подобрал всё это и разместил у огня, чтобы просушить. Обычная бодрость Табби исчезла. Он выглядел как человек, преследуемый демонами, пухлое лицо его осунулось, глаза были дикими, а волосы ему, вероятно, укладывал сам Севильский цирюльник, который, как известно, скончался двести лет назад. Одежда тоже была в беспорядке, рубашка наполовину вылезла из брюк, а на правом ее рукаве красовалась прореха.

Взгляд Табби скользнул по пудингам, как раз отправляемым в печь — зрелище, которое обычно ввергало его в мечтательность, как дикобраза, узревшего червяка, — но сейчас он отвернулся, будто ослепнув, и явно неожиданно для себя увидел нас троих за столом. Туг Табби встрепенулся, словно припоминая наши лица. Затем в его памяти всплыла и причина, по которой он оказался именно в это время в «Полжабы» — ради встречи с нами. И он повернул к нашему столу — натужно и тяжело, как доковый плот при боковом ветре, а добравшись до цели, медленно опустился на стул, зевнул и сощурился.

— Повеселился, Табби? — спросил я его, но он глянул на меня так, словно услышал оскорбление. Затем, наконец начав приходить в себя, схватил мой стакан и осушил полпинты «Старины тритона» одним глотком.

— Я только что из Клуба исследователей, — сказал Табби, мрачно покачав головой и звучно ставя стакан. Лицо его избороздили глубокие морщины, и он обвел нас взглядом, полным значения, хотя будь я проклят, если понимал какого. Сент-Ив сидел как неживой, не слишком осознавая присутствие Табби, его собственный рассудок всё еще странствовал в темной стране. Я помахал Хоупфулу, чтоб тот принес еще стаканчик, ведь Табби вцепился в мой.

— Думаю, что на мгновение был свидетелем конца цивилизации, — пробормотал Табби.

— Я верю, что вы повели себя достойно, — сказал я ему, наполняя из кувшина наши стаканы.

— Нет, — возразил он совершенно серьезно. — Какое там достоинство! Это было совершенно невероятно. Самый странный поворот событий.

— Настолько странный, что были нарушены правила приличия? — уточнил я. — Умоляю, поведайте нам, что там случилось. Шампанское кончилось? Дуэль в читальне?

— Я расскажу вам, что это было, — задумчиво проговорил Табби, — хотя до сих пор себе не верю. Я просто сошел с ума, абсолютно буквально, а когда снова обрел рассудок, то обнаружил, что сорвал со стены абордажную саблю и отрубил голову чучелу кабана между растениями в горшках возле окна галереи. Я был полностью уверен, что оно на меня нападает, и уложил его одним ударом. Смутно помню, что распевал «Печали Олд Бейли», глядя на обезглавленного монстра и недоумевая, отчего не течет кровь. Я восхищался противником. И сразил его, ничего не соображая.

— Табби Фробишер пел? О, как ужасно, как ужасно! — я постарался ему подыграть. — Только виски может объяснить такое поведение.

— Да к черту виски! — крикнул он, гневно уставившись на меня. — Я выпил лишь чашку горячего пунша. Этому не было объяснений — вот что я хочу вам рассказать, будь оно проклято. Вся комната была в том же состоянии. Лорд Келвин курил сразу три глиняные трубки, балансируя на одной ноге на спинке дивана, а этот французский сомнамбулист, чье имя вечно выскальзывает у меня из памяти, пристраивался выбить у него эти трубки выстрелом из пистолета. Он уже разнес вдребезги вазу, полную крокусов. Секретарь Парсонс накинулся на какого-то безвредного старикашку, крича, что тот — сущий дьявол и он выпустит ему кишки и гляделки заточенной ложкой. Вы такого никогда не видели — натуральный бедлам, набитый беснующимися психами. Живые гении скакали и лопотали, как гиббоны.

Табби побагровел, снова погружаясь в безумие от одного только воспоминания об этой сцене. Я видел, что он смертельно серьезен, но собирался опять отпустить какую-нибудь шутку, дабы снять напряжение, когда заметил, что Сент-Ив вышел из глубокого ступора.

— Вы сказали, все до единого сшили с ума? — спросил он. — В одно и то же мгновение?

— Именно это я и сказал, профессор. Завтра это будет в газетах. Нет способа скрыть, что адмирал Пиви швырял мебель с балкона и кричал на людей внизу, чтоб они прибрали сраную палубу. Воцарился натуральный хаос. Предельно скандальное поведение в течение двух-трех минут. Потом улетучилось, словно завеса спала с наших глаз, и мы все замерли, уставившись друг на друга, извиняясь налево и направо. — Тибби проглотил три устрицы почти без пауз, отправил им вдогонку кружку эля, а затем отрезал кусок пирога с почками. — Благослови Господь устриц, — сказал он, испустив шумный вздох.

— А люди на улице — их не затронуло этим… припадком? — Сент-Ив пожелал уточнений, глаза его ожили впервые за два дня.

— Не имею представления, — ответил Табби. — Но и утверждать противоположное не возьмусь — мешали общий шум да летающие стулья.

— Вы упомянули ту чашку пунша, — вмешался Хасбро, говоря своим обычным ровным тоном, словно Табби разглагольствовал о ценах на шерсть. — Интересно, не мог ли кто-то добавить туда химические вещества. Могу я позаботиться о манжете вашей рубашки, сэр? — Табби заметил, что протащил отстегнутую манжету по макрели, и позволил Хасбро оттереть ее салфеткой и застегнуть. Потом немного подумал и предпринял запоздалую попытку пригладить волосы с помощью капли рыбьего жира.

Как я уже не раз упоминал, Хасбро — слуга Сент-Ива, его доверенное лицо. Они были товарищами по оружию с незапамятных времен и путешествовали вместе в неописуемые места. Хасбро не раз спасал Сент-Иву жизнь, а Сент-Ив возвращал долг. Хасбро хорошо одевался, был высок ростом, с длинным лицом, редко менявшим выражение. Отлично стрелял из пистолета, и я видел, что он управляется с парусами и штурвалом так, словно он племянник Посейдона. Его познания о кулаке и ядах были очень основательны. Всё было основательным в этом человеке.

— Отравление — версия, достойная обсуждения, — сказал Сент-Ив, хотя не слишком убежденно. — Правда, что применялось, один бог знает! Эффект был временным и явно локальным. Возможно, некий растительный экстракт. Дурман в форме конденсированного чая, заваренного из корней, способен на такие фокусы. Но что объясняет внезапное прекращение действия? Дозировка? Разумеется, все приняли разное количество напитка, и не найдется двух людей, устроенных одинаково… — Он подцепил вилкой сочный кусочек почки и съел почти со счастливым лицом — теперь его разум сосредоточился на проблеме более близкой, чем та, что будет ожидать его на вокзале Виктория.

— Но все сразу? — удивился Табби. — И прислуга тоже?

— А кто сказал, что и прислуга не приложилась к пуншу? — спросил я. — У них нет иммунитета к очарованию теплого спиртного в холодный вечер. Ставлю на Хасбро. Загадка разгадана.

— Половина загадки. Даже если предложенное объяснение верно, — покачал головой Сент-Ив. — Другая половина куда занимательнее.

— Какая другая половина? — спросил я.

— Чья рука вызвала это безумие и, конечно, зачем?

Профессор выглядел отстраненно-воодушевленным, будто что-то пришло ему на ум, глаза его заблестели. С минуту я ждал, что он выдвинет какую-нибудь неожиданную, освещающую всё теорию, но тут пробили часы, и мы всерьез принялись за еду — времени до поездки на вокзал почти не оставалось. С едой, скользящей по пищеводу, Табби явно забыл все свои печали и согласился со мной, что удачей было снести голову Чучелу кабана, а не с плеч адмирала Пиви; после третьего стакана эля он хохотал над всей ситуацией, размахивал своей палкой и настаивал, чтобы я изобразил кабана, к вящей потехе клиентуры Биллсонов. Я отклонил предложение. Миссис Биллсон поставила на стол пудинг и нарезала его, смородиновый джем потек пурпурной рекой, и мне показалось, что любые наши неприятности сможет выправить эта изумительная триада — пирог с почками, пудинг и пинта эля.

ГЛАВА 2

КОММИВОЯЖЕР

Десять минут спустя мы вышли в дождливую ночь, укрываясь под зонтами, в значительно улучшившемся состоянии духа, хотя скоро Сент-Ив снова погрузился в озабоченное молчание, так как ужасный момент приближался. Хасбро и Табби шагали впереди, что дало мне возможность сказать нечто полезное моему другу.

— Отдайтесь на милость ее суда, — посоветовал я ему. — Это самый гладкий путь, ведущий к примирению с женами. Выбрав его, встретите меньше колючек и гвоздей. Не могу похвастать личным опытом, но я хорошо начитан в этом вопросе. И здравый смысл поддерживает мой довод.

— Я намерен так и поступить, — ответил Сент-Ив. Некоторое время он шел молча, а потом сказал: — Если Элис примет меня обратно, то я…

— Не говорите чепухи! — воскликнул я, взбодренный, может быть, пудингом. — Из какого это «обратно»? Она вас никуда не отсылала.

— Пока еще нет, — вздохнул он печально. — Пока еще нет.

— Тогда молитесь, чтобы ваши сомнительные предчувствия не оправдались. Думая о зле, вы иногда его вызываете, ну и наоборот. И извините, что я позволяю себе учить вас, но вы недооцениваете миссис Сент-Ив. Я предлагаю начать, взывая к лучшим сторонам натуры Элис и вашей собственной, если на то пошло. Вы же просто не могли бросить Бауча на растерзание. Элис это знает.

Сент-Ив долго смотрел на меня, а затем кивнул.

— Ты, в общем, прав, — сказал он. — Отличным подтверждением твоей теории служит наше несчастное путешествие в Данди. Конечно, я попрошу у нее прощения и не стану упорствовать в своих заблуждениях. Мы их не заслуживаем, понимаешь?

— Имеете в виду жен?

— Да. Немногие из мужчин стоят тех женщин, на которых женаты.

— Вот именно это и скажите. Дайте ей шанс согласиться с вами. Это ее очень подбодрит.

В этом духе мы продолжали болтать некоторое время, не обращая внимания на происходящее вокруг, пока смутно не осознали, что мы уже на Виктория-стрит и широкая арка огромного вокзала выгибается над нами. Кареты и экипажи, запрудившие бульвар, громыхали во всех направлениях, гомонили люди, выходившие из здания и входившие в него сквозь двери, освещенные газовыми фонарями, мерцавшими на сыром ветру. Зонтики наши были всё еще раскрыты, хотя дождь кончился, чего мы не заметили. Не представляю, сказал ли я Сент-Иву что-нибудь, что можно было оценить дороже двух шиллингов, но, возможно, я хотя бы отвлек его от себя самого, что уже было хорошо.

Хасбро и Табби уже были в зале, и мы, исполнившись решимости, нырнули следом в суету и шум толпы, улавливая шипение локомотивов, запахи мокрой шерсти и машинного масла. Пришло время, и поезд Элис медленно вкатился на станцию, завершая свое путешествие. Двери открылись, выпуская множество людей из Кройдона, Танбридж-Уэллса и прочих населенных пунктов юга страны; прибывшие уверенно пробирались наружу мимо штабелей багажа. В течение нескольких минут мы были уверены, что среди них вот-вот появится Элис. Затем толпа схлынула, а платформа опустела. Некоторое время никого не было, пока не показался последний пассажир — по виду путешествующий коммерсант, с головой-тыквой, глазами, похожими на вареные яйца, и громадным чемоданом. Вот и конец исхода. Элис не было.

— Джентльмены! — воскликнул коммерсант, решительно подруливая к нам. — Точное время — залог удачного путешествия.

Он поднял чемодан обеими руками и встряхнул; четыре стальные телескопические ноги выскользнули из днища. Из крышки чемодана неожиданно выскочил скрытый ящичек, явив выложенные бархатом стенки и дно, усыпанное пыльными, потускневшими карманными часами. Коммивояжер улыбнулся зубастой неубедительной улыбкой, в одно мгновение поставив лоток и открыв свою торговлю.

Сент-Ив был полностью уверен, что вечер обернется чем-то неприятным, и даже ожидал этого, но неприезд Элис был хуже всех его ожиданий. Он замер, моргая, в полном остолбенении, захлестываемый разнообразными эмоциями, словно сорвавшаяся с якоря лодка волнами, и, похоже, не осознавал, что перед ним, ухмыляясь ему в лицо, стоит торговец часами в поношенном твиде. Пока я подбирал слова, Табби, оценивший неуместность присутствия настырного коммерсанта, посоветовал ему: «Проваливай, парень», — тоном, рассчитанным на понимание.

— Конечно, — пискнул торговец. — Я тут подумал, что вы, вероятно, очень заняты… Я… слушайте! — воскликнул он, вдруг подаваясь вперед и вглядываясь в профессора. — Вы, случайно, не тот парень, Сент-Ивус? Постойте! Я, кажется, догадался! Мне тут свезло натолкнуться на ваш портрет в «Графике», сэр, несколько месяцев назад. История про какой-то громадный скелет?.. На берегу реки. Вроде там, в Германии. Честь для меня, сэр.

Коммивояжер протянул руку, преданно глядя на Сент-Ива. Затем его лицо медленно приобрело сочувственное выражение.

— Просим вашего прощения, — сказал он уже спокойнее, — но не ждете ли вы пассажиров из Хитфилда? Вы кажетесь подавленным заботой, как это говорится.

— Что вам известно пассажирах из Хитфилда? — спросил я его.

Признаюсь, мне не очень понравился этот тип, хотя я сам писал отчет, напечатанный в журнале «График», касающийся нашего исследовательского путешествия по Дунаю, из которого мы вернулись с громадной человеческой бедренной костью и нижней челюстью, усаженной зубами величиной с костяшки домино. По крайней мере, нашему коммивояжеру хватило мозгов, чтобы прочесть статью.

— Только то, что на поезде не было пассажиров из Хитфилда, приятель! — с нехорошим смешком ответил он. — Не сегодня вечером. Поезд прошел Хитфилд, как скаковая лошадь. Едва сбавил ход.

— А почему так вышло? — спросил Табби. — Чертовски странное поведение для поезда.

Торговец помедлил, а потом заговорщически глянул вокруг.

— Все держат язык за зубами, — сказал он вполголоса. — На юге скупы на слова, понимаете? Какая-то зараза, наверное.

Эти слова привлекли внимание Сент-Ива.

— Зараза? — переспросил профессор. — Какого рода?

— Не знаю подробностей, — ответил торговец. — Но, по правде говоря, в моем бизнесе я общаюсь с некоторыми… интересными людьми, так сказать. И один из этих парней нашептал мне, что городишко в один миг стал здоровенным бедламом, всё население съехало с катушек и поползло на четвереньках. Безумие полными ведрами. Хаос на улицах. Я бы не остановился в Хитфилде ни за что — из страха получить дозу того самого. И попомните мои слова, теперь, когда я знаю то, что знаю, завтра утром поеду в Гастингс через Мейдстоун, а не через Танбридж-Уэллс.

Сент-Ив, казалось, прокручивал в голове новости, Хасбро жестом поддержки коснулся его руки. Мы переглянулись: рассказ Табби о недавнем ужасе был еще свеж в памяти каждого.

— Погодите! — воскликнул коммивояжер. — Только не говорите мне, что у вас кто-то из близких в Хитфилде, сэр!

— Его жена, — сказал Табби.

— Господь всемогущий, сэр! Вам лучше забрать ее оттуда, и без задержки.

— Можете рассказать нам, что там творится? — спросил его Хасбро, жаждавший информации.

— Ну, сэр, — понижая голос, заговорил торговец, — только вы от меня этого не слышали. Но я вижу, кто вы и кто ваши друзья, и понимаю, что вы беспокоитесь о своей бедной жене, и это правильно, я целиком с вами. Городишко наглухо закрыт — дороги сторожат армейские патрули. Если вы отправитесь туда по железке, как, наверное, и надо, вам лучше сойти в Акфилде и пробраться к цели из Блэкбойса. Парень, которого я знаю, в чем сознаюсь со стыдом, — любовничек моей сестрицы, промышляет воровством и кражами со взломом, когда не чистит чужие карманы, — за виски болтал, что можно добраться до Хитфилда лесом, мимо ям углежогов Блэкбойса. Дескать, поживиться в Хитфилде во время суматохи — дело легкое. «Прямо во входную дверь, и наружу с наваром», — вот его слова. Вы скажете, что я должен был отправить его в тюрьму, узнав о его планах, но это не мой подход. Что тебе говорят доверительно — не должно выплывать наружу, если вы меня понимаете. Теперь вот что: вы знаете окрестности Блэкбойса?

— В общем, на терпимом уровне, — вмешался Табби. — У меня дядюшка на плавильном заводе в Бакстед-Фаундри. Производят рельсы для Куку-Лайн. У него дом в Дикере. А возле Блэкбойса я как-то раз куропаток стрелял.

— Ну тогда вы знаете кой-чего об этом месте! — Торговец кивнул, словно испытал облегчение, услышав это.

— А как же этот… ваш знакомый не боится бродить по Хитфилду? — скептически поинтересовался я. — Не будем о властях, но инфекция — вот о чем я думаю.

— Это, понимаете, мозговая лихорадка. Парень, о котором я говорил, соорудил себе шапку из таких вот больших тяжелых рукавиц, какие носят у обжиговых печей. Проложил тканым асбестом, его еще, это, называют «амиантус». Натягивается на уши, задерживает лунатические молекулы — вот как кожа задерживает ветер. Если вы еще в настроении идти в Хитфилд — он тот человек, которого вам надо найти в Блэкбойсе. Его там прозывают Помазок. Маленький человек, ну вот такусенький, — коммивояжер опустил ладонь до своей талии. Профессиональный грабитель, очевидно, был карликом. — В общем, он свой в «Старом постоялом дворе» на Хай-стрит. Если вы его там застанете, скажите, что вы друг Сэма Бёрка, Коробейника. Отдайте ему вот это, — торговец полез в карман пальто и вытащил визитку с надписью: «Сэм „Коробейник“ Бёрк: часы, ювелирные изделия, ссуды под залог».

И после этих слов наш собеседник снова занялся делом. Он громко провозгласил:

— Так никому не захотелось приобрести часы, нет? Отличная работа. Сделано в Австрии. — И принялся складывать свой чемодан, заталкивая обратно ножки.

Окончательно потеряв к нам интерес, Коробейник, не оглядываясь, зашагал к билетной кассе.

— Боже мой! — пробормотал Сент-Ив, потирая костяшками пальцев лоб. — Вот оно снова. Безумие расползается, как чума.

Табби хмуро взглянул на меня.

— Отравленный пунш, да?

— He послать ли нам в «Полжабы» за нашими чемоданами, сэр? — спросил Хасбро у Сент-Ива, который решительно кивнул.

— Если вам нужны еще руки, — Табби коснулся руки Хасбро, — я весь ваш. Я знаю, что там творится, и у меня всё всегда собрано и готово. Я прихвачу свою терновую дубинку, если вы понимаете, о чем я.

— Щедрое предложение, сэр. Есть поздний рейс на юг — через час, я полагаю.

— Мне понадобится полчаса, — бросил Табби через плечо, торопясь выйти на улицу, проталкиваясь сквозь медлительную толпу, словно Джаггернаут[49].

— Принесу билеты, — сказал я и двинулся в направлении, избранном Коробейником, который, очевидно, уже приобрел обратный билет и вернулся к своему бизнесу. Признаюсь, не дал бы и двух шиллингов за любой из его «австрийских продуктов». Его знакомство с ворами тоже служило не слишком хорошей рекомендацией.

Кассир, отгороженный стеклом от суеты внешнего мира, восседая на высоком табурете, читал газету. Он взглянул на меня без всякого выражения.

— Я ищу джентльмена, — начал я, следуя идее, возникшей в моем мозгу в этот самый миг. — Он мог отбыть последним поездом. Крупный, голова круглая, волосы песочные, краснолицый. Обычно одевается в твид цвета овсянки, такой слегка поношенный. Перед тем как пробрести билет на Гастингс, он наверняка попытался продать вам карманные часы.

— Вы опоздали на три минуты, — ответил кассир. — Ваш джентльмен сейчас уже на улице. И вы хотели сказать Истборн, а не Гастингс. Он купил билет на вечерний скорый до Бичи-Хед.

— Бичи-Хед? — тупо повторил я. — Вечерний скорый?

Кассир едва заметно усмехнулся, будто я обвинил его во лжи, и я благоразумно решил опустить вопрос. Может, Коробейник в самом деле имел в виду Истборн, а не Гастингс. Может, он вообще ничего не имел в виду. Может, он самый невероятный лгун в мире, такой же честный, как и его часы.

Часом позже мы вчетвером мчались к Восточному Сассексу в том самом поезде, на который Коробейник взял билет, хотя я и не увидел его среди пассажиров. Очень удачно, леди с дилижанса — першерону легче, подумал я. В Иридже мы покинем поезд, пересев на так удачно названную Куку-Лайн до Акфилда, где выскочим и пешком доберемся до Блэкбойса, если будет слишком поздно нанять экипаж. Если повезет, загадочная инфекция к тому времени уже испарится, как это случилось в Клубе исследователей, и наше пребывание ограничится всего несколькими часами.

Я прикрыл глаза, и голова моя привалилась к оконному стеклу прежде, чем мы выехали из Лондона.

Когда я проснулся в темном вагоне, поезд где-то стоял, а ночь снаружи была тихой и безлюдной. Секунду я не мог понять, где я и что здесь делаю, но, узнав моих спящих компаньонов, припомнил все обстоятельства нашего предприятия и уставился в окно. Я сидел в блаженной тишине и смотрел на пустошь, на различимую вдалеке линию деревьев и на мерцающие в небесах звезды, которые то и дело скрывали стремительно проносящиеся тучи.

Мне пришло в голову, что сейчас самое время посетить уборную. Тихо поднявшись, я вышел в коридор, во мраке прошел в конец вагона, скользя рукой по стене для устойчивости и каждую минуту ожидая, что поезд дернется и швырнет меня на пол. Внезапно ощутив под пальцами пустоту, я резко качнулся назад, на время утратив равновесие, и услышал чье-то шарканье: какая-то тень вынырнула из темноты и оказалась рядом со мной. Меня схватили за запястье и дернули в сторону так, что я полетел лицом вниз. И не успел я закричать, как удар лишил меня чувств.

ГЛАВА 3

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮГ

— Джеки! — голос казался далеким и призрачным. Мне померещилось, что это имя мое — или было моим в туманной давней жизни. Вскоре я припомнил, что у меня есть глаза, и, приоткрыв их, сквозь ресницы увидел Табби Фробишера, с тревогой смотревшего на меня сверху вниз и державшего в руке терновую дубинку. Первой моей мыслью было, что Табби треснул меня ею, но второй — что это довольно маловероятно. Поезд уже двигался, медленно набирая ход.

— Я стукнул подонка сбоку, — сказал мне Табби. — Поломал ему запястье, даю слово. Но он выпрыгнул в дверь вагона и исчез. Наверняка дорожный вор. Он намеревался огреть тебя еще раз, клянусь богом, но я положил конец его мерзкой затее.

Я попытался сесть, но сразу снова сполз по стене, закрыв глаза при внезапном спазме головной боли. На полу рядом со мной валялся кусок ржавой металлической трубы, обернутый замасленной газетой, от которой отвратительно воняло жареной треской. Бумагу усеивали брызги крови — моей крови, понял я. Я бессильно пошарил в карманах пальто и обнаружил, что мои часы исчезли, а с ними, разумеется, и кошелек. Проще говоря, меня оглушили и обобрали. К этому времени нападавший, без сомнения, пешком добрался до Эшдаунского леса через одни из общинных ворот.

Если бы я мог чувствовать что-то еще, кроме головной боли, я бы чувствовал себя беспечным дураком, причем совершенно заслуженно. Не было тайной, что железнодорожные воры покупают билет на поезд с единственной целью — подстеречь ночных пассажиров в тщательно выбранных местах по пути. Восточный Сассекс богат лесами и пустошами, как можно увидеть. Смысла сообщать о происшествии на следующей станции или останавливать состав, чтобы устроить погоню, нет никакого. Никто, черт возьми, ничего не исправит. В этой части страны подобные ограбления, похоже, самая безопасная работа, если только вам не повезет наткнуться на Табби Фробишера и быть уложенным его терновой дубинкой.

Табби помог мне добраться до моего места, и надо мной принялись хлопотать наши взволнованные спутники. Сент-Ив осмотрел мой затылок и объявил, что череп уцелел. Удар пришелся по касательной, к моей большой удаче, поскольку я повалился на пол быстрее, чем он опустил свое оружие мне на голову. По-моему, моя удача была бы гораздо больше, если бы мне удалось обойтись без этого переживания.

— А это что такое? — спросил Сент-Ив, глядя на обернутую газетой трубу, которую Табби принес с собой.

— Оружие… — глупо пробормотал я, но затем понял, что профессора заинтересовала не труба, а газета. Сент-Ив осторожно взял ее и развернул — оказалось, это «Брайтонский вечерний Аргус» двухдневной давности. Публикация, привлекшая его внимание, занимала всю первую полосу. Сент-Ив молча прочел ее, затем отложил газету и уставился куда-то перед собой.

— Ну конечно, — сказал он и устало покачал головой.

Хасбро снова поднял «Аргус» и спросил:

— Вы позволите, сэр, прочесть вслух?

Сент-Ив кивнул. Самые яркие моменты этой примечательной истории были таковы: торговое судно «Индийская принцесса», вышедшее из Брайтона, село на мель за Ньюхэйвеном и прочно застряло в устье реки Уз там, где она вливается в Ла-Манш. Утром прилив снял «Принцессу» с мели с вполне терпимыми повреждениями корпуса и груза. Однако практически вся команда утонула или исчезла, и в этом была загадка. Судно не пострадало. Шторма не было, погода не портилась. Живительнее всего то, что люди, по-видимому, прыгнули или упали за борт вскоре после того, как судно обогнуло Селси-Билл, в нескольких милях от берега; большинство моряков кричали и вели себя как кандидаты на помещение в сумасшедший дом на Колни-Хэтч.

Юнга с «Принцессы», единственный уцелевший в этой трагедии, уснул вскоре после выхода из порта, а разбудил его дикий шум. Мальчуган сообщил, что в тот же миг его настиг припадок безумия. Он ощутил, что истерически хохочет без причины, а потом затрясся во внезапном ужасе, когда его старый дядюшка, умерший три года назад, сейчас одетый в дамские панталоны и жуткий парик, спустился по трапу, свирепо гримасничая. Юнга в ужасе взлетел на палубу, где увидел первого помощника и капитана, укутанных в окровавленную парусину и отплясывавших хорнпайп[50] на перилах. Кок отбивал такт на перевернутой кадке, пристроив на голову швабру, лицо его пламенело румянами. Другие члены команды шатались по палубе, распевая или издавая стоны, некоторые рвали на себе волосы и плясали джигу под музыку призрачного скрипача. Потом двое танцоров потеряли равновесие и рухнули вниз головами в море. А кок, вращая глазами, схватил котелок и кокетливо засеменил к мальчику, бормоча непристойности и колотя себя по голове огромной камбузной ложкой. Его нанковые брюки и рубаха были запятнаны багровыми потеками крови. Юнга в страхе попятился, нырнул в открытый люк и понесся на нижнюю палубу, где потерял сознание от удара.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что вся команда исчезла, хотя шлюпки оставались на борту. Его собственный припадок прошел, и призрак дядюшки растаял вместе с ним. Палуба была завалена хламом и перевернутыми бочонками. Тут же валялись кадка кока и большая часть кухонной утвари, тесак торчал из мачты. Кто-то нарисовал на гроте ухмыляющуюся луну и разлил галлоны красной краски, так что казалось — тут была кровавая битва. Поняв, что парусник в дрейфе — паруса хлопали, — юнга сделал всё, чтобы вернуть судно в порт, положившись на милость ветров, но справиться с этим в одиночку ему было не под силу. Однако судьба благоволила мальчугану — «Принцесса» продвигалась по Ла-Маншу, обходя песчаные мели без ущерба. Юнга добрался до Ньюхэйвена и сообщил о происшедшем, отчего незамедлительно попал под подозрение в том, что устроил всё это сам. Однако на следующее утро тела утонувших капитана и кока вынесло на берег у Литтлхэмптона, и одежда несчастных стала подтверждением странного рассказа юнги. Власти, как и в недавнем случае с «Марией Селестой»[51], не находили рационального объяснения причин этого происшествия.

— Превосходно! — скривился Табби, когда Хасбро завершил чтение. — Вот и новая вспышка — третья. В моем понимании третий случай чего угодно отдает заговором, если только эта «инфекция», как ее называют, не разносится ветром и природой.

— Да, в самом деле, — неопределенно пробормотал Сент-Ив, а затем умолк, очевидно глубоко погрузившись в тревожные мысли. — Заговор, — повторил он мгновением позже. — Бедная Элис. Можно вас на пару слов, Хасбро?

Они нагнулись друг к другу и принялись что-то тихонько обсуждать, причем Хасбро кивал в мрачном молчаливом согласии на всё, что говорил Сент-Ив. Как я ни вслушивался, мне удалось разобрать только, что профессор интересовался, помнит ли Хасбро недавнюю смерть лорда Басби, герцога Хемпстедского, или Герцога Хомяков, как его насмешливо прозвала пресса.

Нас с Табби не слишком деликатно исключили из разговора, и мне казалось, что это слегка чересчур, а вот Табби не возражал, потому что уснул.

Поезд вскоре прибывал в Иридж, и мы перешли с него на линию в Акфилд — все, кроме Хасбро. А верный помощник Сент-Ива стремительно, в тот самый момент, когда мы высаживались на платформу, вскочил в лондонский поезд, никак не комментируя свои действия. Вместо четверых нас стало трое.

— Хасбро возвращается в Чингфорд, чтобы привезти то, что, я надеюсь, нам не понадобится, — пояснил Сент-Ив.

Я ждал продолжения, которое непременно должно было последовать, но так и не прозвучало. Мне захотелось задать Сент-Иву пару-тройку вопросов, но подумалось, что разыгрывать из себя Великого инквизитора слишком утомительно. Казалось, мы странствуем уже чертову пропасть дней, с короткой передышкой в «Полжабы», и усталость тяжким грузом лежит на наших плечах. Табби снова захрапел, как только мы тронулись в путь, и я сам, несмотря на головную боль, погрузился в сон, захваченный воспоминанием об ужасном состоянии найденного нами двухдневного трупа лорда Басби.

Басби экспериментировал с крупными драгоценными камнями, стараясь с их помощью получить различные лучи, и видимые, и невидимые. Камни ценой в десятки тысяч фунтов были украдены вместе с бумагами и аппаратами во время убийства. В Скотланд-Ярде заподозрили, что Герцог Хомяков действовал заодно с германоязычными врагами Великобритании, финансировавшими его исследования, и Сент-Ив разделял это мнение. Пруссаки, видимо, просто взяли, что хотели, когда работа Басби дала плоды, и за все усилия, так сказать, заплатили бедняге свинцом.

Я рассказываю вам это потому, что, задумайся я тогда над причиной убийства герцога, и в нашей истории появился бы смысл. Но тогда, в вагоне поезда, на грани сна, я не дал бы за Басби и медного фартинга в том или ином смысле, учитывая, что этот человек был предателем — или становился им. Обедая с дьяволом, запасись длинной ложкой. Короче говоря, мое сознание померкло, и я спал мертвым сном, пока состав не остановился в Акфилде далеко за полночь.

О нашем изнурительном переходе в Блэкбойс мало что могу сказать. Нанять экипаж в Акфилде нам не удалось, но так как погода была сравнительно неплохой, а ночь звездной, мы оптимистично тронулись в путь, погрузив наши чемоданы на одолженную ручную тележку. За час нашего путешествия небо скрыли тучи, начало всерьез дождить, и, несмотря на зонтики, мы скоро промокли насквозь. Грязи было по уши. К этому времени я был в скверном состоянии и брел, тяжело опираясь на руку Табби и мечтая поскорее укрыться от непогоды.

Новости о необычном кораблекрушении отныне изменили ход вещей, придав всему остроту, как мясник сказал бы о своем ноже. Затевалось что-то не имеющее ничего общего с простым розыгрышем, вроде отравленного пунша в Клубе исследователей. Табби, бодрый, как всегда, был воодушевлен близостью нашей цели — и ему не терпелось немедля ворваться в Хитфилд, позабыв о Блэкбойсе и карлике с криминальными наклонностями. Наверняка этот Помазок всё равно грабит сейчас дома. Здравый смысл за то, напирал Табби, чтобы совершать налеты ранним утром, когда бдительность дремлет и тьма в союзниках.

Но я не годился для дела. Табби подал идею, что мне можно устроить бивак в одной из хижин возле угольных ям, где я подожду, пока он и Сент-Ив проберутся в Хитфилд и найдут дорогу к коттеджу племянницы Элис, расположенному где-то на окраине городка. Относительная удаленность этого места работала на нашу затею и в нашу пользу. Они спрячут Элис в телеге для сена — и племянницу с нею — и увезут обеих, похитив, дав взятку или просто силой. Потом подберут меня и поедут на юг, в поместье дядюшки Гилберта в Дикере.

К тому времени я ощущал себя совершеннейшей развалиной и даже не пытался возражать. К тому же любой сухой сарай, даже если б в нем кишели гадюки, представлялся мне чуть ли не преддверием рая. Я был уверен, что Сент-Ив согласился с Табби, поскольку терять время было нельзя, но ошибался. Вместо того чтобы ловить момент, как советовал Табби, профессор напомнил нам об асбестовых шапочках, которые непременно следовало раздобыть, потому что без них в Хитфилд соваться нельзя. Потом Сент-Ив похвалил нас за верность и решительность, но заявил, что для успеха всего предприятия нам нужен Помазок и никто другой.

Итак, наступил предрассветный час, когда мы ввалились в «Олд Коуч Инн» на Хай-стрит, разбудив хозяина, еще не снявшего ночной колпак и несколько огорченного, что его лишили последнего часа сна. Но деньги — дивное средство для подъема человеческого духа, и, получив их, владелец этого заведения без особых удобств с радостью предоставил нам две тесные каморки с кусками грязного ковра на полу, заменившими кровати. Однако нам случалось спать и на камнях, а помещения были, по крайней мере, сухими. Одну каморку занял профессор, а мы с Табби — другую, нам досталась дополнительная роскошь в виде крепких ставней, защищавших нас от первых лучей солнца и любопытных глаз.

Я покряхтел, устраиваясь на полу, и снова упал в объятия Морфея. Несколькими часами позже Табби, вынужденный уступить зову природы, выбираясь из нашей конуры, споткнулся об меня и едва не раздавил мне кисть. Как вы можете представить, я завопил, и сон на этом кончился.

Тусклое солнце пробивалось сквозь щели в ставнях. Мы постучали в дверь соседней комнаты, но профессор, очевидно, был уже на ногах. Рассчитывая найти нашего старшего товарища, так заботливо давшего нам поспать — странное поведение в подобных обстоятельствах, как мне подумалось позже, — внизу, в гостиной, мы с Табби собрались и поспешили туда. Часы отзвонили девять часов. Но в общем зале, кроме нас, не оказалось ни единой живой души. И все столы были пустыми. Каким-то образом путешествие из нашей каморки сюда, в зал, напомнило моей голове о той самой железной трубе. Из кухни тянуло жареным беконом и кофе — в любое другое утро я счел бы эти запахи ароматом самого рая, но теперь мой желудок отреагировал решительным спазмом. Я плюхнулся в кресло у очага.

— У меня всё в порядке, — сказал я Табби. — Это пройдет.

— Ну конечно, пройдет, — согласился Табби еще более жизнерадостно, чем обычно. — Тот кусок трубы лишил бы другого разума, но его отсутствие тебя спасло, Джек. — Он заколыхался вверх-вниз в беззвучном смехе, а затем направился к выходу, наверное намереваясь поискать Сент-Ива. Но дверь в тот же миг распахнулась и едва не врезала Табби по носу. Мальчик лет десяти — помощник конюха, как оказалось, — влетел и застыл, переводя взгляд с одного из нас на другого, тиская, словно полотенце, которое следует отжать, длинный конверт. Лицо у мальчугана было длинное, а волосы стояли дыбом, словно от испуга. Он дотронулся до лба, как бы приветствуя.

— Прошу прощения, ваш’честь, — промямлил он, — но один из вас, наверно, мистер Оулсби? Мистер Джек Оулсби?

— Скорее всего, — сообщил я ему. — Честно говоря, я и есть Оулсби. А ты кто будешь?

— Джон Гантер, — представился мальчик.

И без дальнейших речей протянул мне конверт, где поперек печати было указано мое имя: «Джек Оулсби, эсквайр». Я сразу понял, кто написал это. Необычный почерк Сент-Ива с наклоном влево был уникален.

— Высокий мужчина велел мне отдать это вам лично, сэр, — сказал Джон Гантер, — когда будет девять по часам, и никому больше не показывать. И я должен отдать вам вот эти…

Он вытащил из кармана три гинеи.

— Теперь я свое дело сделал, и сделал хорошо, сэр.

— Именно так, Джон, — подтвердил я и обратился к Табби: — Будьте любезны, дорогой друг, вручите мистеру Гантеру в знак нашей признательности небольшой подарок. Да, мистер Фробишер? Мой кошелек прошлой ночью был похищен грабителем, как вы наверняка помните.

— С удовольствием, — ответил Табби. — Можешь считать это ссудой, Джек.

Табби протянул таращившемуся на нас мальчугану монету, и тот, счастливый, выбегая за дверь, едва не врезался во входящего хозяина, за что получил подзатыльник, был выруган «лоботрясом» и отправлен выполнять свои прямые обязанности.

Мой мозг едва тащился за событиями, потому что лишь тогда меня пронзила леденящая мысль: Сент-Ив ушел в Хитфилд без нас. Ситуация требовала незамедлительного прояснения, и я обрушил на владельца гостиницы град вопросов.

ГЛАВА 4

ДЕНЬ НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

Похоже, Сент-Ив совсем не спал этой ночью и выскользнул наружу с рассветом, снова разбудив владельца гостиницы. Он расспрашивал о Помазке и, несмотря на серьезные предостережения, отправился в сторону хижины последнего в сопровождении сонного Джона Гантера.

— Должно быть, часа три назад, — недоверчиво предположил я.

— С точностью до минуты, — согласился хозяин и добавил, что мальчуган вскоре вернулся с посланием и инструкцией не будить нас, а дождаться, пока мы воспрянем. Так всё и получилось, поскольку Джон действовал под присмотром. На этом мой собеседник ушел на кухню, пообещав завтрак и кофе, что сейчас звучало куда приемлемей для меня, чем несколькими минутами ранее.

— Он оставил нас под крышей, — сказал Табби, бросаясь в кресло. — И обдуманно. Мальчишка мог ведь и разбудить нас, если бы получил такое указание. Бога ради, юноша, читай письмо, и мы узнаем, в чем дело.

Я немедленно вскрыл конверт, хотя, как оказалось, спешить было некуда.

«Табби и Джек, — гласило письмо. — Я отправляюсь в Хитфилд без вас. Прошу прощения за мой обман, но я заверяю вас, что вы сделали всё, что могли. Дальше разбираться во всем предстоит мне одному, и то если получится.

Я реализовал свою идею отбыть с первыми лучами солнца и нанести визит Помазку в его жилище за домами шахтеров у конца Хай-стрит. Парень не был рад видеть меня, но он стал гораздо веселее, получив три гинеи и обещание увидеть еще столько же. Но вести в Хитфилд кого-то, кроме меня, решительно отказался. Тем более целую компанию. Он заявил, что пока дороги и тропы так охраняются, об этом и речи быть не может. Он дважды наведывался туда за последние два дня, и это было тяжелое дело — работа для кота, сказал он, а не для слона.

Конечно, я не говорил ему, зачем иду, и он притворился, что не интересуется, — в конце концов, он получит шесть гиней. Когда мы достигнем нашей цели, я освобожу его от обязательств. Он согласился вернуться в гостиницу, где найдет вас и получит вторую выплату, которую я доверил Джону Гантеру, мальчику-конюху, хорошему парнишке. К этому времени волей Господней я разрушу планы Нарбондо, и мы с Элис будем на пути к югу, к Дикеру, чтобы повидать сэра Гилберта».

Я услышал вздох Табби при упоминании доктора Нарбондо, но продолжал читать, не останавливаясь и с легчайшим удивлением:

«Когда вы отдадите Помазку его деньги, вы очень меня обяжете, немедленно отправившись в Дикер, поскольку нас ожидает путешествие на юг. Но если мы не появимся у дядюшки Табби к закату, всё предприятие утрачивает смысл.

Мне многое стало известно, Джек, и самое время вам с Табби тоже всё узнать. Наш противник — доктор Игнасио Нарбондо. Именно он, прислав фальшивое послание из Данди, заманил нас на север. И, занимаясь там по его наущению чепухой, я оказал ему колоссальную услугу, потеряв две недели и позволив цинично манипулировать собой. Именно Нарбондо убил Басби и украл драгоценные камни и его аппарат, естественно бросив подозрение на пруссаков. А теперь он, скорее всего, воспользовался „вторым лучом Басби“ — лучом безумия. Я не могу объяснить действие луча, но подозреваю, что гравитационное искажение формы волны провоцирует ответное искажение деятельности мозга. Вы помните, что поиски портативной лаборатории Басби, пока герцог был еще жив, успеха не имели. Старый маяк Бель-Ty на Бичи-Хед может оказаться местом, где она спрятана. Если нет, тогда прибор может находиться внутри скалы, в каверне, и меловые стены многократно усиливают действие луча, которым, скорее всего, можно управлять. Это неплохо объясняет происшествие в Клубе исследователей. Субмарину Нарбондо весьма часто замечали вблизи Истборна…»

— Нарбондо! — рявкнул Табби, не в силах больше сдерживать отвращение. — В этот раз дам этой мерзкой рептилии испробовать на вкус мою терновую дубинку. Вот увидите!

— Молитесь, чтобы нам выпал подходящий случай, — заметил я, жестом призывая его замолчать.

«Вы помните эксперимент с сапфировой импульсной лампой Басби, — продолжалось письмо, — когда кристаллическая структура сапфира разрушалась за одно использование? С высокой долей вероятности в лампе, производящей лучи безумия, применяются более устойчивые, однако всё равно подверженные разрушению изумруды. Но даже состояние Нарбондо не позволяет постоянно тратиться на приобретение драгоценных камней — я подозреваю, что три использования лампы обошлись ему недешево. Однако Басби открыл способ растворения изумруда в кислоте, а затем восстановления его нагревом так, что кристаллическая решетка будет безупречной, недоступной дегенерирующим воздействиям аппарата. И опасавшийся за свою жизнь и открытия Басби передал такой рукотворный изумруд мне на хранение. Всего на сутки, если выяснится, что его страхи безосновательны. К сожалению, опасения герцога оправдались, и его жизнь оборвалась в лаборатории в Скарборо.

В руки Нарбондо попали не только лампы, но и заметки Басби. Понятно, что самовлюбленному доктору потребовалось время, чтобы самолично установить, что обычные изумруды обращаются в прах. Но потом он обратился к бумагам убитого им исследователя и узнал не только про существование упрочненного изумруда, но и о том, что я каким-то образом замешан в это дело. Если нет, к чему бы тогда Нарбондо вновь обращать на меня внимание? В противном случае не только Британия со всеми колониями, но и вся планета оказались бы в его власти.

Как вы теперь понимаете, я отправил Хасбро в Чингфорд за упрочненным изумрудом, самой ценной картой в наших руках. Но этот уникальный кристалл следует уничтожить, если даже это будет означать мое собственное уничтожение. Это колоссальное искушение для Нарбондо. И способ отвлечь его. Но ему нельзя позволить завладеть изумрудом. Если меня схватят, вскоре последует требование выкупа. Я достаточно глубоко увяз. По самую макушку!»

Последние слова были жирно подчеркнуты, а в конце, где обрывался росчерк, стояла жирная клякса. Из нас четверых, отправившихся с вокзала Виктория всего несколько часов назад, теперь осталось двое.

— Вот оно как, — вздохнул глубоко несчастный Табби. — Ясно же, что ему не следовало отправляться в Хитфилд одному, не сейчас, когда на кону столько. Слоны!..

— Конечно, это не про вас, — заметил я. — Тут имелось в виду, как это… Метафора, а не оскорбление.

— Я догадался, литератор! А имел в виду, что всей нашей затее отчаянно не хватало именно слона. Почему ему не пришло это в голову? Чертовски скверно упускать такие идеи в мрачные времена… И что за игра в приманку?

— Ставлю всё, что у меня есть, на то, — принялся объяснять я, — что Нарбондо сфабриковал письмо от Томаса Бауча и выманил Сент-Ива на север, в Шотландию. А затем, обнаружив, что Элис по чистой случайности отправилась в Хитфилд, он устроил эту жуткую вспышку безумия, отлично понимая, что Сент-Ив бросится навстречу опасности, как только об этом узнает.

— Устроил? Так это хитроумная ловушка? А что насчет бедлама в Клубе исследователей и корабля, севшего на мель? Что общего у них с Сент-Ивом?

— И ничего, и всё, — ответил я. — Полагаю, что это были просто пробы. Нарбондо облучил их с Бичи-Хед. А вы знаете, что наш Коробейник купил билет на скорый до Бичи-Хед? Я слегка пошпионил там, на вокзале Виктория, когда вы отправились за вещами.

— Правда? — удивился Табби. — Болтливый мордатый дьявол. Надо было уложить его на месте. Но, конечно, ты пренебрегаешь фактом, что кучи людей покупают такой же билет. Например, мы, по крайней мере до Ириджа.

— И еще железнодорожный грабитель, — я продолжил перечисление, внезапно уясняя для себя пугающую истину. — Сходится, разве не видите? Нарбондо не испытывал желания увидеть нашу маленькую армию в Хитфилде. Еще пара минут, и бандит выкинул бы меня, а вернее, мой труп, из вагона и спрятался бы, поджидая. Потом долбанул бы по голове или вас, или Хасбро — смотря кто из вас отправился бы на поиски. А грабил он так, для удовольствия.

— Вот почему подонок махал своей трубой, когда я его так славно приложил! — воскликнул Табби. — Он ведь уже забрал твой бумажник. А простому грабителю не пристало убивать ради забавы.

— Совершенно незачем, — согласился я.

— Можно сказать, что он пытался подрубить ноги слону, прежде чем тот вломится в Хитфилд!

— Наверное, в ваших словах больше поэзии, чем правды, но, скорее всего, так, как вы говорите. Очень похоже, что я обязан вам жизнью.

— Точно, как и той полукроной, что я отдал мальчику.

— Там не было полукроны, — возмутился я, разоблачая бесстыдное надувательство со стороны очень небедного господина Фробишера-младшего. — Я хорошо видел, что вы дали мальчику шиллинг.

— Да господи! — Табби счел за лучшее переменить тему: — Мне точно нужен завтрак. Мои большие кишки поедают мои малые кишки без соли и перца.

И тут, словно кто-то потер лампу джинна, появился завтрак, прервавший наши препирательства.

С ума сводило то, что делать было нечего — только ждать. И Сент-Ив на этом настаивал, и раздобыть асбестовые шапочки не представлялось возможным, а без них соваться в Хитфилд смысла не имело. Нам обоим оставалось только сидеть, изнывая от скуки, но не ропща на свой удел, и надеяться, что Помазок появится, причем скоро. Мне, впрочем, казалось, что времени и так прошло изрядно. Смахивало на то, что этот мелкорослый негодяй получает жалование у Игнасио Нарбондо и за него готов расколоть череп Сент-Иву, если тот будет брать верх в Хитфилде.

Мы скрашивали утреннее безделье, роясь в книгах в гостиной. Я совершил набег на «Жизнь Нельсона» Саути. Табби погрузился в «Холостяка» Эндрю Марвела, периодически отвлекаясь, чтобы с выжидающим прищуром взглянуть в окно. Время от времени он вставал, хватал дубинку и обрушивал ее на видимого лишь ему одному врага. Спустя часы бесконечных партий виста на двоих и чайников чая мы съели жареную утку, начиненную картофелем, поглядывая всё пристальнее на дверь. Но хотя она то и дело открывалась и закрывалась и множество людей входили и выходили через нее, никого напоминавшего Помазка среди них не было. Мы провели последний час светового дня у огня за графинчиком портвейна; дождь всё шел, и кроме нас в зале отдыхало человек шесть.

Дверь гостиницы распахнулась, и, как вы догадываетесь, мы оба резко обернулись. И снова это был не Помазок, а Элис! Она выглядела как невероятно красивая Офелия: темные волосы растрепаны ветром, платье и пальто забрызганы грязью, затравленный взгляд, в тонких пальцах… нет, не букет полевых цветов, а шапочка из асбеста. Элис уставилась на нас, воскликнула: «О, Джек!» — и рухнула на пол в глубоком обмороке.

ГЛАВА 5

ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ХИТФИЛДЕ

Утром, когда солнце стояло еще невысоко, а мы с Табби безмятежно спали, Сент-Ив следом за Помазком углублялся в лес. Под дубами и соснами еще царил мрак. От мокрых листьев и хвои, устилавших землю, поднимался пар, рождая туман. Сент-Ив нес с собой асбестовую шапку — за пределами Хитфилда она, по словам мелкорослого провожатого с криминальными наклонностями, представляла собой обузу, но в городке ценность ее была неизмерима. На уточняющие вопросы Сент-Ива Помазок отказался отвечать наотрез. Дескать, ему заплачено за то, чтобы он отвел любознательного джентльмена в Хитфилд, а не за то, чтобы трещал как сорока.

Скоро почва стала черной от угольной пыли, и лес переродился в пустошь, такую же привлекательную, как Города равнины[52] после дождя из огня и серы. Кругом виднелись горы угля, добытого из шахт, уходивших в землю на сто пятьдесят фатомов — достаточно глубоко, пояснил Помазок, чтобы захоронить кучу трупов. Между терриконами и кучами огнеупорного кирпича, необходимого для плавильных печей и потому производившегося сотнями тонн, валялись ржавеющие шахтные вагонетки и какие-то поломанные механизмы; и всё это саваном покрывала черная пыль. Мимо бежал ручеек с черной, словно закопченное стекло, водой.

Утро было воскресным, но из трубы хижины по соседству с одной из куч угля шел дым от топившегося камина. И Помазок повел Сент-Ива к кружной дороге за паллетами кирпича и служебными постройками, сторожась караульного в хижине. Когда они перебрались через ручей по мосткам, утро стало не светлее, а темнее, и вскоре начался тошнотворный дождь. Помазок клялся, что, если бы он знал, что погода обернется против них, он потребовал бы больше шести гиней за хлопоты. И вообще, по справедливости, профессору стоило бы отдать ему остаток сразу и не мучить ожиданием оплаты, потому что на результат отсрочка никак не повлияет, а если их обнаружат и начнут преследовать, тут каждый будет сам за себя. Но если его, Помазка, схватят, то это обойдется Сент-Иву в три гинеи.

— Звучит логично, — ответил на это Сент-Ив. — Но тому, кто заботится о своем будущем, лучше бы исполнять свои обязательства пободрее, а не размышлять о том, как удрать с поля битвы раньше времени. И в случае негативного развития ситуации я тот, у кого есть три гинеи, верно?

Помазок погрузился в молчание, и они двинулись дальше, снова через лес, чавкая по черной грязи. В окрестностях Хитфилда туман немного, примерно до колен, поднялся и повис клочьями на кронах деревьев.

— Молитесь, чтобы туман не прибило дождем, — сказал Помазок. — Туман — самое подходящее прикрытие для залетных птичек вроде нас.

И погода вскоре ответила на его пожелания, ибо туман сгустился, пока они приближались к пределу, где следовало надеть защитные шапки. Здесь Помазок остановился, предостерегающе вытянул руку и прошептал: «Подождите!» А затем, когда успокоилась последняя задетая ими веточка, велел: «Слушайте!»

Донесся отдаленный гул голосов — не бормотание и вопли жителей спятившего городка, а болтовня нескольких здоровых людей. Как близко они находились, сказать было невозможно — туман скрадывал очертания и звуки. Помазок повернулся к Сент-Иву и вполголоса сказал:

— Один писк вашего лордства, и я исчезаю, слышите меня? Вы меня больше не увидите. Я вернусь за платой, которая ждет меня в Блэкбойсе, и скажу вашим приятелям, что всё просто зашибись. Вы останетесь на собственном попечении.

— Согласен, — ответил Сент-Ив, и Помазок пробормотал что-то вроде: «Это и на полпенса разницы не сделает, кто с чем согласен».

Они осторожно двинулись вперед, всё время прячась, пока не увидели впереди дорогу. Туман временами сносило, и взору открывался небольшой отряд солдат в красных мундирах, сидевших под брезентовым тентом.

— «Лобстеры», — шепнул Помазок. — Из Брайтона, уверен. — Он кивнул на густой березняк невдалеке, который тянулся прямо к дороге. — Тут мы и пройдем в сам Хитфилд. Надевайте эту шапку. Натяните пониже на уши. Если потеряете шапку — потеряете мозги, хотя откуда знать, не потеряем ли мы и то и другое, ну, вы меня понимаете.

Сент-Ив приладил на голову изделие из асбеста, представлявшее собой две кое-как сшитые перчатки, пальцы которых торчали вверх, как петушиный гребень, и хорошенько натянул на уши. Немногие звуки тихого утра исчезли окончательно. Научного объяснения защитного действия шапки Сент-Ив не находил, хотя и подозревал, что ответ скрывался в записях лорда Басби. Но больше его занимал вопрос, как Помазок сумел открыть действенность асбестовой ткани, вернее, откуда такой тупица, как он, узнал об этом. Понятно же, что даже если бы у этого ворюги завалялись огнеупорные рукавицы, ему бы в голову не пришло соорудить из них шапку. Помазок явно работал на кого-то, кто обладал подобными знаниями. А поскольку Басби был убит, вычислить имя работодателя Помазка труда не составляло.

«Когда случится предательство?» — думал Сент-Ив, перебегая следом за Помазком к березняку. Разумеется, скоро. Он пощупал выпуклость пистолета под жилетом. Затем сунул руку в карман и вытащил поспешно набросанное письмо к Элис. У него не хватило времени написать всё, что он хотел, — не пришли точные слова. Но если будет нужно, если судьба захочет, он сможет передать эту жалкую попытку в руки Элис, даже если его схватят, а она, по крайней мере, обретет свободу и запомнит его таким, каким он всегда хотел быть — человеком, который стремился вымостить свой брак добрыми намерениями.

Он затолкал письмо в карман жилета, где его легко будет найти, и присоединился к Помазку, замершему в нескольких шагах от края дороги. В момент ее пересечения солдаты, конечно, могли разглядеть сквозь туман два смутных силуэта, но, к счастью, этого не случилось. Через минуту Сент-Ив и его провожатый скрылись из вида. Помазок пробормотал что-то неразборчивое, указал назад, на север — на секунду мелькнули бивак и неясные тени возле него, — а потом шмыгнул в подлесок со стороны Хитфилда.

Сент-Ив для пробы отодвинул свой шлем от уха, и мгновенно, словно пространство его разума заняла готовая иллюзия, к нему пришло странное ощущение, что он оказался на костюмированном балу. Он никогда не любил танцевать и ненавидел маскарадные костюмы, но сейчас возликовал от самой мысли покружиться на паркете бальной залы. Он увидел, как приближается Элис, хотя она была лишь привидением, что его совершенно не удивило. Она несла стакан пунша и словно плыла к нему по шевелящемуся ковру из листьев. Сквозь нее он видел лесной кустарник, и позади нее клубился, словно дым, жуткий белый туман. Что-то случилось с ее лицом. Оно таяло, будто воск на огне.

Сент-Ив дернул шлем обратно, крепко прижимая ладони к ушам. Теперь не было ни Элис, ни маскарада. Безумие просочилось внутрь, как летучий яд, лишь только распахнулась дверь, а затем испарилось, когда дверь захлопнулась. Однако, несмотря даже на шлем, Сент-Иву казалось, что на краю его сознания поселилась какая-то тварь, пока поддающаяся контролю, но напрягающаяся, чтобы освободиться из пут. И чем ближе подходили они к городку, тем настойчивей становилось это ощущение. В голове начали звучать тихие, мурлычущие голоса, нараставшие и стихавшие, подобно освежающему ветру. Совершенно отчетливо ему слышался голос матери, говорившей что-то о пианино. Он вообразил себя счастливым, сидящим на полу гостиной дома своего детства в штанишках до колен, следящим за волчком, который дрожит и клонится в кружении, и его жужжание отчетливо звучало в ушах.

Возникла мысль, что шлем не так уж и важен, что без него можно как-то обойтись. Помазок выглядел достаточно здравомыслящим. Сент-Ив заставил себя начать умственный поединок, припоминая алгебраические задачи, выводя лемму Евклида, вырисовывая простые числа, падающие, как кости домино. Он складывал их, пока они возникали, вычисляя суммы. В стройные колонки цифр внезапно ворвался звон колокола, затем умолк, сменившись звуками скрипки, скрипка обернулась смехом, числа в его уме разлетались в стороны, как пух одуванчика. Он вынудил себя думать об Элис, о себе, уехавшем в Шотландию с бесплодной миссией, пока она путешествовала на юг, возможно навстречу своей гибели.

Ветка куста у тропинки хлестнула Сент-Ива по лицу, окончательно отрезвив. Впереди между редеющими деревьями он увидел коттедж, узнал синие ставни. За ним тянулась обширная поляна, по которой городок и получил свое название. Помазок провел Сент-Ива прямо к дому племянницы Элис, несмотря на его отдаленность: он явно достаточно хорошо знал дорогу.

Теперь низкорослый провожатый стоял чуть впереди, прижав палец к губам.

Туман сгущался, и это не было игрой воображения. Сент-Ив обонял его, видел влагу на каменных стенах, мокрые листья. Вспомнилась почему-то юношеская поездка в Лайм-Реджис, а потом просторы побережья живописно всплыли в тумане, словно картинки волшебного фонаря. Он потянулся, чтобы коснуться их, полагая, что сумеет даже удержать, и было так печально, что они прошли сквозь его пальцы.

Помазок ухмыльнулся, словно наслаждаясь измененным состоянием сознания Сент-Ива, а потом сунул пальцы в рот, свистнул, и из тумана появилась Элис, вовсе не призрак, но во плоти, идущая медленно, словно под гипнозом. Взгляд ее был устремлен куда-то в пространство, словно она рассматривала нечто ведомое только небесам. Ее вид немедленно заставил Сент-Ива очнуться. Следом за Элис шел человек в асбестовом шлеме, держа ее сзади за платье.

Затем она явно увидела Сент-Ива, потому что затрясла головой, словно пытаясь сбросить паутину, и уставилась на его лицо в очевидном изумлении. Такое частичное возвращение в мир бодрствования буквально выбило ее из колеи — Элис качнулась вперед, чуть не упав ничком. Мужчина, шедший позади, снова поставил ее на ноги. Сент-Ив узнал его — это был не кто иной, как Сэм Бёрк, Коробейник, в своем заношенном твиде.

Помазок вдруг скользнул вперед, мимо Сент-Ива, его свободная рука по-змеиному быстро исчезла в жилете Сент-Ива и вынырнула с пистолетом. Негодяй отступил назад, пожав плечами:

— Пойдет за три гинеи.

Из-за угла дома показался третий человек, правая рука которого висела на перевязи. В левой руке он держал пистолет, который нацелил на Элис, предупреждая именно Сент-Ива, так как рассудок, видимо, снова покинул женщину и она была безразлична к угрозе.

Волна гнева смыла морок с сознания профессора, и он, рванувшись вперед, отвесил захваченному врасплох Помазку тыльной стороной ладони жестокий удар, бросивший того навзничь. Пистолет вылетел из руки мелкорослого негодяя, но Сент-Ив не обратил на это внимания. Он мгновенно сорвал с Помазка защитный колпак и сунул его себе за пояс, а потом, ухватив мерзавца за горло правой рукой, оторвал его от земли, так что тот повис, брыкаясь, открывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды. Однорукий всё еще целился в Элис. Теперь он подошел совсем близко, кивая Сент-Иву, и в этот момент стало ясно, что стрельбы не будет. Пистолет был блефом.

Сент-Ив сделал внезапный выпад, продолжая удерживать Помазка на весу — прижатый к груди, тот кусался и вырывался, из рта его раздавалось низкое невнятное бормотание. Крутанувшись на правой ноге, Сент-Ив с разворота швырнул Помазка, словно мешок с картошкой, в человека с пистолетом, и те повалились друг на друга. В ту же минуту Сент-Ив выхватил из кармана жилета свое письмо, в два прыжка добрался до Элис, выдернул шапку Помазка из-за пояса, упрятал внутрь письмо и обеими руками натянул на голову жены защитный головной убор. Далее следовало разобраться с Коробейником, но тот опередил Сент-Ива — напрыгнул сбоку, повалил на спину и принялся кулаками молотить его по голове.

Профессор извернулся, пнул нападавшего, но тот цепко, словно исполинский клещ, впился ему в плечо и поволок к коттеджу. Сент-Ив слышал, как Элис кричит что-то — не безумное, а вполне внятное, — и заорал в ответ: «Беги! Беги!» во всю мощь своего голоса, вонзая в горло Коробейника пальцы и сдавливая его гортань. А затем шапка Сент-Ива слетела прочь и в ушах его загремел торжествующий хор. Пиликанье скрипки, дикий хохот, какофония пронзительных звуков. Потом выстрел, до ужаса близко, и он, на миг придя в себя, увидел бегущую Элис и однорукого, целящегося в нее. Сент-Ив взглянул на человека, которого душил, и с ужасом различил искаженное лицо собственного отца.

ГЛАВА 6

ИСТОРИЯ ЭЛИС

После падения на пол гостиной Элис пришла в себя на удивление быстро, мы, конечно, бросились к ней, подняли и устроили в кресле. Некоторое время она сидела с закрытыми глазами, стараясь отдышаться и обрести чувство реальности, по-прежнему стискивая в руках шапку. Когда ее глаза снова открылись, их выражение стало более спокойным, словно к ней вернулся боевой дух, а тело обрело связь с разумом. Она достала из шапки смятый клочок бумаги и гневно отшвырнула головной убор в угол комнаты.

Табби сходил на кухню, чтобы принести Элис чаю. Она с благодарностью выпила чай, а затем, после недолгой передышки, радостно осушила стакан портвейна. Поблагодарив нас обоих, она стала выглядеть несколько здоровее, но ничуть не счастливее.

— Мы весь день дожидались известия от Сент-Ива, — встревоженно сообщил я.

— У меня тут есть известие, — сказала она, — но в нем ничего хорошего.

Безумие, владевшее Элис последние три дня, ослабело, когда Сент-Ив надел на нее асбестовый шлем, и полностью испарилось, когда она выбралась из окрестностей Хитфилда. Само безумие, она припоминала, было отчасти чудесно, отчасти ужасно, но память о нем быстро тускнела, будто о сне наяву, теперь оно казалось только воспоминанием о воспоминании.

Когда всё это началось, они с Сидни гуляли по городку, охваченному лихорадкой весенней Кукушечьей ярмарки. Улицы были запружены народом, многие, в соответствующих одеяниях, изображали святого Ричарда, повсюду стояли праздничные палатки — словом, изрядная потеха, которую даже погода не могла испортить. Легендарная птица, выглядевшая как крупный голубь, с преувеличенно ярким оперением, красовалась на всех витринах. Элис и Сидни остановились перед одной такой птичкой, а затем внезапно, без всякого предупреждения, хотя Элис смутно вспоминала что-то вроде пронзительного вопля, мир, по ее словам, «накренился». В одно мгновение веселье праздничного дня обернулось хаосом. Она обнаружила себя сидящей на дороге со странной уверенностью, что она и есть настоящее воплощение кукушки Хитфилда. Она помнила, что кудахтала громко, на всю улицу — не хохотала, понимаете, а кудахтала, как наседка в гнезде, — убежденная, что ее платье соткано из перьев, а не из мериносовой шерсти.

Она вспоминала, как Сидни побрела куда-то, хватаясь за воздух, словно пытаясь поймать блуждающий огонек, и затем Элис больше не видела ее и не знала, где она. Ощущение времени совершенно потерялось — могли пройти и минуты, и года. Она как-то нашла дорогу домой, в коттедж, где принялась беседовать с чудовищами и призраками, хотя чудовища могли быть просто Помазком и его приятелями.

Поведав это, Элис некоторое время молчала, а затем намного тише сказала:

— Я бросила мужа там. Просто сбежала. Это то, чего он хотел, — так он приказал. Однако с моей стороны это просто трусость. Там валялся пистолет, до которого я могла дотянуться, если бы действовала, а не стояла в оцепенении. Там был еще этот жуткий человек, целившийся в меня из своего пистолета. Раненый. У него рука была на перевязи. Я могла одолеть его. — Она уставилась в темно-красную глубину портвейна. — Я бежала сквозь лес и выскочила на дорогу прямо в толпу солдат у блокпоста. Тогда я и сняла шапку, и поначалу они решили, что я сумасшедшая, и я, возможно, такой и была — чуточку. Я рассказала им, что в Хитфилде произошло нападение с применением оружия, потому что не знала, как еще это назвать, но они не изъявили желания отправиться в город и разобраться. Тогда я пожелала им счастливо оставаться и уже обычным шагом пошла дальше, хотя и не переставая раздумывать над тем, не следует ли вернуться, и переживая, что бросила Сент-Ива в такой опасности.

— Боже, но ведь они могли вас застрелить, Элис, если б вы вернулись! — прочувствованно заявил Табби. — Не тешьте себя иллюзиями! Вы были им нужны, чтобы заманить Сент-Ива в Хитфилд, но теперь, когда это произошло, ваша ценность для них — не больше пенни. Мы с Джеком сидели бы тут, играя в вист и не имея представления, что вас обоих скоро вычеркнут из жизни. Но вы тут, живая и здоровая, именно потому, что не действовали наобум. Теперь нас трое, и мы сможем совместными усилиями подтолкнуть колесо Фортуны.

— Вы ошибаетесь, — возразила Элис. — Они позволили мне уйти. Им по-прежнему что-то нужно, и они полагают, что я смогу это им обеспечить. Они не стали бы убивать меня.

— Возможно, — пожал плечами Табби. — Но в любом случае вам лучше держаться подальше оттуда. Да и убивать вас было не обязательно. Достаточно всего лишь снять шапку. Вы бы против них не выстояли. Однако втроем мы сможем.

Я вполуха слушал заверения Табби, но до сих пор был в шоке от рассказа Элис. Сент-Ив в плену? Это было слишком тяжело принять, хотя я и опасался именно такого исхода его утренней экспедиции. Нас и вправду теперь было трое, но на всех лишь один защитный головной убор и при этом очень мало времени на поиски того недостижимого «колеса», к которому нам следовало приложить усилия. Я не мог вынести ожидания. Полный кровожадных мыслей, я вскочил, кинулся в угол, схватил шапку и поглядел в окно на край леса, уже совсем темного. Не было никаких сомнений в личности человека с рукой на перевязи и в том, что он хладнокровный дьявол. Элис описала третьего негодяя: ясно, что это был Коробейник, но в тот момент я не боялся никого, будь он сам Вельзевул на огненной колеснице.

Табби понял, что я затеял.

— Не дури, Джек! — громыхнул он, хватая меня за руку. — Элис только что выбралась из этого болота. Нет смысла тебе нырять в него.

— У нас только одна шапка, — парировал я, словно это оправдывало мое намерение идти в одиночку.

— И никаких сведений о том, сколько мерзавцев там орудует. Сент-Ив видит всё куда лучше, чем любой из нас. Теперь, когда дичь попала в ловушку, они почти наверняка вернутся в Бичи-Хед. Битва при Хитфилде проиграна, хотя Элис, хвала Господу, цела. Твой визит на поле сражения не приведет к успеху. В лучшем случае к задержке. Мы сделаем, как просил Сент-Ив, и дадим им бой, клянусь небом. Еще полчаса назад ты говорил то же самое. Послушай себя, если не слышишь меня, но рассуждай трезво, бога ради, а не спьяну или в гневе.

Конечно, в том, что он говорил, было достаточно смысла, хотя я видел только багровый туман. Но Элис заставила меня прочесть адресованное ей письмо мужа, на том мятом листке бумаги, что лежал в шапке — видимо, первое из двух посланий, написанных Сент-Ивом в то утро, потому что кончик пера был еще острым.

«Моя дорогая Элис…» — начиналось оно, а затем шло обращение мужчины, чьи мечты полностью разбиты. Первой его заботой, как вы понимаете, было наладить отношения с любимой женщиной. Но слезы Элис, лившиеся из глаз, пока мы молча читали это письмо, доказали — она не имела понятия, что всё так плохо, совершенно не догадываясь о несчастье профессора, оскудении его надежд, о том, что он убедил себя: любовь преходяща и кратка, словно приливы и отливы. Какие странные вещи приходят в голову, когда на нас ложатся тени!

Короче говоря, в первой части письма, торопливо нацарапанного в сумраке раннего утра, не было ничего о нашем здешнем деле. Но вот потом…

«Моя дорогая, следуйте на восток в сторону солнца, — говорилось в письме. — Через дорогу и дальше мили на две вы найдете угольные шахты, которые, как говорил Табби Фробишер, занимают изрядную площадь. Здесь я завишу от его бесценных знаний местности. Тропа, огибающая шахты, выведет вас из леса прямо на зады гостиницы „Олд Коуч Инн“, что в Блэкбойсе, где будут ждать Табби и Джек. Если меня схватят, я полагаю, что окажусь в Бичи-Хед. Цель Нарбондо — выкуп, а не убийство, хотя убийство может последовать за выкупом, как часто случается. Если вы читаете это, значит, я больше не „капитан своей судьбы“. Прощайте, Элис».

В общем, это было всё, хотя «прощайте» предварялось еще одним уверением в любви, будто первого было недостаточно. Какая все-таки жестокая ирония! Злодей сплел хитроумную сеть и похитил Элис, а Сент-Ив безоглядно кинулся в западню, чтобы спасти ее. Теперь они поменялись ролями, и сейчас была очередь Элис изображать героиню — она категорически отказывалась возвращаться в Чингфорд, несмотря на то что мы с Табби палили изо всех орудий нашей логики, чтобы зайти ей во фланг, так сказать. У Элис было одно, хотя и весьма спорное, желание — найти Сент-Ива и вызволить его из пут живым.

Упоминание о выкупе, то есть об упрочненном изумруде, вызвало у Элис больше вопросов, чем было ответов, так что мы оставили ее читать письмо, принесенное нам этим утром Джоном Гантером, а сами поднялись в каморку, в которой провели прошлую ночь, чтобы забрать сумки. Чуть больше чем через час должна была пройти почтовая карета на юг, которая могла доставить нас в Дикер, и мы решили сесть в нее. Мы проведем ночь в доме дядюшки Табби, найдем подходящее размещение для Элис и выработаем свой план. Что бы там ни было, мы не должны кидаться в окрестности Бичи-Хед наобум, как Сент-Ив бросился в Хитфилд.

ГЛАВА 7

ТРЕБОВАНИЕ ВЫКУПА

Нам хватило минуты, чтобы подготовиться к путешествию. Карета уже стояла во дворе, кучер ужинал в общем зале.

У нас было сорок минут до отъезда, и мы решили не тратить их попусту. Представить, что ожидало нас в Бичи-Хед, было сложно, но почти наверняка могли произойти новые вспышки безумия, и в этом случае нам требовались асбестовые шапки, за которыми следовало отправиться в резиденцию Помазка. Скорее всего, негодяй туда не возвращался, поскольку он не так храбр, чтобы заявиться в Блэкбойс, зная, что Элис сбежала, а мы вдвоем дожидаемся в гостинице. По крайней мере, мы надеялись на это. Табби предлагал Элис пойти вдвоем и по завершении операции спалить хижину негодяя дотла, но здравомыслящая ныне женщина не принимала идею игры с большими ставками и не относящимися к делу удовольствиями. Вариант отправить с поручением меня и подождать в гостинице с Табби ей тоже претил.

Итак, мы вышли втроем, ночь была благословенно сухой и пронизанной лунным светом. В конюшне мы отыскали нашего юного друга, угощавшего кучерскую упряжку овсом из больших торб. Увидев нас, он подскочил, словно чертик из табакерки, и спросил, чем может служить. Видимо, Табби все-таки дал мальчугану полкроны, ибо он был готов исполнить любое наше пожелание. Мы же просто попросили дать описание хижины Помазка, что Джон Гантер и исполнил с особым тщанием.

— Это такая низенькая халупа, — сказал он, — стоит отдельно в самом конце дороги, у леса. Рядом увидите кучу старья, а дверь полуоторвана. Верхняя петля совсем проржавела, и вместо нее приделан крюк с проушиной, на который дверь и закрыта. Такая лентяйская хитрость — ведь любой дурак с легкостью поймет, как туда попасть: просунув рычаг в щель или откинув тот крюк.

— Вижу, вы весьма разумны, мистер Гантер, — ободрил Табби, подмигнув ему. — Не окажете ли нам теперь еще одну услугу?

Мальчуган, не переставая глазеть на Элис, ответил, что с удовольствием, всё что потребуется.

— Нигде и никогда не упоминайте, что мы тут с вами беседовали, — посоветовал ему Табби. — И если в хижине Помазка нынче ночью случится нечто из ряда вон выходящее, надеюсь, что вы будете добры оставаться в полном неведении.

— Так я ничего и не знаю, — ухмыльнулся мальчишка и повернул невидимый ключ у своих губ. — Ненавижу этого чертова Помазка. Таким, как он, ничего не желаю, кроме кандалов и проклятий, подлый карлик, прощу прощения у леди.

— И проследите, чтобы почтовая карета не уехала без нас, — попросил Табби, вручая помощнику конюха еще полкроны, которые тот с радостью принял, сочтя день явно счастливым.

С этим мы оставили свои сумки на его попечение и в едином порыве, но беззвучно, словно призраки, промчались по Хай-стрит, миновав два квартала шахтерских домиков. Сырым воскресным вечером деревня была тиха, народ сидел по домам, что было очень удачно в случае, если Элис задумала что-то недоброе. Она была так же отважна, как и Сент-Ив, хотя на нее, так сказать, было куда приятнее смотреть, чем на профессора, лицо которого с годами избороздили морщины. Элис была наделена тем, что можно назвать природной красотой, которая поражает, даже если ее носительница только что вошла с непогоды или возилась в саду. Довольно высокая, стройная, с проницательными глазами, видевшими, казалось, всё необычайно ясно. Ее темные волосы были, наверное, лучшим ее украшением — постоянно в легком беспорядке, они отказывались быть покорными, как и сама их обладательница. Конечно же, я пишу всё это лишь в интересах литературной точности. Моя возлюбленная, Дороти Кибл, красавица другого типа, сказала бы про Элис то же самое, будучи ее лучшей подругой.

Хижина Помазка удобно стояла на отшибе, на приличном расстоянии от деревни, на полпути к травянистому спуску — на нашу удачу, потому что нас нелегко было увидеть или услышать. Всё выглядело так, как описал мальчик, вплоть до кучи хлама и двери, кое-как висевшей на озаренной лунным светом импровизированной петле. Мы подобрались довольно близко к дому, когда под краем занавески мелькнул свет, словно кто-то приоткрыл заслонку потайного фонаря, чтобы взглянуть, что делается.

— Нам неслыханно повезло, — прошептал Табби. — Мерзавец, готов поклясться, прокрался обратно, за добычей, прежде чем смыться. Я пригляжу за передней дверью, а вы обойдите сзади, ладно? У него есть лаз. Без сомнения, он нацелится в лес.

Мы без промедления зашагали по мокрой траве, мысленно благодаря занавески на окнах, которые скрывали нас от Помазка, как и его — от возможных наблюдателей, если, конечно, это он орудовал сейчас внутри. Табби, конечно, взял свою терновую дубинку, но у меня не было никакого оружия, и у Элис тоже. Однако среди сорняков обнаружился кусок ржавой трубы, о который я споткнулся. Несмотря на то, как жестоко обошлись со мной в поезде, идея сходным образом отделать кого-то другого мне не слишком нравилась, хотя мысль, что Помазок может ускользнуть, радовала еще меньше, и я был готов применить эту полезную находку.

Мы едва успели занять позицию возле задней двери, когда раздались треск и грохот падающей основной, рев Табби и топот убегающих ног. Я воздел трубу и двинулся вперед, но тут дверь распахнулась, и навстречу мне вылетел Помазок в надвинутой на нос шляпе, волоча холщовую сумку. Он явно собирался удирать проторенным путем через лес, только сделал бы это позже, не преследуй его Табби. Я бросился вперед, пригнувшись и занеся трубу на манер крикетной биты. Помазок попытался притормозить, но по инерции скатился по ступеням деревянной лестницы, чудом не потеряв равновесие, и понесся на меня, размахивая сумкой. Я получил серьезный удар по плечу, отбросивший меня в сторону, но, падая, размахнулся трубой и крепко влепил ему сзади по ноге, под колено. Сумка вылетела у негодяя из рук, а сам он немного съехал вниз по склону. Элис подхватила сумку, и всё закончилось.

Тут подбежал Табби, пыхтя и отдуваясь, как кит.

— Внутри прямо ломбард, — сказал он, топая к поверженному негодяю.

Чудом, несмотря на все кувырки, на Помазке оставалась шляпа, которую Табби сдернул теперь с его головы и пару раз хлестнул ею по физиономии.

— Ты в присутствии леди, проклятый мерзавец! — рявкнул он и запустил шляпу с холма, где она исчезла за озаренным луной валуном. Помазок глянул на него с ненавистью, казалось готовый взорваться.

Элис распустила завязки сумки, заглянула внутрь и вытащила две асбестовые шапки. Бросив их мне, она стала изучать ее содержимое дальше.

— Серебро Сидни, — сказала она. — Столовое серебро и канделябр.

Затем она достала сумочку с застежками и отщелкнула их.

— Драгоценности — драгоценности Сидни — и изрядное количество монет. Вот еще моя брошь и мое ожерелье…

— Ты ползучий кусок грязи! — Табби грозно занес дубинку над головой Помазка. Тот съежился, уверенный, что сейчас его ударят, но Элис покачала головой.

— В дом его, — сказала она, — быстро.

Не подумав, я схватил Помазка за ворот пальто, крутанул кистью и вздернул его на ноги. Но быстрее, чем я успел что-то сказать, он выхватил из ножен в сапоге короткий клинок и полоснул меня по руке, распоров рукав моего пальто. Я ощутил, как лезвие рассекло кожу, затем острую боль и горячую кровь на предплечье. От неожиданности я разжал руки, отшатнулся и тяжело сел. А Помазок по-заячьи стремительно метнулся в заросли. Табби кинулся в погоню, но скорость была неравной, и когда я присоединился, капая кровью, Помазок уже исчез в сумраке леса.

Вскоре вернулся Табби, казавшийся совершенно несчастным. Я не мог ничего сделать, кроме как произнести извинения, хотя, разумеется, смысла в них не было. Никто из нас не заметил ножа, и всё могло окончиться гораздо хуже.

— Я в порядке, — заверил я Элис, заметив, как она встревожена. И, зажав рану как можно крепче, я подарил ей лучшую из своих улыбок.

Не говоря ни слова, мы вошли в хижину. Фонарь Помазка всё еще горел там, где стоял, когда Табби вынес дверь, которая валялась поперек проема. Комната была завалена крадеными вещами — фарфором, безделушками, картинами, мехами и разной одеждой. Помазок был усердным воришкой. Как он рассчитывал скрыться со всем этим добром, ума не приложу, разве что поблизости ждала телега. Возможно, вернулся только за деньгами и драгоценностями… Однако времени на разгадывание этой загадки у нас не было — возможно, почтовая карета уже готова к отправлению. Болтаясь здесь, мы рискуем привлечь к себе внимание и даже отстать.

Элис обработала мою рану джином, соорудила перевязь из шелкового шарфа, и мы выбрались через заднюю дверь, аккуратно закрыв ее за собой. Элис несла холщовую сумку. Я чувствовал себя превосходно, несмотря на располосованную руку. Мы вернули украденное у Элис и ее племянницы и получили еще две асбестовые шапки в придачу. Мы не прекратили раз и навсегда злодейства Помазка, но поубавили ему ветра в парусах — настоящий прогресс, как по мне, и вся работа заняла лишь полчаса.

Карета ждала во дворе, лошади топали и фыркали, с юга дул свежий ветер со слабым привкусом соли. Джон Гантер с весьма взволнованным видом стоял у нашего багажа. Увидев нас, он, помахивая чем-то вроде мятого конверта, помчался навстречу.

— Мне это сразу, как вы ушли к Помазку, человек один дал, — сообщил мальчик. — Уродливый такой, голова с луну.

— Одет в коричневый твид? — уточнил я.

— Ага, точно.

— Коробейник! — вынес вердикт Табби.

Элис достала из конверта увеличенную фотографию и поднесла ее к газовому фонарю, чтобы разглядеть. И в ту же минуту что-то случилось с ее лицом — оно побелело до прозрачности, став таким, как час назад, когда Элис упала в обморок в гостинице. Потом она овладела собой и протянула отвратительно воняющий химикалиями снимок мне. И я увидел Лэнгдона Сент-Ива, лежащего в деревянном гробу. Но не мертвого, как поначалу мне показалось, а в состоянии помешательства: глаза его были распахнуты неестественно широко, словно он видел какой-то нисходящий на него ужас, руки подняты, пальцы скрючены так, что казались когтями. Внизу на фото кто-то грязным пером нацарапал: «Маяк Бель-Ту. Одиннадцать утра. Приносите камень».

Суть была ясна. Они не выдвигали своих требований раньше, например отправив послание с убегающей из Хитфилда Элис, потому что намеревались усилить его, подчеркнуть фотографией, которая была мерзостно непристойна. Они сделали это довольно быстро — предугадав к тому же наши ходы, а мы-то, идиоты, воображали, что действуем самостоятельно, но на самом деле неизбежно следовали чужой воле.

Я держал фотографию в пламени газового фонаря, пока она не вспыхнула и не сгорела до половины, опалив мне пальцы, а после швырнул ее на булыжник двора и растоптал. Мое еще недавно приподнятое настроение испортилось. Я жалел, что позволил Помазку обыграть себя. Что Табби не дал мне уйти в Хитфилд одному. Что не был в гостинице, когда Коробейник принес фотографию. Ночь внезапно обернулась бурей сожалений. Я говорил себе, что могу еще увидеть всю эту компанию мерзавцев болтающейся на виселице, но это было слабое утешение.

Элис очень спокойно попросила Джона оказать нам еще одну услугу. Она даже сумела улыбнуться мальчугану, уставившемуся на мое окровавленное пальто с немым вопросом. После нашего отъезда, объяснила Джону Элис, ему следует отыскать констебля и рассказать, что, прогуливаясь неподалеку, он увидел, как кто-то выскочил из дома Помазка, причем дверь была окончательно сорвана с петель, и побежал вниз по склону холма. Она вложила монету в ладонь мальчика, и тот кивнул в знак согласия.

Мы втроем уселись в карету с тем же нетерпением, с каким нас дожидался кучер. Наши дела в Блэкбойсе подошли к концу. Власти обнаружат оставшуюся воровскую добычу прежде, чем кто-то еще додумается ограбить хижину. Когда здравомыслие вернется в Хитфилд, а это, видимо, уже произошло, жертвы Помазка смогут по крайней мере вернуть утраченное.

Итак, мы забрались в пустую карету, — она закачалась, словно на волне, когда в нее поднялся Табби. Кучер прикрикнул на лошадей, и экипаж, стуча и скрипя, тронулся к дороге на Дикер. Луна стояла высоко, лес вдоль дороги полнился серебристым сиянием, и свежий ветер раскачивал ветви деревьев.

ГЛАВА 8

НА СТОРОНЕ АНГЕЛОВ

Сент-Ив очнулся внезапно, придя в полное сознание, но без единой идеи о том, где он находился минутой раньше. Теперь он лежал на спине в движущемся фургоне, пропахшем сеном, и с определенным удобством покоился в этой субстанции, вглядываясь в тусклый свет, проникавший сквозь туго натянутый холст. Руки и ноги его были связаны, хотя веревка соединяла лодыжки так, что он мог бы ковылять, будь у него для этого место. Он мог припомнить схватку в Хитфилде, побег Элис, но почти ничего после этого, кроме сомнительного воспоминания о встрече с королевой, принявшей облик исполинской галки, увенчанной высокой золотой короной. Другие образы проносились в его сознании: поездка в Суррей в тележке, запряженной свиньей, полет над Лондоном верхом на гигантском снаряде, выпущенном из пушки в день Гая Фокса, спуск в бездны ада, где он вел долгие разговоры с унылым дьяволом, очень похожим на него самого. Он знал, что сходит с ума и что сейчас он в руках врагов, но сколько это продолжалось, часы или дни, сказать не мог. Не мог он сказать и того, в каком направлении движется фургон; только то, что двигались они с умеренной скоростью, подпрыгивая и сотрясаясь на ухабах дороги.

Через некоторое время возница натянул вожжи, и лошади встали. Сент-Ив закрыл глаза, притворившись спящим. Дверца фургона откинулась, и ночной ветер закружился вокруг него, а с ним пришел и свистящий звук отдернутого брезента. Фургон осел на рессорах, когда кто-то забрался внутрь, потом донесся острый запах нашатыря, сунутого ему под нос, и глаза рывком открылись против его воли. Голос произнес: «Это взбодрит нашего профессорчика». Его тут же выволокли через заднюю стенку повозки и, всё еще связанного, швырнули наземь.

Минуту он так и лежал, ожидая пинков, но мужчины — Сэм Бёрк Коробейник и второй, с рукой на перевязи, — отошли и предоставили его собственной судьбе. Сев, Сент-Ив возблагодарил ее за счастье дышать свежим ночным воздухом и глянул сквозь деревья на луну, стоявшую на якоре среди флотилии звезд, что подсказало ему — они едут на юг. «Бичи-Хед», — подумал он, учуяв теперь запах моря в дуновении ветра. Однако они были не на дороге к Дикеру, а на чем-то вроде широкой тропы через лес, чуть шире фургона.

Неподалеку на небольшой поляне его сопровождающие установили небольшой столик, а рядом «волшебную печь Сойера» с зажженным фитилем. Коробейник налил в котелок воды и поставил на огонь, а затем достал из корзинки свечи, чайник и чашки, каравай хлеба и кусок чего-то похожего на фермерский чеддер; всё извлеченное он сгрузил на столик и аккуратно расставил, словно испытывая от этого особое удовольствие. Зажег свечи и удовлетворенно кивнул.

Однорукий насмешливо оскалился.

— Можно подумать, что ты паршивый содомит, глядя на твои утонченные манеры, Коробейник, — сказал он.

— Это называется цивилизованность, мистер Гудсон, — ответил ему Коробейник. — Моя старушка-мать была очень строга насчет сервировки чая. Она считала, что наше происхождение ведется от ангелов, а не от грязных обезьян, как тщатся доказать некоторые ученые. «Я на стороне ангелов», — говаривала она, суетясь с чайником. Конечно, ей не выпало удовольствия знать вас, мистер Гудсон. Вы бы заставили ее изменить свое мнение. Чашечку чая, профессор Сент-Ив? Прошу прощения, что предложил не сразу, но вы должны сделать скидку на наши непростые обстоятельства.

Сент-Ив не счел нужным отвечать.

— Ах, я и забыл, что вы связаны по рукам и ногам, профессор. Как тут удержишь чайную чашечку. Нам следует развязать руки нашему пленнику, мистер Гудсон. Однако сперва набросьте ему петлю на шею. Тогда вы сможете отвести его в лес, чтобы он там облегчился в безводном клозете матушки-природы. Чай заварится к вашему возвращению. Мы дадим профессору нечто более укрепляющее — может, стаканчик взбадривающего бренди.

— Пусть твоя старая мамаша ведет его в лес, — ответил Коробейнику Гудсон, выплевывая каждое слово.

Затем он перешагнул через низенький столик, схватил круг сыра, откусил здоровенный кусок, выплюнул его себе в руку и бросил сыр обратно. Встав рядом, он принялся жевать, будто корова, разглядывая Коробейника, который спокойно достал из кармана большой складной нож, открыл и, срезав обгрызенный край, отшвырнул его в сторону. Затем подбросил нож в воздух; клинок сверкнул в лунном свете и вонзился в столешницу, задрожав.

— Доктор обязательно оценит ваше сотрудничество, мистер Гудсон, уж это непременно. Он щедрый человек, наш доктор, щедрый. Никого нет щедрее, когда работа сделана хорошо, — Коробейник пристально глядел на Гудсона, явно обдумывавшего свое поведение. Через секунду, заглотив пережеванное, громила с недовольным видом залез в фургон и вытащил кусок веревки; одна его рука по-прежнему болталась на перевязи. Он неуклюже сложил скользящую петлю, подошел к Сент-Иву и, накинув веревку ему на шею, затянул потуже. Теперь пришел черед рук — Гудсон развязал их, пронзая пленника мрачным взглядом.

— Встал и пошел, парень, — велел он, натягивая веревку, и Сент-Иву пришлось кое-как подняться на ноги, чтобы не быть задушенным. Он раздумывал, как бы ловчее отблагодарить наемников Нарбондо коротким броском в лес. Сент-Ив покосился на Гудсона, стараясь оценить, удастся ли повалить громилу, причинив ему как можно больший урон, прежде чем Коробейник вмешается в схватку. Похоже, вряд ли — Гудсон несколько раз намотал веревку на здоровую руку и, без сомнения, удержал бы пленника на поводке, крепко затянув петлю при малейшем намеке на неверное движение. Со спутанными ногами шансов взять верх нет, но даже в этой ситуации стоит предпринять хоть что-то, как только счет немного уравняется.

Когда они снова вернулись на поляну, Коробейник стоял возле фургона, доливая в чашку бренди. Он приветливо кивнул Сент-Иву:

— Глоточек перед сном, профессор? Лучше выпить, пока руки свободны. Это будет выглядеть достойнее.

Ясно, что вопрос был командой. Сент-Ив принял чашку, делая вид, что вне себя от счастья, попробовал бренди и, едва не выплюнув глоток из-за горького привкуса хлорала, со словами:

— Ваше здоровье! — выплеснул отравленный напиток в лицо Коробейнику.

Потом, развернувшись лицом к Гудсону, Сент-Ив вцепился в веревку и, рванув на себя, врезал потерявшему устойчивость громиле коленом в нос с такой силой, что голова того запрокинулась и он рухнул на спину с по-прежнему с намотанной на руку веревкой. В результате Сент-Ива потянуло вперед, несмотря на отчаянные попытки освободиться. Руки Коробейника сомкнулись у него на груди, и он полетел на землю, успев последним ударом впечатать каблук в лоб Гудсона.

Побитый громила с трудом поднялся на ноги, из носа у него лилась кровь.

— Подержи-ка его, Коробейник, — рявкнул он.

Закрепив еще туже веревку на здоровой руке, он отвел ее назад и резко ударил Сент-Ива в скулу; удар рассек кожу. Он ударил бы еще раз, если бы Коробейник не оттащил его.

— Хватит! Поди, принеси воронку. Нет, лучше весь ранец. Давай сюда поводок.

Коробейник снова повалил Сент-Ива на землю и быстро связал ему руки за спиной той же веревкой, что обвивала его шею. Потом ухватил за пояс, приподнял и затолкал в фургон, всё еще жмурясь от едкого бренди.

— В ваших интересах вести себя тихо, профессор, иначе я разрешу Гудсону обойтись с вами по-своему. Вот так. А теперь ложитесь-ка сюда на солому.

Он понадежнее связал Сент-Иву ноги, затянув узлы на совесть, и сходил за валявшейся в грязи чашкой. Приняв от Гудсона ранец, Коробейник вынул оттуда бутылку французского коньяка, бутылочку поменьше, явно от аптекаря, и воронку с длинным носиком. Постучал чашкой о борт фургона, сбивая грязь, и налил туда коньяка с приличной порцией хлорала. Сент-Ив лежал, глядя на луну, взвешивая шансы и не видя реальной возможности хоть что-то предпринять. Сопротивление бесполезно. На этот раз лучше уступить. Когда Коробейник велел ему открыть рот, он подчинился, и в его горле оказался кончик воронки, через которую внутрь устремился обильно сдобренный хлоралом коньяк. Хотя ядовитый напиток и миновал язык, Сент-Ив едва не задохнулся от пахучей горечи отравы.

Дверца была поднята, холстина опущена, и он оказался лежащим во мраке; голова раскалывалась от боли, издалека долетали какие-то звуки — крики ночных птиц, звяканье чашек и стук складываемого столика. Сент-Ив подвигал челюстью и успокоился — несмотря на боль, она не была сломана, а вот хлорал начинал действовать, и это расстраивало.

Фургон снова тронулся, и очень скоро Сент-Ив заскользил в наркотическую тьму. Последние искры его разума были обращены к друзьям — они где-то рядом, и Элис с ними, в безопасности.

ГЛАВА 9

КОСТИ И ШЛАК

Мы увидели дом сэра Гилберта Фробишера, дядюшки Табби, с середины ясеневой аллеи — просторный георгианский дом с тремя рядами окон. Первый этаж выглядел достаточно вместительным, чтобы расквартировать там роту морских пехотинцев, на каминной трубы валил дым, что было добрым знаком. Рядом были большой пруд, в котором отражалась луна, лодочный сарай и причал с коллекцией тесно пришвартованных гребных лодок.

— Дядя Гилберт чистой воды лодочник! — И Табби громко расхохотался над своим неуклюжим каламбуром.

Барлоу, привратник Фробишера-старшего, так быстро впустил нас, будто дни напролет с нетерпением ожидал нашего появления. А дядя Гилберт собственной персоной встретил в вестибюле и провел в роскошную, отделанную дубовыми панелями залу с кессонными потолками и витражами, изображавшими рыцарей и драконов, где обнаружился Хасбро, который сидел в кресле, потягивая виски из узорчатого хрустального стакана. При виде нас он просиял, но потом лицо его вытянулось. Он не смог сдержаться. Ведь он был полон той же надежды и тревоги, что и несколькими часами ранее мы с Табби — ожидая Помазка в гостинице в Блэкбойсе, мы полагали, что вскоре вернется и Сент-Ив. Но теперь надежда исчезла, и по глазам Хасбро было видно, что от нее осталось. Положение сильно скрашивало присутствие Элис. В конце концов, за этот день произошло что-то хорошее. Верный помощник профессора выглядел измотанным, словно не спал целые сутки. Впрочем, так оно и было: Хасбро успел добраться до Чингфорда, вернуться в Лондон, сесть там на экспресс до Истборна, а оттуда выехать в Дикер, куда прибыл только полчаса назад.

Постепенно в моем сознании разгорелся свет оптимизма — наша компания наконец собралась вместе, «слон» воссоединился, ожидание в основном закончилось. Мне говорили, что для военных и моряков обычная вещь испытывать и безотчетный страх, и укрепляющий подъем духа перед боем, что подтвердили мои собственные эмоции этим вечером. В камине такого размера, что в него мог бы войти не сгибаясь человек, если бы захотел изжариться заживо, плясали длинные языки пламени. Горели масляные лампы, и комната полнилась золотым свечением, наши тени метались вместе с огнем. Стены были увешаны картинами с птицами и парусниками. Я подумал, что не припоминаю более приятной гостиной с более приятными компаньонами, — если бы тут еще был Сент-Ив! Дядя Гилберт, который мог бы быть старшим близнецом Табби, если бы такое не противоречило природе, но лысым, с пучками волос, сохранившимися лишь на висках, совершенно очаровал меня. Старик от души радовался неожиданному появлению Табби, поскольку рассказ Хасбро о событиях в Лондоне и не только в нем его сильно встревожил. Но неподдельное удовольствие он получил, когда хорошенько рассмотрел Элис.

— Восхищен, моя дорогая! — воскликнул он, кланяясь, будто придворный королеве, и целуя ей руку. — Просто восхищен. Вы истинный бриллиант рядом с этими двумя кусками угля, — он махнул в сторону меня и Табби.

Потом добродушно пожал мою руку, извинился, что назвал меня куском угля, призвав считать это не за оскорбление, а за правду и затем снова извинился уже за то, что ему нечем накормить нас, кроме сухих костей и шлака. Если бы он точно знал, что мы едем, то забил бы откормленного тельца.

Барлоу отвел меня в сторону, чтобы осмотреть мою руку, нуждавшуюся в серьезной обработке и перевязке, потом ссудил мне одну из своих рубашек, поскольку моя превратилась в кровавые лохмотья, и унес с собой мое пальто, пообещав узнать, не сможет ли миссис Барлоу привести его в порядок. А миссис Барлоу в тот момент занималась проблемами Элис. Нас обхаживали со всех сторон. У меня было отчетливое впечатление, что Земля, которую последние недели качало то в одну, то в другую сторону, наконец утвердилась на своей оси.

Своих сотоварищей я нашел в столовой — они сидели и глодали сухие кости и шлак, обернувшиеся сосисками и пюре с маслом и подливкой, холодным фазаном, хлебом, сыром и бутылками доброго бургундского. Барлоу выдернул пробки из трех бутылок, и стаканы были полны. Вероятно, вам несложно представить, что мы, включая Элис, накинулись на еду и напитки с жадностью изголодавшихся дикарей, в перерывах отвечая на миллионы вопросов дядюшки Гилберта. Он кивал нам, всерьез проклинал типа, который треснул меня по голове, изумлялся хитроумным уловкам Игнасио Нарбондо, заслуживавшего, по его мнению, хорошей порки кучерским кнутом перед тем, как его заколотят в бочку с бешеным горностаем и пустят по волнам. Помазка дядюшка знал со времен охотничьих вылазок в Блэкбойс. И полагал, что он — наживка для виселицы. Подонок. Червяк. Кишечная слизь.

— Мы с ним решим, — сказал он мне, сердечно кивнув и подмигивая. — Сунем его головой в ведро.

Старик казался таким же обеспокоенным судьбой профессора, как и мы, словно они были старыми друзьями. Но то, что он употребил слово «мы», обеспокоило меня. Я упомянул, что нам придется выйти еще до рассвета, а значит, времени для сна почти не остается…

— Конечно, я пойду с вами, — заявил дядя Гилберт. — Вам понадобится еще одна твердая рука, когда вы настигнете этих мерзавцев.

Он встал со своего кресла, подскочил к стене, снял саблю, рассек ею воздух и принялся наступать на высокий застекленный дубовый комод, полный хрусталя, словно собираясь разрубить его на части. Я подумал о Табби перед чучелом кабана в Клубе исследователей. Как я уже говорил, мне нравился дядюшка Гилберт, но он явно был легковозбудим. Однако мой прямой отказ прозвучал бы не по-джентльменски, поэтому я надеялся, что Табби придумает что-нибудь, чтобы сбить родственника со следа.

— Ты же знал Герцога Хомяков, дядя? — спросил Табби, пока Барлоу снова наполнял вином наши бокалы.

— Ты имеешь в виду лорда Басби? Конечно, мы были знакомы. Вместе учились в Кембридже до того, как нас выставили из-за недопонимания, что такое прекрасный пол, ха-ха. Прошу прощения, — обратился он к Элис, — и вполовину не такой прекрасный, как вы, моя дорогая. Тем не менее я безмерно сожалел об отчислении, но быстро оправился, поскольку никогда не был склонен к наукам. А вот для бедного Басби это было тяжело, потому что он был ужасно чувствительным юношей. Каждая мелкая обида обрушивалась на него, как удар. Он стал легкой добычей для проныр-журналистов — эти их мерзкие заметки о Герцоге Хомяков!.. Хотя у него и в самом деле были весьма вместительные щеки. Он проделывал такой фокус: набивал их половинками грецких орехов, а затем поедал те один за другим, пока мы сидели в часовне. И ничего смешного в этом не видел, понимаете ли! Можно было не делиться с другими и грызть орехи во время проповеди. Бедняга Басби после этого скандала потерпел много неудач и стал этаким ученым отшельником. Я очень скверно себя чувствовал, когда прочел, что его убили. А что у него общего с нашей миссией?

Я пересказал ему всё, что знал, — о пруссаках, об экспериментальных лучах Басби, которые, по слухам, искривлялись, уходя за горизонт, и таким образом становились невероятно опасными, об ощутимом страхе ученого: когда мы с ним впервые встретились, он вел себя словно мышь, ожидающая неминуемого появления змеи. В тот раз он спрятался на верхнем этаже гостиницы в холмах, с видом на залив Скарборо. Настоящее логово проституток и уличных воров, но Басби пришлись по душе скрытые переходы. Всё в его лаборатории было установлено на специально сконструированных подставках из прочных деревянных ящиков, поэтому могло быть упаковано и увезено прочь за минуты.

В тот раз я был свидетелем действия сапфирового луча, — это разящий луч, сгенерированный устройством, которое Басби определил как «преобразующая лампа». Свет метался внутри цилиндра, вмещавшего сапфир, пока не вырвался узким потоком голубого света — «укрощенной радиации», как сказал Басби, хотя для меня это словосочетание было сущей бессмыслицей. Луч сорвал стеклянное пресс-папье со стола перед лампой и пронес его сквозь открытое окно куда-то в море. Оно исчезло в глубине без видимых брызг и было, насколько я понял, вбито в морское дно. В результате кристаллическая структура сапфира разрушилась, деградировала, поскольку являлась результатом «несовершенного гидротермического синтеза», — почему это данное Баксби определение осело в моем уме, сказать не могу. Кристаллы от матушки-природы, проще говоря, были низкого качества. Словом, эксперимент оказался весьма затратным (расходы, очевидно, несли пруссаки), но он поразил Сент-Ива. Мне не хватало научных познаний, чтобы он поразил и меня.

Мы договорились встретиться с герцогом на следующий день. Я полагаю, Сент-Ив хотел побеседовать по поводу этих пруссаков, попытаться деликатно вразумить ученого, но Басби, возможно предвидя нечто подобное, наутро исчез из гостиницы со всем своим имуществом. Я не имел понятия, что Басби доверил Сент-Иву сведения об упрочненном изумруде, и это было правильно. Чудовищная штука во всех смыслах слова, которую лучше держать в секрете. Чуть позже мы с Сент-Ивом нашли Басби мертвым на верхней площадке декоративной башни в Северном Кенте.

Дядюшка Гилберт покачивал головой в знак горя и изумления. Но когда речь зашла об изумруде, глаза его засияли неподдельным любопытством школяра, а когда Хасбро вынул из мешочка с завязками зеленый кристалл и положил его на стол, расширились до предела. Огромный образец, отметил я как человек, несколько лет назад владевший гигантским изумрудом, который заказал огранить для свадебного подарка Дороти Кибл, своей суженой. Но рядом с искусственным изумрудом Басби, размером как раз с ладонь Хасбро, мой казался бы кусочком сахара. Странно плоский, ограненный, видимо, совсем не ради красоты. В нем было что-то почти угрожающее, как в ядовитой жабе или, по пословице, в дурном ветре, не приносящем добра. Элис, как я заметил, не пожелала взглянуть на камень. Хасбро убрал его в мешочек.

— А что ты нам скажешь о маяке, дядя? — спросил Табби, обгладывая косточку фазана.

— Там чертовски ненадежный свет, — ответил старик. — Не разглядеть. Блеф. Когда идешь из Истборна, пока не окажешься на полпути к Бичи-Хед, не заметишь. В тумане не поймешь, где оказался. До недавнего времени его смотрителем был капитан Соуни. Большую часть времени или спящий, или пьяный, как лорд, он держал светильник в полном порядке, масло заливал доверху и подрезал фитили. Думаешь, он грохнулся с лестницы, поднося масло или убирая разбитое стекло? А вот и нет. Однажды ночью в тумане бедняга шагнул с утеса! Пошли его искать потому, что свет стал тусклым из-за нехватки масла, и нашли на камнях внизу, с разбитой головой; его уже ели крабы. На пляже внизу, на мысу, где нет ничего, кроме острых меловых скал. Он, видишь ли, сыплется вниз, стоунами и годами.

— Дядя Гилберт ценил капитана Соуни и как знатока птиц, — сообщил нам Табби. — Бичи-Хед знаменит своими пернатыми.

— Именно так, — согласился старик. — Есть такая коровья тропа, тянется вдоль Ист-Дин. Первосортные места гнездовий, славятся на весь Южный Даунс. Филины, ушастые совы, лебеди-кликуны, кречеты. Слепой может увидеть за день две дюжины разновидностей, открыв полглаза. Капитан Соуни много лет вел записи, исписал сотни страниц. Бог знает на что они сгодятся. Возможно, рыбу заворачивать.

— Теперь там новый смотритель? — насторожился Хасбро.

— Около трех месяцев или больше. Я был там дважды, когда погода стала теплее, прошелся по Даунсу с биноклем, но новый смотритель так и не спустился. Капитан Соуни всегда любил поболтать. Это, видите ли, давало ему шанс перехватить рюмку перед обедом. Время дня значения не имело. Он выносил бутылку и пару стаканов. Иногда я прихватывал бутылочку и оставлял ему, чтобы проставиться в свою очередь. Если погода позволяла, я поднимался оглядеться. Большей частью мы следили за судами, пробирающимися по Каналу в шторм. Капитану всегда хотелось знать, каких пернатых я видел и что там нового. Ему нравились совы…

Голос дяди Гилберта прервался — он прочел что-то в выражениях наших лиц.

— Его убили? — спросил он, помолчав. — Он не упал? Его столкнули?

— Очень похоже, — вздохнула Элис. — Мне очень жаль.

— Тогда этот новый парень… он в сговоре с доктором Нарбондо? Они поставили туда своего человека? — Не ожидая ответа, старик мрачно покачал головой. Посмотрев на свои руки, сжал и разжал кулаки. — Уже поздно, — сказал он тихо и грустно. — Мне надо отдохнуть. Предлагаю отложить всё на утро. У меня есть идея, как выйти на них, — он решительно кивнул. — Мы их проучим! Вот увидите.

От фазана остались одни кости, вино было допито, хлеб и сыр лежали в руинах. Предложение дяди Гилберта отдохнуть было весьма актуально. Что может быть полезнее, чем несколько часов укрепляющего сна? Вставая из-за стола, я размышлял о том, что могло означать «выйти на них» и как дядя Гилберт намеревался «их» проучить.

ГЛАВА 10

ИДИ ИЛИ ВОЗВРАЩАЙСЯ

Утро застало нас в Даунсе. По крайней мере троих из нас: Элис, Хасбро и меня, спрятавшихся в кустарнике, растущем на вершине холма к западу от маяка, поедающих сэндвичи, извлеченные из корзинки, собранной Барлоу, и запивающих их чаем из походного чайника хитроумной конструкции. Чирикали птицы, сквозь листья пробивалось утреннее солнце, по морской глади неслась шхуна, появляясь и исчезая во встающем утреннем тумане.

Я следил за маяком через очки-бинокль для наблюдений за птицами, одолженный у дядюшки Гилберта. Спустя пять минут крупный мужчина, скорее всего смотритель, вышел с подзорной трубой на кольцевой балкончик, чтобы оглядеть Даунс, словно в ожидании чьего-то появления. Из трубы примыкающего домика поднимался дым, в окне горел свет — похоже, внутри кто-то был. Может, даже несколько «кого-то», если смотритель сам вышел, но оставил гореть лампы. Наверняка ему приходится беречь масло.

Сейчас бриз сносил белый туман из пролива, заслоняя маяк и край утеса. Когда прояснилось, стали видны Табби и дядя Гилберт, шагавшие по тропе в сторону Истборна, как Твидлди и Твидлдам[53]. Табби пользовался своей терновой дубинкой как посохом, а дядя Гилберт опирался на трость со спрятанным в ней клинком. Это была штука не из дешевых, сделанных напоказ: тяжелая, с остро заточенным лезвием. Оба они были в куртках для прогулок и в сдвинутых на лоб очках-биноклях — настоящие хорошо упитанные натуралисты-любители, пользующиеся утренней тишиной. Дядя Гилберт остановился на тропе, показал в небо и надвинул очки на глаза, наблюдая за соколом, описывавшим широкий круг в северном направлении. Табби записывал наблюдения в маленьком блокноте. Покров тумана снова проплыл перед нами, минуту я не видел ничего. Туман ушел, и Фробишеры оказались уже на полпути к самому маяку. Дядя Гилберт показывал на свет, а потом на шхуну в Канале, явно разъясняя секреты мореплавания племяннику.

План, предложенный дядей Гилбертом, был прост: они с Табби поболтают со смотрителем маяка, спросят, как бы случайно, не разрешит ли тот им взглянуть на окрестности сверху. В конце концов, дядя Гилберт не чужой в Даунсе — смотритель не заподозрит ничего. Веселая экскурсия на маяк — не слишком странная просьба. Если парень разрешит, это, конечно, не послужит доказательством его невиновности, зато мы сумеем узнать хоть что-то о местонахождении лампы Басби, пусть и отрицательное. А если смотритель не будет сговорчив? Они его убедят, ответил дядя Гилберт, хохотнув при этом. Но всё должно быть сделано к одиннадцати часам, поскольку Хасбро надлежит явиться с выкупом к маяку. Если похитители не передадут ему живого и здорового Сент-Ива, тогда он не отдаст ничего, но покажет им свой пистолет.

Табби постучал в дверь домика, и теперь они с дядюшкой стояли, дожидаясь. Потом он снова постучал, на этот раз палкой, и они снова подождали. Но дверь оставалась закрытой, занавески задернутыми, хотя дым продолжал клубиться над трубой. Тогда Фробишеры одолели расстояние от домика до маяка и там произвели сходные действия, после чего отошли в сторону, чтобы не толпиться перед смотрителем, если тот откроет, что и произошло незамедлительно.

Это был смуглый грузный мужчина. Сквозь очки-бинокли я видел, что он хмурится, будто человек, которого только что разбудили. Дядя Гилберт показал на Даунс, наверное объясняя, что им нужно, а потом на маяк. Смотритель покачал головой, решительно произнося слова отказа, и, шагнув назад, закрыл за собой дверь. Табби развернулся, явно собираясь уходить, но дядя Гилберт не шелохнулся. Он стоял, разглядывая дверь, изучая ее, а затем треснул по ней несколько раз изо всей силы, зажав набалдашник трости в кулаке. Звуки ударов через мгновение достигли нас.

— Вот и неприятности, — сообщил я Элис и Хасбро, который мог достаточно ясно видеть, что я имел в виду. Теперь дядя Гилберт извлек из трости клинок и изготовился к бою, держа его в правой руке, а ножны — в левой.

— Нам придется действовать, если мы потеряем их в тумане из виду, — сказал я, — или если дверь распахнется.

— Но не всем троим, — вмешался Хасбро. — Вообще-то, у меня есть револьвер. Я помогу им, а вы продолжайте прятаться.

— Хорошо, — согласилась Элис.

Хасбро достал из кармана бархатный мешочек, вытащил изумруд, опустил его в чайник и закрыл крышку.

— Нет смысла брать его с собой, — пояснил он.

События у маяка развивались своим чередом. Теперь Табби вернулся к дяде Гилберту и что-то сказал ему, явно стараясь увести старика. В конце концов, наша война не со смотрителем маяка, хотя, может быть, дядя Гилберта и считает иначе. Наверное, ему хотелось отомстить за капитана Соуни.

Дверь маяка снова распахнулась, и смотритель, прикрыв ее за собой, шагнул на небольшой мощеный пятачок. В руке он держал вымбовку[54]. Дядя Гилберт разразился длинной гневной речью, всё повышая голос; Табби прикрывал старика сзади. Смотритель махнул вымбовкой, приказывая незваным гостям убираться. Затем клок тумана закрыл их, а когда он уплыл прочь, картина изменилась. Дядя Гилберт лежал на спине, как перевернутая черепаха, а Табби заносил терновую дубинку для удара. С неразборчивыми криками смотритель бросился на Табби, поднырнув под удар, и огрел нашего товарища вымбовкой по виску. Но дядя Гилберт к этому времени встал на колени и, хотя по лбу его стекала кровь, отвесил смотрителю крепкий удар тростью по затылку. Хвала богу, что клинок находился в ножнах, потому что иначе голова смотрителя раскололась бы, как арбуз, и хотя, как говорится, мертвые не кусаются, лучше это на практике не проверять.

После этого смотритель дернулся вперед, и дядя Гилберт жестко врезал ему снова, а потом отвел руку для третьего удара — ножны, кувыркаясь, слетели с клинка. Табби остановил оружие дубинкой, спасая дядю от виселицы, а смотритель с удивительной для такого массивного тела ловкостью удержался на ногах и попытался нанести своему спасителю второй зверский удар в висок. Табби успел отклониться, и вымбовка задела его по плечу. Из тумана вынырнул Хасбро, незаметно подбежавший по склону к маяку, и снова исчез в сгустившейся пелене. И тут я заметил, что на окне домика дернулась занавеска, а потом дверь его распахнулась, и оттуда стремительно выбежал человек очень маленького роста. Это был Помазок, нежданный-негаданный, в своей обвислой шляпе. Я обследовал холмы сквозь очки-бинокль, пытаясь проследить за ним, но натыкался лишь на стену тумана. Потом я на миг увидел карлика на самом краю мыса, где он исчез за грядой, словно гоблин или псих, решивший пройти прямо к Бичи-Хед и переплыть через Канал во Францию.

— Я за ним! — шепотом крикнул я Элис, что было полной бессмыслицей, если она не видела, как мелкорослый негодяй выскочил из домика смотрителя маяка, пробрался к краю рощи и побежал к утесу. Оказавшись почти на краю, я сбавил ход, понимая, что могу повторить судьбу капитана Соуни, и быстро оглянулся на маяк — из тумана долетали смутные звуки борьбы. Я снова устремил взор на утес — видно было футов на тридцать — и заметил тень Помазка, пробиравшегося к чему-то, похожему на узкий проход, прорубленный в меловой скале. Издалека снизу доносился приглушенный шум волн, накатывавшихся на скалистый пляж. Мне ничего не оставалось, кроме как следовать за мерзким карликом…

Я начал осторожно красться дальше, и за выступом скалы — дальше, похоже, начинался спуск — мне справа на уровне колен попался на глаза веревочный узел такого же цвета, как мел утесов, и оттого почти незаметный. Веревка была примотана к толстому железному кольцу на стержне, загнанном в скалу, — крепление, позволявшее человеку осуществить спуск неведомо куда относительно безопасно. Кольцо, как и стрежень, — ржавые, изъеденные непогодой, — явно находились здесь не первый год. Я подождал, пока Помазок уберется за пределы видимости, а затем ступил на узкую тропку, крутую, но, на счастье, чистую от всякого мусора. Я не мешкал, но намеревался действовать под прикрытием тумана, что означало одним глазом поглядывать себе под ноги, а другим смотреть на тропу, на случай если мелкорослый негодяй вынырнет из мглы.

Торопливо, но беззвучно переступая, как следует ухватившись за веревку, я продвигался всё дальше и дальше, держа ухо востро, и одолел около пятидесяти футов от края гряды, когда задул ветер, прогнавший туман. И тогда стало ясно, что я иду по карнизу отвесной скалы, а пятью сотнями футов ниже море неторопливо облизывает галечный пляж. Зрелище это вызвало у меня такой силы головокружение, что мне пришлось вжаться в камень, цепляясь за веревку и зажмурившись. Когда я снова открыл глаза, приступ прошел. Помазок окончательно исчез, хотя он мог и спрятаться где-то дальше на тропе, укрывшись за каким-нибудь выступом, зато над моей головой раздалось какое-то шуршание.

Но это была Элис, спускавшаяся по тропе с куда большей уверенностью и грацией, чем я. Придерживая юбку одной рукой, второй она скользила по веревке. Через минуту Элис стояла рядом со мной.

— Смылся? — поинтересовалась она, явно имея в виду Помазка. — Я сообразила, что ты кинулся за ним в погоню, и решила присоединиться. Он приведет нас к Лэнгдону.

— А как же изумруд? — спросил я.

— Этот кристалл меня не интересует, Джек. Он не нужен никому, кроме Нарбондо. А мне нужен мой муж, который интересует Нарбондо как средство получить изумруд. Круг замкнулся… — Она пожала плечами, гладя на море, словно Сент-Ив был где-то там, за горизонтом.

— Мы найдем его, — заверил я миссис Сент-Ив, вновь зашагав вниз по тропе — стоило поспешить, пока видимость вновь не ухудшилась.

Через какое-то время я оказался на развилке: одна тропа уходила вверх, другая, стремившаяся вниз, упиралась в огромный меловой обломок, съехавший сверху и застрявший в неустойчивом положении среди выступов скал. Веревочные перила в этом месте заканчивались. Может, их продолжение следовало искать где-нибудь внизу. Я подумал, что Помазок, если он заметил нас на тропе, когда исчез туман, может поджидать нас за исполинским камнем. И ему, вероятно, будет не очень сложно столкнуть глыбу, когда мы поравняемся с ней, и мы полетим в море, хватаясь за воздух. Словом, я остановился. И тогда Элис сказала, что нам нужно или двигаться дальше, или возвращаться, причем последний вариант она не рассматривает. И мы осторожно подкрались к огромному камню. Под ногами теперь похрустывали и поскрипывали кусочки мела разных размеров — любой затаившийся вверху или впереди негодяй, хоть Помазок, хоть кто другой, непременно услышал бы эти звуки. Однако никто так и не появился. Но теперь, когда мы приблизились к скале, я ни в жизни бы не понял, как он сумел через нее перебраться, если только он не был обезьяной: глыба нависала над краем, придавая утесу отрицательную кривизну.

И лишь подобравшись совсем близко, мы увидели выход в прямом и в переносном смысле — то была узкая темная щель непосредственно под глыбой. С моря вход в пещеру показался бы длинной тенью, отбрасываемой и утесом, и самим нависающим камнем. Но это была именно пещера, и мы, обратившись в слух и не улавливая ничего, кроме криков чаек и дыхания океана, замерли, вглядываясь в ее темное нутро.

ГЛАВА 11

ДЯДЯ ГИЛБЕРТ ВЕДЕТ ПЕРЕГОВОРЫ

Удар, повергнувший Табби наземь, был последним, который нанес смотритель маяка, поскольку больше никто и ничто не сдерживало дядю Гилберта. Старик шагнул вперед, пронзая негодяю плечо, провернул клинок и выдернул его, глядя, как вымбовка со стуком запрыгала по камням. Лицо смотрителя застыло в оцепенении, потому что его судьба ясно читалась на лице противника.

— Привет от капитана Соуни! — прокричал дядя Гилберт и, бросая вперед свой немалый вес, занес клинок над шеей смотрителя. Но тот, весьма разумно присев и перекатившись в сторону, повалился на камни — оружие просвистело в воздухе, а его обладателя развернуло вполоборота. Смотритель кое-как встал на четвереньки и боком, по-крабьи, принялся отползать в сторону луга, волоча ногу и зажимая плечо. Похоже, надеялся удрать, но именно в эту минуту из тумана вынырнул Хасбро с пистолетом в руке и взял негодяя на мушку.

Табби потихоньку начал приходить в себя — зашевелился, попытался сесть; лицо его было покрыто запекшейся кровью, как и у дяди Гилберта. Старик некоторое время стоял, тяжело дыша — грудь так и ходила ходуном, потом подобрал упавшие ножны и снова превратил клинок в трость. Когда Табби удалось встать на ноги, оба Фробишера следом за Хасбро и его пленником двинулись к домику смотрителя, дверь которого оказалась распахнута.

— Боже, как удачно вам случилось оказаться рядом! — с чувством сказал Табби Хасбро. — Наверное, всё скрывал этот проклятый туман?

— Наверное, — ответил Хасбро, осторожно пересекая порог дома и держа наготове пистолет. Их глазам открылась единственная просторная комната с камином точно посередине противоположной стены; обгорелые поленья еще тлели. Спальное место в нише, с занавеской, ныне полуотдернутой, и длинным шнуром для манипуляций ею, находилось справа в дальнем углу. Слева имелся закуток-уборная — пустая, как позволяла заметить хлипкая дверь, открытая нараспашку.

В основном помещении располагались узкий обеденный стол с парой стульев, стоявших под окном, выходившим на восток, мягкое кресло возле очага, полка с парой тарелок и чашек, приколоченная возле чугунной плиты. На трехногом умывальнике стояли тазик и кувшин, рядом висело полотенце. А в углу громоздились открытые деревянные сундуки с каким-то содержимым — из упаковок выглядывали непонятные куски меди и железа.

— Вот вам доказательства! — заявил дядя Гилберт, кивая на сундуки. — Наш здешний парень убийца, или я король Георг.

Хасбро шагнул через комнату к занавесу кровати, медленно отвел его в сторону, держа пистолет наготове. Там никого не оказалось, но явно кто-то, не пожелавший присоединиться к схватке у маяка, покинул помещение совсем недавно.

— Посиди-ка в кресле, дружок, — велел смотрителю Табби, махнув своей терновой дубинкой. И тот плюхнулся на сиденье, по-прежнему сжимая плечо, хотя никакого видимого кровотечения больше не наблюдалось.

Хасбро, убрав пистолет в карман, заглянул в верхний сундук, который явил ему небольшие наборы стеклянных и металлических трубок разного размера и нечто вроде трехстворчатого зеркала величиной с его ладонь. Слова «Эксетер Фабрикейторз» были выжжены на деревянных боках сундука.

— Это всё для фонаря наверху, — сказал смотритель, дернув головой. — Собственность короны.

— Собственность лорда Басби, полагаю я, — жестко парировал дядя Гилберт. — Но мы вычерпаем все это до донышка!

Хасбро кивнул.

— Именно, — сказал он. — Я бы отлучился, если у джентльменов всё в порядке. Мои спутники будут тревожиться, если я останусь тут. Возможно, вы захотите подняться на маяк? Если прибор всё еще там, на что особой надежды нет, вам хорошо бы разобрать его. Тогда до скорого рандеву, не так ли?

— Именно так, — согласился Табби. — Мы выйдем, как придет время.

Хасбро шагнул за порог и пропал в тумане.

Дядя Гилберт некоторое время глядел ему вслед, а затем тихо притворил дверь.

— Нам обоим необходимо совершить омовение, Табби, — сказал он и прошел к трехногому умывальнику, налил воды в тазик и, намочив в ней полотенце, оттер высыхающую кровь со своего лица, глядя в зеркало, висевшее на стене. Табби, готовый проломить смотрителю череп терновой дубинкой, если тот вдруг пожелает что-то предпринять, дежурил у кресла. Затем они поменялись местами, и, пока Табби умывался, смотритель маяка нервно поглядывал по сторонам, то на одного, то на другого.

— Не возражаете, если человек выкурит трубочку? — спросил он.

— И кто же этот человек? — поинтересовался у него дядя Гилберт. — Здесь нас всего двое, и ни у одного такой привычки нет.

Смотритель тупо уставился на него.

— Да я просто подумал, что можно бы…

— А! — сказал дядя Гилберт, тяжело опираясь на свою трость. — Меня сбило с толку употребление вами слова «человек». Но я полагаю, что даже скудоумная рептилия вроде вас может выучиться набивать трубку. Ну тогда ладно.

Смотритель вытащил из кармана куртки бриар, с опаской покосившись на дядю Гилберта. С выражением лица, достойным горгульи с готического собора, старик наблюдал, как смотритель заталкивает табак в чашечку и уминает его шляпкой десятипенсового гвоздя, вставив трубку между зубов и доставая люциферову спичку из жилета. Потом тот чиркнул спичкой о подошву башмака и поднес ее к трубке. Тогда дядя Гилберт взмахнул тростью и вышиб трубку у смотрителя изо рта. Она застучала по полу, крутясь, и остановилась у ноги Табби. Табби взял свою палку и толстым концом вдребезги разбил чашечку и отломил чубук.

— Теперь тяга будет как у печной трубы, — сообщил он, добродушно кивнув и вешая полотенце на крючок.

— Выкинь его в Канал, если шевельнется! — велел дядя Гилберт. После этого он шагнул в спальный чулан, обнажил клинок и срубил шнур, висевший у занавеса. Вернувшись с обрезком, он принялся привязывать смотрителя к стулу, а тот молчал, как немой, и лишь взгляд его, полный злобы и страха, перебегал с одного Фробишера на другого.

— Будь хорошим мальчиком, Табби, разведи огонь, — ласково сказал дядя Гилберт. — Яркий, славный огонь, горячий, как двери Гадеса[55]. Мы пока сходим наверх проверить фонарь, а потом посмотрим, умеет ли наш друг петь.

Он ухмыльнулся в лицо смотрителю. Табби свалил наколотые поленья на каминную решетку, и пламя быстро охватило их, выбрасывая искры в трубу камина. А Фробишеры вышли за дверь и направились к маяку, в который попали без малейшего труда.

В прихожей обнаружились несколько ящиков Басби — все пустые, не считая комьев упаковочной стружки. Вверх уходила винтовая лестница, и по ней предстояло подняться на довольно приличную высоту. Дядюшка Гилберт пыхтел, но мужественно лез, Табби двигался пободрее, но оба всё же несколько утомились, пока достигли цели — верхней камеры маяка, где горели большие лампы с сильно выкрученными фитилями; масла в них было залито доверху.

Снаружи по кругу тянулся широкий балкон, выйдя на который Табби и дядя Гилберт заметили прикрученную мощными болтами к перилам двуярусную платформу, вынесенную за пределы балкона.

На нижнем ее этаже было установлено нечто, выглядевшее как большой, с колесо тачки, отлично откалиброванный компас с несколькими стрелками и круговыми шкалами. А вторая платформа, оснащенная множеством шестеренок и рычагов для подъема и вращения, оказалась пуста. Но мусор в ящиках на первом этаже свидетельствовал о том, что тут находилась лампа-излучатель Басби — ее наводили на цель, как дальнобойную пушку.

Больше на маяке делать было нечего, и Фробишеры, бодрым шагом спустившись по лестнице, снова вышли на луг, под весеннее солнце. Утро разгоралось, туман почти растаял. Дядя Гилберт хорошенько пнул входную дверь домика смотрителя, чтобы пленник, который при виде экзекуторов задергал ногами, будто пытаясь убежать как можно дальше, был посговорчивее.

— Сунь кочергу в огонь, Табби! — крикнул старик. — Я этой лживой собаке вытоплю глазные яблоки, словно мармелад!

Он жестоко расхохотался в лицо смотрителю, затем отошел и, прищурившись, оглядел его.

— Молись, парень, если тебе есть чем. Это ты убил капитана Соуни. Ты признаешь это еще до того, как мы с тобой закончим.

— Чертов капитан Соуни! — завопил смотритель. — Я его не знаю! Ты спятил!

— Он был твоим предшественником, жаба ты брехливая! — рявкнул дядя Гилберт. — Человек, которого ты столкнул со скалы!

— Со скалы? Меня прислали из Тринити-Хауз[56], клянусь богом! Я был вторым смотрителем на Дуврском маяке, и за мной из Истборна приехал агент. Сказал, что капитан Соуни шмякнулся вниз головой с вершины Хеда, и я буду его замещать, вроде временно, пока не пройду испытательный срок. Клянусь могилой моей матери!

— И как тебя зовут? — спросил с неожиданно появившейся на лице приятной улыбкой дядя Гилберт.

— Стоддард. Билли Стоддард, ваша честь.

— Билли, да? Звучит как имя для хорошего парня, ведь так? Странно, что убийца носит славное имя вроде Билли. Едва ли похоже на правду. Как там кочерга, племянничек? Нагрелась?

— Докрасна! — отрапортовал Табби, держа светящуюся кочергу.

— Вот и здорово! Начнем с глазных яблок. У него их два. Когда первое взорвется, у него появится шанс обдумать свои поступки, как советует Старая книга[57]. Видел когда-нибудь, как лопаются глаза овцы, когда варят ее голову, Билли?

Смотритель таращился на старика, разинув рот.

— Сначала они разбухают почти в два раза. Потом выскакивают из глазниц и лопаются, как сосиска на сковороде. Французы любят глазные яблоки. Они их едят вилочками для улиток. Мне рассказывали, что хорошо приготовленные овечьи глаза имеют густоту майонеза, но отчетливый привкус баранины, что, конечно, неудивительно. Теперь дай кочергу мне, племянничек, пока она не остыла. Надо, чтобы шипело как следует.

Табби осторожно протянул железяку, испытывая некоторое смущение. Дядя Гилберт, похоже, слетал с резьбы — несчастливое стечение обстоятельств для смотрителя маяка.

— Возьми-ка его за волосы, Табби, и держи крепко, — велел старик. — Он может дернуться, когда кочерга погрузится в глазное яблоко. Тебе понадобится вся твоя сила. Хотя если он рванется вперед, она поджарит ему мозги, и он будет бесполезен для нас, как и для всех прочих, бедный засранец.

Табби сделал, как было сказано. Если дядя Гилберт спятил и в самом деле собирается выжечь парню глаза, он просто повалит кресло набок…

Прищурившись на дымящийся конец кочерги, старик поднес ее к лицу смотрителя, так что оставался всего дюйм до цели. Пленник смотрел на него, словно кролик на змею.

— Держи его как следует! — прикрикнул дядя Гилберт на Табби.

Тот крепко стиснул смотрителя, вдавив носок башмака в ножку кресла. А смотритель плотно зажмурил глаза и вывернулся вбок, насколько смог.

— Веки лучше поберечь, Билли! — рявкнул дядя Гилберт ему в лицо. — Но если тебе всё равно, я не отвечаю. Зажми его намертво, Табби! Его время пришло!

— Иисусе, Мария и Иосиф! — взвыл смотритель, задыхаясь и крутя головой так, словно пытался просверлить дыру в небесах.

— Думаю, он проглотил язык, — будничным тоном сказал дядя Гилберт. Он вручил Табби кочергу с приказом сунуть ее снова в огонь. Смотритель глядел на это, хватая ртом воздух. — Ну что, друг мой, что ты знаешь о гибели капитана Соуни? Слушай меня хорошенько, ей-богу, ты расскажешь нам всё или отправишься по Даунсу безглазым, как нищий попрошайка!

— Вот ни черта совсем! — выдохнул смотритель. — Клянусь тебе. Мне сказали, что он навернулся с верхушки Бичи-Хед. Тринити-Хауз послал меня на испытательный срок. Полгода на половинном жалованье смотрителя и маленький домик — лучше, чем вторым в Дувре, говорю тебе, и я приехал со своим барахлом.

— Однако сейчас ты привязан к креслу, Билли, вот-вот потеряешь свои глаза и богу ведомо, что еще. Ты напал на нас двоих на крыльце, снаружи, когда мы задали мирный вопрос, и у тебя эти деревянные сундуки, полные добра лорда Басби. Непохоже, чтобы ты был невиновен, Билли.

— Лорда Басби! И его не знаю! Мои они, сундуки эти. Сюда все приносят всякую дребедень, не видите, что ли? Чертовы ученые. Развели тут свою лавочку на маяке. Ну дали мне пару фунтов, чтобы приглядывал, но убийство?.. Богом клянусь, мне человека не убить.

— Совсем недавно тебе это почти удалось, когда уложил нас обоих вымбовкой, — возразил дядя Гилберт.

— Вы же меня тоже лупили!

— А кто еще был в доме? — внезапно спросил Табби.

— Парень. Просто парень. Один из них, говорю вам.

— Что за парень? Как зовут? Быстро!

— Они его звали Помазок. Он что-то такое делал для них.

— А кто эти «они», Билли? — задал следующий вопрос дядя Гилберт.

— Троих знаю, кроме доктора, он эту штуку пристраивал.

— Доктор, точно был среди них? — потребовал подтверждения Табби. — Он пришел и ушел? Оставил тебя следить за всем?

— Ну да. Пару дней назад.

— Они должны были разбить лагерь где-то неподалеку.

— Думаю, в Истборне… — начал было смотритель, но дядя Гилберт мотнул головой, и тот умолк.

— Так не пойдет, Билли. Они не станут скакать, нахлестывая коней, в Истборн и обратно. Это неразумно. Не назову то, что ты рассказал, гнусной ложью, но это что-то на нее очень похожее. — Старик устало покачал головой. — Как сказал поэт, под раскаленную кочергу любой поет фальцетом.

— Да он меня укопает, непонятно, что ли!

— Кто «он», Билли?

— Чертов доктор. Вы его не знаете! Иначе бы не обращались со мной так. Сразу бы поняли, чего это я.

— Я отлично понимаю, — ответил дядя Гилберт. — Вижу собственными глазами. Ты привязан к креслу, а я собираюсь выжечь тебе глаза. Чего тут не знать? Но ты ведь уже сдал своего доктора, понимаешь, Билли? Он знает, что ты говорил с нами. И в курсе, что мы что-то от тебя узнали. На твоем месте я бы всё рассказал и сделал бы ноги. В доках Истборна всегда найдется местечко. Плавание года на два надежно обезопасило бы тебя. Хотя слепому трудно наняться на судно…

— Богом клянусь, я бы так и поступил! — завопил смотритель. — Мне эта работа вот ни на столько не нравится, и доктор не нравится! Спросите меня, и я вам отвечу по чести, но капитана Соуни я не убивал.

— Тогда где лампа доктора? Живо!

— Они ее забрали. Прошлой ночью. Эксперимент кончился, сказали. Почти все убрались. Потом Помазок заявился сюда два часа назад и сказал, что влип и поспал бы чуток, и я его пустил. Какой вред от сна.

— И где они? Куда они спрятались? И никаких выдумок! Расскажешь, и уберешься целым и невредимым.

Смотритель посидел, раздумывая, словно принимая трудное решение, и начал говорить.

ГЛАВА 12

ОКНО В МИР

Мы тихо стояли у входа в пещеру. Конечно, Помазок скользнул именно туда. Негодяй исчез с маяка, чтобы не ввязываться в схватку с Табби, и маловероятно, что он намеревается заманить нас во тьму и напасть, ведь он не знает, что мы здесь. Я взглянул на часы и удивился, поняв, что утро почти прошло. Была половина десятого — еще час тридцать минут до передачи выкупа.

— Куда? — шепнул я.

— Дадим ему еще минуту-две и затем двинемся за ним в скалы, — ответила Элис. — Он выведет нас куда-нибудь. Наше счастье, что он сбежал в лес тогда, в Блэкбойсе.

«Надеюсь», — подумал я.

— А что с другими — Табби и дядей Гилбертом?

— Они взрослые люди, — сказала она. — Отлично справятся сами.

Чайки вились вокруг нас, из трещин в мелу вылетали какие-то мелкие морские птицы и возвращались обратно в свои норки. Хищники парили в восходящих потоках, поднимаясь всё выше и выше. Дядя Гилберт наверняка сообщил бы нам названия всех этих пернатых. Ветер с моря становился пронизывающе-свежим. На западе тянулись Семь Сестер[58], а внизу неумолчно шумел прибой. Низкая бурая дымка у горизонта была, скорее всего, побережьем Франции.

Мы шагнули в сумрак пещеры и снова подождали, давая глазам привыкнуть к темноте. Оказывается, подземелье сразу после входа расширялось — мы оказались в чем-то вроде просторного круглого зала. В куполообразном потолке была дыра, откуда лился свет. Через минуту я понял, что мы туг не одни — пещера кишела разнообразными ползающими и летающими тварями. Мотыльки огромных размеров порхали в воздухе, насекомые в хитиновых панцирях разбегались по полу, замусоренному тем, что явно было костями, возможно окаменелыми, осколками кремня и морских раковин. Сверху капала вода, питавшая многочисленные ручейки, весело струившиеся по стенам и собиравшиеся в довольно полноводный, но мелкий поток, который убегал куда-то вдаль. Сорока или пятьюдесятью футами дальше его и стены озарял свет, проникавший из еще одной дыры.

Элис решительно направилась туда, и я пошел следом за ней, отчаянно стараясь не шуметь, хотя мусор на полу скрипел и скрежетал при каждом нашем движении. Вторая дыра располагалась на уровне наших голов и казалась естественной трещиной в скале. Однако кто-то расширил ее и обтесал края — мел был почти белым там, где его недавно обработали. Дальше подземный зал превращался в тоннель, стены которого были серыми, с черными пятнами и красными потеками, тут и там проступали жилы кварца и кремня. Поток здесь бурлил сильнее — вероятно, его дополнительно питали воды, столетиями просачивавшиеся с поверхности и растворявшие мел.

Мы шли сквозь темноту, снова и снова ступая в поразительно холодную воду — обувь давно промокла, а проход вел вниз, иногда очень круто. Воздух был затхлым, но я ощутил запах соли и внезапно за поворотом стены увидел третье окно, в этот раз почти на уровне пола — света оно давало мало, но позволяло увидеть, что впереди тоннель снова поворачивает раз и другой. Время тянулось бесконечно. Мне казалось, что мы можем легко пройти под всем Бичи-Хед и добраться до одной из Семи Сестер, если не окажемся при таком темпе спуска раньше на уровне моря.

Однако потом проход выровнялся, и в темноте перед нами замаячил крохотный огонек, окруженный золотым ореолом. Вблизи оказалось, что это большой светильник, установленный в специально вырубленной нише. Он вмещал, должно быть, пару пинт лампового масла, что означало наличие кого-то, постоянно доливавшего горючее, чтобы фитиль не погас, — кого-то, кто, возможно, совершал именно сейчас очередной обход вверенной ему территории. Хотя это особого значения не имело, нам оставалось только идти дальше, будучи настороже, пытаясь угадать, нет ли движения в далеких тенях, а в журчании воды — звука чьих-то шагов. Мы одолели еще несколько футов и оказались в довольно просторном подземном зале, пол которого был тщательно выметен, куски мела свалены в кучу у дальней стены и накрыты перевернутой тачкой. Похоже, мы добрались до обитаемых мест, что подтверждала и самая настоящая широко распахнутая дверь, встроенная в специально вырубленный в мелу проем. И там, в соседнем помещении, горел свет. Поначалу всё было тихо, воздух мертвенно неподвижен, а потом что-то задвигалось и зашуршало.

Я пожал плечами и кивнул Элис на проем. Она кивнула в ответ, я обогнал ее и молча шагнул туда. Если одному из нас придется сунуть голову в логово льва, пусть это буду я. Распластавшись по стене, я вывернул шею, чтобы заглянуть в помещение, и увидел… собственное мутное лицо, смотревшее из того, что напоминало зеркало с подсветкой, вставленное в деревянный гардероб.

Признаюсь, неожиданное зрелище ошеломило меня, но я мигом собрался, как только появилось другое лицо, уставившееся на меня из глубины стекла, — гримасничающее лицо доктора Игнасио Нарбондо, сидевшего на кресле с колесами спиной к двери. Он смотрел на меня без малейшего признака удивления. Я незаметно махнул Элис, всё еще скрывавшейся за мной, отсылая ее прочь, молясь, чтобы она исчезла во мраке. А затем спокойно, будто меня пригласили, вошел в комнату.

Надо заметить, что я всего несколько раз видел Нарбондо воочию, и больше — на расстоянии. Он был одним из тех людей, которые держатся в тени, живут в отдаленных деревенских домиках или обустраиваются в трущобах Севен-Дайэлз или Лаймхауза. Полиции он был практически неизвестен — тот тип злых гениев, чьи махинации осуществляются посредством людей, которыми легко манипулировать с помощью жадности или страха. Гномьи черты, невысок, хотя довольно крепок, и бледен, как лягушачье брюхо. И еще в нем был какой-то изъян, хотя я не назвал бы его уродом, — отпечаток то ли порока, то ли душевной болезни, который вы замечали или, скорее, чувствовали сразу. В нем ощущалось что-то мерзкое, бесчеловечное, свирепое и расчетливое одновременно, что делало его похожим на алчущего дьявола. Вообразить Нарбондо наслаждающимся свежеванием мелких зверьков было легко, а представить, что чашка чаю или пинта эля приносит ему удовольствие, — невозможно. Бродячая собака кинулась бы под экипаж, лишь бы избежать встречи с ним.

Нарбондо сидел в своем кресле и смотрел на меня, явно ничуть не огорченный моим появлением.

— Вы приобщитесь к чуду, мистер Оулсби, — сказал он, показывая на зеркало.

И тут я понял, что масляные лампы, стоявшие в стенных нишах овальной комнаты, потушены, однако пространство озарено бледным сиянием, исходившим от вделанных в мел стеклянных дисков, похожих на полные луны. Каким-то образом Нарбондо сумел перекачать солнечный свет глубоко в скалы, будто воду. Мебели, кроме кресла и гардероба с зеркалом, а вернее, короба, в который уходили толстые трубы, начинавшиеся где-то над потолком пещеры, не было. Перед Нарбондо стоял корабельный штурвал со сложным набором передач и рычагов, наверняка соединенный с неким механическим устройством, размещавшимся в гардеробе.

Отражение, как я упоминал, было скверного качества. Черты моего лица расплывались, словно я глядел сквозь жар, поднимающийся от нагретой летним солнцем мостовой. Но потом я заметил какие-то движущиеся тени и стал смотреть за мерцающую поверхность, и там, к моему глубокому изумлению, обнаружился панорамный вид внешнего мира — вид призрачный, словно часть реальности испарилась при путешествии сквозь перископ. Я увидел полосу деревьев, несомненно бывших краем леса Южного Даунса, а за ними луг и нашу рощицу, где остался мой недоеденный сэндвич и в походном чайнике лежал изумруд. А за рощицей по тропинке шел Хасбро, только что спрятавший свои часы в жилетный карман.

Нарбондо повернул штурвал, в точности как если бы он вел судно через пустынный Даунс, следуя за продвижением Хасбро. В стекле появились маяк и домик смотрителя, а за ними — край утеса и небо над Каналом. Хасбро остановился перед дверью домика, поднял руку и постучал. Час выкупа настал. Дверь отворилась, однако тот, кто открыл ее, оставался в тени. На миг всё застыло. Без сомнения, этот кто-то говорил, но я, разумеется, ничего не слышал. Затем Хасбро сделал полшага назад, повернулся к скалам и медленно повалился навзничь. Из глубины дома выступил человек с револьвером в руке и с минуту постоял, глядя на нашего поверженного друга. Это был Сэм Бёрк, Коробейник. Наклонившись, он обшарил карманы Хасбро и достал то, что искал. Хасбро зашевелился, пытаясь сесть, но Коробейник занес револьвер и ударил его в висок, а потом втащил обмякшее тело в домик. Через минуту негодяй вышел и затворил за собой дверь.

И, что было совсем странно, перед тем как направиться через Даунс к скалам и скрыться со сцены, которая теперь была ну просто открыткой с маяком Бель-Ту, он очень торжественно помахал мне — или нам. Ужас того, чему я стал свидетелем, подчеркивался полной тишиной — немое шоу жестокости.

— Что скажете, мистер Оулсби? — спросил Нарбондо. — Вы только что были свидетелем маленького чуда науки, учитывая, что мы с вами в трех сотнях футов под поверхностью земли. Разве это не изобретение столетия? И все устроено с помощью зеркал, как цирковой фокус.

Я смотрел на Нарбондо в каменном молчании, которое он принял за приглашение к дальнейшим объяснениям.

— Представьте себе что-то вроде Момусова стекла, но направленного наружу, а не внутрь. Само стекло изготовить нетрудно, но вот необходимость прокладки тоннелей сквозь мел — это уже другое. Я создал механического крота, чтобы добуриться до поверхности, а затем применил набор медных труб с зеркалами высочайшего качества полировки разной формы и увеличения. На самом деле это игрушка. Но устаешь сидеть в пещерах, понимаете, и хочется взглянуть на мир. Печальный случаи с леди Шалот[59] Теннисона приходит на ум…

— Коробейник знал, что за ним наблюдают, да? — поинтересовался я. — Почему он махал нам? Это что, всего лишь забава? Может, надувательство?

— Это означало только то, что он выполнил свою работу.

— Да уж, это мы видели.

— Нет, мы не это видели. Мы видели, как он исполнил первый этап — выстрелил в вашего Хасбро. Коробейник воздержался от непосредственного убийства этого человека, однако и оставить его на волю случая никак не мог. Как вы видели, Коробейник втащил его внутрь, где должен был осмотреть его рану и привязать к стулу. А теперь отметьте вот что: в комнате рядом с ним находится адская машина с простым часовым механизмом. В ней довольно взрывчатки, чтобы стереть в пыль маяк и изменить очертания Бичи-Хед. Если только я буду огорчен качеством изумруда, мы оставим вашего друга сидеть там, пока она не сдетонирует. В крайнем случае он умрет от потери крови.

Я повернулся на каблуках и, охваченный холодной яростью, кинулся к двери. Там на куче обломков лежали инструменты. Забью гада до смерти лопатой, как червяка, он и есть червь!

Но в дверях стояли двое, и я едва не врезался в них, и более мелкий — конечно, всё тот же Помазок — подставил мне подножку, и я растянулся на земле. Второго я прежде не видел. У него была рука на перевязи, и я быстро догадался, что это не кто иной, как вагонный вор. В здоровой руке он держал пистолет. Я ясно ощутил, что пистолеты, особенно в руках врагов, меня не вдохновляют на подвиги. Медленно поднявшись, я исподтишка огляделся, ища Элис, и с облегчением нигде ее не увидел. Помазка вроде бы забавляла встреча со мной — нет, он просто лопался от гордости, что снова одолел меня.

— Довольно, джентльмены, — велел Нарбондо. Он возник позади меня в отворенной двери, лицо скрывала тень. — Не позволите ли вы мне одолжить ваше оружие, мистер Гудсон, чтобы проводить нашего доблестного мистера Оулсби в комнату, где его компаньон вкушает отдых? А вы вдвоем можете завершить доставку нашего груза на корабль. Мы отплывем с приливом.

Мистер Гудсон выполнил указание, и оба молча ушли. Я остался с Нарбондо, который махнул пистолетом, и мы снова вышли в нисходящий тоннель; вход в него был почти невидим в темноте. Скоро, однако, мои глаза привыкли, и я смог видеть дорогу в неярком пламени редких масляных ламп. Эта часть пещеры представляла собой путаницу темных конурок и переходов, впрочем, в двух горели лампы и стояли бутыли и ящики, словно это был тайник контрабандистов. В любое другое время меня бы это живо заинтересовало, но мой ум непрестанно возвращался к Элис и к тому, что делать с пистолетом.

Нарбондо шел позади, очень близко, я почта ощущал прикосновение оружия к своей пояснице, словно и он тоже испускал некие физические лучи. Я рассчитывал, как на повороте отобью руку, держащую пистолет, и впечатаю доктора в стену. Я уже собрался сделать это и напрягся для броска, но, похоже, потратил на размышления слишком много времени — туннель стал круче, обернувшись узкой лестницей, вырубленной в мелу. Стена пещеры справа от меня внезапно исчезла, и мы оказались на открытом пространстве — теперь лестница шла снаружи утеса, а рядом уходила вниз бездна высотой в сотню футов, куда любое быстрое и неточное движение могло меня отправить.

Солнечные лучи кое-где падали на меловые ступени, пахло морской водой и водорослями, внизу шумел прибой, в небе парили птицы. В конце пути мы оказались в гигантском морском гроте. Мелкие волны пробегали по поверхности скрытого под утесом заливчика, осыпая брызгами рухнувшие скалы. У деревянного причала стояла субмарина Нарбондо, и даже в сумерках пещеры я различал блики света в иллюминаторах и тень спинного плавника. Было понятно, что доктор дожидался лишь упрочненного изумруда, чтобы уйти в глубину. Когда он добьется своей цели, то просто исчезнет в глубинах, всплывая по желанию пролить безумие на какой-нибудь ничего не подозревающий уголок мира.

Лестница заканчивалась на естественном меловом выступе, ровно обтесанном, чтобы получилась площадка футов двадцати в длину и ширину. Второй пролет спускался от площадки на дно пещеры, до которого было футов пятьдесят. Совсем рядом с нами находилась деревянная дверь, укрепленная дубовыми брусьями. Рядом, на деревянных колышках, висели четыре асбестовых шлема Помазка, выглядевших совершенно неуместно в огромном подземелье.

— Я бы попросил вас отойти от двери, мистер Оулсби, — сказал Нарбондо вежливым тоном, который стократно усилил мое желание придушить его. — У вас вид отчаянного человека. Если вы хотите вернуться в компанию вашего друга-профессора, вам лучше надеть один из этих восхитительных головных уборов. Если же, с другой стороны, вам захочется метнуться вниз по ступеням, мне придется стрелять вам в спину, но могу заверить, что в этом случае вы увидите своего друга поющим в небесном хоре. И ради всего святого, помните о той адской машине. Бедный связанный человек наверху думает только о ней. Если всё пойдет хорошо, вам, вероятно, выпадет возможность оказать ему услугу и спасти его, вне всякого сомнения, бесценную жизнь. Короче говоря, судьба ваших друзей очень сильно зависит от вашего поведения, так что умоляю, не валяйте дурака.

Я отошел, как он и попросил, и выполнил все пожелания. Сняв один из шлемов с колышка, он бросил его мне. Я надел его, наблюдая, как Нарбондо плотно натягивает второй на уши, держа пистолет и неотступно следя за мной с полуулыбкой, словно всё это его слегка забавляет.

— Теперь буду вам благодарен, если вы отворите дверь и войдете, — сказал он.

Послушно вынув брус из гнезд, я отставил его в сторону, потянул створку наружу и оказался в небольшой пещере с окном, через которое задувал крепкий бриз, поднимая пыль с пола. На деревянной платформе стояла лампа Басби, линзы неярко поблескивали слабым зеленым сиянием. За нею виднелось множество склянок и проводов — бунзеновская батарея, которую я заметил в лаборатории Басби в Скарборо. Наверху был маленький столик с колбами и склянками разных химикалий. Слева от двери имелось нечто вроде длинной скамьи, вырезанной прямо в стене, а на ней стоял открытый деревянный гроб, который я видел на фотографии, доставленной в гостиницу. Нижняя часть крышки гроба была привинчена. В нем лежал Сент-Ив, глаза его были закрыты. За веками я улавливал движение, словно он видел сны, и его лицо оживало почти театральной мимикой в череде мгновенно сменяющихся эмоций. Глаза профессора открылись, — он издал быстрый вздох, — а затем снова закрылись, и всё тело задергалось.

— Встаньте поближе к вашему другу, будьте любезны, мистер Оулсби, — велел Нарбондо. — Чтобы манипулировать рычагом, который увеличивает мощность луча, изобретенного гениальным Басби, достаточно одной руки, что оставляет свободной другую мою руку, держащую пистолет. Вы, наверное, осведомлены, что изумруд, дающий лампе такой приятный зеленый цвет, как говорится, почти выжат. Он действенен на ближних дистанциях, но сейчас почти бесполезен на дальних. Мощность его убывает, даже пока мы говорим. Тем не менее он может доставить некоторое забавное и познавательное развлечение. Я полностью уверен, что камень, доставленный недавно нашему другу Коробейнику, подделка. Профессора Сент-Ива нелегко убедить передать подлинный образец. Вы ведь именно за это так высоко цените профессора, не так ли? Но, сэр, я предвидел сложности, предательство, может быть даже оппортунизм. А теперь, исключительно в интересах науки, проследите эффект луча, когда я увеличу мощность лампы.

Лицо профессора искривилось и задергалось еще быстрее. Он закричал, забился, задыхаясь, попытался сесть, но крышка гроба не позволяла это сделать. Глаза Сент-Ива распахнулись, наполненные абсолютным, невыразимым, маниакальным ужасом, и он закричал голосом, полным муки; безумный его взгляд слепо блуждал по моему лицу.

Лицо Нарбондо, наоборот, оживилось и явило миру довольное выражение, словно его обладатель наблюдал забавную сцену в театре — он облизывал губы, жмурил глаза, слегка кивал. И, как ни жаль, постоянно держал меня в поле зрения, не отводя ни на долю дюйма дуло пистолета.

Сент-Ив теперь завизжал, и я услышал, как его ноги колотят в крышку гроба, а зубы стучат. Он снова взглянул на меня, и я, помоги мне боже, увидел в его глазах проблеск узнавания и немой мольбы. На раздумья времени не оставалось — я повернулся и бросился на Нарбондо, желая раз и навсегда положить конец его злодеяниям. Раздался треск пистолетного выстрела, усиленный эхом замкнутого пространства, и я скорее почувствовал, чем услышал, собственный вопль страха и чисто животного отвращения.

ГЛАВА 13

СЛОЖНОСТИ И ВОЗМОЖНОСТИ

У Табби и дяди Гилберта ушло десять минут на тщательные поиски входа в пещеру «ученых». Его скрывала плотная стена кустарника, но кто-то прорубил в ней проход, ведущий к небольшому отверстию в скале. Но если бы им не сказали, где смотреть, они бы не нашли эту дыру, настолько хорошо она была скрыта зарослями. Они стояли в тени, осматриваясь после того, как кусты сомкнулись за их спинами, когда услышали голос, доносившийся из пещеры, — кто-то пел. Фробишеры быстро отошли подальше и укрылись за грудой валунов. Пение, неплохой тенор, становилось всё громче, и вот показался Коробейник собственной персоной — он вышел из зарослей на склон и зашагал в сторону маяка, довольный и веселый.

— Пойти за ним? — шепнул дядя Гилберт. — Можем уложить его твоей дубинкой, оттащить тело за утес и покончить с одним из этих мерзавцев.

— Подозреваю, что он отправился за выкупом, дядя. Если мы расшибем ему башку, наш план пойдет наперекосяк.

— Чертовски неудачно. Его башка просто требует хорошего удара.

Коробейник добрался до домика, отворил дверь и вошел. Смотрителя он не застал, потому что тот уже мчался со всех ног в Истборн с запасными штанами и рубашкой, увязанными в узелок. Конечно, отсутствие владельца жилища могло вызвать подозрения, но теперь уже ничего нельзя было поделать.

Дядя Гилберт и Табби вернулись к входу в пещеры, минуту постояли, прислушиваясь, а затем сквозь переплетение листьев и веток ступили в полутьму.

— Не дам за них и четвертака, — сказал дядя Гилберт вполголоса. — Так говорил мой старик. Он дрался в битве на Ниле, знаешь ли, и мне ужасно хотелось тоже оказаться там! Я бы дал по башке французу-другому. Наверное, один из этих подонков чертов француз.

— Конечно, наказать негодяя, да еще и врага, — в этом больше чести, — согласился Табби, не чувствуя себя таким же бравым, как его дядя.

Он шел первым, нащупывая дорогу, дядя Гилберт — следом; они спускались в нижние пределы земли, порой при свете ламп, порой во тьме.

В надлежащее время они разглядели впереди свет поярче, идущий из пещеры, примыкавшей к опостылевшему тоннелю. Оттуда доносились скрежет и стук, словно кто-то ворочал тяжелые ящики, и чья-то перебранка — один ругнулся: «Черт бы побрал твою проклятую руку!», другой ответил: «Пошел в задницу!» Фробишеры затаились напротив выхода из пещеры, благо ширина тоннеля позволяла совершить такой маневр, и минутой позже стали свидетелями своеобразного исхода. Сначала показалась передняя стенка огромного саратогского сундука, после — колеса аккуратной двухколесной тележки, на которой он покоился…

Табби и дядя Гилберт отступили в темноту, следя, как подвился в тоннеле весь сундук, а затем и мелкорослый грузчик — Помазок. Потом появился и второй сундук, его толкал грабитель из поезда, которого Табби узнал мгновенно. Негодяй повернулся почти боком, чтобы толкать тележку здоровой рукой, как человек, намеревающийся отворить дверь плечом. Скоро караван скрылся за поворотом туннеля.

— Послушай, нам стоит пойти за ними, пока они заняты этими сундуками, — прошептал дядюшка Гилберт.

Табби кивнул, но старик уже устремился вперед, его слова были скорее приказом, чем предложением. Они крались словно воры в темном доме, и осторожность принесла свои плоды. Тоннель вскоре стал просторным и перестал вилять, а впереди, очень близко, показалась их добыча: покалеченный грабитель, борющийся со своим грузом, и Помазок, ругавший его. Табби проскользнул вперед с терновой дубинкой наготове, что было очень вовремя — Помазок оглянулся, увидел их и завопил себе на погибель. Табби метил негодяю в голову, но тот нырнул вперед, пытаясь увернуться, и дубинка всем весом ударила его между лопаток. Карлика швырнуло вперед, лоб его звучно врезался в угол тяжелого сундука. Дядя Гилберт проскочил мимо Табби, занеся свою трость с клинком и приказывая сдаться напарнику Помазка. Но тот выбрал бегство и помчался к лестнице. Он не одолел и трех ступенек, когда старик размахнулся и метнул трость ему под колени, словно вертушку; оружие свистнуло на лету. Вагонный грабитель кувырнулся, путаясь в конечностях, и грохнулся наземь. Минуту-другую полежал, приходя в себя, и зашевелился, намереваясь встать, однако заметил занесенную над своей головой терновую дубинку.

— Это я отделал тебя в поезде, — грозно предупредил его Табби, — ползучая ты дрянь. Сломаю и вторую руку! Скажешь, нет?

— Да, сэр, — огорченно сказал тот, опуская вскинутую было руку и благоразумно укладываясь на пол.

Помазок начал приходить в себя. Поднявшись, он сделал пару неуверенных шагов к стене туннеля и рухнул снова.

— Подойди-ка сюда, — велел дядя Гилберт грабителю из поезда. — Давай-ка, задействуй здоровую руку, и мы позволим тебе сохранить ее. Заглянем в этот саратогский сундук, который тащил твой маленький приятель.

Озадаченный негодяй поднялся на ноги и откинул крышку сундука Помазка, наполненного аккуратно упакованными бутылками вина, сырами в восковой оболочке и готовым мясом.

— Как нам повезло! — сказал дядя Гилберт с вожделением во взгляде. — Трофеи достаются победителю, да, племянник? — Он указал грабителю тростью: — Выложи это всё к стене, друг мой. Разобьешь хоть бутылку, и я буду с тобой груб.

Тот принялся выгружать содержимое, складывая его к стене, пока сундук не опустел. Помазок снова очнулся. Пошатываясь, встал, ухватился за край пустого сундука с видом человека, готового сбежать. Но прежде чем у него появилась такая возможность, дядя Гилберт нагнулся и, ухватив его за пояс, подтолкнул, Помазок с криком перевалился внутрь, а крышка сундука захлопнулась. Нажав на нее, дядя Гилберт защелкнул засовы и застегнул два толстых кожаных ремня, опоясывавших сундук. Оказавшийся в персональной тюрьме карлик вопил и колотился о стенки, пока Табби не треснул дюжину раз по крышке терновой дубинкой.

— Ну а теперь ты, приятель, — обратился дядя Гилберт к покалеченному негодяю, указывая на второй сундук. — Это для тебя. Я успел к тебе привязаться и потому предупреждаю, что мы вернемся, чтобы освободить тебя — для той свободы, какой ты заслуживаешь. Что же до Помазка, то у меня возникла мысль о холодной кладовой в том зале пониже. Там достаточно сухо, и он сохранится свеженьким, как фараон, следующее столетие или два.

— Вы хотите, чтоб я залез в этот чертов сундук? — поинтересовался вагонный грабитель.

— Если дорожишь своей головой, — ответил ему дядя Гилберт. Обнажив клинок, он сделал опасный взмах, и через мгновение негодяй уже разгружал второй сундук, полный деликатесов того же сорта, что и первый, — без сомнения, предназначенный для кладовой Нарбондо на борту субмарины.

— Теперь давай туда, — велел Табби грабителю, когда сундук опустел. — Полегче. — Стоя по обе стороны сундука, Фробишеры запихнули туда негодяя, захлопнули крышку и заперли ее.

— Посидят, пока мы не вернемся, — громко произнес дядя Гилберт, явно для слуха двух узников. — А если мы не вернемся, станут покойниками.

Он зычно расхохотался — ничего подобного прежде в его длинной и насыщенной событиями жизни не происходило — и встряхнул руку Табби в знак того, что работа сделана отлично.

Очнувшись, Хасбро обнаружил себя привязанным к креслу — тому самому, которое меньше часа назад занимал смотритель маяка, и тем же самым куском занавесочного шнура. Он быстро собрался с мыслями и заключил, что его раны скорее кровоточащи, чем опасны, и что проблема не в пуле или возможном сотрясении мозга, но в адской машине, которая примостилась, будто жаба, на полу футах в трех от кресла, к которому он был надежно прикручен. Штука была устроена достаточно просто — провода, часовой механизм и большой сверток взрывчатки — и громко тикала в пустой комнате. Циферблат тяжелых часов был украшен изображением улыбающейся луны. Из одного ее глаза торчала медная шпилька, которая наверняка должна была замкнуть электрическую цепь, когда ее коснется минутная стрелка, поразительно быстро, по мнению Хасбро, завершавшая свой круг.

Первым инстинктивным порывом было приподнять передние ножки кресла и завалиться с ним назад, увеличив расстояние между собой и бомбой. Однако проделывать это Хасбро не стал, хотя наверняка и сумел бы, потому что взрывное устройство явно обладало достаточной мощью, чтобы разнести дом и маяк на куски, и лишние полфута никакого выигрыша не давали.

Потом Хасбро попытался избавиться от веревки, но она была умело затянута, и его рывки только делали узлы туже. В кармане лежал складной нож — он чувствовал его вес, но так как не мог освободить ни одну руку, нож был бесполезен. Он подпрыгнул вместе с креслом — весь вес при приземлении пришелся на одну заднюю ножку, которая подломилась, — и в результате оказался лежащим на боку. Будь это передняя ножка, появился бы шанс высвободить одну ногу, а потом и выпутаться из веревок, но увы. И опереться теперь было не на что — любые попытки оттолкнуться носком ботинка от пола лишь приводили кресло в слабое вращение. Так что Хасбро решил передохнуть и снова уставился на бомбу.

Он чувствовал, что опять слабеет, не то из-за потери крови, не то из-за сотрясения мозга, и понимал, что, если потеряет сознание, на том всё и закончится. Усилием воли он заставил себя успокоиться, с помощью регулировки дыхания добился ясности мысли и затем начал очень осторожно проверять каждую из своих веревок, отвлекаясь, впрочем, на сводящее с ума тиканье часов, на секунды и минуты, ускользающие прочь. Выяснив, что в нынешнем положении, даже освободив ноги, выбраться из дома он бы не сумел, Хасбро сосредоточился на руках, установив опытным путем, что сила работает против него, а помогут лишь терпение и искусность.

Время шло. До взрыва оставалось всего ничего. Хасбро ощущал, что пальцы слушаются его плохо, что нужно все чаще прерываться, просто чтобы отдохнуть, что силы покидают его безвозвратно. А потом веки его налились свинцом, и он начал проваливаться в сон, в последнюю долю секунды уловив остатками сознания, как за его спиной скрипнула дверь и хриплый голос спросил:

— Какого дьявола здесь творится?

ГЛАВА 14

БИТВА В МОРСКОЙ ПЕЩЕРЕ

В тот самый миг, когда выстрел оглушил меня и я инстинктивно бросился на пол пещеры, ощутив, как облако раздробленного мела осыпало мой затылок, я понял, что пуля ушла в сторону и ударила в стену за моей спиной. В тяжкой, полной звона в ушах тишине Нарбондо поправил прицел и жестом велел мне встать. Он начал было что-то говорить, но прежде, чем первые слова слетели с его губ, дверь заполнила тень — там стоял Коробейник с дьявольского вида дубинкой в руке, такие иногда называют «гасило» — тяжелый железный набалдашник на гибкой ручке, назначенный убивать или калечить.

— Я слышал выстрел, доктор… — начал было он и тут увидел меня, с лицом, всё еще искаженным потрясением. — Здравствуйте, мистер Оулсби.

Я ничего не ответил. В пещере едва ли было место для еще одного человека, поэтому он остался в дверях, покопался в кармане, достал мешочек с завязками, который забрал у Хасбро, и протянул его Нарбондо. Тот выудил оттуда большой зеленый камень и одним глазом посмотрел через него на свет. Потом положил его на столешницу, достал закупоренную бутыль с какими-то химикалиями, открыл ее, стеклянной палочкой взял каплю жидкости и нанес на изумруд. Слабый дымок поднялся над поверхностью. Печально покачав головой, Нарбондо смахнул изумруд на пол, под стол, будто тот ничего не стоил.

— Мистер Бёрк, — сказал он, — полагаю, вам следует надеть один из асбестовых шлемов или покинуть сцену, чтобы мы могли продолжить наши эксперименты. Вы превосходно выполнили вашу работу, благодарю вас. И в положенное время я сделаю свою благодарность более материально ощутимой, но в данный момент я намерен подвергнуть интереснейшее устройство Басби дальнейшему тестированию. Профессор Сент-Ив предоставил себя в качестве подопытного, и настало время проверить его способности, как гласит причудливая поговорка. Можете поправить свой шлем, мистер Оулсби.

Коробейник начал разворачиваться, намереваясь уйти, и в этот самый момент раздался звук тяжелого удара, от которого он рухнул назад в пещеру, распростершись на полу, и кровь обильно хлынула с его лба на белый мел. Тут в дверь ступила Элис, сжимая дубовый брус. В ее холодных глазах мерцала смерть. Она взглянула на Сент-Ива, лежащего теперь, слава богу, неподвижно, а затем на доктора Нарбондо, всё еще сжимавшего пистолет, который для нее явно ничего не значил.

Настало долгое молчание. Элис мерила Нарбондо оценивающим взглядом, и мне кажется, я впервые уловил тень сомнения в ее глазах. Она сунула руку в карман на талии и вытащила упрочненный изумруд, который явно выудила из чайника, а затем пустилась вслед за мной по скале. Очевидно, она решила сама принести кристалл Нарбондо, взяв в свои руки судьбу камня и судьбу своего мужа.

Мы с Нарбондо уставились на изумруд в ее открытой ладони, и в пещере воцарилась напряженная тишина, ожидавшая слова. Затем, нарушив звенящее безмолвие, донесся звук далекого мощного взрыва; за окном я увидел тысячи птиц, взмывших в небо, воздух содрогнулся от их криков.

— Увы, — сказал Нарбондо, грустно кивнув. — Боюсь, мы слишком затянули наш эксперимент, и…

— Он убил Хасбро, — сказал я Элис, перебив его. — Его заманили на маяк, заперли там и взорвали адскую машину.

— Конечно, — ровным голосом ответила она. — Низость этого злодея беспредельна. Это была бы сделка с дьяволом — отдать ему камень, и я сделала выбор — не заключать ее.

И с этими словами Элис спокойно и точно швырнула упрочненный изумруд в окно. Он сверкнул зеленым в солнечном свете и исчез. Отныне местом его хранения стали глубины Канала. С субмариной или без нее, Нарбондо никогда в жизни не найти этот кристалл.

— Отлично! — произнес Нарбондо, демонстрируя свое обычное дружелюбие. Но голос его звучал слишком пронзительно, так что он явно пребывал в замешательстве. Он глянул на Коробейника, как будто только что его заметил, и внезапно яростно пнул бандита в затылок. Пистолет ходил ходуном в руке доктора, и, когда он прицелился в мою сторону, я шагнул назад. Нарбондо опустился на колени, подобрал выброшенный под стол изумруд, сунул его в карман, потом подхватил прибор Басби, выдернув провода. Всё это он проделал, не сводя с нас глаз, в которых пылала жажда убийства.

— А теперь выходите, — сказал он просто.

Элис отбросила свою палку. Нарбондо не дал бы ей шанса использовать оружие второй раз. Он был осторожен, этот Нарбондо. Однажды его удалось застать врасплох, но теперь это не удастся. Мы были в его власти.

— Вниз! — прошипел он, и я ступил на длинную пологую лестницу, тянувшуюся к пришвартованной субмарине. Я знал лишь, что не позволю Элис спуститься в это плавучее логово дьявола, пока во мне есть хоть капля жизни. Довольно скоро мы оказались на досках причала. Со стороны моря возвышалась гладкая стена пещеры. Не было никаких признаков отверстия, но морская вода беспрерывно уходила куда-то, а затем через минуту возвращалась, субмарина поднималась и опускалась на волнах. Значит, вход в пещеру был скрыт под поверхностью.

Нарбондо, всё так же бдительно следя за нами, повозился с запорным механизмом одного из люков на металлическом боку субмарины и откинул его. Я встал перед Элис, оттесняя ее назад к лестнице.

— Приглядите за Сент-Ивом, — шепнул я.

— Тихо! — прохрипел Нарбондо.

Но вместо тишины оттуда, где в плену держали Сент-Ива и куда, оказывается, только что ворвались Табби и Гилберт, раздался нарастающий грохот. Фробишеров встретил шатающийся Коробейник с дубинкой в руке. Заслышав топот наверху, он тупо развернулся и занес дубину, словно один ее вид мог остановить Табби. Но жестоко просчитался — такими вещами Табби было не остановить, да к тому же инерция пронесла нашего массивного друга, на бегу крутившего своей любимой терновой дубинкой, через несколько последних ступенек, и он врезал Коробейнику по плечу, добавив к удару двадцать стоунов собственного веса.

Вероятно, негодяй целиком ушел бы в свою шляпу, будь она на его голове, и погрузился бы в землю. Но шляпы не было, как и земли. А была небольшая площадка над высоким обрывом. Коробейник попытался удержаться на краю, отчаянно крутя руками, словно актер в сцене падения за борт, и полетел вниз, на камни. Мы видели, как океан вздымается вокруг него, а крабы разбегаются в стороны. Табби остановился и тяжело оперся на дубинку. Но дядя Гилберт не стал задерживаться: он яростно топал по ступеням, в глазах — гибель или слава, клинок наголо. Я увидел, что Нарбондо поднимает дуло пистолета, чтобы остановить старика, и прыгнул вперед, хватая злодея за руку у локтя. Зарычав, он повалился назад, пистолет стукнул по обшивке судна и улетел в темную воду. Нарбондо откатился в сторону, вскочил на ноги, как обезьяна, и, выбросив вперед руку, вцепился в запор, намереваясь вскочить в субмарину и захлопнуть люк. Но ему мешала лампа Басби, которую он не выпускал. Он отчаянно пытался спасти хотя бы ее — всё остальное за последние три минуты разлетелось вдребезги. Но Элис, бесстрашная Элис, прыгнула вперед, вырвала прибор у злодея и гневно отшвырнула прочь. Нарбондо издал дикий стон, дернулся, словно собираясь броситься на всех нас с голыми руками, но потом скользнул в чрево субмарины и захлопнул за собой люк, несмотря на мою попытку помешать.

Мы принялись искать способ прорваться внутрь, представляя себе, как здорово было бы вытащить Нарбондо за ноги, но могли только стучать по бортам подводной лодки, пока она в облаке пузырей медленно погружалась. Затем раздался гудок, и свет, вспыхнувший в иллюминаторах, озарил воду, сад колышущихся водорослей и сонмы мечущихся рыб. Субмарина медленно заскользила вперед и вниз, и, когда спустя минуты огни мигнули, ушла из грота в открытый океан.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Мы немедленно освободили Сент-Ива от пут. Элис, естественно, руководила всем. Она была заботливой, но берегла достоинство мужа — никаких объятий, только две-три слезы. И хотя Элис стремительно скрыла свои эмоции, этого оказалось достаточно, чтобы вернуть на место сердце Сент-Ива. Перемены были заметны по лицу профессора — тучи, омрачавшие его чувства в тот казавшийся теперь бесконечно далеким вечер в «Полжабы Биллсона», ушли. Двигаться Сент-Ив мог самостоятельно, хотя и был слаб. И о том, как попал в этот подземный город, представления не имел. Мы устало тащились наверх, и дядя Гилберт развлекал нас рассказами о смотрителе маяка и способах убедить его выдать расположение пещеры на холме, а также о саратогских сундуках, в которых ожидали решения своей участи Помазок и грабитель из поезда. Сундуки дядюшка предложил скатить к доку и сбросить в море.

Ни Элис, ни я не собрались с духом, чтобы рассказать Сент-Иву и Фробишерам о взрыве, полагая, что горькая правда откроется им наверху. Однако всё произошло гораздо раньше — у большого перископического зеркала. Оно почти не заинтересовало профессора в его всё еще одурманенном состоянии, зато мое внимание привлекло чрезвычайно, потому что в нем ясно были видны совершенно не пострадавшие маяк и домик смотрителя.

Пока мы смотрели, дверь домика отворилась и оттуда, оглядываясь и явно обращаясь к тому, кто остался внутри, вышел смотритель. Он нес ящик, полный вещей, позаимствованных в доме и на маяке.

— Ну точно! — вскричал дядя Гилберт. — Подонок вернулся! Надо было выжечь ему глаза, пока кочерга не остыла! То есть я хотел сказать… — Он покосился на Элис и тихо отошел в сторону.

— Хасбро сильно повезло, что этот тип вернулся, — сказал я.

Подробности мы узнали, когда вышли вслед за Табби и дядей Гилбертом на полуденное солнце Даунса. Смотритель, позорно сбежавший от наших друзей, проскользнул назад к дому, чтобы забрать кошелек из-под камина. Можно лишь вообразить его изумление, когда он обнаружил привязанного к опрокинутому креслу Хасбро и тикавшую рядом адскую машину, готовую разнести всё в щебень. Стремясь спасти упрятанную добычу, смотритель утащил бомбу к краю утеса и швырнул вниз, чем, очевидно, привел ее в действие, но здесь взрыв лишь распугал морских птиц. Затем он вернулся, открыл свой тайник, опустошил его, наполнил ящик всем, что попалось под руку, пожелал Хасбро удачи и снова отбыл.

Мы, конечно, позаботились о Хасбро — сняли веревки, осмотрели и перевязали рану. Метафорический слон Табби был повержен, но счастливым образом восстановлен. Сент-Ив проявлял признаки выздоровления, и, чтобы дополнительно взбодрить его, мы собрались вместе в пещере, где устроили блистательный ужин из запасов, не попавших в кладовые доктора Нарбондо, в том числе и нескольких бутылок превосходного вина — не могу вспомнить, скольких именно. Приличный остаток продуктов в конце концов перекочевал в дом дядюшки Гилберта как незначительная плата за оказанные услуги. Что до Помазка и мистера Гудсона, то их мы подбросили до Истборна упакованными в саратогские сундуки, где и вверили заботам властей.

Несколько недель спустя после того, как Элис и Сент-Ив вернулись с каникул на озере Уиндермир, мы снова посетили Даунс благоухающим ранним утром, только чтобы убедиться, что вход в пещеру «ученых» обрушен чем-то очень похожим на взрыв. Валуны расколотого мела образовали завал, и некогда густой кустарник превратился в безлистые изломанные палки. Мы пошли по краю утесов, где обнаружили, что поручень до самого Бичи-Хед тоже срезан. Решив окончательно убедиться, что наше приключение завершено, мы медленно, с большим риском спустились по узкой тропе к громадному камню, скрывавшему расселину над Каналом, и нашли его провалившимся внутрь — скорее даже втянутым, если такое возможно, — он перекрывал вход так надежно, что каверна стала обиталищем морских птиц, летучих мышей и прочих тварей, достаточно мелких, чтобы шастать туда-сюда по трещинам. Нарбондо, очевидно, вернулся в Бичи-Хед, чтобы обезопасить свою крепость или разрушить ее.

Остаток утра мы провели, гуляя по Даунсу рядом с той рощицей, где прятались в то роковое утро, разыскивая линзы легендарного перископа Нарбондо. День выпал восхитительно солнечный, однако ничего напоминающего блеск стекол мы не заметили, хотя маяк и луг подле него в зеркале Нарбондо были видны отчетливо, а значит, линзы находились где-то неподалеку. Но они оставались раздражающе необнаружимыми! Спустя некоторое время мне пришло в полову, что мы, как жертвы искусного иллюзиониста, смотрим на линзы, но не видим их. И мной овладела зловещая уверенность, что за нами во время наших бесплодных блужданий наблюдали. И прямо сейчас где-то в подземелье сидит перед своим дьявольским зеркалом доктор Игнасио Нарбондо — руки его лежат на рукоятках штурвала, а разум прокручивает планы отмщения.

ТАЙНА КОЛЬЦА КАМНЕЙ[60]

Роман

Морская история для Дейзи и Кидда

ПРОЛОГ

ПУТЕШЕСТВИЕ «ЦЕЛЕБЕССКОГО ПРИНЦА»

В году 1843-м я, Джеймс Дуглас, нанялся на клипер «Целебесский принц» на рейс из Портсмута на Эспаньолу. Я получил место корабельного юнги, ибо в ту неделю мне исполнилось от роду двенадцать лет. Мы должны были вернуться с ромом, сахаром и морской губкой; рейс легкий, как морская прогулка, если ветер будет попутный. «Целебесский принц» был тем, что называют опиумным клипером, и я прекрасно знал, что он возит контрабанду, но был мальчиком без предрассудков, как верно определил мое умонастроение капитан. Первый помощник сказал мне, что у них был юнга моих лет, который погиб, упав с грот-мачты и ударившись головой о каронаду[61], и, думаю, за этим что-то стояло. Я умел обращаться с секстаном и знал звездное небо не хуже любого члена команды, кроме капитана — отличного моряка, но мрачного и жестокого человека, с пристрастием к рому из Порт-Ройала, который неминуемо свел бы его в могилу, не предназначь ему Провидение иной конец.

Вскоре мы поймали попутный ветер и двинулись северо-восточным торговым путем к Карибским островам, отмеряя ежедневно по лагу до ста сорока миль. В Санто-Доминго мы погрузили ром, сахар и морскую губку, запаслись пресной водой и снялись с якоря, потому что капитан боялся «желтого Джека»[62], в этот сезон оказавшегося особо смертоносным. Также мы взяли на борт двух ловцов губок — темнокожих мужчин. Мне сказали, что они из последних индейцев таино, которые на Эспаньоле почти вымерли. Одного частые погружения уже довели до глухоты, другого — до помешательства. Я никак не мог понять, какой прок от этих людей, если наши трюмы и так полны губкой.

Мы, как я думал, взяли курс домой. Если удача не отвернется, нас ожидал быстрый переход к Портсмуту или другому порту поблизости, с предварительной остановкой в уютной бухточке для выгрузки рома. На второе утро я проснулся затемно, с восьмыми склянками, и вышел на палубу. Судно стояло на якоре, покачиваясь на умеренной зыби. Прямо по штирборту лежал остров — скалистый берег с бушующим прибоем, длинный риф, а за ним бухта, подходящая для швартовки корабельной шлюпки. Даже в темноте я рассмотрел посередине острова гору, извергавшую дым, — вулкан, подумал я, хотя ни одного прежде не видел. Мрачное, суровое место — только отвесные высокие скалы да черное устье пещеры. У рифов, несомненно обнажающихся с отливом, клокотали озаренные луной волны. Воздух был чист, звезды сияли, и исключительно из любопытства — меня занимало, сколько мы прошли этой ночью — я принес инструмент и вычислил координаты; Санто-Доминго был в 18 градусах к северу и чуть меньше чем в 70 градусах к западу. Результат меня поразил — почти 200 морских миль! У острова имелось и название, но я не хочу ни писать его тут, ни произносить.

Четырьмя часами позже, с восьмью ударами колокола, обозначающими начало утренней вахты, мы спустили шлюпку и отправились к бухте — четыре человека налегали на весла, я среди них. Для мальчика я неплохо справлялся, и капитан отличал меня. Оставшиеся на борту получили наказ выпалить из бакового орудия, если покажется парус, потому что компания была нам ни к чему. Индейцы сидели на корме. Никто не разговаривал, а такого сосредоточенного человека, как капитан в то утро, я еще никогда не встречал. Правда, за чем он охотится, тогда я и представления не имел. За пояс он заткнул два пистолета, и оружие вкупе с молчанием заставили мой ум работать, и чем дальше, тем больше я склонялся к мысли о сокровищах — к чему-то на морском дне, что требовало навыков ныряльщиков за губками. Любому видно было, что капитан наполовину состоит из рома, даже в этот ранний час. Плоть его пропахла им. Видимо, он не спал и, дожидаясь рассвета, прикончил бутылку.

Мы вошли в бухту, прикрытую рифом, который выступал сейчас из воды, и нам открылась морская пещера. Ее свод грубо обтесанным куполом нависал над нашими головами в пятнадцати футах, по стенам гнездились ужасно шумные птицы. В пещеру сносило морской мусор и плавник, вода под ним была чернильно-черной, и в окружавшей нас полутьме я не мог определить, какая там глубина. Мы бросили якорь в стороне и вытравили пятнадцать фатомов троса, что отчасти проясняло ситуацию.

А потом в напряженном молчании мы чего-то ждали, со страхом поглядывая на капитана. Вставало солнце, но в пещере по-прежнему царил полумрак. Капитан то и дело доставал карманные часы — наверное, чтобы поглядеть, как уходит время, но наконец подмигнул мне и сказал: «Терпение, мистер Дуглас, сейчас вы кое-что увидите», хотя было похоже, что он скорее говорит сам с собой. Как только эти слова слетели с губ капитана, солнечный свет озарил пещеру — он проник через похожую на полуоткрытый рот трещину в восточной части свода, которой там вроде до этого не было. Солнечный луч заиграл на воде, и сквозь прозрачную, как воздух, воду стало видно морское дно. Прямо под шлюпкой глубоко внизу я заметил длинную темную акулу, вскоре рядом стали кружить вторая и третья. Ловцы губок, уже находившиеся в воде, тоже увидели хищников и поспешно подплыли к борту. «Да ну, ерунда!» — бросил им капитан, однако убедить ныряльщиков погрузиться ему удалось только при помощи пистолетов. Я так понял, что терять время было нельзя: как только солнце поднимется чуть выше, пещеру вновь окутает тьма и скроет то, что лежало на дне, до начала следующего дня.

Это казалось гигантской жемчужиной, какую можно увезти лишь на тачке. Оно покоилось в центре кольца из белых валунов, выглядевших специально так расставленными, хотя вряд ли подобное возможно. Камни надежно защищали свое сокровище от приливного течения, способного смыть его в океан, морские перья склонялись над ним и расправлялись обратно, являя его во всей красе. Конечно, это подводное диво не могло быть жемчужиной, не такого же размера! «Серая амбра, мистер Дуглас», — сказал капитан, кивая мне, пока мы наблюдали за тем, как индейцы спускаются на глубину, перехватывая руками якорный канат. Почти у самого дна они отцепились и, подплыв к добыче, вдвоем ухватили огромный ком. Потом мне рассказали, что серая амбра очень легкая, обычно она плавает на поверхности, а на дно уходит спустя много лет, когда становится плотной. Ловцы губок устремились к поверхности, преследуемые одной из темных акул, длиной в три человеческих роста — она могла ободрать своей грубой шкурой любого из них, просто проплывая мимо, — и выпустили свою ношу. Серый шар пошел ко дну. Индейцы, находившиеся под водой три минуты, всплыли с пустыми руками. Капитан выругал их за потерю и взглянул на трещину — свет теперь стал желтым, будто солнце било прямо в нерукотворное окно.

Боцман сказал, что нам следовало прихватить канат и сеть, и предложил, взяв всё это, повторить попытку завтра утром. Он был абсолютно прав, но ром затуманил разум капитана, и тот жаждал завладеть серой амброй немедленно. «К дьяволу завтра!» — рявкнул он и снова послал индейцев вниз, хотя они вскарабкались бы в лодку, если бы не пистолеты. Еще дважды они пробовали и терпели неудачу, акулы же проявляли все меньше интереса. Вода становилась темнее. Четвертая попытка едва не оказалась успешной, но иные события привлекли наше внимание: мы услышали пушечный выстрел и увидели дымок над баковым орудием. Стало ясно, что с «Целебесским принцем» что-то случилось. Корабль трясся, как собака, отряхивающаяся от воды, и сильно кренился на левый борт, словно под сильным порывом ветра, хотя никакого ветра не было. Найти хоть какое-то объяснение происходящему не удавалось, по крайней мере отсюда, из пещеры, где мы засели.

Капитан уставился на корабль, резко помотал головой, словно силясь загнать на место уплывающий разум. Индейцы поднимались со дна, стиснув огромную «жемчужину» между своими телами, каждый цеплялся за якорный канат одной рукой, и лодка оседала под их весом. Баковое выпалило снова. Индейцы приближались к поверхности, пузырьки поднимались из их ноздрей. Я видел то, чего не видели они: черная тень вырастала между ними. Одного из них — думаю, того, глухого — рвануло вниз. В воде заклубилась кровь, ком амбры выпал. Я видел лицо человека в последний миг его жизни, оторванную ногу в челюстях акулы; исполинские сородичи твари поднимались из глубины, и каждый мог потопить нашу шлюпку, врезавшись в нее вслепую. Кромешный ужас!

Голова второго индейца показалась над водой. Глаза его были полны смертельного страха, он отчаянно стискивал канат — последнюю надежду на спасение. Но капитан взмахнул своим тесаком и без единого слова перерубил трос — индеец осел вниз, а шлюпка сдвинулась в сторону от толчка. «Брось его!» — крикнул капитан, двинув боцмана в скулу, когда тот перегнулся, чтобы поймать руку индейца. Ловец губок сделал два гребка в нашу сторону, и внезапно его тело на мгновение наполовину высунулось из воды — одна из акул атаковала его снизу, ее зубы перерубили индейца пополам в районе пояса; на нас плеснул кровавый поток. Волна, поднятая броском свирепой твари, едва не опрокинула лодку, погнав ее дальше к устью стремительно погружавшейся в полутьму пещеры. Мы налегли на весла, не в силах отвести глаза от кровавого пиршества акул, раздиравших добычу на части. Затем солнце окончательно ушло, пещера стала жутким порталом в сплошную черноту, а мы, покинув бухту, снова оказались в открытом море, променяв один ужас на другой, как выяснилось позднее.

Теперь «Целебесского принца» подбрасывало, — это напомнило мне, как акулы обходились с телами несчастных индейцев. Грот-мачта рухнула поперек бортов, а паруса и такелаж накрыли палубу, будто судно пережило удар урагана. Но мы так и не видели врага. Корабль будто оказался в хватке некоего могучего духа, терзавшего его так же яростно, как акулы — ловцов губок. Боцман обвязался линем и вскарабкался по трапу, капитан за ним, остальные полезли следом. Вокруг раздавались оглушительный скрип и треск раскалывающихся тимберсов корабля, визг и крики. Я стоял один на качавшемся дне лодки, окаменев от страха, и окровавленные ныряльщики вставали в моей памяти.

Когда меня уже собирались втянуть на борт, я заметил облако, проплывавшее над чем-то, похожим на остров, к северу отсюда, и это побудило меня предоставить «Принца» его судьбе, каковую я в любом случае не мог изменить. Как только это пришло мне на ум, я развязал узел линя и, усевшись на банку, решительно взялся за весла — теперь, когда я знал, к чему стремлюсь, стоило поторопиться. Однако прежде, чем я отплыл на тридцать ярдов от корабля, раздался оглушительный треск, «Целебесский принц» накренился на штирборт, и, Господь мне свидетель, кормовой якорь проломил борт судна возле ватерлинии. Он вошел в него, как стрела в солому. Я утроил усилия, и когда оказался в виду желанного острова и в полумиле от корабля, увидел, что тот снова накренился и в этом положении начал погружаться. Его затянуло под воду за три минуты. Сердцем я чувствовал, что обязан вернуться и подобрать выживших, но не мог совладать с собой. Я понял, что остров с морской пещерой проклят, а море вокруг него обитель зла.

Высадился я на замеченный мной зеленый остров еще до заката, увел шлюпку вверх по ручью, вытекавшему из джунглей, потом перевернул ее вверх дном, соорудив подобие хижины, и жил так, пока некое судно не зашло пополнить запасы пресной воды. Я был спасен. Мне пришлось придумать историю, объяснявшую мое бедственное положение, и о лодке я даже не упоминал, потому что она не вписывалась в эту ложь. Скоро я вновь оказался в Санто-Доминго, прожил там три месяца и наконец, через год и два месяца после отплытия от берегов Британии, сел на корабль, следующий в Портсмут. К тому времени морская пещера и гибель «Целебесского принца» перешли в область ночных кошмаров — по ночам мне снились морские перья, колышущиеся над шаром серой амбры, кружащие над ним акулы и вода, багровая от крови.

Я записал этот рассказ собственной рукой сразу по возвращении домой и вручил его по доброй воле моему другу Реджинальду Соуни. Выжил ли кто-нибудь, кроме меня, после крушения «Целебесского принца», узнать мне так и не довелось. Клянусь, что всё изложенное здесь правда.

Джеймс Дуглас

ЧАСТЬ 1

ЖУРНАЛ КАПИТАНА СОУНИ

ГЛАВА 1

ЗАСАДА В «ПОЛЖАБЫ»

На неделе, последовавшей за резней на Сноу-Хилл, взбудоражившей Смитфилд и остальной Лондон, я снова оказался в таверне «Полжабы Биллсона» на Ламбет-Корт, принадлежавшей Уильяму Биллсону, рядом с блистательным профессором Лэнгдоном Сент-Ивом и его слугой Хасбро, путешествовавшим вместе с Сент-Ивом много лет и бывшим скорее другом, чем фактотумом. Мы дожидались Табби Фробишера и его эксцентричного и сказочно богатого дядю Гилберта, опаздывавших вот уже на четверть часа, что уже начинало тревожить. Табби добирался из Чингфорда, а Гилберт — из своего особняка в Дикере. Старику не терпелось поговорить с нами глаза в глаза. Он нас и вызвал. Почте доверять нельзя, писал Гилберт, и мы должны уничтожить послания, призвавшие нас в «Полжабы». Мы в общем-то успели привыкнуть к чудачествам старика и выполнили его просьбу, уяснив, что задумано морское путешествие сроком в несколько недель, пункт назначения — строжайший секрет. Судя по длительности вояжа — немногим больше месяца, — цель находилась где-то в Атлантике, но в высоких северных широтах или в тропиках, мы не знали. Личная океанского класса паровая яхта дядюшки Гилберта была пришвартована в Вест-Индских доках. Наше любопытство пробудилось, и мы прибыли в «Полжабы» с корабельными гамаками. Сент-Ив явно обрадовался шансу вернуться к активности после долгого периода оцепенения.

Почти год прошел после ужасных событий, связанных с Айлсфордским черепом. Сент-Ив успел переехать в Кент и стал с успехом исполнять роль джентльмена-фермера. Он присматривал за постройкой хмелесушилки в их с Элис немаленьком поместье в течение мягкой осени и зимы, а весной сажал вишневый сад. Однако бризы раннего лета, способствуя выработке определенного вида нервной энергии, пробуждают в человеке врожденную тягу к странствиям, и Сент-Ива она буквально захлестывала, словно прилив. Разумеется, сам он это отрицал, однако миссис Сент-Ив, прекрасно зная натуру мужа, настояла на том, чтобы он согласился на путешествие с Гилбертом. А сама Элис с детьми и моей обожаемой Дороти решила погостить в Скарборо у своей престарелой бабушки, оставив управление угодьями в руках миссис Лэнгли, старого Бингера, смотрителя имения, и юного Финна Конрада.

Пешеходов в Смитфилде, как и посетителем в таверне, тем вечером было непривычно мало — кровавые убийства бросили мрачную тень на этот приятный район. Но нам с Табби и Гилбертом для секретной встречи это было только на руку. Биллсон, наш щедрый хозяин с телосложением кузнеца и умом натурфилософа, сосредоточенно крутил хитроумную жаровню, на вертелах которой истекали жиром две дюжины колбасок, изготовленных его супругой Генриеттой, и три пухлых фазана; огонь радостно шипел. Биллсон только что подал нам, в качестве лакомства, порции нежнейшего лабскауса[63] в крошечных формочках, источающего облака пара пахнувшего мускатным орехом, ягодами можжевельника и солониной. Кстати, Биллсон пристрастился к привычке подавать лабскаус с лионским соусом, и я горячо рекомендую такой способ подачи блюда. Только не забудьте предварительно сдобрить соус толчеными галетами. Теми самыми, что с казенным клеймом — перевернутой стрелой, — хорошо заметной до того, как повар истолчет галеты вымбовкой.

Биллсон, понимаете ли, был моряком до того, как женился на Генриетте и купил «Полжабы». Вот как оно было: он привез из Вест-Индии гигантскую резную суринамскую жабу, фантастическую носовую фигуру, которая украшала корабль, разбитый в щепки, и превратилась в снаряд, едва не прикончивший Биллсона, когда бухнулась, словно метеорит, футах в трех от его головы. Но деревянная жаба и стала залогом его спасения в волнах — Биллсон цеплялся за нее всю долгую ночь, а прочие члены команды затонувшего судна погибли. Героическая амфибия смотрела теперь со своего насеста на Фингал-стрит, и ее широченный рот, растянувшийся в загадочной улыбке, напоминал весельчакам о «Моне Лизе» Леонардо, причем эта параллель особенно ярко прослеживалась после того, как в этих самых весельчаках оказывалась пара кварт лучшего Биллсонова эля «Старина тритон».

Я, решительно отставив свою порцию в сторону, потому что мы договорились поумерить наш аппетит в плане еды и выпивки, пока ждем Табби и Гилберта, восхищался в счастливой мечтательности старыми дубовыми панелями, гравюрами Хогарта, украшавшими стены, и фазанами на вертеле; ум мой был праздным, но вполне довольным. Ларс Хоупфул, слабоумный кухонный работник, снова наполнил наш кувшин элем, благодатный вечерний ветерок влетал в открытое окно. Под перезвон колоколов церкви Святого Варфоломея миссис Биллсон поставила в печь хлебный пудинг, который снова явится, горячий, облитый маслом и пылающим ромом, когда он позже нам понадобится этим вечером. Размышляя об этом, я повернулся к окну и взглянул на высящуюся квадратную зубчатую башню Святого Варфоломея, когда раздалась дикая брань, грянул пистолетный выстрел и послышался топот бегущих ног.

Мы все вскочили, вдвойне обеспокоенные из-за недавних убийств. Я высунулся в окно и был поражен, увидев ожидаемого нами Фробишера-младшего, преследующего по Ламбет-Корт смуглого человека крепкого сложения, правда не такого массивного, как Табби, который неистово крутил своей дубинкой из терна, зажатой в кулаке. Сейчас наш друг очень походил на разъяренного бегемота, на голову которому кто-то надел старую боллинджеровскую шляпу с широкой, как чаша, тульей, украшенной павлиньими перьями. Куртка бегущего человека была в крови от раны в плече — без сомнения, от пули, — хотя та, похоже, не мешала ему бежать.

Я выскочил через окно на тротуар и включился в погоню с вилкой в руке, не зная, что Сент-Ив и Хасбро тоже принимают участие в потехе, только выбежали они через входную дверь. Путь мне преградили последовательно экипаж, запряженный четверкой, и мужчина, гнавший стадо злобно шипящих гусей, и пока я их огибал, время ушло. Я потерял из виду Табби, но предположил, что он, наверное, последовал за своей дичью в проулок за Лонг-Лэйн, кинулся туда — и вовремя! Преследуемый нашим другом тип показался в дальнем конце узкого прохода, а еще один, без сомнения сообщник, вынырнул из-за трубы от камина и подставил Табби подножку. Табби грохнулся лицом вниз, его дубинка укатилась прочь, а приятель бегуна занес крикетную биту, чтобы размозжить ему череп.

Я завопил: «Стой или я оторву тебе башку!» и помчался на негодяя с вилкой наперевес. Пистолета у меня, конечно, не было, но был шанс, что он слышал выстрел или видел кровавую рану в плече своего компаньона и примет ручку вилки за дуло пистолета. В любом случае он замер, оценил быстро сокращавшееся расстояние между нами, безнадежно оглянулся в поисках своего сообщника и резво помчался в другую сторону — пугливый такой, хвала Господу.

Я поравнялся с Табби, который с трудом вставал на ноги. Увидев вилку, он расхохотался — природная веселость оказалась сильнее желания рассыпаться в благодарностях или всерьез огорчиться из-за ненадлежащего использования крикетной биты. Отряхнув руки и поведя плечами, Фробишер-младший подобрал свою дубинку и слетевшую шляпу, которая укатилась, будто колесо тачки, и мы отправились в гостиницу. По пути Табби развивал гипотезу, что мужчина принял меня за каннибала, когда увидел вилку.

— Ты вселил в него страх, Джек, — говорил он. — Страх быть съеденным — один из первобытных инстинктов. Парень до смерти перепугался и спасся бегством.

Табби выбил свой боллинджер о бедро, отдал мне дубинку и разгладил пальцами павлиньи перья.

Ответ на его замечание про вилку должен был содержать толику остроумия в его стиле или того, что могло за него сойти.

— Ваш боллинджер немного вышел из моды, — сообщил я ему, решив оскорбить его головной убор, который был изрядно перепачкан и измят. — Конечно, мне он безумно нравится. Он… в меру приправлен. Злые языки могут сказать «испачкан» или «компрометирует», но только не я. Шляпа человека — это его дело.

— Я тебе ее не продам, и не проси. Она приносит удачу. Перья павлиньи, кстати, от королевской стаи. Сомневаюсь, что ты когда-либо видел такой блистательный сапфировый цвет. Считаю, он оттеняет мои глаза.

Мы вошли в «Полжабы». Наши друзья, включая дядю Гилберта, снова сидели за столом возле окна, Фробишер-старший только что осушил стакан эля и утирал платком испарину со лба. Он встал, с явным облегчением увидел, что Табби не пострадал, сердечно потряс мою руку, говоря: «Рад встрече, Джек». Затем снял свой гладстоновский саквояж с моего стула, обождал, пока мы сядем, и наполнил наши стаканы из кувшина.

— Да, сэр, это была настоящая засада, — сказал Гилберт Сент-Иву, возвращаясь к истории, которую начал рассказывать до того, как мы пришли. — Хвала Господу, я захватил пистолет, иначе пришлось бы хоронить мертвецов. — Он воодушевленно покивал. — Понимаете, я узнал этого типа, как и Табби, его зовут Билли Стоддард, эту вонючую рептилию. Мы прищучили его в его берлоге два года назад, в Бичи-Хед, как вы, наверное, помните.

— Смотритель маяка Бель-Ту? — спросил я, сознавая, что это могла быть спина именно того мерзавца, которого я видел в зеркале Нарбондо.

— Никогда не забуду его лица, — поморщился старик, — свиной пузырь с изюминами вместо глаз. Я бы оказал ему услугу, смахнув ему голову с плеч и поднеся ему же на блюде. Тогда, в домике смотрителя маяка. Швырнули бы тело с утеса, сделали бы с ним то же, что он сделал с бедным капитаном Соуни, упокой его Господь.

— Не имел удовольствия встречать этого Билли Стоддарда, — ответил Сент-Ив. На самом деле профессор лежал в коме внутри пещеры в тех меловых утесах, когда временный смотритель маяка улепетывал по кручам.

— Может, Стоддард хотел отплатить вам за тот позор, которому вы его подвергли? — предположил Хасбро.

— Нет, — заверил нас Гилберт, отрицательно крутя головой, словно ставя знаки препинания. А потом наклонился вперед, заговорщицки улыбаясь. — Я совершенно уверен, что он хотел… Эта вещь — причина, по которой я позвал вас сюда… — прошептал он.

Мы кивнули, хотя в чем тут соль, понимали с трудом. Гилберт попросил нас прийти — это факт, но зачем?

Меж тем Фробишер-старший раскрыл гладстоновский саквояж, явивший нашим глазам пистолет, и вытащил маленькую тетрадь в кожаном переплете, сильно потертую и изъеденную солью. Открыл первую попавшуюся страницу, которая, как оказалось, содержала журнал наблюдений птичьих гнездовий, который вел его друг капитан Соуни — смотритель маяка Бель-Ty, тот самый, который был скинут Билли Стоддардом со скалы и разбился. Тем временем Гилберт открыл тетрадь на первой странице и показал ее нам. Там стояла надпись: «Эспаньола, Реджинальд Соуни, 1844». Как я и думал, это был журнал наблюдений за птицами, только проводившихся сорок лет назад на Карибах, изобиловавший датами, подсчетами и видами: красношейный голубь, антильская эуфония, багамская шилохвость, мексиканский ходулочник, чернолицый тиарис и дюжины других. Зачем кому-то настолько понадобился бесконечно устаревший дневник орнитологических наблюдений, что он устроил засаду на двух толстяков, оставалось тайной для всех, кроме Гилберта Фробишера. Разгадка явно находилась у него в руках.

— Без сомнения, вы, джентльмены, считаете, что дневник вполне безобиден, — сказал Гилберт. — Что скажешь, Джеки? Ты любитель птичек?

— Разумеется, — заверил я его. — Хорошо зажаренных и поданных с картофелем и зеленым луком.

Старик подмигнул мне и захохотал. Он уже не собирался никого лишать головы. Просто совершеннейший Табби с его превалирующим над всем чувством юмора, лишь чуточку обидной улыбкой превосходства и впечатляющими габаритами! Отличия же между Фробишерами заключались в возрасте — Гилберту было за шестьдесят, хотя он мог похвастаться отличным здоровьем и великолепной формой, — и в размере шевелюры — на дядюшкиной макушке волос не было вовсе. В остальном они могли быть близнецами.

— Признаюсь, что не вижу в нем никакой особой ценности, — признался Хасбро, после того как дядя Гилберт закрыл дневник и вернул его в саквояж, — хотя, конечно, для натуралиста он представляет интерес. Карибские острова должны быть сущим кладом для любителей птиц.

— И не только птиц, джентльмены, уверяю вас, — вполголоса сказал старик. — Там немало сокровищ, превосходящих любое воображение.

Он откинулся на спинку стула и замолчал, с явным удовольствием глядя на разделанные тушки фазанов, а также сосиски, жареный картофель, стручковую фасоль в сливочном соусе и горку хрустящих лососевых оладий — в качестве закусок; рыба и птица вместе, по совету Генриетты, хотя, как правило, они подаются раздельно, однако на этот раз наш спешный график требовал, чтобы большая часть была подана сразу. Также имелось изрядное количество бутылок с бургундским и еще большее количество лукового соуса, на этот раз с добавлением шалфея. Дядюшка Гилберт явно наслаждался тем, что держал нас в напряжении, пока ел. Он прекрасно знал, что слово «сокровище» сейчас заслонило всё прочее в каждом уме, подобно тому, как Гилберт царил за столом. Казалось, старик провел в море на сухарях и солонине несколько лет и теперь наконец дорвался до приличной пищи: он выбирал фазанью ножку и, поливая ее луковым соусом, свободной рукой накалывал на вилку жирную колбаску, словно осьминог, а затем поедал оба блюда одновременно. Понимаете, Гилберт и Табби первоклассные едоки — обширное пространство внутри них взывает о заполнении, и сам процесс напоминает засыпку песка в бездонную дыру. Бутылки шли по кругу, картофель, фасоль и колбаски исчезали с их тарелок, а Генриетта подкладывала еще и выставляла новые бутылки, убирая пустые. Снова появились хлеб и рыба.

Я настолько взбодрился, что предложил победоносно наполнить стаканы и провозгласил тост: «За наше предприятие, джентльмены, чем бы оно ни обернулось, и пусть открытие, которое обещает, состоится по эту сторону могилы».

Мы проглотили свой эль, Гилберт подмигнул мне и кивнул. Осмотрев фазанью ножку, он обглодал ее начисто, затем высунулся в окно, осторожно огляделся, убрал голову и плотно затворил за собой ставни. Ткнув в мою сторону костью, он спросил:

— Что ты знаешь о китах, Джек? О спермацетовом ките? О кашалоте?

— Я читал книгу мистера Мелвилла, — ответил я.

— Тогда ты, безусловно, самый грамотный человек в мире. Мистер Мелвилл не пояснял… — Здесь старик снова осмотрелся и, понизив голос, закончил: —…феномен серой амбры?

Теперь мы все придвинулись друг к другу, забыв об ужине, слово приковало наше внимание, как он и предполагал.

— Описание субстанции было предметом краткой главы, насколько я помню, — начал вспоминать я. — Кажется, она возникает в брюхе кита и время от времени выделяется твердыми комками, часто содержащими клювы кальмаров. Считается, что эти клювы могут служить раздражителями, которые и провоцируют возникновение субстанции.

— Клювы кальмаров! — воскликнул дядя Гилберт, веско кивая. — Именно так. Без сомнения, ценная информация, Джек, для человека, способного представить такую вещь, как клюв кальмара. Но вот парфюмеры, не имеющие ни малейшего представления о клювах, сколько они платят за само вещество? За унцию, скажем. Не за твою омерзительную, недавно извергнутую дрянь, но за амбру, подобную жемчугу, промытую и очищенную солью моря и океанскими ветрами. Достаточно плотную для того, чтобы погрузиться на дно моря, клянусь богом! Знаешь, французы ее едят, хотя французы мало чего не едят. Вообрази, если сможешь, огромный шар, в три или четыре раза больше человеческой головы, — старик развел руки в стороны, украдкой глянув на остальных. — Огромный шар дюймов тридцать в диаметре, круглый как луна. Вообрази, если захочешь, кита, извергнувшего ее, кита длиной в сотню футов, гигантского левиафана, который, если пожелает, может проглотить столько Ион, сколько надо для вечеринки вроде нашей, и останется место для Валаама с заговорившей ослицей. Что ты на это скажешь, Джеки? Сможешь назначить цену на такую вещь?

Дядя Гилберт подождал — и мог ждать вечно, потому что ничего такого я представить не мог.

— Чертова куча золотых дукатов, — ответил я.

Старик откинулся на спинку стула и улыбнулся, забавляясь.

— Ну ты и хитрец, Джеки! Умоляю, открой, сколько составляет чертову кучу? Определись с термином.

— Сотни тысяч фунтов, — вставил Хасбро, переходя к самой сути. — Много сотен. Однако прецедентов таких не было — я об описанном вами размере. Парфюмеры никогда не видели такого товара, если он существовал. И он, скорее всего, принадлежал бы не им, а сказочно богатому коллекционеру. Только человек с необычайным состоянием сможет позволить себе обладать им.

— Вот именно, — сказал Гилберт, медленно кивая. — Но есть еще вариант — человек, который нашел это чудо и забрал себе. — Он внушительно подмигнул. — О, друзья, он существует, воистину существует; так и не иначе! И теперь я могу поведать вам секрет журнала капитана Соуни.

ГЛАВА 2

НЕПРИЯТНОСТИ В ПЕННИФИЛДЗ

Мы встретили это предложение гулом искреннего одобрения, на что старик покачал головой и добавил:

— Попозже и не здесь. Нет, джентльмены. Будьте терпеливы. Мы пропустим прилив, если не поторопимся.

— Помоги нам Бог… — начал было я, когда Генриетта Биллсон появилась с зажженным пудингом и бутылкой коньяка.

Мы выпили за здоровье друг друга, переправили в рты побольше вкусной еды, и как только вылизали свои тарелки, словно голодные псы, снаружи появился частный экипаж с монограммой «ГФ», золотом выведенной на дверцах. Гилберт распахнул оконную раму, махнул салфеткой кучеру, похожему на мертвеца, вложил приличную сумму в руку Генриетты и вытолкал всех нас за дверь, сжимая пистолет и грозно оглядываясь, как мне показалось, в жажде отстрелить кому-нибудь голову.

В экипаже, нагруженном нами и нашим багажом, мы погромыхали к реке по темным улицам, вовсе не дремавшим под летней луной. Я чувствовал себя так, словно меня схватила банда вербовщиков: выманила на встречу в «Полжабы», а затем бесчестным образом утащила на корабль до того, как пудинг завершил путь в мои внутренности. Экипаж сбавил тряскую скачку, чтобы не врезаться в напиравшую толпу при проезде по Лаймхаузу — ласкары[64], арабы и китайцы в ярких одеждах, проститутки и нищие в лохмотьях, моряки, только что вернувшиеся из чужих стран и спешившие прогулять полученное жалованье. Низкие дешевые гостиницы тянулись вдоль улицы, призрачные дворы тонули в зловонных испарениях; шипевшие газовые фонари лишь немного разгоняли ночной мрак, освещая битую черепицу и кирпич, мерзкие распивочные с дешевым джином и опиумокурильни. Черный смрадный дым поднимался из каминных труб, смешиваясь с вонью из лавчонок, торгующих жареной рыбой, и соперничая с запахами тысяч тонн всяческих товаров из надземных и подземных складов: табак, спиртное, сахар и патока, смола и снасти. Всё — здания, обваливающиеся и кренящиеся на все лады, темные от сажи, грязи и нищеты, и их обитатели — было настолько колоритно, что сам Хогарт[65] содрогнулся бы.

Карета, свернув к Вест-Индским докам, покатилась по узкой улочке сквозь Пеннифилдз, где ей пришлось сделать преждевременную остановку рядом с лавкой, перед которой валялись вперемешку железный лом, кухонный мусор, ломаные деревянные стулья, а с крюков свисало тряпье. Невдалеке находился жалкий паб с надписью «Веселая смолокурня», намалеванной на вывеске над входом, — не без потуг на иронию, решил я.

— Да господи, Боггс! Это что такое? — возопил дядя Гилберт, когда карета остановилась. Отворив дверцу, он выглянул наружу. Наш кучер, худой длиннолицый кокни[66], обменивался крепкими словечками с кем-то невидимым. Через минуту все мы стояли у кареты, разглядывая преграду — труп коровы, полностью перегородивший проезд. Хозяин лавки, старьевщик, в грязном фартуке, объяснял, что чертова тварь рухнула тут и издохла, а он не может сдвинуть ее один. История была совершенно маловероятная, потому что корова смердела, и ноги ее торчали над раздутым брюхом. Однако какой-либо угрозы я не ощущал, пока не заметил, как Сент-Ив и Хасбро обмениваются какими-то сигналами, за чем последовало явление пистолета Гилберта.

Впереди виднелся лес мачт, вздымающихся над доками. Черный дым клубился над трубами пароходов — начинался прилив, и в следующие два-три часа ожидалась большая суета. Мне был виден свет луны на воде Канала всего в сорока футах от нас. Мы были очень близки к нашей цели, и мне пришла в голову простая, как мычание, мысль: а не перетащить ли нам свою поклажу на руках, оставив кучера разбираться с коровой?

Но не успела эта мысль возникнуть, как старьевщик метнулся в сторону и исчез за ближайшей открытой дверью. Никто из нас не был так глуп, чтоб преследовать его. Гилберт дернулся вправо-влево, отыскивая цель и ожидая беды. Табби стиснул свою дубинку, будто собрался пустить ее в ход, а Хасбро выхватил из-под сюртука свой пистолет. Тут же позади нас раздались шаги — подбегало четверо мужчин, а в переулке справа кто-то принялся лупить по сковородке. Кучер соскочил на мостовую и, вынуждая меня упасть на брусчатку, встал рядом со стариком, изготовившимся произвести выстрел. Громкий треск и вспышка пламени у дула — словно по волшебству, четверо исчезли в путанице двориков и переходов. Дверь «Веселой смолокурни» со стуком захлопнулась. Кто-то, кажется Табби, предупреждающе крикнул прямо перед тем, как тяжелый предмет грохнулся на мостовую совсем рядом со мной, зазвенело разбитое стекло — деревянный ящик с бутылками. Я взглянул вверх и заметил мужчину, присевшего за перилами на балконе третьего этажа. Хасбро вышиб щепу из перил. На мгновение воцарилась тишина, а затем раздался вопль из переулка — кто-то выкрикнул: «Ложись!..» — и тут же между нами грохнулся какой-то предмет, оказавшийся круглой черной бомбой с шипящим фитилем. Табби подхватил ее своей широченной ладонью, словно грейпфрут, и запустил в Канал, где она рванула с плеском и шипеньем, произведя небольшой гейзер.

Движение на улице полностью остановилось, и воцарилась тишина, полная тяжкой угрозы. Кроме далеких гудков проходивших поблизости судов, не долетало ни звука. Пять сотен фунтов мертвой гернсейской коровы всё еще лежали на дороге. В затишье я озаботился поисками хоть какого-то оружия, как и Сент-Ив, мы с ним перебежали к горе хлама перед теперь уже закрытой лавкой старьевщика.

Я схватил длинную, кованого железа рукоятку от формы для выпечки хлеба, а Сент-Ив подобрал трехногую табуретку и гнутую каминную кочергу. И немедленно, будто нападение было расписано по мизансценам и поставлено профессиональным хореографом, последовала новая атака; похоже, это были те же четверо, по которым стрелял Гилберт, четверо здоровых мускулистых громил в тельняшках портовых грузчиков, с лицами, закрытыми платками, появились прямо перед нами. Мы сделали пару шагов им навстречу — теперь труп коровы стал баррикадой, разделявшей группы; Хасбро и дядя Гилберт держали пистолеты на виду. Четверо атакующих были явно безумцами: нападать на пятерых вооруженных — шестерых, если считать кучера, который стоял, выразительно помахивая кнутом, и кончик его пощелкивал.

Табби крутанул своей дубинкой и крикнул:

— Ну давайте, ублюдки, чего застеснялись?

Но громилы топтались на месте, время от времени делая вид, что намереваются броситься в рукопашную, но не хотят перелезать через смердящий труп. А потом они рванули прочь, по двое в каждую сторону. Я очень боялся, что старик перестреляет их как собак, но он, благослови его Господь, был слишком чувствителен, чтобы совершить продуманное убийство.

Услышав звук чего-то приземлившегося позади меня, я подумал о бомбе и крутанулся — горло перехватило от ужаса. Но это оказался карлик, стремительно улепетывающий по улице с гладстоновским саквояжем Гилберта, который он утащил из кареты, брошенной нами из-за уличного представления. Мы с Табби кинулись в погоню, но дядя Гилберт свистом остановил нас и жестом вернул обратно.

— Твой саквояж… — начал было Табби, однако старик покачал головой и хлопнул себя по пальто.

— Я снова надул мерзавцев, — пояснил он, когда все подошли. — Пусть забирают сумку, да? Почему бы нет? Там ни одной, черт ее подери, ценной вещи. Все их фокусы были просто для отвлечения внимания, понимаете? Кроме разве что адской машины, хлопушки, которой пенни цена, — но твою храбрость, Табби, ничто не обесценивает. Величайшая храбрость, сказал бы я, или акт совершеннейшей глупости, если бы она оторвала тебе голову, ха-ха-ха.

Бегство человечка положило конец всей этой заварухе. На улице появились люди, поначалу боязливо озиравшиеся, а затем всё более беспечные, когда стало ясно, что опасность миновала. Дверь «Веселой смолокурни» снова отворилась, и ночь вернулась в свое обычное разгульное русло.

Я положил на место рукоятку от хлебопечки, а Сент-Ив — табуретку и кочергу. Неряшливая женщина ухмыльнулась мне от дверей лавки, и я дал ей три шиллинга за причиненное беспокойство, а потом взялся помогать моим друзьям оттащить невозможно тяжелую корову.

Скоро собралась толпа, посмеяться и высказать непристойные предложения. Наши действия привели к появлению тучи насекомых из разных отверстий коровьего тела, что подогрело общественное ликование, пока дядя Гилберт, под угрозой быть немедленно ограбленным, не вытащил из кармана пригоршню соверенов и не пообещал выдать один каждому, кто впряжется и сдвинет труп настолько, чтобы карета могла проехать. Тут же последовали великая суета и потасовка, корову спихнули в сточную канаву и проволокли по тротуару так, что намертво перекрыли дверь не то в дешевую гостиницу, не то в бордель, не то в оба места сразу. Женщина с рыхлым, как пудинг, лицом, появившаяся в окне третьего этажа, осыпала наших помощников проклятиями, за что была осмеяна. Она исчезла, но вскоре появилась вновь и, вылив ночной горшок на головы двух мужчин, полностью невиновных во всей этой возне и только вышедших из «Веселой смолокурни», значительно усилила общее веселье. После этого дядя Гилберт быстро раздал монеты, и толпа рассосалась — большая часть забулдыг вернулась в паб, хохоча и требуя выпивки.

Мы сели в карету, потеряв двадцать минут, и проехали небольшое расстояние до освещенных луной доков, где нашли пришвартованную «Нэнси Доусон», прибывшую из Истборна, — наш дом на ближайшие четыре недели. Я поразился, насколько она комфортабельна. Я знал, что Фробишер-старший богат как султан, но даже при этом был изумлен. Корабль, оснащенный, как то и полагалось, грот-мачтой с «вороньим гнездом» и бушпритом, явно предназначался для долгого плавания. В его трюме имелись три обшитых сталью отсека, изолированных друг от друга герметичными переборками, причем каждый можно было целиком вынуть из корпуса с помощью докового консольного крана, что позволяло, поставив судно в док, быстро и без всяких сложностей разгрузить его. Изобретение принадлежало дядюшке Гилберту и должно было принести ему не меньше миллиона фунтов, как только будет зарегистрирован патент. Старик собирался испытать новинку, когда, по его словам, найдет досуг поместить в трюм груз достаточного веса. На палубах «Нэнси Доусон» кипела работа, пар лениво поднимался из трубы, машины урчали.

— Ты кто такой? — спросил Гилберт человека в жилете, стоявшего на палубе у перил и следившего, как лихтеры снуют взад и вперед, разгружая корабли, которые не смогли войти в переполненные доки.

Тот сплюнул комок табака за борт, приподнял фуражку и ответил:

— Джордж Бизли, к услугам вашей чести. Старший помощник.

Похоже, честь Гилберта это никак не порадовало.

— Мы встречались? — поинтересовался он.

— Только в данный момент, сэр, и я счастлив знакомству. Присланы из Истборна — вербовка мистера Ханиуэлла, я и еще пятеро других отличных ребят. Добрались железкой, то есть мы все, и тотчас начали разбираться с кораблем.

— Вербовка Ханиуэлла, значит? Отлично. А где тогда капитан Дин?

— Пьян как боров и храпит в своей каюте, сэр, безо всяких суждений. Доставлен на борт час назад на носилках. Похоже, через сутки здорового сна к нему вернутся чувства.

Гилберт ненадолго помрачнел — вероятно, ему хотелось заковать капитана в кандалы или привязать к ограде ближайшего парка, чтобы скормить бродячим котам. Но туча миновала, и, как только последний предмет багажа оказался на борту, старик отдал приказ:

— Отдать концы, мистер Бизли. Не теряем ни минуты. И повнимательнее насчет всякой шантрапы. Кое-кто пытался нам помешать, но не преуспел.

— Есть, сэр! — ответил Бизли. — Бандитизм, точно так.

Раздались команды, затопали палубные матросы, и через несколько минут корабль задрожал под нами — нас буксировали в открытое море при высокой воде, в Лаймхауз-Рич; Собачий остров уходил назад, за корму, и Вест-Индские доки исчезали из виду. Далее мы преодолели залив Пул, судоходные трассы которого с каждым приливом превращались из-за лихорадочной деятельности судовладельцев в сущий ад.

Гилберт Фробишер сновал по кораблю, то и дело попадаясь мне на глаза, за поясом у него был пистолет. Он беседовал с несколькими членами команды, которых явно знал, и спрашивал имена других, изо всех сил стараясь быть любезным. Несколько раз я слышал, как он громко хохочет — настроение у старика поднялось оттого, что корабль отплыл и большое приключение началось.

Я стоял возле кормовых перил, откуда были видны оба берега, глядя на постоянно менявшийся пейзаж и мусор, крутившийся в течении Темзы. Думал я о Дороти, моей дорогой молодой жене, с которой мне пришлось расстаться несколько часов назад и которую я сильно порадую, если путешествие окажется таким прибыльным, как полагает Гилберт. Вообще же могу вам сказать, это очень обескураживает, когда оставляешь огромный город в такой дикой спешке — чуть больше часа отделяло завершение нашего ужина в «Полжабы Биллсона» от нынешнего момента. Но дикая спешка была представлением Гилберта Фробишера о разумной предосторожности, а Гилберт Фробишер являлся владельцем «Нэнси Доусон». И теперь он развернулся вовсю.

ГЛАВА 3

ГИЛБЕРТ РАСКРЫВАЕТ КАРТЫ

Картохранилище «Нэнси Доусон» имело ускользающее сходство с интерьером чудесного особняка дяди Гилберта в Дикере: дубовые панели, эркеры, турецкие ковры и установленные на затейливых вращающихся подставках масляные лампы, бросавшие золотые отблески на длинный стол, застеленный картами Карибского моря — места нашего назначения. Поверх карт, словно коническое пресс-папье, стоял гигантский рупор, разрисованный искусно выполненными изображениями подводных чудес, рыб, омаров, китов и ракообразных, вьющихся вокруг свирепого осьминога. В кабинете были мягкие кресла (в которых мы и сидели), книжные шкафы, бутылки виски, бренди и рома, картины с птицами и кораблями и целый ряд широких медных переговорных труб, заткнутых заглушками-свистками.

Очень остроумное изобретение эти переговорные трубы: раздается свисток, откупоривается нужная труба, склоняется ухо и начинается обмен репликами — скажем, идут переговоры с мостиком, или с машинным отделением, или даже с самим капитаном, если он не пьян и не в постели. Если корабль тонет и заполняется водой, заглушки, как пробки, не дадут воде попасть через трубы в салон.

Это было помещение, где можно планировать кампании или устроить тюремную камеру с удобствами, смотря по необходимости. Окна по правому борту выходили на правый берег Темзы, где мимо нас проплыла, а потом осталась позади церковь Всех Святых, а по левому виднелся Саут-Энд. Корабль качала зыбь, чувствовалась характерная волна Северного моря, уже можно было разглядеть плавучий маяк у банки Нор. Я остро чувствовал, как Британия уплывает прочь, словно уходящий сон, пока мы скользим по великой реке на приливе энтузиазма Гилберта Фробишера.

Старик, убежденный холостяк, всю жизнь обходившийся без жены, способной отшлифовать его склонности, насыпал на тыльную сторону кисти изрядную порцию нюхательного табака и шумно втянул ее трепещущими ноздрями; глаза его увлажнились. Вслед за тем он пошатнулся, но устоял и, испустив оглушительный, потрясающий чих, отряхнул разлетевшуюся коричневую пыль со своего сюртука. А потом пришел черед коньяка, разлитого по сверкавшим в свете ламп снифтерам из большого резного хрустального графина. Глядя на нас с разбойничьим прищуром, дядя Гилберт приподнял графин в общем тосте и провозгласил:

— Это старинный хрусталь баккара, джентльмены, одна из немногих вещиц с уникальными свойствами, неустанно разыскиваемая торговцами антиквариатом и достаточно увесистая, чтобы послужить оружием. Это графин моего дедушки, и я, ей-богу, пью за старика. Он был хорош: выгнанный из Итона за позорное поведение — кражу этого самого графина из комнат пробста[67] — в 1756-м, погиб как герой при Пондичерри[68] тремя годами позже на окровавленном фордеке старого «Тигра», кроша саблей французов! За него! — выпил он, впрочем, не из графина, чего я опасался, а из своего снифтера, и мы следом за ним, призвав Господню милость на его покойного дедушку.

— Надеюсь, джентльмены, вас не тянет как можно быстрее рухнуть в койки, ибо повесть, которую я намерен изложить, может занять некоторое время, а я хочу быть точным. Многое из того, что вы услышите, вас сильно удивит. — Он вытащил из кармана сюртука дневник капитана Соуни и держал его теперь так, словно это была улика. — Журнал записей, который эти головорезы пытались у меня отобрать нынче вечером, я получил от Элиота Бенсона, человека из Тринити-Хауз. Бенсон по профессии казначей, ведущий счет фитилям и бочкам масла в запасах смотрителей маяков южного берега. В один из ежемесячных визитов Бенсона на маяк Бель-Ty капитан Соуни дал ему на сохранение дневник и предупредил, что, если с ним самим произойдет что-нибудь скверное, нужно передать эту книжицу мне, поскольку я был единственным живым другом Соуни. Бенсон согласился это проделать, хотя и был заинтригован: Соуни мог так же легко и сам вручить мне дневник в мой следующий приезд в Южный Даунс. Бенсон был еще более заинтригован спустя несколько дней, когда маяк потух из-за нехватки масла, а изломанное тело капитана Соуни обнаружили на пляже, с головой словно раздавленная репа.

Гилберт снял очки, промокнул платком глаза и снова сделал глоток коньяка.

— Очень скоро в истборнском Тринити-Хауз объявился гнусный Билли Стоддард, тот самый дьявол, что этим вечером напал на нас с Табби на Фингал-стрит. Он был вторым смотрителем Дуврского маяка и подыскивал место получше. Дескать, услышал о трагической смерти капитана Соуни и немедленно собрался. Конечно, он слышал о смерти Соуни, бесчестный мерзавец, потому что сам столкнул того с утеса! Почему он совершил это преступление? Я абсолютно уверен, что Стоддард знал о дневнике и его секрете и попытался выцыганить записи у Соуни, а тот отказался. Стоддард решил, что журнал спрятан на маяке или поблизости, и решил выиграть время на поиски. Как вы понимаете, до инспекционной поездки Бенсона он мог бы и преуспеть… Словом, капитан перехитрил его.

В то туманное утро на Бичи-Хед, после того как Стоддард получил от нас с Табби хорошую трепку, он отправился прямиком в Истборн и там сделал запрос — нагло поинтересовался, имеется ли среди имущества капитана Соуни журнал наблюдений за птицами Карибских островов. Соуни, дескать, обещал ее ему, уверял Стоддард, лживая свинья. Бенсон мудро сказал Стоддарду, что ничего такого в описи не указано, и мерзавец отбыл с пустыми руками.

Через два месяца после поездки по маякам вдоль южного побережья Бенсон завез дневник капитана Соуни ко мне в Дикер, и я совершенно уверен, что Билли Стоддард следил за ним и что он шел с тех пор по следу дневника — по горячему следу, как говорят американцы, потому что нынче за один день тот дважды едва ему не достался. Но, хвала богу, он его не получил — и не получит, и если я сделаю, что собираюсь, то увижу его болтающимся на виселице за убийство Реджинальда Соуни.

Мрачно взглянув на нас, Гилберт пристукнул костяшками по столу. Нос корабля вдруг круто приподнялся, будто сила удара заставила корму отвесно нырнуть. Корабль на минуту задрожал, прежде чем нырнуть к подошве волны. Неожиданно я увидел в широких окнах огни большого города — скорее всего Маргейта, если мы уже обогнули Северный Форленд; я не представлял, с какой скоростью мы двигаемся. Уайт-Клиффс объяснили бы всё, когда мы достигнем пролива, но я буду спать и не увижу их.

— А теперь вот в чем, собственно, суть, — сказал Гилберт. — Как любитель птиц, я нашел журнал Соуни крайне интересным, но даже ради собственной жизни не смог бы постичь эту тайну. Я отложил дневник и не возвращался к нему два месяца, когда у меня появился досуг, чтоб заняться им всерьез. И я обнаружил, что в нем скрывается.

Тут он открыл дневник, перелистнул до первой страницы и положил палец на перечеркнутую букву — первую букву «П» в абзаце, где говорилось: «Пустельга вьет гнездо», и «о» в слове «гнездо».

— Простые ошибки, тут же исправленные, как можно предположить, — сказал Гилберт, — и однако, как вы видите, здесь нет вообще различимой ошибки, потому что идентичная буква немедленно выписана снова. Тремя страницами дальше есть две поправки того же сорта, «д» в слове «удод», «п» — в «малом пуффине». Каждая буква замазана и тут же воспроизведена. Я стал искать буквы, отмеченные так же, и очень быстро обнаружил простое послание, скрытое в дневнике: «Под пальмой», гласило оно, два слова, содержащие десять вычеркнутых букв. Но что было «под пальмой»? И под какой пальмой? Я терпел поражение. Швырнул дневник на стол, будто в карточной игре.

Чтоб проиллюстрировать это, он движением кисти сделал то же самое, дневник шлепнулся рядом с разрисованным рупором и завертелся на куче карт. Гилберт махнул на него рукой и громко захохотал. На кожаной обложке книжки было обычное пальмовое дерево, вытесненное на переплете, вытертое почти полностью, но различимое.

— Следите внимательно, джентльмены, — возгласил Гилберт, будто прирожденный артист. Он вынул бритву, раскрыл ее и вонзил лезвие в обложку, разделив затем два куска тонкой кожи, скрепленных по краю и образующих тайник. Большими пальцами он растянул склеенные края, достав три сложенных листа тонкого пергамента, мелко исписанных с обеих сторон. Он осторожно расправил их, достал очки и прочел вслух ту самую историю, с которой я начал этот отчет; историю юного Джеймса Дугласа и его неудачного путешествия к острову рядом с Эспаньолой на борту «Целебесского принца».

Гилберт дочитал, осторожно сложил пергамент и вложил его в прежний кожаный сэндвич. Из ящика стола он достал кисточку и маленькую баночку мездрового клея и, тщательно промазав края кожи, снова прижал их друг к другу. Журнал наблюдений, куда вернулась запись, опять исчез в его сюртуке.

Я, как и остальные, не знал, что сказать. Это было немного театрально, но помимо шара серой амбры, жуткий рассказ Джеймса Дугласа был страшен во многих отношениях: длинный ряд кровавого насилия и смертей, история злобных невидимых духов, пустивших большое парусное судно ко дну и погубивших его команду. Я не видел никаких оснований полагать, что все эти события, изложенные Дугласом, произошли на самом деле. И мне хватило смелости в этом признаться, несмотря на опасения вызвать гнев старика. Но мои сомнения его ничуть не обеспокоили.

— Конечно, рассказ выглядит огромным преувеличением, — согласился он. — Парнишка этот, Джеймс Дуглас, признал, что ему и самому это кажется сном. Может быть, какие-то части истории и есть сон: разрушение «Целебесского принца», например. Ясное дело, юнга боялся, что его бегство от сражения сочтут трусостью. Психиатр предположил бы, что он старается задним числом, так сказать, умерить свою вину, придумывая ужасающих злобных духов. Но нельзя не признать, эпизод с ловцами губок и серой амброй очень похож на подлинный. И помните, «Целебесский принц» не отправился бы к этому острову, не будь там какой-то поживы. Открою вам, что я выяснил, покопавшись в регистре Ллойда: корабль принадлежал некоему Джерому Уотли из Бристоля и исчез в 1843 году, совершая рейс именно в этой части мира.

Табби, заметив мое замешательство, разразился прочувствованной речью:

— Это же приключение, Джек, сроком в несколько недель. Подумаешь, акулы! Ты ведь не просчитываешь риски, переходя дорогу, и тем не менее до дюжины человек ежедневно давят, как собак. Что до меня, то я считаю — мы все заглянем в эту пещеру, как в новый стакан этого монументального бренди.

— Хорошо сказано! — воскликнул дядя Гилберт, пододвигая графин. — И заметь себе вот что, Джек: Билли Стоддард и его дружки-подонки — верующие, но не в богов.

Эти слова оказались к месту, хотя им не удалось помочь мне совладать с собственными сомнениями. Когда я порылся в своих мозгах, то обнаружил, что часть меня истово верит в Джеймса Дугласа и в этот шар серой амбры. Но если история юнги правдива, мы искушаем судьбу, повторяя это роковое плавание «Целебесского принца»!

Хасбро был непроницаем — роль, которую он играл в совершенстве. Табби, пребывая в страстном ожидании, причмокивал над коньяком и поглядывал на нас всех как настоящий сумасброд. Сент-Ив с неподдельным интересом несколько минут разглядывал сэра Гилберта и затем нарушил молчание:

— Если не ошибаюсь, в двухсотмильном радиусе от Эспаньолы множество островов. Джеймс Дуглас засек положение своим секстаном, но он, видимо, не стал отмечать координаты, обойдясь пометкой в пределах 125 тысяч квадратных морских миль океана, где может находится наша цель.

Старик улыбнулся, обводя нас взглядом, и выразительно кивнул:

— Именно этого я и боялся, сэр. Но неразумно полагать, что Дуглас мог упустить жизненно важную деталь. Без долготы и широты рассказ ничего не стоит. И потому внимательно проштудировал журнал и нашел ответ. Когда я натолкнулся на описание желтогрудого погоныша — porzana flaviventer, — мои подозрения усилились. Соуни будто бы наблюдал яйца птицы в гнезде изрядное количество раз — невозможное количество раз. Или он допустил ошибку — спутал взрослых птиц с птенцами и яйцами? «Что было сначала, — спрашивал я себя, — погоныш или яйца?»

Он расхохотался над собственной остротой и, выдержав паузу, продолжил:

— Но капитан Соуни не делал ошибок, когда дело касалось птиц, нет, сэр. Можете быть уверены, профессор, той ошибки с дикими гусями не будет, ха-ха-ха! Никто, кроме меня, не знает координат, и так будет, покуда мы не бросим якорь у того острова. Мы проложили курс в направлении Эспаньолы до старого Испанского мыса, этого на сегодня довольно. Что ожидает нас на морском дне — тайна, которая станет явью через две недели, если погода будет к нам благосклонна.

Мы дружно поднялись; всем хотелось уснуть после еды, питья и волнений этого вечера. Лишь дядюшка Гилберт выглядел свежим. Его прозрения приводили нас в замешательство, но в конце концов по его настоянию мы, соединив ладони, прокричали старинную клятву мушкетеров: «Один за всех и все за одного». Хотя, как мне показалось, мы принесли клятву на верность Гилберту Фробишеру. «Ну да ладно, — подумал я, направляясь к двери, — благослови Бог старика и сказочный шар серой амбры, который мог спокойно пролежать на дне бурного моря сорок один год со дня гибели „Целебесского принца“, а теперь будет найден нами, если мы сумеем его отыскать».

Однако мое напускное веселье растаяло, словно туман под лучами солнца, когда я заметил, что одна из переговорных трубок, точно посередине ряда, по некоей причине оказалась не заткнута. Свисток был вынут и оставлен на самом краю раструба, изгибавшегося вверх под углом в сорок пять градусов так, что можно было слушать, просто слегка пригнув голову. Хотя фланец из индийского каучука, обеспечивавший водонепроницаемость, когда заглушка находилась в раструбе, обладал нужными свойствами, чтобы она держалась даже при качке судна.

— Все признаки заговора… — начал я, но Сент-Ив потряс головой, и я умолк. Он аккуратно вставил заглушку-свисток в трубу, чтобы нас больше нельзя было подслушать.

— Возможно, ты прав, Джек, — сказал Сент-Ив, когда снова стало можно говорить не опасаясь. — Вероятно, некто намеренно позволил кому-то подслушать нашу дискуссию.

— Я просто уверен, что вы ошибаетесь, джентльмены! — возразил дядя Гилберт. — Конечно, нет. В конце концов, мы на борту судна с тщательно отобранной командой. Без сомнения, это совершенно невинное упущение.

— Тщательно отобранная кем, сэр? — спросил Хасбро, включаясь в расследование со свойственной ему прямотой. — Был упомянут мистер Ханиуэлл, который был так любезен, что прислал мистера Бизли, помощника. Доверяете ли вы мистеру Ханиуэллу полностью, сэр?

— Абсолютно, мой дорогой друг. Ханиуэлл последние два года был моим самым добрым товарищем. Он любезно взял на себя хлопоты по приобретению этого самого судна, когда я дал ему знать, что выхожу на рынок в поисках корабля с определенными параметрами. Он провел его переоборудование, проявив необычайное усердие. Отец его был китобоем, понимаете. Погиб в море. Злая судьба свела его с особенно жизнелюбивым кашалотом, когда Ханиуэлл был еще мальчиком.

Я рискнул задать вопрос с оговоркой:

— Мне просто любопытно: а сколько членов команды не из набора Ханиуэлла?

— Вижу, к чему ты клонишь, Джек! Безопасность в количестве, да? Я бы насчитал девятерых, всех их я знаю по своим яхтсменским временам в Истборне, включая мистера Фиббса, старшего механика, верного как магнит, и его помощников. Тебе не стоит опасаться ни команды, ни мистера Ханиуэлла. Я держусь за своих друзей, Джек, и среди них я числю и тебя, и Люциуса Ханиуэлла.

Я собрался было запротестовать, но Сент-Ив тут же предпринял вторую попытку, хотя на челе Фробишера-старшего начали собираться грозовые тучи.

— Прошу прощения за дотошность, но знал ли Ханиуэлл о месте вашего назначения?

— Только в самых общих чертах, профессор. Полагаю, я мог упомянуть Эспаньолу, но никак не название острова.

— В отчете Дугласа остров не назван, если мне верно помнится, — сказал я.

Гилберт улыбнулся мне и показал на свой висок, где, видимо, хранилось название острова. Без сомнения, он выяснил его, получив координаты из птичьего гнезда.

— А ваш разговор с мистером Ханиуэллом касался китов и китобойного дела? — продолжал наседать Сент-Ив. — Не хочу быть неучтивым по отношению к вашему другу, сэр.

— Никакой неучтивости, заверяю вас. Наш разговор не затрагивал подробностей, профессор, по крайней мере в том, что беспокоит вас. Однако мне нужен был водолазный колокол, и Ханиуэлл раздобыл его, хотя сам запрос мало о чем говорил. Устройство пока закреплено в трюме. Люциус Ханиуэлл, повторю снова, истинный джентльмен и очень деловой человек.

— Водолазный колокол! — одобрил Сент-Ив. — Очень важная вещь, если учесть описанную мистером Дугласом гибель ловцов губок. Похоже, помощь мистера Ханиуэлла в подготовке этого рейса была неоценимой.

— В точности так я вам и сказал. Он прекрасный человек — и отзывчивый к тому же, особенно пока ему хорошо платят за услуги.

— Однако дурные люди могли подвести мистера Ханиуэлла, — заметил Хасбро, почуяв, словно терьер, темный след в разговоре.

— Ханиуэлл слишком проницателен для этого, — ответил старик, отметая возможность промаха пресловутого Ханиуэлла взмахом руки, явно устав от разговора. — Если он рекомендует Бизли, тогда Бизли тоже хорош, как и прочие прибывшие вместе с ним. Иначе мне вряд ли удалось бы нанять целую команду — у меня нет столько знакомых моряков.

— Значит, мистер Ханиуэлл особо рекомендовал вам Бизли? — уточнил Хасбро.

— Нет, не мистер Ханиуэлл. Гилберт понятия не имел, кто такой Бизли, пока мы не оказались на борту, — сообщил Табби.

Старик фыркнул. Он уже изрядно устал от наших сомнении. Сент-Ив заверил его, что мы полностью уверены в мистере Ханиуэлле, хотя взгляд профессора говорил об обратном. Слегка кренясь, говоря фигурально, мы разошлись по своим каютам, чтобы отбыть ко сну.

Мое временное жилье мне понравилось — очень удобное, элегантно отделанное, как и картохранилище, с маленьким книжным шкафом красного дерева, уставленным соответственно выглядевшими томами, некоторые из них были впечатляюще пыльными и древними. Я выбрал увесистый фолиант об океанских рыбах, проиллюстрированный плавниками, видами чешуи и скелетами, точно промеренными и убедительно описанными, и наслаждался им не меньше минуты, прежде чем провалиться в бездны сна.

ЧАСТЬ 2

КРОВЬ И ХАОС

ГЛАВА 4

УТРЕННИЙ ТУМАН

Ранним утром меня грубо разбудил человек, державший пистолет, дуло которого покачивалось всего в паре футов от моего лба.

— Давай наружу, приятель, — велел он мне и показал пистолетом направление. Слышался гул корабельных машин, и чувствовалось, что мы движемся, хотя нас могли нести и волны, а за окном не было ничего, кроме тумана. Без сомнения, дневной свет пробивался, но мир за бортом оставался невидим. Утро наступало быстро.

Я выбрался из конки в ночной рубашке, отупевший со сна. Снова прозвенел корабельный водовод, посылая предупреждение в тумане. Всего минуту назад я не ведал об этом. Человек с пистолетом показался мне знакомым: я видел его работающим на палубе, когда мы снимались с якоря, — мужчина с густыми, как у моржа, усами, в тельняшке и поношенной фетровой шляпе, через весь лоб шел рваный шрам, глаз был полузакрыт из-за того же рубца.

— Уверен, тебе понадобятся штаны, — сказал он.

Конечно, как бы ни сложилась моя судьба! Я натянул штаны прямо под ночную рубашку, надел ботинки, и тут тип со шрамом потерял терпение и снова показал мне на трап. Мы вышли наружу в утренний туман, море было едва различимо, волны слабо бились в борт корабля. На палубе я увидел Сент-Ива и Хасбро под конвоем троих головорезов, вооруженных до зубов, — среди них стоял и Бизли с пистолетом за поясом, спасибо усердному мистеру Ханиуэллу. Бизли сжимал в руке журнал капитана Соуни. Я занял свое место среди друзей, начал было разговор с ними, но получил предупреждение от этого негодяя: заткнуться самому или он заткнет меня пулей, в чем я не сомневался. Затем на палубу выгнали Табби с сэром Гилбертом, чье лицо было искажено стыдом.

По мне, здесь нечего было стыдиться. Ханиуэлл прислал на судно шайку пиратов. Полностью отсутствовали члены команды, которых я запомнил во время плавания по Темзе — люди, которых старик Гилберт лично знал. Где они? Мертвыми лежат в койках? Заперты в трюме? Выброшены за борт? Разглядывая пиратов, я узнал двоих, несмотря на балаклавы, скрывавшие их лица: это они возились с дохлой коровой. Без сомнения, целью шайки был орнитологический дневник. Если бы у них не вышло сейчас, они осуществили бы еще более тонкий план, выкрав журнал у нас в открытом море. Дядюшка Гилберт поломал их расчеты в Пеннифилдз, и теперь мы оказались в этом опасном проливе.

В тумане показался небольшой просвет, и невдалеке по правому борту я увидел мыс Лизард. Я знал его очертания, поскольку два года назад на яхте кузена плавал в Байонну. Может, я и ошибался насчет нашего точного местоположения, но был уверен — мы еще в проливе, если по правому борту есть земля.

— Привяжи толстяков к перилам, — отдал приказ Бизли. — Билли сказал, что окажет им честь и прикончит их сам. Остальным, везучим ублюдкам, придется для этого поплавать.

Очевидно, я относился к везучим ублюдкам, если утопление можно счесть везением. Я не был настолько хорошим пловцом, чтобы выжить в холодных водах пролива, а если учесть всё еще туманное утро, шансы привлечь внимание моряков с проходящего судна равнялись нулю, разве что случится чудо. Потом я заметил над нами пирата на вращающейся платформе. Он стоял позади чего-то похожего на батарею из дюжины ружей, уложенных бок о бок и закрепленных на каком-то шарнире. Прежде я такой штуки не видел, но знал, что Гилберт Фробишер увлекается не только птицами, но и оружием, и это был, скорее всего, новомодный образец — видимо, разновидность пулемета. Старик предвидел необходимость отбиваться от пиратов, но предпринять ничего не успел.

Два головореза с пистолетами поманили Фробишеров к перилам, держась от них на расстоянии. Табби был в опасном состоянии, я хорошо видел это отсюда. Он не собирался умирать кротко, и старик Гилберт, оправившийся от потрясения и поглядывавший на негодяев словно кобра, тоже. Я взвесил и свои шансы оказать сопротивление и нашел их самоубийственными. Но неужели я позволю Табби Фробишеру, одному из лучших моих друзей, быть размазанным по перилам из пулемета? Нет, никогда. Всё равно я покойник в любом случае. Если Табби начнет, я сразу присоединюсь. И к черту последствия. Сент-Ив выглядел напрягшимся и готовым, и я мимолетно подумал, удержат ли его мысли об Элис и детях. Сам я думал о Дороти и был счастлив, что она ничего не знает, а еще мне чертовски хотелось оказаться не в ночной рубашке.

— Ну, молитесь, черви сухопутные! — крикнул Бизли, охрипнув от мерзкого возбуждения. Глаза пиратов, взбудораженных предстоящим зрелищем применения нового оружия, застыли на обоих Фробишерах. Я заставил себя смотреть — отвести взгляд значило уменьшить шансы быть полезным своим друзьям, но мои мысли крутились вокруг вопроса о координатах острова. Не блеф ли это, думал я, устроенный, чтобы заставить старика выдать местонахождение острова?

Именно тогда я увидел странное подобие человека, перелезавшее через перила платформы с бутылкой в руке, явно появившееся из моря, хотя при этом сухое, как опилки. Козлиная борода, одет в шерстяное исподнее и шерстяные чулки. Рубаха заляпана чем-то вроде последствий жестокой рвоты, глаза красные, грязные седые волосы уныло свисают на плечи. Одному богу известно, кто это был такой. Может, старик Океан? Я не сводил с него глаз и задержал дыхание, когда он поднял бутылку — полную — и обрушил ее на голову головореза, стоявшего возле пулемета, обрушил с такой силой, будто хотел попасть по чему-то находившемуся очень далеко. Жестокость удара взорвала бутылку на пиратском затылке с мощью достаточной, чтобы повалить негодяя во весь рост на оружие, а затем на палубу, где тот остался недвижим.

В щеку мне впился осколок стекла, но ни удара, ни брызг вина или рома я не ощутил. Пираты обернулись к пришельцу и застыли в минутном бездействии, а тот — наш безумный спаситель — поднялся у оружия и развернул его в сторону Бизли и двух негодяев, стоявших рядом с ним. Троица дернулась и, приседая, кинулась врассыпную. Вероятно, если бы они бросились к перилам возле Табби и Гилберта, то могли бы спастись, по крайней мере прожить еще какое-то время, но они были слишком ошарашены видом оружия. Я увидел, как Табби душит в сгибе руки ближайшего головореза, а потом швыряет его в море через перила — тому сильно повезло, потому что в этот миг прозвучала серия выстрелов из стволов орудия. Бизли просто разорвало в кровавые клочья, как и пирата, бежавшего к корме. Третий трижды дернулся под ударами пуль, но ему всё же удалось прыгнуть за борт. Кто-то вцепился в мою руку и поволок меня вниз, и я уже почти вырвался, когда понял, что это Сент-Ив. Мои друзья собрались у края камбуза, Табби тащил туда же дядюшку. Прогремела еще одна очередь, потом стрельба прекратилась, однако мы остались на месте, вслушиваясь в оглушительную тишину, прерываемую чьими-то криками из воды и жуткими стонами пирата, лежавшего на палубе с полуоторванной ногой.

Время ползло со сверхъестественной медлительностью, хотя кровь, затекавшая за воротник моей ночной рубашки, нараставшая боль в щеке и звон в ушах были абсолютно реальны. Седоволосый призрак отошел от пулемета и сплюнул. Он кивнул дяде Гилберту — не приветственно, а как бы желая сказать: «Видишь, чем кончаются игры в пиратов?..»

И хотя незадачливый судовладелец стоял меньше чем в двух футах от меня, его голос с трудом пробивался к моему слуху.

— Это же капитан Дин, господи, — проговорил он.

Таково было мое вынужденно краткое знакомство с безумным капитаном Дином. А мгновение спустя я осознал, что помогаю тащить в трюм раненого пирата — вернее, тащили мы втроем: я и Хасбро держали его здоровую ногу и голову, а Сент-Ив поддерживал простреленную конечность, из которой лилась кровь. Госпиталем была каюта с операционным столом и парой шкафов: в одном оказалось полным-полно медикаментов, во втором — хирургических инструментов, хотя хирурга у нас не было, если не считать Хасбро. Я знал, что у Хасбро есть навыки по этой части, но насколько основательные, представления не имел. Мне было поручено держать потерявшего сознание человека, лежавшего плашмя на столе, чтобы он не дернулся, пока Хасбро ампутировал ему ногу, рассекая плоть, аккуратно спиливая уже сломанную кость и затем сшивая всё, будто портной, с помощью Сент-Ива; оба работали искусно и неутомимо, а я исходил потом, сдерживая тошноту от вони крови, пока не рухнул, прежде чем дело было сделано.

Очнулся я лежа в той же каюте, глядя в потолок, и увидел стакан с бренди — его подносил мне моряк в красной хлопковой рубахе и мятом котелке с закрученными полями, потерявшими цвет от жирной грязи. Он оказался Фиббсом, старшим механиком, посланным сюда приказом мистера Фробишера убедиться, что я жив. Раненый пират по-прежнему лежал на столе, и пол под ним был залит кровью. Я видел, как поднимается и опускается его грудь. Отрезанная нога исчезла.

Когда я вливал в себя бренди, прозвонил корабельный колокол, и мне ничего не оставалось, кроме как, поблагодарив Фиббса, отправиться на верхнюю палубу, но в куда лучшем состоянии, чем утром. Несколько матросов, освобожденных из своих узилищ, уже успели отдраить доски, смыв кровь водой и песком, а теперь стояли возле перил левого борта, глядя вдаль. Туман рассеялся, оставив лишь легкую дымку, словно от проплывшего облака, и потому был отлично виден небольшой шлюп с прямым парусным вооружением, покачивавшийся на волнах. Спущенная с него лодка — ее как раз поднимали на борт на моих глазах, подобрала двоих пиратов, которым повезло остаться в живых и теперь хотелось поскорее оказаться в относительной безопасности. Трое мертвецов плыли в сорока или пятидесяти футах от «Нэнси Доусон», в половине этого расстояния — отрезанная нога. На носу шлюпа высился негодяй Билли Стоддард, глядевший на нас яростно, как сатана. Я насчитал шесть пушек, по два человека у каждой. Скорее всего, выпущенные из них снаряды не смогли бы нас утопить благодаря нашему стальному корпусу, но прошить каюты, перебить команду или разнести пулемет капитана Дина — без труда. И нам нечем было бы им ответить, а решись они ворваться на наше судно, когда вернется туман…

Однако, чтобы атаковать нас, им нужно было подойти поближе, для чего требовался соответствующий ветер, в нашем же распоряжении находились несколько тонн угля и лопата кочегара. Мы могли поступить как угодно. Расстояние между нами и шлюпом начало увеличиваться — мы удалялись от пиратов, запустив двигатель. Кстати, на шлюпе, похоже, были рады избавиться от нас. «Оставь сражения для другого дня», — подумал я. Поединков с меня хватило, если по правде, в этот ли день, в другой ли. Сэр Гилберт сидел в палубном кресле, стараясь бодриться, но выглядел на десять лет старше, чем вчера вечером, когда излагал нам историю журнала капитана Соуни. Он явно не капитан Ахав, влекущий свое отмщение через семь морей. Единственной его целью было выудить шар серой амбры, и он радовался тому, что снова движется на запад.

— Это картечница Норденфельда[69], вот что это, — втолковывал нам слегка нетрезвый капитан Дин, когда мы поглощали то, что дядя Гилберт назвал легким полуденным перекусом: поджаренный сыр, чтобы разжечь аппетит, говядина в красном вине с полосками бекона, омары, запеченные в сыре и грибах, и кровяной пудинг, который мне не хотелось бы сейчас видеть. Кок на деревянной ноге, старый шотландец, которого звали совершенно невероятно — Лазарус Маклин, в юности бывший парусным мастером, пока ему не оторвало ядром ногу, щедро сдабривал всё маслом.

Пробило час пополудни. Мы давно потеряли землю из виду, над нами синело небо, качало умеренно, палубы привели в порядок, если не считать дыр, пробитых в разных местах пресловутой картечницей Норденфельда, чудом нынешнего вооружения. Наверняка плотник скоро со всем управится. Закусывая, мы видели, как он стучит молотком и пилит.

Капитан Дин и Гилберт Фробишер поделили между собой комические и трагические маски. Капитан очнулся утром в своей каюте, обнаружил, что заперт, выбрался через иллюминатор и поспешил нам на помощь. Мерзавец Бизли нашел свой конец, чему поспособствовала картечница Норденфельда. Капитан Дин стал героем дня, а факт его вчерашнего запоя обернулся решительной добродетелью. Дядюшка Гилберт, напротив, выглядел мрачным. Журнал был утрачен; хорошо, если уничтожен. Возможно, так и случилось. Бизли мог швырнуть его через планширь в предсмертных судорогах — в таком случае журнал лежит на дне океана и ущерб невелик. Или один из уцелевших пиратов подхватил его, и тогда… Координаты острова надежно запрятаны в голове Гилберта Фробишера. А что теперь скрыто в голове Билли Стоддарда, остается тайной.

Капитан Дин смешал себе новый бокал фруктового шраба с ромом, вполне приятного летнего напитка, хотя свой я разводил водой, собираясь остаться трезвым, по крайней мере этим вечером. Капитан же преступно вольничал с ромом и становился всё речистее с каждым стаканом, лицо его пылало румянцем, черты расплывались.

— Пулемету сущий пустяк высадить три сотни зарядов за три минуты, — говорил он. — Точно, джентльмены, и он может продолжать палить, если патронов довольно и стволы не плавятся. На ближней дистанции…

Туг плотник и его подручный стихли, и мы услышали вопли одноногого пирата, очнувшегося и увидевшего, что ему выпало. Через несколько мгновений он благодетельно умолк.

Капитан Дин покачал головой. Не было особой необходимости вынуждать его к продолжению рассказа, потому что мы видели, что его орудие может натворить на ближней дистанции.

— Кок может свидетельствовать против него, если он не умрет, — сказал дядя Гилберт, имея в виду пирата. — Лазарус Маклин является свидетелем всего этого.

Мы вместе встали из-за стола; остатки кровяного пудинга побудили нас выйти на воздух.

Прогулки по верхней палубе занимали большую часть моего времени, пока тянулись эти приятные, похожие друг на друга дни. Я с головой погрузился в изучение головоногих и был приятно удивлен, когда узнал, что мы уже достигли тропических широт. В ту первую темную ночь одноногий пират умер от своей жуткой раны, несмотря на неусыпную заботу Хасбро. Он так больше и не приходил в сознание. Мы завернули бедного ублюдка, по выражению дядюшки Гилберта, в простыню, привязали к ноге чугунную болванку, прочитали над ним молитву и через шпигат отправили в воду. Старик порадовал нас известием, что наш остров уже близко — завтра вечером мы окажемся подле него, и наше путешествие можно будет считать наполовину состоявшимся.

Во время последнего перехода к северо-западу от Эспаньолы я проснулся задолго до рассвета и в одиночестве вышел на теплый ночной воздух. Серебряная луна вставала над горизонтом, небо мерцало мириадами звезд. И, к моему огромному изумлению, темный океан тоже то и дело вспыхивал огнями, будто Нептун включал тысячи маленьких движущихся ламп. Я замер, онемев, у перил и смотрел на воду, пока мы медленно проплывали сквозь огромную стаю светящихся кальмаров. Скоро они остались позади, а я вернулся к себе в каюту в странно грустном настроении, отчаянно желая, чтобы Дороти оказалась рядом со мной.

ГЛАВА 5

ДУХ ОСТРОВА

Темный вулканический дым вставал над горизонтом — он был виден на синем небе задолго до того, как показался его источник — небольшой, одиноко стоящий остров. Угольно-черный, круто вздымающийся ввысь восточный берег был похож на исполинскую чашу, сплошь заросшую буйной зеленью джунглей. На закате мы обошли остров кругом и бросили якорь с подветренной стороны, в тени горы, благодарные за вечернюю прохладу. Воздух насыщали пары серы, пахло неприятно и едко.

Когда мы заглушили машины, стал слышен подземный гул — иногда громкий, иногда приглушенный; поначалу я принял его за далекий прибой, разбивающийся о рифы. Сент-Ив предположил, что это грозное ворчание активного вулкана, и указал на оранжевое свечение, тонкую линию текучей лавы, змеившуюся по гребню хребта, — я счел ее последними лучами заходящего солнца. Когда опустилась темнота, стали видны раскаленные камни и снопы искр, прочерчивавших огненные следы по небу, очень похожие на фейерверки в ночь Гая Фокса. Склоны горы то вспыхивали, то, мерцая, угасали. Со временем вулкан успокоился. Пламя на вершине угасло, ночь затихла, и остров стал черной тенью на фоне звезд. До нас долетал только рокот прибоя. Поток лавы переполз через край конуса и лениво прочертил путь вниз по склону, воспламеняя лес вдоль своего пути.

Гилберт намеренно бросил якорь вдали от морской пещеры.

— Мы заглянем туда завтра утром, — сказал он, когда мы стояли у борта. — Не стоит выглядеть алчными. Думаю, жадность капитана «Целебесского принца» оскорбила духа острова, и за это и он сам, и его команда заплатили жизнью.

— Духа острова? — спросил я, не сумев скрыть свое изумление.

— Да, именно, — ответил старик, показав на спящий остров и подмигнув мне. — Есть многое на свете, друг мой Джек, что и не снилось нашим мудрецам.

Конечно, это была чепуха (не цитата из «Гамлета», а сама идея об оскорбленных духах), но некоторые верят в подобную чепуху, даже куда более губительную, чем эта. В конце концов, верования сэра Гилберта не могли вызвать такого духа, по крайней мере я на это надеялся.

— Ну, это прочно сделанное судно, Джек, — вмешался Табби. — Что скажешь, дядя? Мы же не вверим свои жизни чугунным чушкам и седельному клею, точно?

— Нет, сэр, — сказал старик, — ни в коем случае. Корпус «Нэнси Доусон» во время переоборудования был усилен стальными балками. Прокатная сталь, джентльмены — бессемеровский процесс[70], но тройной очистки. Не стоит, конечно, искушать судьбу, но корабль нас не подведет. Никак нет.

Секунду я боялся, что Хасбро снова припомнит Ханиуэлла в связи с переоборудованием, но он просто кивнул в знак согласия. И тут быстрая вспышка над вулканом, осветившая облачка раскаленного пепла, привлекла наше внимание.

— Не откроете ли название нашего острова? — спросил Сент-Ив. — Теперь это не принесет вреда, мы стоим на якоре у самого его берега.

— Никакого вреда, профессор. Он известен как Санта-Луска, хотя вы не найдете его названия ни на одной карте, уверяю вас. Я долго искал. — Он швырнул окурок сигары за борт при этом сообщении, отчего немедленно раздались мягкие всплески — рыба кинулась к добыче.

— Не припоминаю Санта-Луску в том описании… — протянул Хасбро. — Возможно, Санта-Лусия?

— Ничуть. Остров Санта-Лусия находится в цепи Малых Антильских, чуть к юго-западу. Это Санта-Луска. Языческая святая, чему я не удивляюсь, в этой части света они куда влиятельнее.

В этот миг зажглось слепяще яркое палубное электрическое освещение, и остров исчез из виду. Тут же раздался громкий скрип и лязг мощного парового крана под управлением Фиббса, который, к моему изумлению, стал поднимать то, что я считал частью палубной надстройки, — исполинский предмет около двадцати футов длиной и десяти шириной, накрытый просмоленным брезентом, закрепленным батенсами[71]. Выяснилось, что это небольшое судно. Оно повисло за бортом и опустилось в спокойное море, где было отверповано[72] вдоль нашего корабля и подтянуто к кранцам, сделанным из холщовых мешков, набитых пробкой. Вся операция прошла быстро и слаженно и напомнила мне, что не стоит недооценивать Гилберта Фробишера, который был невероятно успешным магнатом литейного бизнеса и большим авторитетом в орнитологии. Причин, позволяющих предполагать, что теперь он окажется полным профаном, просто не существовало. Скорее всего, до того как «Нэнси Доусон» отплыла из Истборна, Фиббс и его люди не один день отрабатывали последовательность действий, добиваясь слаженности и автоматизма. Два матроса убрали батенсы и брезент, скрывавшие штурвал, бойлер, топку, паровую машину и кран поменьше, и перед нами предстал оснащенный двигателем двухвинтовой катер, построенный по образцу обычных лихтеров, какими кишели лондонские доки.

Широкая крышка люка на верхней палубе «Нэнси Доусон», пять минут назад скрытая под катером, откинулась на железных петлях, открыв водолазный колокол, стоявший в секции трюма. Его также подняли с помощью крана, перенесли через борт и аккуратно установили на катер, сильно осевший, но выдержавший вес.

— Колокол изготовлен по проекту Эдмонда Халли, если не ошибаюсь, — сквозь шум заметил Сент-Ив.

— Да, сэр, — ответил Гилберт, когда мы отошли. — Подача воздуха осуществляется посредством принципиально нового мотора Портера-Аллена, для безопасности установлен и еще один агрегат. Но вы будете поражены, профессор, когда узнаете, что колокол отлит из алюминия — его сделали на Карнфортовском металлургическом заводе, не считаясь с расходами. Он сравнительно легок, что является главным его достоинством, но может безопасно погружаться на сотню фатомов.

— И оборудован окнами по всей окружности, — добавил Табби, — для развлечения пассажиров, в число которых, кстати, я не включен. Я скорее решусь на битву со слоном, чем опущусь ниже поверхности океана.

— Стыжусь признаться, однако разделяю фобию Табби, — сказал дядюшка Гилберт. — Но я счастлив добавить, что акулы, упомянутые Джеймсом Дугласом, тоже не склонны покидать свою водную стихию. — Он взглянул на меня поверх очков. — Не стоит бояться, что они проберутся к тебе в колокол, Джек.

Мы славно побеседовали за едой и напитками в картохранилище под возобновившееся ворчание вулкана и шум работ на палубе, выступавших перемежающимся фоном. Гилберт потчевал нас описаниями своих передвижных трюмов, уделяя особое внимание прочности люков, способных выдержать вес катера.

— У меня вызревает идея, — говорил Гилберт, — наполнить трюм ямайским ромом в духе «Целебесского принца», но я откажусь от нее, если мы достанем этот шар серой амбры. Я в общем не жаден. — Затем, после паузы, он повторил погромче: — Запомните это, друзья. Я не жаден и никогда таким не был.

И он подмигнул, словно уже перехитрил судьбу.

Пресловутый дух острова не выходил у меня из головы, когда я ночью лежал в своей койке. Сквозь иллюминатор каюты мне был виден вулкан, плюющийся огнем; его склоны вновь ожили, ярко-оранжевые языки в кратере плясали и прыгали, ручьи текучей лавы становились широкими, словно реки.

Рассвет застал нас возле темного устья морской пещеры, видимого в утреннем полумраке, как и описал Джеймс Дуглас. Океан был относительно спокоен, слабый прибой плескался у рифов, перегораживавших маленькую бухту. Однако у меня всё равно было тягостное чувство. С северо-востока задувал легкий бриз, способный за доли секунды набрать силу. Вулкан, зловеще рыча, изрыгал дым и пепел пополам с тлеющими, как бомбы, камнями. Я никогда не бывал на войне, хвала Господу, но мне казалось, что сейчас мы переживаем последние минуты неестественного спокойствия перед великим сражением. Сэр Гилберт и Табби подошли ко мне, и мы вместе встали у борта. Табби принес корзину с сэндвичами и металлическую флягу крепкого горячего кофе, благодатно скрасившего импровизированный завтрак, остатки которого мне было приказано отнести Сент-Иву, уже занятому водолазным колоколом. Табби напялил свой нелепый боллинджеровский цилиндр с павлиньими перьями. А его дядюшка пребывал в редком для его натуры мечтательном состоянии духа; лицо старика освещалось лучами восходящего солнца, дарующего миру ощущение скорого посрамления дьявола. Он сопроводил добрую порцию хлеба и мяса в желудок соответствующим глотком кофе и сказал мне:

— Подходящее утро, Джек, для начала нашего предприятия. С одной стороны спокойный океан, а с другой — буйный остров. Тот самый вид равновесия, который так любят на Востоке, где последний мальчишка-посудомой, и тот философ. Завидую тебе, Джек, говорю честно, ты уплываешь за славой на борту катера, а я буду изнывать на палубе. Такой сорт славы почти перевелся в нашем мире…

Его прервал жуткий грохот вулкана, выплюнувшего кусок скалы величиной с зачетную зону поля для регби; громадные валуны, улетевшие далеко в океан, подняли столбы воды, достойные стаи китов. Широкий поток лавы хлынул из расщелины на склоне горы и покатился вниз.

— Будем молиться, чтобы вулкан швырял камни не в нашу сторону, — нервно усмехнулся я, мысленно посылая всякую славу к черту.

— Вулканы постоянно выкидывают такие фокусы, — ободряюще сказал дядя Гилберт. — Я изучал их. Они выгружают части своих внутренностей, чтобы ослабить давление, — это как хорошенько рыгнуть после тяжелой пищи. Теперь он будет поспокойнее. Можешь на это положиться, Джек. — Неубедительно улыбнувшись, старик поглядел на хронометр. — Однако нам пора начинать. Полагаю, какое-то время мы будем обходиться без компании в лице нашего друга Билли Стоддарда. Лучше всего было просто разнести в щепки его шлюп, тогда, у мыса Лизард, но получилась бы большая резня, а мне такое не по сердцу — наверное, слабость. Но если он явится снова, пощады не будет! Нет, сэр. Через три часа я намерен оставить этот уголок океана. Думаю завтра остановиться в Кингстоне, увидеть женщину, которую знавал в юности, некую мисс Бракен, очень милую — или когда-то бывшую такой. Конечно, я говорю не в библейском смысле, что «знал» ее, хотя если мне повезет, может, что-то переменится, а?

Он промокнул лоб платком, потому что утро становилось жарким.

— Как только вы, ребята, проберетесь в пещеру, Фиббс выключит все прожекторы, и вы будете в темноте дожидаться солнца, точно так, как в описании Дугласа. Меньше возможностей привлечь… э-э-э… нежелательное внимание.

Дядюшка Гилберт подмигнул, развернулся и спустился по съемному трапу на палубу катера, где было полно народу. Мы с Табби последовали за ним, а фраза «нежелательное внимание» крутилась в моем мозгу. Внезапно я страстно захотел поскорее оказаться под водой. Никогда не любил ждать.

Фиббс ждал приказа. Хасбро, в парусиновых штанах, закатанных по щиколотки, широкополой соломенной шляпе с низкой тульей, подбрасывал уголь в топку, из которой валил дым. Сэр Гилберт прокричал что-то своему механику, огляделся, кивнул с видимым удовлетворением и направился обратно к трапу на палубу паровой яхты. Там столпилась часть команды, стоял гвалт, четверо моряков с пиками охраняли воображаемые границы. Голова капитана Дина виднелась над картечницей Норденфельда — этот морской волк был на свой лад не менее кровожаден, чем пираты.

Я посмотрел на Сент-Ива сквозь один из иллюминаторов покачивавшегося на шлюпбалке колокола, закрепленного цепью, по которой был пропущен воздушный шланг — для нас источник и воздуха, и давления, хотя, если всё пойдет как надо, нам вряд ли понадобится что-то, кроме небольшой подпитки свежим воздухом; или амбра там есть, или ее нет. Переговорная трубка тянулась рядом со шлангом. К верху колокола изнутри крепилась большая механическая клешня, которую можно было как опустить в воду, так и убрать внутрь аппарата. В этот момент манипулятор находился в воде. Вот он поднялся со сжатыми когтями-пальцами, затем растопырил их и снова сжал — Сент-Ив осваивал управление. Металлические когти были скрыты под толстыми накладками, чтобы не повредить наш приз. В палубу катера, как раз под колоколом в походном положении, было встроено круглое стекло — я заметил под суденышком проплывающую рыбу, — глядя в него, Фиббс мог найти амбру и нацелить нас на нее.

Мне подумалось, что человеку свойственно принимать на веру совершенно невероятные вещи, но не всякому и не всегда. В общем, вход пенни, выход фунт — много десятков тысяч фунтов, если ты Гилберт Фробишер. На некоторое время распрощавшись с Табби, я залез в колокол по короткой лесенке, которую втянул за собой, и уселся на обитое кожей сиденье напротив Сент-Ива, поставив ноги на подставку; механическая клешня висела над нашими головами. На стенке были закреплены две длинные медные обзорные трубы — приспособления, позволявшие заглянуть непосредственно под колокол. В аппарате было прохладно и сыро, давление слегка закупоривало уши, равномерно гудел двигатель. Мы с Сент-Ивом могли слышать друг друга вполне отчетливо.

— Полагаете, эта штука там будет? — спросил я.

— Нет, — ответил профессор. — Представить, что она лежит в углублении среди камней, которое было ее гнездом, совершенно невозможно. Индейцы уронили ее, и, скорее всего, ее подхватило прибоем, а потом унесло в открытое море. Я не слишком озабочен поисками серой амбры, Джек, хотя, конечно, это любопытный феномен. Однако что до ее цены, то покупка и переоборудование «Нэнси Доусон» таким экстравагантным образом поглотили куда больше, чем стоит любое подводное сокровище, даже если оно еще лежит там, где его видели сорок лет назад, что, ясное дело, только уменьшает вероятность находки. Полагаю, мы просто на каникулах.

Колокол дрогнул и принялся раскачиваться на шлюпбалке, я вцепился в одну из ручек возле иллюминатора справа от себя.

— Мне тоже кажется, что мы тут на каникулах. Или не совсем так. На посылках? — сказал я Сент-Иву. — Я не о Гилберте Фробишере — он истинный джентльмен. Но я чувствую, что мне вся эта затея совсем не нравится. Я не суеверен, однако в этом месте есть нечто чертовски странное, нечистое. Вулканом этого не объяснить.

— Разделяю твою оценку и думаю, что Джеймс Дуглас чувствовал то же самое.

— Вообще он был всего лишь мальчик, — возразил я. — Я-то, полагаю, перерос такие страхи.

— Ерунда, — ответил Сент-Ив. — В последние годы мой разум изменил своему прежнему рациональному взгляду на вещи, и я обнаружил, что придаю теперь куда большее значение тому, что мы ошибочно именуем предрассудками. Помнишь название острова?

— Санта-Луска, — сказал я, — не путать с Санта-Лусией.

— Название интересно само по себе. Мне оно попадалось в описаниях этой части мира, но многие его объяснения были откровенно сказочными. Представления Гилберта об острове отчасти коренятся в местных легендах, хотя, возможно, он не знает об этом, просто пытается описать свои ощущения, как и ты.

Темный полукруг пещеры приближался, солнце искрилось на поверхности бухты, а небо мрачнело от дыма и вулканического пепла. «Нэнси Доусон» стояла на якоре в изрядном расстоянии от нас — дальше, чем я думал.

— О каких описаниях вы говорите? — спросил я.

— Местные сказки, очевидно туземного происхождения, касающиеся огромного морского существа по имени Луска. Туземцы этих островов ужасно боялись его. Здесь же, как ты, вероятно, знаешь, проходит невероятно глубокий океанический желоб. Не кто иной, как само светило науки лорд Келвин, провел зондирование вблизи острова Андрос около пяти лет назад. Он выпустил две тысячи метров проволоки с грузом и не смог достать дна. Я часто задумывался, что может обитать в вечной темноте этих абиссальных глубин. Мегалодоны, или плезиозавры, или головоногие таких размеров, какие могут привидеться лишь во сне.

— Вам снятся головоногие?

— Постоянно, хотя…

Наш разговор был внезапно прерван, потому что мы оказались во тьме — нас поглотила пещера. Вспыхнули электрические лампы, осветившие грот и напугавшие морских птиц, гнездившихся по стенам, хотя их протестующие крики затерялись в гуле двигателей. Фиббс и Хасбро вытравили носовой и кормовой якоря, чтобы стабилизировать катер — достаточно легкое дело в совершенно спокойной воде, а затем механик погасил носовой прожектор, стараясь не привлекать внимания… Чьего?

Теперь оставалось только дожидаться солнца. Не прошло и двух минут, как остров мощно тряхнуло, и каменный ливень забарабанил по колоколу над нашими головами. Я различал силуэты Фиббса и Хасбро, торопливо сбрасывавших песок и щебень с нашего аппарата. Похоже, великий бог Луска обитал в сердце острова, а не в глубинах моря.

Чтобы отвлечься, я поискал и нашел трещину в стене пещеры. Она медленно разгоралась по мере того, как солнце сдвигалось по небу. Люди на палубе яхты теперь виделись не просто силуэтами. Наконец настало время спускаться: колокол раскачивался из стороны в сторону, то уменьшая амплитуду и частоту колебаний, то наращивая. Мы вглядывались в воду, но я почти ничего не видел под поверхностью. Через еще одно долгое мгновение мы дернулись и медленно пошли вниз. Прохладный, с металлическим привкусом воздух зашипел, поступая в колокол. Вода, поднимавшаяся всё выше и выше, пугала меня. Мне казалось, что мы тонем.

Сент-Ив был спокоен, как улитка.

— Теперь она остановится, — сказал он, показывая вниз, и я увидел, что так и есть: вода, очевидно, достигла равновесия и перестала подниматься, по крайней мере пока.

Мы оба сняли обзорные трубки с креплений и погрузили их широкие раструбы в воду, отчего морское дно словно прыгнуло навстречу, обретя резкость. Пока мы опускались, я видел под собой живое море, игру солнечных бликов на меняющемся пейзаже, густеющий цвет глубины. Рыбы сновали между коралловыми кустами и вулканическими камнями — рыбы-попугаи и груперы, о которых я читал в книге из моей каюты. Стаи ярко-голубых абудефдуфов метались между кораллами вместе с желтыми морскими коньками и черными спинорогами. Несколько громадных барракуд — омерзительно выглядевших рыб пиратской наружности — рассматривали колокол на расстоянии. Цепочка кальмаров по футу длиной кружила внизу под колоколом, их огромные глаза внимательно оглядывали нас. Они сдвинулись все сразу, пропуская нас, но не уплыли, а принялись разворачиваться, чтобы не упустить из виду. А затем в единый миг они закружились кольцом, как стая скворцов, и метнулись прочь, словно по срочному делу.

Мы были в тридцати футах от дна, когда увидели мечту Гилберта Фробишера — исполинский шар серой амбры.

ГЛАВА 6

СОКРОВИЩЕ НАЙДЕНО

Под нами, чуть в стороне от колокола, покачивались в медленном течении, открывая и скрывая гигантский шар цвета слоновой кости, несколько огромных морских перьев, в точности так, как описал Джеймс Дуглас.

— Четыре фута к штирборту, — сказал Сент-Ив в переговорную трубку. Мы едва почувствовали смещение, но вскоре оказались прямо над целью, и тогда Сент-Ив скомандовал: «Стоп». Колокол завис примерно в шести футах над белыми коралловыми глыбами и морскими перьями, окружавшими наш приз. Мои глаза, как вы можете угадать, были устремлены только на шар амбры. Гилберт не преувеличил его размеры или светящуюся чистоту слоновой кости. Шар лежал среди камней, как маленькая луна, упавшая с небес.

— Он нашел дорогу к гнезду, — сказал я, разглядывая окружавшее шар кольцо из камней, очень похожее на специально выстроенную ограду.

— Действительно любопытно, — флегматично согласился Сент-Ив. — Он делит свое гнездо с другими чужеродными объектами, если я не ошибаюсь.

— Сломанная сабля, — начал перечислять я, высмотрев изъеденный ржавчиной клинок, валявшийся возле шара. — Каминные часы с фазами луны.

Часы выглядели так, словно их вчера унесли из капитанской каюты. Рядом притулился маленький окованный железом ящик, открытый и наполовину заполненный песком, и еще в нем было что-то похожее на хрустальную сахарницу. В противоположность сабле, сахарница едва начала обрастать, хотя явно провела на морском дне больше времени. И, что самое удивительное, она была набита головками Панча и Джуди[73], краска на них поблекла и облупилась, но узнать их смог бы любой, кто хоть раз видел кукольное представление.

— Кажется, я нашел лезвие алебарды, — сказал Сент-Ив. — Его возраст — несколько веков. И оно неплохо сочетается с тем, что добавлено в коллекцию месяц или два назад.

— Точно, — подхватил я. — «Коллекция» — отличный термин. Очень похоже на детскую сокровищницу, только на дне моря. Что вы об этом думаете?

— Я ничего не могу в этом понять, Джек. Рационального объяснения нет.

— Тогда иррациональное?

— Некоторые разумные существа собирают приглянувшиеся им предметы и складывают в избранном месте.

Идея казалась странной до безумия, но весьма логичной. К моему изумлению, я обнаружил, что мои сомнения и страхи практически улетучились, сменившись жадным любопытством. Мое восхищение Гилбертом Фробишером выросло до небес.

— Понятно, что нам надо забрать амбру, — сказал я, — но, по-моему, следует оставить на месте всю остальную коллекцию.

— Согласен, — ответил Сент-Ив. — Жаль, мне не пришло в голову прихватить с собой что-то, что можно оставить взамен. А так это банальное воровство.

Профессор сосредоточенно манипулировал механической клешней, опуская ее к амбре; когти-пальцы были разжаты. Работал он с бесконечным терпением и сосредоточенностью, не до конца доверяя накладкам из каучука и стараясь не повредить размягченную океаном сферу. Захват наконец сомкнулся на ней, и я выдохнул — оказывается, я задерживал дыхание, не сознавая того. Манипулятор стремительно втянулся в колокол, поднимая по пути песок и мусор со дна и обнажая другие сокровища, вроде нескольких человеческих черепов; впрочем, рассмотреть что-либо в вихре песка за колеблющимися морскими перьями было сложно. Захваченная амбра проплыла перед моими глазами и повисла внутри купола. Вся операция прошла сверхъестественно гладко.

— Она у нас, — проговорил Сент-Ив в трубку дрогнувшим голосом, вряд ли характерным для праздного каникуляра. Мы всплывали, морское дно уходило вниз.

— Стоит выпить по бокалу за успех, — сказал я, кивнув Сент-Иву. В этот миг крупная длинная тень мелькнула за иллюминатором, и я мгновенно пожалел о своих словах, которые явно были преждевременны. Тень обернулась черной тушей акулы-молота, поразительно крупной, около девятнадцати-двадцати футов длиной. Тварь уткнулась в кольцо камней, содрогнулась и поплыла дальше. Неужели это владелец, подумал я, странного клада? И что он предпримет, когда обнаружит, что коллекция потревожена? Я осознал, что вокруг снова темнеет, потому что солнце пересекло щель и двинулось дальше.

— У нас тут интересная акула, мистер Фиббс, — проговорил Сент-Ив в переговорную трубку, и наш подъем ускорился. Акула, изогнувшись, опять нырнула и направилась прочь от нас, а затем повернула и снова лениво поплыла ко дну. Поверхность океана казалась кошмарно далекой и очень быстро исчезла из виду, когда пещера наполнилась сумраком.

— Конечно, внутри колокола мы в безопасности, — сказал я, когда хищная тварь оказалась почти под нами. Последовал резкий рывок, а затем она рванулась вверх на невероятной скорости, ее глаза по сторонам этой странной, сплющенной кувалды, бывшей ее головой, сулили смерть. Я завопил, вскидывая ноги на сиденье и распластываясь по стенке. Сент-Ив проделал то же самое, но молча. Чудовище вырвалось из воды, и его голова и туловище практически заполнили колокол, огромные челюсти лязгнули, продемонстрировав ряды треугольных зубов. Кувалдообразный нос врезался в манипулятор, подбросив шар амбры кверху. Сент-Ив выбросил руку, чтобы придержать его, а я возблагодарил гравитацию — акула под своим весом рухнула вниз.

Вскоре мы повисли над водой, наконец в безопасности; кран поднимал нас всё выше и выше, рев двигателей терзал наши уши. Затем послышался глубинный гул, заглушивший даже этот шум, и воздух снова наполнился обломками, отскакивавшими от алюминиевой оболочки колокола. Нас тряхнуло, а затем Фиббс с лязгом опустил аппарат на палубу, ходившую ходуном. Якоря уже шли наверх, и Хасбро снова споро швырял уголь в оранжевое устье топки. Фиббс, цветными флагами семафоривший о нашем успехе на яхту, видимо, собирался оставить нас в колоколе, где мы находились в относительной безопасности и не путались под ногами. Катер тронулся, волна от винта ударила в стенки грота, птицы поднялись с гнезд, и мы вырвались наружу, на открытый воздух и солнечный свет, весьма, надо сказать, тусклый из-за дымного неба цвета свежей ссадины. Валуны катились по крутым склонам утесов и вздымали брызги, падая в море вокруг нас.

Еще одна хорошая отрыжка, подумал я, вспомнив дурацкую шутку сэра Гилберта. Похоже, рядом оказался вулкан с серьезным расстройством желудка. Был отлив: ряд скал, закрывавший бухту, выступал на три фута из мутной, цвета сепии воды, солнце мерцало сквозь вонючий дым, окутывавший вулкан, плюющийся камнями, золой и пеплом, словно ввязываясь в битву. К счастью для нас, выброс уходил главным образом по ветру, хотя одному богу было известно, как долго продержится наша удача.

Однажды мне довелось видеть такое извержение на суше — я еще восхищался его мощью… Но не успел я додумать эту мысль, как внимание мое оказалось захвачено видом бушприта и верхнего такелажа шлюпа, шлюпа Билли Стоддарда, который последний раз мы видели исчезающим в тумане! Сейчас он летел к острову под нараставшим ветром, едва расходясь с каменным ливнем, летевшим из вулкана. Я взглянул в сторону «Нэнси Доусон», которая явно уходила от нас.

— Куда это они собрались, черт возьми? — спросил я вслух несколько эмоциональнее, чем намеревался.

— Полагаю, Гилберт хочет схватиться с врагом, — ответил Сент-Ив, — и пытается развернуться пулеметом в сторону их борта. Или, что маловероятно, собирается отогнать их, хотя рискует быть протараненным в ходе схватки. Шансов на победу у него немного, а мы, к сожалению, в довольно пустынных водах. Думаю, лучшее, что Гилберт может предпринять, — это потопить шлюп. Хотя это не слишком здорово.

Нам с Сент-Ивом, заточенным в колоколе на борту катера, болтавшегося в море, оставалось только следить за развитием событий. Конечно, Фиббс не собирался позволить пиратам захватить нас, что могло бы помешать замыслам Гилберта. Море вокруг кипело, водоросли и мертвая рыба взлетали из глубины. Надвигалась чудовищная катастрофа. Я недоумевал, с чего это Гилберт затеял игры со шлюпом, когда еще более ужасным противником стал сам вулкан, или так я полагал в своем невежестве.

Шлюп выпалил в корму «Нэнси Доусон»: брызнули искры, заклубился дымок — детская хлопушка на фоне беснующегося вулкана. Куда улетело ядро, я не видел, но это явно не беспокоило команду яхты, отошедшую сейчас еще дальше, маневрируя так, чтобы использовать свое преимущество в скорости. Шлюп развернулся и, получив пространство для маневра, предпринял попытку отрезать нас от «Нэнси Доусон». Катер наш был медлителен, а открытая палуба крайне уязвима для пушек. Или сэр Гилберт немедленно атакует шлюп, или Билли Стоддард захватит катер с пятью заложниками и шаром серой амбры…

И тут шлюп остановился как вкопанный в своем полете, словно на всем ходу врезался в невидимую стену. Потом он начал опасно раскачиваться с борта на борт, но выправился и вновь полетел по волнам. Затем его бушприт отклонился на левый борт, и фок внезапно оторвался от палубы со всей массой своего такелажа. Корабль дернулся и замер, затем затрясся; вода у его бортов кипела.

— Он напоролся на риф! — воскликнул я.

— Нет, клянусь небом! — ответил мне Сент-Ив. — Смотри туда, на фок-мачту! Проклятие «Целебесского принца»! Молю Бога, чтобы Гилберт видел это!

То, что увидел я, — и не верить этому было невозможно, — оказалось гигантским щупальцем, вздымавшимся из моря на двадцать, тридцать футов, и оно всё росло, а за ним последовало второе, словно ветвь исполинского дерева. Дух острова, гигантский осьминог — чудовищно огромный — заворочался в своем логове в потаенных глубинах моря. Первое щупальце оплело фок-мачту, второе схватило бушприт. Раздался резкий треск ломающихся тимберсов, и бушприт переломился как спичка, за ним тут же последовала грот-мачта, и всё это вместе с реями, парусами и рангоутом спутанной массой кануло в море. Носовая пушка покатилась на лафете по разломанному фордеку и была смыта волнами; ее чугунная тяжесть утянула плавающие обломки под воду.

Вулкан выплюнул новую порцию пылающих камней, и несколько валунов угодило на палубу. Она вместе с остатками такелажа занялась огнем от мощного жара. Люди начали прыгать в воду, а на судно, с левого его борта, принялось взбираться морское чудовище: сначала мы видели только его огромную подрагивавшую куполообразную мантию, а потом — громадные глаза. Они были устремлены на Билли Стоддарда, по-своему храброго человека, хотя и тоже монстра, уговаривавшего четверых членов команды прекратить панику и испробовать на твари пушку. Но угрожавшая им тварь была исполинским живым ужасом, явившимся из глубин бездонной расселины лорда Келвина, то ли растревоженным извергавшимся вулканом, то ли разгневанным вторжением человеческих существ в свои владения. Пушки выглядели жалко, и перепуганные пираты бросали их и прыгали со штирборта в гущу пылающих обломков на почти неизбежную смерть. Оставшегося в одиночестве Билли Стоддарда оттесняло к носу жаром, который в любой момент мог воспламенить крюйт-камеру и уничтожить корабль.

Спрут аккуратно промел палубу щупальцем — летели раскаленные камни, горящая мачта накренилась и рухнула — дотянулся до Билли Стоддарда и, обвив его за шею, поднял над водой. Второе щупальце ухватило Билли вокруг пояса. А потом тварь просто оторвала ему голову — из разорванной шеи ударила струя крови. Завитком щупальца спрут сунул голову под мантию, в свой жуткий клюв, раздавил ее и проглотил, а после обрушился в океан, унося с собой безголовый труп.

Однако внушающее ужас и омерзение головоногое появилось снова — выползло на риф, отделявший нас от бухты и пещеры, неприятно близко к катеру. Тварь лежала и смотрела на нас. Тяготение сплющивало ее гигантскую мантию, выглядевшую теперь словно необъятная сползшая балаклава. Осьминог, сжимавший щупальцем безголового Билли Стоддарда, словно гурман индюшачью ножку, с явным удовольствием затолкал тело пирата в открытый, шириной в ярд клюв и перекусил его пополам — вывалились окровавленные внутренности. Следующим заходом останки «бедного ублюдка» исчезли в чреве чудовища.

Вне себя от ужаса и отвращения я отвернулся, как раз когда шлюп взорвался ливнем переломанных рей и шпангоутов. Разорванный корпус быстро затонул, оставив лишь плававшие обломки и конец бизани с изорванным лоскутом черного вымпела, все еще державшегося на мачте и обозначавшего могилу судна. За это время кошмарная тварь закончила свой ужин, сползла с рифа и исчезла в океане.

ГЛАВА 7

ПЕРВОЕ ЧУДО МИРА ПРИРОДЫ

Мы ринулись на полном ходу к «Нэнси Доусон». Сэр Гилберт, скорее всего, видел разрушение шлюпа, и яхта под парами дожидалась нас, не трогаясь с места. Большой кран медленно наклонился с борта, готовый поднять нас. Дядюшка Гилберт стоял рядом с ним, крича сквозь разукрашенный рупор из картохранилища и размахивая свободной рукой, без необходимости вынуждая нас суетиться. Капитан Дин сидел за пулеметом Норденфельда, поворачивая его из стороны в сторону, настороженно дожидаясь появления монстра.

Смерть солнца погрузила мир в постоянный адский полусумрак, который придавал утру отсвет обреченности. Смятенный разум прокручивал передо мной картины грядущего ужаса — в следующий раз спрут заберет нас, ведь мы похитили шар серой амбры, посягнули на его клад! Он мог сплющить купол кончиком щупальца и выковырнуть нас оттуда, как червяков из яблока. В противоположность акуле, показавшейся мне примитивной жестокой тварью, исполин был вполне разумен — отсвет мыслительной деятельности и даже некоторый намек на душу, если учесть сентиментальную привязанность этой твари к своему хранилищу, мерцал в его глазах.

Фиббс аккуратно подвел катер к «Нэнси Доусон», Табби спустился по трапу и стал помогать Хасбро пришвартоваться, чтобы потом бортовой кран подцепил нас и поднял на борт яхты. В купол до сих пор поступал воздух, издавая низкий свистящий шум, и нам с Сент-Ивом ничего не оставалось, как только сидеть и принуждать себя к терпению. Ждать, впрочем, пришлось недолго — вода забурлила, и, хотя вглядеться в глубину не удавалось из-за дымной тени, скрывшей солнце, мы уловили очертания всплывавшей громадной темной туши. Сент-Ив выкрикнул предупреждение в переговорную трубу, но дядюшке Гилберту оно не требовалось — он тоже заметил чудовище и просто пританцовывал в ожидании на палубе, тыча пальцем вниз. Старик вел себя совершенно по-мальчишески и, похоже, искренне радовался появлению монстра.

Хасбро и Табби взглянули за борт и с удвоенной скоростью принялись крепить канаты — работу, особенно в критической ситуации, не годится бросать на половине, тем более что ее результат может стоить жизни твоим друзьям.

— Яркий способ умереть, — сказал Сент-Ив, понимая, о чем я думаю.

— Верно, — отозвался я, стараясь сохранять тот же настрой. — Будет о чем поболтать на том свете.

И вот из воды показался кончик громадного щупальца, искавшего опору, а затем надежно укрепившегося на палубе катера с помощью огромных присосок. Потом появилось второе — спрут вознамерился забраться к нам на борт, что было в каком-то смысле для него предпочтительнее: к чему разрывать на куски суденышко, как это произошло с пиратским шлюпом, когда можно просто сплющить его своим весом? Мы сползали к левому борту, пока исполин выбирался наверх, и продолжали сползать, пока полпалубы не покрыла вода. Табби замер в нескольких футах от борта, глядя на заполняющую катер тварь, и в какой-то момент попался ей на глаза; чудовище принялось нагло его рассматривать. Потом из моря поднялось новое щупальце, двигавшееся на удивление медленно. С почти парализующей мягкостью оно сняло предположительно приносящий удачу боллинджер с макушки Табби. Я подумал об увиденном нами скоплении безделиц на дне пещеры, и мне пришло в голову, что спруту очень понравилась эта шляпа, а потом я ужаснулся, ведь Табби, не знавший страха, может попытаться забрать ее назад.

Капитан Дин развернул пулемет и навел его на монстра, высящегося на палубе катера такой горой, что верх его мантии могло разнести в клочья, не затронув Табби.

— Не стрелять! — рявкнул сэр Гилберт в рупор, голос его был слышен даже в колоколе.

Табби отвесил твари сдержанный поклон и, решительно тряхнув головой, вынул из щупальца свою шляпу, а потом водрузил ее на прежнее место и аккуратно пришлепнул ладонью.

Спрут мгновение смотрел на него, словно решая, снять ли одну шляпу или и голову тоже, но после заворочался и устремил свой ужасный взгляд на сэра Гилберта. Тот поднял руку ладонью вперед в неуклюжем жесте доброй воли. На лице старика сияла улыбка, долженствующая означать приветствие, но даже с моей точки обзора она смотрелась застывшей — фальшивая улыбка человека, оказавшегося лицом к лицу с расстрельной командой. Еще одно щупальце поднялось из океана и сверху потянулось к дядюшке Гилберту: спрут обращался с ним с каким-то подобием расположения, почти так же, как и с Табби, несмотря на неучтивость последнего по части шляпы. Мне казалось, что все англичане для осьминога были на одно лицо, но Табби и Гилберт, напоминавшие близнецов Кэрролла, без сомнения, казались двойным воплощением щедрого толстяка, почему-то явно импонировавшим спруту. Щупальце коснулось лица Гилберта, и тот не дернулся, но заулыбался куда естественнее, натуралист в нем был зачарован этим отчаянно странным переживанием. Я подумал о мисс Бракен, ждущей в Кингстоне, благословенно не ведающей, что у нее есть соперница.

Признавая всю странность этой идеи, стоило учесть нечто, очевидно сквозившее в отношении этой твари к дяде Гилберту, ведь оттого мысль и появилась в моем мозгу. Щупальце вновь пришло в движение — спрут осторожно вынул рупор из руки старика и поднес его ближе к одному из собственных глаз, вглядываясь в предмет. Неужели его привлекло изображение свирепого осьминога и он узнал в нем себя? Я молился, чтобы так оно и было, ибо существование подобного рисунка могло быть принято исполином за свидетельство нашего высокого уважения к головоногим, если не обожествления их.

Рупор описывал ленивые круги в воздухе, удерживаемый изгибающимся щупальцем, пока чудовище неотрывно рассматривало сэра Гилберта, который непринужденно склонился, чтобы отстегнуть вант-трап[74], висевший на перилах «Нэнси Доусон». Нижняя ступенька упала на палубу катера, словно старик предлагал спруту подняться на борт яхты. А далее сэр Гилберт сунул руку в жилет и, вытащив карманные часы, принялся покачивать сверкающим предметом перед исполином, в то же время делая четыре рассчитанных шага назад — не от страха, имейте в виду, а явно намеренных.

Отступая подобным образом, он что-то прокричал Фиббсу, жестом свободной руки призывая продолжать подъем нашего колокола и катера. Фиббс воздел руки вверх — дескать, что за безумие, тем не менее храбро полез на борт «Нэнси Доусон», проскользнув меньше чем в пяти футах от колышущейся туши монстра, медленно подошел к большому крану и сел за рычаги управления.

Было ясно, что старик Гилберт намерен заманить осьминога на борт яхты, зачем — одному небу ведомо. И чудовище, то ли вожделевшее карманные часы, то ли загипнотизированное их качанием, не отвлеклось от них, даже когда Фиббс запустил двигатель крана в какофонии дыма и шума. Более того, сосредоточенный спрут втягивался теперь на «Нэнси Доусон», и яхта кренилась на штирборт. Гилберт выделывал сложные жесты свободной рукой, указывая назад и вниз, в направлении среднего трюма, верхний люк которого вскоре (я молился об этом) будет запечатан корпусом катера, который уже поднимался в воздух, безошибочно направляемый пыхтящей машиной Фиббса. Гилберт осторожно пятился, часы раскачивались на цепочке, а осьминог крушил поручни, заливая палубу водой. Капитан Дин с каменным лицом, не двинув ни единым мускулом, восседал у своего орудия — пальцы сомкнуты на спусковом механизме.

Теперь Гилберт продвигался по круто снижающейся палубе, жестами приглашая за собой монстра, и тот полз следом в скользящей, грациозной манере, перетаскивая неисчислимые тонны щупалец — одно смело Норденфельдов пулемет и капитана Дина за борт до того, как тот успел среагировать, по пути оно сокрушило рубку фордека. Присоски громко чмокали. Сбившаяся на корме команда смотрела на громадную пятнистую тварь с ужасом и любопытством.

А затем Гилберт пропал из виду, и я на краткий миг поверил, что осьминог что-то с ним сделал.

— Он прыгнул в трюм! — развеял мое замешательство Сент-Ив.

— Правда? — с изумлением переспросил я. — С чего это человеку делать такое под носом у огромного спрута?

Впрочем, вопрос мой был риторическим. Осьминог между тем исчезал под палубой, очевидно, в среднем трюме. Как и его мелкие сородичи, он обладал способностью протягивать свою тушу сквозь поразительно малые отверстия, сужаясь с одной стороны, а затем разрастаясь с другой.

— Гилберт собирается загнать его в ловушку! — воскликнул Сент-Ив, и в голосе его было поровну трепета и восхищения.

— Старик сошел с ума, — сказал я.

— Не стану спорить, хотя мне кажется, я разгадал его намерения. Следи за группой людей на корме.

А там моряки торопливо закрывали верхний люк, эффективно спасая жизнь судовладельца.

— Гилберт решил заточить монстра в трюме, — начал пояснять Сент-Ив. — Он беззаветно уверен в своих двутавровых балках. Я согласен — это безумие. Однако старик не достиг бы теперешнего своего положения, будь он кроток и послушен. Держу пари, он отлично играет в пикет.

Моряки стремительно разошлись, и катер встал в углубление на люке, дополнительно укрепив его. Очень быстро Фиббс поднял над палубой наш колокол, и мы вдохнули свежего воздуха, изрядно отдававшего серой. И я тут же вспомнил, что, хотя спрут с Билли Стоддардом в брюхе временно изолирован, вулкан всё еще нам угрожает. В дальнем конце палубы, у трапа, появился сэр Гилберт, совершенно измотанный, как и капитан Дин, вскарабкавшийся по веревочной лестнице после продолжительного и совершенно нежеланного заплыва.

Грохнул оглушительный, с огнем и дымом, взрыв, и снова посыпались камни; огромное облако пепла рванулось ввысь. Потом пассат подхватил его и понес на юго-запад. Мне понадобилось время, чтобы осознать — сейчас еще только позднее утро, о чем я позабыл из-за громадной плотности событий и облаков пепла и дыма, скрывших солнце. Фиббс чуть не бегом кинулся в машинное отделение, сопровождаемый капитаном Дином. И очень скоро адский остров с его вулканом, миазмами и жутким гротом остался у нас за кормой.

Гилберт перехитрил чудовище, когда оно последовало за ним в трюм, — выскользнул через дверцу в водонепроницаемой внутренней переборке, хорошенько задраил ее и помолился, чтобы монстр не попробовал применить силу. К счастью, ничего такого не случилось. Осьминог оказался весьма благонравным пассажиром, хотя нас поначалу изрядно качало из-за огромного веса головоногого, перемещавшегося, чтобы обследовать свою новую темную нору. Старик поставил свой корабль — и наши жизни — на кон. Ставкой, как он сказал, была его удача.

Заходить в Кингстон на Ямайке ради встречи с мисс Бракен мы уже не собирались.

— Мы все знаем старую поговорку о женщине в каждом порту, — сказал мне дядюшка Гилберт, когда мы шли в картохранилище, чтобы пообедать, — и для некоторых везунчиков это весьма близко к истине. Но даже если женщин куда меньше, найти их проще, чем гигантского спрута.

В том, что он сказал, было больше правды, чем поэзии, и я был вполне счастлив признать это, потому что мне хотелось домой, и меня не интересовали ни Ямайка, ни шашни старика с мисс Бракен. Огромный шар серой амбры покоился посреди стола картохранилища, надежно закрепленный двойным кольцом плетеного троса, напомнившего мне каменное гнездо в подводной пещере.

Как вы догадываетесь, наша вечерняя беседа касалась главным образом утренних переживаний, то и дело возвращаясь к жуткой твари внизу — к ее поразительной устойчивости к открытому воздуху, ее странной способности чуять человеческое зло, которое она явно ненавидела, ее очевидной симпатии к Гилберту. Особый интерес вызывали очевидная разумность спрута и его детская радость от обладания разными безделицами. Совершенно очевидно, именно он был хранителем шара амбры и сорок лет назад, когда юнга Джеймс Дуглас принимал косвенное участие в разграблении его сокровищницы. Мы обсуждали возраст чудовища и то, насколько древние и странные предметы могли бы найтись в его коллекции, довелись нам там порыться. Если спрут был в самом деле легендарным Луской, давшим имя острову в незапамятные времена, тогда его продолжительное существование позволяет предположить, что для гигантских спрутов характерно выдающееся долголетие. Мы все слышали о рыбе кои[75], живущей свыше двухсот лет, о гигантских черепахах, проползающих сквозь века в единственном стремлении отыскать съедобные растения. Однако наш спрут побивал их всех. И еще мы опасались за здоровье исполина, потому что он казался настолько же человеком, насколько животным.

— В каждом из трех трюмов есть специальные промывочные краны, — успокоил нас старик за ланчем, когда внесли стейки из мантий кальмаров Гумбольдта, зажаренные и политые лимоном, с каперсами и коричневым маслом.

Я задумался, не учуял ли спрут, как тушат его сородичей на камбузе. Не возразит ли он против этого неким жестоким образом? Но исполин был тих в прохладном мраке своего отдельного номера, и хотя яхта была сильно перегружена, мы давали добрых четырнадцать узлов по спокойной воде.

— Мы можем закачать в трюм сколько угодно чистой морской воды и удалить оттуда загрязненную, — уверял нас Гилберт. — Осьминог будет вполне доволен, благослови его небо.

— Пока не поймет, что его обманом заманили на корабль, — вставил я.

— Он возблагодарит нас за доставку в цивилизованный уголок мира, — ухмыльнулся Табби, осушив стакан биттера. — Ты позволил новому приятелю оставить себе твой хронометр, дядя? Это было бы только справедливо, по-моему, после того как его им сюда завлекли.

Старик кивнул.

— С твоей стороны было бы куда добрее отдать ему твою шляпу, племянник. Но ты всегда был скуповат. Мне пришлось отказаться от часов, чтобы отвлечь его, пока я запирал дверь в перегородке. Это был брегет, прошу прощения за уточнение, не какая-нибудь дешевая подделка. Спрут, который, кстати, по-моему, принадлежит к прекрасному полу, не заметит разницы, увы.

— Сомневаюсь, что отсчет времени много значит для головоногих, — сказал Сент-Ив, — хотя именно этот выглядит кем-то вроде философа. Но осведомите нас, сэр, какова дальнейшая судьба этого создания, если оно переживет путешествие.

— Это, джентльмены, весьма прочно связано с той вдохновенной мыслью, что пришла мне, когда я вел безмолвную беседу глаза в глаза с ним там, на палубе. Я, безусловно, ожидал неминуемой смерти, но обнаружил, что мои самые блестящие идеи приходят ко мне именно в критической ситуации. Мой старый партнер по бизнесу лорд Бледсоу давно вынашивал идею постройки громадного публичного вивария в устье Янтлет-Крик, чуть ниже Лондонского Камня[76].Там будут содержать морских существ всех видов в периодически возобновляемой приливом Темзы среде — Господень промывательный клапан, можно сказать. Это будет по большей части научное предприятие, а публика оплатит расходы. В комитете по планированию сядет фигура не меньше чем Альфред Расселл Уоллес[77], и я хотел бы добавить туда Люциуса Ханиуэлла.

Неловкое молчание царило, пока он обводил нас взглядом, молчание, которое я прервал вопросом:

— Этим джентльменам нужен гигантский спрут?

— Именно так, Джек, хотя они этого еще не знают. Но клянусь Господом, я собираюсь сообщить им об этом по телеграфу при первой же возможности, чтобы они подготовились к нашему прибытию. Мы объявим животное первым из чудес мира природы. Лондон опустеет, всё население, каждый мужчина, женщина и ребенок помчатся вниз по реке, чтобы увидеть его. Лучшее, что вы можете сделать, джентльмены, так это купить кусок земли неподалеку от церкви Всех Святых и поставить там гостиницу. У вас никогда не будет недостатка в постояльцах.

Старик громко расхохотался, пустил по кругу кувшин с пивом и провозгласил тост за осьминога, который мы радостно поддержали. Спрут в этот момент снова зашевелился, что сообщило кораблю до неприятности странное и неровное колебание. Я взглянул в кормовой иллюминатор, размышляя об идее успеха: «Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится»[78], как говорит нам Библия, и это явно правда. Сэр Гилберт вернется из своего путешествия с двойным успехом. Имя Фробишера-старшего окажется запечатленным на скрижалях истории, а когда всё будет сказано и сделано — если глубоководный исполин, конечно, останется жив-здоров, — его вес нетто будет побольше, чем у самой королевы.

Еще дядя Гилберт открыл нам, что все мы получим долю прибыли, когда реальный доход от путешествия будет подсчитан, так что блаженствующая часть моего мозга сейчас обдумывала, как мы с Дороти распорядимся нашим новообретенным богатством.

Однако потом я отмел эту мысль, как несвоевременную или даже неуместную. Утро меня порядком измотало, и скоро я стал уставать от нескончаемого благодушия Гилберта Фробишера. Как ни глупо это звучало, меня волновало, не умрет ли наш головоногий исполин от простого сердечного приступа, несмотря на свою жизнеспособность и видимое здоровье. Янтлет-Крик, подумалось мне, станет печальной тюрьмой для такого интереснейшего существа. Я мысленно взывал к Господу с просьбой вмешаться в ход событий и дать нам время собрать все сокровища нашего пленника в колокол, чтобы они дарили ему радость, когда он будет влачить оставшиеся дни в заключении.

Увы, ничего уже поделать было нельзя. Еще задолго до заката остров скрылся за горизонтом, хотя багровые облака, громоздившиеся над ним, оставались различимы до той поры, пока их не поглотила ночь.

ЧАСТЬ 3

РАДОСТНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛАВА 8

НИЗКИЕ ВОДЫ ТЕМЗЫ

Двумя неделями позже мы снова оказались в Вест-Индских доках. В отдалении набирал силу шторм, над горизонтом клубились дождевые тучи, и свежий восточный ветер нес их в нашу сторону. Но пока что в разгаре был летний полдень, чайки вились в небе, и огромный город оставался веселым и приветливым. Был отлив, тинистые берега Темзы обнажились и сверкали в кратком прояснении. «Болотные ласточки» всех возрастов рылись в грязи, надеясь отыскать потерянные монеты, но в основном откапывая кусочки угля и железа, инструменты, случайно выроненные рабочими за борт судна — труд, приносивший им за день изнурительной возни по несколько шиллингов. Однако даже они выглядели живописно под летним солнцем, или так казалось мне. Сент-Ив и мы с Хасбро весело согласились устроить совет на тему выгрузки нашего дивного пассажира, который несколько часов назад был жив, хотя тревожно вял.

Спрут затаился вскоре после того, как Гилберт по совету Сент-Ива отключил промывочные насосы на проходе залива Святой Марии в устье Темзы. Речная вода тут содержала слишком мало соли и, как опасался профессор, могла сразу отравить осьминога. Он не владел знаниями о физиологии гигантских спрутов, но лучше было перебдеть по части предосторожностей. Движение вверх по течению к Лондону замедлилось, судов прибавилось, вода уходила. Сейчас исполин был непривычно тих, как и его владелец, теребивший стетоскоп на шее, возможно обдумывая оптимальный способ действий при обнаружении шеститонного зловонного мертвого цефалопода — как расчленить его и выгрести через грузовой люк.

Перенос съемного трюма на баржу и буксировку ее вниз по реке до Янтлет-Крик следовало совершить с величайшим искусством. Гилберт предложил вознаграждение в три фунта всем и каждому, кто возьмется за выгрузку, если это будет сделано за сорок минут. Для извлечения трюма и перемещения его на баржу мы решили использовать огромный консольный кран Вест-Индских доков, и действо это уже началось: катер с колоколом на палубе был убран с крышки люка бортовым краном. Ученые друзья Гилберта встретят Фробишеров по прибытии баржи на место, где судно предполагается установить так, что получится запустить насосы и снова омыть осьминога живительной соленой водой.

Корабельный плотник упаковал шар амбры в бутафорский деревянный ящик с надписью «Сомерсет Плейерс: подсветка». Как только баржа отплывет, Сент-Ив и мы с Хасбро сопроводим ящик до Треднидл-стрит, где вручим его охране Банка Англии для помещения в подземное хранилище. Я жаждал поскорее избавиться и от этой амбры, и от спрута и пообедать дома с Дороти в два часа дня. Я уже предвкушал счастливое изумление на ее лице, когда войду, загоревший дотемна после всех недель в открытом море.

Ящик с амброй сейчас стоял на палубе, накрытый декоративной тканью. Гилбертов графин-баккара и несколько стаканов — на ней. Старый Лазарус Маклин выдумал длинные транспаранты по случаю возвращения домой, скроил и сшил их в форме осьминогов, державших друг друга за щупальца, — двенадцать футов всего этого художества висели на борту. Свободные конечности головоногих бодро хлопали на бризе. Маклин оказался обладателем многих талантов, и сейчас он стоял в своем килте и тэм-о-шентере[79], баюкая волынку и готовясь заиграть, как только Гилберт начнет сходить с корабля.

Большой кран, установленный точно посередине между Южным и Экспортным доками, запыхтел паром и угольным дымом, выдавая мощную какофонию хрипа, скрипа и лязга. Он натянул витой стальной канат, сцепленный с огромными болтами на четырех углах трюма, и контейнер медленно явился нашим взорам, а мы все задержали дыхание. Толпа, собравшаяся ради чистого развлечения, не представляла себе, что содержится в этой емкости и чего ни в коем случае ей не следовало показывать.

Гилберт махал зевакам со своего места на фордеке, подогревая их внимание. История писалась крупными буквами — если бы они только знали!.. Стальной куб полз вверх, величаво раскачиваясь. Он проплыл над доком и стал спускаться на баржу, пришвартованную напротив. Когда контейнер оказался на месте, судно, которому надлежало его транспортировать, просело на полные два фута, на корме — еще больше, палубу почти залило. Лазарус Маклин задудел воодушевляющую версию «Темнокудрой девы», и наша полудюжина, включая Фиббса и самого волынщика, опрокинула по порции виски и швырнула свои стаканы через борт на берег Темзы, к нежданному счастью «болотных ласточек». Оба Фробишера — Табби в неизменном боллинджере, перья сияли на солнце, — спустились в док и взошли на баржу. Табби повернулся и театрально помахал нам на прощание. А Гилберт прошел прямо к стенке огромного ящика и прижал к ней раструб своего стетоскопа, напряженно вслушиваясь. Горестно покачав головой, он тронул ладонью стенку, что без сомнения означало — сталь нагревается под ярким солнцем, будто печка. Он сказал что-то резкое экипажу баржи, немедленно отдавшему швартовы, ибо моряков так же волновала награда, как Гилберта желание возродить силы осьминога. Судно резво тронулось, буксир потащил его в Лаймхауз-Рич и дальше, вниз по реке.

Теперь грозовые тучи быстро нагоняли нас, и можно было видеть темные полосы сильного ливня, обрушившегося на реку и земли вдали. Зрелище было примечательное: день, в соответствии с метафорой, разделялся на тьму и свет. Подстегнутые надвигавшейся непогодой, мы подхватили свой багаж и загрузили его в карету четверкой, под управлением того же мертвецки бледного, но крепкого и верного кокни по имени Боггс, вступившегося за нас несколько недель назад в Лаймхаузе. За всё время путешествия я ни разу не вспоминал о нем, но был сердечно рад увидеть его снова. Мы поставили драгоценный ящик на сиденье, забрались в карету, захлопнули дверцу и тронулись, втроем внимательно осматривая улицы в ожидании возможного противника. Билли Стоддард и его пираты были за пределами этого мира, но оставался загадочный Люциус Ханиуэлл. Дядюшка Гилберт считал его безупречным. Но, как отметил Хасбро в наш первый вечер в картохранилище, плохих парней в команду яхты мог подсунуть только мистер Ханиуэлл, втершийся в доверие к сэру Гилберту, изощренному в бизнесе, но отчаянно доверчивому к своим друзьям или тем, кого считал таковыми. Хасбро держал под сюртуком заряженный пистолет и был готов пустить его в дело, если нам станут угрожать. Мне никогда не нравилось огнестрельное оружие, заряженное или нет, — совсем как ядовитые гадюки, — но таланты Хасбро по части стрельбы не раз спасали мне жизнь, и потому меня даже радовало, что носить пистолет ему не мешают никакие предрассудки.

А вот тревожило то, что Гилберт телеграфировал своим друзьям-биологам, сообщив им, что мы везем первое чудо мира природы. Ханиуэлл, естественно, решит, что речь идет о серой амбре, и догадается, что Стоддард и его негодяи проиграли. Соответственно, нам стоит ожидать новых атак. Тут я напомнил себе, что покончил со спрутом и скоро покончу с амброй. Так что, подумал я весело, пусть мистер Ханиуэлл полюбуется моей, э-э-э, спиной. Мы проскакали Уоппинг и под темнеющим небом выехали к реке за Тауэром и Лондонским Пулом, поглядывая, как там поживает баржа с Фробишерами и их грузом. Вволю налюбовавшись редкой красоты видами, мы направились вдоль Темз-стрит к Блэкфрайарзу, а затем намеревались проехать мимо Святого Павла и дальше, через Ньюгейт и Чипсайд. Темз-стрит, как известно, огибает набережную у Блэкфрайарза, что подарило нам последний грандиозный вид на Темзу и южный берег, дополненный нашей баржей, севшей на мель и увязшей в грязи по самые уши; буксир тщетно старался вытащить ее. Пройдут часы, пока вода снова поднимется и судно высвободится.

Сент-Ив посигналил Боггсу придержать лошадей, и тот натянул вожжи, когда вдоль мостовой оказалось незамощенное место. Оно было почти у края, и левое переднее колесо жестко ударилось о бордюр, карета дернулась и встала. Богато убранное ландо, следовавшее за нами с двумя или тремя пассажирами и двумя другими на запятках, свернуло, избегая столкновения, и кучер проорал ругательство. Мы открыли дверцу и выбрались наружу, радуясь, что остались живы. Колесо осталось на оси, но явно погнулось в ступице, — меньшая из наших неприятностей, как мне показалось. Сент-Ив достал из-под сюртука пистолет и вручил его кучеру.

— Берегите груз, мистер Боггс! — крикнул он. — Награда будет щедрой, если содержимое прибудет неповрежденным!

Боггс сумрачно кивнул, дождь лился с полей его шляпы, и он дотронулся рукояткой кнута до золотых инициалов на дверце кареты, словно говоря, что знает, кто его хозяин и как быть верным долгу. Ближайшая лестница спускалась к реке сорока футами дальше по течению от того места, где завязла баржа. Мы поспешили туда, и с верха лестницы увидели яростную суету на палубе. Гилберт жестикулировал и кричал, а несколько человек, включая Табби, увенчанного своей шляпой удачи, сгрудились у передних грузовых дверей. За этим наблюдали несколько зевак с набережной и верхнего края моста Блэкфрайарз, надеявшихся, что баржа доставит им еще какое-нибудь развлечение.

Долгая задержка могла стать смертельной для спрута, и меня захлестнула жалость к огромному созданию, увезенному из его любимых тропических вод. Это был гадкий поступок, совершенный как из алчности, так и из научного любопытства, однако расплатится за игру в Гаммельнского крысолова не только Гилберт Фробишер, но и бедняга осьминог. Я чувствовал себя вымотанным и напомнил себе, что мы втроем с Сент-Ивом и Хасбро не сдвинем баржу даже на полдюйма. Нашей задачей было привезти серую амбру на Треднидл-стрит, и чем скорее она окажется в безопасности, тем лучше.

Однако в эту минуту двери контейнера распахнулись, — моряки поспешно отскочили и попрятались за тяжелыми стальными створками, а Табби и его дядюшка остались на месте. Они упрямо стояли перед распахнутым теперь ящиком, вглядываясь в темное пространство. Текли долгие мгновения, небо темнело, и темнело всё сильней. Мне пришло в голову, что сама природа оплакивает гибель исполинского спрута. А затем так внезапно, что у меня перехватило дыхание, из контейнера вылетел конец щупальца, обвил Гилберта поперек груди, прямо под мышками, и сдернул его с палубы. Второе щупальце стащило боллинджер с головы Табби и аккуратно двинуло его в бок. Фробишер-младший шлепнулся задом в грязь, а спрут показался из трюма, не просто живой, но явно в угрожающе превосходном настроении, помахивая разрисованным рупором, словно желая обратиться с речью к толпе на мосту. Треснул раскат грома, и хлынул ливень. Спрут словно разросся во влажном воздухе, будто получив необходимые ему питание и энергию, и вознесся на переплетенных щупальцах толщиной в дерево, оглядывая Лондон с Темзы, как языческое божество, которым он по сути и являлся, не слишком довольное тем, что предстало его глазам.

Экипаж баржи весь до последнего попрыгал за борт, по щиколотку увязнув в иле, и, теряя засосанную обувь, побрел к берегу, к лестнице или куда поглубже, где удобно плыть, что было не слишком умно, принимая во внимание характер опасности. «Болотные ласточки», привычные к свирепому нраву реки и грязи, двигались куда быстрее, оглядываясь на спрута с неподдельным ужасом на лицах. Люди на мосту тоже явно оценили исполинский размер существа, явившегося им, и с дикими воплями, толкаясь, всей толпой кинулись на Темз-стрит, скрываясь от чудовища. Очень быстро народ пронесся мимо нас по набережной, призывая полицию, вопя, что явился левиафан из времен древних, чтобы опустошить город. Некоторое число — в основном молодые люди и мальчишки — остались, невзирая на ливень и опасность, заняв позиции на фонарных столбах и деревьях, словно это смогло бы защитить их от ярости чудовища, в надежде увидеть потеху.

Сент-Ив бросился по лестнице к реке, мимо грязной, исхлестанной ливнем толпы, устремившейся в противоположном направлении; некоторые уже ползли на четвереньках, задыхаясь от усилий. Мы с Хасбро бежали следом за профессором. Спрут стоял — назову это так — на опустевшей палубе баржи, заполненной до бортов его исполинской мантией, бережно прижимая к себе Гилберта, походившего теперь на очень крупного младенца. Руки старика были спеленаты плотью щупальца, он смотрел теперь прямо в огромные темные глаза спрута. Табби, пытавшийся встать на ноги, размахивал руками, крича осьминогу, чтобы тот поставил, ради бога, дядю на ноги, но исполин полностью игнорировал его, выбрав Гилберта в фавориты и вовсе позабыв о существовании Табби. Потом спрут перетек всей массивной тушей через край баржи на мелководье, унося с собой Фробишера-старшего, его рупор и шляпу Табби; на кончике одного из гигантских щупалец покачивался приснопамятный брегет.

При нашей с Хасбро помощи Табби вскарабкался на гранитную ступень лестницы, струи дождя смывали грязь с его брюк и ботинок. В этот момент прибыли блюстители порядка — двое констеблей встали рядом с нами и, раскрыв рты в полном недоумении, смотрели, как спрут плавно скользит вниз по течению к черному отверстию, зиявшему над рекой в гранитной стене набережной: это было устье сточного тоннеля под Флитом, откуда каскадом хлестала вода. Прикрывая Гилберта и свои сокровища от ущерба, исполин принялся заползать по стенке набережной, и мутный поток бушевал вокруг него. За мгновение Гилберт Фробишер был унесен во тьму.

— Что тут происходит, во имя Господа?.. — обратился один констебль к другому, со всё еще выпученными от изумления глазами.

— Это же кракен древний, — авторитетно заявил тот, — вылез из вон того ящика. Закупорит Флит, как бутылочная пробка. Пошли, Боб. Стоя тут, мы ничего не сделаем.

И они поскакали вверх по ступенькам и скрылись, забыв о нас.

— Я намерен последовать за этим проклятым сукиным сыном! — рявкнул Табби, имея в виду, надеюсь, осьминога. Он огляделся с видом человека, намеревающегося нырнуть в грязь Темзы. Но представить, что Табби сможет противостоять потоку, бившему из круглой дыры в стене набережной, даже если бы он смог туда взобраться, было совершенно невозможно.

— Здесь поток непреодолим, — сказал Сент-Ив, положив руку ему на плечо. — Нам понадобится пересекающий сток на более высоком уровне.

— Возможно, перекресток Ладгейта у Динз-Корт, — посоветовал Хасбро, и мы затопали по лестнице. — Тоннель на Оксфорд-стрит слишком далеко.

— Точно, — согласился Сент-Ив. — Именно Ладгейт. Выйдет отлично, если мы сможем попасть туда раньше, чем монстр. Мы пойдем за ним по пятам, учитывая, что он движется на север.

— И как нам это сделать? — спросил я уже наверху, но ответа не было, потому что в этот момент треснул пистолетный выстрел, затем второй. По пути от верхних ступеней лестницы к улице мы увидели, что ожидавшая нас карета Гилберта Фробишера выкатывается на мостовую. Боггс хлестал кнутом вправо и влево, а в другой его руке дымился пистолет Сент-Ива. Какой-то человек лежал на мостовой, раненый или мертвый. Второй цеплялся за поручень, лошади шарахались, и карету мотало по брусчатке. Двое хватались за уздцы, пытаясь увести лошадей в незаметный проезд, ведущий к Паддл-Док, уворачиваясь от кнута. Пятый карабкался на верх экипажа, видимо добираясь до сумок, притороченных сзади на подставке. С воинственными криками мы помчались вперед. В этот момент взобравшийся на козлы налетчик выдернул кнут из руки Боггса и швырнул прочь. Боггс развернулся, прицелился и выстрелил негодяю в лоб. Тот рухнул на мостовую, раскинув руки, но его компаньон на крыше вцепился Боггсу в волосы и плечо, рванул и, сбросив с козел, перескочил туда и схватил вожжи, его сообщники немедленно оставили в покое лошадей и залезли в салон. Мы почти добежали до кареты, когда она резким рывком, несмотря на побитое колесо, загромыхала в сторону Куин-Виктория-стрит с ее лабиринтом перекрестков и переулков, где так легко затеряться. Табби и я пустились в погоню.

По пути следования угнанного экипажа, футах в пятидесяти отсюда, стояло ландо с кучером-грубияном, давеча разминувшееся с нами у выбоины. Бородатый мужчина в пенсне и шляпе-хомбурге высунулся в окно и глянул назад, в нашу сторону. Похоже, кроме него, внутри никого не было, хотя несколько минут назад там сидело несколько человек.

— Смотрите! — завопил я, указывая туда. — Клянусь богом. Люциус Ханиуэлл!

Это была не догадка, а вполне обоснованное предположение. Мы с Табби поднажали, но еще пересекали улицу, когда карета дяди Гилберта проскочила мимо ландо, которое сразу же выехало на мостовую; через пару минут оба экипажа исчезли за поворотом. Всё произошло стремительно — у меня куда больше ушло времени на рассказ.

Мы вернулись туда, где лежал на дороге оглушенный бедняга Боггс. Хасбро и Сент-Ив уже проверили ему пульс и осмотрели набухающую шишку. Героический кучер сэра Гилберта пребывал в беспамятстве, и после краткого обмена мнениями мы оставили его умелым костоправам в Апотекариз-Холл, а сами под стихающим дождем направились к Динз-Корт. Там находился надземный вход в поперечный тоннель через сток Флита, и мы надеялись, что сумеем спуститься по железной лестнице до сточного русла и не утонуть в процессе.

Однако Табби слишком нервничал, чтобы спокойно следовать этому плану, и донимал нас вопросами.

— Когда мы заберемся в сток, куда после? Вверх или вниз?

— Пока не знаю, — ответил Сент-Ив. — Может, мы найдем ответ на стенах — слизь или еще что-то подскажут, куда пополз спрут. К сожалению, все эти речные стоки — кошмарный лабиринт, путаница туннелей и каналов, тянущихся на восток, к Уолбруку, и на запад, к Тайбёрну, не говоря уже о нижних уровнях с их переходами с одного на другой. Есть, конечно, шанс, что тварь сочтет подземные газы непереносимыми и будет вынуждена вернуться в реку.

— Помоги Бог дяде Гилберту! — выдохнул Табби с несвойственной ему нотой отчаяния в голосе. Мне пришло в голову, что парню предстоит унаследовать изрядное состояние дядюшки, и, однако, он без сомнений готов умереть, спасая жизнь старику, — факт, удваивавший мою решимость оказать обоим Фробишерам хоть какую-то помощь, хотя каждый уходивший миг уменьшал наши шансы найти Гилберта вовремя, чтобы успеть спасти его.

ГЛАВА 9

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

Обычно на Куин-Виктория-стрит могут спокойно разъехаться два экипажа, однако сейчас улица представляла собой сплошной затор. Из-под колес проползавших в обоих направлениях повозок летела жидкая грязь. Мы проталкивались между ними вверх по Сент-Эндрю-Хилл, догадываясь о причине. И наши предположения оправдались: посреди улицы, на боку, собрав вокруг себя толпу зевак, лежала карета сэра Гилберта, колесо отлетело и пробило витрину лавки мясника. Неподалеку стояло и брошенное ландо; оставленные на произвол судьбы лошади фыркали и нервно переступали с ноги на ногу. А наш ящик с амброй продолжал путешествие — его тащили три негодяя, перемещавшиеся теперь пешком. Словоохотливые зеваки рассказали нам, что парни из кареты вели себя грубо, и никто не рискнул с ними связываться, кроме разъяренного мясника, который в итоге оказался в нокауте. Бородача же в хомбурге и пенсне, пассажира ландо, никто не видел.

Мы перешли на бег, поскольку на улице стало посвободнее, и очень скоро выскочили на Ладгейт-Хилл в северной части Динз-Корт, намереваясь воспользоваться входом в сток Флита. Но спускаться туда не потребовалось: исковерканная решетка, груды кирпича и переломленное в нескольких футах над тротуаром дерево, мокрые и перепачканные не только грязью, но и слизью, свидетельствовали о том, что мы нашли осьминога, или, по крайней мере, развалины, которые он оставил за собой. Оставалось понять, куда подевался этот исполин.

Площадь перед центральным входом в собор Святого Павла была совершенно пуста, а вот у западной часовой башни — или в ней — явно что-то происходило: собравшиеся подле нее люди взволнованно переговаривались, показывая пальцами вверх. И тут мы увидели спрута — он воздвигся между колокольнями, за статуей святого Павла, неожиданно показавшейся незначительной на фоне громадного головоногого. Одним щупальцем спрут обвил шею статуи, словно прикидывая, сможет ли эта голова стать полезным трофеем, другим удерживал Гилберта Фробишера. Старик был определенно жив, потому что крутил головой и пытался нагнуться, чтобы посмотреть вниз. Табби радостно замахал ему, громко хохоча, и крикнул: «Он жив!» Голос Фробишера-младшего был хриплым от волнения.

Итак, спрут оберегал своего пленника на протяжении всего опасного пути, а вот о собственной безопасности, как, впрочем, и о сохранности уникального по красоте инженерного сооружения, на котором ныне оказался, практически не заботился. Прочный портлендский камень стен собора выдерживал вес гиганта, но деревянные балки крыши, медные листы кровли… Перед моим внутренним взором предстала жуткая и поучительная картина: дымящиеся руины великолепного собора как следствие неуважения к матери-природе и похищения одного из ее величайших и самых ужасающих творений, беспечно доставленного сюда, чтобы опустошить Лондон.

Из храма вереницей потекли прихожане — они торопливо проходили под высоким портиком, направляемые констеблями и перепуганными церковными служками. Но что бы этим людям ни сообщали, подготовленными к невероятному зрелищу, открывавшемуся им, они не были. Когда они оглядывались, поднимая глаза к серому небу, то видели извивающиеся щупальца невообразимой твари. Осьминог переполз по стене к западной колокольне, где снова остановился и, потянувшись конечностью, напоминавшей толстенную лиану, без усилия сорвал золотое навершие в виде шишки ананаса со шпиля башни. Сувенир? Всей душой я надеялся на это. Навершие было массивным, и я вспомнил, что спрут проломил якорем корпус «Целебесского принца»…

Довольный собой исполин зашевелился и буквально за пару мгновений исчез за часовой башней. Зеваки, стремясь ничего не упустить, рванули под моросящим дождем за ним следом, но по земле. Мы зашагали в том же направлении.

— Смотрите! — сказал Сент-Ив, указывая на открывшийся нашим взглядам газон. Кроме тех, кто тыкал пальцами в небо, тараща глаза, на щетинистой травке стояли два негодяя, участвовавшие в нападении на карету сэра Гилберта. А еще один сидел на деревянном ящике с бесценной серой амброй.

Стараясь поскорее обогнуть газон и незамеченными зайти в тыл похитителям, мы перешли на бег. Тип, отдыхавший на ящике, встал, взвалил его на плечо, что-то сказал сообщникам, и все трое двинулись к южному крылу собора, на Нью-Чейндж-стрит и Чипсайд. Мы следовали за ними, сокращая расстояние. Внезапно воздух взорвался криками, доносившимися от подножия восточной колокольни — вероятно, спрут что-то сотворил. Один из похитителей услышал шум, оглянулся, увидел, что мы приближаемся, и завопил.

Но уже было поздно, потому что Табби понесся яростным спринтом, врезался прямо в кричащего негодяя, жестко отшвырнул его и, вцепившись в того, кто держал ящик, сдавил его, как медведь. Третий рванул прочь, как лошадь в финале забега, легко обогнав нас, и исчез среди повозок и экипажей, забивших Нью-Чейндж: многие коляски и кареты были брошены, люди толпились на дороге, глазея на крышу собора.

Ящик грохнулся, когда Табби повалил бандита, и раскололся о край невысокой ограды, окружавшей соборный сад. Хасбро нырнул вперед еще до того, как он упал, и поймал шар на лету, в прыжке, сделавшем бы честь любому акробату. Однако своим весом он вышиб кусок ограды с железными копьевидными шипами, украшавшими ее верх, и рухнул вместе с ней в сад. Поднялся Хасбро сразу, держа неповрежденную амбру, но из длинного пореза на лбу, где повис лоскут кожи с волосами, текла кровь.

— Это за мистера Боггса! — рявкнул Табби своему пленнику и крепко приложил его по затылку, а потом швырнул его наземь. Прежде чем соперник попытался подняться, Табби прыгнул вперед и пнул его в зад. Негодяй врезался лбом в камень, но сумел как-то по-крабьи подтянуть руки и ноги и, шатаясь, потащился в неопределенном направлении, изумленно оглядываясь на огромный сероватый шар, который держал в руках Хасбро. Мне показалось, что Табби с удовольствием продолжил бы колошматить подонка, но у нас были более важные дела, и медлить мы не могли ни секунды. Сент-Ив достал из жилетного кармана платочек, тщательно свернул его и промокнул рану на голове Хасбро, а после из платка Табби, любезно предложенного владельцем и оказавшегося чуть меньше обычного палубного тента, соорудил повязку, пока я держал злосчастный шар.

Мы тут же пошли назад к ладгейтской стороне собора, чтобы посмотреть, что же происходит наверху. Шум становился всё громче, окрестности наводнили сотни зевак. Отряд стрелков пытался контролировать толпу, но этого в общем-то и не требовалось: людей занимало то, что творилось у них над головами. Многие выглядывали из-под своих мокрых черных зонтов, и хотя я промок до костей, но молился, чтобы дождь продолжался, потому что бы уверен, что это он сохраняет осьминогу жизнь.

К этому времени исполин поднялся по главному куполу на уровень Галереи шепотов, куда я ходил с мамой еще ребенком, бесстрашным любителем лазить. Галерея шепотов находилась в двухстах пятидесяти ступенях от пола собора, и подъем утомил даже меня, мальчика, с моей тогдашней неиссякаемой энергией. Спрут явно не собирался останавливаться на достигнутом: прижимая Гилберта Фробишера к мантии и цепляясь за коринфские колонны, обрамлявшие нижнюю часть купола, — весьма, как оказалось, прочные и надежные, — он грациозно втягивался теперь в Каменную галерею.

Люди вокруг выглядели воодушевленными разворачивающимся действом и тем напоминали зрителей на ярмарочном представлении под открытым небом. Подбежал мальчишка с мешком потрепанных, но вполне годных в дело зонтов, вопя: «Передвижные крыши!», и мы купили три штуки. Другой вел завидный бизнес, продавая старые театральные бинокли и жестяные подзорные трубы. Разносчики толкали свои тележки, предлагая промокшим и продрогшим зевакам горячий кофе и традиционные крестовые булочки; всё это бодро раскупалось. Какой-то нетрезвый тип предлагал делать ставки на то, будет Гилберт раздавлен или съеден монстром — сам он ставил шесть к одному за съедение, и я бросил на него свирепый взгляд, породивший радостное подмигивание.

Табби был глух ко всему этому. Всё его существо сосредоточилось на спруте и его пленнике. Осьминог уже преодолел Каменную галерею и неторопливо подтягивался на купол; чудовищные щупальца напрягались и расслаблялись, чуткие кончики метались туда и сюда, нащупывая дорогу. Он остановился на балконе, опоясывающем барабан, над которым высился позолоченный шар с крестом. Там, в трехстах шестидесяти футах над церковным двором, исполин решил отдохнуть, свесив щупальца со своего поднебесного трона и покачивая скипетром с ананасом. На одной из конечностей, если мне позволят такое определение, стоял Гилберт Фробишер. Я удивился, рассмотрев на голове старика шляпу Табби, а в руке — рупор: явные признаки благорасположения спрута, рассматривавшего Кэмден и Линкольнз-Инн-Филдз, как завоеватель изучал бы свои новые владения. Необъятная мантия ниспадала как полуспущенный воздушный шар. Небо вокруг исполина заполняли свинцовые облака, стоявшие неподвижно в безветрии.

— Мне нужен этот шар амбры, Джек, — сказал Табби сдавленным, отрывистым голосом. — Если вы, джентльмены, не возражаете, с этого момента я принимаю полную ответственность за него.

Он забрал у меня амбру, прежде чем любой из нас заговорил, потом снял сюртук и завернул шар в него, крепко связав рукава, чтобы получился узел.

— Может, мы вдвоем донесем амбру до Треднидл-стрит и отдадим на хранение? — предложил Сент-Ив Табби. — Тут всего-то чуть больше полумили.

— Я намерен вернуть его законному владельцу, — ответил Табби, — как выкуп за моего дядю.

Он коротко кивнул, и глаза его решительно прищурились. Сент-Ив задумчиво кивнул.

— Думается, этот план может сработать, — сказал он. — Тварь крайне привязана к этому шару, годами охраняет его. Вообще-то она любит всякие побрякушки, но возможность воссоединиться с этой амброй ее особенно порадует.

— Попытка заключить сделку — единственное, что нам остается, — сказал Табби. — Это единственная форма дипломатии, которую спрут понимает. Я заглянул в бездну его глаз, когда он впервые противостоял мне, и понял, что на меня смотрит разумное существо. Он высчитал мою цену, прежде чем снял с меня шляпу. Я намерен вести с ним переговоры.

— Умоляю, не ходите один, Табби! — воскликнул Сент-Ив. — Я отправлюсь с вами.

— Ценю ваше предложение, профессор, но я не хочу компании. Там, наверху, будут только Фробишеры. Третий не поможет, как и четвертый. Если наш набоб решит спуститься или, упаси бог, свалиться… — он умолк на миг, а потом резко повел головой. — Нам нужны союзники внизу.

И с этим всё было решено.

Табби направился туда, откуда мы пришли пять минут назад. Я напряженно искал верное решение.

— Я пойду за ним, хочет он этого или нет.

И до того, как Сент-Ив смог ответить мне что-нибудь разумное, я вручил свой свежеприобретенный зонтик соседке по толпе, повернулся на каблуках и припустил рысцой, стремясь настичь Табби и ожидая, что Сент-Ив позовет меня обратно, — скорее даже надеясь на это.

— Это безумие, Табби! — сказал я ему, когда догнал. — Чистое сумасшествие.

Меня обуревали сомнения в способности Табби вскарабкаться по всем этим бесконечным ступеням. Его монументальная мощь была бесспорна, как это свойственно любым ужасным и могучим гиппопотамам, но не выносливость.

— Мы поболтаем об этом потом, Джек, или не поболтаем. Вот так просто.

— Это означает два трупа. Наверное, ты не видел, что эта тварь сделала с Билли Стоддардом, но могу сказать, что от этого меня вывернуло наизнанку. Спрут питает расположение к сэру Гилберту, но…

— Он мой дядя, Джек, и я люблю старика всей душой — больше, чем осьминог, смею утверждать, а осьминогу он и вправду по сердцу. Если бы в тисках монстра была Дороти, ты наверняка сделал бы то же самое.

— Да, именно так. Тогда я иду с тобой.

— Во имя моей привязанности к Дороти — нет!

Довод был сильным, однако я решил обмануть его, нравилось ему это или нет.

— Будь по-твоему, — соврал я, шагая рядом с ним и не собираясь поворачивать.

Мы добрались до места, где состоялась наша битва с тремя негодяями, и за кустами, высаженными вдоль собора, разглядели дверь, одну из трех, видневшихся в длинной стене. Она была заперта и, хотя и плохо пригнанная, трещала, но не открывалась. Сейчас в соборе не было ни души, и даже окажись там кто-то, на наш стук он бы реагировать не стал. Меж тем по улице бродил народ, некоторые поглядывали в нашу сторону, наверняка принимая нас за взломщиков, решивших поживиться во время беспорядков. Табби передал мне узел с шаром и отбежал на несколько ярдов в сторону, туда, где лоб Хасбро рассекли копья ограды. Подобрав выломанный кусок, он вернулся.

— Отойди, Джек, — велел он, вгоняя острия в дверь между рамой и ручкой, а потом без дальнейших слов навалился и толкнул фрагмент ограды вперед, словно собираясь сдвинуть в сторону Ладгейт-Хиллский собор целиком.

В этот момент в сумрачном небе на юго-западе появились три воздушных судна: два темных длинных — почти наверняка военные аппараты с судоверфей ВМФ в Гринвиче, и небольшой сопровождающий. Направлялись они к собору, что не сулило ничего хорошего ни осьминогу, ни нам. Раздался треск, с согнувшихся железных прутьев полетели хлопья черной краски и ржавчины, и дверь с громким скрежетом отворилась, открыв небольшую площадку с уходившей вниз лестницей и примыкающую к ней комнату, освещенную газовой лампой.

— Черт подери, — пробормотал Табби. — Мне надо наверх, а не вниз.

Он отшвырнул ненужную железяку, выхватил у меня узел с амброй и ступил внутрь. Я оглянулся — мелькнули красные мундиры: дюжина королевских стрелков огибала собор с запада. Я рванулся к двери, но она захлопнулась перед моим носом. Мне удалось, как следует поднажав плечом, сдвинуть створку настолько, чтобы протиснуться следом к вящему удивлению Табби, который явно собрался выкинуть меня обратно.

— Быстрее! — крикнул я. — Они идут за нами!

Скорее всего, так и было.

Табби молча тронулся вперед. Времени на дебаты не осталось. Дверь больше не запиралась, потому что тяжелый бронзовый засов, привинченный к большому обломку дерева, валялся на полу. Мы зашагали вниз, больше не оглядываясь, пока не достигли конца лестницы, где обнаружилась просторная комната с мозаичным полом — похоже, крипта[80], совершенно заброшенная, воздух в ней был тяжелый и застоявшийся. Врата крипты, хвала Господу, не запирались, мы проскочили и за мгновение оказались внутри собора. Человеческих голосов слышно не было, но сверху отовсюду доносились зловещие скрипы и стоны кровельных балок, возможно, из-за чудовищного веса, налегшего на купол. У высокого окна стояла гробница сэра Кристофера Рена, много лет назад спроектировавшего собор, — его величайшая работа среди всех величайших работ оказалась сейчас под угрозой из-за чудовища, которое гениальный архитектор и вообразить не мог, разве что головоногие являлись ему во сне.

Табби ломился вперед, пытаясь обогнать меня, что я ему позволил. Он запрыгнул на лестницу, ведущую на хоры, с мальчишеским самозабвением. Вскоре оказавшись под куполом, мы пробежали по хорам, где пахло мебельным воском и камнем, и за трубами огромного органа нашли интересовавший нас вход. Винтовая каменная лестница уходила в сторону и вверх, словно внутренность исполинской раковины, куда мы должны были вскарабкаться, чтобы в итоге оказаться между обвивавшими ее щупальцами спрута. В солнечном свете, достигавшем нас сквозь верхние окна, клубилась оседавшая пыль, почти наверняка состоящая из извести, скреплявшей кладку несущей части купола. Мысленно я приказывал спруту не двигаться.

Мы карабкались вверх, шаг за шагом, как говорится, и оказались на уровне высоких сводчатых окон. Отсюда, из весьма удобной позиции, были видны дирижабли — они подплыли ближе, военные следовали друг за другом, а малый двигался ниже. В гондолах я разглядел пулеметы, хотя и небольшого калибра, потому что воздушный корабль вряд ли мог выдержать отдачу крупнокалиберного патрона. Пулеметы Норденфельда? Я подумал о капитане Дине, о странной и убийственной радости маньяка, озарявшей его лицо, когда он садился за пулемет. Оружие, как и любой инструмент, требует употребления.

Мы поднялись выше окон. Я тяжело дышал, ноги жестоко ломило от напряжения. Чтобы отвлечь себя от неприятных ощущений, я считал ступени. Табби сильно сбавил скорость, что было разумно, если, конечно, он проделал это намеренно, — излишние усилия могли запросто привести его к разрыву сердца.

— Могу я понести шар? — я адресовал вопрос его спине и получил безмолвное отрицательное мотание головой в ответ. У меня не хватило дыхания спорить.

Мы продолжали карабкаться — уже по куполу, изнутри. Я ради безопасности держался подальше от края и созерцал в основном нижнюю часть широкой спины Табби, гипнотически покачивавшуюся передо мной. Над нами на выгнутом потолке темнели фрески со святыми и пророками, занятыми своим делом без единой мысли о спруте; под нами, головокружительно далеко, на полу нефа, виделась огромная мозаичная роза ветров, походившая на двойного цефалопода во всем его величии. Его шестнадцать щупалец обозначали четыре стороны света и промежуточные рубежи между ними. Я поразмыслил о важных многоруких символах наверху и внизу, об осьминоге как о живом олицетворении розы ветров, и постарался вызвать в памяти суть стихотворения Хопкинса[81]. «Прославлен будь Господь за яркий, пестрый мир», — бормотал я, стараясь абстрагироваться от мучений подъема. И разве не был гигантский спрут одной из божьих пестрых тварей? Я начинал понимать, почему такое чудо творения, восьмеричную величественную симметрию со взором пророка, могли одновременно обожествлять и страшиться.

Табби запнулся и повалился вперед, чуть не отправив меня пересчитывать ступеньки. Больше всего пострадали его колени — бедняга даже зарычал от боли, но сумел удержать шар амбры на весу, второй раз за сегодня спасая эту странную штуку от разрушения. Ссутулившись, он простоял так довольно долго.

— Ради бога, Табби, отдайте это мне, — сказал я, подойдя к нему сзади и слыша его хриплое дыхание.

— Нет, Джек, — прохрипел он и пробормотал что-то неубедительное о долге и чести. Затем вздернул себя на ноги, и мы снова потащились вверх. Добравшись до Галереи шепотов, постояли, переводя дыхание и осматривая издали Ладгейт и реку. Далеко внизу Сент-Ив и Хасбро стояли на посту. Сент-Ив держал у глаз театральный бинокль и, казалось, ожидал нашего появления, но я не знал, видит ли он нас. В воздухе слышалось громкое жужжание, похожее на пчелиное, очень отчетливое, и мы, присев у стены галереи, довольно быстро отыскали источник этого шума — дирижабли, использовавшие электромоторы, находились теперь уже совсем близко. Два военных цеппелина держались довольно высоко — вероятно, их задачей в данный момент было наблюдение за спрутом. А вот дирижабль поменьше, пилотируемый человеком то ли безумно храбрым, то ли отчаянным, спускался к собору с востока.

Мы снова пошли, обретя то самое легендарное второе дыхание, потому что появление дирижаблей придало ходу вещей тревожный поворот. Изматывающая лестница, сужавшаяся с каждым шагом, оставалась позади. Мы достигли головокружительной высоты открытой Каменной галереи — 367 шагов, как я запомнил, но продолжили восхождение; дыхание Табби рвалось из него хриплым рычаньем, будто из прорванных мехов. На то, чтобы оказаться в теперешних владениях великого бога Октопуса — на содрогающейся вершине нашего долгого путешествия — ушла целая вечность.

Мы вышли на узкий балкон, окружавший галерею. За балюстрадой покачивались лоснящиеся щупальца, похожие на ветви мощного ясеня, но с двойным рядом присосок, цветом и формой напоминавших раструбы духовых инструментов. Воздух был теплым, сырым и неподвижным, словно осьминог привез с собой тропический климат древней родины. Табби, отфыркиваясь, словно морж на обретенной льдине, распутав узел, извлек амбровую жемчужину и вышвырнул сюртук наружу — тот полетел к земле, трепеща, словно бабочка. Табби был поглощен делом, и будь прокляты все сюртуки. Его охватила опасная решимость.

Но загремели огромные колокола юго-западной башни, среди них шестнадцатитонный, известный как Святой Павел. Я прижал ладони к ушам, а Табби отшатнулся, едва удержавшись на ногах под оглушительным трезвоном. До конца часа было еще далеко, и это явно была попытка спугнуть осьминога с его насеста. Колокола подействовали слабо — мне стало интересно, услышал ли их исполин; видимых ушей у него не было. Щупальца поднимались и опускались, золотая шишка ананаса проносилась над нашими головами, как маятник. Свесившись за балюстраду и вывернув шеи, мы смогли увидеть гигантскую тушу спрута, застилавшую небо, словно гора с двумя огромными внимательными глазами. Исполин шевельнулся, заметив нас, а мы разглядывали его, и дождь хлестал нам в лица. Он знал Табби, но не знал меня и вряд ли мог уловить, как сильно я за него тревожусь. Однако внезапно спрут повернулся, посмотрел вправо и влево, и его глаза засветились растущим пониманием незащищенности своего положения. Или так показалось мне.

Два цеппелина исчезли — скорее всего, спрятались за куполом. Двигаясь по ветру, они получат свободу маневра, что не могло не тревожить. А малый дирижабль уже оказался почти на уровне шпиля собора и завис на месте, окутанный облаками, серыми от дождя. Спрут, словно ожидая заслуженной кары, поменял позу и воздел золотой ананас, требуя передышки.

Несмотря на звон колоколов, я слышал, как Табби выкрикивает: «Идиоты!», потому что его рот был в шести дюймах от моего уха. Он шагнул вперед, грозя дирижаблю кулаком, широкими взмахами требуя, чтобы тот убрался, и крепко держа амбру левой рукой.

Воздушное судно слегка сдвинулось, подплыв еще ближе, и я разглядел, что в гондоле установлена камера — две, три камеры. Эти идиоты рисковали всем, включая Гилберта, Табби и меня, ради фотографии, хотя, по правде, за нее можно было и умереть. Оглушительный звон колоколов теперь забивал все остальные звуки. Рассредоточенная по улицам и дворам толпа замерла, все глаза смотрели вверх — изюминкой сумрачного полудня стали лазающий по крышам соборов осьминог, его заложник и два дурака, карабкающихся в небеса, чтобы с ними поговорить. Табби поднял амбру, предлагая ее головоногому, отчаянно стараясь привлечь его внимание, но тот смотрел на дирижабль, и глаза его светились жутковатой разумностью.

Воздушное судно, оказавшееся в опасной близости от навершия купола, начало теперь отходить назад. Мне было ясно видно лицо пилота, его расширившиеся при виде спрута глаза, руки на рукоятках рулевого колеса. Аппарат проплыл рядом с нами. Три руки высунулись из окошек гондолы, каждая рука держала поднос на длинной ручке, и каждый поднос был защищен жестяным зонтиком, приделанным к ручке, то ли для спасения подноса от стихии, то ли — если подносы содержали горючие химикаты, что казалось вероятным, — для того чтоб защитить корпус дирижабля, накачанный водородом.

Колокола разом перестали звонить, и в странной тишине мы с Табби бесполезно кричали тем, кто был на борту воздушного судна, чтобы они убирались. Я отчетливо видел камеры на треножниках и сгорбленные тени фотографов под темными накидками. Внутри гондолы трижды быстро сверкнуло — вспыхнули люциферовы спички, которые полетели, словно маленькие метеоры, к подносам с насыпанными химикатами, несколько погасло или пролетело мимо, но некоторые попали в цель. Яркое, белое, шипящее пламя рванулось с подносов, облака дыма вылетели из-под зонтиков. Искусственный свет бросил демонические отблески на осьминога и верх собора, озарил наши с Табби искаженные ужасом лица. Порошок магния, подумал я, без сомнения, смешанный с порохом так, чтоб вспыхнул особенно дьявольским пламенем. Спрут безмятежно и с интересом следил за дирижаблем — вряд ли эти жалкие вспышки могли встревожить существо, обитавшее столетиями рядом с настоящим вулканом, а на стеклянные глаза нескольких камер поглядывал даже с любопытством.

Дирижабль начал разворот — его миссия явно удалась, но случайный порыв ветра резко швырнул его обратно к куполу. И тогда спрут с внезапностью, которая оказалась убийственно неожиданной для всех, кто находился в гондоле, хлестнул золотым навершием, сокрушая хрупкую деревянную гондолу, разнося в щепки руль, прочие детали и рейки.

Вниз, на Чипсайд, посыпались бесчисленные обломки дерева, а три подноса с горящим магнием, оставляя за собой длинные полосы яркого пламени, спланировали на церковный двор, по Божьей милости далеко от собравшейся толпы. Несколько отлетевших щепок пронзили ткань баллонов, и дирижабль закрутился; прорезиненная ткань хлопала, как простыни на ветру. Камеры вылетели наружу, следуя за прочим мусором, когда корма разломанной гондолы осыпалась вниз, несколько причальных канатов оторвались от оболочки. Мне слышны были восторженные крики любовавшихся ярким зрелищем зевак, явно утративших способность мыслить здраво и осознать степень опасности, грозившей им, если воздушное судно взорвется над их головами или окончательно развалится.

Неуправляемый дирижабль сносило волей ветра через город, он снижался в направлении Хемпстед-Хит; из обломков гондолы выглядывали два счастливчика с бледными от страха лицами; они цеплялись за обломки, вознося Господу молитвы о спасении и каясь в прегрешениях.

Спрут вытянулся исполинским телом, отклонившись назад и следя за приближением двух военных цеппелинов, выкинувших на прочных такелажных канатах огромную грубо сплетенную сеть с грузилами. Понятно, что они собирались опутать спрута и сдернуть его с купола вместе со всеми его трофеями, то есть и с сэром Гилбертом. Прикрепленные к сети на равных расстояниях шары с горячим воздухом, совсем как стеклянные поплавки на сетях норвежских ловцов трески, — несколько дюжин, помогали громадной ловушке висеть ровно. Под каждым шаром болтались свинцовые грузы и проходил мощный канат — чтобы затянуть сеть намертво, когда ее сбросят.

Гилберт Фробишер цеплялся за удерживающее его щупальце, как полная сил прилипала. Наконец увидев нас — свой шанс на спасение после двух ужасных часов плена, — стоявших двадцатью футами ниже, он закричал что-то, обращаясь к спруту в рупор, хотя чудовище, глухое к огромным колоколам, вряд ли внимало его предложениям, в чем бы они ни состояли. Но на нас исполин всё же посмотрел. Табби протянул ему шар амбры, словно Атлас, надеющийся избавиться от своего бремени, но осьминог с презрением отдернул щупальце. Я слышал, как раздается наверху голос сэра Гилберта. Он кричал в морской рупор, адресуясь теперь к нам двоим. До меня дошло, что старик прощается, и мое сердце упало.

— Люблю тебя, племянник! — кричал он Табби. — И мои наилучшие пожелания тетушке Летиции в Корке! Убедись, что она ни в чем не нуждается!

А потом он крикнул и мне:

— Прощай, Джек! Ты заслужил памятный дар!

Осторожно, обеими руками, он бросил мне рупор, и я поймал его как раз тогда, когда два дирижабля появились над нами. Дождь хлестал сейчас так, что невозможно было глянуть вверх, и тем не менее Табби отказывался отступать — он стоял, держа амбру над головой, широко расставив ноги. Я догадался: он уверен, что сеть, повисшая над нами, захватит и его, и он вознесется во славе со своим дядюшкой и спрутом, чтобы увидеть всё до самого конца; великая храбрость, как сказал Гилберт месяц назад, в ту роковую ночь в Пеннифилдз, или полное сумасшествие.

Но такого не случилось. Щупальца, в том числе и то, что удерживало Гилберта Фробишера, опустились. С громадным облегчением, накатившим на меня, я осознал, что спрут решил отпустить старика. Готов поклясться, что прочел это намерение в его глазах, несмотря на дождь и хаос. Дирижабли кружили над нами, сеть была туго натянута, двигатели давали то задний, то передний ход, удерживая воздушные суда на позиции. Ветер стих, и это было благом для военных с дирижаблей. Они будут действовать быстро.

Я отставил рупор в сторонку и поднял руки, чтобы помочь Гилберту приземлиться, но в самый критический момент заметил движение слева от себя, — это меня ужасно удивило, потому что я совершенно позабыл о мире вне нашего орлиного гнезда. В тени за моей спиной возникла быстро шагающая фигура в пенсне и хомбурге — несомненно, Люциус Ханиуэлл. В его вытянутой вперед руке был револьвер. Прежде чем я успел среагировать, грохнул выстрел, и, к моему ужасу, Табби, получивший пулю в плечо, начал разворачиваться и падать. Он повалился на перила и заскользил по ним, рискуя вот-вот перемахнуть ограду и оказаться сотнями футов ниже, на церковном дворе. Я прыгнул на Ханиуэлла, который, направив ствол револьвера на меня, продолжал идти к Табби, явно собираясь завладеть амброй, пока спрут не вернет ее себе или она не улетит в пустоту. Сбитый прицел дал выстрел в никуда, и я, ухватив негодяя в пенсне правой рукой за запястье, ударил его коленом в живот, повалил и вдавил в пол. Табби усилием воли оторвался от балюстрады, рубашка его уже намокла от крови у плеча, но он всё же подхватил амбру и сел, придерживая ее. Щупальце бережно поставило рядом с нами сэра Гилберта и отдернулось — спрут покинул компанию с двумя наиболее обожаемыми им предметами. Старик пронзил свирепым взглядом Ханиуэлла, словно хотел убить его немедля, а затем перенес внимание на своего раненого племянника.

Ханиуэлл внезапно задергался, извиваясь под моим весом, слюна брызгала из его рта, когда он вопил совсем по-обезьяньи. В единый миг он перестал быть безупречным джентльменом и бизнесменом, как его описывал Гилберт. Все его невероятно затратные махинации развалились. Голова негодяя дергалась в мою сторону, словно он пытался укусить меня, и я занес кулак, чтобы лишить его сознания, но прежде, чем я успел ударить, меня отбросило мокрое, упругое, невероятно тяжелое щупальце. Ханиуэлл попытался вскочить, по-прежнему сжимая револьвер, но то самое щупальце, что отшвырнуло меня, обвило его поперек груди вместе с руками — пальцы безвольно разжались, револьвер грохнулся на пол; ноги подонка задергались в воздухе, как у повешенного. А потом золотой ананас вылетел ниоткуда, просто с небес, и снес с плеч голову Ханиуэлла — как была, с выпученными глазами, она полетела на церковный двор, прямо в толпу, начавшую визжать. Осьминог швырнул безголовое тело прочь, будто мусор, и я наблюдал, как оно летит сквозь ветви деревьев до Нью-Чейндж-стрит.

Хлопки и треск, раздавшиеся сверху, заставили меня с ужасом подумать, что снайперы в больших гондолах пытаются убить спрута. Но их ружья били по шарам, несшим сеть, и те лопались один за другим; сеть провисла, а затем упала на мантию спрута, спутав четыре или пять щупалец; свинцовые грузы бухали по куполу. Дирижабли висели вверху так тесно, что закрывали мне небо. Я был уверен, что осьминог обезопасит себя, уцепившись за шпиль собора, может, даже попытается сбросить какое-нибудь из воздушных судов на землю. Однако, к моему удивлению, исполин втянул все свои щупальца в сеть, отказавшись от долгой борьбы.

Два огромных цеппелина стащили осьминога с купола, ужасно медленно — ныряя и поднимаясь, с явным усилием, набрали высоту. Неровно и неспешно они двинулись в сторону реки, пока спрут висел внизу, тихо, как мертвый. Низведенные до статуса простых зевак, мы обеспокоенно следили за происходящим с нашего насеста. Рука Табби уже была в повязке и на перевязи, которые Гилберт выкроил из собственного сюртука перочинным ножом. Табби взмок, силясь скрыть боль от раны. На лице старика отражалась смесь переполнявших его чувств от ран иного сорта: часть его души повисла теперь в сети, проданная за шар китовых выделений и за расходы на гигантское животное, оказавшееся верным, как собака. Лицо Гилберта изменилось, когда я посмотрел на него, и ликующая радость загорелась в его глазах. Осьминог начал подтягиваться вверх несколькими свободными щупальцами, пробираясь по причальным канатам к ближнему дирижаблю, который начал снижаться, потому что на него приходилось всё больше и больше веса.

Помоги ему Бог, подумал я, испытывая одновременно два совершенно противоположных чувства. Дирижабль нес в сети сущего дьявола, но люди на борту не знали о его смертоносной разумности. Мы следили за неостановимым падением воздушного судна; дирижабль, крутясь, валился к реке, гондола съехала к корме, а огромное щупальце, тянувшееся вверх, вверх, ухватило крутившийся пропеллер. В следующую минуту спрут точно разодрал бы дирижабль на части.

И тогда в точке на полпути между Блэкфрайарзом и мостом Ватерлоо, на участке реки, известном как Кингз-Рич, военные перерезали тросы, державшие сеть, и их чудовищный улов полетел вниз. Огромные щупальца заметались, и в небо взметнулся исполинский фонтан воды в качестве прощания. Дирижабли, в том числе и тот, что был помят спрутом, развернулись к Гринвичу; за какие-то минуты те, кто задумывал эту операцию, успели испытать радость успеха и горечь поражения.

Осьминог исчез из этого мира — умирающий бог, опутанный сетью, возможно отравленный пресной водой Темзы, густо замешанной на грязи, извергающейся из стоков Лондона. Сэр Гилберт печально качнул головой и начал произносить скорбную речь, но что он имел в виду, я так и не узнал, потому что в этот момент на балкон ступил первый из королевских стрелков. Он нагнулся, чтобы подобрать упавший револьвер Ханиуэлла, снова выпрямился и спросил:

— Кто из вас мистер Гилберт Фробишер?

— Я, — растерянно ответил сэр Гилберт, постарев сразу лет на десять, словно бремя долгого дня обрушилось на него.

— Вы арестованы за создание опасной общественной ситуации, провоцирование массовых беспорядков, ввоз опасных животных и разрушение собственности, принадлежащей короне. Ваши спутники тоже, — прибавил он, кивая Табби и мне. — Что это, кстати? — спросил он, показывая на шар амбры.

— Ничего, просто картонная жемчужина, — соврал Табби.

— Избавьте их от нее, — приказал офицер одному из солдат, что и было исполнено.

ЭПИЛОГ

И СНОВА КОЛЬЦО КАМНЕЙ

Мое намерение свалить вину на Люциуса Ханиуэлла (мертвецы знамениты своей неспособностью лгать) не встретило понимания.

Хотя большая часть Ханиуэлла уцелела, от лица его ничего не осталось. Люциус Ханиуэлл перестал существовать. Что особенно затрудняло ситуацию, так это то, что наше прибытие в лондонские доки было ознаменовано чудачествами сэра Гилберта: множество людей наблюдало, как спрут вылез из стального ящика и как Гилберт Фробишер загипнотизировал монстра, а потом уселся чудовищу на щупальце и погнал своего скакуна прямиком на набережную Виктории и в тамошний сток.

Однако Сент-Ив — только профессору подобное оказалось под силу — сумел убедить Альфреда Рассела Уоллеса (на наше счастье, великий человек, чьи социалистические тирады еще не рассматривались властью как оскорбительные, находился в то время в Лондоне) заступиться за сэра Гилберта и его помощников, и обвинения против нас троих были сняты еще до исхода дня. Всё же ущерб следовало возместить — нам присудили огромный штраф, и до того, как часы прозвонили полночь, амбра исчезла в королевском Министерстве финансов. Гилберт потерял своего осьминога, свою серую амбру и свои карманные часы, всё в один странный и прискорбный вечер.

Осьминог пропал бесследно. Сеть на следующее утро выловили из Темзы, в ней оказались выброшенная бочка солонины и дохлая овца. В «Таймс» через два дня появилась крохотная заметка о корове, загадочным образом пропавшей с палубы баржи в Дуврском проливе. Еще через несколько дней вышел доклад о гигантском кракене, бесчинствующем в водах Истборнской гавани, где «Нэнси Доусон» однажды бросала якорь, а еще один старый моряк, основательно набравшись, утверждал, что видел чудовище в Даунсе. Однако побережье Восточного Сассекса окутывал плотный туман, и описание предполагаемого кракена было столь же туманным.

Гилберт Фробишер собрал нашу маленькую компанию в своем георгианском особняке в Дикере спустя неделю после нашего возвращения в Лондон. На этот раз не было никаких тайн или обсуждения судебных повесток. Старик уже полностью оправился от потрясения. Он продал свой патент на выгружаемые трюмы — карго-боксы, как они теперь именовались, Карнфортский металлургический завод заплатил ему впечатляющую сумму. Каждый из нас получил по золотому слитку за участие в приключении со спрутом — такой слиток весил сотню тройских унций. Из Лондона в Дикер мы, вместе с Элис Сент-Ив и Дороти, ехали поездом. Настроение у нас, как вы догадываетесь, было праздничным, но Барлоу, привратник и домоправитель, провожавший нас на четвертый этаж, выглядел мрачным и обеспокоенным. Старик сидел у высокого арочного окна, наблюдая за туманной тисовой аллеей через очки-бинокль. Он пробормотал что-то невнятное о том, что, дескать, наблюдает за белой совой, которая, по его мнению, гнездится неподалеку. Мы заинтересовались его совой. Может, он говорил правду…

Я вернул ему расписной рупор, и он принял его с печальным кивком, грустно поглядев на изображение свирепого осьминога.

Гилберт готовил «Нэнси Доусон» к новому плаванию на Карибы, как он признался наконец. Собирался на этот раз повидать мисс Бракен и будет рад, если мы присоединимся к нему для моральной поддержки, потому как он собирается просить ее руки, если найдет ее живой и расположенной к тому. Однако все мы хотели вернуться к обычной жизни и выразили сожаление, что не сможем сопровождать его. Для моего слуха «повидать мисс Бракен» звучало туманно и двусмысленно, а взгляд Гилберта несколько раз переносился к окну, будто старик искал что-то в ночи за ним.

Через несколько месяцев Табби принес нам вести о втором плавании дядюшки. Вулкан на нашем острове, которого нет на картах, замолчал, и Гилберт причалил снова почти у самой пещеры. Несмотря на свою нелюбовь к пребыванию в водолазном колоколе, он все-таки погрузился в солнечные воды вместе с Лазарусом Маклином и оставил там рупор, как следует покрытый лаком для защиты от соленой воды, среди реликвий маленького печального клада внутри круга коралловых глыб.

Примечания

1

Перевод Анатолия Ковжуна.

2

The Ape-Box Affair, 1978

3

Он же «канадский Киплинг»; британский писатель и поэт (1874–1958), получивший известность как автор популярных баллад на злобу дня в подражание народному творчеству.

4

В поздних произведениях фигурирует под именем Дороти. — Прим. ред.

5

The Hole in Space, 2002 (1977)

6

Лорд Роберт Стефенсон Смит Баден-Пауэлл (1857–1941) — британский военачальник, писатель, основатель скаутского движения.

7

Речь идет о герое романа «Маленький лорд Фонтлерой» (1886) американской писательницы Фрэнсис Бернетт; подробно описанный в романе костюм мальчика вошел в моду и, в частности, дополнил детский гардероб конца XIX века кружевными воротниками и шортами.

8

Речь идет о герое популярного романа «Рикша» (1937) китайского писателя Лао Ша. Действие романа относится к началу XX века.

9

Hot cross buns (анг.) — дрожжевая сдобная булочка со специями и изюмом, крестообразно надрезанная или украшенная крестом из помадки, теста или джема. Традиционная английская пасхальная выпечка, которая продается тем не менее круглый год. Крестик на булочке символизирует воскресение Христа, а в дохристианские времена обозначал солнце и огонь.

10

Он же Эос, в греческой мифологии — божество Вечерней звезды, т. е. Венеры.

11

Здесь Джек не точен. Буквальный перевод — «нововведенные дни» (лат.), хотя подразумеваются dies nefasti — «дни нечестивые» (лат.), т. е. неприсутственные.

12

Томас Карлейль (1795–1881) — британский писатель, публицист, историк и философ, автор трактата «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841).

13

Джон Генри Ньюмен (1801–1890) — британский философ и богослов; в 2019 году канонизирован как святой.

14

Военная хитрость (фр.).

15

Морскую (фр).

16

Улики, состав преступления (искаж. лат.).

17

В ирландском фольклоре — призрак, чьи душераздирающие вопли предрекают смерть всем, кто их слышит.

18

В античной мифологии — часть загробного мира, где царит вечная весна. Обиталище набранных героев.

19

Персонаж греческой мифологии, властитель воздушных стихий.

20

«Открытая дверца амбара» — популярный эвфемизм незастегнутой ширинки.

21

Two Views of a Cave Painting, 1988

22

Гигантский водоворот у северо-западного побережья Норвегии.

23

Традиционный слоеный пирог с начинкой на рубленого мяса, картошки и моркови.

24

Культура первых людей, покинувших пределы Африки. Относится к эпохе раннего палеолита (1,76 млн — 150 тыс. лет назад).

25

Речь идет о событиях, описанных Блэйлоком в романе «Машина лорда Келвина».

26

Генрих Румкорф (1803–1877) — немецкий изобретатель, механик, создатель индукционной катушки. Электрическая лампа, работающая на «катушке Румкорфа», подробно описана в романах Жюля Верна.

27

The Idol’s Eye, 1984

28

Часть поговорки, чье авторство приписывают св. Амвросию Медиоланскому: «Когда ты в Риме, поступай как римлянин». Иначе говоря, в чужих краях следуй местным обычаям, даже если они тебе не по вкусу.

29

Намек на события, описанные в рассказе «Космическая дыра».

30

Эксцентрично, экстравагантно (фр.).

31

Отсылка к эпизоду из рассказа А. Конан Дойла «Загадка Торского моста» (1922): «Третьим случаем, достойным упоминания, было дело с Исидором Персано, известным журналистом и заядлым дуэлянтом, которого нашли в ступоре полнейшего безумия, а перед ним — спичечный коробок с ярко окрашенным червяком, как говорят, неизвестной науке разновидности».

32

Традиционная для Бирмы ритуальная шелковая сорочка, покрытая рисунками-амулетами.

33

Царство вечной молодости, описанное в романе английского писателя Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт» (1933).

34

Хуан Понсе де Леон (1460–1521) — испанский конкистадор, открывший Флориду в ходе своих поисков источника вечной молодости.

35

Перевод Алана Кубатиева.

36

The Ebb Tide, 2009

37

Рыба отряда трескообразных.

38

Двухколесный экипаж с местами для пассажиров впереди и облучком сзади.

39

Персонаж английского шуточного стихотворения, вызывающий необъяснимую неприязнь.

40

Военная хитрость (фр.).

41

Разновидность съедобных моллюсков

42

В классификации кораблей британского военного флота — самый крупный и тяжеловооруженный из боевых парусных судов, уровень дредноута.

43

«Вдовья дорожка» — площадка на крыше приморских домов, откуда жены моряков следили за морем, ожидая мужей. «Воронье гнездо» — наблюдательная площадка на вершине фок-мачты парусного корабля.

44

Фатом, также морская сажень — около 1,853 м.

45

Шотландское наименование (loch) пресноводных озер или морских заливов.

46

The Affair of the Chalk Cliffs, 2011

47

В средневековом и имперском Китае — придворный, государственный или военный чиновник одного из девяти рангов, от среднего до высочайшего. Для получения такого ранга требовалось сдавать экзамены особой сложности.

48

Исаак Уолтон (1593–1683) — английский писатель, биограф и автор знаменитой книги «Искусный рыболов, или Досуг созерцателя» (1653).

49

Имя суперзлодея из комиксов издательства Marvel Comics и термин, который используется для описания проявления слепой непреклонной силы.

50

Английский морской танец, обычно сольный.

51

Бригантина, покинутая экипажем по невыясненной причине и найденная 4 декабря 1872 в 400 милях от Гибралтара кораблем «Деи Грация».

52

Пять городов, упомянутые в Торе, а затем в Библии, включая Содом и Гоморру, и наказанные Богом за разврат и нечестивость.

53

Персонажи сказки Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье» — толстые чудаковатые близнецы. В русском переводе — Труляля и Траляля.

54

Деревянный или металлический рычаг, служащий для поворота рулевого колеса или ручного ворота, переката бочек.

55

Название ада в древнегреческой мифологии.

56

Правительственная организация, отвечающая за навигацию в территориальных водах Великобритании.

57

Имеется в виду Библия.

58

Группа древних меловых скал вдоль побережья в Восточном Сассексе.

59

Персонаж поэмы А. Теннисона «Волшебница Шалот» (1842) о леди Элейн, героине Артурове кого цикла, видевшей мир только в волшебном зеркале.

60

The Adventure of the Ring of Stones.

61

Корабельная пушка с относительно коротким, облегченным стволом, предназначенная для стрельбы на близкие дистанции. Изобретателем считается генерал Роберт Мелвилл, предложивший идею нового орудия в 1759 году.

62

Желтая тропическая лихорадка.

63

Традиционное морское блюдо, негустая каша или суп-пюре из овощей, солонины или рыбы.

64

В XIX веке — собирательное название индийцев, служивших на британских судах и береговых частях.

65

Уильям Хогарт (1697–1764) — выдающийся английский художник, живописец и график, автор циклов сатирических гравюр на сюжеты из жизни лондонского дна и человеческих пороков.

66

Уроженец Лондона из средних и нижних слоев.

67

Старшего пастора.

68

Город Пондичерри, столица Французской Индии в XVIII веке. Индийские владения Франции стали объектом нападения британских поиск. Пондичерри (1759–1760) капитулировал, и Британия постепенно захватила остальные земли.

69

Крупнокалиберная многоствольная митральеза противопехотного назначения. В XIX веке была эффективна и в борьбе с торпедными катерами. Боепитание — винтовочными и крупнокалиберными патронами. Вытеснена пулеметом Максима.

70

В настоящее время устаревший метод передела жидкого чугуна в сталь путем продувки сквозь него сжатого воздуха, обычного атмосферного или обогащенного кислородом. Был изобретен в Англии Генри Бессемером в 1656 году.

71

Металлические или деревянные рейки.

72

Закреплено с помощью временного якоря.

73

Мужской и женский персонажи английского уличного кукольного театра

74

Веревочная лестница.

75

Японский карп.

76

Кусок известняка, предположительно остаток древнего строения или жертвенник. По другой версии, в древнеримские времена обозначал центр поселения. Установлен в лондонском Сити, является популярной достопримечательностью и историческим памятником.

77

Альфред Расселл Уоллес (1823–1913) — знаменитый английский биолог, антрополог, географ и ботаник. Один из первых крупных эволюционистов. Известный общественный деятель.

78

Мф, 13:12

79

Шотландский национальный берет, названный в честь персонажа сказочной поэмы Роберта Бёрнса.

80

В средневековой западноевропейской архитектуре одно или несколько подземных сводчатых помещений, расположенных под алтарной и хоральной частями храма и служащих для погребения или выставления почитаемых мощей.

81

Джеральд Мэнли Хопкинс (1844–1889) — выдающийся английский поэт. Католический священник, иезуит.

Content

Джеймс Блэйлок
Глаз идола

Невероятные приключения Сент-Ива

СЛУЧАЙ С МЕХАНИЧЕСКОЙ МАРТЫШКОЙ

КОСМИЧЕСКАЯ ДЫРА

ДВА ВЗГЛЯДА НА НАСКАЛЬНЫЙ РИСУНОК

ГЛАЗ ИДОЛА

Новые приключения Сент-Ива

ВРЕМЯ ОТЛИВА Роман

ГЛАВА 1 «РЕДКОСТИ МЕРТОНА»

ГЛАВА 2 ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С КАРТОЙ

ГЛАВА 3 «КОЗА И КАПУСТА»

ГЛАВА 4 НА ДНЕ РЕКИ

ГЛАВА 5 ПРОМЕДЛИ, И ТЫ УТОПЛЕННИК

ГЛАВА 6 ПОДВОДНОЕ КЛАДБИЩЕ

ГЛАВА 7 HA ПУТИ ПРИЛИВА

ГЛАВА 8 «ПО ДЕЛАМ УЗНАЕТЕ ИХ»

УЖАС МЕЛОВЫХ УТЕСОВ Роман

ГЛАВА 1 БЕЗУМИЕ В КЛУБЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ

ГЛАВА 2 КОММИВОЯЖЕР

ГЛАВА 3 ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЮГ

ГЛАВА 4 ДЕНЬ НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

ГЛАВА 5 ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ХИТФИЛДЕ

ГЛАВА 6 ИСТОРИЯ ЭЛИС

ГЛАВА 7 ТРЕБОВАНИЕ ВЫКУПА

ГЛАВА 8 НА СТОРОНЕ АНГЕЛОВ

ГЛАВА 9 КОСТИ И ШЛАК

ГЛАВА 10 ИДИ ИЛИ ВОЗВРАЩАЙСЯ

ГЛАВА 11 ДЯДЯ ГИЛБЕРТ ВЕДЕТ ПЕРЕГОВОРЫ

ГЛАВА 12 ОКНО В МИР

ГЛАВА 13 СЛОЖНОСТИ И ВОЗМОЖНОСТИ

ГЛАВА 14 БИТВА В МОРСКОЙ ПЕЩЕРЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ТАЙНА КОЛЬЦА КАМНЕЙ Роман

ПРОЛОГ ПУТЕШЕСТВИЕ «ЦЕЛЕБЕССКОГО ПРИНЦА»

ЧАСТЬ 1 ЖУРНАЛ КАПИТАНА СОУНИ

ГЛАВА 1 ЗАСАДА В «ПОЛЖАБЫ»

ГЛАВА 2 НЕПРИЯТНОСТИ В ПЕННИФИЛДЗ

ГЛАВА 3 ГИЛБЕРТ РАСКРЫВАЕТ КАРТЫ

ЧАСТЬ 2 КРОВЬ И ХАОС

ГЛАВА 4 УТРЕННИЙ ТУМАН

ГЛАВА 5 ДУХ ОСТРОВА

ГЛАВА 6 СОКРОВИЩЕ НАЙДЕНО

ГЛАВА 7 ПЕРВОЕ ЧУДО МИРА ПРИРОДЫ

ЧАСТЬ 3 РАДОСТНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛАВА 8 НИЗКИЕ ВОДЫ ТЕМЗЫ

ГЛАВА 9 ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

ЭПИЛОГ И СНОВА КОЛЬЦО КАМНЕЙ

Примечания