Восход Сириуса, часть 2 - Битва за хрустальный гроб

Глава 1. Понеслось

Я помню – лето, сосновый бор,

Сухой валежник, тупой топор

Сидим мы в баре уже который час

И вдруг от шефа срочный летит приказ:

– Летите, мальчики, на восток!

Бомбите, мальчики, городок!

Семнадцать тонн – немалый груз

И мы летим бомбить Союз!

Народная песня 1970-ых

Германия, Ганновер

– Хорошо отнырялся? – спросил у бригадира Фур, примкнув магазин под ствол «русака» и передёрнув затвор.

– Снаряжение было так себе, но клиент солидный. – Сотерель смотрел в наладонник, где жила активная план-схема – движение людских масс, улицы, машины, позиционные точки ручных телефонов и метчиков, пульсирующие посты полиции. Жаль, схема не всё отражает. Сплошной охват недостижим, а нелегальная подключка видит дай бог треть доступной информации. Но опытным работникам и этого хватает.

– Что за тип наш заказ?

– Студент. Либерал. Борец за равенство овец.

– Чего равнять? они и так все одинаковые, из одной пробирки…

– Активист. Лидер молодёжного чьего-то там крыла. Живёт с овцой, в басурманском районе, хает крестоносцев. В будущем грозится идти в бундестаг.

– О-о-о… Таких надо причёсывать, пока маленькие. А какая у него овца?

– «Мавританка Wa26», пятого поколения.

– Отсталая. Она заказана?

– Да. – Бригадир сделал жест, не допускающий двояких толкований.

– Ясно. Дай портрет.

Они за полдня слетались к месту работы со всех сторон света, по пути читая сведения о заказе. Одни были знакомы, как Фур и Сотерель. Другие работали под псевдонимами и номерами, только по связи. Заказчик знал лишь бригадира.

– Едем, – скомандовал Сотерель. Пилот мягко послал вперёд мощный внедорожник, лощёный, словно тачка городских пижонов. – Всем – выход на позиции. Полевые группы, штаб – доложить готовность.

– Первая… Вторая… Есть штаб, – отозвались рассыпанные по Ганноверу работники.

Денёк выдался славный, настоящая «февральская лазурь»; солнце едва заметно пригревало, и толпа манифестантов на площадке у Чумной колонны выглядела ярко, будто цветочная клумба. Плакаты они повернули к камерам телевидения, чтобы Германия и мир видели их лозунги: «Великая Чума – позор Европы!», «В путь, к покаянию!», «Овца = Человек, Агнец = Бог», «Долой монахов, инквизицию и Лапчатый крест 1!» Оратор вещал в мегафон:

– Пятеро из ста немцев прячутся от жизни в монастырях, истязают себя безбрачием, остальные выворачивают души под тоталитарным контролем папы римского! А если вы не ходите в церковь и не смотрите её каналы – вас подстерегает Лапчатый, готовый оболванить каждого! В школе, в университете, в летнем лагере – повсюду!

Молодняк у колонны кипел и свистел, потрясая плакатами. Мимо потоками неслись авто. По тротуарам спешило озабоченное поколение отцов и матерей, иногда с тревогой поглядывая на митинг. Во множестве топали и шаркали ногами дедушки, бабушки – согнутые остеопорозом, с жабьими лицами, лягушачьими глазами; сплошь губчатая болезнь. Улыбчивые овцы и бараны смотрели в сторону колонны искоса, с опаской. Шуцманы в оцеплении привычно озирались, чтобы «лапчатые» патриоты не устроили драку с либералами.

– Мы выжили всех, кого звали «чужими», других уморили чумой, и что нам осталось? Мы стали выращивать рабынь из яйцеклеток, сделали их сиротами и объявили полулюдьми. А Еврозона? Сотни лет миллионы людей гибнут в резервации, пока наши канцлеры кудахчут о вымирающей Германии. С этим пора кончать! Я призываю – открыть кордон, дать «подопечным» все права, остановить вмешательство церкви в жизнь людей и запретить безбрачие! Я – выражаю – свой – протест! Я – протестант!

Запретное слово прозвучало; пришла пора вмешаться гаупт-вахтмейстеру, у которого был мегафон помощнее:

– Дамы и господа! От имени криминал-директора полицейского управления Нижней Саксонии и в соответствии со статьёй…

Его пытались засвистать, но тщетно.

– …объявляю ваш митинг закрытым. Прошу всех разойтись, не нарушая порядка на улицах.

Немцы – самая дисциплинированная нация, если не считать китайцев и японцев. Плакаты были тотчас свёрнуты, крики заглохли, молодняк организованно рассосался в разные стороны. Компания во главе с лидером двинулась к автостоянке, к своему микроавтобусу.

– Ты был в ударе, камрад! Зажигал, как термитный боеприпас!

– Надо было ввернуть о профессоре Хонке. По суд Хонку!.. Ду-ше-губ! Ду-ше-губ! Си-ри-ан-ский при-хво-стень!

– Тихо. Под арест захотел?.. Про этого фашиста скажем в другой раз.

– И про армию. Скоро набор в космические части. Адмирал О’Хара требует удвоить пополнение, во бред-то!..

– Так и говори – все здоровые мозги утекают на войну.

– Маразм крепчает! Ходим по колено в идиотах! Покроем Германию сетью психиатрических клиник!

– Надо вывести Перуджу и показать всем. Перуджа, выйдешь к микрофону?

Покраснев от счастья и смущения, овечка крепче взяла своего милого под руку. Он такой смелый и жертвенный… совсем как Агнец! Могучий Овен. Надутое пузо овечки было тому неоспоримым доказательством.

– А меня не заплюют?

– Я им сделаю стыдно, – заверил отец будущего ягнёнка. – Ты меня знаешь.

Всё же Перуджа сомневалась. Страшно слышать, когда патриоты орут: «К чёртовой матери овец!»

– Поедем пить пиво! Мы здорово сегодня отмитинговали!

– Ручаюсь, нас отсняли во всех ракурсах. Фотки уже в архиве Штази.

– Гордись! У немца два варианта – быть инвалидом по маразму или на учёте в госбезопасности. Выбираю второе! пусть лучше запишут «слишком умный», чем «совсем дурак».

– Михель, поговори с теми, которые вывешивают планы эмиграции в Штаты, – распоряжался супруг Перуджи. – Если бундестаг примет запрос О’Хары, многим придётся рвать повестки и уматывать в Америку.

Ребята шли, занятые сами собой, а внедорожник с Сотерелем на борту уже рулил к ним.

– Начали.

Крутая чёрная тачка резко вильнула к тротуару; дверцы открылись одновременно и резко, выскочили пять (семь? восемь? – свидетели путались) стремительных молодчиков в масках и комбинезонах расплывчатого, тающего в воздухе цвета (песочного? серого? синего? – врали свидетели), вмиг разметали ошарашенных студентов – будто кегли! – сграбастали одного, бросили в чёрное авто и…

«Я очнулся, когда они уже уехали. Меня так треснули по голове – я думал, глаз выбит. Я всё видел в крови. В травмпункте сказали, что у меня сломаны три ребра. Это было как обвал. Словно мы шли по рельсам, и нас сбил поезд на полном ходу. И эта штука лежала… да, глушитель телефонов. Я подумал, это мина. Эльза кричала: «Боже, что они сделали! Помогите, кто-нибудь!» По-моему, люди вокруг ничего не поняли, так быстро всё случилось. Раз-раз, и готово. Он исчез! Я не видел, кто стрелял. Было совсем тихо, только – шмяк, шмяк, бамс, удар, искры из глаз, и я лежу».

«Они схватили его, как полицейские из спецназа – за руки, за волосы, за ноги, оторвали от Перуджи, подняли, как куклу, и швырнули внутрь. Наверно, это был «шэр-дю-канон», их авто. Номер я не видел. Один держал пистолет. Перуджа хотела встать, он толкнул её ногой обратно наземь и выстрелил. Будто в кино, и я сейчас не верю. У неё лопнул лоб и лицо развалилось, а потом живот. Она ещё стучала ногами. Он поглядел на меня и кинулся к машине. Под Перуждей была лужа крови, она сразу умерла».

Река Лайне и Среднегерманский канал с его разветвлениями дают кинднепперам в Ганновере богатые возможности, особенно когда они хорошо оснащены. Тем более, рукой подать до Северного моря, а там – много новых островов, образовавшихся в ходе потопа.

Пилот направил «шэр-дю-канон» прямо с набережной в воду.

– Ох, эти лихачи!.. – осуждающе заметил маразматик, удивший рыбу.

Волны от падения ещё не улеглись, а внедорожник всплыл, подворачивая под себя колёса и закрывая их заслонками; ударили фонтанчики насосов. Затем из-под кормы амфибии с рёвом вырвались пенные струи, и чёрная машина ринулась вперёд, набирая скорость, пока не обрела глиссирующий ход.

– Как наш заказ? – полуобернулся Сотерель.

– Успокоился. Лекарство действует отлично.

– Что у нас дальше? – Фур отделил магазин от «русака» и заботливо осмотрел оружие.

– Остров Хезель.

– Опять?.. – Манипуляции с заказами настораживали Фура, с юности привычного к правильной работе: «Сделал – получил». Сотерелю приходилось убеждать приятеля, что совсем не глупо получить дважды за одно дельце. Тем более, надбавку получает только экипаж «шэр-дю-канона».

– Разве случалось, чтоб с Хезеля кто-то вернулся?

– А вдруг?

– У второго заказчика «вдруг» не бывает.

– По мне, спокойней было б – груз к ногам, и прощай, бэби. Чисто! Иногда я думаю, что это не слишком честно, когда человека копируют в ста экземплярах. На органы – дело понятное, так всегда было, но клоны… Есть в этом что-то безбожное. Представь, что встретишь себя, барана…

– Надеюсь, нашему заказу это не грозит.

– Да! кому нужен такой оригинал – смутьян и активист! – Казалось, совесть Фура успокоилась на этом. – Главное, чтоб не требовали предъявить голову, как доказательство. Второму заказчику нужен живой…

– Предъявим кисть, вполне достаточно.

На одном из безлюдных топких островков команда пересела с глиссера-амфибии в поджидавший её небольшой экраноплан, но сперва опытный Фур отрезал кисть от туго перевязанной руки заказа. Тот дёргался, стонал, но не проснулся.

Экраноплан пронёсся через большую брешь в давно размытой, рухнувшей плотине. Защитные сооружения, уступив напору волн, превратились в отмели и при отливе кое-где виднелись над водой. Изредка торчали бетонные надолбы. На накренившихся, немощных от ржавчины опорах стоял готовый обвалиться щит с упрямым девизом: «Здесь мы остановим море!» Надпись облезла и еле читалась.

Прибой по-своему перекроил остатки суши, вылизал берега и устроил заливы. Земля проседала. Штормовые нагоны и оползни уносили почву и дома. Под водой гнили поля, леса и кладбища. Полузатопленные посёлки – пустые и ободранные. Иногда среди выступавших из воды руин стояла плоская широкая плавбаза и мерно поводила стрелами кранов, подбирая утиль цивилизации. Немцы не желали отдать морю ни стенной панели, ни гвоздя.

Хезель был на плохом счету. Опустевший и заброшенный урбан-объект допотопных времён выглядел, как техногенная крепость, в спешке оставленная гарнизоном и с тех пор разрушавшаяся под ударами штормов.

Царство коррозии, упавшие циклопические башни, пробоины в стенах, вой ветра в пустых окнах, плеск волн в чёрных тоннелях, отмели битого стекла. Казалось, здесь Чума билась с Цивилизацией – и победила. Даже старьёвщики редко сюда заезжали и старались не ночевать на Хезеле.

Приводнившись на гондолы-поплавки, экраноплан медленно шёл вдоль череды сооружений, высоких и изломанных, похожих на тёмные скелеты гигантов, умерших стоя. Небо затягивали облака; из провалов между руинами выползала тьма.

– Говорят, – промолвил Фур, вышедший на крыло вслед за Сотерелем, – подземные ходы отсюда шли до Гамбурга и Гельголанда. Их рыли гигроботы. Они так и сдохли в тоннелях, или копали, пока не погаснет реактор. Как черви.

– Да, на дне много всего. – Сотерель тщательно оглядывал нагромождение развалин, за которым виднелись уродливые бастионы Хезеля. – Направо!

При высадке заказ стал шевелиться, водить головой; лицо его кривилось, губы вздрагивали, взгляд бессмысленно плавал.

– Что… Вы…

Его бегом перенесли к входу в здание. Второй заказчик сохранял инкогнито – товар для него складывали в камере, откуда коридор вёл к нижним этажам, и закрывали наружную дверь.

Когда заказ очнулся, железные створки уже сомкнулись, щеколда опустилась. Из коридора, издали, доносились частые шажки, словно по мелкой воде шлёпали маленькие человечки. Что-то тёрлось и скреблось о потолок и стены. Заказ едва успел осмыслить, что вместо кисти у него – культя в бинтах.

Звуки из-за двери доносились глухо, слабо, но достаточно, чтобы Фур перекрестился.

– Ясно, почему старьёвщики тут не задерживаются. Плохое место. Есть ходы из Еврозоны, по ним лазят мигранты… Может, второй заказчик – басурман?

– Нам-то что? – пожал плечами Сотерель.

Выждав, пока стихнут крики и возня, бригадир зашёл, вынес пачки дойчмарок в банковской упаковке и поделил деньги между работниками.

* * *

Похищение у автостоянки всколыхнуло, возмутило Ганновер, а следом всю Германию. Живая Сеть, Единая Сеть и ТВ плодили версии, либералы обвиняли «лапчатых» и наоборот. В храме Агнца (какая же земельная столица без овечьей церкви?!) служили по невинно убиенной овце Божией и её нерождённому младенцу, католическая церковь осудила акт насилия, на месте трагедии лежали живые цветы и горели свечи, а судебный врач в морге изучал труп Перужди. Явление скучных молчаливых лиц в штатском произошло как-то незаметно.

– Позвольте ваши документы, – строго потребовал охранник центра судебной медицины. – Спасибо. – Он вложил карточки в сканер. Вспыхнула красная строка: «Допуск уровня 001-F».

Штази интересуется убитыми овечками?.. Он запросил расшифровку уровня 001-F. «Расшифровка для Вас запрещена». Да кто они такие?!..

– Проходите.

Молчаливые в штатском пропустили вперёд насупленную девчонку – едва ли совершеннолетнюю, – одетую в стиле «я ворона», в чёрной лохматой причёске, с кольцами в носу, в бровях, в ушах. Она цыкнула на охранника и нехорошо рассмеялась.

В морг девчонка зашла со скучающим видом, скосилась на внутренности и плод, вынутые из Перуджи. Молчаливые отсекли судебного врача от рабочего места, кто-то дал ему листок на планшете:

– Прочтите и распишитесь о неразглашении.

Он сердито стал читать, поднял взгляд – и замер. Мрачная девчонка взяла инструменты, отделила кусок от плода и взяла его в рот. И стала жевать.

Врач торопливо подписался – десять лет каторги, лишение диплома, поражение в правах, психологическая обработка и «другие меры, предусмотренные Специальным Положением».

– Твоё мнение? – спросил девчонку молчаливый.

– Вроде, нету ни фига, – ответила та сварливо. – Заверните это мясо и тащите в Пасеку. Может, сгодится для сравнения. А от парня что-нибудь осталось? ношеные носки, бельё, образцы тканей, клон-резерв?..

– Мы конфискуем плод. Протокол об изъятии вам пришлют позже.

ДорОгой девочка-ворона грызла авторучку и ставила значки в отчёте для Пасеки. «Социальное или политическое значение ++», «Уровень развития +++», «Перспективность (предварительная оценка) ++++», «Криминальный критерий ???», «Личные враги +++», «Степень вражды (предварительная оценка, в %) 40-50».

«Тощища! Зря жрала ягнятину…»

Она состроила глазки молчаливому, сидевшему напротив. Он сдержанно улыбнулся: «Бесстыжая!»

* * *

Система Глиз 581, орбитальная база От-Иньян

Новости с Земли как громом всех ушибли. Под раскаты траурного марша на От-Иньяне разгорелась военная истерия с усилением боевых дежурств, расширением дальних вылетов и выходом фрегатов на патрулирование системы.

На неделю запретили все увеселения, закрыли Кошкин Дом, бары, игорный зал и ресторан при офицерском казино, а в столовых вычеркнули из меню пирожные.

Вертелись на пупе политпсихологи, зондируя, чем дышит раскалённый новостями контингент.

Иначе говоря, всё шло по плану Вирхова-Деева-Макартура – отцы-генералы с их политруками были готовы к вбросу фильма ужасов и теперь отыгрывали шоу «Мстить за Рио-де-Жанейро!» по полной программе. Включая повторный показ самых ярких картин и дайджестов «Только для военных».

– Зверьё! По-моему, эти паскуды развлекались, сбрасывая людей вниз. Целые поля трупов… в уме не помещается! Была страна – осталось море грязи. Сириан надо кре-ми-ро-вать! Без никаких, тотальный холокауст.

– После потери Сэра Пятого они струхнули. Побоятся повторить заход.

– Если это скоординированная акция, – скрежетал бледный Отто, – они обязательно попробуют атаковать колонии, как в девятьсот пятом или двадцать втором… Но в этот раз всё будет иначе. Мы не те, что прежде. Поджарим их по-бразильски.

– Половина фрегатов в рейдах, половина истребителей – жуть, какие силы мы двинули. На месте сириан я бы напал сейчас – база оголена, резерва чуть…

– Стуччи по теревяшке, Пухоф, – сдержанно молвил Тойво, устраиваясь в главном холле Красного луча перед бесплотным маревом вирт-экрана.

Заполыхали дрожащие кадры разорения Ла-Платы. Чьи-то последние съёмки…

Чёрный потолок неба, огненный ветер, вихрем жара сметающий города, кипящая стена потопа, частоколы молний, вырастающие из гремящей земли. Мятущийся ад моря, вздымающий волны к вершинам гор.

Пространства разорванных тел под покровом испарений. Вертолёты, рассевающие облака дезинфицирующих средств. Медленные призраки в белых комбинезонах и каньоны братских могил, куда бульдозеры сталкивают груды мертвецов.

– Спектр чувств очень широк – от радости победы до глубокой скорби, от шока и паники до мужества и уверенности в общей силе землян. Военные готовы закрепить успех, усилить натиск и добить врага на его территории. Они требуют новых ассигнований, кораблей и солдат. Политики более сдержанны в своих оценках ситуации…

– Трусы, – выставил диагноз Отто.

– …и критические голоса общественных деятелей, которые видят случившееся с неожиданной позиции. К ним относится Франц Хонка, германский специалист по древней истории. Вот его категорическое мнение.

В прозрачной глубине возник сухощавый старикан с широким крепким костяком – гладко выбритое высокомерное лицо, узкий твёрдый рот, круглые очки в стальной оправе, голубой металлический взгляд.

– Полёт Сэра Пятого был актом очистительного мальтузианства. Нам следует ликовать, что у безобразно расплодившейся Бразилии наконец-то появились проблемы, она перестанет лезть в Европу и строить планы захвата Южного полушария. Вместо этого мы притворно скорбим и соблюдаем лживый траур с кукишем в кармане, еле подавляя злорадные ухмылки. К чему лицемерить, господа? Будем искренны! Что произошло с точки зрения природы? Немного удобрили долину Параны, где почва давно истощена. Сириане оказали нам благодеяние, а то бразильцы сеяли бы трупы где попало…

Холл громко, возмущённо загалдел; в экран стали швырять смятые обёртки, зажигалки и кому чего не жаль.

– Что за морду выпустили на Ти-Ви?! Глазам не верю!

– Это провокация!

– Пока мы тут – они там предателей разводят!

– И ведь родит земля таких скотов!.. Убил бы гадину!

– Кто это?!.. Вальтер, слышал? Какой-то Хонка… вот он, гляди!

Обер-лейтенант, свернувший в холл по пути с гемодиализа, хотел шмыгнуть обратно, но не успел – пришлось скоситься на экран. Кое-кто обернулся к нему, пробуя сравнить надменное лицо в очках с хмурой физиономией Вальтера.

– Он такое нёс!..

– Первый раз в жизни, чтоб кто-то выступил за сириан!

– Типа – надо было всех убить на удобрение. Тоже Хонка.

Вальтер брезгливо скривился:

– Не имею отношения. Однофамилец. Первый раз вижу.

Крамольный германец слинял с экрана, уступив место следующему сюжету. За Вальтером уже стоял чуть припоздавший Влад – они ходили вместе, даже если отдуваться предстояло одному; вот что значит привычка «ведущий-ведомый».

– Ты дашь мне пройти?.. Какой ещё Хонка, кроме тебя?

– А, Сокол, ты не застал! – Пухов замахал руками. – Его показывали. Плюрализм из Еврозоны! Седая собака, в совиных очках, хвалил сириан и так далее!

– Вот дерьмо! – изумился Влад. – В такие дни, такие разговорчики…

– Камрад, – Вальтер интимно зашипел, подталкивая Влада к выходу, – помнишь, ты сказал, что можешь оплатить мне разговор с Землёй? Десять минут. Ты не шутил?

– Какие шутки, мать моя! Я обещал, за мною не ржавеет.

– Прямо сегодня. Пока нас не послали на дежурство.

– Попробую. Но сам пойми – сейчас у прямой связи очередь горит…

– Ты кавалер двух Крылатых. Без очереди.

– Ну, идём. А почему такая спешка? Вроде, Германию не тронуло.

Хонка окончательно выпихал Влада в коридор, прикрыл дверь и огляделся. Никого вблизи. Тем не менее он шептал на грани слышимости.

– Тот человек, который выступал… о ком говорил Пухов…

– Мало ли подлого отродья! Не бери в голову.

– Это мой дед, – упавшим голосом выдавил Вальтер. – Только, пожалуйста – тссс!

– Э-э… – Пережив миг оглушения, Влад в неловкости замялся, как мыла съел. – Извини, я как-то не так о нём сказал… Нехорошо вышло.

– Главное, не рассказывай камрадам, – умолял Вальтер. – Большая семейная тайна… А что я могу сделать? Он мой родной человек… Меня подвергнут остракизму, объявят бойкот. Сейчас все так бескомпромиссно настроены!

Шагая к пункту прямой связи, немного растерянный Влад пошарил пальцем в телефоне, словил архив той передачи, которая всех разъярила, и внимательно прослушал. Вальтер наблюдал это и молча терзался.

– Но ты говорил: «Пацифист, гуманист, то да сё». А дед-то – голимый экстрим проповедует! Удобрять поля бразильцами… У нас таких в чёрную сотню берут.

– Не обольщайся, Влад. Любое впечатление о нём – обманчиво. Я иду с тобой и беспокоюсь: что-то он скажет на связи?.. Он может полностью обрушить твоё мнение. Могу я попросить? Начни: «Здравствуйте», и всё, дальше буду говорить я. И под конец: «До свидания». Иначе ты ввяжешься в дискуссию, вы поругаетесь, а я не смогу слово вставить. Я должен убедить его, чтобы он прекратил свои выходки…

– Зачем мне с ним ругаться? с гуманистом!

– Увидишь, – таинственно пообещал Вальтер. – Его гуманизм – надчеловеческий и внеморальный. Текущий момент дедушку не волнует, он в диапазоне «семь тысяч лет назад и полторы вперёд». Людей как вид не выделяет, мыслит биосферой, от дождевых червей до тех головастиков, в которых мы выродимся, причём предпочитает – дождевых червей!

– Крут! – почти с восторгом содрогнулся Влад. – А для чего он вылез на Ти-Ви? Сидел бы, рыл свою историю культуры… Обычно старое профессорьё в науке чахнет, как Кощей.

– О, камрад, ты жёстко ошибаешься! Они тщеславней звёзд эстрады, всюду лезут выступать и затевают скандалы. Его уже судили раз пятнадцать, штрафовали, он три месяца сидел в тюрьме…

– Знаешь, почему-то я не удивляюсь. Любопытно – за что?

– Пришёл на митинг либералов и… много чего сказал. Его потащили с трибуны, патриоты вступились, полиция всех избила, а дедушке вменили «подстрекательское выступление».

– Он ищет неприятности?

– Нет – считает своим долгом проявить гражданскую позицию! Поразительно, но она всегда идёт вразрез с концептом Лиги Наций и Совета Обороны… Его приглашают, чтобы оживить какое-нибудь скучное собрание, а он не отказывается. В прошлый раз оскорбил патриотов; хотели убить, но полиция выручила. Лучше б на парад любви сходил, старый перец!

– Как, он и с деликатами?..

– На дух не выносит, клеймит и срамит! Но им нравится, как он это делает.

Влад сел к терминалу прямой связи слегка очумевшим. Отступать он не привык, однако был чуточку смущён предстоящим контактом с непредсказуемым дедом. Что за тип? чего от него ждать?.. Может, Вальтер неспроста удрал от дедушки за шесть парсеков?

«Ладно; идём в лобовую, а дальше посмотрим».

Пока шло соединение, Вальтер ходил от стены к стене и порывался закурить, но всякий раз смирял себя и ограничивался тем, что щёлкал зажигалкой.

Наконец, луч пробился сквозь бездны пространства и высветил в экране кабинет с мебелью тёмного дерева, широкий старомодный стол и весёлого дедушку на фоне резной спинки кресла.

Поверх легли титры: «Это правительственное межсистемное соединение. Вас обеспечивает департамент связи Министерства обороны Великой России. Режим приватности ограничен. Внимание! Задержка сигнала – 4 секунды. Следите за таймером».

– Добрый день, герр Хонка. Я – капитан Ракитин с базы От-Иньян. С вами будет говорить обер-лейтенант Вальтер Хонка.

– Дедушка, здравствуй! – пылко вклинился Вальтер, сев на соседний стул. – Это мой командир, познакомься. Он был настолько любезен, что оплатил нашу беседу. Дедушка, я видел твоё интервью от второго февраля. Это ужасно, как можно было такое сказать! Я был вынужден отречься от родства с тобой, чтобы не стать изгоем среди камрадов. Ради бога, перестань выступать на эту тему! Ты ставишь меня в невыносимое положение.

Секунды тикали, нависла пауза задержки; старый Франц на другом конце Вселенной закивал с добрым видом, внимая пламенным словам внука.

– Очень рад слышать тебя, мой дорогой Вальтер! Судя по изображению, вы оба живы и здоровы. Видимо, сообщения о том, что в коло…

Засвистела глушилка, на месте рта Хонки-старшего появилось пятно цифрового размытия, а через экран наискось пролегла моргающая надпись: «ЦЕНЗУРА».

– …в порядке, у вас должна быть вспышка бряцанья оружием. Убеждён, что вас муштруют с удесятерённой силой, пачками гоняют в космос, не дают выспаться и орут, что нависла угроза. Сделайте выдох и не беспокойтесь. Всё, что могло, уже сгорело, хуже не станет, и ваша запоздавшая на две недели беготня никому не поможет. Суматоха уляжется, рутина вернётся. На Земле хорошо! Самое лучшее, что вы можете сделать – это подать в от…

«ЦЕНЗУРА».

– …найти себе милых девушек, жениться и жить в своё удовольствие. Что касается публичных выступлений, то я их продолжаю. Мне необходимо донести до людей мысль о том, что космическая армия – это могила всех бюджетов, война с сирианами лишена смысла, насквозь глупа, ведётся непрофессионально и по абсолютно ложному концепту, вы сражаетесь впустую, а ваши генералы озабочены лишь тем, чтобы получить как можно больше звё…

«ЦЕНЗУРА».

– …уйти на заслуженный отдых, писать лживые мемуары о вымышленных подвигах. Не скрою, милый Вальтер, что я цитирую по черновику своё ближайшее выступление. Завтра я…

– О, нет! – застонал Хонка-младший. – Только не это!

Но Влад, нагревавшийся по ходу излияний Хонки-старшего, уже достиг точки кипения. Плевок о «вымышленных подвигах» сорвал ему предохранитель. Вальтер с запозданием заметил, что командир глядит в экран – как бы сам Влад сказал, – «волковато».

– Герр профессор, при всём уважении к вашему возрасту и научному званию…

– Влад, я прошу, не надо!

– Надо. Я не позволю, чтобы всякий штатский, ни уха, ни рыла не смыслящий в военном деле, брался обсуждать войну, командующих и мою работу! Что вы понимаете о звёздах? Вы были в бою? видели сирианский строй в атаке? Занимайтесь, чем умеете, а к нам не суйтесь! Мы двести с хвостом лет жизни кладём, а вы под защитой разнежились – над вами не каплет! – и вот уже армия не нужна стала! Забыли, зачем она! Без нас – вас бы ковшом гребли, и в бункер, на корм сирианам!

– Влад, мы его не изменим. – На время паузы Вальтер увернул регулятор микрофона. – Он всегда так… дискутирует, чтобы завести собеседника. С ним надо осторожнее.

– Кто так заводит – тому заводной рукояткой по носу. Что он хотел, того добился. – Выговорившись на первый раз, Влад остывал. Его речь уносилась по растянувшейся между планетами и звёздами задержке.

– Благодарю за откровенность, капитан, – уже без улыбки, с лицом светлым и ясным ответствовал профессор. – Было бы интересно поговорить с вами, имея солидный запас времени, а не минуты с этими… пробелами. Возможно, у вас есть другие аргументы, кроме казарменных лозунгов и повышенного тона, чтобы объяснить мне – дилетанту, – почему война длится больше двух веков, а успехов нет, как нет, и конца не видно. И почему победа над Сэром Пятым – это победа, а не крах оборонительной системы, проморгавшей колоссаль? Короче говоря, я буду счастлив видеть вас у себя дома, в Пирне; приезжайте, как только сможете. Касаемо тебя, дорогой Вальтер, я не теряю надежд, что ты вернёшься завершить учёбу в университете и стать тем, кем должен быть. Приезжайте вместе! До встречи, друзья.

«Соединение закончено по команде с Земли. Вы использовали – 05 минут 17 секунд».

– Я чего-то не осмыслил, – пробурчал Влад, шевеля мозгами. – Я его выругал или не выругал? Куда он нас зовёт?

– В Пирну. У него прекрасный дом, есть спальни для гостей.

– Но после того, что я…

– Значит, ты заинтересовал его. Он хочет продолжить дискуссию. Готовься! – Хотя Вальтер выглядел мрачно, лицо и осанка его выражали сдержанную гордость.

– В смысле?

– Ему может взбрести в голову что угодно. История, политэкономия, философия… не знаю, по какой из дисциплин он станет тебя экзаменовать.

– Меня?! с какой стати?

– Чтобы выяснить, достоин ли ты настоящей, вдумчивой беседы.

– Ноги моей там не будет!

– Опасаешься?

– А вот на «слабО» брать не надо. Нарочно поеду – пусть и он готовится.

– Значит, будет жарко. Я знаю вас обоих и не питаю никаких иллюзий насчёт вашей мягкости.

Когда они покинули пункт связи и прошли полпути к Красному лучу, по От-Иньяну прозвучал голос станционного оповещения:

– ОБЩАЯ ТРЕВОГА. ВСЕМ ИСТРЕБИТЕЛЬНЫМ ЭСКАДРИЛЬЯМ ПЕРВОЙ СТЕПЕНИ ГОТОВНОСТИ – НАЧАТ ПРЕДСТАРТОВЫЙ ОТСЧЁТ. АТАКА ПРОТИВНИКА В СЕВЕРНОЙ ПОЛУСФЕРЕ СИСТЕМЫ ПРОТИВ ЭСКАДРИЛЬИ ТРИ ПОЛКА БИ КРЫЛА ЗАПАДА.

Не переглянувшись, не обменявшись даже словом, Влад и Вальтер рванули к своему эллингу. Сквозь ворота пронеслись в толпе бегущих пилотов. Шон уже надел скафандр и поспешно грузился в «Либру».

Вместе со шлемом Влад получил «зрение» всей телеметрической системы и активные сводки диспетчеров боя. Плохо дело. Против Запад-B-3 вышли два роя «синих линз» с примесью каких-то незнакомых острых машин. Отколов одно из звеньев, сириане добивали его, а три других звена американов сплотились и огрызались, выходя из охвата. Жёлтые облака и шлейфы – сбитые враги; их мало.

«Шестьдесят уродов! Это не дрейфер сбросил – это пришёл космоносец. То-то цензура старика срубила, когда он завёл про колонии!.. Значит, атакуют всюду, схема «девятьсот пятый год». Будет веселуха – и звезду на лоб!.. А тоже мне, сболтнул, как жаба в колодезь – «сражаетесь впустую»! Псюк старый, мозговня дурная, скажи это ещё раз!»

– Форс-режим, – приказал Влад Троице. – Филин?

– Синхронизация со мной, – отозвался майор. – Дэнсиро, отойдёшь от пачки первый. Я второй, Пух третий. Сокол, закрой им гроб справа сверху.

Красный и Синий лучи От-Иньяна на миг окутались едва заметной дымкой маневровых движков – армада вырвалась из пусковых камер.

* * *

Нижний Египет, 2781 год до н.э.

Город Хет-Ка-Пта 2 . Храм бога Птаха

Меру, сын свиньи! Пусть замрёт в ноздрях твоё дыханье жизни! Пусть твои кости растащат шакалы, пусть их дробят дубинами в Низовье, пусть голову твою откусит крокодил! Пусть стервятники клюют твои глаза и вырвут твой язык! Да не будет тебе погребения, сволочь отвратная!

Ты евнух! евнух! евнухом родился! Где тебе знать про мужское и женское? Сидел бы в своём городишке, ублажал своих божков! В столице без тебя жрецов довольно!.. Все вы там, на Уадж-Ур 3 , разбойники и свинопасы! Заявились: «Боги, примите голодранцев!» Приблуд – копьём и в море!..

Всё. Он меня похоронил. Я не стану богиней – ни в четвёртый день, ни даже в первый. Загонит в хор духов – избивать себя, рвать волосы. В танец печали пойду. А другая, а другая – в крыльях коршуна, с волшебным словом ляжет на него!..

В четвёртый день – повешусь. Назло всем, в священной роще.

Меру! твоё имя – не «Любимый»! Тебе надо зваться – Ненавистный!

Меру… взгляни на меня…

…Так красноречиво, стиснув зубы, молчала юная смуглая ливийка, стоя у дощатого напольного щита.

Всем своим видом она дерзко показывала, что именно таких молоденьких красоток – стройных, с миндалевидными глазами, изящными ножками, маленькими острыми грудями и тонкой талией – обожают настоящие мужчины.

Например, стражники западно-пустынного корпуса. Они не трусят облапать девчонку, стиснуть ручищами и закрыть ей удивлённый рот горячим поцелуем. Ааа-ахх!

И наплевать им, что назначат сто ударов палками и сошлют на Соляное Поле.

«Сто ударов, не меньше. А мне?.. Меру!.. Нет, я – пустое место».

Меру – молодой, бритоголовый, с девически гладким лицом и гибкими руками танцора, в ниспадающих белых одеждах, – не уделял ей даже беглого взгляда. Он тихо наставлял низкого раба-азиата, кудлатого и кривоногого, как бог Бэс:

– Двадцать ударов. Ритм медленный, с голоса; отсчёт мой.

– Исполню в точности, ур-маа, – подобострастно склонялся азиат.

Наконец-то Меру перевёл свои медовые глаза на девушку, но внимание его было обращено на её ноги ниже колен. Лицо его не изменило выражения, оставшись бесчувственным, как на занятиях танцами, лишь нежные губы чуть сдвинулись, обозначив слабое недоумение.

«Милый, – обречённо подумала Нейт-ти-ти, маясь от тоскливого отчаяния и безысходной злобы. – Меру, засни и не проснись!»

– Когда тебя приняли в храм?

– Семь… – Нейт-ти-ти еле открыла рот. – Семь лет.

– Тебя осматривал маа?

«Всех смотрят!» – Вместо кивка она дёрнула головой.

– Что он сказал о пятне?

Она опустила глаза. Эта отметина на голени – всем поперёк горла. Дома изводили, в храме придирались, теперь явился ур-маа – из приближённых царевича! – и тоже уцепился: «Как ты, с изъяном, в дом Птаха попала?»

– Он сказал…

…Когда на берегу расцвёл белыми стенами Хет-Ка-Пта, в барке все заворошились, будто судно шло ко дну, а кругом клацали пастями сыны Себека. Нейт-ти-ти, голая малявка, вцепилась в руку мамы и старалась чуять боком её ногу. А то бы сразу потерялась. Здесь толпились и шумели тьмы народа, такой страх! Зато за храмовой стеной – тишь и покой. Заботливо ухоженный, густой сад дарил благодатную тень, дышали прохладой бассейны с водой, а какие важные жрецы! Бритоголовые, замкнутые, будто каменные статуи, все в льняных одеяниях и великолепных сандалиях. Один – маа, «зрячий» – выспросил и оглядел Нейт-ти-ти. Мама робко ждала решения – возьмут ли дочку? что значит белая метка на ноге?

«След лунного луча, имеет форму изогнувшегося крокодила. Сие знак благоприятный, – кратко молвил жрец. – Себек – сын Нейт, покровительницы девочки. Твоя дочь здорова и разумна; мы берём её на обучение. Ты получишь из казны Птаха пять колец серебра и шесть – меди. Попрощайся с дочерью, отныне она принадлежит храму».

– Я невиновна, – вдруг пылко заговорила Нейт-ти-ти, жестикулируя. – Стражник набросился, я оторопела. Почему меня наказывают, ур-маа?

– Ты – хенеретет 4, значит – неприкосновенна и запретна. – Меру был холоден, как вода глубокого колодца. – Ты не кричала, когда он целовал тебя.

– Как я могла кричать, когда мой рот…

– Пререкаешься со мной? Тридцать ударов.

Нейт-ти-ти умолкла и поникла. Хенерет – закрытый девичник в храме. Когда в ушах бьётся кровь, сок в груди теснится – бейся о стену, плачь, кусай губы. Или изгибайся перед стражниками, дразни, подмигивай и ускользай. Как бороться с собой, когда жаждешь любви?

И вместо тёплого взгляда – тридцать ударов!

Море вас вынесло, как грязь – береговое племя! Пусть оно вас и смоет обратно, пускай вас буря унесёт! Разбойничье семя, свинари!

А как хорош, какой желанный – гадина, змеюка ядовитая!

Себек, сын Нейт – сожри его, терзай, рви мясо в клочья! Выйди на берег, беги, сбей хвостом и – хак! хак!

Она закрыла глаза, что есть сил представила – голодная пасть с частоколом зубов, агаты-глаза в жёлтых лучистых каёмках, панцирная спина, выгнутые лапы взрывают ил когтями…

– …Ложись. – Азиат хлопнул её по плечу.

Прижавшись животом к щиту, обтянутому козьей кожей, и положив ноги на подставку с перекладиной, Нейт-ти-ти зажмурила глаза и плотно сжала рот. Раб, тягуче ноя пустынный напев, умело притягивал её ремнями, обматывал тканью пальцы и пятки. Танцовщица-хенеретет – семь лет учения! – не должна охрометь. Впереди – хоть и не завтра, – дни великой мистерии.

– Покажи хлысты, – приказывал Меру. – Нет, тяжеловаты. На стопах кости мелкие и хрупкие. А трость подойдёт… – что-то узкое, гибкое со свистом рассекло воздух, затем прозвучали шаги ног, обутых в сандалии, и жёсткое гладкое жало провело кончиком по ляжке Нейт-ти-ти, мимолётно пощекотало под коленом.

Она напряглась, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, а в лицо бросился жар.

– Всегда спрашивай – не беременна ли? На щиколотке снаружи, сзади кости, есть место. Удар может вызвать выкидыш.

«Он… не евнух».

Упругий тонкий хлыст двигался по ней, как кисть писца по папирусу, словно Меру хотел вывести на спине какой-то иероглиф. Нейт-ти-ти поняла, что вот-вот закричит без битья – такое накатило нетерпение. В темноте перед закрытыми глазами разгоралась полная, белая Луна, готовая лопнуть.

– Годится. Начинай. Раз…

От жгучего удара по ступням Нейт-ти-ти дёрнулась и пронзительно взвыла, а Меру вышагивал у изголовья щита, размеренно проговаривая счёт: «Два… Три… Четыре…»

Только. Не. Вслух. Не. Звать. Свинопасом. Береговым. Разбойником…

– Тебя! Себек утащит! Свинарь! Ааа! Чужак! Поганый!

– Семь… Восемь…

– Кошмар тебя задушит!

– Пятнадцать. – Хлыст послушного азиата замер. – Отдышались.

Нейт-ти-ти замотала головой, разбрызгивая слёзы и красную от прикусов слюну.

– Шестнадцать!

– Я! Ур-маа, прости! О-ах!

– Твёрже руку. Двадцать…

– Больше никогда!.. Нет! Уаа-а! Ай-ии!..

– …Тридцать.

Ноги её не держали, но крепкий раб привык утаскивать наказанных в спальни хенерета. Слова – и бранные, и покаянные, – все истощились, только стон во рту остался. Подружки ждали с нетерпением – пособолезновать, примочки приложить, утереть слёзы и расспросить, как он вёл себя, этот невозмутимый с Уадж-Ур.

Он приотстал – негоже ур-маа шагать поспешно, – но проронил вслед одинокое, странное слово:

– Забуду.

«А я! а я тебе… никогда!»

Навестить Нейт-ти-ти пришёл старый учитель – сухой, злой, подвижный и гибкий, как юноша, ласково прозванный юными хенеретет – Скорпион. Погладил, выслушал жалобные всхлипы, угостил сладостями.

– Ты у меня из лучших, девочка. Я б тебя поставил в главные танцовщицы на три дня мистерий – первый, третий, пятый. Но вот, видишь, царевич взял торжества под свою руку, прислал верных людей… нам в помощь. – Лик Скорпиона помрачнел. – На всё воля Великого Дома! Терпи, старайся и надейся.

Будь воля Скорпиона, он бы прибрежного выскочку Меру угостил тем же хлыстом по ступням – всю бы сотню ударов отсыпать велел! – и проводил бы обратно на север, подгоняя палками. Но царевич Джосер и его – ох, не миновать! – будущий везир, премудрый Имхотеп настояли, чтоб именно Меру надзирал за тем, как дом Птаха готовит главную мистерию. И он, язва эдакая, надзирает. Во всё встревает. Всюду лезет. Даже хенеретет наказывает чуть не лично.

Красивые девицы, досыта натерпевшись от Скорпиона, всё ж искренне сострадали ему. Годы, пошатнувшиеся вдруг надежды… Казалось – счастье выпало! и родился в пору, и дожил до Праздника Вечности, который страна Обеих Земель ждала пятнадцать веков. Сколько людей ушло на Запад, сколько не дождалось!.. и сколько ещё ждать следующего!

Торжество величайшее, более вещи всякой! и праздник должен быть беспримерным, чтобы божественный порядок сохранился на грядущие века. Скорпион блестяще подготовил девушек; его прочили – всем ведомо, – на почётную должность херихеба, носителя свитка с распорядком празднества.

Но вдруг явился Меру.

Скорпион ушёл из девичьей тюрьмы сгорбившись, хмуро глядя в пол перед своими сандалиями.

«Если танцовщица обезножеет – лично буду писать Имхотепу, чтобы взыскал с Меру за увечье девушки!»

Распухшие ступни ломило и жгло нестерпимо, но Нейт-ти-ти – выплакавшись и напитавшись на всё будущее время злобой против Меру, – утешилась тем, что обожралась медовыми коврижками, пирожками, фигами и вяленым виноградом, а добрые подруги утянули для бедняжки с кухни здоровенный кувшин пива и напузатились им, хлебая вкруговую. Начальница девушек, именуемая «божественной рукой» (или, между собою, Крокодилицей), застигла их за этим, отчитала и всем посулила порку по ладоням.

– Чтоб ваши шаловливые ручонки ответили за ваши бездонные животы! Несытые мерзавки! Жирные бока отращивать!.. Пять дней без завтрака! Попляшете – глядишь, худее станете.

– Воет кто-то, – огляделся стражник, карауливший под стенами хенерета. – Будто стая собачья…

– Это танцовщицы без нас скучают, – пояснил вполголоса стражник постарше, ходивший с ним в паре. – Надо б завтра напроситься караулить двор, где они ножки задирают… или бассейн, где моются.

– Ох, тяжкая работа. На Соляное Поле угодишь. Тут такой праздник грядёт! а вместо этого – стеречь солончаки от ливийцев…

– А ты терпи, старайся. Выдержку имей! Любуйся, но рук не протягивай.

* * *

День за днём. Отлёживаться в общей спальне – до тошноты скучно. Нейт-ти-ти извертелась на циновке и отполировала затылком подголовник, но при попытке встать сразу и остро вспоминалась порка. Отёк на сводах стоп спадал, мало-помалу таяла болезненная синева, но ступни казались тяжёлыми, как будто ноги забиты в колодку.

Проклиная Меру, она ковыляла в нужник и на кухню. С каждым шагом боль, сперва жестокая, немного притуплялась, словно размятая движением.

Добралась до учебного двора, чтоб всем помахать рукой. Хенеретет, в одних тонких поясках и головных повязках, как стадо лёгких прекрасных газелей (вдобавок голодных и оттого втрое более резвых!), творили чудеса телодвижений под звуки бубна, арфы и флейты. Стражники западно-пустынного корпуса, опёршись на копья, одурело пялились на них, порой страстно вздыхая, словно бегемоты. Кто-то заглядывал в ворота дворика, стонал или посвистывал, но исчезал, стоило Скорпиону грозно оглянуться.

В тени таился молчаливый Меру с неким папирусом в руках. Нейт-ти-ти – пока гад не смотрит, – шипуче плюнула сквозь зубы в его сторону.

– Так, закончили, неплохо! Походили, поразмялись…

– Учитель, мы пойдём в тень!

– Десять шагов от стражников и флейтиста!

– Можно, я посчитаю шаги? – лукаво поглядела Шеш на воинов пустыни. Те оживились, заморгали, стали делать всякие ужимки.

– Шеш, получишь палки.

– Копья. – Шеш прогнулась, подтянув восхитительный живот и торчком выпятив грудь; она встала на пальчики, её ноги казались литыми из живой меди.

– Почтенный учитель, – вышел из тени Меру, сворачивая папирус, – после отдыха я им объясню порядок одиночных танцев.

«Вот, началось. – Нейт-ти-ти невольно двинулась к своим, забыв про боль в ногах. – Сейчас пойдёт намётка личных партий… а я?»

– А я? – дерзко сказала она, шагая прямо к Меру. Ступни в такт шагам отзывались разгорающейся, будто угли в горне, болью, но она вдохнула, задержав дыхание под сердцем, беззаботно улыбнулась и пошла танцующей, скользящей походкой.

Меру провёл глазами от ступней до лица ливийки.

Его очи… Как янтари или топазы, возмущающие сердце потаённым медвяно-жёлтым сиянием. Такими топазами кот следит из зарослей за ползущей змеёй.

Схвати меня, котик. Сожми. Возни свои когти. Я хочу!

– Ты здорова? – только и молвил он равнодушным голосом.

– А что мне сделается от щекотки хлыстиком?

Хенеретет захихикали, прикрывая рты ладошками, и стали торопливо перешёптываться. Как она его уела! знай дом Птаха, чужак!

– Становись к остальным, – безразлично бросил Меру, но (потом это детально обсуждали в спальне!) его медовые глазища дрогнули («Нет, он губами шевельнул!»), а в постановке ног на миг появилась неуверенность.

– А я говорю – он вот так переступил!

– Назад подался на полпальца. И вскинул голову.

Нейт-ти-ти гордо блестела глазами. Впрочем, и слёз в глазах хватало, потому что партия Исиды из третьего дня мистерии – не для маленьких, и без медных ног её не отработаешь. А ноги всё-таки из мяса и костей, и плачут кровью, и как она дошла потом до спальни, знают только боги.

Но она точно, на волосок не сбившись, повторила весь рисунок танца вслед за Меру. Гораздо лучше Шеш! Под общее молчание!

Потому что этот кот болотный холодно разделся – так линяют змеи, сбрасывая шкурку, – и оттанцевал Исиду для примера, ни на миг не потеряв дыхания и толкуя каждый жест. Даже Скорпиону понравилось.

«Ур-маа, «великий зрячий», да… Но на мистериальных танцах он обрёл бы больше славы. Можно сказать, пропал для танца ради мудрости».

– Девочки, какие ноги! какие ноги! Меня трясло, и до сих пор… потрогай! Да самый прямой стражник рядом с Меру – осёл колченогий!

– Нейт-ти-ти, ты безумная. Ты всё себе испортила.

– Зато Скорпион благодарен. Чем я ещё могла утешить старика? Сколько помню, он нас пальцем не касался… с умыслом.

– Да, только батожьём!

– Он охладел раньше, чем ты родилась.

– Исиду ты нарисовала – ах! И потом одним махом…

За тот поступок Нейт-ти-ти мысленно гладила себя по голове: «Какая я противная, плохая! Очень себе нравлюсь!» Как сладко было нанести удар… больней, чем хлыстом по подошвам.

Всего-навсего отвесить наставнику почтительный поклон, пропеть: «Старый учитель заканчивал так» – и застыть на одной ножке, пока Меру не скажет: «Хватит».

«Интересно, а завтра я встану?»

И следующая мысль:

«Теперь он меня изведёт».

Но в следующий день учебных танцев не было. Поднялась суматоха, все забегали, на кухнях и пекарнях разгорелась торопливая готовка, так что едва успевали оттаскивать горшки с горячим и свежие хлебы. Хенеретет вначале заперли, и они вставали друг другу на плечи, чтоб увидеть, что происходит за стеной запрета. Стражей пустыни сменили воины царевича в синих шлемах, а затем за деревьями пронесли роскошные носилки с цветными занавесями.

Прибежала нарядно одетая и донельзя взволнованная Крокодилица:

– Приехал друг сердца царевича – жрец Имхотеп! Сейчас беседует с главой наших жрецов… Потом, сказано, будет трапезничать с Меру. От нас велено дать прислужниц им на радость.

Имхотеп! Девиц охватил столбняк. Меру – ещё куда ни шло, но Имхотеп… Друг сердца наследника трона – не простой жрец, не обычный фаворит. Он великан и волшебник. Он вынимает внутренности из живых рабов, чтоб изучить самою жизнь.

Никто не вызвался по своей воле. Перст Крокодилицы указал, кому идти: «Ты, ты и ты. И вы двое».

– Вымойтесь и умаститесь! Мечник царевича проводит к верхнему покою посвящённых.

Нейт-ти-ти перевела дыхание: «Хорошо, что не я!»

Потом обиделась: «А почему не я?»

Затем задумалась: «Предстанешь перед этими двумя – и схватит оторопь, в ногах запутаешься. Меру в отместку наколдует на меня неловкость, вообще навеки опозорит – да в чьих глазах!.. Крокодилица со Скорпионом со свету сживут. За что это страдание – и видеть его, и не видеть!»

1 (нем. Tatzenkreuz) символ рыцарей, готовых пролить кровь ради освобождения Святой земли

2 греч. Мемфис

3 «Великая Зелень», Средиземное море (др.-егип.)

4 храмовая танцовщица, певица или музыкантша

Глава 2. Бои на всех уровнях

И битва была, и померкло светило

И битва кипела, и битва бурлила

Под чёрной грядой облаков

Сергей Калугин

Телеметрия внешних станций, базы и планеты взяла область боя под сплошной контроль, захватив и подступы к ней – если где-то выжидает свора сириан, их бросок будет замечен.

Кулак из четырёх эскадрилий под началом Филина летел прямо, обмениваясь краткими кодовыми щелчками.

Враги без роздыха палили по силовой сфере сжавшихся в комок американов и пытались вскрыть её буровыми вихрями. Отколотое звено западников, корректно говоря, стухлось – но разнести его в лохмотья сириане не успели; глядишь, спасатели кого-то подберут, хоть еле живого – и то ладно.

За одно Влад твердил горячее «спасибо» западным – таки отстрелили «лупоглазов»! Автокамер слежения в кассетах много, никакой рой всех не сожжёт и магнитным ветром не загасит – а малыши-пучеглазики, пока работают, дают приличную картину полного обзора в пяти видах зрения.

Благодаря им Влад до сближения оценил вид новых сирианских аппаратов. Заострённые и тёмные, похожие на грубые чугунные отливки в форме топора.

«Они тяжелей «синих линз», как бы не вдвое. А какие вихри генерят – моё почтение! Шесть курсовых орудий, плюс доводка лучей полем… Энерговооружённость дай боже. Поглядим, хорошо ли горят».

– Неизвестный тип. Зову – «топор».

– Любо! – согласился майор.

Заметив группу Филина, оба сирианских роя перестали жечь американов и образовали икосаэдр, готовые раскрыть строй-кристалл и охватить нападающих. Земляне держались кучно и гнали на пределе форс-режима, явно собираясь отбить противника от своих.

Но тут земляне рассеялись. Как пыль.

Только искры мелькнули.

– Задний фокус – шесть, с ходу, – бросил Влад своим ведомым. Шон и Вальтер рывком вышли на углы воображаемого треугольника. Защитные поля снялись, орудия обрушили испепеляющий огонь на тыловое прикрытие строя. Заработали и Пухов, и Дэнсиро. Филин ушёл к потрёпанному сирианами звену, но это был обман – Влад предвидел, откуда майор грянет на врага.

Эскадрилья Восток-Воля-2 подвижной россыпью покрыла правую-нижнюю четверть сферы. Янки и бретонцы, подчинённые сегодня Филину, шли ступенчатым фронтальным строем, обеспечивая стену пламени и навязывая нелюдям правильный бой.

Сириане отвечали, лихо чередуя залпы с полевой защитой. Синхронизация у «синих линз» и «топоров» была отлажена.

Западные эскадрильи A-1 и B-4 дали восточным занять позиции. Призраки явно решили, что земляне стали вилять перед кристаллом, чтоб не оказаться в облаке кремации. Зачем отвлекаться на вьющихся мух? займёмся ими позже!

Вот только трое, жгущие по тылу – как они мешают!..

– Сейчас влупят. – Влад упредил реакцию кристалла. – Бритва!

Пучки лучей от «топоров» («Какие прыткие!») легли в пустоту – строй-треугольник раньше залпа сириан сменил плоскость на 90° и…

…рухнул на кристалл, подобно ножу гильотины.

Троица врезалась и погрузилась в средоточие десятков боевых машин.

Кристалл дрогнул, рёбра и вершины его заколебались. Троица ломала икосаэдр изнутри, била щедро, сколько позволял боезапас.

Сокол дышал боем. Полная концентрация и вдохновение.

Веерный поиск – кто слабее защищён? кто открылся для стрельбы? Выбор, отметка целей. Спарка силового бура с плазменной пушкой. Оп! Бур задержал окно в поле, веретено плазмы вонзилось в «линзу». Есть! Клочья полетели.

Сразу – и вторую «линзу», пусть не зевает.

Война – вот она, страсть! Чёрная месть призракам – за все налёты, похищения и зверства!

На лету сблизился с зависшим «топором», ощупал его поле, саданул на пробу буром и веретеном – отскочило от сферы, расцвело протуберанцами. Крепок, зверюга! Молчит, надул потвёрже поле, ждёт момента.

– Шон, за мной «топор», верх-левый-задний – добавь!

Позади полыхнуло. Вьет выдал, не скупясь – тремя пачками ракет: «топору», его дружкам и тем, что вились справа. Здорово окучил! кто-то промедлил с защитой, поймал вспышку в лицо и закувыркался.

– Следи назад! Это вожак.

«Умная бестия. – Влад рассекал смешавшийся строй призраков, крыл их огнём и выбирал очередную жертву. – Внутри засел, как мозг. Отмолчался, пёс! Ну, ещё свидимся, бог даст».

«Линза» метнулась навстречу ему…

«Куда?!»

…и превратилась в маленькое солнышко.

Вздулось жёлтое облако на фланге Хонки. Зер гут, Вальтер!

Троицей овладело упоение берсерков. Они пели хором, извергая смерть, двигаясь как пальцы одной умелой руки. Без сучка и задоринки – вместе, как волки в стае, полные мощи и ярости.

Соколу хотелось обнять, расцеловать ведомых.

Едва Влад провёл любимый приём, A-1 и B-4 выбросили вперёд буровые вихри, тараня треснувшее сирианское скопление, а Филин, собрав к себе Пухова с Дэнсиро, ударил со стороны солнца.

– Запад-B-3, выйти из боя! – без кодировки гаркнул Филин побитой эскадрилье. – Собрать лупоглазов, к чёрту, одни помехи от них!

А его кибер-дублёр – умный, не хуже хозяина, – кодом отстучал базе: «Спасатели вперёд, держать дистанцию. Готовность боезаправщикам».

После чего кибер сгорел вместе с кабиной, а Филин жёстко выматерился, устраняя разгерметизацию своего «Буяна».

– Дэнсиро, веди. Меня клюнуло, иду во второй эшелон. Пух, говори с базой! Держу синхрон.

– Филин, вытянешь?

– Работай!

Мелкие служаки заметались в чреве опалённого «Буяна», латая герметиком, обстригая и запаивая перебитые инфраструктуры. Язва лучевого попадания сочилась газом.

Кристалл рушился, теряя цельность. Троица пропахала сквозь него и развалила что-то важное, державшее строй монолитным; теперь грани икосаэдра проваливались внутрь и отлетали наружу. Оборона утратила слаженность и превратилась в беспорядочный отстрел по всем векторам.

Треск кодовых сигналов сириан стал почти слитным.

– Цепь разомкнута. Послушна.

– Строим решётку вновь?

– Торопитесь, все. Много их против моей цепи. Держусь.

Глава сдвоенного роя свёл и взвесил данные. Враг неожиданно силён. Близится «дальний» – орудийная крепость. Глупо терять молодых летунов. Это уже не учёба.

– Отходим тотчас. Опекунья – слышь! Открыть лаз. Домина, домина! Пробуди стража, укрой нас его силой. Цепи, план сбора – слышь!

План родился суровый. Часть подранков придётся оставить. Иначе здоровые не успеют уйти.

– Немощные, примите завершение. Вас будут помнить.

– Я не хочу, – донеслось от беспомощно кружащейся машины.

– Все должны это делать.

Командир Восток-Воли-2, первым отследил начало трансформаций в космосе:

– Все внимание! Вижу восходящий дрейфер. Образуется зев тоннеля. Координаты…

– Лацо, вижу. Пух, как база?

– Где лазерные батареи? База!!

– Десять минут до рубежа эффективного огня.

– Как обычно! Сучье вымя, почему они ВСЕГДА опаздывают?

– Филин, я беру дрейфер, – решил Влад. – Троица, товьсь!

– Стоп, Сокол. Далеко, – осадил майор. – С защитой не доскочишь. Пусть батарея разбирается. Лацо, развернись, поставь заслон дрейферу. Этьен, Чарли – к нам.

Разбитый кристалл – теперь уже куча снующих машин, – сгрудился и с заградительным огнём понёсся к беззвёздной дыре тоннеля. Дрейфер издали засверкал тяжёлой артиллерией, прикрывая отход призраков.

Потерявшие ход сириане – один, второй, после паузы третий, – стали вспыхивать, превращаясь в тучи газов и осколков.

– Почётно, – тихо молвил Сокол, сдерживаясь, чтоб не бросить Троицу на дрейфер или…

Открытый тоннель вёл прямиком на космоносец, какой соблазн! Нырнуть туда четырьмя эскадрильями, выйти почти борт к борту…

«Близко-то близко, да кабы не было склизко. Без пары-тройки фрегатов это могила. Тут надо действовать наверняка».

– Умирать они умеют, – признал Филин. – Движок на взрыв – хороший конец.

– В моём обзоре немая «линза». На вид цела… Обшарим?

– Сокол, не лезь поперёк разведки.

– Взглянуть охота, пока время есть.

– Хочется – перехочется.

Тоннель исчез, едва успели проскочить последние два «топора».

«Как это мы – ни одной их новенькой машины не срубили? Стыдно, товарищи!»

Сомкнув общее поле защиты, эскадрильи втягивали в сферу своих подбитых и злобно звали спасателей, державшихся вдали от схватки. Выстрелы дрейфера разливались морями плазмы, не достигая истребителей.

Затем вышла на рубеж большая батарея и неторопливо, важно принялась долбить по дрейферу столбами адского света. Автоматический огневой узел сириан вяло огрызался, но с его плёвой скоростью и грузной массой он был заведомо обречён. Вскоре его обугленные куски украсили астероидный пояс, а со стороны От-Иньяна заспешили катера разведчиков.

Горячка боя угасала. Слетались к своим бортам слабосильные «лупоглазы», а комэски занимались мрачным делом: «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать».

В злополучной Запад-B-3, попавшей в переплёт, насмерть сгорели пятеро; ещё два пилота кое-как годились для реанимации. Побило эскадрильи, прилетевшие на помощь: двое у бретонцев, по одному у Чарли и Минарика, не считая повреждённых машин.

Счёт вышел вничью, призраки потеряли столько же. Самый большой урожай довелось собрать Троице – удар «бритвой» выкосил сразу пять призраков.

– Владислав-кун, твой заход был превосходен, – одобрил Дэнсиро. – Найти точку входа в икосаэдр и побывать внутри – очень искусный манёвр. Граничащий с самоубийством. Прими моё восхищение.

– Стараемся. – Влад скромничал. Вдобавок после боя он – в который раз, – ещё не осознал, что кого-то из садившихся в машины больше не увидит. Гевин, Пирс, Франтишек…

Всё. Их нет. Пустая койка. Портрет с чёрной лентой. Флаги будут приспущены, траурный марш отыграют. Парни не вернутся на Землю.

«Мы победили, чёрт возьми. Мы живы. Сириане пошли в ад. Я хочу обнять свою девушку!»

– Да-а, диагностика пустилась в пляс, – промычал он, озирая датчики корабельных систем. Мигание и трепет, буковки и цифры – всё указывало на пять-шесть пропущенных лучей. – Шон, около тебя что-то блеснуло… и не однажды. Ты уверен, что цел?

– Так точно, товарищ капитан. – Голос вьета звучал слишком чётко и звеняще. Похоже, его ещё не отпустило.

– Вальтер?

– В основном цел. В правом кормовом отсеке… – Вальтер, напротив, говорил глуховато, подавленно. Отходняк у каждого протекает по-своему.

– У меня верхний маршевый умер. Как-кая досада… И передний блок телеметрии левого борта. Тут служаками не обойдёшься. О, и прочный корпус полетел! то-то давление скачет… Филин! я лечу на Иньян, к ремонтникам. Сяду на станции Гора.

– К кому, ты сказал?.. – Майор сделал вид, что недослышал.

– Чиниться!

«Все догадливые, проницательные!»

– Даю двое суток. С момента посадки. Не уложишься – взлетай на базу со своим дублёром, порулишь на сменной машине. В случае массированной атаки – сразу наверх. Передавай привет от нашей эскадрильи.

– Кому, генерал-оберсту?

– Ремонтникам.

– Замётано. Да! товарищ майор – а Пух-то прав! Отчего батареи подходят, когда уже всё кончилось? Мне это надоело, ещё когда летал с Алимом.

На Иньян увязался за Соколом ещё пяток продырявленных, испросив разрешения у комэсков; остальные отвалили к орбитальной базе.

Подходя к планете, Влад по привычке держал связь с Троицей.

– Всё сделали нормально. Ребята, мы молотки. Так держать. Шон, тебе моя личная благодарность. Прикрытие в три стороны не все умеют.

– Это вариант игры в шарики. Кидать-ловить; ты один, их семеро по кругу. Товарищ капитан, какое ваше мнение о сирианском вожаке?

– Бывалый, осторожный. Осваивает новую машину, поэтому не дёргается. У него на броне знак… Вот, полюбуйтесь.

– Вы успели отснять?

– Раз уж подлетел, надо запечатлеть на память.

«Как пить дать, и он меня щёлкнул. Да пусть любуется! Моя красная птичка хорошо известна – другой раз подумает, стоит ли нарываться».

– Похоже на маяк, – высказался Вальтер, изучив изображение. Это была череда из семи желтовато-белых прямоугольников, сужавшаяся к одному концу, где череду пересекали три коротких толстых линии. – Или на телебашню…

– Первое слово – золотое; так и назовём. Задача – погасить Маяк. Слишком дорого эта фотка досталось.

Помурлыкав под нос обрывки каких-то бравурных мелодий, Вальтер после задумчивой паузы стал проговаривать вполголоса стихи, каждой строкой нагружавшие душу печалью:

Мы принесли с охоты

самую тяжкую ношу

и теперь, в одинокую полночь,

молча сидим у костра… 1

Под его мрачную декламацию Влад приблизился к верхней границе атмосферы и перешёл на траекторию снижения.

* * *

– Овцы, это война. Это война, овцы. – Маха металась по жилой каютке, слишком тесной для её жаркого тела, пылкого темперамента и громкого голоса. – О, Агнец! Он вылетел. Ой, что с ним будет?! Он после вечеринки не очухался…

– Да перестань ты причитать! – сморщилась Рома. – Филинские – суток не прошло, как отгудели, а вернулись целёхоньки.

– Так то русские, они медведы! Им-то что? Напились и проспались, всего делов! Им вьет раздал восточные таблетки, всё похмелье вылетает. Ой, мой рыженький!.. – Маха снова едва не завыла.

Ариес, деликат-баран Cathous’а, углаживал рыдающую и трясущуюся Джи. Она стучала зубами о край стакана – вся белая, губы и глаза опухли. Сглотнёт минералку и снова реветь. Было отчего! Всего третьего дня спала с бретонцем Гевином, чуть-чуть влюбилась и слегка доверилась, а тут сообщают: пилот Гевин де Керодерн погиб! Погиб! А-а-а-а!

– Да, парень был отличный, – вздыхала Гугуай. – Обожаю белых и голубоглазых. Рыцарь, ё! Его пра-пра давным-давно брал с русскими Кон-стан-ти-но-поль. Я тащусь перед такими в лёжку… Может, всё-таки закурим?

– Встать негде, ещё и курить! – взвилась Рома. – И так набились, как в овчарню! Чего мы собрались?

– Скорбеть, – кротко молвил Ариес. – Они были рыцари и умерли за нас.

– Во-во. – Гугуай нежно притулилась к безутешной Джи. – Ты давай, плачь, бяшка. Рыцари тут то и дело гробятся, особенно когда сезон. Их надо отреветь, иначе сниться будут не по-доброму…

– А помолчать можешь?! – заорала Маха. – Пошла ты вон с подначками!

– У тебя одной, что ли, баран в погонах? Всем презенты носят. А теперь столько ребят накрылось! Чем ныть – внушила б молодой: влюбляться вредно. Нечего их, сорвиголов, любить. – Негера обняла Джи. – Они все полоумные. Нормальные – те на Земле, в штабах, бумажки перекладывают, ждут, когда маразм и пенсия. Кто с умом, в космическую армию не нанимается.

– По-твоему, я тоже дурной? – мягко спросил стриженый здоровяк Эсташ. В отличие от добряка Ариеса, он играл тут роль крутого господина, выходил к гостям в коже и заклёпках, подавляя властным рыком. Кое-кто от него тяжко млел. Эсташ был доброволец, не совсем, чтоб чистый деликат и, главное, не баран.

– Таш, цап-царап не здесь и не сейчас, – подняла ладони Рома. – Я не понимаю, чего вы заводитесь. Мало того, что все пришли и Джи расстраиваете…

– На базе нет служителей Агнца, – потихоньку тёр публике мозги вкрадчивый Ариес. – Давно пора бы пригласить. Можно внести начальству предложение.

– Барашек верно говорит, – схватилась Маха. – Не проводить парней честь по чести – подлёж! Пишем рапорт Мамочке, и строем на траурную мессу. Таш, давай бумагу. Ариес, ты мигом к падре, закажи заупокойную от нашего подразделения, особо. Не корчи рожи! Это надо лично, по телефону не делается. Рома…

– Я могу остаться у себя дома? – тихо, со сдерживаемым раздражением спросила Рома. – Если хочешь дать кому-то поручение, у тебя большой выбор.

– Ладно. Чик!..

Маха напористо всех растолкала по делам, оставив только Гугуай в качестве подпорки для поникшей Джи, а затем принялась за Рому. Загнала её в угол, почти в стенной шкаф, и начала разбираться:

– Бяша, я очень злая, видишь? Там война, мой рыжун улетел с полным трюмом ракет, а пятеро американов уже коченеют в морозилке. И чёрт не знает, чем это закончится. Между тем… погляди на меня!.. между тем оба твоих…

– Какие «оба», что ты громоздишь?

– Не знаю, с кем теплей, но первый сделал тебе люкс, а второй пригнал робота с валентинкой. Оба живы. Объясни: чего колючки выпустила, как игольник с Голды? Где твоё стадное чувство?.. Швед вообще штатский, ему ничего не грозит. А Хонка под крылом у Сокола.

– Я нервничаю. Мне плохо. Не приставай ко мне, никто. Я хочу побыть одна, хоть полчаса. А здесь даже в сортире не запрёшься, вытурят. Я собиралась позвонить… да, одному из своих! почему для этого я должна тариться в подсобке?

– Отдёрни занавеску, – не оборачиваясь, попросил Эсташ, строчивший рапорт Мамочке. – Люблю, когда овцы шепчутся лицом к лицу, и большая прижимает маленькую к стенке.

– Таш, ты противоестественный.

– Вы там рядом с холодильником, достаньте новый лёд. – Гугуай сняла со лба страдающей овцы контейнер с полностью растаявшими кубиками для коктейлей.

– Он не вернётся… – безнадёжно, еле слышно всхлипывала Джи.

– Такая у них, блин, работа! Маха, перестать тискать Рому; иди почитай, что я тут навалял. По-моему, приемлемо.

Маха отвесила Эсташу тяжеленный подзатыльник (он только усмехнулся) и взяла бумагу.

– Давайте свет убавим. Уже второй час, воскресенье настало, а мы мучим Джи. Правда, лапочка? Я посижу с тобой, детка. Пусть они с Ташем толкуют… только бубните потише! Ром, и ты тоже. Твой шёпот в коридоре слышно. Ничего, всё пройдёт. Неделя траура, хоть передохнём немного. Любить надо жи-вых, ты поняла? жи-вых…

Вечер полетел насмарку, туда же метилась и ночь. Овечье стадо допекло Рому дальше некуда. Ей дружно и ясно давали понять, что своего жилья у неё нет – даже уголка! – приватности нет и не должно быть, а жить надо кучей, ничего не скрывая от тупорылых подруг. Осталось выйти в коридор и там, в сонной пустоте и полутьме отбоя, подперев собой стену, достать телефон и плакаться Ему, кому единственному можно что-нибудь доверить.

– Ты спал?.. Нет? а что ты делал?.. тоже аврал на планете? А у нас сплошные слёзы. Джи на одного запАла… так, по молодости. Он из боя не вернулся. Да. Меня достали. Не знаю, где спрятаться. Сейчас в каюте собрались, целый генштаб. Спать хочу, сны смотреть. Сны про тебя… После траура приедешь, а? Я соскучилась… Я совсем одна… Ну, всякие. Здорово, опять старые сны вернулись, и такие… Не расскажу. Ладно. Ага, эротические. Про первый раз. Это у овец святое, ты не понимаешь. А мне ни капельки не стыдно. Почему с бараном? С баранчиком каждая ярка сумеет, а с человеком почётно. Надо из кошары в самоволку убежать, в кино, на танцы… или в бар, и там снять человечка. Не-е, я была яловая, на инъекции. Выругали, наказали. Но во сне всё по-другому. О-о, помереть можно! С кем?.. ты его не знаешь. Один офицер. Вредный парень. Никогда бы не подумала, что так приснится. Но лучше наяву с тобой… Ты меня любишь? А как ты меня любишь? Мррр… Мяу, мяу, мяу. Знаешь, что я сейчас для тебя сделаю? Обними меня. Вот, я прижалась к тебе животом. Поцелуй меня за ушком. А теперь шею. Да-да! Именно так мне нравится. Гер, ты прелесть.

Вышел Эсташ, провёл по Роме взглядом и глубоко расчувствовался:

– Тссс, продолжай. У тебя такое лицо… словно ты раньше не пробовала.

– Извини, мы уже втроём. Тут один баран… ой, то есть козёл! Я не слишком тебя напрягла? Чао-чао, до свидания!

– Это бывает, – заметил Эсташ с пониманием. – Разрядка, всё такое. И на Земле теперь секес-бум, после Сэра Пятого. Натуральные наркотики из мозга, чтоб отвлечься. Они там быстро восстановят все потери. Так что ты зря остановилась. Может, продолжим у меня? Вино, конфеты. Ариес не в счёт.

– Козёл.

– Ладно; считай, что я не предлагал. Но заводная овечка в войсках релаксации – это находка. Среди фригидных-то. Цени себя.

В каюте Рома бросилась на койку и зарылась в подушку лицом.

«Может, я задохнусь и не проснусь!»

Вопреки ожиданиям, она скоро заснула – так и не раздевшись, – а во сне к ней пришёл вредный, неприятный офицер, от которого её бросало в жар и в холод, словно в первый раз.

* * *

Осмотрев «Вектор» перед порталом пусковой камеры, шеф ремонтников решил не заводить «росинку» в док, а чинить прямо в эллинге.

– Возни немного, герр обер-лейтенант. К двум часам «роса» будет как новенькая. В ночь поставим служак на поэтапную проверку. Сургут проследит, а утром – пробный вылет. Гут?

– Отлично. Пойду мыться, бриться…

«Боевая лихорадка, – без труда определил бывалый шеф. – Истребки сегодня славно потрудились… и камень на душе. Призраки насели; теперь пойдёт карусель, успевай трупы оттаскивать. Эх, война!..»

Уходя на Красный луч, Вальтер молча и крепко пожал руку Шону. Того у выхода из сектора ждала замкнутая, подчёркнуто серьёзная Нгуен Тхи Лан в неизменном брючном костюме. Вальтер успел краем глаза заметить, как вьет и вьетка обнялись без единого слова. Словно нашли друг друга после ста лет разлуки.

Механик Митря, исстрадавшийся от волнения, пока его Хонка (его собственный, личный Хонка!) прокачивал в космосе русское «безумство храбрых», теперь карабкался на присосках по корпусу «Вектора» и по локальной связи дистанционно ругал Сургута за недосмотр, пренебрежение, халатность и так далее.

– Ты бестолковая железина. Как должен быть кибер-дублёр? Он обязан смотреть за второй полусферой, пока пилот стреляет в первую. Ты должен охранять хозяина от попаданий с тыла. Ты пропустил пучок в корму справа!

Сургут, непоколебимо стоявший без дела на полу эллинга, отвечал Митре степенно и с достоинством:

– Согласно Правилам ведения космического боя между истребителями, утверждённым Приказом Министерства обороны…

– Закрой ларчик с приказами!

– …от седьмого марта три тысячи сорок…

– Почему тебя не отрядили в адъютанты? в референты? тексты набирать? Зачем ты упал на мою голову?!

– Степень должностной ответственности девушек, набирающих в Москве тексты приказов, гораздо выше, чем у кибер-дублёра истребителя. Опечатка в приказе может привести к разрушительным последствиям во всей сфере жизненных интересов СССР и Земли в целом.

– Ишь ты, как по бумажке чешет, – умилился механик Сокола, торчавший здесь во исполнение традиции «Один работает, семеро смотрят». – Митря! брось железного чихвостить, он не виноват. Трое против шестидесяти – поневоле луч-другой поймаешь. Сургут ещё из лучших, молодчина-кибер! Всего-то пучок пропустил… Вон, у Владислава Сергеича его Хват как ни вертелся, а четыре дырки получил, поскольку был на острие атаки. У Филина дублёр совсем накрылся. А вьет везунчик, вышел чистенький.

– С вожаком сближались? – спросил Сургута техник звена.

– Предположительно. Машина с отличительным знаком.

– Худо. Меченые аппараты – только у их асов. Какой-то волчина привёл свою стаю… Слей-ка знак на память, – техник протянул Сургуту телефон. – Надо знатоков поспрашивать, где этот значок замечен.

Сургут, не поворачивая головы, поднял тяжёлую руку; броня на предплечье с шипеньем раздвинулась, выпустив подвижный гибкий стебель, похожий на медную змейку. Извившись по воздуху, стебель вонзился в порт телефона.

– А ты говоришь. Нитку в иголку, не глядя, с двух метров.

– Не-е, какое! сантиметров семьдесят.

– Считай, сегодня выходной.

– Зато завтра одни построения. Сперва похороны, потом награды.

– Интересно, дадут Соколу третью Звезду?

– Скажут: «Рано». Пусть ещё десяток сириан нарежет, вот тогда…

– На Западе все в депре. Разговоры ходят: «Надо в рейды выпускать по полкрыла, усилив их фрегатами». Иначе, мол, небезопасно.

– ЧуднЫе! Где они видали, чтобы на войне всё было гладко и комфортно? Тут иногда убивают.

Сургут посматривал за Митрей и ремонтниками. Дело у тех спорилось, шло по регламенту, так что у робота опасений не возникло.

Наконец, зрители расползлись, всё сожжённое в отсеке заменили, установили новые броневые сегменты. Люди уходили; к вспомогательным киберам пришло пополнение для ночных работ. Сургут остался контролировать служак.

Осматривая стадо кибер-насекомых, сновавших по эллингу, он машинально считывал их перекличку между собой и с компьютером-диспетчером, который задавал режим проверки.

В целом картина выглядела гармонично, но часть команд и контактов шла кодировкой, отличавшейся от общепринятой. Сургут насчитал около пятидесяти киберов американского производства, оснащённых режущим или пробойным инструментом. Откуда эта международная помощь? Может быть, её запросил по телефону Митря? Механики порой одалживают друг другу служак – за пиво, сигареты.

«Их инструмент сейчас не может пригодится, – решительно определил Сургут. – Надо отправить их назад, к владельцу».

Пока он делал свои выводы, американские жуки врозь, но слаженно стали сближаться – и вовсе не к месту работы, а как бы создавая вокруг Сургута кольцевую зону.

Неуклонно сужавшуюся зону.

– Для группы типа Сквайр-Багс: переключение с внешнего управления на местное, – скомандовал Сургут, с большим сомнением оглядывая подходящих к нему служак. – Построиться в колонну по три у стены.

Никакого эффекта. Жуки топали с поднятыми в готовности инструментами. Особенно странно смотрелись стволы, заряженные термическими дюбелями. Их мощность Сургут знал по личному опыту; такими стволами сшивалась полудюймовая броня. Пилы, резаки и буровые системы тоже выглядели внушительно.

«Они не подчиняются, – осознал Сургут после третьей попытки. – Они окружают меня. Они готовятся к агрессивным действиям. Причина? Неясна. Варианты выбора: покинуть опасную зону? Нет».

Поведение американских служак было необъяснимо и угрожающе, но рядом находился «Вектор», открытый и легко доступный. Если сбежать, киберы без помех войдут в истребитель и перепортят всё, что смогут. Пока ещё их выловят из внутренностей корабля!..

«Варианты выбора: перейти к активной обороне? Да».

В это мгновение центр, управлявший Сквайр-Багсами, приказал жукам открыть огонь. Центр обоснованно предположил, что робот не подпустит киберов вплотную.

Но он упустил из виду, что термо-дюбели предназначены для стрельбы в упор.

И с выпускниками Брянского Машиностроительного центр явно не встречался.

Сургут перепрыгнул кольцо окружения; пара дюбелей успела вспыхнуть при касании, но корпус не прожгла; робот отделался несколькими вмятинами.

В прыжке у Сургута раскрылось правое бедро, рука схватила выдвинувшийся оттуда пистолет калибра РР14 («Только для роботов!»). Когда ступни ударились о пол, Сургут сразу начал стрелять и одновременно скомандовал служакам Митри, продолжавшим тупо заниматься своим делом:

– Отставить все текущие операции. Срочно разобрать все устройства типа Сквайр-Багс как подлежащие утилизации в качестве вторсырья.

Конечно, большинство митриных киберов будет уничтожено. Но они отвлекут нападающих.

– Срочно охрану в сектор Восток-Отдельная-Истребительная, первое звено, эллинг обер-лейтенанта Хонки. Повод – не уточнённая техническая проблема с агрессивным поведением посторонних кибер-механизмов.

Сургут бил одиночными. В первую очередь – служак со стволами. Пули РР14 не оставляли им шансов. Зато лезли другие, стремясь дотянуться до робота резаками и пилами. Этих Сургут пинал, отшвыривая их к стене и к борту «Вектора». Уцелевшие царапались лапками, возвращаясь в ходовой режим, и нападали снова, походя дырявя и кромсая служак Митри.

Тах! Та-тах! Взззжжжаууу! Искры взлетали струями, сцепившиеся киберы трещали, стрекотали, судорожно били лапками. Сквайр-Багсы метались, перезаряжая дюбельные обоймы, пытаясь укрыться от пуль Сургута. Цок-цок-цок-цок-цок – разбежавшись, жуки прыгали со щелчком, норовя всадить бур в колено брянскому гиганту, но удар носком ступни расшибал их в воздухе. Тык! расколотый корпус отлетает. Тах! Жук валится набок, плюясь искрами из дыры во лбу.

Сбоку подскочил другой, быстро полез по ноге, включил резак – ладонь смяла инструмент, пальцы выдрали из тельца голову; дохлый жук полетел в сторону.

Сургут стал топтать их, как клопов. Они хрустели и плющились. Когда он рассадил весь магазин, а стрелки Сквайр-Багс полегли, роботическая битва стала звуками напоминать работу в механическом цеху – скрип, жужжание, клацанье, визг пил по металлу, звяк, блямс, крык-крык-крык.

Митрины киберы облепляли американских агрессоров, сковывали путаницей лап их порывистые движения, выковыривали им глазки, отрывали антенны, отчленяли ножки, раздирали корпус – и бежали к контейнерам для вторсырья, роняя обрывки шлейфов и погнутые детальки.

При появлении охраны от иноземного кибер-воинства, загадочно прокравшегося в эллинг, остались в основном рожки да ножки. Пяток служак, встав зад к заду, отмахивался резаками, а митрины шли по стене, прыгали на них сверху, как ниндзя, и гибли, давая другим шанс наскочить и обездвижить. Покалеченные дёргались, поскрипывая и спотыкаясь на култышках, пищали и волокли по кругу выпавшие потроха.

– Да что тут творится? – обомлел командир охраны. – Ты чего их обижаешь? всех переманьячил!

– Официально, как условный член экипажа истребителя, – вежливо и непреклонно заявил поклёванный дюбелями Сургут (следы пил и резаков на нём тоже виднелись), – я рекомендую вызвать сюда сотрудников Особого отдела. Немедленно.

– По-моему, твой процессор полетел, – на свой манер прочёл картину прапорщик. – Мы разберёмся, а ты – шагом марш на проверку. Двое, проконтролировать его. Сколько хлама наколбасил!..

Сургут аккуратно вставил новый магазин и навёл ствол на старшего охранника.

– Товарищ прапорщик, я не достиг с вами взаимопонимания. В сложившихся условиях я не имею права допустить вас к месту происшествия, и вынужден сам соединиться с Особым отделом. Фрагменты киберов должны быть оставлены в их нынешнем положении до прихода особистов. Вы можете обеспечить внешнее охранение зоны моей ответственности.

Прапор чуть не лопнул от злости. Три закона Азимова как были, так и остались выдумкой, благим упованием, поэтому с боевыми роботами следовало обращаться крайне осторожно.

Особисты явились без промедления. Их шеф мигом нашёл общий язык с железным верзилой, а его парни, притащившие массу аппаратуры, тотчас занялись останками растерзанных служак.

Вальтера будить не стали (человек устал!), а бледного Митрю в эллинг не пустили – отвели в сторону и принялись вполголоса допрашивать.

Четверти часа не прошло, как эксперт-роботехник принёс своему шефу микромодуль, зажатый в пинцете, и увеличительный сканер:

– Товарищ майор, взгляните.

Старший особист внимательно всмотрелся. Между расположенными строгой прямоугольной решёткой нитями и блоками вскрытой схемы липко вилось что-то белёсое, похожее на корни, с бусинками узлов и торчащими усиками.

– Сделано в Америке.

– Или на Проционе, – вполголоса предположил майор.

* * *

Нижний Египет, 2781 год до н.э.

– За твоего Ка 2, Имхотеп! – возгласил Меру, подняв полную чашу. – Пей, пока не опьянеешь, и празднуй счастливый день!

Они пировали на верхнем этаже, в открытом на террасу прохладном и светлом покое, за столиком, уставленным изысканными яствами.

Для них распечатали кувшины с лучшим пивом и сладким вином страны Гошен, что на востоке Дельты; над ними чёрные рабы плавно и неслышно взмахивали опахалами; флейтистка играла, а прелестная хенеретет, всю одежду коей составляли поясок и ожерелье, танцевала, услаждая взоры двух жрецов своим изяществом и юностью.

–Сердце моё радуется. – Имхотеп, посвятив танцовщице внимательный короткий взгляд, перевёл глаза к проёму террасы.

За священной рощей и стеной оживлённо шумели многолюдные улицы Хет-Ка-Пта. Пестрели головы прохожих и носильщиков; погонщики вели ослов, навьюченных мешками и корзинами. Ветерок доносил до сотрапезников гул голосов, подобный жужжанию улья, далёкие звуки бубнов и свирелей. Белый город дышал речной прохладой, весельем и предвкушением грядущих празднеств.

– Я плыл из Ха-уара, – продолжил Имхотеп, – был в Пер-Бастете и Иуну, проехал весь Гошен, и всюду видел приготовления к торжеству. Это дивное и отрадное зрелище, мой дорогой Меру!.. Восточный рукав Хапи 3 пестрит грузовыми барками, всюду паруса, плеск вёсел и крики кормчих. Осирис и Хапи даровали небывало щедрый урожай – все будут сыты и пьяны, а закрома Великого Дома и храмов пополнятся запасами не на один год. Праздник запомнится на века…

–Здешний номарх, – улыбнулся Меру, – поклонился дому Птаха богатейшими дарами. Зерна, быков, вина и пива, что он передал храму – не счесть; также отвесил много серебра и золота. Просил же об одном – чтобы имя его и заслуги помянули в записях о празднествах.

–Доброе дело заслуживает награды. Я расскажу о нём царевичу.

–Здоров ли наш высочайший покровитель?

–Вполне. Джосер велел передать тебе привет и пожелания благополучия.

Меру приложил кончики пальцев ко лбу, к устам и к сердцу, принимая слова царевича.

– Он задумал нечто, достойное великого правителя, – продолжил Имхотеп с оттенком гордости. – Каждый день на трон будет восходить новый, временный царь из числа приближенных вельмож, а наутро его сменит следующий – и так до праздника, когда Джосер наденет корону Обеих Земель.

– Твой замысел? – тихо спросил Меру, склонившись к сотрапезнику.

– Я лишь скромный советник повелителя, – ответил Имхотеп с постным лицом, лукаво полуприкрыв глаза.

– Итак, взошедший на трон в Праздник Вечности…

– …станет Царём Вечности, и это звание останется за ним всегда.

– Да, день всех дней близок, и даже последние людишки жаждут сопричаститься вечному. – Меру едва заметным жестом велел убрать блюда. Могучий телохранитель, носитель серповидного меча на длинной рукояти, подал знак служанкам, и девушки в полупрозрачных одеждах беззвучно заскользили босиком, подобно лунным теням.

– Все, кому боги судили прожить сей день, заслужили это.

– Пока казначеи Птаха взвешивали серебро, номарх поведал мне – злодеи, осуждённые на смерть, молят отсрочить им казнь до дня праздника.

Имхотеп задумался.

– Ты почти везир Обеих Земель… – напомнил Меру. – В твоей власти распорядиться об этом. Они всё равно обречены, сидят в узилище. Что значат какие-то сто дней, если впереди – вечность?..

– Я окажу им милость именем царевича. Вели объявить осуждённым – пусть славят Ка Джосера.

Пришла пора поговорить о делах. Немой раб внёс кожаный ларец Имхотепа, охваченный лентой с печатями. Следом вошёл храмовый служка с цилиндрическим футляром, а за ним – мальчик, державший пеналы с кисточками, рисовальные угли и набор флаконов с чернилами.

Прежде, чем отпустить девиц, украшавших собой трапезу, Имхотеп поманил танцовщицу. Та подбежала с проворством птички, пылая лицом – чёрные глаза её были расширены от возбуждения и страха, грудь чуть вздрагивала в такт биению сердца. Хенеретет опустилась на колени и склонилась низко, простерев пальцы к сандалиям жреца; волосы её стекали по надплечьям на пол.

– Милое дитя. Что скажешь об ученицах Скорпиона, дорогой Меру?

–Выносливы, как медные гвозди. Послушны, как воск в пальцах. Шаг их точен, как удар сокола с неба.

–Сладки и нежны, как мёд и масло… – Хенеретет замерла от прикосновения Имхотепа. Затем об пол рядом с её лицом звонко ударилось кольцо серебра. – Ступай, девочка.

Она поцеловала взятое в щепоть кольцо и повела глазами, насыщаясь счастьем, которое, быть может, впредь не выпадет. Какие мужчины! Мудрость богов, власть царей – небо над их головами; сила мужей и молния любви – свет в их очах. О!.. вот бы время замерло, и наступила вечность!..

А ведь они такие разные! Имхотеп – высокий, широкоплечий и крепкий в кости, истинный гигант, с глазами тёмными, как винные ягоды; нос с горбинкой, черты плавны и массивны, будто лик и тело его – из гладкого камня. Меру же, в противоположность ему, гибок и тонок, как дикий кот в тростниках, и глаза – кошачьи, топазовые.

Кланяясь, девушка отступила к двери и выпорхнула из трапезной.

– Как обстоит дело с постройкой священной ладьи? – Меру сразу взялся за своё.

– Все части корпуса выпилены и оструганы в Ха-уара. Ты должен был получить с гонцом письмо от распорядителя верфи – вес деталей, палубы, надстроек…

– …и украшений; письмо получено, – перебил Меру. – Когда она будет собрана и доставлена?

– Я повелел – к двадцатому дню месяца Ипип. Палки для нерадивых уже заготовлены.

– Пусть поспешат во имя целости своих спин. Что касается носильщиков ладьи – готовы две команды нубийцев, здоровые парни, тренированные как солдаты. Пронесут и ладью из меди, если потребуется. Даже если треть их одновременно подвернёт ноги, ладья не шелохнётся на ходу.

– Как ты добился этого? – полюбопытствовал Имхотеп, разворачивая папирус с чертежом.

– Велел собрать носилки нужной длины и нагрузить камнем по весу ладьи. Сверху – чаша, почти полная. Плеснёт – всех пороть. Вот и маршируют, не дыша.

–Остроумно. Так, а это что за план квадратной баржи?..

– Её настил будет сценой в четвёртый день мистерий. – На лицо Меру легла тень заботы. – Баржа встанет на священном водоёме. Якоря, балласт, места для переодевания – всё предусмотрено… Я не вижу иного выхода, чтобы оградить лицедеев от толпы. До берега – двенадцать локтей воды, на мостках – надёжная стража.

Имхотеп согласно наклонил голову. В четвёртый день играют оплакивание Осириса и зачатие Гора. Последняя часть действа – самая волнующая; зрители впадают в умоисступление, а девушки и женщины рвутся к воплощённому Осирису. Тем более в Праздник Вечности!..

– Ты не продумал освещение, брат мой. Завершение – в ночи…

– Над этим и страдаю. Корзин с дровами надо много, но пламя колеблет воздух, отсвечивает в глаза; станет хуже видно. Простой люд разъярится, могут случиться беспорядки.

Имхотеп сочувственно посмотрел на Меру. Сын мореходов и пиратов, тот умело составлял планы сложных сооружений, но с чудесами света иногда терялся.

–Зеркала.

Меру внимательно прислушался, вглядываясь в благородный лик Имхотепа.

–Вогнутые зеркала из полированной меди. Они соберут свет, как чаши – воду, и направят его со всех сторон на сцену. Заодно уменьшится число корзин с дровами.

–Преклоняюсь перед твой мудростью, брат! – искренне восхитился Меру. – Не откажи мне в помощи – рассчитай размер и кривизну зеркал.

– Это мы перенесём на завтра – кропотливая работа. Кроме того, надо прочесть наставление медникам… Взгляни и ты на мой труд. – Имхотеп выложил большой лист.

–Поясни – для которого из рукавов Хапи эта плотина?

Глаза Имхотепа чуть похолодели, губы поджались.

– Это гробница Джосера.

– Чудовищно… – вырвалось у Меру; он мигом поправился: – Чудесно!

Имхотеп понял: в плане что-то не так. На Меру можно сердиться за его горячность, за дерзость – но в глупости молодого жреца Осириса не обвинишь. И чутья ему не занимать. Но будущий везир берёг в запасе главный аргумент.

– Царевич поручил составить план жилища его вечности. Это должно быть нечто, прежде не виданное. Но размеры гробничной платформы – а они, как видишь, огромные! – не столь важны. Я решил выстроить её из камня.

– Охо, охо! – От удивления Меру воздел руки. – План поистине царский! Что за длина! от одного конца гробницы вряд ли разглядишь другой конец… Сколько же камня и работников понадобится? какой глубины фундамент? Сколько лет займёт строительство?

– По царю и гробница! Вечному – вечное! – За нарочито громкими словами Имхотепа явно крылось, что смету он ещё не прорабатывал. Или опасался увидеть в итоге подсчётов громадные числа, непосильные казне Великого Дома.

– Позволь мне высказать соображение…

– Его и жду. Иначе бы зачем мне привозить сей план?

– Чтобы поразить будущее поколения, ты расположил гробницу вширь, – сложив ладони, что означало сосредоточенное раздумье, Меру заговорил спокойнее, уже без тени иронии. – А следует – ввысь.

– Царей не хоронят в подножии стелы или обелиска, – со сдерживаемым гневом возразил Имхотеп.

Вместо ответа Меру взял уголь и стал рисовать на чистом листе.

– Расположи платформы стопкой, одну на другую, и каждая верхняя меньше, чем нижняя. Сделай их, как гончарные круги. Срезав углы, ты затратишь меньше камня, а поднимать блоки – по насыпям. Именно высотою гробницы добьёшься величия!

– Нет, нет. – Имхотеп нетерпеливо вырвал у него уголь, досадуя, что мысль пришла в голову сыну береговых пиратов, а не ему самому. – Круглое выглядит, словно жильё полевой деревенщины! варварски! Только квадрат.

Затем рука его замерла.

– Твой план негоден, Меру. Столько камня, целая гора камней на малом месте – грунт не выдержит! Гробница треснет и накренится – выйдет не величие, а стыд на всю вечность.

В душе Меру пришлось согласиться с Имхотепом. Море поднимается; следом растёт уровень грунтовых вод, почва становиться непрочной для больших строений.

– Поэтому разумнее – обычная платформа. Вес распределится помалу…

– Старики рассказывали – на прародине, в Атланде, – медленно заговорил Меру, прищурив глаза-топазы, – стояла высокая статуя, с виду как бы золотая. Её блеск указывал путь морякам, а ночью в полой голове статуи жгли огонь, чтобы глаза горели. Думаю, то изваяние было тяжёлым…

– И что же?

– Статуя стояла на скале. Поставь гробницу не в долине Хапи, а поодаль, где твёрже грунт. Тогда опасаться не придётся.

– На краю Ливийской пустыни, – быстро молвил Имхотеп, подхватывая мысль. – На Западе, в стране смерти!

– Мне нечего добавить, – поклонился Меру, дав понять, что разговор исчерпан.

– Брат, твоё участие неоценимо. – Имхотеп дружески обнял его. – Зеркалами я лишь отчасти отплачу тебе за столь ценные находки!.. Но скажи – стопка гончарных кругов, ведь она не вдруг тебе явилась? Возвышенье из круглых ступеней – не египетская мысль…

– Иногда на ум приходят вещи, которых вовсе нет, – пожал плечами Меру. – У нас на берегу эти внезапные видения зовут «голосом крови». Мы вспоминаем то, что было с кем-то, где-то, давно… Когда номарх Западного рукава ввёл меня в храм Пер-Усира, и началось моё учение, я с изумлением узнал, что египтяне так же верят в возвращение души, как верили в Атланде, как вещают старики…

– Это истина богов. Для этого мы, племена Гора, делаем мумии и храним их в вечных жилищах, чтобы Ка питались, а Ба 4 возвращались в тела. Видимо, в тебе – Ба некоего предка.

– Вот только возродился он в иной земле, – печально усмехнулся Меру. – Когда-то я хотел пересечь море с востока на запад, пройти Каменные ворота… и увидеть на небосклоне зелёные горы Атланда. Но мне сказали: «Там ничего нет». Некуда возвращаться. Говорят, мои предки были последними, кто покинул тонущий остров…

– Не стремись пересечь воды Западного океана. Те, кто отправлялись туда, не вернулись обратно. Запад – смерть; такова правда, брат Меру! А зелёный цвет…

–Зелёный Осирис воскрес, собранный из четырнадцати частей, – негромко напомнил Меру, – и жив на Западе.

– Мы погружаемся в богословский спор, – спохватился Имхотеп. – Не лучше ль вернуться к видениям «голоса крови»? Близится вечер, там и ночь недалеко – самое время для бесед о призраках и духах, – но преславная Нейт охранит от кошмаров. Ливийцы западной Дельты свято чтут её – наверное, и выходцы с Атланда тоже?

– Нейт… – Меру отвёл глаза, пряча мимолётную улыбку. – От «голоса крови» она не спасёт. Он – хмельной сок наших жил. Впрочем, старики говорят: все впечатления и ощущения лишь кажутся реальными, на деле же они – череда снов!

– Не знаю, как ваш остров – надо в летописях посмотреть, – а вот Обе Земли ощутимо подтапливает, – сказал Имхотеп, убирая в ларец папирусы. – До разлива Хапи три месяца, а болота – сплошная жижа, живая грязь… Памятные записи свидетельствуют: так и должно быть, а всё равно неспокойно. Опять-таки, вихри Шу 5 случаются, даже людей уносят в воздух… давно такого не случалось.

– Вот как? – подивился Меру.

– Да; к востоку от Пер-Бастета пропал целый отряд пустынной стражи. Вихрь – и ничего, только лужи да разбросанные копья и щиты.

– Я о подобном не слыхивал. Штормовой нагон – бывает, стадо с берега слизнёт, людей смоет и хижины, но чтобы человека вихрем унесло…

– Сыны Шу неодолимы. Это колдовство богов, знамение дня Вечности. Воды неба и земли сближаются, почва сыреет, колодцы полнятся, и море наступает, как предсказано. Совершим празднество – и вихри возвратятся к Шу.

* * *

– …и молятся на полную Луну. – Нейт-ти-ти, рассказывая Шеш про свинопасов и пиратов, живущих близ устья Западного рукава, увлеклась и незаметно для себя перестала шельмовать Меру, а взамен начала пересказывать байки об этих подозрительных соседях, бытовавшие в Сау. Как-никак, от поселений свинарей до Сау всего три дня пути.

– Это по-людски, – заметила Шеш.

– А свиньи? – вмиг возразила Нейт-ти-ти. – Кто выдаст дочь за свинаря? С ними никто не роднится.

– Всему свой день. – Шеш подмигнула. – В дни Осириса свининки навернём – можно!

– Одно в них хорошо – Луну любят, – признала Нейт-ти-ти за пиратами какое-то достоинство. – Их лунные песни и у нас поют, за красоту. «Пади, луч Луны…», и тому подобные. Но язык у них корявый, а ещё – они ШТАНЫ носят!

– Фу! – Шеш закраснелась от стыда, даже ладонями прикрылась.

– Его, наверно, в Пер-Усире долго отучали, – ядовито продолжала Нейт-ти-ти. – В юбках у них одни женщины ходят. Если их муж оденется как наш, его стыдят: «Обабился». Ещё с быком играют…

– Как это?

– Нагие бегают перед быком – девушки чуть младше нас, ребята, – дразнят его, через загривок прыгают…

– Так ведь рогом подденет!

На учебный двор вышел Меру, улыбающийся и опрятный, с тростью, которую Нейт-ти-ти сразу узнала. Лицо стало горячим, рот пересох, по коже щекотно забегали невидимые выпуклые муравьи.

«Лучше б… рогом поддел, чем издеваться!»

– Да, и копытами катает. Быки мелкие, как антилопы, скачут будто козы.

– Как там дальше про Луну? «Пади, луч…»

–Забыла. Что-то там: «Приди ко мне издалека по лунному лучу, чтоб я тобой пылала…»

– Ой, здорово! А вспомнишь всю?

«…чтоб днём и ночью о тебе одном я изнывала… Луна, Луна, скажи ему!»

– Ну, там всякое разное. Вроде, Луна помогает колдуньям. Тссс!

– Все слушают меня! – начал Меру, стоя на середине двора и помахивая тростью; позади него служка поставил скамью, а второй и третий стали складывать на неё маски богинь, вылепленные из папирусной толкушки с рыбьим клеем, с прорезями для рта и глаз, снаружи раскрашенные.

– Сегодня танцуем в масках. Столько, сколько положено на мистерии. По очереди.

Оказавшись в маске, закрывавшей голову как глухой шлем, а вдобавок и шею, Нейт-ти-ти слегка потерялась – где право, где лево. Давно в такой заглушке не плясала. Пока свыкалась и вертела непослушной головой с рогами Небесной Коровы и солнечным диском между ними, невольно сбилась с шага и нарушила рисунок танца. Тотчас трость Меру хлестнула её по икрам:

– Что, ведьма, ноги тяжёлые?

Она взвилась, едва не замахнулась в ответ, но осеклась, встретив сквозь прорези его нацеленный, будто у лучника, взгляд.

Вовсе не злорадный, какой можно ждать от мужчины, упивающегося властью над девушкой.

Запавший, в тёмных кругах, почти остановившийся взгляд человека после бессонной ночи.

1 С.Болотин и Т.Сикорская, «Похоронная песня»

2 одна из «душ» египтянина – Двойник человека

3 Нил (др.-егип.)

4 одна из «душ» египтянина – «жизненная сила» человека

5 бог ветра и воздуха

Глава 3. Праздник жизни

Что все тени былого рядом с единым мгновением счастья! Упьёмся же радостью, чтобы не укорять себя после за бесплодно растраченную весну.

Нгуен Зы

«Рассказ о дереве гао»

– Жарко было? – с уважением спросил у Влада инженер-валлиец на станции Гора. – Астрономы передавали картинку; это выглядело устрашающе.

– Тактически – боестолкновение не слишком сложное. Силы почти равные, машины схожие. Но Запад-B-3 оказалась скована и – до нашего подлёта, – в меньшинстве. Мы всыпали сирианам и развели ситуацию. Боюсь, это только начало.

Ремонтники Горы глядели Владу в рот. Человек (да какой! участник, очевидец!) прямо с неба упал в их компанию, буквально дымясь после боя, и рассказывал свежайшие бесцензурные новости. Долг велел «горцам» поделиться с ним, чем имели.

– В штабе Вирхова прошла инфа, – валлиец подмигнул, мол, сведения секретные, – что с Земли нам перебросят два крейсера, и один с Кальяны. Свежие – «Громобой», «Тяньши» и «Видьядхара».

– Когда они придут!.. До той поры самим придётся париться. В общем, тщательно латайте мою птицу. Не спеша. На всё про всё – сорок восемь часов.

По-земному, была уже ночь, но это Иньян, мир бесконечного дня. Когда народ потягивается и метит в люлю, громадная Глиз по-прежнему занимает полнеба своим алым блином и льёт вечный свет, вынуждая тени падать отвесно. У лимба тени лежат всегда в одном направлении, словно выжигая своей чернотой растения и превращая их в прозрачные шипы.

Влад выбрал Гору неспроста – отсюда десять минут лёта до Небесного, посёлка вирховских телеметристов.

– В Небесный, – нажал он на диспетчера, ведавшего жильём. – Я слышал, там хорошие коттеджи, пляж и лес.

Герою нет отказа. Он сел в дежурный мини-коптер с пропуском и ордером на комнату в коттедже. Пропуск на Небеса, там живёт ангел!

Однако пока внизу пролетали красно-бурые холмы, заросли широколистов, похожих на великанские лопухи, пышные луга торчун-травы и леса воскового вечника, Влад растерял свои восторги и впал в задумчивость.

«Наверняка Илонке донесли, где я позавчера приключался. А не застучали, так в Живой Сети прочла. Надо как-то оправдаться…»

– Улица Героев Иерусалима, пятый коттедж, вход слева, – промолвил после посадки пилот с Горы, до того молчавший всю дорогу. Влад сверился с ордером; там значилась улица Русский Порядок.

– Я в смысле, где найти панну Кучинскую, – добавил пилот.

– По-моему, тут все знают, куда я иду, – пробормотал Влад, спрыгивая наземь.

– Планета маленькая; трудно что-нибудь скрыть. Удачи, товарищ капитан.

Небесный был щедро освещён незакатным солнцем и пуст, как вымерший. Влад шёл, словно во сне, но чувствовал, что из пары окон за ним следят.

«Если она меня не впустит, позору будет – до орбиты».

Начал звонить. В ответ ни звука. Солнечная пустота за спиной насмешливо ждала.

От досады Влад издал приглушенное рычание, но осёкся – за дверью раздался шорох.

– Кто там? – голос осторожный, недоверчивый.

– Илонка, это я, Влад!

– Ой. А почему ночью?

Она всё не открывала!

– Так склалось. Пусти меня.

– А зачем?

«Обиделась. Но ведь ничего же не было! Эх, ну и влип… Этому Райту, – чтоб ему запустело, чтоб он крапивой зарос, чтоб его ляснуло перуном посреди дороги!»

– Я тебе внутри скажу.

– Хм!

Однако открыла. Душа Влада было воспряла из тьмы отчаяния, но его королевна Илона – сама красота, в небрежно запоясанном халатике, – тотчас отвернулась и пошла в тёмные комнаты. Он потянулся за ней.

– Илонка, я только из боя! Троих пришиб, в меня четыре попадания. Час, как в Горе приземлился. Сразу к тебе…

«Четыре попадания. – По коже Илоны прошёл холодок; она прикусила губу и встала так, чтобы он даже в зеркале её лица не видел. – Господи, за что это мучение? Я тут взбешусь. То его нет и нет, а то является!.. Хоть бы звонил!»

– О, из боя… Да, я смотрела. Вечерняя смена в он-лайне показывала.

– Мы потеряли одиннадцать…

Илона отошла к окну, Влад шагнул следом и – бац! – ногой опрокинул какую-то миску, залив пол и форменную туфлю.

– Тьфу, извини!.. что-то лишнее стояло!

– Мужчина первым делом наступает в кошкино корыто. – К Илоне, до сего момента скованной и неприступной, вернулись тонкая улыбка и блеск глаз.

– У тебя кошка есть? а где она? – Влад сразу зарыскал глазами по комнате. Найти кошку в темноте, зашкирить и воскликнуть: «О, какая жирная!» – это мужской охотничий инстинкт, сильнее всех любвей. Покажите мужчине мышь, и вы увидите, как выглядела ловля мамонтов.

– Это кот. Он под диваном спрятался. Ты слишком шумишь и топочешь… осторожнее!

– А-а-а, бисова скотина! чёрт смолёный с дохлого болота! Да что это, кругом засада!

– Просто плошка-гадильня. Котик туда гадит. Смотри под ноги, зоркий Сокол. Мне из-за тебя всё убирать придётся. И вообще, – сердитая Илона подбоченилась, – я зачем тебя впустила? Ты хотел сказать мне что-то важное. Где оно? Не слышу! Твоё время истекает, говори скорей. Прибыл, с тучи спрыгнул!.. Может, скажешь, что голодный? Моя хата не корчма! и не тусовка с девками.

– Илонка… – Мало того, что осквернил военную туфлю кошачьими делами, так ещё напрасно уличили в прелюбодеянии. От злости и стыда у Влада аж спина покраснела.

– Подпоручик Войска Польского панна Кучинская – и только так.

– Илонка, я тебе всё объясню. Меня туда заманили.

– И что такого ты не видел, раз туда подался? Каких вошек ты там нахватал?

– Я не знал, что будет оргия!

– О, матерь Божия! Весь Иньян и От-Иньян в придачу знают, что рыжий Райт устраивает свинг-вечеринки – один Сокол не в курсе!

– Я не участвовал, клянусь. Спроси у франкона – это лейт Вирхова, с «летающей крепости»!

– Он первый выложил в Живую Сеть, – где вы познакомились, и что там было.

– Давай, я позвоню ему сейчас. Он подтвердит: мы заперлись в комнате…

– И что было дальше? Горю от любопытства. Тебя и с Локсом видели, вы мило ворковали…

– Мило?! Я! с Локсом! да чтоб его земля не носила! Илонка… Век бы не выходить с Востока! Шаг ступил, и сорок злыдней нацепил. Ах-х-холера из-под хмары, что за нечисть, или на колени встать?

– Для начала можно, – дозволила панна, вовсе не безжалостная, как могло казаться.

Влад, сроду не упускавший момента (что в бою, что где), рухнул метко и обнял Илону за ноги.

– Каешься? – снисходительно спросила она, ероша его волосы.

– Носа туда не покажу. Вовеки и до смерти.

Илона не могла слушать о смерти. Слишком близко та ходила. Четыре попадания… Нет, нет. Нельзя про гибель говорить. А то уютный мир Небесного посёлка треснет и рассыплется. Идиллическое озеро, изящный лес, лапчатые зверьки Иньяна с переливчатыми шкурками, домики-игрушки – всё покроется прахом, едва прозвучит единственная фраза: «Пилот Владислав Ракитин…»

«…смертью храбрых».

Ни за что!

Она прижала его голову к своему животу.

«Мой».

Её слегка понесло, будто облако. Оказалось, это наяву, и она у него на руках.

Он шёл с прекрасной ношей, вслепую сшибая кошачьи плошки.

«Моя, моя. Чудо моё!»

Плохо первый раз в чужом доме, ничего не знаешь, свет не включён. Вдобавок опасно – глупый кот метнётся, хвост ему придавишь, и конец. Дикое «Мяу!» вышибет всё очарование долгожданной встречи.

Илона вдыхала его запах, едва сочащийся из-под лётного костюма – тёплый, мужественный, настоящий.

Вдруг ей захотелось плакать. Сейчас Владик здесь, а завтра? Голос в наушниках скажет: «…смертью храбрых».

Сколько их съел Иньян?.. И ничего не останется, только боль в груди, горькие слёзы. Меткий выстрел с «линзы», задержка закрытия поля… Не будет шагов, резкого голоса, рук, губ. Пустота солнечной ночи придёт, чтобы наполнить дом. Ничто не заменит его, не напомнит…

«Я не могу больше так, чтобы все от меня уходили! Я не права?..»

– Сейчас, – шепнула она, выскальзывая гладкой рыбкой из объятий. Бесшумно, босиком, подбежала к шкафчику, открыла, взяла пластмассовый флакон… с сомнением потискала его в ладони.

Так и не отвинтив крышку, поставила на место.

«Как Бог решит».

* * *

– Зачем ты завела кота? – спросил Влад позже, в середине яркой ночи.

– Не завела, а привезла с Земли. Это особый кот. – Илона выглядела строго. – Он в память о брате. Мы его котёнком взяли и растили вместе.

– А-а, вот как. И что брат?

«Бестактный медвед!» – Воспоминания ударили Илону, как холодный ветер, обдали секущим ледяным дождём. Она села, обхватив подогнутые ноги.

– Ольгерд погиб. Очень молодой. Восемь лет назад…

«О родителях ему знать не надо. Не всё сразу».

– Жаль. Плохо, когда молодые умирают… Прости, я зря спросил.

– Вот. – Включив ночник, она покопалась в выдвижном ящике тумбочки и достала фото. Влад пристально (иначе не умел) вгляделся в юное лицо парня. Длинные светлые волосы, серые глаза, на губах – улыбка превосходства.

– Красивый. Можно поставить фотку и на видном месте…

– Не хочу. Больно видеть… а девчонки считают, что это мой парень.

– Да-а, дела… Печально! А скажи-ка мне, Илонка, – выждав, пока она спрячет реликвию, Влад обнял талию подружки, – что видно в ваши телескопы? Нам позарез нужна инфа, какие там подвижки в дальнем небе. Гостей развелось – пора отстреливать. Где-то в системе бродит космоносец…

– Ты бешеный, Сокол. Даже в постели войной бредишь.

– Только в постели со звёздным телеметристом можно что-то выяснить.

– Ага, значит, ты со мной… ради тактических планов? – Она была рада хоть шуткой, хоть игрой отвлечься от тягостных воспоминаний.

Даже совсем уйти от них, до самозабвения.

– Поделишься – отпущу.

Оказавшись лицом к лицу, они внезапно поцеловались и на какое-то время умолкли.

– Кооо… космоносец не видно, правда. Зато другой объект… – Илона загадочно оборвала фразу.

– Матка дрейферов показалась? – Сокол даже привстал.

– Ой, Влад! «Матка»! У вас все мысли об одном.

Он смутился, словно его выругали за неряшливость на маршальской проверке. Илона смягчилась.

– Стал виден регулярный рой. Мы отследили первые его тела в обычном радианте.

– Я-то думал… – расслабился Влад. – Сколько шума из-за летучей дребедени! Он стоит того, что о нём говорят? Толки, перетолки, миллион премии… Там есть приз или он – рядовая иньянская травля?

– Ты служишь недолго… – начала Илона, сев по-турецки.

– Скажешь тоже!

– По астрономическим меркам – какие-то микросекунды. А рой вечен; он будет крутиться в системе, даже когда Земля остынет. Я, как звёздный телеметрист… Ты меня любишь?

– О-о-о-о!

– …отвечаю только за астрономию, без призов и премий. Короче – в три тысячи тринадцатом году, когда иньянская колония уже расширилась, с Земли шёл транспорт «Глория», и на него напали сириане.

Стало интересно. Влад навострил уши и взял Илону за щиколотку для лучшего контакта. Краем глаза он отметил крадущегося по комнате кота – а, вот он какой!

– С От-Иньяна вышли истребки и два фрегата; они схватились с призраками. Тут… сложно сказать, как это получилось, но «Глория» разрушилась в полёте. Обломки пошли по кометной орбите, превратились в рой. С тех пор каждые семь лет он возвращается.

– Стоп-стоп. Где приз и миллион?

– «Глория» везла сотни овец и женщин в отсеке гибернации. Якобы он уцелел и даже подавал сигналы бедствия. Теперь считают, что пассажирок была тысяча, и все – девственницы.

– Проще взять список пассажиров. В Главкосмосе и транспортной компании должны остаться копии. Там всё написано: сколько их, кто замужняя, кто овца.

– Вла-адик… Простой, как морковка, – нежно и лукаво улыбнулась девушка. – Разве ты не поймёшь? Это мужская мечта. В небе летит тысяча непоятых дев. Замороженные, белоснежные. Они страшно влияют на эротическое воображение. Каждый хочет первый высадиться на хрустальный гроб и обцеловать Спящих Красавиц…

– Сказка, – отмахнулся Влад пренебрежительно. – Для озабоченных подростков из Восточных США. Это у них бзик о первом поцелуе, который крышу сносит. По-моему, американы не взрослеют. Следят, стучат, мухлюют, а сами как дети…

– Ну а ты? – Илона вкрадывалась в душу. – Не обмирал?

– С чего? Я был дурак в кадетском корпусе. Стрижка, форма, свист в башке. Нас строем повели на танцы в женский пансион. Выдали какую-то худышку: «Танцуй барышню!» Затанцевала меня в угол: «Господин кадет, я вас люблю. Оставьте мне залог вашей приязни». Пот прошиб: что ей дать-то? носовой платок не дарят, а медальон с Ярлом заветный, им в кадеты посвящают. Пока я репу чесал…

От смеха Илона повалилась на подушки.

– Она тобой овладела! пользуясь твоей беспомощностью! Ой, Влад, перестань!..

– Тебе хихоньки, – с деланным трагизмом кивал Сокол, любуясь подругой, – а со мной чуть родимчик не сделался. Думал, из угла не выйду. Как товарищам-то показаться, если чмок на пол-лица? Его же видно: красный, горит как фонарь. А кадетство – это святое братство, там юбкам места нет.

– Скажи, ты всё это выдумал, правда?

– Я не умею, я конкретный. Замороженные девочки в гробу меня не забирают. Я просто ждал, когда оно придёт, когда я встречу именно свою. Ждать и искать лучше, чем по мелочи размениваться.

– И никто… – она вытянулась, перелегла на живот, взглянула через плечо.

– Я знал, что это придёт, и станет ясно: «Вариантов нет». У нас в роду однолюбы. Даже когда после чумы вводили многожёнство…

– Вла-адик, – певуче позвала Илона.

* * *

В отличие от других планет-колоний, имевших вращение вокруг оси, на Иньяне пользовались календарем и часами метрополии. Особенно этому радовались секретарши, избавленные от необходимости проставлять в документах две даты и два времени, земные и местные.

Раздрай крылся в том, чьё поясное время считать эталонным.

Со времён, когда точкой отсчёта был Гринвич, минуло тысячелетие. Часть Англии ушла под воду, другая стала басурманской Еврозоной. Не успела Лига Наций поделить мир после Четвёртой Мировой, как грянула чума и началось «тёмное столетие». Наконец, просиял ex oriente lux 1, Земля возродилась, и СССР заявил претензии на земли «отсюда и до ужина».

– Как можно избирать в качестве отправного пункта пепелище, именуемое Москвой? – надсаживались критики на Западе.

– Дезактивируем, обеззаразим и отстроим, – твёрдо обещали русские. – А вот, скажем, есть Пулково с известной обсерваторией!

Потом Пулково стало островом, но эталон был уже навязан миру и как-то прижился.

Итак, в воскресенье 16 февраля, в 08.00 по Пулковскому времени, когда Влад сладко спал, а Илона звонила подруге: «Я болею, подмени!», командующий Западным крылом астро-коммодор Макартур явился к генерал-майору космонавтики Дееву с двумя пронырливыми особистами.

Из демонологии известно, что дьявол имеет обыкновение являться к человеку поутру, когда тот рта ещё не закрестил. Но Деев сидел под картой мира в готовности – при полном параде, с иконостасом Звёзд на груди, с взглядом въедливым и хитрым.

– Рад приветствовать! – раскатисто пробасил астро-коммодор.

На особистов Деев обратил внимания не более чем на ботинки Фила.

Соправители От-Иньяна ознаменовали встречу рукопожатием. Сцепившиеся кисти заскрипели, побелели, но невысокий сухопарый Деев не поддался атлетически сложенному коллеге. Разомкнулись молча. Ничья.

– Садись, Фил. В ногах правды нет.

– Роман, я по поводу деяния Ракитина, не совместимого с честью и достоинством офицера…

– Синтаксис, Фил, – предостерёг Деев. – Кто не совместим – деяние или Ракитин?

– Роман, ты меня понял?

– Я читал бумажку твоих аналитиков. Бред сивой кобылы.

– Это доказательный материал. В конфликтном трибунале он будет воспринят со всей строгостью. Дело должно быть решено путём экспертизы на полиграфе. И затем… конфликт исчерпан! От тебя я хочу встречного жеста доброй воли. Ради братства Востока и Запада.

– М-м, жестикуляция. – Деев придвинул к себе некую папочку; пальцы его задвигались таким образом, словно хотели сложиться в кукиш. – А что, собственно, случилось? Из-за чего шум-то?

– Как? – Макартур художественно поднял брови. – В те дни, когда Земля понесла миллионы жертв, когда мы ведём бои и теряем бойцов, кто-то вдруг глумится над наградами, которые даются кровью. И твои, и мои Звёзды, Роман! Вспомни ранения, павших друзей…

– Даже если допустить, – Деев сделал упор на «если», – что это вброс с Востока… то я тем более не вижу повода для беспокойства. Всего лишь дань традиции!

– И какая же традиция вам позволяет с особым цинизмом осмеивать святыни? – Макартур обрёл вид средний между грозовой тучей и гранитной скалой.

– Назовём её критической иронией. Ребята любят пошутить над государством и его придатками.

– Разве так можно?

– Необходимо, Фил. Это проверка. Если государство не выдерживает критики, то на фиг оно такое нужно?

– Прошу прощения, сэр, – масленым голосом обратился к Дееву один из особистов Макартура. – Могу ли я считать ваши слова косвенным признанием того, что…

– Не можешь. И вообще заткнись, я не с тобой разговариваю. Так, о чём бишь я?.. Давай по сути, Фил! – Деев опасно оживился. – Ракитину двадцать семь лет. Он холостой, резвый, вчера сбил трёх сириан. Ты помнишь, что сам вытворял в двадцать семь? Например, как мы с тобой – оба пьяные, – угнали штурмовик и полетели на Венеру к проституткам?

Особисты, как цветы к солнцу, потянулись ближе к месту разговора, а Фил Макартур потерял вид грозной тучи и стал похож на помидор.

– Роман! при посторонних!..

– …но Му Чаньгун – тогда ещё не шеф китайской оборонки, а простой полковник, – вытащил нас из-под трибунала. Далее! Когда тебе понадобилось пиво…

– Роман! я требую…

– …ты на спор привёз его с Титана. Скажи, коммодор – как ты тогда сберёг погоны? А уж на маршальском смотре, где ты маршировал голяком…

– Оставьте нас. – Макартур жестом изгнал особистов. Те удалились с чрезвычайной неохотой.

– Роман, эти сотрудники не вправе знать моё досье!

– А я не вправе сдавать работящих ребят. Хоть бы они на ушах ходили. Фил, у моих истребков средний возраст – двадцать три года. До тридцати доживают единицы. Ты и я для них – древние старцы. Пай-мальчиками они никогда не станут. Не успеют. Дай им подышать, а потом – Звезда хоть на груди, хоть на подушке впереди.

Макартур призадумался, но он дожил до золотых погон не потому, что уступал и отступал.

– Дело Ракитина следует решить. Оно – без моей накачки, – получило такой резонанс, который не вычеркнешь.

– Идёт! – с подозрительной лёгкостью пошёл навстречу Деев. – Утром во вторник вернётся Ракитин, и прямиком на полиграф, к твоим инквизиторам. Они выявят, где правда, где чего. Но с одним условием.

Генерал-майор погладил лежавшую перед ним папку.

– Тут список офицеров Запада, которые пройдут проверку вместе с ним. А вопросы будет задавать мой шеф-особист.

– Какие к ним претензии? – нахмурился Макартур.

– Я подозреваю, что кто-то из них работает на сириан.

Астро-коммодор давно не удивлялся столь искренне. Изумление пополам с гневом рванулось из него, словно из гейзера в Йеллоустоунском национальном парке. Он затрубил, заревел. Терпеливый Деев всё это выслушал и добавил:

– То есть я совершенно уверен – в списке есть предатель. Осталось выяснить, кто именно. Пусть определит «детектор лжи».

– Где твои доказательства?!

– Вот. Зная график наших вылетов, сириане спокойно пытались сесть на ночной стороне Иньяна – и сели бы, не вздумай Сокол испытать новую машину. Затем история Запад-B-3. Два роя ждали эскадрилью, как свою мишень на стрельбище, и тренировались на ней, пока не подоспел Филин. И наконец – минувшей ночью полсотни ВАШИХ киберов напали на «Вектор», стоящий в эллинге. Кибер-дублёр отбился, но много служак поломано. Когда нападавших разобрали, в их схемах нашли вот что, – Деев предъявил трёхмерное фото. – Это называется «диверсия». Успешное внедрение на базу техники со вражескими вставками. Полагаю, таких служак с сюрпризами у вас ещё много. Твоим сыскарям, вместо чтоб процеживать брехню в Сети, надо бы заняться настоящим делом.

Макартур с лицом заживо похороненного глядел на плоды микросъёмки. Земная электроника была пронизана разрастаниями сирианских волокон. Деев, выжидая, тихо бормотал:

– А пуговка не наша, – сказали все ребята, –

И буквы не по-русски написаны на ней.

– Ну, как? продолжишь настаивать насчёт Ракитина? Или возьмёшься за шпионов, которые у тебя расплодились?

– У меня?

– Докажи обратное. Учти – ПОКА я это на Землю не отпостил. В надежде, что мы сами разгребём своё дерьмо. Но если ты хочешь встретиться с О’Харой и его особистами…

– Почему ты не сообщил мне сразу?

– Должен же я иметь джокер против твоего туза в рукаве.

– Да. Если они имели в виду сломать нам рабочий режим, цель достигнута. Сквозная проверка техники, тройная бдительность и всеобщие подозрения…

– Твоим не привыкать. И так друг за другом следят, кто где плюнул.

– Я отменю штраф, наложенный на Ракитина.

– И Хонку не забудь. Но главное, Фил – кто-то сливает нашу секретную инфу противнику. Вот что погано. Я могу понять врага – он враг, он извне; мы с ним лоб в лоб, кто кого. А измена идёт изнутри, как болезнь, и точит тебя незаметно, пока не рухнешь. Это страшней. Флот сириан не так опасен, как один иуда среди своих.

Военачальники переглянулись с тяжёлым чувством. Им предстояло сегодня читать речи на похоронах пилотов, звать к победе, внушать уверенность и готовность идти на смерть. Трудно там, в траурном зале, будет отделаться от впечатления, что среди горящих, суровых и горестных глаз скрываются глаза предателя.

* * *

Во вторник донельзя ублажённый Сокол вознёсся с Горы к От-Иньяну на собственной машине, немного потеряв представление о времени и реальности. Илонке удалось (пройдоха!) отмотаться от службы, и они смогли посвятить все эти короткие 48 часов друг другу.

Купаться пришлось «ночью» и подальше от Небесного, потому что неприлично, числясь заболевшей, плавать в озере и бегать с дружком по берегу. Зато как наговорились!.. если вообще можно наговориться, когда хочешь постоянно видеть, слышать, трогать свою ненаглядную, словно она может в любой момент исчезнуть.

Заодно Влад познакомился с котом Маркизом. Тот всё-таки вылез из-под дивана. Его удалось погладить и расположить к себе. Под конец визита кот даже поурчал для Влада.

В жилой блок сияющий Сокол завалился с воинственным напевом:

Гремя огнём, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлёт Земля родная

И старый Деев в бой нас поведёт!

Кто из от-иньянских поэтов назвал Деева «старым», неясно; на деле генерал-майору и полтинник не сравнялся, но в сознании пилотов Деев был седым героем незапамятных времён, который хранится в кабинете на крайний случай, чтобы в нужный момент возглавить армаду возмездия.

В каюте Вальтера он застал… Локса! Пограничник из Cathous’а сидел смирно, сжав коленки, свесив чёлку, с переплетёнными пальцами. Без грима, просто бледный, в тёмном штатском платье.

Сейчас же вспомнились все неприятности, которые Влад пережил по вине этого субчика.

– Мать моя, почему он тут? Вон дверь, не задерживаю. – Влад с отмашкой показал на выход.

– Возьми, пожалуйста. – Вальтер с холодным и жёстким лицом протянул Владу шоколадку. – А Локс… он сам скажет. – Хонка вопросительно взглянул на утончённого гостя.

– Алим Салдан погиб, – негромко произнёс Локс. – Вчера, в системе тау Кита. Вальтер объяснил, что вы поминаете горьким шоколадом… я принёс шоколад.

– Ч-чёрт… – Настроение у Влада провалилось в низ шкалы. Как ни приедешь от Илоны, непременно ошарашат чем-нибудь, и чем дальше, тем страшнее!.. Он машинально принял шоколадку и стал разворачивать обёртку. – Откуда знаешь?

– У меня свои каналы. Учтите, – подчеркнул Локс, – моя новость равносильна подписке о неразглашении.

– Говори по делу.

– Они вылетели звеном с Кальяна-Раджи. Патруль. Против них вышел рой. Взяли в кристалл, стали ломать защиту. Ведомые Алима сгорели. Он отбивался, пока рядом не возник зев тоннеля. Его стали затягивать. Он подорвал движок.

– Молодец. – Влад тряхнул головой. – Сколько успел сбить?

– Двоих. По одному сожгли ведомые.

– Эх… подучить дурака – глядишь, и вырвались бы… Какой был расклад, какой кристалл?

– Тактика не по моей части. Но есть телеметрическая запись боя. – Локс подвынул из нагрудного кармана узкую пластинку носителя. – Если хочешь…

– Давай!

– Не здесь. На моём экране. Тем более, у меня к тебе отдельный разговор.

– Что, в Кошкин Дом идти?

– Просто в гости. Сейчас траурный карантин, но тебя впустят. – Кроме носителя, он захватил пять личных марок. – Одна марка – одно посещение. Жду.

* * *

Чёрное ничто, диск алого солнца впереди. Застывшие искорки звёзд.

В нерушимом покое, без звука, без проблеска света летел сквозь вечность чёрный саркофаг – зерно жизни, скованное холодом и пустотой, каменно спящее в ожидании тепла, которое его пробудит.

Всё замерло, оледенело под слоями оболочки. Неподвижный газ, мёртво и прозрачно заполнявший саркофаг. Остановившиеся в трубах жидкости. Оптические нити, струны проводов, нанопроцессоры, суставы механизмов – остывшие и неизменные, будто залитые стеклянной смолой.

Серебрящийся иней на рёбрах панелей, выступающих в проходы на одинаково изогнутых кронштейнах. Плёнка наледи на плоских именных табличках, сбоку вставленных в кармашки панелей.

Во тьме возникла красная точка и развернулась в строку:

«Внимание! Контроль. Режим энергосбережения. Аварийный вызов включен».

Затлели голубые индикаторы панелей. Шорох, похожий на шёпот, длинным вздохом протянулся по этажам, вдоль проходов. Из нор показались механические насекомые – три, пять, восемь. Их поступь была медлительна, словно они пробирались по вязкой грязи.

«Некомплект мобильных систем обслуживания. Выход аварийного вызова недоступен».

Киберы разбрелись по этажам и проходам – как год назад, семь лет назад, сорок лет назад. Они ветшали, выходили из строя, но упорно выходили на контроль, как было им предписано программой, разделом «Аварийное состояние».

Управляющий узел был недостаточно умён, чтобы понять происходящее. Однажды, когда-то – время не имело для него значения, – узел включила некая сила извне, и он принялся выполнять свои функции. Он продолжал включать аварийный вызов и убеждался в его неисправности. Системы изнашивались и постепенно отказывали. Узел вёл тщательный расчёт остатков кислорода, энергии, средств консервации и других расходных материалов.

Киберы двигались вдоль рядов панелей, иногда задерживаясь и взбираясь на ячейки гибернации. Часть второстепенных приборов угасла; приходилось полагаться на оптическое зрение и тратить энергию на подсветку.

Под выпуклыми колпаками лежали тела, подобные статуям. Мертвенно бледные, с синеватыми тенями вокруг закрытых глаз. Человеку показалось бы, что даже ресницы их заиндевели.

«149-2. Жизненные функции в допустимых пределах. 1 пассажир».

«150-2. Жизненные функции в допустимых пределах. 1 пассажир».

Ряд кончился. Кибер перешёл к большим парным гибернаторам, называвшимся в плане отсека «семейными». Ёмкость: «2 взрослых пассажира / 2 взрослых пассажира, один или оба беременных / 2 взрослых пассажира и 1 ребёнок».

«151-2. Жизненные функции в допустимых пределах. 2 пассажира».

«152-2. Жизненные функции прекращены. 2 пассажира».

«Ячейка 152, этаж 2 – два трупа», – кратко доложил кибер управляющему узлу.

«Снять с ячейки запасы расходных. Передать ячейке 228, этаж 3» – распорядился узел. – «Открыть ячейку 152, этаж 2, для охлаждения».

Неторопливый кибер открыл запор и приподнял колпак. Ледяная атмосфера хлынула в ячейку. Две овечки, в момент засыпания взявшие друг друга за руки, стали покрываться крохотными снежными иглами. Кибер старательно прочёл гравировки на пластинах опознавательных браслетов:

«Дика, подопечный персонал базы От-Иньян».

«Соня, подопечный персонал базы От-Иньян».

«Дика и Соня – сёстры навек. Мы родились друг для друга».

* * *

Нижний Египет, 2781 год до н.э.

– Вечен! Вечен справедливый перед Ра! – вопил в экстазе тощий погонщик ослов у стены дома Птаха. – Новый Гор грядёт! Сокол пресветлый, его очи – Солнце и Луна! Он явит лик свой в Хет-Ка-Пта!

У людей вокруг лица разгорались, ноги притопывали, уста вторили погонщику – и закружился хоровод, и музыканты ударили в бубны. Как вихрь, взвилась над улицей восторженная песня.

Улицы то и дело загорались возбуждённым пылом. Кто-нибудь начинал выкрикивать славословия, и прохожие подхватывали, с ликованием пускались в пляс. Ушёл на Запад царь Хасехемуи, стал богом великим, а сын его Джосер примет короны Обеих Земель – как Гор, наследуя Осирису. Он – Гор, он бог-защитник! Живые боги хранят мир, так будет всегда.

Как не ликовать, зная завет Осириса: «Всё погребённое восстанет»! Сухое зерно, зарытое в земле Долины, прорастёт колосом, а высохшая мумия в гробнице обретёт свои пять душ и возвратится к жизни на Обеих Землях.

Всё сбудется в Праздник Вечности, и кто встретил его – тот не уничтожится, получит правильное погребение, родится вновь!

– Скоро! Уже скоро! Священная ладья снаряжена, готова в путь! Боги дали нам встретить сей день – мы их увидим!

– А людей-то, людей – будто вместе Низовье с Верховьем нагрянули.

– За городом стоянки разбивают. Невозможно обозреть, сколько народа!

– С западных оазисов пришли целыми ордами – с Соляного Поля, с Царского Угодья. Даже безногих и расслабленных в носилках принесли.

– Слыхали? у северной стены слепой прозрел!

– На улице дети болтали: из благословенного зерна три колоса вырастут – медный, серебряный и золотой. Я горстку зёрен отнесу жрецам – пусть благословят!

– Да, ребятишки не пустое говорят. Они Исиде помогли найти гроб Осириса – с тех пор пророчествуют… Но горсти мало, отнеси кувшин.

Глашатаи на площадях объявляли:

– Царский писец Бак платит за переправу тысячи людей!

– Военачальник Уна дарует паломникам три тысячи хлебов, двадцать откормленных быков!

Склады полны запасами сушёных фруктов и зерна, тучны стада на пажитях, а вина и пива – хоть бассейны наливай. Мир и благоденствие в Обеих Землях!

Даже слухи о наступлении моря и затопленных низинах не омрачали общей радости. Когда близится час Вечности, станешь ли отягощать сердце заботами? Веселись, пока не настал день твоего оплакивания!

Десятки и сотни тысяч людей собирались в путь, под песни и трещотки всходили на суда, с пением и плясками потоками шли к храмам, раскидывали там палатки и шатры. Казалось, всюду народ двинулся с места, оставил поля и хижины, устремился по дорогам, запрудил собою города.

– Моя дочь избрана петь в хоре – на второй день и на пятый. Только вчера жрецы решили. Из семи соперниц её выделили!

– Ах, счастливица! Рядом с богами окажется… А что говорят о главе процессии? кто понесёт свиток?

– Некий Меру, жрец Осириса. Он ур-маа – «великий зрячий», из любимцев самого царевича.

– Значит, в сане повысят. Свиток нести – почёт велкий! Каков собой?

– Не видела. Рассказывают – молод, красив и строго воздержан. Блюдёт себя ради служения.

Меру, целеустремлённый как кот на охоте, вытягивал остатки жил из будущих богинь. Четыре дня осталось. Три. Два!

Хенеретет коротали душные ночи, изнывая от жары и сновидений. Палящим днём надевали на головы шлемоподобные маски, наряжались в ритуальные одежды и выходили в центр учебного двора, чтобы начать в тысячный раз выписывать телом рисунок священного танца.

Отдыхали в тени под навесом, тянули тёплое пиво, безучастно жевали лепёшки – и снова в танец, как солдат в поход.

Под музыку и крики за стеной – «Силён Гор! Высок Гор! Он превознесён!» – девушки поднимались, и тогда, посреди двора, в напоённом ожиданием и упованиями воздухе на них снисходило обожение, будто прохладный водяной поток или захватывающий порыв ветра.

«А-ах!» – Божество властно и нежно овладевало танцовщицей, как мужчина, и ни одна не могла устоять перед мощью, поднимающей смертное тело на высоту неба.

Нейт-ти-ти выходила в свой черёд, не отрывая глаз от Меру, и мысленно молила его подать знак к началу. Один жест – один удар систра – одно движение нетерпеливой ноги – и она впадала в масляный, душистый воздух танца, несущий ввысь и позволяющий порхать, подобно стрекозе, и грациозно замирать. Сознание исчезало, тело наполнялось небывалой силой и сладкой истомой; Нейт-ти-ти переставала быть собой – она летела.

«Я Нейт – я госпожа Двух Стрел, наложенных на тетиву. Смертный, ты осмелился меня отвергнуть? Ты оскорбил богиню! Две Стрелы поразят тебя насмерть. Я сотру твою тень с земли!

Трепещешь? Нет?..

Я – перед тобой, я твоя. Груди стоят торчком на моём теле. Мой рот слаще винограда. Моё дыхание – мирра душистая… Видишь, я горю. Каких тебе надо наград? Ты всё найдёшь во мне. Ты будешь счастливей, чем царь. Ты мой желанный. Войди же…»

Завтра мистерии. Как страшно! Как упоительно…

Неслыханные скопища людей теснились под белыми стенами Хет-Ка-Пта, наполняли улицы, сметали выставленные на съедение припасы, опорожняли кувшины, едва не выпивали целые колодцы. Торжища кипели, орала взвинченная стража, беспокоились солдаты, согнанные для поддержания порядка.

Утро. Боязно просыпаться. Наступило неизбежное – ни спрятаться, ни отказаться. Пришёл Скорпион, в считанные дни одряхлевший от обиды (отказали в праве нести свиток, отдали Меру должность херихеба), но гордый свой службой храму.

– Девицы, вы – украшение дома, вы бирюза в ожерелье Птаха, вы умиление его Ба. Я вас подбирал, я готовил, я столько старался… Семь лет… Не осрамите меня.

Хенеретет завыли, падая к ногам старого учителя и касаясь его стоп. Он и сам, расчувствовавшись, закрыл лицо ладонями.

Воздух над домом Птаха вздрагивал от накатывающих волн крика – не вразнобой, а единым дыханием громадная толпа звала, и звук был могуч, велик, словно порыв бури, словно голос бога:

– Осирис! Исида! Осирис! Ааааа!!..

Нейт-ти-ти дрожала, как росток под ветром. Трясло всех хенеретет, потому что звали – их, ждали – их, и если не выйти, случится беда. Ни строй щитов, ни склонённые копья солдат, ни палки стражников не оградят от гнева. Людское море хлынет, перехлестнёт стены, снесёт священную рощу.

Но выйти придётся. За вратами – народ Обеих Земель. Люди ждали пятнадцать веков, когда настанет этот день. Они славили и почитали богов, они заслужили право видеть тех, кому поклонялись. Боги и люди должны встретиться, чтоб подтвердить союз защитников и почитателей, чтоб справедливость и порядок продолжались ещё полторы тысячи лет.

Столько времени!.. Нейт-ти-ти даже представить не могла, сколько это дней составит. Божественное, бесконечное число!

«Следующий Праздник Вечности я не увижу. Но я буду танцевать на нынешнем!.. О, Исида, пусть я буду счастлива! Пусть я соединюсь с тем, кого люблю! Ни о чём другом я не прошу тебя, Небесная Корова! Даруй мне одно это, а дальше – будь что будет!»

Врата раскрылись. Под неистовый вопль сотен тысяч глоток священная процессия торжественно выступила из храмовых стен. Блеск, цвет и звон!

Впереди выступал херихеб со свитком, где написан распорядок торжества. Этот жрец сразу всех очаровал.

– Кто он? как его зовут?

– Меру!

Вынесли священную ладью, завешенную вышитым покровом. Радостный рёв встречал её. Ладья величаво плыла в широкой, медленной струе жрецов и храмовых служителей, а по обе стороны процессии шумело человеческое море, двигаясь вслед за шествием.

А навстречу – царевич Джосер в окружении свиты и стражи! Вот он, новый Гор, сокол Обеих Земель! Восторг бушевал кругом, когда будущий царь накладывал печать на свиток херихеба.

– Это счастливый день, – склонился жрец перед Джосером. – День, когда сияет совершенство бога – и велика радость вознести ему хвалу до самых небес!

– Сердце моё приветствует тебя, Меру, – ласково улыбнулся царевич. – Ты будешь вознаграждён по заслугам.

Меру ответил любящим взглядом. Сердце жгла невыразимая тоска. Празднество, коронация Царя Вечности – а что потом? Велики оказанные почести, но лучше бы свиток понёс Скорпион!.. Новый сан означает должность главы храма в Абджу 2 , подальше от Хет-Ка-Пта и царского двора, где утвердится везир Имхотеп.

Празднуй свой день, Меру! Ты молод, чужд и умён – и потому удалён от трона. Свиток в руках и обожание толпы – суть бальзам и умащение для ран твоего сердца. Царевич расстаётся с тобой милостиво, осыпая щедротами.

– Чувствую, ты подготовил нам изысканное представление. – Джосер обратил взор на застывших от ужаса и восхищения хенеретет. Танцовщиц с головы до пят окутывали полупрозрачные покрывала, не позволявшие увидеть юные тела и лица. – Твоё старание заслуживает высочайшей похвалы.

– Повелитель, я лишь убедился в достоинствах хенеретет. Их отменно вышколил старый учитель из дома Птаха.

– Я воздам ему за усердие. Он получит алебастровый саркофаг, гроб из акации и право на усыпальницу.

«Тебе, Скорпион! Твои труды не были напрасными. Иди на Запад с миром, славь Ка царевича… и вспоминай выскочку Меру».

Свершился обряд наложенья печати; процессия тронулась дальше – к открытию первого дня, когда представляют рождение и власть Осириса.

Кто будет танцевать Исиду и Нефтиду? Кто из танцоров выйдет в образах Гора, Сетха и Осириса? Всё решит херихеб, ныне он – царь площадки мистерий.

* * *

Дни смешались в сплошной поток ожидания и напряжения. Избранницы Меру выходили и растворялись в священном исступлении, рыдали, горели гневом, по-змеиному скользили в тростниках, томились в пути, с трогательным рвением оберегали труп Осириса от Сетха, в отчаянии собирали тело, рассечённое на части, совершали таинство мумификации.

Их пыл не стихал и после ухода со сцены – иную приходилось отливать, удерживать, читать над нею заклинания, вливать в рот расслабляющие снадобья; иначе богини не отпускали измождённых танцовщиц из своей власти. То же творилось с танцорами-юношами. Не люди представляли на площадке вечную историю любви, смерти и воскресения – сами боги являли людям свои победы и страдания.

И толпы внимали в оцепенении, взрываясь то воплями горя, то оглушительным радостным криком. Сотни тысяч глаз держали сцену в огненном кольце, дышали одним дыханием с нею.

В четвёртый день, когда Ра в образе Атума ушёл на закат, и синяя вечерняя тьма окутала Хет-Ка-Пта, паломники обступили священный водоём, где чернел квадрат плавучей сцены.

Заполыхали факелы; люд гудел, недоумевая – как в такой темени увидеть действо? Скопление народа пятилось, топталось, чтоб не надавить на солдат, ограждавших мостки и проходы к сцене.

Тут случилось чудо! Рабы храма подожгли на помостах корзины со смолистыми дровами, а служители с натугой повернули на осях громадные, в два роста, вогнутые чаши. Зеркальная медь вспыхнула, отразив свет пламени, с шести сторон бросила его потоками на сцену – и та озарилась сиянием, словно днём!

– Силён Гор! Высок Гор! Он предстаёт перед Девятерицей богов и выходит, торжествуя! – пронеслись крики глашатаев над толпой, упоённой великолепием. – Птах создал сие руками Имхотепа для славы и величия царя грядущего!

Исида и Нефтида вошли в сияние, где исчезали тени – в образах самки коршуна и соколицы, а духи города Пе явились из-под настила, воздушно и скорбно танцуя неизбывную печаль, истязая себя, вырывая свои волосы. Богини обходили круг, где возлежала мумия Осириса – недвижимая, цвета смолы, с окаменевшим ликом-маской.

– На ночной охоте, брат мой, муж мой, изрубил тебя Сетх на четырнадцать частей, – пела Исида, сбросив одежды и скользя ладонями над бездыханной мумией. От стона её лились слёзы у всех, от берега пруда до самых последних рядов.

– Я искала тебя, собирала тебя по болотам и рекам. Я слепила мужество твоё, освятила его, прирастила к холодному телу. Я умастила тебя благовонными маслами, сделала нетленным. Я знаю слова силы, милый брат мой, муж мой!..

Это ласки или священнодействие? И то, и другое. Пальцы её двигались по груди Осириса, по бёдрам, уста припадали к его животу.

– Вот, я колдую над тобой, я совершаю заклинания, чтобы вернуть в твои ноздри дыхание жизни. Проснись. Пробудись и возьми меня.

Что это? Мумия пошевелилась! Жуть и холод, жар и трепет! Осирис медленно стал поднимать руки, приглашая сестру и жену в объятия. Она невольно отпрянула, страшась плодов свого колдовства, но влечение сильнее – забыв страх, Исида призывно потянулась к нему.

– Я – перед тобой, я твоя. Груди стоят торчком на моём теле. Мой рот слаще винограда. Моё дыхание – мирра душистая.

Он встал в полный рост – мертвенно-тёмный, смоляной, с чёрными тенями в глазницах. Скованным, тяжким движением он устремился к любимой – и каждый новый шаг был легче прежнего, плавней, невесомей. Осирис оживал, грудь его расширялась, члены тела становились гибкими и мощными.

Нагие и прекрасные, брат с сестрой играли в танце, завораживая всё вокруг. Солдаты нарушили строй; зрители онемели.

– Я горю тобой. Ты мой желанный, – пела, манила Исида, нежными ногами обходя смертное ложе. Осирис стремился за нею, ловкими и хищными движениями загоняя милую к возвышению, где он недавно лежал, подобно камню. Она притворно ускользала, замирала, поднимаясь на носочки, а он настигал – и, наконец, взял её за руки. Казалось, её вздох наслаждения слышен повсюду.

– Оставь мне сына, чтобы он приносил жертвы твоему Ка и отомстил за тебя.

Подхватив Исиду, словно пушинку, Осирис распростёр её на ложе и, как летучий дух, вознёсся следом – муж в облике парящей тени.

Человек не в силах владеть телом с таким совершенством! Каждый видел – он бог. Кто, кроме бога, может пробудить в богине вожделение?

Он словно открывал ключами своих пальцев тайники её пленительного тела. Она скользко изворачивалась, будто пойманная рыба; её пение лишилось слов и стало громче.

Богам не пристало смущаться людей, а людям ныне позволено насытится зрелищем их страсти.

Как от брошенного в воду камня, волны любовного неистовства накатывались на паломников и порождали шум вздохов, влажный плеск поцелуев, шорох снимаемых одежд. Свет шести чаш осиял плавучую сцену; тьма скрывала море предавшихся ласкам.

– Войди же, – едва слышно донеслось из середины свечения, и речь прервалась.

Когда минуло время, медно ударил гонг, и голос возгласил:

– Возрадуйте сердца свои – зачат Гор!

Рабы гасили пламя в корзинах; зеркала опускались, поворачиваясь на осях.

Через проём в настиле танцоры, игравшие духов города Пе, снесли вниз Исиду, запрокинувшую голову в шлеме-маске. Осирис неторопливо сошёл следом по ступеням; к нему подступили служители, держащие льняное облачение.

Расстегнув медные крепления и распустив ремешки, с Исиды сняли маску. Открывшееся лицо Нейт-ти-ти было отстранённым и блаженным, словно она пребывала вне этого мира. Блуждающий взгляд её с трудом остановился на маске Осириса.

Не снимая маски, неизвестный танцовщик, с которым она разделила обожение и ложе, позволил одеть себя и удалился в сопровождении безмолвных служителей.

Лишь на прощанье сверкнул в чёрных прорезях лика топазовый огонь его глаз.

1 с востока свет (лат.)

2 греч. Абидос

Глава 4. Враг рядом

Нас ежедневно жизнь разит,

Нам отовсюду смерть грозит!

Максим Горький

«Русские сказки»

– Как называется по-русски состояние, когда сотрудники спецслужб столь активны, словно их облили кипятком? – спросил Отто у Вальтера после возвращения из рейда.

– Суматоха, суета, ажиотаж.

– …при этом всюду лезут, всё вынюхивают!

– Шмон. Это жаргонизм, – предостерёг Хонка.

– Ночью нас задержали с вылетом – как раз, когда прошёл сигнал о появлении чужих в северной полусфере. Тревога оказалась ложной, однако… Я готов был вышвырнуть разведчиков из эллинга. Нашли удобное время для обыска! – Отто, в рейде само хладнокровие, теперь горячился почти до ругательств. – После их возни, мне кажется, системы следует калибровать повторно. Говорят, третьего дня они что-то искали у вас…

Вальтер выдержал испытующий взгляд Отто без малейших колебаний.

– Пустяки. Короткое замыкание в контуре накачки. Пара служак сгорела, устраняя неполадки. Дублёр, железная дубина, не разобрался и вызвал охрану.

– Да, да… может быть… – Юный Отто явно сомневался в словах старшего по званию. Вальтеру сильно захотелось дать ему подзатыльник. – Митре многих пришлось заменять… Сочувствую, герр обер-лейтенант.

– Спасибо, камрад.

Сейчас, когда отряд без потерь и происшествий вернулся на базу, когда шлем снят, и можно принять душ, Хонку заботили две проблемы.

Первая – почему восхитительная Ромми, горячо ласкавшая его на вечеринке у Райта, так насмешливо приняла валентинку и велела передать в ответ: «Обожаю хлеще овсянки, гауптвахты и гимнастики»? или она с ним по-девичьи заигрывает?

И вторая – отчего из меню исчезли свежезамороженные колониальные продукты, привезённые последним транспортом, а взамен в тарелках появилось гамма-стерильное земное мясо из хранилищ НЗ, которое за цвет и вкус зовётся «дохлый француз»? По слухам, оно лежало сто лет! даже пряности и овощи с Иньяна не способны сгладить его трупный вид…

– На Западе тоже неладно. – Отто усердно подбивал Вальтера на откровенность. – Бен Баггер обмолвился: в эскадрилье A-4 сняли с эксплуатации всех киберов третьего и четвёртого звена. Отключили, запаковали и отправили на Голубой луч.

– Дефектная партия, – бодро отбивался Вальтер. – На служак то и дело пишут рекламации. Я сам с ними намучился, и «Вектор» еле запустили… Какой резон муссировать пустые сплетни? Наше дело – бой.

– Понятно. – Молодой унтер-лейтенант отступился. В эллинге Вальтера что-то случилось – стрельба, оцепление из особистов, – но происшествие засекречено. Хонка отметает все намёки.

Вообще после субботнего сражения Сокол с товарищами ходят – пол звенит, в глазах огонь, нервы натянуты. Ждут и ищут нового сражения…

Но сирианский командир с условным именем Маяк (если только его стая была единственной, вторгшейся в систему Глиз) не торопился послать своих призраков навстречу землянам. Он отсиживался на незримом космоносце, и эскадрильи Деева-Макартура напрасно резали космос над и под плоскостью системы.

Отто чуть не сорвался, когда особисты отменили боевой вылет. Отняли у звена шанс отомстить! Потом оказалось – ошибка слежения; то были не сириане, а части метеорного потока. Те самые куски старинной «Глории», среди которых – приз, два с половиной миллиона крон.

Найти, опознать – «Оно самое!» – поставить свой вымпел, и приз в кармане. Поневоле душа затрепещет. Замороженные девушки рядами, девушки с улыбками на ледяных устах…

Потом был рейд, и не простой – с отдельной эскадрильей Филина, пересевшего с подбитого «Буяна» на резервный «Байкал». Рядом Сокол. Это респект! Есть возможность поучиться не на лётной конференции, а в космосе, наглядно, чувствуя близость мастера связью, синхронизатором, «зрением» телеметрии.

«При случае покажу Соколу мои возможности. И посмотрю, как он разрубает кристалл», – решил Отто. Увы, не довелось.

Казалось, ведомые Влада тоже недовольны – рейд при поддержке фрегата кончился ничем. Всё свелось к демонстрации сил От-Иньяна. Противник наверняка наблюдал издали и делал выводы. Теперь не будет внезапных вылазок вблизи от базы.

Под угрозой остались лишь внешние станции, далеко разбросанные по системе – но люди, нанимавшиеся там работать, знали, на что идут. Истинные камикадзе, как скажет Дэнсиро-сан. Неделями висеть в отрыве от своих, среди враждебной пустоты, в ожидании внезапного и рокового нападения… Надо совсем не иметь нервов, чтобы там служить.

В рейде шли боезаправщики, как знак: «Готовы к серьёзному бою». Но их присутствие было обманом – часть везла расходные для внешних станций. Отто прикрывал один заправщик при сближении с внешней «Глиз-20», потом по команде сел на стыковочный узел станции. Затворникам надо встречаться с людьми, чтобы ощущать поддержку и внимание центральной базы.

Низкие потолки, серая теснота, кабельные пучки, трубопроводы, терминалы с рядами моргающих датчиков. Люди казались лишними в этом сжатом техно-царстве, а служаки сновали, как у себя дома, гармонично вписываясь в интерьер.

– Привет, как жизнь? Держите подарки, с последнего транспорта.

– Вот, живём, – кратко ответил станционный житель, пожимая руку Отто. В стороне служаки пронесли носилки с пристёгнутым ремнями телом. Унтер-лейтенант едва заметил белое лицо, безумные глаза, искажённый и полуоткрытый мокрый рот. От шлюза, где пристыковался заправщик, шагал с тяжёлой сумкой азиат из спецслужб Востока. Кажется, Пун. Почему-то в тонких, телесного цвета перчатках.

– Товарищ Пун, какими судьбами?

– На работу. Я здесь останусь. – Китаец остановился, щёлкнул крышкой баночки, скрытой в ладони, и закинул в рот ярко-зелёную пилюлю. – Угощайтесь. Это полезно.

Человек со станции повертел пилюлю в пальцах, глядя вслед носилкам.

– Чего только с Земли не завозят. Иной раз задумаешься…

Пун поглядел в ту же сторону.

– Его каюту осматривали? Делали уборку?

– Нет, всё осталось, как было. Согласно приказу.

– Хорошо. А это что? – Пун обратил внимание на коробку в руках обитателя «Глиз-20».

– Камрад немец привёз. Всегда приятно получить подарок! Здесь это редко случается.

– Да, прекрасный обычай. Герр унтер-лейтенант, вам пора на отстыковку.

Уходя в шлюз, Отто мельком оглянулся. Коробка, привезённая им, уже была вскрыта, и Пун изучал содержимое кончиком биохимического тестера. Ошибиться невозможно – именно таким щупом орудуют в космопортах сотрудники таможни.

Это впечатление Отто довёз в душе до От-Иньяна. Оно зрело, набухало, а вырвалось, когда унтер-лейтенант снял скафандр и нашёл, кому с возмущением излить наболевшее.

– …Как будто меня можно в чём-то заподозрить! У косоглазых нет ни малейшего чувства такта! Я начинаю любить сотрудников Штази. Они гораздо вежливее…

– Не кипятитесь попусту, камрад. – Вальтер дружески положил руку ему на плечо. – Азиаты очень тактичны. Он отослал вас, чтобы не рыться в конфетах в вашем присутствии. Русский бы всё высказал вам в лицо и сразу.

– Кажется, они говорят – «в рыло»?

– Нет, в рыло они только бьют, а говорят – в лицо.

– Я совершенно не понимаю. Подарки для внешних станций – добрая традиция. Никто не предупреждал, что их будут досматривать…

– Обычные неувязки спецслужб. Слишком много ведомств в одной упряжке. Но повод есть – сначала в отдельной истребительной Макартура, потом у Вирхова… Какие-то поддельные препараты, влияющие на сознание. Лишний аргумент в пользу здоровой жизни. – Вальтер поискал в кармане и выудил пачку экстракта фу ты. – Вот! Проверено. Дважды в день вылетаем, а голова свежая. Есть ещё спирулина – заменяет три обеда… Сокол её хвалит, а он, заметьте, человек придирчивый.

Угнетённый китайской разведкой, бесплодным рейдом и безумием, таящимся в подделках, Отто с горя взял предложенную таблетку и в ожесточении съел её. Против ожидания, кисло-сладкое снадобье не встало колом в горле, а мягко ухнуло куда-то внутрь, оставив в носоглотке впечатление, как будто унтер-лейтенант нанюхался цветов.

– Есть эффект, камрад?

– Да-а… Словно я на Земле.

* * *

– У нас траур, – объявила Владу мадам на пороге Cathous’а. – Товарисч капитан, я очень сожалею, но мы не можем вас принять.

– Я приглашён к Локсу. – Влад предъявил марку, оторванную от ленты. – Приклейте это куда следует и дайте мне пройти.

– О-о!.. Никаких проблем, добро пожаловать! Я провожу вас.

Шагая по Кошкину Дому, Влад отметил, что траур пошёл вертепу на пользу. Приторно-слащавая атмосфера «уси-пуси» схлынула. Встречные овечки были одеты по-домашнему и выглядели обычными девчонками. Завидев русского офицера в лётном костюме – «Ой, Сокол!» – овцы настораживались, но всё равно строили ему глазки.

«Это они автоматически, – устало думал Влад. – Как я оглядываю сферу на предмет кого шлёпнуть».

За минувшие сутки он порядком вымотался. Вылетал трижды; последний раз – в рейд с майором и фрегатом, в блоке с германской Запад-A-3. Заходили на «Глиз-20», обшарили большой кусок системы – чисто! Космоносец где-то затаился, дрейферы в каменном поясе молчали. Опасное затишье. Не затем сириане пригнали столько новых аппаратов, чтоб они отстаивались на приколе…

Его давила смерть Алима. Негер из Ференгистана – так звали бывшую Францию, – был вздорным типом, не раз напрашивался схлопотать в рыло, но летать и стрелять умел. Академия Массив-Сэнтраль, процеживая хищный люд Еврозоны, отыскивала и натаскивала именно таких сообразительных метисов.

«Ведь мог же сукин сын работать! Ещё несколько месяцев – если бы гонор свой держал поглубже и старался бы по-настоящему – был бы толковый истребок! Не доглядел я, не вышколил как следует… Эх, зараза, прошляпил парня! Моя вина».

– Смотри, какой сердитый. – Джи показала Роме фото на телефоне. Кадр, отснятый издали и впопыхах, вышел косо-криво, но мрачное выражение на лице Сокола читалось чётко.

– Опять ты за своё, – выцарапав телефон из её пальцев, Рома быстро нашла опцию стирания. – Не сметь больше гостей снимать! Сколько раз тебе говорить? Блоггерша безмозглая… Даже не вздумай лезть со скрытой камерой в Живую Сеть! Мигом вычислят, кто выложил. На гауптвахту, а потом в солдатский дом. Ну-ка, клянись мне святым Агнцем – больше никогда.

Джи сопела и злилась:

– Отдай телефон! Я не буду. Какой он гость? Мы в траурном режиме. Что, уже и парня снять нельзя? Ты надо мной нарочно издеваешься!

– Я-а?!

– Конечно! У меня Гевина убили, а ты… всё назло делаешь!

Истомившись без милого Гера (хороша любовь онлайн по телефону), Рома день за днём шла по грани срыва и потому завелась с пол-оборота:

– Ой-ой-ой, какая страсть! Разок переспала – и уже рыцарь на всю жизнь. Отплакала, лёд к башке приложила – хватит, на другого пересядешь. Их с Земли пачками завозят. Сама не знаешь, чего хочешь – секес или кис-кис-мяу. А я знаю: надо укол поставить в попу, чтоб глаза на лоб полезли. Дурь-то и пройдёт!

Взвизгнув, Джи вцепилась в Рому, и они пошли таскать друг дружку от стены к стене. Старшая дала новенькой под дых, та согнулась, а Рома добавила ей по загривку. Тут вышли, обнявшись, силач Эсташ и добряк Ариес.

– О, йес! Овечья коррида!

– Таш, ты что!.. Растащи их! – вскричал Ариес в испуге.

Эсташ оставил приятеля, вклинился, как ледокол, развёл мощные руки и без труда удержал всклокоченных овец. Тут подоспела заботливая Мамочка:

– Что за безобразие? Кто зачинщица?

– Она! – Овцы указали друг на друга.

– Почему драка?

– Это наше дело! – огрызнулась Рома, наскоро прихорашиваясь.

– Чисто между нами. – Джи глядела исподлобья, держась за живот.

– В дни траура, – Ма стала загибать холёные пальчики, – в служебном помещении, в присутствии офицера…

– Вы потом пришли! – возразила Джи. Мамочка кивнула и прибавила:

– …с пререканиями. Обеим – активная гауптвахта, трое суток. Уведите их.

* * *

«Комфортно устроился!.. – Влад разглядывал роскошные покои Локса. – Уж не знаю, где он получил «при исполнении» клиническую смерть, но по части наслаждений он умелец. Подсветка, благовония, экран-стена…»

– Однако, ты как фон-барон, – оценил он апартаменты пограничника. – Прямо тысяча и одна ночь. Только девок в панталонах не хватает. С бубенцами на лодыжках.

Локс улыбался, отводя кошачьи глаза в сторону и скрывая взгляд под чёрной чёлкой. Он был в знакомой Владу лиловой рубашке и широких шёлковых брюках на два тона темней, с золотым шитьём. Босой – и тапочек нигде не видно. Пограничный капитан напоминал актёра, принимающего гостя в гримёрной.

– Когда я скучаю без девочек, я приглашаю офицера. В форме.

– А если никто не придёт, смотришься в зеркало?

– Зря я не посетил твой сеанс смехотерапии. Каюсь – не верил, что русский может зажигать.

– Поезд ушёл, не до смеха. Крути своё видео.

– Гляди. – Локс протянул пластинку. – С условием – кроме просмотра, никаких программ в компе не трогать. Не то по рукам.

– Так смело… – Влад сел за трёхсекционный стол с множеством полочек-уровней. – Может, сперва проверимся? Путём армрестлинга.

– Надо беречь руки. Вдруг тебе после обеда лететь, а сухожилия растянуты.

Влад глазами поискал под лиловым атласом мускулатуру. Не густо. Но – стойка, выправка, движения…

Вспомнилось: был в кадетах один, из семьи циркачей, и решили его проучить. Так он троим навалял и в форточку нырнул – ни синячка, ни царапинки.

«Точно! Теперь вижу, кого ты напоминаешь – Лёвку Рамзая. Но мы без хитростей. Хук в пятак, копыта кверху. Пока не случай, отдыхай».

На экране завертелась сложная суммарная картина – метки, метки, метки, линии, ориентиры, звёзды, вспышки маяков. Развернув вирт-экран до охвата в 270°, Влад впился в динамическую панораму, едва заметными движениями пальцев поворачивая обзорное пространство, останавливая действие и возвращая его вспять. Сводные данные телеметрии (для непосвящённых – полная неразбериха!) были Владу ясны и понятны, как родные.

Вот тау Кита. Вот похожая на глиняный колобок планета Кальяна. Вот Нари – спутник Кальяны. Вот база Кальяна-Раджа, тамошний аналог От-Иньяна. Патрульное звено вышло. Удалилось и… появляется рой. Тройка Салдана открывает бешеный огонь. Хорошо… Идут на прорыв. Оп! Кристалл перестроился, тройка вновь замкнута. Сириане соединяют защитные поля… На стрельбу тройки противник почти не отвечает. А! вот они синхронно открывают окна в поле! Горит один… второй… Оставшийся, это Алим, продолжает стрелять.

Дистанционные гравиметры показывают возникновение зева. Тоннель открывается в предельной близости от схватки.

Вспышка.

Последний земной истребитель становится облаком плазмы.

Рой входит в тоннель.

Конец записи.

Отключив просмотр, Влад какое-то время покачивался на стуле, глядя на пустое место, где только что мерцал экран. Локс деликатно помалкивал.

– Он ничего не передал напоследок?

– Обычные слова. «Прощайте! Йо-хо-хо! Уау!»

– Это в его духе. Но дрался он классно. Всегда бы так! А то всё за чужой спиной прятался… Конечно, шансов против роя у них было мало. Хотя попытаться стоило.

– Победить? – осторожно спросил Локс. Зная боевую биографию Ракитина, легко предположить, что Сокол никогда от победы не откажется.

– Удрать! Молод он был, чтобы рой разгонять; ведомые слабые. Однако Алим задал сирианам жару. Не Звезду, но «За отвагу» я б ему навесил. Парень заслужил. Спасибо за показ. – Влад обернулся к Локсу. – Когда запись рассекретят, передай её в учебку – я прочту лекцию по бою.

– Так и сделаем.

– Ну, а теперь – где твой отдельный разговор ко мне?

Локс замялся; глаза его стали туманными. Влад нажал:

– Судя по тому, как быстро эта запись оказалась у тебя в кармане, ты имеешь полный доступ к прямой связи – и с Землёй, и с кем захочешь. Продолжишь заливать, что ты простой парень из погранвойск Восточных Штатов? Не смеши; твой трюк давно не катит.

– Разве я сказал, что я – простой? – Локс улыбнулся по-лисьи. – Но насчёт службы на границе – всё правда. Я занимаюсь пограничными состояниями и теми, кто пересекает границу.

– Где же тут, у Иньяна, граница? Если не считать матки дрейферов и космоносца, мы контролируем систему от и до.

Тёмно-желтые глаза Локса сузились, голос стал тише:

– Граница проходит всюду. У вас, русских, есть добрая старая песня – она вовсе не про футбол –

Эй, вратарь, готовься к бою, –

Часовым ты поставлен у ворот

Ты представь, что за тобою

Полоса пограничная идёт 1

Сделав паузу, Локс добавил:

– В известном смысле это песня про нас обоих. Только границу мы защищаем по-разному. Она сзади, прямо за спиной. Если отвлечься, потерять бдительность, кто-нибудь может проскочить на нашу сторону.

– Значит, ты особист.

– Нет.

– Ещё выше? Американское ГРУ?

– Нет.

– Ты меня интригуешь, капитан. Куда же выше? Совет Обороны?

– Нет.

– Ну, всё, я сдаюсь! Из вариантов остаётся мировая закулиса, которая всем крутит.

– Перебор. Ты идёшь по вертикали власти, как привык – субординация и всё такое. Но у дерева не только ствол; есть ветви.

– Да… пожалуй. В ведомства, где уважают выслугу и звания, таких как ты не берут. Или слухи о том, что в верхах сплошь деликаты – тоже правда?

Локс мило хихикнул и сел, стыдливо скрестив ножки, как девушка в очень короткой юбке. Он так жеманился, что Влад подумал: «Все его слова – одно враньё!»

Но запись? Неделя-две – и станет ясно, жив Алим или погиб. Скорее, второе. Опять-таки, если Локс – друг земного адмирала, то чего ради его отправили за шесть парсеков от Земли, на угрюмую орбитальную базу, притом в бордель?

– Ты не можешь решить вопрос: почему я очутился здесь? – проницательно заметил Локс. – Отвечаю: я допустил ошибку, получил разом два ордена и отправлен в отпуск на долечивание.

– Отпуск.

– Да.

– В Кошкином Доме.

– Удобнее места не придумаешь. Я сам сюда напросился. Идеальный погранпост – первым делом все лезут в Cathouse, как в КПП. Всякую шваль я пропускаю, не глядя, а к интересным людишкам присматриваюсь.

– Странное у тебя долечивание. Отпуск, а ты в работе.

– У моего начальства мало пограничников. Те, кто живы, должны вкалывать, пока не свалятся. К счастью, все пограничники ненормальные, и готовы на это. Отставка для нас хуже смерти. Я не могу не работать; мы и в этом с тобой схожи.

– Так. Выходит, я с твоей точки зрения – занятная персона.

– Более чем. Ты знаешь, почему погиб Алим?

– Неравенство сил, – стал перечислять Влад, – отсутствие тылового прикрытия, ошибки в тактике…

– Нет. Он погиб потому, что его приняли за тебя.

В комнате воцарилась гробовая тишина. На стене-экране расцветали гигантские, в рост человека, орхидеи; они сочились нектаром, шевелились, увядали и чернели; их лепестки трескались и опадали; затем цикл цветения повторялся. Локс выжидал, пока Сокол осмыслит сказанное.

– Чушь. С чего ты взял?

– Очень просто. Когда вы втроём вышли на дрейфер, Алим добил его и потом долго звонил по Живой Сети, какой он герой. Он быстро добился обожания, а тебя – поскольку ты мрачный и жестокий, – Сеть упоминала как завистника и зажималу молодых талантов. В итоге лейтенант Салдан отчалил на Кальяну в ореоле славы, распространяя громкий свист, что-де он ученик и воспреемник Сокола, и сам едва не Сокол. Как, ты думаешь, он назвал корабль, на который там сел?

– Неужели…

– Да, именно так. Само собою, сирианский резидент на От-Иньяне не замедлил передать своим, куда отбыл Сокол-Второй…

Словосочетание «Сокол-Второй» могло обидеть Влада, если б он не был убит в глубину сердца тем, что прозвучало раньше.

– Какой резидент? Ты соображаешь, что сказал?!

– В ясном уме и трезвой памяти. – Локс поднял руку, словно присягая на суде. – Я твёрдо заявляю: в системе Глиз, среди людей, находится внедрённый сирианами агент. Беда в том, что я не могу его выявить.

– Рехнуться можно… – Влад помотал головой, словно хотел избавиться от наваждения. В его сознании, как те лепестки орхидеи, трещала и рушилась уверенность в сплочённом воинском товариществе. Да, тут люди разные – и трусы есть, и болтуны, и неумехи, – но все в одном строю, и вдруг оказывается, что среди них скрывается слуга призраков!

– Здесь вообще происходит больше, чем видно на первый взгляд, – будто отвечая на его мысли, промолвил Локс. – Но я не обо всём могу рассказывать.

– Ты экстрасенс.

– К сожалению, нет. То есть – да… в какой-то степени… но это накатывает независимо от моего желания. Должно быть, я плохой пограничник. – На лице Локса появилось кислая гримаса. Влад скорее почувствовал, чем понял – это искреннее. – Если бы агента удалось найти, мы бы избежали очень многих жертв.

– Ты полагаешь, что вход «огурца» в атмосферу…

– …и нападение на эксадрилью Запад-B-3, и налёт Сквайр-Багс на эллинг «Вектора», и случаи безумия среди пилотов, и кое-что другое – результат его работы. Я же сказал – граница рядом. Ближе, чем можно себе представить.

– Спасибо, что рассказал, – потемнев, ответил Влад. – Вопрос в другом – зачем именно мне?

– Не вдаваясь в детали, – Локс поудобнее устроился на стуле, – скажу, что сирианская система информации нам известна плохо. Но законы информатики едины для любой цивилизации. Мы и они очень разные, значит – высока вероятность cultural disconnect и, как следствие, нарастание ошибок при поэтапной передаче сведений. Видимо, на одной из ступеней трансляции произошёл сбой, и Алима стали воспринимать как Сокола. Как тебя. Тот рой, который напал на него у Кальяны, имел задачу захватить ТЕБЯ. Ты должен знать об этом и… быть крайне осторожным.

– Проще меня убить. Хотя это дорого им обойдётся.

– А тебе известно, какие у сириан цели? Может, им нужен твой мозг… или твои гены? Насколько мы знаем, их техника построена на квазибиологической основе. Разумно предположить, что с живой материей они работают искуснее, чем мы. Ведь зачем-то они похищают землян, верно? Что сириане делают с похищенными, не вполне ясно – едят ли, подчиняют, изменяют, – но факт: земляне им нужны. Охотятся же они за хрустальным гробом «Глории»!

– Ну, это вряд ли. Не настолько у них дисконнект, чтоб не въехать – пассажирки давно мёртвые. С приходом космоносца всё понятно – нас хотят выжить из системы, захватить Иньян. Им нужна планета, годная для жизни.

– Пока я встречаю дисконнект в твоём лице, – вежливо, с некоторым ядом в голосе заметил Локс. – Повторяю: логика сириан не совпадает с нашей. Мы лишь приблизительно можем выяснить смысл их действий. Ты считаешь, что противник – просто мишень для твоих пушек. Ты его ликвидируешь, и нет проблем, так? Разобраться в том, кто он, каковы его мысли и намерения, тебе просто некогда – да ты и не стремишься к этому. Ты его даже не встречал лицом к лицу, всегда на дистанции.

– А ты близко видел сириан, чтобы так рассуждать? – бросил Влад, начиная злиться.

– Да, – спокойно ответил пограничник.

– Счастливчик! Я тебе завидую. Никто этих слизней не видел, одни клочки и грязь – то ли им самосохранение кастрируют, то ли храбры, как Алим, то ли мина внутри на икоту срабатывает, – один ты со всей Земли сподобился их лицезреть!

– Это не слизни. И не только я их видел.

– Тогда вали – какие они, сколько щупалец и сколько глаз. Или они в раковинах? Стоп, погоди – я телефон включу на запись. Это интервью на миллион рублей.

– Не юродствуй, пожалуйста.

– Таки я слушаю!

– Я тебе не буду их описывать.

– Отчего же?

– Дал подписку о неразглашении. Одно могу сказать – когда ты их увидишь, ты меня поймёшь. Вернёмся к разговору о твоей судьбе! Рано или поздно сириане поймут, что ошиблись с Алимом, и займутся тобой. Я отпостил своему начальству рекомендацию: вывести Ракитина из состава действующей армии и принять меры по его укрытию.

– Меня? из армии? – Влада ушибло вчетверо сильней, чем при известии, что сириане на него охотятся. – Да кто ты такой, чтоб мной распоряжаться?! Мать моя, ты, пиндос американский, что ты себе вообразил? Я – капитан – русской – армии!!

– Я не американ.

– Кто вас, фриков, разберёт – какого вы рода, из какой страны!

Локс опустил глаза.

– Моей страны давно нет на свете. Она глубоко под водой. У меня нет родины.

– Оно и видно!

– Я могу только рекомендовать. Надеюсь, ты обрадуешься, узнав, что начальство мой совет отвергло. Их ответ наколот на проволочку в сортире. Там ему самое место. Сходи, полюбуйся.

– Слава тебе, Господи – есть ещё толковые начальники!

– Они идиоты, – ровным голосом ответил Локс. – Они наградили меня, чтобы я заткнулся, и выслали сюда с расчётом, что издалека я их не буду доставать. Я порчу им концепцию и не вмещаюсь в нормативы. Это не может длиться вечно… Знаешь, как всё кончится? На меня готово экспертное заключение, что я умалишённый. Все подписи стоят, нет только даты. Когда меня решат вывести из игры, то одним росчерком… Весь нестандарт будет поставлен мне в вину – и совсем не то, о чём ты сейчас подумал. Меня ждёт закрытый санаторий для психохроников. Я сумасшедший. Год, полтора – и я исчезну. Ты вздохнёшь с облегчением. Постарайся умереть в бою, Сокол. Лучше всего – движок на взрыв. Если ты достанешься им живой, то испытаешь нечто хуже смерти.

Монотонная, с каким-то обречённым выражением лица речь Локса отрезвила Влада.

«Что-то я далеко зашёл. Он – скользкая змеюка, но выглядит, словно его каток переехал. Тут надо разобраться, что к чему».

– Ладно, про космополитов-деликатов – забудем, – подвёл он резкую черту. – Это я сгоряча брякнул, извини.

– Втайне я очень люблю русских. – Локс улыбнулся уголками губ. – Вы идёте напролом, рубите лес, летят щепки… Но вы умеете признать, что пёрли не туда, и вовремя свернуть. В смысле, за полшага до обрыва.

– Ты что-то обещал мне, если я живым достанусь…

– Это гипотеза. Если угодно, предчувствие. Некоторые учёные полагают… это закрытые разработки, сам понимаешь… Есть мнение, что сириане могут изменять наш организм в своих интересах. Возможно, создавать конструкты на его основе. Материал они берут у нас – с Земли, с колоний и захваченных судов. Но рисковать собой они хотят не более чем мы. Поэтому… Скажи, если можно – не просят ли твои родители или друзья, чтобы ты сохранил генетический материал для клонирования? Предлог обычно звучит так: «Вдруг что-нибудь непоправимое случится, и тогда мы сможем возродить тебя в твоём подобии…» Затем совет: «Милый, сделай это, не покидая места службы. Попроси медиков взять образец тканей, заморозь и отправь на Землю с кораблём, а мы поместим его в гено-банк».

Голос Локса звучал ласково, почти завораживающе, очень убедительно, а по спине у Влада – человека вовсе не трусливого, – поползли холодные мурашки.

Локс глядел уже прямо в глаза, а мягкий голос его становился напористым:

– Не всегда эти просьбы исходят от тех, чьим именем подписано письмо. А ещё бывают разные случайности – потери и подмены материала в клон-центрах. И появляются на свет странные существа – внешне люди, а по сути нечто иное. Они живут, как ни в чём не бывало, радуются жизни, любят и страдают, но вдруг – какой-то запах, некий вкус на языке или неясный звук из телефонной трубки, – и всё изменяется. Один шаг – и ты по ту сторону границы. Помимо воли. Вопреки всей прошлой жизни. Только шаг – и ты на чужой стороне. В лучшем случае рядом должен появиться пограничник и совершить акт милосердия, потому что изменённый человек принадлежит другому миру.

– Резидент – из таких? – сухо спросил Влад. Открытая ему картина ужасала своей ясностью. Биорабы со спящей внутри программой… бррр!

– Нет. Изменённого мне проще распознать. Теоретически мутанты могут скрываться среди овец, поскольку при создании овечьих серий в геном вводятся инклюзии, особые модификаторы для усиления иммунитета, подавления агрессии… это затрудняет поиск. Но апартеид запрещает овцам занимать ответственные должности. У них нет доступа к нужной сирианам информации. Поэтому я утверждаю: резидент – среди людей. Причём среди тех, кто знает наши тактические планы.

– Не представляю, как может человек работать на пришельцев, – возмущался Влад. – Они же нелюди! Это… всё равно, что служить людоедам или чумным бактериям!

– Проще простого. Возможно, он работает за деньги – вся информация продаётся. Возможно, им как-то овладели. Так или иначе – они здесь. Враждебное присутствие.

– Ну а как насчёт меня? Я-то нормальный, без инклюзий? – задав вопрос, Влад внутренне напрягся, готовый к любому ответу.

– Абсолютно нормальный. Береги себя таким, какой ты есть. Дружбы у нас не будет, но сотрудничать мы, надеюсь, сможем. Жизнь – сложная штука, как записано первым пунктом в моём личном Уставе.

– В каком?

– Ну, как же: «Борткотам и локсам разрешено…»

Оба они рассмеялись, хотя им было одинаково невесело.

– Вот я и поговорил с тобой, согласно приказу.

– Слушай, Локс, ты мастак раскладывать колючки на дороге. Так это всё было спланировано?

– Начальство послало меня с рекомендацией куда подальше – русским известны эти отдалённые места, – но приказало провести с тобой душеспасительную беседу. Я преступно воспользовался этим, чтобы выложить ту инфу, которой тебе знать не следует. Целее будешь.

– Движки вынесут, пушки спасут. – Влад подкрепил слова уверенным жестом. – А на отчаянный случай есть счастье в кармане, – он извлёк бело-жёлтый зеркальный осколок. – Кусок от «огурца», которого я завалил.

Глаза Локса замерли и словно побледнели, наблюдая, как металл играет в свете ламп, покачиваясь на цепочке.

– Да. Славный сувенир.

– Если в него поглядеть…

– Я не хочу. Спасибо. Приходи когда-нибудь. До свидания.

Дверь закрылась. Шаги Сокола растаяли, угасли в звукоизоляции, а взмахи лёгкого блестящего осколка всё отдавались в ушах Локса гулом громадного маятника – бухх, бухх, бухх. Он схватился за голову, зажал уши ладонями, потом упал в кровать и накрыл голову подушкой, а гулкие взмахи не утихали, разрастались; блик отражения ослепительно сверкал в зажмуренных глазах, подсекал дыхание.

«Нет. Не сейчас. Не сейчас!»

Он кинулся в ванную, к аптечке. Открыл её, стал поспешно рыться в тюбиках и пузырьках – и случайно…

…бросил взгляд на зеркало.

Оно жидко колебалось, испуская тонкий серебряный пар. Как прямоугольная прорубь в сухом льду стены.

Локс выпустил из рук всё, что нашёл, и пошёл в дымящееся серебро.

Жара. Пот стекает со лба. От ярости солнца земля дошла до белого каления. Впереди бело-жёлтые горы, сияющие как металл. Пронзительно-синее небо и чёрная тень, плывущая над пепельной землёй. Тень паука.

Рядом, будто силуэт, отброшенный на стену – чей-то сутулый тёмно-бурый абрис. Локс оглянулся.

«У меня две тени. Одна сзади, а другая сбоку».

Тень сбоку подняла высохшую руку, указав на паука.

– Вспомни, – донёсся голос, тихий и текучий, как песок.

* * *

Боеготовность! боеготовность! Уже неделю базу лихорадило. Сперва болезненно взведённые и разъярённые потерями, свирепо рвущиеся в бой, пилоты вошли в ритм тревожной обстановки, почти с нею свыклись.

Теперь групповыми рейдами охватывалась сфера диаметром в десять астрономических единиц, до границ тактической телеметрии. Дальше, на полмиллиарда километров во все стороны, до орбиты последней в системе планетки, простиралась зона частичного контроля, о которой ничего в точности не скажешь. Именно там (по заверениям центра слежения) дрейфовал космоносец, скрытый защитными полями.

Каждые сутки – минимум три вылета. График и направление рейдов, раньше более-менее известные пилотской братии, в ноль засекретились, покрылись мраком. Дошло до конвертов; их выдавали рейд-флагманам с приказом: «Вскрыть после старта».

А в эллингах, гудящих от беготни людей, служак и роботов, шла сквозная проверка оборудования. Особисты, прежде незаметные, вдруг вылезли из кабинетов, словно черви после дождя, совались в любой кожух с микросканером, изнуряли всех дотошными расспросами – механиков, роботехников, оружейников, звеньевых технарей и даже красавиц из батальона обслуживания.

Сто восемьдесят минут напряга в летящем строю, возврат в пусковую камеру, шипение пневматики, клацание люков – пилот покидает кабину, сбрасывает шлем; кибер-дублёр помогает ему снять скафандр, – и никакие девушки, никакие улыбки не удержат выжатого парня от стремления свалиться и уснуть. Только хлёсткие струи контрастного душа, колкое полотенце, «дохлый француз» с овощами из микроволновки, таблетка под язык и – брык! Триста минут сна.

– В который раз, – бледно озирался Митря, – я объясняю им одно и то же, а они опять задают те же вопросы. Сколько это можно, герр обер-лейтенант?

– Китайская пытка. – Постигнув через БАДы восточную культуру, Вальтер судил о ней с апломбом неофита. Экстракты Шона помогали ему устранять синие тени усталости вокруг глаз. – Они ищут противоречия в твоих показаниях, сравнивают ответы на одинаковый посыл.

– Что же получается? Я виноват? Меня арестуют и отправят… – Перед мысленным взором румына встали титанические плотины Гидростроя на Сибирских Увалах, стада гигроботов, колонны заключённых. – …в Надым? Я не отвечаю перед властями СССР! я из Центральных держав.

– Успокойся. – Вальтер отечески обнял донельзя расстроенного Митрю, как древле Германия обняла Румынию и выхватила из-под загребущих лап Священного Союза. – Никто тебя не обвиняет! Это следственная методика.

– Разве я натолкал в Сквайр-Багсов эту слизь? – обнадёженный Митря шептал, памятуя о неразглашении. – Киберы из Америки. Вся мерзость из Америки. Пусть проверяют фирму-поставщик… А то – мне не доверяют!

– Теперь никому не доверяют.

– Вы о чём воркуете? – зашёл в эллинг Сокол. – Так, ясно… У меня тоже шерстят почём зря. Ни волоска этой плесени, а дознание идёт – хоть Хвату командуй: «Оружие к бою, стреляй особистов!» Кто там следующий в рейд?.. Митря, ты весь Запад знаешь; наверняка же выболтали. В них не держится.

– Владислав Сергеевич, вы осторожнее, – стал озираться Митря. – Ваши из особого отдела тут копались… может, «клопа» установили?

– На лопату и за хату всех клопов. Если за слова сажать, нам всем пора в штрафбат. Думай проще! Вот как надо. – Влад вдохнул поглубже и заорал: – А в Генштабе – сплошь кретины! Дармоеды! сели, как клещи на собачьи уши! Министр обороны – глумак глумаком, да чтоб он скис, мозги без черепа!.. И точка. Ну, так кого с Запада послали небо затыкать?

– B-1 и B-2, с ними отдельная Макартура.

– Ага, Смит с Райтом. В северную полусферу?

– Не совсем. – Хитрые глаза Митри намекали, что ему известно больше. – Коммодор Фил какой-то трюк задумал…

– Я ж говорю – что наш особотдел, что западный, гроша не стоят. Все всё знают!.. – Несмотря на лёгкие слова, у Влада стало тяжело на сердце. Если трюки обсуждают на лучах механики, это трюки под куполом и без страховки. – Схожу-ка я к телеметристам.

Но до отдела слежения Влад не дошёл.

Его поймал крик сети оповещения:

– ОБЩАЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ ТРЕВОГА! ПРОНИКНОВЕНИЕ ПРОТИВНИКА МЕЖДУ ОРБИТАМИ ИНЬЯНА И ТРИТЫ! АТАКА В ЮЖНОЙ ПОЛУСФЕРЕ СИСТЕМЫ ПРОТИВ ЭСКАДРИЛЬИ ДВА ПОЛКА БИ КРЫЛА ЗАПАДА.

«Ах, нечисть! в двух минутах лёта от Иньяна! – Влад опрометью рванулся обратно. – Только б Вальтер в душ не убрёл!.. А где B-1? где Райт и отдельная?! как же они боксёра бросили?»

– Шон, Вальтер, садимся! Заправка, живо!

– Владислав Сергеич, минуту дайте. Что смогу – залью!

– На счёт «шестьдесят» вылетаем, понял? Диспетчерская боя, мне картинку!

Расклад стал молниеносно ясен – американы ложно пошли к северу системы, затем Смит отыграл на антинерах крутой поворот и нырнул в южную сторону, а отдельная свернула в плоскость системы, от звезды. Вместо рейда коммодор замыслил сразу три, с широким охватом, а не параллельными «граблями», как водилось. По плану, трёхзубые «вилы» пресекали любое появление до орбиты Триты…

…если бы успели разойтись по векторам относительно лазерных батарей.

Но, как водится – кем водится? – выброс стаи призраков произошёл в самый невыгодный момент. Судя по колебаниям гравиполя, тоннель только что открылся…

…и не думал закрываться!

А чёрный Смит уже вертелся в сомкнутом кристалле, осыпаемый градом лучевых ударов.

– Бритва, – скомандовал Влад. – B-1, отвлеките их!

Вздулись зарева на концах лучей От-Иньяна – станционные артиллеристы с риском попалить своих разожгли орудия и со всей дури влепили по жерлу тоннеля. Добро! космоносца не достанут, зато путь стае отрежут… если смогут.

Построившись «бритвой», Троица начала стремительный заход на кристалл, но внутри сирианского строя произошла трансформация – машины стали стекаться к противоположному полюсу икосаэдра, изменяя единое поле подобно воронке, и дали по B-2 мощный слаженный залп. Сколько машин Смита сгорело – в первый миг было не разобрать. Влад перестроил звено на «задний фокус – восемь», высматривая, как развалить ядро из «топоров». Тут ядро скомкавшегося кристалла выбросило к B-2 одинокую точку.

Визоры на машине флайт-лейтенанта ещё работали. Боксёр с матерным рёвом палил по приближавшемуся одиночке из всех стволов, пачками бросая навстречу ракеты, но «топор» нёсся, как одержимый, отражая удары одновременно полем и буровым вихрем. Без единого выстрела!

Затем «топор» открылся – и связь со Смитом погасла.

Стая призраков, втянув отпрыгнувший на антинере от битвы последний «топор», бросилась в уже почти закрывшийся тоннель. Осталось быстро тающее облако газов, где замерли остатки эскадрильи Запад-B-2.

На экране Влада застыл последний кадр, отснятый бортовыми камерами Смита: клиновидное тело, бугристая чугунно-серая броня и знак на броне – похожая на маяк череда семи прямоугольников, пересечённая тремя линиями.

* * *

Нижний Египет, 2781 год до н.э.

– По-твоему, кто их убил?

– Трудно сказать, почтенный ур-маа, – отвечая Меру, командир пустынной стражи выглядел озадаченно. – Звери таких ран не наносят, а разбойники взяли бы добро, ослов и женщин.

Солдаты конвоя прогнали стервятников, терзавших трупы, но мухи не боялись копий и вились над мёртвыми, раздутыми телами.

– Они шли из укрепления Шеду. – Командир цепким взглядом озирал холмистый горизонт. – Это обычный путь от Соляного Поля к Западному рукаву Хапи.

«Ещё вчера они были живы» – Меру с горечью повёл глазами, запечатлевая в памяти трупы людей и ослов.

Рассыпанная соль, разбросанные связки папируса, вяленая рыба, лопнувшие мешки с семенами, выделанные шкуры – всё было рассеяно по разным сторонам на сотни локтей, словно ехавших на рынок поселян смело великанской метлой.

– Вели заложить их камнями. Иначе голодные Ба лишат покоя всех на этой дороге.

– Исполню, ур-маа. Эй, парни! волоките мёртвых в одно место да соберите побольше камней!.. Почтенный, ты позволишь взять в помощь твоих мужчин?

Караван храмовой труппы стоял в отдалении. Никто не хотел приближаться к страшному месту. Мальчишка-погонщик, сновавший туда-сюда, тараторил с круглыми от ужаса глазами:

– Всех прирезали! Бабам вспороли животы – вжик! поперёк через пупок! потроха выдрали! Мужиков и ослов оскопили! Кровища струями хлыстала! Меру сказал – злые духи лютовали!

Хенеретет – кто плакал навзрыд, кто тихо всхлипывал, кто тёр висящие на шее амулеты, особенно могучий узел Исиды, и призывал Упуата, защитника караванов. Шеш спешно жевала чеснок, чтобы его святость и запах не подпустили кровожадных духов тьмы. К Нейт-ти-ти – хоть та была сама не своя, – приставали: «Позови свою богиню, позови Себека-крокодила, пусть нас оградят!»

Кругом зловеще простиралось безлюдье. По холмам топорщились сухие заросли, в низинах пучились гиблые, вонючие болота, разливая рукава ржавой, стоячей воды. Тростники замерли в безветрии, поникшие и чахлые. Ра сурово взирал с небосвода на следы побоища, устроенного демонами.

«Это знамение, – подавленно думал Меру. – Кто-то оставил трупы на моём пути, словно письмо: «Вот твоё грядущее». Я иду на Запад, в страну смерти…»

– Трогай! – наконец приказал старшина каравана. – Поехали! Могучий Упуат, храни нас в пути!..

– Оставить… им оставить… – засуетилась Шеш, отламывая часть лепёшки и прихватывая половинку рыбы. За ней увязались кто посмелей. Дары сложили у подножия грубого каменного холмика.

– Ешьте, ешьте. Тысячу хлебов для ваших Ка, тысячу кувшинов пива! Молю – не преследуйте нас, не мстите! Мы неповинны в вашей смерти!

– О, лишь бы до ночи приехать в Шеду! Там храм, там безопасно…

С севера повеяло свежестью, набежали облачка со стороны Уадж-Ур. Низины стали пологими, зазеленели кустарником. Словно и не было жуткой картины.

Нейт-ти-ти, понукая ослика – подальше от пустых девичьих разговоров! – нагнала Меру, ехавшего на сытом муле. Теперь, получив сан младшей жрицы, она меньше робела перед ур-маа, хотя разница в сане оставалась – как от берега до берега в сезон разлива.

– Позволишь ли обратиться к тебе, почтенный?

– Да, – не глядя на неё, сухо ответил Меру.

Ему было не до прекрасной ливийки. Дорога к Соляному Полю угнетала его; вдобавок томила скорбь по жертвам загадочного избиения крестьян.

– Ты «великий зрячий», – коварно начала ливийка. – Что сказало тебе твоё зрение?

«Я вижу девушку, которая цветёт и хочет плодоносить. Она зовёт, заигрывает – и напрасно. Я убит – царь велел мне устроить мистерии в пяти ближних номах. «Ибо священные игры прекрасны в руках твоих, Меру!» Подлинное отлучение от трона».

– Оно сказало: «Твои усилия тщетны».

– Разве командир не отыскал следы убийц?.. или духи затемняют всё окрест? Прости, что я спрашиваю – но пойми меня… я напугана, взволнована.

– Займи своё место рядом с хенеретет.

В досаде и злобе она придержала ослика.

«Не хочет говорить! а я так много хотела сказать!..»

«Ты молодая влюблённая дура. Я убит! мёртв!.. Царь дарует мне кедровый гроб. А Имхотеп построит пирамиду о шести ступенях – мной подсказанную!.. – и велит высечь на ней своё имя. Его Ка будут славить вековечно-вечно, он будет жить всегда…»

К сумеркам караван достиг укрепления Шеду – форта на краю Соляного Поля. Вести о расправе над крестьянами вмиг взбудоражили и гарнизон, и жителей.

Нейт-ти-ти держалась ближе к Меру и с вызовом представлялась:

– Я младшая жрица из дома Птаха.

– Воистину так, – сквозь зубы подтверждал ур-маа.

«Может, не стоило так распалять честолюбие девушки? Маленький сан необычайно возвеличивает!.. Смотри-ка, уже раздаёт пощёчины подружкам. И прочие, которых я отметил, возгордились. Будут состязаться – кто займёт место Крокодилицы и станет в хенерете «божественной рукой». Пожалуй, следует предотвратить их будущие распри – дать кое-кому право замужества».

– Завтра вышлю туда копейщиков и землекопов, – обещал начальник гарнизона. – Плохую весть ты принёс, ур-маа – но не новость. В наших местах похожее уже случалось. Разлив, слышно, силён как никогда…

– Да; с ночи, когда взошла звезда Исиды, вода прибывает так, что…

– Наводнение?

– Причём бедственное. Пусть жертвы насытят Хапи, пусть земля обогатиться илом широко вокруг!

– Да будут боги довольны!.. Нас затопляет – вода прямо-таки выступает из земли. Болота обращаются в озёра, хижины размокают и рушатся. Говорят, в такой год небо с землёй смыкается, от чего бывают молнии и вихри Шу. Ты славен, почтенный; молва обгоняет тебя… мы щедро одарим, если соизволишь прочесть для Соляного Поля «слова силы».

– Волшебные слова из уст смертного – ничто перед силой богов.

– И всё же. Ты возлюблен Осирисом. Боги тебе внемлют…

Расположились на ночлег. Нейт-ти-ти заняла в шатре лучшее место, но сон не шёл к ней; маета полнила сердце, распирала грудь невысказанной болью. Он рядом – и он недоступен. Он близок – и так далёк! Почему отвергает, за что невзлюбил? Ведь совсем недавно… в тот день… Нет, этого нельзя вынести!

Она выбежала из шатра. Прошла, широко дыша, по ночной земле – в одной набедренной повязке, освещённая луной. Стражник было насторожился, заслышав босые шаги, затем хмыкнул и потупился.

Луна, белая луна сияла среди звёзд – и Нейт-ти-ти, подобно луне, скользила сквозь тьму в полноте совершенства. Лунный лик отражался в зеркале озера; на фоне серебристого мерцания темнел силуэт Меру, обращённого лицом к воде.

– Почему ты не спишь, Нейт-ти-ти?

– Ты впрямь «великий зрячий», Меру. Как ты узнал, что это я?..

– Иди в шатёр.

– Я хочу услышать одно слово.

«Вот неотвязная…»

– Тогда, в четвёртый день – кто был Осирисом на плавучей сцене?

– Тебя только это заботит? – Он продолжал, не отрываясь, смотреть в сторону озера.

– Это был ты?

– Забудь.

– Ты?

Вдали в ночи послышался неясный гул, словно проснулся ветер, но воздух оставался неподвижен, как в закрытой комнате. Нейт-ти-ти почувствовала – Меру напряжён почти до дрожи.

– Если ты – мой первый мужчина…

– Это ничего не значит. – Меру порывисто обернулся. – Смотри на луну.

Она вгляделась в белый диск, висящий над водами. Чёрная туча узкой полосой пересекала лунный лик, двигаясь быстро, будто гонимая бурей. Ушла – затем возникла вновь. Она стала больше!

– О, Исида… что там?

– Уничтожение, – сухим шёпотом ответил Меру. – Смерть без погребения. Надо было повернуть и возвращаться в Хет-Ка-Пта. Поздно открылось моё зрение!..

Чёрная туча – чернее самой ночи! – разрасталась, разбухала; из тучи в озеро ударили – без звука! – прямые лучи молний, и вода закружилась, возвышаясь холмом, свиваясь спиральной колонной… Гул становился могучим; воздух сдвинулся, потёк по огромному кругу, увлекая пыль, колебля шатры и палатки. В Шеду раздались крики испуга и растерянности; неодетые люди, выскакивая, заметались, зашумели; ослы стали прыгать, рваться с привязи.

– Меру! Скорее! скажи «слова силы»! – завопила Нейт-ти-ти.

В небе закружились, возникая из пустоты, пухлые аспидно-серые облака, заволакивая всё клубящимся покровом. Пыль поднялась до облаков сплошной стеной – Шеду объяло вращение мрака, а над пустой серединой выпукло нависло чёрное брюхо тучи, куда изогнутым, вьющимся столпом втягивалась озёрная вода.

– Спаси меня, Меру!!

Он стоял под опускающейся тучей, в грозовой мгле; его белые одежды развевались. В глазах-топазах сверкали вспышки небесного пламени. Молнии перестали угасать – они шипели и трещали, заглушая панику на земле, они были словно горящие спицы, шарящие по Шеду и стоянке каравана.

– Нет спасения! – едва донёсся голос Меру. – Нам конец!

В свете молний с гулким уханьем сверху упали зелёные смерчи. Нейт-ти-ти бросилась бежать, сама не ведая куда, но угодила в бурлящую воду и потеряла землю под ногами. Она вдохнула – и захлебнулась.

Очнулась в полной темноте, в каком-то кожаном мешке. Забилась, пытаясь вырваться из мягкой ловушки, но мешок прочно облегал со всех сторон. Длинные пальцы без костей полезли в рот; Нейт-ти-ти хрипела и кашляла, призывая на помощь, но крики тотчас глохли, а снаружи булькало и клокотало.

Вот, сейчас резанёт поперёк живота!..

Но мешок раскрылся, выпуская пленницу; в глаза хлынул свет – и наступила вечность.

1 В.Лебедев-Кумач «Спортивный марш»

Глава 5. Они возвращаются из тьмы

Тогда отдало море мёртвых, бывших в нём, и смерть и ад отдали мёртвых, которые были в них

Откровение 20, 13

– Я подозревала – в армии служить паршиво, – призналась Джи, сдвинув хатимаки пониже, чтобы пот не тёк в глаза, – но не думала, что насколько.

Они с Ромой, согнувшись пополам, драили коридоры Cathous’а патентованными губками «для мытья любых поверхностей», обмакивая их в широкие оранжевые вёдра и туда же отжимая. Босиком, в оранжевых рубашках без воротника и рукавов, в оранжевых бермудах. Даже шнуры, заменявшие в XXXI веке ножные кандалы, были кричаще-апельсинового цвета.

Что касается служак-уборщиков – всех! как нарочно! разведка! взяла на проверку! – то заменить их могут только овцы. В особенности арестантки.

Полюбоваться на позорище явились все, даже ленивые и соня Лава-Лава, готовая давить постель круглые сутки. Ишача на пищеблоке и на раздаче в столовке, драчуньи не имели бы аншлаг – вход на кухню ограничен, а за стойкой ног не видно.

– Ну как, звёздочка ясная, накрылись твои нашивки флайт-сержанта? – злорадно пропела та, которую Рома аттестовала: «Ножки, как у козы рожки». – Побузи ещё, и патент психолога отнимут.

Рома распрямилась, утирая лоб предплечьем, а вредная скотина улизнула, на прощанье так задев ведро, что половина выплеснулась на пол. Еле удалось схватить посудину, чтоб всё не вылилось.

«Я не овца, – с усилием напомнила себе Рома, – я на это плюю! Я отсюда выдерусь. Я не нарываюсь. В субботу выхожу из-под ареста».

Набавить себе дней гауптвахты и в воскресенье не увидеть Гера – этого она не вынесла бы.

Хорошо, не все сволочи в Кошкином Доме!

Ариес, душа-баран, умел утешить.

Подруга Маха приносила угощение и, сев вместе с арестантками на корточки, делилась новостями и кошмарами: «Считая Смита, четверо погибли. Нас той же дохлятиной кормят, что и вас. Приснилось – я горю, а кругом люди. Сразу после траура у русских с немцами будет гулянка. Нас не приглашают – мол, арийцам бабы не нужны, им войну подавай».

Даже Локс – вот не ждала! – пришёл как человек. Замкнутый, в глазах ни смешинки, ни издёвки. Протянул конфеты экстра-класса, из офицерского ресторана:

– У вас карманов нет, ешьте по-скорому.

– Разговоры ходят про отраву, – с подозрением скосилась Рома. Как можно Локсу верить? Он всегда с подвохом; не угадаешь, что преподнесёт.

– Выбери одну для меня. Сама. – Локс даже не сморгнул на её недоверие.

В груди на миг полыхнула какая-то слепая ненависть; вместе с этим Рома поняла, что вот-вот повесится на Локса тряпкой и заплачет. Он притягивал, такой подонок!

А ещё он принюхивался – издали, сосредоточенно, с большим сомнением.

Конфеты таяли в руках, пришлось пальцы облизывать. Джи, заметно поумневшая за двое суток, вздыхала и старалась помириться:

– Конечно, дурь всё это, с телефоном. Но без новостей, без музыки, игрушек – так скучно! А я стих сочинила, хотела в Сеть задвинуть. Там есть страница для талантливых овец.

– Ну? Прочитай.

Я родилась в кошаре, не знаю от кого

И про любовь земную не знала ничего

И вот я стала ярка, во мне бушует кровь

И все мне намекают про секес и любовь

А мужики, как волки, всё манят и зовут

А я боюсь и чую – они меня сожрут

– Чистая правда. – Рома восхитилась искренним стихотворением. – Ты ещё придумай, как ты встретила единственного, настоящего.

– Как же я придумаю, если я его пока не встретила? Я ведь про жизнь сочиняю, а не так просто. Наверно, надо подписать: «Джи, с такой-то базы». Может, мне кто-нибудь ответит. Или премию дадут.

Всё кончается, и мучительный арест закончился. Апельсиновую робу и шнур-наножник Рома так швырнула в ящик, будто навек отрекалась от них. Завтра воскресенье! конец трауру! гости валом повалят! И самое главное – Гер прилетит с планеты. Он твёрдо обещал.

Рома подольстилась к Ма, покаялась, всхлипнула, и Ма снизошла:

– Давай, овца, восстанавливай репутацию.Твой снова тебя заказал…

Джи упивалась возвращённым телефоном.

– Я нашла! Это день, двадцать третье февраля, у них праздник Красной Армии и двух флотов, морского и космического. Где мужики про железо поют, нам не светит.

Двери Кошкина Дома гостеприимно распахнулись, и оголодавший сильный пол ринулся внутрь – прямиком к барной стойке, где проснувшаяся Лава-Лава и лучезарная Гугуай наливали за тройную цену. Чтобы поверить в свои силы, мужчинам надо нахлестаться.

– Джентльмены, помянем чёрного Смита с ребятами.

– Восток сегодня тоже пьёт первую в их честь. Стоя и не чокаясь.

– Но, Бен, их первая – это вот столько, – пальцами показал Райт. – Причём натощак. Только Смит – вечная память, – мог с ними равняться. Больше таких парней в мире нет.

Рома одевалась, переодевалась, злилась, накрашивалась, размывалась, притиралась там и сям. Наконец, отчаявшись, вышла с замиранием сердца, с бьющейся в голове мыслью: «Я выгляжу ужасно!»

Он ждал её с цветами.

На Иньяне, среди вечного дня, растут цветы – диковинные, будто из воска вылепленные, похожие на кремовые украшения тортов, а пыльца на них крупная, как бисер. Круглые коричневые организмы величиной с десятицентовик, трепеща мембранами, летают над ними. Запах – умопомрачительный. Гер принёс цветы в запечатанном пакете, чтобы распаковать букет в люксе. Чтобы запах достался ей одной… иначе все в зале повернутся.

– Ой. Как здорово. Спаси-и-ибо…

– Радость, ты великолепно выглядишь. Как живая сказка.

Она тискала хрусткий пакет и млела, пока Гер тихо заказывал еду в номер.

Джи, наряженная византийской одалиской (что поделать – внешность, типаж), чирикала с бретонцем (никуда не денешься – тянет к блондинам) и поглядывала краем глаза на Рому, тающую в молчаливом восторге. Ишь, какого подцепила, стриженая!.. Удержаться было невозможно, хотя от страха колотилось сердце и сохло во рту. Встав так, чтобы никто не догадался о её проделке, Джи тайком достала телефон и незаметно щёлкнула шведа раз несколько.

Уму непостижимо, к каким ухищрениям прибегают люди, чтобы насытить свою нездоровую страсть, от которой они клятвенно зарекались.

* * *

– Товарищи, камрады! – начал вступительную речь майор Филин. – Мы собрались сегодня тихо погудеть по случаю нашего праздника. Те, кто идёт в рейд, будут пить лимонад без всяких разговоров. Все помнят, что пьяный пилот – покойник. Ссылки на то, как Деев и Макартур четверть века назад летали с Луны на Венеру… да, к девкам… эти ссылки к рассмотрению не принимаются. Тогда было затишье. Спонсор праздника – фирма «Хонг Дьеу». Расползаясь по берлогам, каждый должен принять кам дай для очистки мозга. За трезвяк отвечает товарищ Шон. Сначала выпьем в честь бойцов, павших позавчера…

Выговорившись, наверно, на неделю вперёд, немногословный майор наглухо умолк до конца попойки.

Съев традиционную шоколадку, Влад заметил для просветлённого Пухова:

– Бога благодари, что сириане – призраки и чудища, не знают нашего календаря. А то бы налетали аккурат по праздникам, как по графику.

– Мы спутаем их карты, – убеждённо заявил Дэнсиро. – Синто, буддизм, православие, римская вера, индуисты… Будучи однородными, они не в состоянии учесть наше разнообразие.

– Э-э, Дэнсиро-кун, технический стандарт ещё не означает! – Пухов, любитель препираться, тотчас затеял спор. – Если ксенологи не врут, у них в ходу одних десантников – дюжина типовых моделей, причём иные типы юзаются лет по полтораста!

– Крэппкая вотка-а-а… – дохнул Тойво, выпучив глаза. – Запористо! Эт-то не ят, эт-то корасто хуше… Мошет пыть, ваше сакэ?

– Нордическим людям сакэ – только мягкая разминка.

– Когда-нибудь выяснят или нет – есть у них нации, расы? или они – биокомпьютеры? – Разогретый спиртным, Пухов пылал жаждой познания и хотел дискуссий. Его жертвой стал египтянин Бутрос из Восток-Воли-3, затесавшийся на праздник Красной Армии. – Коды-то и у нас одинаковые, а языки?

– Это никто не ведает, – широко улыбнулся копт, тщательно подобрав русские слова. – Они берегут тайность.

– Вот, кстати, – обратился Влад к Хонке, созерцавшему шумное собрание. – Один друг с планеты сбросил запись – разговоры «топоров», звуковая развёртка.

– Неужели перевод? – скептически взглянул Вальтер. – Или ещё одно прочтение?

Озвучение сирианской связи новинкой не являлось; бытовали десятки версий транскрипции, но преобразовать неровности гравиполя в нечто связное не удавалось. Выяснили одно: у сириан есть понятие личности, по крайней мере – личности вожака, старшего в стае. И ещё – в части случаев призраки без всякой ощутимой связи прекрасно координируют свои действия.

– Какой там перевод… Послушай. Обрати внимание на повторяемую фразу.

Вальтер приложил телефон к уху. Голос, звучавший там, был синтезирован компьютером – совершенно без выражения, ни мужской, ни женский, словно говорил робот низкого класса:

– Наи. Ман га бат. Та йо. Ман га бат. Кеха мэ. Хева ю сета. Та йо. Ман га бат. Эна би. Ха ю. Уэй ти ю харэ. Та йо. Ман га бат.

– Галиматья, – честно сказал Вальтер. – Это прислал франкон или…

– Или.

– А у неё есть на сей счёт какие-то соображения?

– Есть у аналитиков Вирхова, через которых она это пропустила. Хотя сигналы «да» и «нет» давно известны… Дело в повторах – ты их заметил?

– Да, что-то вроде «Ба-ра-бан».

– Ман га бат, – уточнил Влад. – Они считают это личным детерминативом существа, которому мы задолжали. Я имею в виду Маяка. Это скорее имя, чем звание. Повторы типа «Есть, командир» у сириан бывают часто, а вот званий либо вовсе нет, либо их жутко много. Аналитики полагают, что обращения схожи с нашими: «Да, Сокол», «Есть, Филин».

– Могу лишь сказать, что Ман-га-бат – весьма способная тварь. Он уже понимает слово «бритва» и додумался, как уходить из-под нашего удара.

– Да, быстро учится, – со скрытым раздражением признал Влад. – На прежних вожаков непохоже. Те были консерваторы, бой от боя строй не меняли. Кто-то у них решил пересмотреть концепт и двинул новаторов на передовую. Впечатление такое: Мангабат вывел стаи на Запад-B-3 не для драки, а чтобы изучить наши приёмы. Ну что ж, в следующий раз покажем ему, какие у нас фокусы в запасе! Я предлагаю вот что… – сев к Вальтеру поближе и поманив к себе Шона, Влад стал нашёптывать им нечто интересное, обеими руками показывая хитроумные манёвры.

Совещание Троицы терялось в мешанине громких голосов:

– …не секрет! Это споры, как у грибов. Подсадил одну в схему, и она пошла дробиться, распускать грибницу. У неё молекулярная программа на врастание в наши процессоры…

– Зря я хаял еду из колоний. Когда пошёл земной продукт, я втрое больше залюбил Голду.

– Я ше говорил, Пухофф – Земля исчахла. Ета – эт-то здоровый грунт, ширная поччва. Вкуссные булки нэ растут на песке и камне. Коровы не етят водороссель и рибу.

– Братва! Сегодня Кошкин Дом открылся! Надо заглянуть, овец проведать.

– Как эт-то зовёцца – любобаб? баболюп?

– Большой генератор тоннеля – в простое, хотя им можно запускать и малые машины. А уж планетарным стартовым… Но – тссс! У меня договор с франконом; он роет под Вирхова, а я под Деева. Главное, чтоб был приказ по От-Иньяну: «В случае особой…» и так дальше. Можно эскадрилью запулить на пять радиусов системы. С планетарного – на двадцать радиусов! Как вам идея?

– Товарищ Сокол, в целом я согласен. У нас в проекте Фо-минь на базе Тьен-фонг такое испытывалось. Но была признана оптимальной отправка шести-восьми машин истребительного класса. Иначе – риск бокового выброса из тоннеля.

– А сириане входят и выходят! Что мы, хуже?

– Их тоннель короткий и широкий, – сухо отчеканил вьет. – Они работают сблизи, до одного радиуса.

– Согласен. Значит, два звена и боезаправщик, или плюс фрегат.

Хонка потёр лоб, отгоняя тёплую хмельную одурь:

– Генератор базы даст один пуск в полчаса. Добавим десять минут на установку группы по оси тоннеля… Разумеется, если будет приказ.

– Метеорный рой подходит к звезде, – судачили в стороне. – Астрономы уже насчитали до сотни обломков.

– То-то Маяк около Глиз вертится!

– Нет, совпадение случайное.

– Поговори с аналитиками. Половина связи сириан – чутьё, нашими приборами не засекается. То же с призом – они его чуют, а лоцировать не могут.

– Знаешь, есть законы физики!

– А есть предчувствие. Кто лет пять служил, расскажут: когда летишь, иной раз ёкнет – и раньше, чем успел подумать, свернёшь в сторону, тут залп с дрейфера.

– Мы должны найти этот объект, – настаивал Отто, пристукивая кулаком по столу. – Мы, а не они! Нельзя отдавать монстрам наших замороженных женщин. Даже мёртвые, они не должны достаться сирианам. Это значило бы допустить, что их загробный покой осквернён.

– Отто, думай реально, сантименты в сторону. Приз не главное. Надо выкурить космоносец из системы, а после можно заняться розысками.

– Он прав! – Вальтер встал, краем уха перехватив страстные призывы унтер-лейтенанта. – Мужчина не достоин называться таковым, если не защищает женщину, кто бы она ни была. Зачем мы очищали Европу от нечисти, как не ради этого?

Отто в благодарность за поддержку отсалютовал ему по обычаю «лапчатых» и добавил, поднявшись со стаканом в руке:

– Когда враг входит в город, женщины теряют честь. Пью за то, что этого не случится. Здесь – есть – мы!

Рыцарский тост его был горячо поддержан всеми, после чего соратники рванули старинный марш, прогремевший в двух мировых войнах:

Дружба-freundschaft, дружба-freundschaft!

Плечом к плечу стоим опять –

Врагам союз наш не сломать!

Навеки – дружба-freundschaft, дружба-freundschaft!

Всегда мы вместе, всегда мы вместе,

Бундесвер и славянская рать!

Так длилось, пока Влад не угадал момент всеобщего перепития и не скомандовал на правах хозяина:

– Я летучая мышь, всем спать! Шон, становись у выхода и раздавай кам дай.

БАД против похмелья выдавался безвозмездно – ради праздника и дружбы, – но обязательно с красочным буклетом «Хонг Дьеу».

* * *

Размышляя о своей судьбе овечьей, Джи убиралась в нефритовой зале, где сегодня был кутёж. Американы неделю не видели женщин! чуть не умерли от воздержания. А служак-уборщиков разведка ещё не вернула – значит, впрягайся, овца.

Географию она учила в Бет-Шемеше, близ Иерусалима – разумеется, в кошаре. На вирт-экране мир казался нарисованным. Где он, этот красивый и широкий мир?.. За забором шумный город, толчея людей; выйдешь – кругом военные и добровольцы: солдаты Лиги, ЦАХАЛ 1, чёрная сотня, минитмены, крестоносцы. Все хоть раз, но должны послужить на Святой Земле. Откуда они съехались? как они там живут, в экранном мире?

Острова Бретань вообще, по её мнению, не было. Пока ей не встретился Гевин, она в этот остров не верила.

Теперь у неё был новый бретонец. Ему здорово нравилось, что она любила и помнила Гевина. Джи будто перешла из одних добрых рук в другие. Так бывает в домах отдыха, где гости часто гибнут.

Но Ромка-то, Ромка!.. Противная. Почему ей сразу такой классный гость достался? Она смеётся, не рассказывает. Наверное, умеет что-нибудь особенное, обольстительное. Другая бы по дружбе поделилась, а она молчит! Нет у неё стадного чувства…

По коридору мимо залы прошёл Локс, держа подмышкой коробку из стеклометалла. Где его носило? Усталый, поникший, глаза ввалились.

Поставив пылесос к стене, Джи скинула тапочки и мягкими ногами поспешила следом.

Она поскребла сенсор домофона. Недовольный голос из стены спросил:

– Что тебе нужно?

– Пусти, Локс. Дело есть.

– Если пришла с ерундой, больно сделаю.

– Честно!

Далеко он её не пустил. Закрыв дверь, к ней же и прижал, положив ладонь на плечо. Джи, за день испытавшая тьму всяких чувств и ощущений, под его ладонью поняла, что в остаток дня может получить ещё два раза по столько. Если он пощекочет за ушком, она замяукает и позабудет о бретонцах.

Он втягивал её запах. Провёл пальцами сбоку по шее. Губы его приоткрылись, будто лепестки цветка, а веки опустились. Джи потеряла мысль, с которой так нетерпеливо скребла сенсор.

– У тебя был мужчина.

Джи очнулась; у неё вырвался смешок:

– Ой-вэй, какой догадливый!

– У тебя был кот.

– А, это Райт меня лапал, чтоб позлить Маху. Наверно, до нас он играл с Бармаглотом.

– Какой злой у него кот сегодня… – опустив лицо, Локс умолк, словно пережидая подступивший изнутри приступ боли.

– Мяу?.. – напомнила о себе Джи, потёршись щекой о его руку и пощекотав её волосами. Локс поднял голову и улыбнулся, хотя глаза его остались отрешёнными.

– Ты славная, Джаннат. Говори, с чем пришла.

– Смотри, – она достала телефон. – Вот парень, который обаял Ромку. Его звать Гер Эллестингер. Они были вместе ведь рабочий день, – подчеркнула Джи. – Он часа полтора как ушёл. Наверно, уже улетел на Иньян.

Локс резко посуровел:

– Режим приватности – для кого существует? Что положено за нарушение?

– Но ты же хотел. Ты о нём спрашивал. – Джи надула губы, очень обиженная тем, что Локс её не похвалил. – Я для тебя!.. Ты ведь никому не скажешь?

– Чтоб это было в последний раз, – отрезал Локс, вырвал телефон и направился к рабочему столу. – Ещё нарушишь – сам за ухо к Ма отведу.

Джи бесшумно засеменила за ним. Прохладный бассейн под невидимой плёнкой обласкал её босые ноги.

– А я тебе понравилась? там, в коридоре, где мы с Ромкой мыли пол?

– В смысле? – Локс открыл беспроводной порт компа, вошёл в телефон и стал искать фото в его памяти.

– Ну, по эстетике. Кое-кто предпочитает невольниц. На Кипре нам читали курс арт-рабства, прикольно. Я даже один раз в кино снималась, – похвасталась Джи. – Живое кино, не 3D, понимаешь? В массовке. Тут вот тряпочка и больше ничего.

– Знаю-знаю, – не оборачиваясь, бубнил Локс, доводивший лицо Гера на экране до полного совершенства. – Кипрос-видео, кино для мужчин. Сколько дали за съёмку?

– Три дня кормили на студии. – Джи вспомнила и огорчилась. Турки, одно слово! И с кем договорились, даже тем не доплатили.

– Забирай. Больше так не делай. До свидания.

– А… – Джи загрустила.

«Гонит. Значит, не нравлюсь. А я так старалась – сняла, принесла! Ну что за сволочь! Хоть бы слово хорошее…»

– Хочешь остаться?

– Да! Мяу! – Она едва не запрыгала.

– Закончи с нефритовой залой. Потом приходи. Будем смотреть новую коллекцию. – Локс открыл принесённую коробку. – Поможешь раскладывать в боксы. Готова?

Джи не помнила, как вылетела из двери и неслась по коридору. Потом ноги подкосились. Чтобы не упасть, опёрлась о стену. Согнулась с утробным звуком в горле, сплюнула тягучую слюну. Фу, фу! Бррр, вспоминать не хочется! А оно всё копошилось, ёрзало, будто в глазах застряло, даже когда зажмуришься…

…без глаз, без ничего, полупрозрачное и скользкое, похожее на ветвящиеся провода с набухшими желваками…

Где он это взял?! как это можно в дом вносить?

Вот вся любовь! Зря, что ли, старшие овцы говорят: «Локс умеет привадить, умеет отвадить».

* * *

В пустой тьме неровно колыхалось гравитационное поле.

– Глава, глава, домина зовёт.

– Скажи дому. Скажи большим главам. Не мне.

– Тебе, тебе, глава. Ты глава передний, злой глава. Тебе надо.

– Я лажу потроха, я думаю мысли, я вынашиваю умыслы. Им, домина!

– Слышь меня, глава передний. Издали ветер, глас. Видь место!

Вошло зрение и разлилось. Явился шар, словно глиняный. Кругом вертятся крупицы, лучат, пышут светом, откидывают тельца-точки. Те вьются, снуют прихотливо, ткут ловчую сеть в свете пламенных крупиц, ширятся, разводят пути-нити. Точки – крохи, в них большой огонь, уничтожающий.

– Здесь.

– Знаю. Богоугодный здесь пал.

– Нет. Точно нет.

– Как?!

– Мой наружный сведал, подтвердил.

– А говорил – ушёл!

– Домина того места не смекнула весть. Поруха вести. Твоего дома наружный сведал снова. Истинно, Богоугодный в нашем месте. Мы снеслись, сопоставили. Тут он.

– Что теперь? – помедлив, спросил передний глава.

– Бойся. Оберегайся.

– Не буду.

– Бойся. Моим выходящим велено бояться.

– Не буду.

– Он уничтожит.

– Твои выходящие не чета мне. Я другой. За весть дом воздаст! А сахи замкнутого обладателя достанутся моему дому. Я возьму их.

* * *

Еврозона, Эльзас. 3051 год

– Знаешь, сколько яйцеклеток в яичниках нормальной женщины?

– Отстань. Где ты видал этих нормальных женщин?

– Пятьсот яйцеклеток. Одна баба может родить целый батальон.

– Малый, ты охренел в каземате. Останься наверху и переспи с кем-нибудь, тебе сразу полегчает. Или представь: подружка залетела. Места себе не найдёшь, опять в землю зароешься…

– Не-е-е, мне мутанты не нужны! Я хочу пацана с гарантией.

– У тебя столько бабок не будет – ни завтра, никогда. Элитное яйцо стоит…

– Интересно, станок уже размотал нитку? – Младший биотехник откусил от блинчика, начинённого серым фаршем. – Бяааа, перца не пожалели! Что за дерьмо они внутрь кладут?..

Лифт гремел и раскачивался, унося вниз пару приятелей, нагруженных жратвой. Они сидели на упаковках газированной воды, кругом громоздились мешки с лапшой, сухим супом, вяленой рыбой, сыром, инжиром, финиками и прочими продуктами длительного хранения.

–Молекула – два метра! Дэ-эн-ка… Слышь, её в микроскоп видно.

– Чего ты ёрзаешь? Она что – твоя собственная? Можно подумать, её из тебя на катушку мотают…

– Интересно! Меня забирает, как эти яйца делают. Сплю и вижу. Сперва отмочат…

– Замочат.

– Проехали. Потом процедят, в ямочки разложат…

– И тут подходишь ты. А они в ямочках дрожат. Вот почему тебя колбасит – твой генофонд зря пропадает… Хочешь всех обсеменить, чтоб кругом твои клоны бродили. Подумай – а ты нужен? Тебя надо замочить и процедить, потом заморозить. Всех будут сто лет твоим бульоном поливать. Вечный кайф. Стоишь в бутылке, в холодильнике…

– Пошёл ты!..

Лифт миновал стометровую отметку, но до пункта назначения было ещё скрипеть и скрипеть.

Там, в глубине, лежала сеть тоннельных коммуникаций, проложенных каким-то древним правительством – или самим Иблисом.

Говорят, раньше у Женевского озера сеть смыкалась с подземным чертогом «Властелин колец», где гяуры гоняли по кругу звёздный огонь – гоняли, пока он не разлетался на искры. Так искали невидимую силу тьмы, которую потом запрягли в космолёты.

Впрочем, старики рассказывают много всяких баек!

– Не вздумай к яйцам подходить, сглазишь, – глумился старший биотехник. – Ты их хочешь, как баран овцу. Это будет порча! Если Мозг скажет, что гены порюхались, Чёрный отрежет всей бригаде…

Глубина 240 метров. Кабина встала.

– Эй, Мозг, у тебя готово?! – орали приятели, разгружая лифт.

– Почти! – крикнул биоинженер из лабораторной пещеры. – Подходите сюда!

Рядом с колдовской нездешней техникой приятели говорили потише и старались не топать.

Проверка партии яиц – важное дело! Отсев готового материала не должен превышать пять сотых, иначе…

– Из них накрутили фарш для блинчиков, – шепнул старший младшему, который давился перечной отрыжкой.

– Из кого?!..

– До нас была команда. Они дали семь процентов брака…

– Фу! Тьфу!

– Не пугай малого… Удалось с первой попытки, – мурлыкал Мозг, бегая пальцами по сенсорам. В воздухе развернулась плоскость вирт-экрана. Изогнутые иглы точными движениями распрямляли какую-то длинную толстую верёвку.

– Это и есть дэ-эн-ка? – опасливо спросил младший.

– Она самая. Я уже начал считывать код. Через минуту… две… пойдёт расшифровка.

– А где тут что? – Младший метался глазами.

– Здесь – библиотека кодов. – Инженер открыл ещё несколько светящихся плоскостей. – Все генотипы давно декодированы. Программа позволяет – а! визуализировать их как портрет – и бэ! – просчитать, когда и какие посторонние инклюзии внедрялись.

– Инклю…

– Ну, примеси. – Мозг поморщился. – Чуждые гены, мутации.

Техники враждебно наблюдали за экранами. Шайтанские науки многим жизнь испортили. Деление людей на категории, селекция, счисление пороков и способностей – всё от генетики.

С другой стороны, эти штуки позволяют зачинать выносливых бойцов. Правда, не все бабы соглашаются подсаживать яйцо. Как можно – не от мужа!.. Это для греховодниц, для презренных, кем все брезгуют.

– Ага! Вот, читайте – свойства генотипа.

– Это не по-нашенски.

– Русский текст. Сейчас включу перевод…

/// РЕГИОН: северный Иран. СРОК: ок. 2170-2210 гг. ПОЛ: женский. ПРИМЕСИ: 1) азербайджанский тип, ок. 2100 г., открыт на 32%; 2) южно-славянский тип, ок. 2200 г., открыт на 47%; 3) англосаксонский тип, ок. 2400 г., блокирован. СЕРИЯ: «иранка S14», без ограничений использования.

Старший скорчился:

– Порченая. Со всеми валялась.

– Чиста как гурия! – строго возразил Мозг. – Присадки один-два введены до серийной стандартизации и – видишь? – их оставили работать. Англосаксом хотели улучшить, но передумали.

– А личико, личико покажи! – Младший буквально стонал.

– Сейчас должно нарисоваться. – Инженер добавил опции «фенотип» и «расширенный отногенез». – В каком возрасте хочешь её увидеть?

– Пятнадцать лет! – выдохнул младший.

– Условия жизни? Упитанность, трудовые нагрузки, вредности, уровень образования?

– Не очень жирная, но в теле. Работа по дому, – спешно выкладывал озабоченный малый. – Не пьёт, не курит, не ширяется. Средняя школа!

– Загар?

– Беленькая!

– Интеллект?

– Выше овцы.

Экран принялся воплощать нагую красу. От каркаса к оболочке – костяк, нервы и сосуды, мускулы, гладь кожи… Полилась смоль волос, растекаясь по плечам, округлилась грудь. Жгучие глаза обласкали младшего глубоким, долгим взглядом – одновременно стыдливым и полным скрытой страсти.

–О-о-о… Она в самом деле будет такая?..

– Если соблюдать условия развития. Онтогенез бывает разный.

– Их в ящике сто двадцать штук. – Старший толкнул друга локтем. – Пять тыщ марок, и она твоя. Займи у Чёрного, ха-ха! Найдёшь ей мамку, выносит, потом догонишь ускорителем, если не терпится…

/// ДЕФЕКТЫ: склонность к образованию родинок 12%, ожирение 18%, атеросклероз 4%, возрастное слабоумие 7%. МУТАЦИИ: нет

– Рискни! Если не перекормишь девку, прослужит долго. Как раз столько, чтоб ты расплатился с Чёрным.

– Вроде контроль наладился. – Инженер потянулся в кресле. – Несите второй ящик. Осторожней с охлаждением!

/// НЕУТОЧНЁННЫЙ ДЕФЕКТ. Ген не читается, блокирован. Значение 0%, возможная опасность 0%, проявление в фенотипе 0%

Всегда эти заусенцы… Поставщики допускают одну и ту же ошибку во всех партиях. Привычно поискав значение дефекта, Мозг убедился – опять заложена погрешность в механизме памяти. Нулевое значение. Не стоит беспокоиться.

Контейнер вяло дымил морозным паром. Техники надели рукавицы, бережно сняли пломбы и убрали защитную крышку. Внутри, в ячейках, рядами стояли боксы с яйцеклетками.

– Откуда они вообще берутся? – пробормотал младший, подхватывая избранный инженером бокс и устанавливая в приёмник контрольного станка. Пальцы манипулятора взяли заиндевевший «стакан» и утянули внутрь.

– Тебе надо это знать? – Старший взялся за очередной «стакан». – Захотел стать фаршем?

– Но ведь кто-то их штампует, верно?.. – Младший оглянулся в сторону тоннеля. Из дыры, уходящей в неведомую даль, на него молча смотрела тьма.

Подземное царство… Куда ведёт тоннель? В Страсбур, в Нанси или в Дижон? Половые клетки прибывали на дрезине с автопилотом, без людей. Их сгружали, и дрезина уносилась в темноту.

– Англия, Америка – какая разница? Нам платят, вот и молчи.

* * *

Наверху, в городе Мюлузе, близился вечер.

Улица, когда-то узкая, была расширена таранными бульдозерами втрое, чтобы облегчить ход гигроботам, а также обзор и обстрел с воздуха. Смердящие выхлопами, латаные, ржавые авто в яркой размалёвке, вело– и моторикши, пёстро снующие люди двигались как кипящий хаос, в бедламе гудков, воплей, лязга и звона. Закутанные лица женщин, манящие глазки над краем платка…

Курьер шёл к ресторану «Термояд» в сопровождении плечистого мулата, вооружённого электропалкой.

Овальное женственное лицо курьера выражало брезгливое превосходство над окружающей слякотью. Выпуклые бледно-голубые глаза с белёсыми ресницами смотрели на всё свысока, мясистый нос был слегка вздёрнут; ветерок шевелил его жидкие соломенные волосы. Напористая, быстрая походка выдавала в нём энергичного, знающего себе цену человека.

Скопище метисов бодрило его своей грязью, вонью и опасностью. Что это? базар, восстание, грабёж?.. В благолепных странах такого и за деньги не увидишь. Но будь начеку, гляди в оба!

Под рубахой-афро у курьера грелась «Тула-комби» со звуковой приставкой и параллельным магазином рвотных пуль. Хотите, чтоб вся улица вам кланялась? только нажмите.

– Могу свозить в Сен-Дье, – развивал мулат туристическую программу, стращая встречных электрическим дубьём и залпами матерщины. – Охота на девок, всего триста дойчмарок или сто рупь. Красавицы! – Он смачно поцеловал пальцы, сложенные щепотью. – Есть и хорошие мальчики.

Смеркалось. Улицы заливала темнота, там-сям затлели тусклые огни, будто потайные фонари воров. Толпа редела. Стали разгораться вывески притонов, забряцала музыка; потекли с кухонь пряные запахи стряпни, а из динамиков – кошачье пение.

Показались простоволосые девушки, накрашенные как матрёшки, в шальварах, с обнажёнными животами. В их стеклянных кукольных глазах клубился дым безумия.

«Начинается жизнь» – Курьер заметил вдали силуэт патрульного гигробота. Угловатое туловище на высоких паучьих ногах плыло по закатному небу, над самыми крышами, то и дело посылая вниз луч прожектора. Удары ступней-платформ ещё не слышны, но уже доносится тревожный позывной: «Зззииууу… Зззииууу…»

– Шайтан, – злобно бросил мулат. – Пипл стал собачий, падаль – ес! Нихт удалых парней, как раньше. Они стреляли с базуки, клали мины. Всех килл дойче свиньи, рюсски, норвег, америкос – тьфу! Теперь одна парша и язва…

Далёкая сторожевая башня оккупантов заговорила громовым голосом на старомодном «хохдойче», покрывая весь Мюлуз могучей, сотрясающей стёкла речью. Она олицетворяла мощь победившей Лиги Наций.

– Внимание, с третьим сигналом наступает время строгого режима. Движение машин по дороге на Базель запрещается. Все лица, приблизившиеся к кордонной линии на километр, будут остановлены силой оружия.

После паузы башня повторила предупреждение на тарабарском языке еврожителей.

Грозный призыв «Внимание!» звучал по всей зоне – от границ Шотландии и Уэльса до Лондона, до Страны Басков и бразильской Португалии, до Римского протектората, Триеста и Палермо.

Над зоной распростёрлась ночь. Синие глаза башен зорко следили за гигантским гетто, бывшим некогда олицетворением красоты, благополучия и силы западной цивилизации.

– Мусью, дайте марку! Дайте крону, мусью! – вились рядом попрошайки.

– Пан, дай мне рупь!

– Цыц, объедки! – рычал мулат, раздавая щелчки палкой.

Озираясь по-хозяйски, курьер встряхнул соломенными прядями. Гигробот скользил поперёк главной улицы, его луч освещал кособокие дома примерно в километре отсюда, но видеокамеры патрулей очень зоркие. Лучше держаться в тени, минуя фонари в обход.

– Свернём-ка.

– Ес, брат мусью. Иль фо смотреть вниз, не вляпайся!

Смрад повсюду. На проспекте сильно пахло сортиром, а в переулках и того хлеще. Тени, опёршись о стену, журчали себе под ноги.

Из дверей тянуло духом травки и синтетического курева. Мутные выпученные глаза, мокро сопящие носы, отвислые губы с текущей слюной показывались из окон и пропадали в темноте жилищ, напоминавших норы. Через два шага на третий хрустели шприцы, размазываясь следами густой липкой крови.

«Надо будет выбросить ботинки», – подумал курьер.

Кто-то сидел в луже, бессмысленно водя распухшим синюшным лицом и разевая рот.

Явилась ленивая мысль – на ходу достать «комби», перевести на огонь боевым стволом и в упор совершить акт милосердия.

«Всё равно он уже мёртв. Осталось убрать падаль».

Размышляя, курьер упустил шанс оказать благодеяние. Или заговорила скупость. Патрон дороже, чем это существо.

Во дворике мужчины окружили пятачок, где стравливали петухов. Здесь кричали, бросали букмекеру деньги. Глаза игроков горели припадочным огнём. Кто-то вцепился в соседа, стал бешено трепать, лезть ногтями в лицо.

– Держимся подальше, брат мусью.

Шатающиеся фигуры шли неведомо куда, порою мыча в спазмах утробной злобы. Курьер ощущал их тупые взгляды – жители тьмы примерялись, броситься ли на чужого.

– А вот и мсье Сотерель, – широко улыбнулся чёрный в чёрных очках и длинном чёрном кожаном плаще. Бритая голова его казалось ноздреватой в свете голубой лампы. К нему ластилась негера в коротком красном платье.

– Груз скоро будет готов. Отдохнёшь? С ней.

Курьер отрицательно покачал головой.

– Она чистая, – заверил чёрный.

– Угости бодигарда. Он заработал чаевые.

Из залов «Термояда» доносилась музыка, похожая на звук погрома, а проблески света за портьерами напоминали пожар от термитного боеприпаса. Мулат безмолвно сверился с безглазым взглядом чёрного, взял негеру выше локтя и повёл вглубь коридора. Она едва волокла ноги. Тоскливо оглянулась на белого.

– Задаток, – потребовал курьер.

Чёрный достал пачку в обёртке. Мятую бумагу покрывали пятна, словно на ней разделывали рыбу.

– Семь тыщ марок, как договорились.

Курьер пересчитал купюры, прислонившись к стене под нарисованным синим уродом – глаза-тарелки, уши-трубочки, десяток рук и ног. Надпись гласила: «Я СУРИАНИН. СЪЕМ!». Выше лучилось кривое солнце с зубастой пастью: «ЗВЕЗДА СУРИЯ».

– Хочешь – погляди, как их пакуют.

– Пожалуй. Мне важно, чтобы груз на поворотах не смещался.

– Лифт здесь.

Кабина полетела вниз по направляющим.

* * *

Второй контейнер озадачил биоинженера. Группа оплодотворения сработала на совесть, нареканий к яйцеклеткам не возникло, но при чтении русский станок раз за разом выбрасывал странный текст:

/// РЕГИОН: нижний Египет. СРОК: ок. 2800 г. до н.э. ПОЛ: женский. ПРИМЕСИ: нет. СЕРИЯ: неизвестная

Все пять контрольных образцов, выбранных по схеме, давали одинаковые результаты, включая неуточнённый дефект памяти.

– Что это значит? – привязался младший.

– Если верить машине, генотипу около… шести тысяч лет. – Инженер чувствовал себя неловко и от этого злился. – Это египтянка, причём совсем не сегодняшняя.

– Ясно, вынули гены из мумии!

– Э-э, не всё так просто, малый. Из мумий мало что можно извлечь. Во всяком случае, не полный набор. Вот если человека заморозить…

– Может, машина сбилась?

– Я перепроверил – читает точно.

– О-бал-деть!.. А это плохо или хорошо, если яйцо такое старое?

– Скорей хорошо. В древности не было радиоактивного заражения, искусственных химикатов… Ноль мутаций или около того. То есть из яиц должны вырасти очень здоровые овцы. Но где раздобыли клетки древних египтян?

– Она попала в плен, – предположил старший, – и её увели в рабство. Куда-нибудь, где были ледники. Убежала и замёрзла, а сейчас её отрыли!

– Ледников уж давным-давно нет. Только на севере.

– Она была хорошенькая, – вздохнул младший, любуясь стройной смугловатой девушкой с миндалевидными глазами, которая грустно смотрела на него с экрана. Даже белое пятно на голени её не портило. У неё были небольшие острые груди, изящная талия, и красивые ножки.

Старший первым услышал приближение лифта.

– Оп! у нас гости.

– Сам Чёрный, – сдавленно промолвил младший.

– Что за морда наглая с ним привалила?.. – Старший набычился, искоса глядя на желтоволосого типа. Тот с надменной скукой осматривался в подземелье, не отличая людей от меблировки и приборов.

Хотя старшему случалось бить и даже убивать, выражение лица его стало лживо-приветливым, едва он встретился с выпуклым водянистым взглядом гяура.

* * *

Груз отправляли с заброшенного шоссе. ведущего к Бельфору. Курьер заставил Чёрного понервничать – он долго закреплял контейнер с яйцеклетками, проверял привод несущего ротора, гонял мотор в разных режимах, велел долить горючего и масла. Ночь перевалила за середину, когда миниатюрный автожир с едва слышным стрёкотом разбежался – и растаял в чёрном небе.

– Неверный пёс, – буркнул Чёрный вслед. – Я думал, он никогда не взлетит! И чего возился?.. крутолёт исправный!

– Сотерель – контрабандист надёжный, – вступился за белого помощник негера. – Много чего возил через кордон – наркоту, деньги. Я слышал, он и людокрад умелый. Доставлял в зону девочек и мальчиков, на заказ.

– Это хороший барыш. Его что, ранили? или сорвался?.. Не пойму, с чего он взялся за дешёвую работу.

– Наверно, нет жирных заказов. Летает, чтоб не потерять сноровку. Ночной орёл! Перемахнёт кордон понизу, погранцы и не заметят. Сядет у Невшательского озера… Он всегда возвращается.

– Уважаю, – скупо одобрил курьера Чёрный.

Через неделю в швейцарском Люцерне, в клон-центре федерации овцеводов отдел доставки формировал партии отборных яйцеклеток для экспорта в инопланетные колонии. Как сюда попали боксы из контрабандного контейнера, как они замешались в ряды легального товара – знали лишь несколько человек, но они ни с кем знаниями не делились. Просто упаковывали и маркировали, в душе тихо радуясь побочному доходу, не облагаемому налогами.

Неизвестная серия давностью 6000 лет была отмечена как «северная афро W44», снабжена подложными сертификатами и разлетелась врозь по ближним и дальним звёздными системам, чтобы там превратиться в милых стройных овечек с миндалевидным разрезом глаз.

* * *

Иньян был обнаружен тысячу лет назад, ещё при наблюдениях с Земли, и долго носил имя «Gliese 581 c». С выходом в космос земляне сперва освоили ближние системы, а до Глиз Желанной дотянулись позже, в XXVIIвеке.

Обшарив систему Глиз 581, в ней нашли восемь планет; из них пять (с Иньяном) годились для добычи ископаемых. Пока на дневной половине Иньяна развивались плантации и поселения, георазведчики картографировали и зондировали остальные перспективные планеты. Всё шло к тому, что вскоре от Глиз к Солнцу полетят громады-рудовозы.

Тут в планах звёздных разведчиков пришёл черёд изучить поближе Сириус и Процион. Прежде этими горячими светилами пренебрегали – мол, стоит ли тратиться на бесполезные системы? они кратные, «экоорбиты жизни» у них нестабильны… Но рискнули.

Результатом стал злосчастный 2844 год, когда земляне на своей шкуре почувствовали, что они не одиноки во Вселенной. С тех пор земная экономика была посвящена войне.

Проект «Гео-Глиз» застрял. Однако разведку планетных богатств остановить нельзя – ещё пригодятся! Отряды астрогеологов продолжали поиск.

– Самый удобный случай подстеречь нас, – негодовал крашеный Бен Баггер, когда утром 7 марта остатки битых Запад-B-2 и B-3 собирались эскортировать катера георазведки на Маундер, шестую планету, лежащую за каменным поясом. – На виду у дрейферов, тихим ходом, с этими безоружными болванками! Ребята, все написали завещание?

– Час туда… Часов семь на высадку… Сборы, канитель – это два часа. И час обратно, – считал кто-то вслух. – К ужину вернёмся.

– Если Бог над нами сжалится. – Бен, побывав под первым ударом стай Маяка, ещё не избавился от ощущения близкой смерти.

– Расслабься, Бен. Нам придан фрегат, это сила!

– Главное, не забыть памперс. Полдня взаперти в коконе – большое испытание для мочевого пузыря.

Квадратило всех, от бодряков до паникёров. Раз ты нанялся в космическую армию, будь любезен идти в рейд, даже если чутьё подсказывает: «Лезь под койку».

– Неужели нельзя отложить дела геологов, пока здесь космоносец?

– Им платят за полевые работы. Отсидка на базе не в счёт. Опять-таки, их компании ждут отчётов, чего и сколько найдено. Отговорки о сирианах не принимаются.

Бен спросил было: «А вы видели, как…», но смолчал. Все отлетавшие видели, как. Необстрелянных тут не было.

Отряд выстроился эскортным цилиндром, прикрывая катера; на своё место в строю выплыл фрегат. Тронулись на ½ маршевой скорости. Вышли в промежуток орбит Иньяна и Триты. Тогда капитан фрегата вскрыл конверт и прочитал с удовольствием: «Курс на Вентуру». Четвёртая планета двигалась сейчас по ту сторону звезды. Если кто-то ждал их у Маундера, ему облом!

– Все строем за мной! Над Глиз – развернуть строй.

Пилоты оживились. Глядишь, и к обеду успеем! Конечно, на Вентуре атмосфера та ещё – ядовитая и плотная, с вечными бурями, – но геологи умеют в неё нырять.

В подъёме над плоскостью системы все тщательно вели телеметрический поиск. Составные части метеорного потока здорово осложняли слежение. Где гарантия, что матка не подпустила в рой своих дрейферов?

– Вижу крупный объект, – нервно доложил рейд-флагману Бен Баггер. – Он пассивен. Локации не ведёт. Попробую получить чёткое изображение. Вот. О, Господи… Я нашёл его! я нашёл!! Пишите координаты!

На От-Иньяне сводка с рейд-группы произвела эффект победы. В диспетчерском зале люди вскакивали с мест и вопили: «Гип-гип-ура!» Кто отдыхал в каютах, бросились к телеметристам. В рабочие кабины так набились, что дежурные стали продавать стоячие места по пятьсот долларов, а стулья – по семьсот. Платили и больше, чтоб оказаться рядом с экраном и увидеть исторический момент: как наш парень из Мичигана пристыкуется к летающему гробу и поставит вымпел Восточных США.

А потом! а потом он войдёт в шлюз и…

– Первой он сфотографирует блондинку.

– Шатенку!

– Пять против одного, что блондинку!

– Влад! – ворвался Вальтер. – Бен обнаружил отсек гибернации с «Глории»! Говорят, целенький! Боже, только бы пассажирки оказались живы!..

– Вот и отлично. – Влад сел на койке. – Значит, женщины в наших руках. Сейчас справимся… – Он нажал в телефоне номер Илоны. – Привет, лапушка. С утром! Ты как? Ой, «француз» на завтрак, еле проскочил. Когда в отпуск, не знаю. Буду стараться. Тут шумиха; говорят, приз нашёлся… у вас не слышно? Да, подожду. Она свяжется с вахтой, – пояснил Сокол, убрав звук. – О!.. Да?.. М-м-м, обидно… Ну, глядишь, и найдётся. Спасибо, радость моя. Чмок-чмок. Пока!

– Что? – Вальтер впился в него глазами. Влад опять растянулся, жмурясь и сонно улыбаясь. Ему грезилась стройная, блестяще-влажная Илонка, со смехом выходящая из озера.

– Ложная тревога, камрад. Это часть кормового машинного отсека. Вирховские уже сравнили съёмку Баггера со схемой «Глории». Очень большой, длинный обломок, а тот кусок должен походить на короб. Так, сдуру, его не найти! Надо потереть заветный талисман. – Влад наугад поискал в выдвижном ящике тумбочки и выудил зеркальный осколок на цепочке. – Трём и спрашиваем: «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду покажи».

…– Локс? – с испугом спросила Чик, тронув его за рукав. – Тебе плохо?

Внезапно умолкший, пошатнувшийся с закрытыми глазами, Локс тотчас восстановил равновесие и огляделся. Глаза его нехорошо побледнели, губы сжались.

Стены холла слабо колебались, словно занавеси при сквозняке. Фигуры овечек стали просвечивать, как призраки. Заметив краем глаза на стене большое зеркало, Локс быстро отвернулся от него, чтобы не увидеть отражение… или текущую по воздуху серебряную дымку.

– Всё нормально, Чик. Я долго гонял игрушки на экране.

…Вошло зрение и разлилось. Пляска, видение раскачивается, как маятник. Следящий взгляд держит поле зрения, словно в прицеле. Глаза. Лицо. Ищущие зрачки. Резко очерченный нос, твёрдые губы. Никогда прежде передний глава не видел этого лица. Оно новое. Жестокое. Беспощадное. Мысли за лбом лица лучат огнём. Сжимаются в лезвие.

– Кто ты?

Не отвечает. К обменнику зримых гласов приник некто чужой. И обменник открылся ему. Что это означает?

– Кто ты?

Затем догадка, будто пробуждение:

– Богоугодный?

Молчание.

За металлической гладью скользнул большой немигающий глаз, круглый, как у рыбы, чёрно-фиолетовый… или не глаз вовсе. Или почудилось. Еле слышно донёсся глухой скрип, словно звук катящегося колеса: «Грхтп. Грхтп».

– Технология, – вздохнул Влад, бросая талисман обратно в тумбочку. – Однако, какой-то кусок Баггер нашёл. Интересно, заплатит ему страховая фирма хоть чего-нибудь?

* * *

Буксировка кормового отсека «Глории» к От-Иньяну грозила занять пару суток. Макартур выделил под это семь спасателей, чтобы затормозили громадину, осмотрели на предмет взрывоопасности и перевели на траекторию, указанную службой навигации. По прямой связи шли переговоры со страховщиками; шведы соглашались выдать вознаграждение, если находка окажется ценной. Баггер, оставшийся без двух с половиной миллионов норд-крон, вёл себя по девизу «Продолжайте улыбаться» – не унывал, подмигивал и всем твердил: «Успех не за горами». Кто над ним смеялся, кто утешительно хлопал по плечу; одни георазведчики его хаяли: «Осёл на таблетках. Приз ему приглючился! «Кукареку, я нашёл!» Взбаламутил всех, а мы остались без рейда».

Того же 7 марта вечером засобиралась в путь и Троица. Поразмыслив, Влад встроил в декодер волновой станции «Сокола» программу транскрипции, присланную Илонкой. Может, для опознания сгодится.

Филин отправлял их без конвертов, инструкцию дал на словах:

– Север над звездой прикрыт надёжно – там буксировщики, фрегат в дрейфе, место с трёх батарей простреливается. От Иньяна до Маундера сектор держат две рейд-группы – Райт и Янки Чарли. Пробегитесь-ка над плоскостью. Даю карт-бланш на вольную охоту.

«Похоже, инициатива Деева. Давно пора! – Влад возликовал душой. – Нечего стадами по системе рыскать. Летаем, как птицы на юг, табором – фрегат, заправщики… Без наводки резидента нас фиг вычислишь, а мобильная опергруппа наведёт шороха не меньше эскадрильи».

Видно было – Шон и Вальтер тоже рады. Чем плавать в космосе приманкой, лучше самим искать жертву.

Отвалив от базы, трое устремилсь от звезды под острым углом. Сзади-сверху-слева остался комок кораблей, слипшийся вокруг обломка «Глории»; там мерно пульсировал сигнал «Внимание!»

– К оси роя, – приказал Сокол.

– Много мусора в пространстве. – Шон, не склонный к лихачеству, решил высказаться об опасности на этом направлении.

– На одной четвёртой маршевой. Встречные обломки – жечь. Мелочь отбивать полем.

Ближняя телеметрия фиксировала по пути десятки, сотни твёрдых тел минимальных размеров. Действительно, рой шёл к звезде; он походил на вытянутое облако из мириад пылинок, видимое лишь на экране.

– Мы продолжаем? – уточнил Шон, когда отход от плоскости достиг семидесяти миллионов километров.

– Хватит, пожалуй. – Влад в последний раз бросил луч локатора вперёд, чтобы в следующий миг ринуться вниз, в направлении орбиты Маундера.

Что-то возникло в пределах метеорного потока, среди множества точечных объектов. Какое-то неясное пятнышко. Одиночное.

– Пройдём немного дальше. – Он повысил разрешение на несколько порядков, чтоб добиться чёткости. Объект пассивен. Локации от него нет. Контуры… Размеры…

Выделенный участок экрана показал угловатое тело правильных геометрических очертаний, чем-то напоминавшее коробку для ботинок.

– Вальтер, видишь его?

– Очень крупный фрагмент. – Голос Хонки выдавал его волнение. – Для грузового контейнера он слишком велик. Если только не рудовозный…

– Надо подойти поближе и отснять его, – предложил Шон.

– Определённо, это не сирианский аппарат! – Даже радуясь, Вальтер не изменял немецкой привычке выражаться длинно и как-то научно.

– Капитан, – механически доложил Хват из своей кабинки, – угроза спереди-снизу-справа. Около тридцати активных объектов, общим курсом, в нашем направлении. Дистанция…

– Вот тебе и аппараты, с пекла родом! хвороба принесла! – выругался Влад в сердцах. – Быстро, к объекту! Встаём в сорока километрах, между ящиком и этими. Внимание! Запад-A-1, Запад-B-1, я Сокол! Нас атакуют в районе с координатами…

Гравитационная связь бормотала своё, очень знакомое:

– Кеха мэ. Та йо. Ман га бат.

На сближении с объектом визорам «Сокола» стала видна крупная, полуистёртая микрометеоритами надпись на борту: «ТРАНСПОРТ «ГЛОРИЯ». ОТСЕК ГИБЕРНАЦИИ 2».

– А-а, дружище Мангабат! Добро пожаловать, сейчас поговорим!

Гравиволны замерли, протяжно шипя, затем вновь ожили:

– Грхтп.

– Запад-A-1, Запад-B-1, как слышите?

– О’к, Сокол, мы слышим. Ожидаем подхода фрегата, затем направляемся к вам. Ждите.

– Тьфу, трусохвосты! без прикрытия ни шагу! С этими союзниками нам никаких сириан не надо. А мы им доверяем, спиной поворачиваемся… Троица, к бою. Вперёд!

– Я не понимаю. Их три, нас три десять. И они нападают на нас!

– Это Богоугодный, – выговорил передний глава. – Ему неведом страх.

1 Армия обороны Израиля

Глава 6. За прекрасных дам

И будут спать; и к ним века

В полёте не коснутся;

И пройдет тления рука

Их мимо; и проснутся

С неизменившейся красой

Для жизни обновленной

Жуковский

«Двенадцать спящих дев»

– За нами бабы, назад ни шагу, – бросил Влад, когда Троица плеснула в разные стороны, уходя из-под охвата сирианского кристалла. – Винт!

Маяк ждал удара «бритвой» и раскрыл икосаэдр, готовый захлопнуть звено или стянуть своих к заднему полюсу кристалла, чтобы повторить приём, испытанный на чёрном Смите. Но разлёт звена был шире разинутой «пасти», и вожак призраков тотчас сменил тактику – пусть земляне бегут, добыча важнее.

Космос позади стаи начал искажаться; возникла круговая фигура, подобная водовороту – спиральное вращение размывало искры звёзд. Время и пространство уходили в чёрное Ничто. Космоносец прокладывал тоннель.

В этот момент Троица отыграла «винт».

Буровые вихри трёх машин молниями сошлись на одном из крайних «топоров», взломали его защиту, подхватили и бросили к ободу едва приоткрывшегося зева. Шон залпом всех стволов поджёг вражескую машину.

Взрыв был прекрасен, как восход солнца.

И достаточно мощен, чтобы сорвать образование тоннеля.

Водоворот мрака захлопнулся, не открывшись.

– Обратная воронка – через них – к ящику! – крикнул Влад, а от машины Маяка разнеслось, как взрывная волна:

– Кеха мэ!!!

Даже без перевода ясно – речь идёт о чём-то нехорошем, скорее всего об убийстве.

Машины Троицы устремились к отсеку гибернации по параболическим траекториям, прямо через разомкнутый кристалл, на ходу по указке Влада отжигая винтовой удар – досталось всем, кто не успел соединить защитные поля. По сирианскому строю словно мелькал изнутри вьющийся голубой меч.

«Топоры» и «линзы» отвечали частым, но суматошным огнём, еле успевая координировать стрельбу друг с другом. Пропустив врага внутрь строя, они явно терялись.

– Строй решётку! Плотно!

Поздно – тройка проскочила через скопление и, сблизившись, рванула по спирали к отсеку, куда Маяк успел выслать четвёрку своих.

– Общее окно. Синхрон пушек со мной. – Получив в одну руку все орудия, Влад поймал в окне первого из мародёров и стёр его в газ. Остальные метнулись вразлёт и назад, торопясь слиться со стаей.

На От-Иньяне вспыхнула дикая суета. По тревоге отошёл фрегат; к схватке направили второй, карауливший находку Бена; диспетчеры передавали данные ближайшим батареям; раскрывались пусковые камеры, и звенья выходили одно за другим. Кто мог набиться в кабины слежения – прикипели к экранам, бездыханно наблюдая в онлайне за картинкой, которую больше нигде не увидишь: трое против тридцати, реальное сражение!

Разумеется, нашлись добрые люди, которые позвонили Илоне:

– Как, ты не знаешь? Сокол дерётся с Маяком! Он с Троицей, а у того вся стая. К ним спешат. Успеют ли? Запад-A-1 и B-1 рядом, но пока в бой не вступили…

Илона так сказала про союзников, что приводить неловко. Она не знала, куда бежать, что делать. Ничего! Она стала жарко молиться, и сама не заметила, как расплакалась.

Передний глава с трудом верил в случившееся. Тройка истребителей несколькими манёврами насмерть вышибла пять его машин и одну серьёзно повредила – подранка придётся брать на буксир. Мало того – они сбили развитие лаза, и пока опекунья откроет новый, рядом появится слишком много врагов, чтобы захватить обладатель сахов.

Тройка висела между обладателем и стаей, слив защитные поля. Обзор силовых структур показал, что радужная сфера крепка. Но несокрушимых полей нет!

Команда Богоугодного злила главу, как боль.

– Средоточь вихри на панцире сил. Пробить. Огонь в машины. Обладателя не тронь!

– Стоять насмерть. – Заметив, как соединяются буровые вихри сириан, Влад максимально усилил поле. Багровый индикатор заморгал: «ПРЕДЕЛЬНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!»

Силовой поток ударил в радужную плёнку, заплясал по ней, разливаясь бледно-зелёными сполохами. Хват предостерёг:

– Капитан, поле разрушается. Семь секунд до прорыва. Шесть. Пять…

– Мне синхрон и пушки.

– Четыре.

– Есть, капитан!

– Три.

– …а то зря батареи сажаем.

– Две.

– Разброс пошире и…

– Одна.

Это Сокол умел – угадать миг между открытием поля и шквальным огнём.

Море плазмы хлестнуло навстречу вихрям, разбило им фокусировку, влетело внутрь сомкнутого строя призраков и обожгло пяток передних. Не смертельно, зато поучительно.

Штурм сорвался.

– Вальтер, вымпел-то мы не поставили!

– О!.. Может быть, сейчас не время?

– Надо, Вальтер. Нашли – и метку не пришлёпнули! Ты хочешь премию?

Перед Хонкой грозно стояла туча «топоров» и «линз»; вдали вновь раскручивалось колесо тьмы. Однако, он даже сейчас помнил, что жалование обер-лейтенанта весьма скромное, и прибавка к банковскому счёту будет очень кстати.

– Я согласен с товарищем капитаном, – подал голос Шон, тоже мастер считать деньги. – Это будет честный заработок. Наши приближаются.

Вальтер мгновенно произвёл расчёт и скомандовал Сургуту:

– К катапультированию – товьсь! Приказ – в режиме спас-капсулы сесть на объект и установить знак принадлежности.

– Готов, герр обер-лейтентант, – без колебаний отозвался кибер-рыцарь.

– Пуск!

Кабина дублёра отлетела от «Вектора», включила маневровые движки и заскользила к отсеку гибернации. Окно для вылета из поля ей открыли лишь настолько, чтобы проскочить.

– Противник рядом, – напомнил переднему главе второй в цепи.

Глава молчал. Дело провалено. Его терзали стыд и гнев.

Кто этот умелец, перешедший ему дорогу? Что за диковинное существо – Богоугодный?

– Я должен сразиться с ним один на один.

– У хут су лек ут эт сут, – медленно просипела гравитационная связь.

– Время уходит. Зев готов.

– Я должен. Всем отойти. Закрыть орудия.

Кристалл, только что дрожавший от готовности к атаке, вдруг стал оттягиваться к зеву. Перед Троицей остался один, зависший в неподвижности и посылающий монотонный сигнал:

– Ман га бат. Ман га бат. Ман га бат.

Опознать его труда не составляло. Он даже отключил защитное поле.

– Приглашешь? – шепнул Влад с опасной улыбкой. – Ну, давай.

Два корабля – аспидно-серый и чугунно-серый – двинулись навстречу друг другу, вначале медленно, затем всё быстрее. Влад чётко видел, что орудийные порты Маяка закрыты. Что ж, это по правилам. Такие штуки иной раз проделывают и курсанты, и даже опытные офицеры. Игра в таран. Тут огня не надо. Главное – кто первый отвернёт с линии лобовой атаки.

Они разгонялись с равным темпом, словно связанные синхронизатором.

На экране Влад различал рисунок, украшающий машину Маяка. Занятно, что он означает?.. И вообще – кто там, под бронёй? Локс интересно спросил тогда: «А вы их видели, сириан? Хоть одного? Живьём, вблизи?» Точно, есть у них понятие о личности. Будь они как муравьи – навалились бы скопом, без поединков.

Возможно, впервые в жизни Влад испытал желание просто увидеть сирианина – не для того, чтобы убить, а из любопытства. Задать ему пару вопросов…

«Я бы даже отпустил его. Что такое один сирианин? Я их потом много набью. А этот пусть живёт. По крайней мере, у него есть какие-то достоинства. На эскадрилью Смита он вышел один…»

При всём напряжении Влад остался холоден и собран. Датчик дистанции он игнорировал – без него отлично чуял расстояние. Маяк вёл машину ровно, орудия не открывал.

Они сблизились почти вплотную.

«Не сверну, – вдруг решил для себя Влад. – А он – как хочет».

Между истребителями осталось двадцать метров, когда Маяк не выдержал и на антинере круто взял вверх, описал петлю и рванул к своим. Влад из чувства самоуважения пронёсся ещё километров двести, и лишь тогда зарулил назад, к Троице.

– Сокол, – на связи возник Филин, – я не разглядел, сколько от тебя до него было.

– Мало, товарищ майор.

– Что ж ты не стрелял?!

– Да так, для интереса. Стрелять-то и дурак может.

– Ох, ты артист, Ракитин! Ох, ты у меня доиграешься!.. – А это кто включился? никак, сам Деев! Что ему не спится? Дело кончено, время перевалило полночь, в мире всенародный женский день! Радоваться надо, женщин целовать, а не в микрофон орать.

К зеву, поглощавшему отступающую стаю, неслись все, кто могли – фрегаты, истребки, – да только зря; Маяк уводил своих в неведомую даль, его не догнать.

А к отсеку гибернации (вирховцы на Иньяне подтвердили – на сей раз найдено что следует) стремились спасатели и госпитальное судно.

Между тем Сургут, аккуратно высадившись на броню отсека из спас-каспулы, прикрепил к наружной оболочке сигнальный вымпел: «Россия, СССР, Союзный военно-космический флот» и радировал Хонке:

– Прошу передать кому следует – сегодня, в субботу восьмого марта три тысячи шестьдесят второго года, в ноль часов двадцать семь минут, первым звеном Восток-Отдельной эскадрильи Иньянской космической дивизии обнаружен и отмечен отсек гибернации погибшего транспорта «Глория». Я, Сургут, кибер-дублёр истребителя «Вектор», прошу разрешения войти на объект.

– Давай! – по-русски гаркнул Вальтер, а затем перевёл на немецкий: – Входи с соблюдением предосторожностей, согласно правилам техники безопасности для обитаемых космических объектов.

* * *

Сургут медленно ступал по проходу. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Адгезивные пластины подошв фиксировались к покрытию пола, словно примерзая, затем цепкие волокна втягивались, и робот делал следующий шаг.

Доспехи Сургута, переохлаждённые при высадке на отсек, здесь вмиг покрылись инеем. Он походил на ледяную статую, голубовато-белую во мраке. У его ступней и вокруг шлемообразной головы изредка с мертвенным шипением возникали облачка сжатого газа – пшшш, пшшш.

Луч изо лба в ритме метронома пробегал по рядам прозрачных саркофагов. Туда-сюда. Туда-сюда. Яркое пятно выхватывало из мрака замершие во сне бледные лица, неподвижно вытянутые тела. Десятки и десятки молодых женщин, окоченевших, словно мухи в янтаре.

Стражи гробницы – многоногие приплюснутые карлики с торчащими на стеблях шариками глаз, – выходили из нор и приветствовали броненосного господина, шевеля глазами.

Холодный безжизненный воздух завивался вокруг робота неслышными струями. Какой-то блестящий цилиндрик, тихо вращаясь, проплыл над его плечом.

Сургут двигался вдоль голубых огней индикации, шеренгами уходящих во тьму.

Часто на панелях светилось красное: «Жизненные функции прекращены».

Здесь живые лежали молча, как мёртвые, а мёртвые говорили и ходили, как живые. Эфир подрагивал от переклички креатур. Ползали чёрные механические тени, поворачивались суставы, открывались клапаны, сами собою печатались надписи: «Расконсервация отсека. Начата замена воздуха. Начато повышение температуры».

Старенькие насекомоподобные киберы сопровождали Сургута, нагружая его через антенны сводками о состоянии людей. Роботу пришлось задействовать архивы памяти, чтобы читать сообщения служак в устаревшей кодировке.

Мерный гул насосов. В чреве отсека оживали могучие незримые системы, скованные полувековым сном. Воздух лился потоками, втягиваясь в трубы. Соринки и детальки, парившие в невесомости, устремлялись к фильтрам.

Иней таял. Мокрые пятна выглядели тёмной плесенью на композитных поверхностях. Вентиляционный ветер гнал зарождавшиеся капли, и они взлетали дрожащими шариками, словно дождь, лениво идущий вверх.

Шагающая ледяная статуя превратилась в коричневато-зелёную, будто каменную с наплывами лишайников.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Громадная фигура восходила по лестнице, пробивая темноту лучом, идущим изо лба. Люди спят, повинуясь тьме. В абсолютной ночи космоса живут лишь те, которые не дышат, не имеют сердца, не испытывают чувств. Только шаги робота. Только змеиное шипение сжатого газа. Не-жизнь холодно властвует над застывшей жизнью.

Если бы управляющий узел отсека обладал личностью, он мог свободно вздохнуть. Его долгая миссия завершилась. Человек, избавленный от такого бремени, сбросил бы мундир, обувь, и побежал бы босиком в зелёные луга, где гуляют кони и светится радуга. Узел был лишён этого счастья – его просто выдерут из корпуса и отправят в утиль. Но он не осознавал своего будущего. Оно выражалось одним сигналом: «Задача завершена». С человеком его роднила лишь процедура Страшного Суда – узлу тоже предстояло дать последний отчёт, только не Всевышнему, а экспертам Главкосмоса.

Сургут обследовал отсек. Очень скоро прибудут спасатели и медики; им понадобится точный план помещений.

Дальше по проходу располагались большие парные, так называемые «семейные» гибернаторы.

«152-2. Жизненные функции прекращены. 2 пассажира».

Необычная деталь заставила Сургута остановиться и повернуть к ячейке главные глаза.

Белое пятно на левой голени.

Механический великан склонился над колпаком гибернатора, провёл по девичьему телу взглядом и лучом.

Труп, лежащий в парной ячейке слева, был копией овцы, которую звали Рома.

«Какой у тебя приказ?» «Вручить поздравительную открытку «подопечной» по имени Рома». «Спасибочки за доставку…»

«Эта и та овца – из одной серии, – логично рассудил Сургут. – Они клоны».

Сведения легли в память, не противореча друг другу, но тотчас возникла перекрестная ссылка и вспыхнула метка-напоминание от 14 февраля: «Детка № 105 с Центавры Голд = Рома? Одна серия? Ответ: НОЛЬ. Причина: мало информации».

Робот отошёл от гибернатора, отсняв напоследок опознавательные браслеты. «Дика, подопечный персонал базы От-Иньян». «Дика и Соня – сёстры навек. Мы родились друг для друга».

Пришлось подняться этажом выше, чтобы найти исправный терминал внутренней связи и обратиться к резервному списку пассажиров.

«Ячейка 152-2 – подробные данные».

НОЛЬ.

Недоумевая, Сургут повторил запрос.

НОЛЬ.

Как будто гибернатор 152-2 пустовал с начала полёта. Однако, в нём лежат две мёртвые овечки.

«Основание для стирания данных?» – Сургут обратился к узлу управления. Тот охотно откликнулся, словно был рад поговорить со старшим братом по искусственному интеллекту:

«Бзззз! Вжжж! Крррр! Гмммм!»

«Узел испорчен, – сделал вывод Сургут. – Столько лет без профилактики и техосмотра. Хотя до этого момента он функционировал нормально».

Спасатели уже вошли в отсек через шлюз.

В дальнем конце прохода появилось свечение; замелькали длинные тени, то расходясь, то сливаясь. По потолку, по полу, по стенам с шуршанием и цоканьем побежали гигантские муравьи, поднимая и вытягивая сплющенные головы. Они прибывали отряд за отрядом, скрипели и звякали, сталкиваясь в лестничной шахте. Их волна надвигалась, стремительно захватывая коридор, заполняя его сверху донизу стуком, скрежетом, жужжанием инструментов, кипящей смутной массой непрерывного движения.

Операция «Хрустальный гроб» началась.

Сургуту осталось отчитаться по результатам осмотра и вернуться на «Вектор».

Покидая этаж, где хозяйничали большие служаки, он запечатлел его вид задними глазами.

Санитарным киберам выпала та же задача, что при любой катастрофе: выделить тех, кто нуждается в первоочередной помощи, затем – тех, кого надо передать врачам без спешки, а также пометить ячейки с трупами. Обычная сортировка с помощью липких этикеток: ЖИВОЙ, ЖИВОЙ, КРЕМАЦИЯ, ЖИВОЙ, ПОСТРАДАВШИЙ, ЗАХОРОНЕНИЕ, ПОСТРАДАВШИЙ, КРЕМАЦИЯ, ЗАХОРОНЕНИЕ, ЖИВОЙ, ЖИВОЙ, ЖИВОЙ, КРЕМАЦИЯ…

Овцы не имеют родни, хранить их тела нет смысла.

Вдоль прохода, по которому вереницей несли снятые с опор гибернаторы, пролетел на газовом ранце разведчик, за ним другой.

В шлюзе госпитального судна служаки расходились в стороны. Красный портал, синий портал. Направо – красный. Налево – синий. Направо. Направо. Налево. Направо, срочно! Направо…

Налево – в низкий зал, где работали «могильщики», похожие на сколопендр. Через диффузоры мёртвые тела пропитывались млечным консервантом, текущим из баллонов по извитым трубкам. Трупы покрывались стеклянным гелем, получали бирку и вперёд ногами плыли по транспортёру к покойницкой. Овцы двигались в крематорий – навалом, как дрова, тупо стукаясь холодными телами друг о друга.

– Семь штук. Хватит!

Щит опущен, плазменные горелки включены. Пламя звёздной температуры быстро испепеляет семерых. Продувка загоняет зольный остаток в камеру прессовки; охлаждение, сжатие – серая плитка выпадает в проволочную корзину.

– Давай следующих.

«Дика и Соня – сёстры навек. Мы родились друг для друга».

– Слушай, мне показалось… Погоди!

– Некогда годить. – Оператор кремации толкнул рукоять, голые ноги мелькнули и пропали в жерле. Щит опущен. Пошёл нагрев. Зажигание. Прыгнула стрелка термометра, закрутился счётчик степени сгорания.

…Рома с криком проснулась от ужаса, села в кровати. На её крик вскочили Маха и Джи.

– Ром, ты чего? Кошмар приснился?

– Маха, Махочка, – залепетала та, кинувшись к подруге и обняв её изо всех сил, – там огонь!

– Ну-ну-ну. Тихо-тихо. – Маха нежно гладила дрожащую, похолодевшую Рому. – Это сон. Ничего нет. Джи, дай воды!.. Пол-таблетки, и всё пройдёт.

– Да?

…Новая серая плитка упала в корзину.

– Посмотрите-ка сюда, – позвал особист своих коллег, подняв крышку узла управления.

Головы в шлемах с опущенными на забрала сканерами сгрудились над вскрытым кожухом.

– О, ч-чёрт…

– Гниёт прямо на глазах.

– Фиксатор, живо.

Паста, похожая на студень, залила схему, проросшую скользкими жилами и нитями. От желваков, игравших в паразитной сети роль центральных процессоров, распространялось тление – жилы увядали, нити сохли и ломались.

– Выходит, эта штука поселилась тут давно…

– Более того, товарищ лейтенант – её подсадили на Земле. А теперь она сдохла. Значит, это входило в её программу. Она что-то исполнила. Или мы что-то нарушили. Что именно?.. Алло, госпитальная группа? Капитан Сургайло, особотдел Востока. Немедленно прекратить кремацию овец!

– Стоп машина. – Оператор замкнул рукоять красной скобой. – Тьфу! Только дело наладилось… Зови служак! Придётся трупы из печи вытаскивать.

* * *

Я пограничник. Сколько необычного я видел! Все ждут моих рассказов – овцы, офицеры, штатские и разведчики. Особенно последние.

Уединившись в своём жилище, Локс притушил свет до минимума, лёг на гидрокровать и закрыл глаза. Отдохнуть. Забыться. Ни о чём не думать. Уснуть.

…и видеть сны. Спать. Это опасно. Чем ярче сон, тем ближе истина. Нет сил вырваться. Я вынужден идти дорогой сна, повторяя чьи-то шаги и не зная, куда они ведут.

Было бы здорово прерывать эти туманные наплывы, когда начинают колебаться зеркала, покачиваться стены, когда струится серебристый дым и раздаются голоса. То ли живые, то ли мёртвые беседуют между собой. От их шёпота порою хочется убить себя, настолько он зловещий. В то же время страстно хочется слушать в надежде понять, уловить смысл речей целиком.

Вот горы, где спит время. Платформы громадных ног ступают по горячему песку. Земля проплывает внизу. Рядом кто-то, у него e - gun на плечевом ремне. Он говорит: «Смотри, они живые. Сейчас они полезут из земли».

Сухие, коричневые, они словно выныривают из песка. На них маски, грубые комбинезоны, чёрные очки-«консервы». Можно подумать, покойники восстали. Так и есть. Никто не думал, что они живы. Они поднимают блестящие трубы. А-а-ахх! А-а-ахх! Взметается земля, трещит пламя, молнии хлещут по защитному полю. С писком моторов вращаются башни, автоприцелы фиксируют бурые фигурки. Шшшанг, шшшанг, шшшанг! Расплавленный песок сверкает, как вода, пузырится и дымится. Вниз, вниз, вниз. Железная дверь со вспышкой взрыва слетает с петель. Лицо, пухлые губы, синие глаза. Кровь.

Звук шагов. Локс приподнялся. Спрашивать «Кто?» излишне. Только один человек на От-Иньяне имеет ключ от его двери и может входить без предупреждения. Человек без имени…

– Локс? – негромко спросил безымянный.

– Всегда здесь. Я нужен?

– Да. Придётся тебя нагрузить – сильно и надолго.

– Как будто ты мог придти с чем-нибудь хорошим. Например, с тортом.

– Торт за мной, договорились.

– Суть дела. – Локс перевернулся на живот и замер в изнеможении, пытаясь за тьмой поймать тающие образы выжженной земли, встающих из неё фигур в бурых комбинезонах и вспышек, превращающих людей в уголь.

– Речь о пассажирках «Глории».

– А при чём здесь я?

– Вот что нашёл Сургайло в узле управления отсеком.

Пришлось открыть глаза.

– Да-а… а я-то думал – хоть неделю проживу без этих штучек. А как женщины?

– Вот ты и выяснишь, как.

– Сколько их?

– Было восемьсот двадцать. Потери – двести сорок шесть. Это умершие и те, кому прописали эвтаназию. Необратимые изменения мозга… Двести с небольшим встанут на ноги, хотя кое-кто останется инвалидом. То, что я сказал – оценочные данные. Пока разбудили не всех.

Локс представил себе обстановку в госпитале Востока и на Голубом луче. Но то, что придётся увидеть воочию, наверняка будет хуже любых представлений.

– Контроль на паразитное врастание?

– Взяли сотни полторы проб тканей. Они в работе. Но пару уже выявили.

– Так, так… Проснувшиеся – как они себя ведут?

– Лучше не спрашивай. – Голос безымянного просел, словно тому стало дурно. – Иногда кажется, что сириане специально нам подбросили этот сундук, чтобы обвалить нашу медицинскую службу. Столько проблемных пациентов одновременно! И сколько среди них заражено?..

– Я не могу обследовать всех сразу.

– Я и не требую. Постепенное расследование.

– Расследование?

– Да.

– Инквизиция?.. Пытки, застенки?

Безымянный примолк, с запозданием поняв, что лукавый Локс поймал его за язык.

– Считай, что инквизиция. По-моему, ты ясно представляешь, где работаешь.

– В аду. Я нахожусь в аду. Я дьявол. Только в моём положении можно понять, что дьяволы мучаются куда сильнее грешников. У тех, по крайней мере. есть надежда на Господне милосердие.

– Утешься, я буду работать рядом. Тоже безвылазно.

– Как можно сравнивать? Ты просто мелкий бес, бесёнок, приставленный к большому дьяволу в роли соглядатая от Сатаны!

– Jedem das Seine. Каждому своё. – Безымянный встал, выжидающе глядя на Локса. – У тебя есть пять минут на сборы. Ночевать будешь на Голубом луче.

Инквизиция.

Вниз, в подземный этаж.

Хотите поглядеть на этих сук, мессер? Да, стоящее зрелище! Они продались лягушечному дьяволу. Последние мерзавки… Глядите. Эта белобрысая, совсем девчонка, а туда же, танцевала в дюнах, накликала воду на поля… Она раскаялась, её придушат. А сюда мессер инквизитор не велел пускать никого, кроме исповедника. Тут главная ведьма, манихейка, клеймёная чёрным когтем. Всё вопит, аж выдохлась от крика.

Стража у дверей. Вооружённые охранники расступаются.

«ВНИМАНИЕ! ЗОНА САНИТАРНОЙ БЛОКАДЫ».

Снова стража! Два уровня оцепления.

Ступени вниз.

Сердце ударило лишний раз, как-то особенно сильно.

«Я это видел. Где, когда?»

– С кого начнём? – Безымянный листал истории болезни на цифровом планшете. – Если тебе всё равно, то с этой. Девятнадцать лет. Завербована колониальным управлением как оператор аграрных систем. Незамужняя. Небольшая атрофия мышц… в целом сохранна, по мозгам тоже. Помнит своё имя, фамилию и всё такое.

«Белобрысая. Что происходит, почему меня ведёт, куда ведёт?»

– Кто вы? – завернувшись в тонкое одеяло, девушка поджала ноги, прижалась к стене. Что-то случилось с её волосами… они свалялись, стали похожи на паклю. И кожа… несмотря на лечебный крем, она блёклая, рыхлая, нездоровая, какого-то бумажного цвета. Боязливые глаза метались от Локса к безымянному. – Почему меня охраняют? Я что, заразная? Я проходила контроль при отлёте.

– С вами всё в порядке. Корабль потерпел аварию, но вы не пострадали. Мы выясняем состояние вашего здоровья, – присев рядом, Локс с огромным терпением (сколько ещё его понадобится?) попросил: – Позвольте, я осмотрю вашу руку.

– Меня уже смотрели. Даже брали кровь.

– Позвольте, пожалуйста.

Рука была худой, холодной и тяжёлой. Девушка протянула её неловким, неуверенным движением. Разучилась за пятьдесят лет.

Локс почувствовал едва ощутимые уколы в кончиках пальцев. Слабое жжение, ползущее по коже предплечья к локтю.

– Благодарю вас.

– Когда меня выпустят из карантина?

– Вскоре.

«Никогда», – следовало ответить ему.

– Тампон, – прорычал Локс, оказавшись в коридоре. Санитар тотчас подал пухлый кубик, смоченный жёлтой жидкостью. Локс принялся яростно оттирать пальцы от следов пота светловолосой девушки.

– Ты решил тестировать меня? Убедиться, что я по-прежнему всё чую?

– Прости, Локс, это было необходимо. Она – первый случай, выявленный по тканевой пробе. Но мне казалось, ты эту дрянь отторгаешь…

– Я брезгливый. Каково решение насчёт неё? – Локс мотнул головой в сторону камеры.

– Наблюдать, лечить. Как принято.

– Ты ведь знаешь, что это не лечится.

– Но не усыплять же, в самом деле. Для таких есть колония Лира.

– …которую давно пора разбомбить с орбиты.

– Рассуждаешь, как русский.

– Иногда мне нравятся их радикальные решения. А второй случай?

– Овечка. Пойдём, посмотрим.

Камера, куда они пришли, оказалась пуста. Санитар в защитном комбезе и респираторе опрыскивал стены, а деловитый служака вылизывал пол. Личные вещи «второго случая» уже были сложены в чёрный мешок и помечены наклейкой «КРЕМАЦИЯ».

– Так сразу?.. – растерянно спросил Локс в пустоту. На душе у него дул ветер, словно в доме, где давно все умерли.

– Да, как-то очень быстро распорядились. – Безымянному стало неловко, чтобы не сказать – противно. – Думаю, мы их не догоним.

Оператор толкнул рукоять, голые ноги мелькнули и пропали в жерле. Щит опущен. Пошёл нагрев. Зажигание.

– Ничего, остались пробы тканей!

– Да. Ничего. – Локс вспомнил множество глаз, жадно обращённых к нему в кают-компании: «Кто из нас чистая? Может, я?»

Никогда прежде я не глядел так, как сегодня.

Кто чист? Ты? Или ты?

«О чём я?.. Какая чистота? Тут все на подозрении».

– Остаётся радоваться, – тоном патера на панихиде говорил безымянный, шагая за Локсом, – что паразитное врастание случается довольно редко. Естественная сопротивляемость. В конце концов, паразиты рассчитаны на микросхемы… А ты как считаешь?

– Вычитаем – раз, два. Осталось – пятьсот семьдесят два пациента. Мне дадут медаль за этот медосмотр? Я требую. Слушай, ты когда-нибудь жалость испытывал?

– Когда учился. Я переехал кошку, случайно. Думал, сам над ней сдохну, пока она корчится. Заплатил штраф, тысячу марок, и месяц был на социальных работах. Потом сколько-то внёс на счёт кошачьего приюта. А что?

– Наверно, сильное чувство.

* * *

Восточная Аравия, 3059 год

– Иссякла нефть, умолкли промыслы, погасли факелы-ы-ы, – раскачиваясь, завывал тёмный, морщинистый старик. Он прожил много лет, но песня была неизмеримо старше. Этот плач сложился, когда рухнул прежний мир с его надеждами.

– О-о-о, горе нам, горе великое-е-е. Пришли русы, персы, пришли хиндустани-и-и. Где воины, где храбрецы-ы-ы? Их кости на Эль-Батине, на Эль-Ахдаре, в Дофаре-е-е. Нога паука наступила в Оман, огонь жарко лился-а-а-а.

Мальчишки слушали певца, затаив дыхание. Упоительно слушать древние сказания – у очага, поздним вечером. Скоро старик распоётся в полный голос, уронит слезу, велит набить косяк и поведёт другие сказки – о мореходе Синдбаде, царевне Будур, о прОклятом городе Иреме, о женщине с отрубленными руками и других удивительных вещах.

Слушатели высохшего старца не ведали, что они – из числа последних, знающих язык пустыни. Новый, изменённый мир окружал плато Дофар, как море. Оно разлилось по солончакам востока Руб-Эль-Хали, отрезав Оман от Аравии гиблым мелководьем.

Издалека, из-за горизонта слабо донёсся вой сторожевой башни. В ответ раздался еле слышный долгий зов другой башни, стоявшей у обрывистых гор Кара, у самого моря. А близ подножия говорящих башен их звук невыносим – он валит с ног, разрывает в ушах перепонки, поднимает вихри.

– Слышите? – прошептал старик, подняв палец. – Так же было в городе Ирем Зат аль-Имад, в Иреме Столпов. Он цвёл, словно осколок рая на земле. Его возвели джинны по воле царя Шаддада. Царь заточил джиннов в столпах, чтобы они оберегали город от врагов. Хотите знать, что было дальше?

– Да! Да! Расскажи, абу! – горячо закивали мальчишки.

– Шаддад рукою джинна вывел знак – красную молнию на белой скале. Кто прочтёт и повторит сей нечестивый знак, тот войдёт в Ирем. Там встретишь прекрасных джинний, чьи зрачки – как щели, прорезанные кончиком ножа.

– У-у-у… – Ребята беспокойно ёрзали, ухмыляясь и толкаясь. – Абу, они до сих пор живы? Я хочу взять такую в жёны! Ха-ха, она спалит тебя огнём! Они ведь не дочери Адама. Один раб сказал – на юге под землёй…

– Эй, мальчик, ты сведущ больше меня? – Старик сердито нахмурился. – Кто много болтает о странных местах, тот скоро там окажется.

– Что это?.. Собаки тревожатся. – Старший из ребят резво вскочил и отодвинул циновку, заменявшую дверь. Все притихли. Прозрачная тёмная синь заливала небо, загорались звёзды, на западе багрово остывал закат. Дым кизяков тянулся ввысь белёсыми струями; в посёлке слышались голоса и лай собак.

– К дождю. Скоро муссон закончится, сушь придёт, о-хо!.. – кивал старик, вдыхая дурман. Глаза его заволакивала пелена грёз.

– Там, где вади. – Старший мальчик уверенно показал в сторону речной долины, по которой в пору муссона текла ленивая и мутная вода.

Над краем долины, за редкими стволами акаций, приподнялась и поплыла горбатая тень. Словно спина огромного чёрного зверя.

Из спины стал расти острый шпиль, раскрываясь, как зонт без полотнища, вытягивая в стороны прямые, сухие спицы.

– Паук идёт по вади, – проговорил мальчик, отступив от проёма. – Абу, паук!

– Давно не ходят, – кряхтя, старик поднялся и заковылял к двери. – Незачем ходить! Мы мирные. О!.. и впрямь, паук.

Ребятня сбилась у проёма, разинув рты и широко открыв глаза, потом высыпала наружу. На пыльных прогалах между хижинами кучковались жители посёлка, шумно обсуждая появление гигробота в их забытом богом месте.

Гиг плавно двигался на шести паучьих ногах, будто на гибких ходулях, подняв над собой эмиттер защитного поля. Старая машина – таких теперь не производят, – походила на телефонную трубку; толстая рукоять была корпусом, из которого торчали ноги, а барабаны на его концах – подвесными орудийными башнями. Легко перешагнув акации, гиг метнул в сторону посёлка световой луч, словно солнцем озарив людей и хижины. Пыль, взметённая силовым полем, клубилась у его ступней-платформ.

…Сотерель, сидевший в пилотской кабине на месте штурмана, сверился со спутниковой картой.

– Это оазис Хиса-Эр-Разб. Других поселений тут нет. Надо взять западнее, к вади Арма. Утром будем вне зоны слежения.

– Терпеть ненавижу резервации, – от души сказал Фур, следивший за оазисом глазами визоров. – Для какого чёрта их сберегают? Давно бы всех вывезли на Оман. Всё равно эта земля не родит, хоть сорок дождей тут пролей.

– А зона покрытия индийских башен? – скрывая беспокойство, спросил пилот. Ему не хотелось потеть на допросах в Йемене, объясняя, зачем пёстрая группа вооружённых туристов «по ошибке» забрела в Дофар.

– Их ближайший форт – Эль-Фудул, а башня – в Эль-Рахубе. Горный район, плохой обзор. Проскочим. – Сотерель говорил уверенно; пилот успокоился. Всем известно: за сомнительные дела Сотерель не берётся.

– Ну, так я займусь? – Фуру не терпелось показать класс.

– Да.

Гикнув, Фур выметнулся из кабины и прыгнул сверху в переднюю башню, прямиком на сиденье стрелка. Зажёг прожектор, снял силовое поле, перевёл снарядное питание на подачу газовых боеприпасов, включил прицелы и комп координации огня. Всё не глядя, мастерски. Это был момент, когда пилот перешагнул акации, и ногастый гиг целиком поднялся над краем долины вади.

– Они нам пригодятся? – Пилот приблизил лица глядящих на него людей.

– Нет. Это выродки. Ниже четвёртой категории.

Бросив пилоту: «Герметизация!», Фур ударил по посёлку из всех стволов передней башни, покрывая зону поражения с запасом. Разрывы и выбросы бледного газа возникли в Хиса-Эр-Разбе сразу всюду.

Гиг стоял над стелющимся облаком, по колени в газе, поводя прожектором и визорами. Фур радовался ясному вечернему безветрию – в дождь и ветер газ куда менее эффективен, – и испытывал прилив щемящей светлой грусти.

– Царство небесное! Чего им жить, таким? Лучше в рай. Я ни на кого зла не держу. Если глушить, то быстро.

– Слева, двадцать градусов, дистанция сто пятьдесят, – закурив, Сотерель обратил внимание Фура на огрехи.

– О, не взяло… Наверно, мутант! у них антидот в крови.

Он открыл башенный e - gun и послал палящую молнию. Шатающаяся фигура легла, окутанная дымом. Фур озабоченно стал водить дальнобойным сканером по хижинам, проверяя на наличие живых. Пришлось пустить пару кумулятивных снарядов, чтобы там всех размазало в желе.

– Полный вперёд, по вади, – велел Сотерель пилоту. – А кстати, Фур, тут когда-то был рай.

– Не верю!

– …или кусок рая. Мы как раз туда едем.

– Там будут гурии?

– Они-то нам и нужны.

Ночь напролёт шагал гиг, подобно верблюду. Сотерель убрался в нишу, заменявшую каюту, и выспался. Ни толчков, ни рывков – комп стопоходящей системы держал гладкую ровность хода. Внутри корпуса тесно, интерьер предельно стиснут; каждая деталь легка, словно сухая птичья кость. Похоже на гондолу дирижабля, только ещё плотней.

Перевалив междуречье, утром вышли к вади Арма.

Сотерель открыл верхний люк и выбрался из корпуса на крышу гига, около втянутой мачты эмиттера. Тут поймёшь, какое благо – кондиционер!

Жара. Пот стекает со лба. От ярости солнца земля дошла до белого каления. Впереди бело-жёлтые известняковые горы, сияющие как металл. Пронзительно-синее небо. Чёрная тень, плывущая по пепельной земле. Тень паука.

Бригадир подумал: «Тут всё мёртвое, даже время замерло. Не удивлюсь, если наводка ошибочная. Тогда заказчику придётся заплатить за ложный вызов».

Воздух уплотнялся, становился безжизненным раскалённым газом, будто солнце выжигало из него кислород. Между ступнями гига ветер погнал ручейки пыли. Последние вздохи муссона… Скоро на Дофар хлынет ливень, вади обратится в грязную канаву с осклизлыми склонами, и скорость машины снизится. Надо скорее добраться до гор.

– Ходу! Прибавь, насколько можно.

Гиг побежал. Стали заметны толчки.

В небе, затмевая горизонт, стали набухать мрачные тучи. Наконец, дождь грянул; видимость упала, платформы зашлёпали по вязкой жиже.

Сотерель непрерывно сверялся с картой. Ошибиться нельзя. Ресурсы гига ограничены, заправить его негде. Не в Йемен же топать!.. Надо сберечь запас энергии для возвращения. Бойцы молча томились в корпусе, изредка выбираясь на крышу, чтобы ополоснуться под дождём.

Ещё ночь.

Новое утро.

Карта уверяла, что бригада почти на месте. Осталось полкилометра.

Где ж эта скала со знаком?.. Сотерель выпустил беспилотных разведчиков. Но самым зорким оказался верный Фур со своим сканером.

– Бригадир, они под нами.

– Под?

– Здесь проложены тоннели. Целая сеть. У нас опора лёгкая, мы их не продавливаем. Они там движутся, чёрт бы их подрал. Стягиваются на один рубеж. Нас ждут вон там, у горы. Ставь поле, берегись мин.

Гора. На изжелта-белом выветренном камне – красноватая жила, похожая на зигзаг молнии. Здесь!

Платформы громадных ног с опаской ступали по горячему песку. Земля проплывала внизу. Стоящий рядом боец в доспехах, с e - gun ’ом на плечевом ремне, тоже следил за экраном сканера.

– Смотри-ка, они живые. Сейчас из земли полезут.

Баххх! – лопнула первая мина, тряхнув силовой конус. Баххх, баххх – взлетели огненные фонтаны двух соседних. Фур, приметив конфигурацию минного поля, прострочил по нему извилистой очередью, вызвав целый фейерверк детонации. Тут показались воины подземелья.

Они словно выныривали из песка – в масках, бурых комбинезонах и очках-«консервах», – тотчас вскидывая ручные плазмомёты. А-а-ахх! А-а-ахх! Взметнулась земля, затрещали разряды; языки плазмы захлестали по силовой преграде.

Фур запел, поворачивая башни. Шшшанг, шшшанг, шшшанг! Молнии плавили песок; пятна попаданий закипали, обращаясь в жидкое стекло.

– К высадке, – скомандовал Сотерель, застёгивая шлем. – Опустить машину!

Согнув длинные ноги, гиг приблизил корпус к земле; силовой заслон стал куполом. Фур сеял смерть вокруг, прикрывая своих, спрыгнувших вниз со служаками, а затем свёл поле в щит, заслонив машину спереди. Моргнув открывшимся окном, пустил ракету. Не прямо в скалу, а в бок.

Скала треснула, обвалилась и открыла чёрную зияющую пустоту. Известковая громада оказалась изнутри источенной, словно термитник. Бригада бросилась в пролом, оставив снаружи бойца с парой кибер-стрелков. Пилот поднял машину, а Фур начал кумулятивными обрубать тоннели, ведущие в гору.

«Здесь можно жить веками, никто не узнает», – думал Сотерель, перешагивая через трупы. Отряд осторожно и быстро продвигался вглубь скального городка. Авангард иногда постреливал, ощупывал путь сканерами и высылал вперёд быстроногих служак.

«Откуда у них вода?.. Карстовые пещеры, подземные озёра. Тайная крепость басурманов… Питомник гурий для их вождей. Схема заказчика верна – расположение, структура, всё точно. Что ж, берём товар и уходим».

Вниз, вниз, вниз. Бегло осматривая своды пещер, бригадир замечал в луче фонаря части каких-то циклопических конструкций, похожие на остовы машин или скелеты джиннов. Кости, роторы, ссохшиеся органы-цистерны и причудливые трансмиссии великанов покрывал седой налёт. От этих останков веяло необъяснимым ужасом. Даже захваченному боевым азартом Сотерелю порой становилось дурно.

«Надо убираться отсюда. Чем быстрее, тем лучше. Очень плохое место».

Уходя вглубь, они на бегу прихлопывали к потолку следящие камеры. В двух местах, на перекрёстках тоннелей, оставили кибер-стрелков, настороженно поднявших стволы.

Слева провал, словно часть подземных залов рухнула в бездну; осталась чёрная пропасть и обломок моста. Внизу плещет вода.

Несмотря на быстроту, бригада нашла заветную дверь наглухо запертой. Когда покончили с наружным охранением – эти парни бешено отстреливались! – подрывник немедля приступил к работе.

– Всем отойти. Ставь силовой зонт.

«Если внутри бомба или запас горючки, плакали наши денежки», – Сотерель глядел, как с грузового служаки снимают генератор зонта.

Железная дверь со вспышкой слетела с петель. Чисто!

Внутри было весьма прилично для глубинной подземной камеры. За тамбуром, игравшим роль шлюза – разветвлённые покои, свет, узорная обивка стен, занавеси. Пять внутренних охранников – похоже, холощёные бараны, – дрались до последнего. Добыча нашлась в одной из последних комнат. Девки набились сюда и сгрудились в угол, плача и причитая.

Заказчик знал, чего хотел – товар отборный, одна другой краше.

– Усыпить и грузить, – приказал Сотерель, смекая, как безопаснее вернуться к гигу.

Одна – нежные щёки, пухлые губы, синие глаза, – шагнула вперёд, говоря что-то громко и злобно. Декодируя её слова, залопотал автопереводчик:

– Вы нас не возьмёте, собаки. Мы уйдём чистыми. Пусть наша кровь падёт на вас.

Её рука скользнула под кофту. «Граната», – решил Сотерель и крикнул:

– Зонт!

Боец-атлет двинул вперёд с гудящим генератором наперевес, заслонив своих выпуклым полем.

– Захлопни её!

«Хоть осколки погасим, других сбережём».

Свести поле в шар-ловушку боец не успел. Вскинув руку, девка полоснула себя ножом по горлу. Удачный разрез. Похоже, их учили это делать.

– Взять, я сказал! Живьём, за дохлых не платят! Обыскать, всё вытрясти – ножи, пузырьки, таблетки.

Пока бойцы валили заказных и впрыскивали им пилотское снотворное, Сотерель получил радио:

– Бригадир, они подходят из тоннелей. Веду огневой контакт. Возвращайтесь.

– Снять со служак всё, что можно. Оставить только боеприпасы. – Сотерель жалел о девке, но остальных хватит, чтобы окупить экспедицию, выплатить родне погибших и остаться с прибылью. Элитные тёлки, выращенные в чистоте, стоят безумных денег. Прекрасные жёны и подружки, матки для вынашивания яиц, пакеты ценного генетического материала.

Каждый служака нёс двоих спящих, пристёгнутых к раскладным носилкам по обе стороны от корпуса. Даже н-бомбу пришлось навьючить на бойца. Обратный проход по подземелью обошёлся ещё в одного человека, но н-бомба и девки не пострадали. Удалось поставить заряд незаметно и без потерь выйти наружу.

–Заметаем следы, – подмигнул Фур, сняв предохранитель с красной кнопки, когда гиг галопом удалился на безопасное расстояние от выпотрошенного городка в скале. – Как там было, в раю?

– Здорово. Двоим понравилось, они остались.

–Ай-яй-яй. Царство небесное! Ну, в дорогу. – Фур нажал дистанционный взрыватель. Заряд нанта сработал, перемешав в одну пыль тоннели, потолки. стены, тела и странные механизмы-великаны.

«Сейсмический толчок в точке 18°45’ с.ш. 52°30’ в.д., – отметил кибер-мозг индийской башни в Эль-Рахубе. – Возможная причина: обрушение карстовой каверны».

Возвращение к берегу стало сплошным бедламом. Заказные заняли места в спальных нишах, переселив бойцов на пол и в гамаки, отчего по коридору стало не пройти. Постоянный искусственный сон был запрещён заказчиком; от плача, брани и нытья гурий приходилось укрываться в башнях и на крыше, даже в бункерах служак. Апельсиновые шнуры спасали бойцов от девичьих когтей, но заказные плевались, брыкались и кусались. Сотерель предупредил: «За повреждение товара штраф, десять тысяч марок». Сдача табуна заказчику прошла на «ура», как общий праздник избавления.

Дело было в безлюдном месте, ночью. Наёмники перебрались на экраноплан; гиг на автопилоте пошёл топиться куда поглубже; девиц цепочкой повели по сходням на корабль с воздушной подушкой.

Экипаж ховеркрафта, прибывшего за заказом, поголовно носил оружие и маски. Судя по маркировке на борту, ховеркрафт приписан к иранскому порту, но кто этому поверит?.. Люди из экипажа даже для смеха на фарси не говорили.

– Ваши деньги, мсье бригадир. Пересчитайте и проверьте.

Худой жилистый малый с военной выправкой пристально смотрел на Сотереля, словно хотел запомнить.

«Много ты разглядишь. Мы все в масках. Никто не знает, кто есть кто».

– Порядок, дружище. По деньгам честно.

– Госпожа? – по-немецки заговорил худой в телефон-гаджет. – Оплата сделана. Я расстаюсь с мсье бригадиром.

– Хозяйка довольна?

Боевик таинственной госпожи помедлил с ответом. Недоверчивые глаза его поблёскивали.

– Она говорит, что вы зря взорвали объект.

– Там жили фанатики. Мне не нужен такой хвост по жизни.

– У вас был газ.

– Долго возиться. Притом, между камерами и тоннелями – герметизация.

– Всё-таки жаль. Вы последний, кто видел руины Ирема.

– Руины чего?

Худой махнул рукой и направился к сходням.

Турбины завыли; ховеркрафт в облаке брызг поднялся над водой и стал выруливать на простор.

Помощник госпожи стянул маску и перчатки, разгладил примятые волосы. Подышав морским ветром, он спустился в салон, где хозяйка осматривала новые приобретения. Девушки, измученные тремя сутками езды, стыда и страха, посматривали на рослую молодую женщину искоса, но с надеждой.

– Вы в безопасности, – убедительно лгала им госпожа через автопереводчик. – Вас никто не тронет.

– Может, оставим хоть одну себе? – всё так же по-немецки спросил помощник.

– Тебе? – словно недослышав, переспросила хозяйка. – Пожалуйста. Сто тысяч марок.

– Я мог бы обратить её, спасти душу.

– Фанатичку, воспитанную в склепе?

– Я сам фанатик, – резким жестом он вскинул правую руку; стала видна чёрная татуировка над запястьем – голова овчарки, несущей в зубах факел, и надпись «Domini canis».

Глава 7. Привет с Земли

Дорогой кормилец наш, сокол одноглазый,

Ты смотри, на абордаж попусту не лазай

Без нужды не посещай злачные притоны,

Зря сирот не обижай – береги патроны

Эдуард Успенский

«Бабушка пирата»

– Прошло полтора дня, – ярился шеф «Колониаль Пост», – а нам нечего сообщить о находке русских! Это позор масс-медиа – брать в работу трёп Живой Сети! Мы должны быть на три головы выше блогеров. Нужны факты, свидетели, кадры. Без картинок нет новостей! Где фото, записи? где люди? где?!

Оперативный репортёр КП мялся и жался на том конце эфирной линии. Его пронимала тоскливая жуть. На Иньяне новости случались в месяц раз, а то и реже; подвиги космической дивизии давно приелись и вызывали интерес только в онлайне. Но едва вспыхнула сенсация с отсеком гибернации, как вояки опустили занавес секретности. Проникнуть на Голубой луч? в госпиталь Востока?.. и не мечтай.

– Они закрылись насмерть. Один ответ: «Нет».

– Это мне говорит журналист?.. или баран? Пока ты ищешь отговорки, кто-то копит данные, чтобы продать в «Иньян цзыбао», «Красную Звезду» или прямиком на Землю. Сенсация уходит из-под носа. Настоящая! недель на двадцать, с продолжением!.. Короче, у тебя есть сутки, чтоб добыть сведения. Если нет – ты вылетаешь из КП и за свой счёт убираешься обратно в Орегон, дышать прионами. Маразм ждёт тебя, сынок. Думай!

Репортёр взялся за голову и стал энергично тереть виски. Гуру учил, что массаж ключевых точек способствует усердному мышлению. Но пёстрый бардак Западных США, кишащих иммигрантами из Азии, не включал понятие «железная рука разведки». Где точка, которая поможет одолеть спецслужбы?..

Массаж сработал, возникла идея.

* * *

– А доктор Вард? – выспрашивала Маха полушёпотом, наклонясь к столу.

– Тоже на Голубом луче, – ответил Райт с досадой.

– А если позвонить?

Райт привёл подружку поужинать в казино. Если имеешь постоянную овцу, её надо время от времени выгуливать публично, чтоб поддерживать свой статус плейбоя. Маха радовалась как молоденькая ярка, долго наряжалась, выбрала сильно декольтированное платье плазменного цвета, зелёные туфли и салатовую сумочку. Овца – она и есть овца. Главное – выставила напоказ знаменитую родинку между грудями.

– Цыпка, они там заперты. Санитарная блокада. Телефоны недоступны, связь по внутренней сети, только служебные контакты.

– У тебя же друг на сети!

– Куда-то делся. Там посадили номерных связистов… или роботов, не поймёшь! Все с одинаковыми голосами. «Узел Два-Три-Семь слушает!» – гнусаво передразнил кого-то Райт. – Где они раньше прятались?.. Даже дойч без названия вылез, герр Семь-Три-Один.

– Кто такой?

– Откуда мне знать! Он и со своими не тусуется. Служитель истины из касты браминов… То явится, то пропадёт. Живёт в Зелёном шаре. Тёмный человечек.

Зелёный шар, в котором сходились лучи От-Иньяна, завершал число цветов радуги. Кроме штабных, там водилась тьма всякого народа. Далеко не всех жителей шара можно было встретить в коридорах и лифтах. Похоже, у них там свои ходы и норы.

– Скорее, тебя надо спросить… Его замечали у Cathous’а. Штатский, без бейджа, проходит со скрытым маркёром.

– Таких много. А приметы?

– Лет тридцати, рост выше среднего, шатен, глаза карие, лицо доброе, а взгляд… вот такой. – Райт воспроизвёл рассеянное выражение лица с намёком на улыбку, но с затаённо внимательным взглядом.

– Не помню.

– Вот здесь, где щупают пульс, татуировка – чёрная хризантема и три цифры. Семёрка, тройка, единица.

Маха задумалась, напрягая память.

– Это клубный знак?

– Без понятия. Просто метка.

– Кажется, он звал себя…

Райт прислушался, но тут его отвлёк телефон.

– Секунду, цыпка. Да? Нет. Нет. С чего ты взял… А моя доля? Мало. Так, уже теплее… Ок. Сегодня? Без гарантии. В течение суток. Бай-бай.

– …Ян или Йон, что-то вроде этого. Я могу спросить у…

– Незачем. Такие люди врут, даже когда говорят во сне.

– Может, он баран? По номерам зовут в питомниках. Те, которых не кастрируют, порой выходят в люди. Говорят, даже офицерами становятся…

– Сказки. Выкинь из головы, цыпка. – Райт со скукой окинул золотой зал. Невдалеке дойч-патриоты хавали традиционную «общую трапезу». Становление прусского духа шло бодро, учитывая мизерные цены и отсутствие акцизов на бутылочное пиво. Там ораторствовал Отто под дружные возгласы «Hoch!» 1

– …не достались врагу. И я особенно горжусь тем, что вымпел на отсек установил наш друг Вальтер!

– Им всё подвиги подай, – хмуро заметила подруга Райта. – А про пассажирок и не вспомнят. Только: «Достались, не достались». Может, всё-таки удастся разузнать о них? Страшно хочется услышать. Мне кажется, с ними чёрт-те что творится. Их столько привезли, сотни! Чуть представлю, как они просыпаются… о-о-ой, самой холодно. – Маха зябко поёжилась. – Они, наверное, думают – летели две недели, а прошло пятьдесят лет.

– Да, прямо овечье кино, одни слёзы.

– Чем тебе наше кино не нравится? Ваши бабы тоже смотрят, плачут. Я знаю: все тайком подключают овечьи каналы.

– Вы здорово оживили рынок, когда размножились. Слушай, цыпа, ты стала какая-то умная! Где-то спорить научилась. На вечеринке Локса шуганула…

– Ну да, послала. А твои американы сплетничают хуже баб.

– …и заводишься с чего-то. Ты чем недовольна?

– Я волнуюсь. Думаю про этих, замороженных. Ведь у них были парни, мужья, – твердила своё беспокойная Маха. – Теперь они умерли или состарились. Мне так жалко девчонок!

– Найдут новых. Парней – толпы. Пока они спали, людей стало больше.

– Среди пассажирок были овцы, – уверенно заявила Маха. – Их должны выпустить из-под опеки. За такие мучения надо освободить и дать вид на жительство…

– Бен! – не слушая её, закричал Райт. – Рули сюда!

Крашеный Баггер направился к их столику. Выправка – выше всех похвал, горд собой по самую макушку. Вид его говорил громче слов: «Я победитель, как бы вы там ни кривлялись».

– Садись. Пива?

– Я уже угостился. – Глаза Бена сладко лоснились после нескольких бокалов. Многие камрады посчитали, что его надо утешить. Дурачьё. На самом деле они воздавали должное его успеху.

– Ты сегодня жутко популярен. Жаль, не я первый тебе наливаю.

– Из наших – первый.

– Оу, это надо записать! Бой, три чёрных пива!

– Маха, не боишься за бока? С пива разносит. – Бен дотянулся и поласкал овцу. Та фыркнула, но беззлобно. Друзей своего барашка надо привечать.

– Я сторонник пышных форм, Бен. Мы с ротным диетологом боремся за её талию. Правда, у нас разные цели. Когда придут твои кроны?.. устроим барбекю?

– Пусть сначала выгребут тухлятину из морозилок НЗ. «Француза» чем ни поливай, он лучше не станет. – Премии Бен старался не касаться. – Разве что с Иньяна завезут убоину.

– Сколько тебе причитается? Машинный отсек – не мусор. Если его демонтировать, выйдет гора полезного утиля.

– Запрос к страховщикам ушёл, – ответил Бен сквозь зубы. – Дай бог, к апрелю раскачаются. Но если ты подойдёшь поздравить первого числа…

– Долговато ждать, – посочувствовал Райт. – Отмечать надо сразу, пока на сердце радость. За тысячу крон с Иньяна привезут центнер свежего филе и тонну гарнира.

– Бен, пригласи меня, – стала напрашиваться Маха. – Я станцую!

«Шестнадцать тысяч долларов», – мигом сосчитал Бен. У него зачесались руки. Сколько переведут с Земли? Когда? В самом деле, барбекю не терпит отлагательств.

– Пенки снимут красные, – вздыхал Райт, словно Троица влезла лично в его карман. – Находка плюс спасение, это немало. Хотя, если судить честно, Сокол шёл по твоим намёткам. Ведь ты первым напал на главное скопление. С Востока есть новости? может, уже пьянствуют?

– Да, им жирно достанется. – Бен постарался сохранить спокойствие.

– Сокол сказал – они делят премию поровну.

– Кто слышал?

– Из эллингов передавали.

– Он поделится с китаёзом?

– Это вьет.

– Какая разница?

– Китайцы – как пекинесы, а вьеты – тощие, прогонистые крысы.

– Ладно! что-нибудь и мне перепадёт от этого утиля. В апреле.

– Можно заработать и сейчас. – Райт погрузил губу в пивную пену. – Как раз на доставку с Иньяна и выпивку. Будь приз моим, я бы взялся.

– Говори яснее.

– Десять процентов мне.

– По рукам.

– Бери телефон, пиши номер. Твои записи, когда ты подлетал, сильно пригодятся… если в Сеть не выложил. Любая информация продаётся.

Бен съёмку не выкладывал. Весть о том, что находка обломная, настигла его раньше коннекта с Живой Сетью; тут он резко перестал спешить.

– Ты бы сшиб куда больше, если б вызвонил кого-нибудь с Голубого луча, – вклинилась Маха. – Если я понимаю в новостях, это стоит огромные тыщи. Особенно видео.

– Она думает почти как человек, – похвалился Райт. – Через год-другой ты её не отличишь.

Маха посомневалась и промолвила:

– Я знаю, как заполучить видео. Но я не технарь. Мне нужен знающий спец. За пять процентов расскажу.

– Прогрессирует на глазах, – смеясь, Бен мотнул головой в её сторону. – Ещё два бокала, и она пройдёт туда сквозь стену.

– Серьёзно! – Маха обиделась. – Я хочу заглянуть, что там делается. У меня восемьсот девяносто очков по мышлению! Но если не верите, то и не надо. Буду молчать.

– Цыпа, твоя работа – не мышление, – назидательно и твёрдо подвёл черту рыжий пилот. – Забудь о мозгах, двигай телом. Конкретно – двигай ко мне в номер. У тебя встреча с Бармаглотом. Котик истосковался. И вообще меньше болтай. Ты знаешь, где стоят «клопы»? Над или под столом?.. Вот и молчи.

Трепещущая Маха поднялась, машинально оправляя платье. Опять кот! При мысли о серо-пушистом тиране воля покидала её, ноги слабели и руки дрожали, кожу покрывал потный блеск. Подсказанный Ромой приём не срабатывал; кот нисколько её не боялся, он урчал, подкрадывался и…

Шершавый язык вынуждал её насильно хохотать, визжать, извиваться в постели, молить о пощаде, а потом кот снился. Будто мало тех огненных снов, которые стали её донимать. И Рома кричала спросонья: «Там огонь, горю!» Говорит, сны от запаха – котом воняет.

«Пора кота урезать! Средним полом сделать!»

Райт не даст покалечить любимца.

Маха попробовала мысленно смириться с котиком. В конце концов, Бармаглот кое-что понимает в женщинах. Знает, как ущекотать. Они с Райтом – неплохая пара.

– Отсними, как она будет вертеться, – попросил Бен вдогонку, набирая номер, где дают деньги.

– Пятьсот долларов.

– Отдам с гонорара.

– Мне полтораста, рыжик, – напомнила о себе Маха. – Я на съёмку не подписывалась.

* * *

Станция межзвёздной связи поймала долгий сигнал, проглотила, напряглась, распушила на десятки сообщений и столкнула их цензурной службе. Пошёл просев и вырезка. На выходе выскакивали видеопослания – приглаженные, чистые, лишённые намёков, как урезанные котики.

Одно из них свалилось в личный терминал Влада Ракитина.

«ПРИВЕТ С ЗЕМЛИ!» – вспыхнула заставка.

Следом посыпались марки и символы организаций, создавших, поддержавших и приславших этот фильм: Минсвязи России, Ассоциация почт и телефонов колониального управления Лиги Наций, Клинцовский видеосалон Гаркуши, администрация санатория «Вьюнки» Брянского ТМО «Антиприон» Росглавслужбы по борьбе со вторичным маразмом, ОАО «Красный Титан», «Клингигроб», «Наномаш», «Стародуб-Швей», юнармейский черносотенный союз «Братия», юно-девичий патронажный клуб «Сестрия», Материнская помощь «Тыл – фронту».

От «Сестрии» даже мини-клип врезали («Оплачено правительством России») – пятеро девчонок в камуфляжных платьях и пехотных шлемах вдохновенно пели, сгрудившись плечом к плечу на фоне перестрелки из блокбастера «Битва за Константинополь»:

Мы верим в вас, ребята, Отечества сыны!

Мы любим вас, солдаты, вы очень нам нужны!

Осиновым колом пронзила ностальгия. Владу ярко вспомнилась родная улица 706-го Продотряда, речка Московка, озеро Стодол, где он ловил шипастых чернобылок, староверский центр, белый дом экспедиции «Поиск», куда его вызвали с батей…

«Владик, здравствуй! Ты хорошо играешь на компе?» «Лучше всех, товарищ подкомиссар!» «Молодец, в космос полетишь. Вот твоя путёвка в кадетский корпус. России нужны герои с быстрой реакцией».

Влад встряхнулся, избавляясь от воспоминаний. Когда всё это было?.. Тысячу лет назад. Гагаринский корпус, лётная школа в Губахе, Луна, Марс, Ганимед, Оранж, Иньян – бах! бах! тра-та-тах! – оглянуться не успел, как пристегнули капитанские погоны, а бате с мамой упал с неба офицерский аттестат и право тратить денежное довольствие сынка, с каждой Звездой всё больше.

Фотограф Гаркуша расстарался – отснял предков в лучшем виде. Родители в больничных пижамах сидели на террасе санатория «Вьюнки», до пояса скрытые пледами, улыбаясь плаксиво и укоризненно. Они забормотали, уставившись в камеру, как зомби, временами вздыхая со всхлипами и утирая глаза. Говорили на сменках, словно хорошо сыгранный дуэт: папа-мама, папа-мама, папа-мама.

– Владик, здравствуй! Где ты там, далеко? Очень давно мы от тебя не получали ничего… Может, тебя и в живых нет? Говорят, у вас там тихо, спокойно. Значит, много свободного времени. Пиши нам чаще или снимись на камеру, чтобы мы на тебя посмотрели, какой ты у нас хороший. Прошлый раз ты очень давно написал, мы всегда перечитываем. Как вас там кормят, не болеешь ли? А у нас лекарства дорогие, всё дорогое, уход дорогой. Мы экономим, сберегаем. Наверно, вам должны прибавить. Это нам на старость. А то кружку воды некому будет подать. Ты вспоминай нас, Владик. Мы молимся, чтобы тебя не ранило, чтобы ты стал полковником. У нас никого больше нет, только ты.

Влад чуть не разинул рот возразить: «Как никого? А дядя Паша, Клава, Жаткины?.. Они что, вымерли?»

Но спорить с изображением бесполезно. Предки наболтали полную катушку, и пока не выговорятся, их не остановишь. Разве что «стоп» нажать?

Он застопил льющиеся речи. Мама замерла, широко растянув рот и заведя глаза под лоб, а батя подался вперёд, будто с намерением что-то откусить.

«Нет, так нехорошо. Они готовились, из Клинцов Гаркушу вызвали. Но хоть на запись не тратились. Вон, сколько компаний скинулось, даже юнармейцев подключили и «Тыл – фронту». Со всех по десятке – пенсионерам облегчение».

Устыдившись, Влад пустил запись дальше.

– У дяди Паши нашли в мозгу прионы!.. – радостно поведал батя.

«Так, Паша отпадает, кружку не подаст».

– …он поехал в Брянск, хлопотать насчёт инвалидной карточки. С работы уволился. Если пробу подтвердят, получит льготы, как жертва инопланетной агрессии, и триста рублей в месяц на лекарства. Клава плачет – у неё прионов не нашли.

«Кучеряво живут!.. За такие деньги одной спирулиной обожраться можно».

– Наш-то папа плох, – загорюнилась мама, проливая слёзы. – Третью стадию поставили. Ноги-руки отказывают. Весь худой!

– Ничего, мать, держись! – ободрил её батя. – Впереди ещё две стадии, поковыляем как-нибудь. У нас сын есть, наша подмога.

Тут Гаркуша вставил сцены из домашней жизни. Старики порой наезжали из «Вьюнков» домой, проверить, как собес содержит их жильё. Батя носился по двору, как лось, перепрыгивая через медлительных служак собеса, кричал, веселился и плясал на веранде, а потом наворачивал щи прямо половником из кастрюли. Третья стадия – это болезненный аппетит, неадекватное веселье с оптимизмом, рассеянность и забывчивость. Все симптомы налицо.

«По-моему, он всегда таким был… – критически подумал Влад. – Врачам виднее! Пробы, вытяжки из мозга… Скоро дядя Паша в санаторий вселится, будут вместе зажигать, а мама плакать, как они на танцах выкаблучивают с инвалидками».

– Есть китайское лекарство, – в лоб намекнул батя, поглядев поверх развёрнутой бумажки-памятки. Прионы щадили в голове то место, где гнездились забота о здоровье и желание прожить сто лет без импотенции. – Лазурь Ши-цзя-чжу-ан, замедляет третью стадию на десять лет. Надо пить постоянно. Для начала хватит упаковок семь-восемь. Я попробую, потом мама. Не поможешь ли с приобретением, Владик? Будем ждать ответа.

– Пусть он попьёт, – подпевала мама. – Оно его поддержит. Иногда он как молоденький! Это ремиссия, врачи сказали. Пока что болезнь отпускает порой, а потом уже никак. Пусть он порадуется!

Предки переглянулись, улыбнулись и стали смеяться. Они всё смеялись и смеялись. Про камеру и Гаркушу забыли. По санаторной террасе позади них шастали не шибко старые и вполне бодрые на вид жертвы инопланетной агрессии, подмигивая Владу, гримасничая и показывая языки. Кто-то ходил с кульком на голове, другой говорил с потолком и ловил что-то в воздухе. Батя стал стучать себя ладонью по макушке, будто хотел отключить смех, а мать взялась за мочки ушей и вновь заплакала. Гаркуша для разнообразия и утешения вклеил кадры, снятые дома – батя облапил служаку и поднял на стол, а бедный кибер тревожно пищал, суча ножками.

Влад начал злиться.

«Косили под идиотов – и докосились. В образ вжились!.. Зачем России вспомогательная раса? Мы сами как овцы. Полстраны на полоумных льготах, другая половина вкалывает за себя и за все стадии маразма. Найдут прионы – радуйся, работать не надо! Мать моя, да за кого мы тут воюем? Всех, кто годен, «Поиск» загрёб в армию. А стоит попасть в санаторий, как впадаешь в дурь, кишащую кругом. Или ты на прицеле, или на игле, третьего не дано».

– Владик, мы подружились с поляками!

«Как, и вы?»

– Они семейная пара, тоже инвалиды по маразму.

«Господи, только не Кучинские!»

– Очень приличные люди. Пан Новак и пани Новакова. Они нас приглашают погостить в свой санаторий. Там уникальная программа угнетения прионов. Дорога стоит…

«Надо срочно заработать третий орден. На вырученные деньги переведу своих в нормальное место. Хоть в Польшу. Лишь бы вокруг не бродили свихнутые. Среди них день потрёшься – сам закукарекаешь».

– …а у них знакомые в Финляндии. Их сын служил на Кальяне, бедный, он разбился и сгорел. Но он был предусмотрительный мальчик, оставил запас в гено-банке. Они наняли овечку, теперь у них растёт новый сынок. Вот, погляди, какой хорошенький.

Гаркуша вмонтировал финские кадры. Рыхлые супруги, лет по шестьдесят, сюсюкали вокруг конопатого мальчишки. Рядом маячила грустная женщина средних лет и какой-то горлявый подросток.

– Они предлагали вдове выносить клоника, та отказалась, но дала денег на овцу. Клоник узнаёт вдову! К нему память возвращается. Он играет со своим сыном. Про них писали в новостях…

«Бред собачий, так нельзя делать. Поколения все на фиг перепутаются – вдова мужа родила, сын старше папочки! Неэтично это. Финны с ума съехали на семейных чувствах…»

– …всегда предлагали отложить запас. Война – страшная вещь. Никто не знает, что случится завтра. Подумай хорошенько, Владик. Запас нужен. Нам указали хороший центр маток, где берут недорого.

– В таком деле ждать нельзя! Лучше уж заплатить, но иметь надежду. Если заложить сразу двух клонов, скидка двадцать процентов. Можно в рассрочку. Главное, ты получи майора! сразу и заложим. Имена мы придумали.

Влада охватил озноб. Уже имена подобрали! Две штуки разом – Владислав-2aи Владислав-2b!

«Почему не дюжину? Глядишь, такой рекорд проплатит нацпроект «Материнство-Плюс».

Вслед за этим явилось холодное, тёмное подозрение. В голове зазвучал вкрадчивый, обволакивающий голос Локса: «Не всегда просьбы исходят от тех, чьим именем подписано письмо».

«Вот подлая душа! Накапал на мозги, всему верить перестанешь… Сиди и сомневайся, кто это кино снимал – Гаркуша или сириане? Пока в Клинцах не побываю, сам не выясню – ни куска от себя в гено-банк не отдам».

С этими чувствами Влад завершил просмотр. В сердце осталось чёрное, давящее ощущение неправды, а кто виноват? Локс! Если б он промолчал тогда, при встрече, всё могло выйти иначе.

«Короче – мне надо было это знать, или я обошёлся бы без этого? Меньше знаешь – крепче спишь!»

Но что-то подсказывало: «Кто предупреждён, тот вооружён».

Всё-таки Локс – гадюка.

И предки хороши – две копии готовы впрок заквасить, словно оригинал сгинул.

Что ни говори, а письма с Земли вызывают одно раздражение!

* * *

Воскресный вечер, 9 марта. Все тары-бары – про вчерашние находки, всё внимание – на Голубой луч, где заперлись медики с Белоснежками, и на Жёлтый, там госпиталь Востока. Наплыв гостей в Cathous’е – люди нервничают, им нужна релаксация. Райт увёл Маху в казино, Ромка ждёт своего Гера – он застолбил её по телефону с планеты. Влюбился до ушей.

Но первый герой сегодня – с блеском отсутствующий Сокол. Ему оптом простили приход на терапию в мундире, сварливый нрав и дерзости. Явись он каким-нибудь чудом сюда, была бы сцена «Король-победитель в гареме».

– Истинный ариец, – со знанием дела судила о нём Гугуай. – Шестьсот баб лежало – даже не взглянул. Рыцарь. Уважаю!

– В двадцати метрах разошлись! – восхищалась Чик. – Против Сокола этот Маяк оказался цыплёнком. Сдрейфил, паскуда. А Сокол дальше по прямой понёсся. Вот мужик! Втроём целую стаю отделал.

– А кто говорил: «Он одержимый, лучше на гауптвахту»? – ехидно подтыркнула Гугуай.

– Сокол сам виноват. Пришёл – бука букой. Вот Пухов нами не пренебрегал. Особенно голдинками. Ромка, ты…

– Да. Что ты хочешь услышать про Пухова?

– Ну, в смысле нежности.

– Два медведа в одном флаконе. Он спросил, была ли я в Воронеже. А я спросила, где это, и все ли там такие. Мы с ним здорово поговорили.

– Пускай медвед, зато русский. Теперь это модно, чистый галамур.

Чик, перевирая мотив, запела – как пить дать, выудила из Сети для соблазнения восточных:

Мама, я лётчика люблю!

Мама, я за лётчика пойду!

Лётчик высоко летает,

Много денег получает…

– Я бы заморозилась. – Гугуай мечтательно закатила глаза. – В Австрии овец вербуют на долгую гибернацию. Двадцать лет спать… Откроешь глаза – всё другое, новое, а ты совсем не постарела.

– Если кладут спать суягную, ягнёнок выживет?

– Гугуай, выход к гостям, столик шесть.

– А сны в гибернации снятся?

– Рома, пришёл твой…

– В вечерней КП статья про немецкую овцу – убийство, таинственный младенец, интересно. – Джи колдовала с телефоном, пытаясь выцепить весь текст. – Тьфу, один анонс, основняк ещё не выложили.

– Джи, выход к гостям, столик десять!

Рома вылетела к Геру, как птичка на волю. Она смущалась целоваться с ним при всех; он это понимал и начал с подарка. Пока разворачиваешь, ахаешь, благодаришь, встреча начинается сама собой, и поцелуй не выглядит овечьим.

– О, замечательно! Спаси-и-ибо…

– По заказу, специально для тебя.

Это был росток воскового вечника на подставке, облитый прозрачной пластической смолой. Кораллово-розовый с жёлтыми прожилками, похож на канделябр. Сувенир на всю жизнь. Сама состаришься, а он не поблекнет.

– Я его поставлю на полку, над койкой. Он будет напоминать о тебе.

– Пойдём на галерею?

– Конечно! А туда пускают?

– Почему нет? Станция защищена, на галерее безопасно.

Кто спроектировал смотровые галереи на военной базе? Это был умный, добрый человек, вроде барана Ариеса. Он знал, что люди затоскуют в замкнутом пространстве коридоров и кабин, им захочется увидеть звёзды, солнце и планету. Здесь покрытие пола глушило шаги; вдоль прогулочной дорожки росли необычайно пышные земные растения.

Никого не было на галерее – скоро ночь.

От-Иньян, похожий на трёхмерный коптский крест, величественно скользил над ночным полушарием. Близился рубеж, где начинает сиять заря. Затем из-за линии терминатора вырвется алый свет Глиз.

Обнявшись, Рома с Гером шли по границе между тёплой жизнью и космической пустыней смерти. Их отделяла от небытия вогнутая прозрачная стена из множества слоёв.

«Если метеор ударит, мы умрём вместе», – возвышенно подумала она.

Конечно, этого не случится. Мощное силовое поле отразит и метеор, и выстрел сирианина. Но какой-то миг Роме хотелось умереть, с последним дыханием поцеловав Гера. Пусть их найдут обнявшихся, как мужа и жену. Навеки рядом, никогда не расставаться… А на могиле поставят вечник, обвязанный ленточкой.

– Ах!.. – вырвалось у неё.

– Что? – Гер приблизил лицо.

– Ничего. Я подумала – у нас может…

Она прикусила губу, глаза наполнились слезами. Кое-какие вещи очень трудно выговорить. Рома не решалась. Страшно – как тебя поймут, как примут?

«Наверное, Гер не захочет. Сегрегация, апартеид и всё такое… Или в Северном альянсе с этим проще? Страны бывают разные».

– …у нас может быть ребёнок? Только не записывать ягнёнком, – поспешила уточнить она. – Как делают в Швеции?

И внутренне замерла. Лишь бы не отверг.

– Легко! – ответил Гер, ласково погладив её по шее. – Брак третьего разряда.

– Я хочу церковный, первого разряда, – настаивала Рома, – со всеми правами. Я человек. Я это чувствую. Мы сможем доказать? Генная экспертиза или что-то другое…

– Главное – мы знаем, кто ты, а законы обойти несложно. Есть страны, где с происхождением не считаются.

– Фу, отстой.

– Да, там грязновато. Зато законы либеральные.

Станция вошла в сияние Глиз; прогулочную трубу залило алым потопом, затем слой светофильтров в прозрачной стене приглушил красную часть спектра. Засветились океаны на Иньяне, поплыли перья облаков, бурые пятна континентов, белая рябь айсбергов у лимба. Со стороны чёрного космоса подходили, мигая огнями, боевые корабли.

– Нам есть, что выбрать. – Гер смело строил планы на будущее. – Византия, Греция, Балканы… Там признают церковь Агнца.

Рома гнула своё:

– Мы будем венчаться под крестом. Я в овечью церковь не пойду.

– Но я в ней состою! Там тот же крест, анх 2. Что мне, одному идти?

Она примирилась и в знак согласия поцеловала Гера. Он такой замечательный! Ради него можно пойти на всё.

– Давай сделаем себе тату – анх, Агнец и наши имена переплетённые? Чтобы все видели: мы живём и умрём друг для друга.

– Идёт. После, когда уедем, в первом же тату-салоне.

– Я закажу красный рисунок.

– Цвет Амона – голубой.

– А почему – Амон?

– «Амон» значит Скрытый, Сокровенный. Говорят, его родит овечка от человека, и до поры он будет скрыт среди ягнят, а потом явится и спасёт мир. Он всегда возвращается в свой срок. Никто не знает, когда он придёт.

– О-о-о, как здорово! – восхитилась Рома от чудесного пророчества, а потом огорчилась. – Джи по анонсам вычитала: немцы овцу застрелили, пузатую от человека. Гнусно так делать; она была слабая и безоружная. Может, она Амона носила?

– Богов так просто не завалишь, – тоном опытного технаря заметил Гер, – для этого самому надо быть богом.

– В общем, в Германию я ни ногой, как бы ни манили, – решительно сказала Рома. – Если там убивают за происхождение… Фу!

– Тебя уже звали туда?– Гер осматривал Красный луч, хорошо видимый с галереи.

– Один немец приглашал. – Роме захотелось поглядеть, как Гер ревнует. – Конечно, я его отшила… Но он очень навязчивый. Прямо неотступный. Вчера у красных был женский день, так он прислал открытку: любовь-морковь, аля-улю, в ногах валяюсь…

– Кажется, немцы на Синем луче.

– Он служит у Сокола, в Троице. Скоро получит орден… Это он прислал робота, помнишь? Я тебе жаловалась. Зря боялась! Он перестал гонять ко мне железину с записками. Наверно, взгрели за прокат робота в личных целях.

– У тебя с ним серьёзно? – спросил Гер, как бы без интереса, а Рома насторожилась: «Ага, задело!»

– Нет, что ты! Просто гость. Скорей бы их забыть…

– Настанет срок, забудешь. Не отгоняй его. Веди себя, как обычно. Он интересный парень?

«Ты совсем не ревнивый?» – Рома опечалилась.

– О, да! – она невольно перешла на разговорную манеру Хонки. – Если раскрутить, он много расскажет. У них такие бои, такие стычки!

– Должно быть, интересней, чем Ти-Ви. А иньянские масс-медиа – скучища… Смотрю, чтобы уснуть. Записала бы ты байки немца – всё-таки занятно.

– У нас режим приватности. – Рома нерешительно замялась. – Ма следит, свои могут заложить. За это по головке не погладят. Разжалуют…

– Приват – это святое. Но видео снимать не надо, только звук. Для меня одного, хорошо? – Гер крепко обнял её, близко заглянул в глаза.

Рома, как во сне, потянулась к его рту губами и начала растворяться в наслаждении. С Гером можно позабыть про всё на свете, до того он сладкий. Она хотела провалиться в него и лететь, петь, осязая всем телом ласкающий нежный туман.

От-Иньян огибал планету в тревожном красном свете Глиз. Фантастическое солнце изливало свою мощь щедрым потоком. На фоне алого шара звезды даже необъятная станция с её лучами казалась крохотной колючкой, затерявшейся в пространстве.

– Только не выкладывай в Живую Сеть.

– Клянусь.

– Анх и Агнец, ага?

– И наши имена переплетённые.

– Сделаю, для одного тебя.

Она не спешила покидать его объятия. Порою ей казалось, что так можно стоять вечно. У овец близких людей не бывает, одно стадное чувство, а если находится один, особенный, тогда понимаешь, для чего ты родилась.

Гер расцеловал её закрытые глаза и лишь после этого разжал руки. Она улыбалась и изысканно облизывала губы самым кончиком языка.

– Твои записки – если бы ты их вела, – могут стоить сумасшедших денег на Земле.

– Правда? Да кто я такая!.. Просто одна из дома отдыха.

– По патенту ты младший психолог, с этим берут в журналисты. А Кошкин Дом – редкое место, где сходятся самые разные люди. Это называется этнография, изучение народов.

– За это платят? за болтовню с гостями? – Рома прыснула.

– Да, если донесёшь до студии или редакции. Взять хотя бы русских – кто их знает? предприниматели, туристы, дипломаты. А у тебя психологический контакт.

– Писать про это? – Она сделала лицо обиженного ребёнка. Гер потормошил её со смехом, пощекотал над горлом:

– Нет – какие они люди.

– Парни с причудами! Молчаливые. Мало улыбаются. Не догадаешься, что у них на уме. Отвечают не то, о чём их спрашивают. Говорят громко, как с глухими. Вдруг встанут и куда-то кинутся. Вроде простые, а всегда выдумают чего-нибудь из ряда вон. Скажем, Рудаков из хозчасти…

– Хозчасть – контора без выдумок.

– Не скажи! Рудаков хитрый, как китаец. Когда разведка служак проверяла, он своих пропустил первыми и тут же половину сдал в аренду Западу. Тут-то всё оголилось, руками работали. Даже я пол мыла. – Рома стыдливо умолчала об аресте.

– Завхоз – ловкач. Оборотистый парень.

– По-моему, русские жуки ещё бегают на Голубом луче. Их вчера видел Чарли, комэск Янки.

– Он-то чего ради туда влез?

– Разобрало Белоснежек смотреть!

– И увидел?

– Говорит, прошёл до второго уровня оцепления. Там его завернули со скандалом.

Помолчав, Рома глухо прибавила:

– Я бы туда отказалась идти.

Ей как-то свободнее дышалось от того, что Голубой луч не виден с галереи. Безразмерная голубая труба в отростках антенн и надстроек… Цвет льда. Цвет бездонного и равнодушного неба. Там, внутри, происходило нечто жуткое и тайное. Врачи пробуждали пассажирок «Глории» от бесконечного сна и… дальше Рома боялась думать.

Она очарованно взглянула в сторону русского госпиталя. Почему-то вид весёленького Жёлтого луча вселял надежду, хотя там тоже выводили спящих из оцепенения, казавшегося вечным.

– Они… Белоснежки видели сны, как ты считаешь?

– Конечно. Они живы, даже если выглядят мёртвыми.

– Может, лучше спать, чем вот так просыпаться. Среди чужих, в другом времени… Странно это – всё, что тут делается.

– Странно – что?

– Я не вижу Белоснежек, но понимаю, чувствую. Как будто мы двойняшки от одной матки. Мне жалко их… и почему-то я завидую. Мы идём друг другу навстречу, но не встретимся. Разойдёмся в темноте. А так бы хотелось поговорить, спросить…

– Вряд ли их сны были добрыми. – Гер с сомнением поводил головой. – Скорее, как колесо – одно и то же повторялось, гасло и бледнело. Для работы мозгу нужен сахар, а его становилось всё меньше.

– Они видели что-то важное. Они идут из сна сюда, – почти шёпотом, мечтательно и отстранённо говорила Рома, – а я – после твоей пилюли, – ухожу отсюда в сон. Когда засыпаю, я жду, чем ночь порадует. Иногда она пугает, даже очень, но всё равно я нахожу что-то хорошее. Просыпаюсь – словно оживаю. Или это плохо – иметь две жизни, здесь и там? Наверно, хорошо. Если умру во сне, воскресну наяву. В позапрошлую ночь я горела. Даже кричала, проснувшись. Весь день была расстроена, всего пугалась… Зачем нужны такие сны? Я бы их убила.

– Бог создал сны, чтобы показать путь спящему, глаза которого во тьме. Но сны – всего лишь тени, милая. – Гер прижал к себе затихшую Рому и провёл ладонями по её талии. – Если тебе страшно, беги на другую сторону, и ничего не бойся.

Они пошли к выходу из галереи. Утешенная девушка прильнула к другу, тихо и благодарно урча.

Гер оглянулся на Красный луч – там, на самом торце, где стоял большой генератор тоннеля, двигались десятки огоньков, вспыхивали искры. Монтажные буксиры подплывали туда, перенося решётчатые фермы и элементы незнакомых Геру конструкций. Он сдвинул брови, пытаясь понять: «Что они там сооружают?»

– Гер, а что говорил Агнец?

– Много всяких мудростей. Амон разный – и добрый, и грозный. Велит быть чистыми.

– В Кошкином Доме это проблемно…

– Речь о душе.

– Ой, душу тоже измочалят. Может, что-нибудь насчёт еды? Что есть, чего не есть? Нас «французом» кормят – кажется, он нечистый. Вот на Голде я ела местные продукты, очень вкусные. По-моему, они подходят к этой вере.

Геру захотелось так обнять Рому, чтобы невзначай зажать ей рот. Пока шёл разговор о чувствах, девушка была прелестна, но едва заговорили о религии – наружу вылезла овца.

* * *

Состояние мозга? Работа сердца? Самопроизвольное дыхание?

– Без серьёзных отклонений.

– Вывести из искусственного сна, – в сорок какой-то раз скомандовал доктор Вард. Медбрат впрыснул пациентке активатор. Как в сказке: «Выпал кусок ядовитого яблока из горла Белоснежки. Тут открыла она глаза».

Очередная Белоснежка очнулась, закашляла и застонала.

«Вот о чём не написали братья Гримм. О состоянии после сверхдлительной гибернации. Я-то знаю, как выглядела королевна. Пролежни во всю спину, атрофия мышц, воспаление лёгких и почек. У бедняжки не было изотермического гидроматраса и аппаратной поддержки. Она вылезла из гробика страшнее смерти. Перевалилась через край, гремя костями, и тотчас же испустила дух. А рядом рухнул королевич. Так ему и надо – не влюбляйся в мощи».

Доктор даже не пытался представить себе самочувствие пациентки. На всех никакого сострадания не хватит. Сорок сколько мы их оживили?.. Сорок семь. Примерно одна штука в час. Только перспективные. Те, у кого сканер выявил смерть мозга, сразу получают чёрную инъекцию.

– Ах… А!.. Кха! – Спёкшаяся в бронхах слизь отмыта и удалена, слизистая порозовела от прилива крови и стала очень чуткой. Подавлять кашель нельзя. Пусть Белоснежка сама продышится.

– Гы! Ггг… Ы! – Путь от глотки до прямой кишки прочищен робо-зондами, вылизан нанощётками, орошён инертным гелем. Клизма тоже пригодилась. Загвоздка с желчным пузырём – трудно его опорожнить от полувекового застоя. Только естественным образом. Поэтому Белоснежку рвёт желчью с гелем пополам.

Ловко у неё получается. Везучая! Двоих передали хирургам; у них в животе оказалось неладно. А одна коматозница ушла, так и не открыв глаз.

«Они расшнуровали её, причесали ей волосы, обмыли её водой и вином, но ничего не помогло, – милая девочка как была мёртвой, так мёртвой и осталась. Положили они её в гроб и проплакали целых три дня».

«У гномов была уйма времени, чтобы давить слезу. Три дня… царская роскошь. Часа бы три поспать, – доктор еле укротил порыв мучительной зевоты. – Скоро я сам себе активатор впорю».

Наконец, Белоснежка «завелась» в полную силу и стала вырываться. При чём тут садо-мазо? Просто нехватка людей для работы с размякшим, отощавшим контингентом. Укладывать, удерживать – на это в армии есть медицинские служаки. Они обеспечивают всесторонний доступ, повороты тела, обработку, часть манипуляций.

Дерготня Белоснежки радовала доктора. Значит, параличей и парезов нет. Взгляд ищущий, осмысленный. Поворот на спину!

– Добрый день, я доктор Вард, – в сорок седьмой раз повторил он. – Вы находитесь на базе От-Иньян, вы в безопасности, мы заботимся о вашем здоровье. Вы меня слышите?

– Где я? Кто вы? – хрипло вырвалось изо рта, обмётанного жёлтой слюной.

– Повторяю… – Так приходится объясняться с каждой. Итого не сорок семь, а сто сорок раз надо представиться и втолковать суть дела.

Она видит вокруг людей в изолирующих костюмах с подводкой шлангов. Громадные муравьи держат её суставчатыми лапами. Она вся облита чем-то скользким. Худая, бледная, с намокшей рыхлой кожей. Белоснежка едва ли сознаёт, в какой заварухе оказалась. Лица окружающих её людей за выпуклыми забралами шлемов – нездоровые, опухшие, с набрякшими мешками под глазами.

– Сейчас вас переведут в палату.

– Дайте мне одеться! Вы…

Муравьи в восемь лап захлопывают на теле голубые лоскуты, похожие на куски кожи. Это скорее нижнее бельё, чем одежда, но для начала сойдёт. Наряд включает в себя памперс.

– Эй! Мы прибыли? Где все остальные?..

Голос у неё слабый и сиплый. В горле постоянно першит, спазматические толчки кашля подступают изнутри. Руки и ноги тяжеленные, голову не поднять. Эластичные полосы держат её на каталке. То есть на шагалке – Белоснежку несёт муравей.

«И велел королевич своим слугам нести гроб на плечах» – Вард проводил носильщика глазами, сел и вырубился, прислонившись к стене затылком шлема. Медбрат разбудит. Хоть двадцать минут ухватить. Сорок сколько часов на ногах?.. Пошёл сорок девятый.

Белоснежка потерянно озиралась. Коридор полон людей в прозрачных костюмах. Они все куда-то идут, что-то тащат, их огибают нагруженные муравьи. Вот ещё одна в голубом белье плывёт, лёжа на спине муравья. Знакомое лицо…

«Я видела её при посадке».

– Где мы? Что, катастрофа случилась?

Плывущая навстречу разевает рот, но голоса у неё нет.

– Ваша палата. Сейчас придёт специалист для собеседования. Вот вода, можете пить. Вот одежда.

Оказавшись на кровати, Белоснежка поняла, что встать она не может. Страшная слабость, полное бессилие, кружится голова. Еле взяла мягкую колбу с водой – и уронила. Почему никто ей ничего не говорит? Все только деревянно улыбаются.

Она не заметила, как заснула от слабости. Очнулась, когда рядом уже сидел стройный молодой брюнет со свисающей на лоб чёлкой. Его глаза-топазы были туманными, словно матовыми.

– Буду краток, мисс. Вы провели в гибернации много лет. Около пятидесяти. Это связано с нападением сириан на ваше судно. Вас удалось спасти благодаря усилиям военных. Примерно месяц вы будете чувствовать себя, как после тяжёлой болезни. Постарайтесь понять, что ваши близкие за это время состарились или их уже нет. Увы, это необратимо. Дайте мне руку.

Язык его пересох от быстро произносимых одинаковых фраз. Локс наносил удар и пользовался шоковым состоянием пациентки, чтобы заняться своим делом. Ему хватало столько, сколько Белоснежка была ошеломлена до немоты. Дольше бы он сам не выдержал. Как бригадам пробуждения, между процедурами ему требовалась передышка. В сложных случаях делал второй, даже третий заход. Спать? когда-нибудь, позже.

– О боже! Я вам не верю! Вы лжёте! Господи, почему я не умерла?

«Из-за совершенства старой техники. Но уж выспалась ты – мало не покажется!» – мысленно ответил Локс, прислушиваясь к своим ощущениям. Ошибиться нельзя.

«Чистая».

– Спасибо. Сейчас придёт врач.

– Врач? А вы кто?

– Я?.. Я здесь потолки крашу, – не выдержал Локс.

Запиликал телефон.

– Локс, бегом в четвёртый блок! – Это безымянный герр 731, он везде оказывается первым. Если бы не перегруз работой, Локс обгонял бы его, но…

Палата в названном блоке выглядела так, словно здесь взорвалась канистра с кровью. На Белоснежку, которая минут пять назад была живой, присутствующие старались не смотреть. Пусть это делает Локс, ему положено по должности. Охранники продолжали держать на прицеле то, что раньше называлось кибер-служакой. Они постарались на славу – разворотили кибера, будто ударом сваи, забиваемой в грунт.

– Ваша работа? – кивнул Локс на дырищу в стене.

– Нет, сэр. Кибер вломился в палату из вентиляционного короба. Он там пробирался.

– Русская модель. – Безымянный, отряхивая руки, поднялся с корточек. – Из арендованных у Рудакова. Как это могло случиться?.. Их проверяли первыми.

– Спроси у особистов Востока. Заодно предупредишь их.

– Микросхемы чистые. Системная инвазия?..

– Не мой профиль, дружище. Я работаю по мясу. Все вон отсюда.

С тёплыми останками пришлось повозиться, хотя главное Локс ухватил в первые несколько минут.

– Мутант. Особь с внедрённой генетической программой. Причём код ещё не начал раскрываться. Хорошенькая мина!

Безымянный наклонил голову в знак согласия. Сириане знали, что делали. Вернее – знали, как поступают земляне с подобными особями. Достаточно дождаться дня, когда код раскроется (а терпения землянам не занимать) и вызвать пограничника для потрошения.

Призраки чрезвычайно практичны. Если внедрённая особь рискует быть опознанной, она уничтожается. И внедряется следующая.

* * *

Понедельник, 10 марта. По идее, это раннее утро, но время дня сдвинулось в головах мужчин, собравшихся на совещание. Все они одинаково не выспавшиеся, нервно вздёрнутые и при этом вялые.

Только в сказках разведчики и контрразведчики всегда бодры, храбры и проницательны. На третьи сутки непрерывной работы их тонус могут поддержать только большие дозы психостимуляторов. Чем все присутствующие и злоупотребили 9 марта, а теперь пожинали плоды передоза.

Докладывал герр 731. Слушал шеф службы безопасности Запада, которого за худобу, рост и подвижность звали Богомолом. Особо избранные – даже в лицо. Присутствующий Локс пытался спать, положив голову на стол. Чтобы не отлежать себе ухо, он снял мягкое сиденье с кресла и использовал вместо подушки.

– В принципе, работы по пробуждению закончены.

– А если без принципа?

Спящий Локс захихикал, как полоумный.

– Учитывая госпиталь Востока, осталось семьдесят три спящих. У них в целом хорошие перспективы.

– Скольких ещё придётся усыпить?

– По предварительным оценкам, четверых. Но даже у проблемных пациенток есть шансы на выживание.

– Что сообщают наши краснокожие братья?

– Вот их сводка последнего часа.

– Тут много налгано? – Богомол взял бумагу, но читать не стал.

– Не очень. Что касается операции «Хрустальный гроб», они почти честны. Как и наши медики, они с цифрами доказывают: если сейчас начнётся полномасштабный боеконтакт с сирианами, медицинская служба захлебнётся и утонет.

– Оптимистично. Локс! Перестаньте притворяться. После всего, чем вы наширялись, спать невозможно.

– Он, – не поднимая головы с подушки, Локс ткнул пальцем на Безымянного, – и только он имеет право мне приказывать. Он майор. Жаба в трещине камней…

– Семь-Три-Один, займитесь.

– Локс, вываливай свои соображения.

– Есть, сэр. – Локс воспрял и сел, как если бы не перещупал сотни молодых красоток, посвятив этому занятию два дня без перерыва. Лицо его (с отпечатавшейся на щеке фактурой подушки) было строгим, собранным, будто в строю по команде «Смирно!»

– Об инциденте в четвёртом блоке.

– Программное проникновение. Паразитов на русских роботах нет и быть не могло. Особисты начинили их агрессивной фауной; полюбуйтесь. – Локс достал коробку вроде портсигара и вытряс на стол щепотку кремовой пыли. Богомол сейчас же канцелярским ножом подгрёб подозрительную пыль к себе и достал из ящика увеличительный сканер.

– М-м-м, проект «Тульская блоха». Похоже, новая модель блошек?

– Насекомые хиленькие, питаются от батарей служаки, ум нулевой, запас хода вне корпуса никакой, несут крупинку яда. Пятьдесят блох вполне защитят служаку от паразитов. Выдержат несколько атак до истощения боезапаса.

– Откуда управлялся кибер-убийца?

– С От-Иньяна. Терминал входа выясняется.

– Значит, агент жив, здоров и плюёт на наши меры безопасности. Теперь об отсеке гибернации.

– Это сложнее. Вы поймёте? – с лживой заботой спросил Локс.

Богомол почти привык к манерам этого шута. Умеют на Земле подбирать сотрудников! Конкретно этого, похоже, взяли из какого-то богемного притона.

– Постараюсь.

– Я буду выражаться предельно просто. Как известно, у сириан – хотя это противоречит принципам армейской дисциплины, – преобладают горизонтальные связи между военачальниками. Поэтому их планы временами, мягко говоря, не совпадают. Кто-то полвека назад сумел нашпиговать «Глорию» скрытыми агентами, которые должны были внедриться на Иньян. Кто-то другой, слыхом не слыхав об этой затее, атаковал транспорт. Всё дальнейшее время объект, называемый «матка дрейферов», сканировал систему в поисках отсека, параллельно пощипывая нас. Теперь явился хозяин агентов. Мы его чуть-чуть опередили. Начиная с восьмого марта, он следит за судьбой выживших мутантов и постарается их перебить до активации генетического кода. Он не позволит вывезти их на Землю. Все они умрут здесь. Точка.

– Да вы прямо весельчак, Локс. Иных перспектив не видите?

– Только включить код раньше срока. Но для этого нам нужна бригада с Земли.

– Ещё какие-нибудь мысли есть?

– Разумеется. Я думаю и вижу, – Локс вскинул бледное лицо, закрыв глаза, – как транспорт за транспортом везут сюда новых мутантов. Все они честные люди с подлинными документами. Они тут селятся, женятся и плодят деток. Это приезжает к нам с Земли, которую мы считаем своим оплотом, надеждой и матерью. Мы полагаем – там всё чисто и благополучно. А на Земле кто-то штампует перерождённых существ, начинённых чужеродной порчей. Я могу отправиться спать? Я очень устал, господа. У меня руки онемели от прикосновений. А ещё я лизал этих баб и чёрт-те чего от них наслушался. Меня били по морде. Отпустите, иначе я прямо тут лягу и засну.

– Идите, – махнул рукой Богомол, поняв, что Локс именно так и поступит. – Триста минут, по-пилотски.

Локс удалился, пошатываясь. Не поймёшь, рисовка это или взаправду.

– Как вы с ним уживаетесь? – спросил Богомол у 731-го.

– Мы живём в разных частях базы. Встречаемся редко.

– По мне, и эти встречи трудно вытерпеть.

Безымянный устремил на Богомола взгляд, полный скрытого страдания:

– После академии в Берлине меня направили туда, где учат пограничников. Через три месяца я подал рапорт о переводе в действующую армию, на передовую. Через год попросил об отставке, даже с поражением в пенсионных правах. Через два года начал привыкать к тамошней обстановке. Раз в полгода отдыхаю в санатории, чтобы восстановить силы.

– Они там все как Локс? – осторожно спросил Богомол.

– Этот ещё ничего. Вполне сносный человек.

– Каковы же остальные?

Глаза Безымянного остановились и перестали моргать.

– Это дьяволы, сэр. Нечистые духи, исчадие зла. Я не знаю, какой ад их изрыгнул. Наверное, я погубил душу, когда с ними связался.

– Так бросьте всё! Вы майор, право на пенсию заработали. Перейдёте в частное сыскное агентство, вас всюду охотно примут.

– Не могу. Я буду с Локсом, пока его не убьют.

– Да почему же?

– Я его куратор. Мы связаны навсегда. Мой долг – проследить, чтобы он не достался врагу, ни живой, ни мёртвый. Только после его кремации и после того, как пепел будет развеян, я имею право умереть, – ответил герр 731.

1 Ура! (приветственный возглас) (нем.)

2 «жизнь» (др.-егип.), крестообразный иероглиф, символ жизни

Глава 8. Масленица кончилась

Ах, никому в начале дня

Его конец неведом

«Кровавая свадьба»

немецкая баллада

Ни до, ни после трёхсот минут сна Троица не ведала покоя. Рапорт Филину, доклад Дееву (со встречным разносом за игру с Маяком), подробная беседа с шефом особистов, беглая лётная конференция (сбежались и ребята с Запада), тягомотное письмо из дома, телефонный отчёт Илоне («Да жив я, жив! Все живы!» «Владик, я за тебя молилась!») – наконец, ближе к полуночи всё утряслось, и они занялись настоящим делом.

Монтаж фокусирующих надстроек на торце Красного луча шёл две недели ударными темпами. Теперь большой генератор тоннеля мог с высокой точностью «выстреливать» малые объекты далеко за орбиту последней планеты.

Кто напросился, тот и полетит, поскольку по Уставу инициатива наказуема. Правда, на лицах Троицы раскаяние не читалось. Эти сорвиголовы лучились, как новенькие полтинники. Расколошматив стаю сирианского аса у Глиз, они готовы были повторить свой трюк и вне системы.

Боекомплект, заправка – всего взяли с запасом, учитывая возможные манёвры, уход, преследование и дрейф. Кроме обычного и аварийного пайка, Шон снабдил звено спирулиной – подарок действующей армии от «Хонг Дьеу».

– Зря не нарываться, космоносец не дразнить, – напутствовал Деев. – Облетели сектор – и назад. Попадётся стайка или дрейфер – действуйте по обстановке. Короче, продлеваю вам лицензию на вольную охоту. По машинам!

– Есть, товарищ генерал-майор! – хором рявкнула Троица. Настроение было приподнятое, боевое. Тоннельная катапульта давала шанс за сорок шесть секунд покрыть семь с половиной миллиардов километров, неожиданно возникнуть рядом с сирианами и сыграть им траурный марш Шопена. За Смита, за Белоснежек, за Ла-Плату и за всё остальное.

Поднимаясь в кабину, Влад автоматически взглянул на таймер. 23.14. Рядом скромно помаргивала метка: «Помни!»

«Эт-то что такое?» – Он тронул метку кончиком пальца.

«Сегодня – Прощённое воскресенье. ты простил? ты прощён?»

«Вот завертелся, напрочь забыл…»

– На старт!

«Ладно, проехали. Я всех прощаю!»

Троица сверкнула и исчезла, в пятьсот раз быстрее света улетев туда, где таился невидимый враг.

Миновав кольцо выхода, машины развернулись в поисковый строй и тотчас начали прочёсывание.

* * *

Понедельник на Западе начался с представления у дверей Райта. Там бесновался взъерошенный Бен Баггер.

– Ты, рыжий скот, откроешь или нет?

– Что, собственно, произошло? – сонно ответил домофон. – Почему ты кричишь и ломишься ко мне?

– Читал? – Бен предъявил глазку домофона утренний выпуск «Колониаль Пост». – В Сеть смотрел? Это твоя затея, сволочь! Выйди и погляди, что они из меня сделали!

– Я этот таблоид не читаю.

Райт отчётливо видел на экране первую полосу. Газета краски не жалела, тискала блицы жирно – со ста метров прочтёшь.

Сочные алые буквы буквально орали:

«РАЗДЕЛКА ТУШЕК НА ОРБИТЕ !!! ШОКИРУЮЩИЕ ПОДРОБНОСТИ на стр. 4-5».

Пол-полосы занимало ярчайшее фото – робо-чудище нависло над испуганной девицей, обвитой механическими щупальцами, и занесло пилообразный резак. Кругом кровища.

– Это привезли с планеты первым лифтом!

– Ты получил деньги за интервью? – осведомился домофон.

– Из-за тебя проблем у меня больше, чем денег.

– Значит, получил. А я-то здесь при чём?

– Ты ещё спрашиваешь?!

– Парень, ты сделал это по своей инициативе. Без принуждения. Как свободный человек. Что ты им говорил, я не знаю и знать не хочу. Ты должен отвечать за свои поступки, верно? Теперь оставь меня в покое.

Приват у Райта соблюдался строго. Войти мог лишь тот, кого он пригласил, а прочие могли обивать порог, царапаться в стены и ковырять ногтем в замке.

Бен набрал полный рот слюны, чтобы обхаркать дверь рыжего провокатора, но вспомнил о слежке вездесущих видеокамер, о военно-этической комиссии, о штрафе в 15000 E$ (Сокола-то Деев отстоял!), и с горечью проглотил боезапас.

– Ещё встретимся!

– Ты пьёшь слишком много таблеток, Бен. Будь осторожнее с лекарствами. Купи у товарища Шона кам дай для очистки мозга. Это удержит тебя от поспешных поступков.

В ярости скомкав газету, Баггер отправился искать мусорную корзину.

«Надо совсем ума лишиться, чтобы с КП сотрудничать. Где была моя голова?»

Избавившись от газеты, подавленный Бен побрёл в столовую, набираясь наглости, чтобы глядеть прямо, напевая про себя: «Какое мне дело до всех до вас?» Ноги, однако, повели его в другую сторону и вывели на одного из офицеров службы безопасности. Тот, казалось, заранее знал, куда бредут люди, отягощённые сознанием своей вины.

– Пойдёмте со мной. Богомол ждёт.

В глазах Богомола мерцал едва заметный, но очень знакомый Бену нервный огонёк химической стимуляции. Между тем голос шефа спецслужбы оставался ровным, бархатным:

– Вы создали мне кучу неприятностей, Бен.

На столе валялась всё та же «Колониаль Пост». Баггера охватило бредовое ощущение, граничащее с полным безумием – газета ожила, вылезла из помойки и своим ходом приползла сюда, чтобы свидетельствовать против него.

– Давайте условимся: не поминать всуе конституционные права – освещение своих действий, реальных достижений и так далее. Это вы освоили в полном объёме. И даже сверх того, переходя на уровень публичной клеветы.

– Но, сэр…

– Цитирую, – зловеще объявил Богомол, взяв газету. – «Бен Баггер утверждает: «Ракитин перехватил мою добычу. Я первым обнаружил главное скопление метеорного потока, а он шёл по моим ориентирам и воспользовался тем, что я был занят обследованием машинного отсека «Глории». Троица направилась по вектору моего поиска и сразу наткнулась на Хрустальный Гроб. Уверен, что журналистское расследование КП точно установит, за кем приоритет». Это ваши слова?

– Нет!

– А здесь сказано, что ваши. Надеюсь, вы писали интервью на телефон?

– Они обещали предоставить текст для сверки.

– Козырните этим на конфликтном трибунале, куда вас обязательно потянут. Почему вы пишете на телефон стоны своих девочек, пуканье своих друзей, болтовню за углом – но не то, что действительно нужно?.. Вот ещё любопытное место: «Мне сказали, что врачи уже расчленили триста Белоснежек и порезали их на препараты».

– Где это? такого быть не может! – Бен молнией катапультировался из кресла, где он только что собирался умереть от стыда.

– Как, вы не дочитали впопыхах?.. Вот, я отчеркнул. Меня по роду службы очень, ОЧЕНЬ интересует, от кого вы получили такие сведения. Пока вы наговаривали на Ракитина, это касалось только вас, но здесь – уже моя компетенция. Режим на Голубом луче подписал лично я.

– Ни слова я такого не сказал! Тут всё выдумано! Я подам в суд на газету!

– Успеха вам. Но беда в том, что тут не всё выдумано. – Богомол испытующе уставился на Бена. – Кто вам рассказывал о Голубом луче? Хорошенько подумайте, прежде чем ответить. За нарушение режима я взыщу строже, чем конфликтный трибунал. Минимум – перевод на Луну. Тихая база. Никакой войны. Никаких надбавок, премиальных и прочего. Чёрная метка в личном деле. Итак – кто? Вы называете мне человека, и все взыскания уходят к нему. Или остаются при вас.

– Я только сказал – на Голубой луч проникнуть невозможно. Чарли пытался, но ничего не вышло. Никто не знает, что там делается. А выдумок – сколько угодно! Я их и озвучивать не стал.

Богомол покивал с видом сдержанного доверия.

– Ну, а планы, намерения заглянуть туда?.. Какие-то технические уловки? Возможно, при вас обсуждалось что-нибудь подобное?

Бен, в смятении соображая, наткнулся в памяти на предложение Махи: «Я знаю, как заполучить видео. Но я не технарь».

«Да что она может – овца тупорылая!.. Восемьсот девяносто очков по мышлению, нашла чем хвалиться. Их очки не людские. Даже Райт, поганец, сразу ей пасть заткнул. А то – умная выискалась!»

– Нет.

– Хорошо. Распишитесь о неразглашении нашей беседы.

– А… что здесь – «Согласен при необходимости…»

– Проверка на полиграфе, если понадобится.

Сокрушённый Бен подмахнул и это.

«В конце концов, я чист! Детектор лжи смогу пройти. Приму кое-что – и пройду».

– Бен, – отечески обратился к нему Богомол, – у меня два пожелания. Первое – сократите приём таблеток, не назначенных врачом. Второе… ну сколько можно быть телёнком и верить прессе?

* * *

Деев нанёс свой визит, как ракетный удар со скрытой позиции. Он буквально возник у приёмной Макартура, имея в арьергарде политпсихолога с толстым пакетом под мышкой. Возможно, генерал-майор использовал потайные коридоры и лифты, известные лишь политпсихологам, особистам и безымянным разведчикам с татуированными хризантемами на запястьях.

– Я доложу! – судорожно дёрнулся адъютант, но Деев на ходу остановил его ласковым жестом:

– Сиди, сынок. Мы с Филом запросто, без доклада.

Астро-коммодор гостя не ждал и в первый миг чуть было не обрадовался, но вошедший Деев, переступив порог, мрачно насупился. Политпсихолог, открыв пакет, подал его командиру восточного крыла; тот принялся выхватывать из свёртка газеты и разбрасывать их по кабинету, громко приговаривая:

– Свежие газеты! Шокирующие подробности! Триста девушек порезали, как колбасу! Сокол ворует приз у Баггера. Дырявая служба безопасности Макартура продаёт секреты всем желающим. Интимные тайны военных госпиталей!..

Фил побагровел, издавая рёв:

– Роман, всё! Пошутил и хватит! Закрой свою критическую иронию, ей тут не место. Что это за листовки?

– Ты ещё не читал? – Деев пришлёпнул последнюю КП из пачки перед Макартуром. – Такой смак мимо тебя прошёл? Вся планета пляшет, От-Иньян поёт, как весело. Скоро до Земли дойдёт! А мне-то, мне совал – тут твои плюнули, там в Сети нагадили… Ознакомься, Фил.

Макартур с рычанием схватил газету, уставился – и глаза его поехали на лоб. Вбежавший следом за Деевым адъютант стал спешно собирать валявшуюся там-сям макулатуру.

– Сынок, не суетись, – сдержал его прыть генерал-майор. – Зачитай астро-коммодору… вот отсюда. Делай, кому сказано.

– «Медики Востока/Запада поделили девиц из гроба между собой», – сдавленным голосом стал мямлить адъютант. – «Их оказалось ровно пятьдесят тонн. Этого хватит, чтобы надолго удовлетворить врачей От-Иньяна, вынужденных заниматься здоровыми парнями. Правда, часть девушек безнадёжно испортилась из-за превышения сроков хранения. Для слишком холодных найдутся мужчины из отдела клинической патологии. Они уже приступили к делу. По регламенту, разделка начинается с внешнего осмотра…»

– Хватит читать, – прошипел Макартур, подняв злющие глаза.

– Впечатляет? – Деев сел в гостевое кресло. – Там ещё много всякого. И на шестой странице, и подальше. Но я бы заострил твоё внимание на интервью Баггера. Потом, есть волнующий материал о женщине, которую нашли…

– Роман, уволь от подробностей.

– …и перл о семейном гибернаторе. Как-то так: «Правда ли, что в одной парной ячейке вместе с девушкой спал парень, которого нет в списках пассажиров?»

– Роман!

– Эта КП – настоящая швальня. Обольёт так обольёт, потом неделю в мозгах что-то хлюпает. С первой полосы ясно: весь мир – сплошной Cathouse, если не солдатский дом отдыха.

Макартур хмуро созерцал очередной газетный разворот. Опошлив бедных Белоснежек, следом редакция дала душераздирающий земной материал – брюхатую овечку застрелили. «ОРГИИ СТУДЕНТОВ-ЛИБЕРАЛОВ С ОВЦАМИ. ШТАЗИ ПОХИТИЛА ПЛОД, ВЫРЕЗАННЫЙ ИЗ ТРУПА?»

Невольно заинтересовавшись, он забегал глазами по строчкам.

«Церковь Агнца объявила мученицей «подопечную» Перуджу, убитую 15 февраля в Ганновере. Верующие требует вернуть плод её чрева для поклонения. Гибель Перуджи, беременной от человека, вызвала волну сочувствия к «подопечным», чьё супружество с людьми по законам Германии не полноправно».

– Заметь, я не требую четвертовать Баггера. Не факт, что напечатанное было им реально сказано. – Откипев, Деев стал прежним добрым приятелем. – Но в Сети болтаются снятые им кадры…

– Это разрешено, – оторвался Фил от увлекательного чтения. – Если видеосъёмка не секретная, он вправе её выложить.

– Запись с комментариями профессионала – векторная карта, схема рейдового наблюдения. Хорошо, хоть стёрта перекличка со внешними станциями. По записи выходит – Баггер шёл прямо на Хрустальный Гроб, видел его. Но даже истребку-второгодку ясно, где подчистки, где поправки, и что всё это – фальшивка. Кто смастерил? Газетчики в нашей кухне не смыслят. Значит, кто-то из ваших.

– Почему ты опять подозреваешь Запад?

– Пройдись по Востоку, спроси – кто возьмётся подшутить над Соколом? Особенно насчёт его реальных достижений.

– Я займусь проверкой, – пообещал Макартур, спрятав глаза в газету.

– Выведи Баггера дня на три из действующего состава, – дал совет генерал-майор, с лёгкостью юноши поднявшись из кресла. – Его уже полощут почём зря в Сети. Пусть отсидится.

* * *

– Мне нужна психологическая помощь, – почти в отчаянии говорил Бен крупной чернокожей медичке, сидевшей за окошком регистратуры. – У меня возникли большие сложности в общении с окружающими. Я бы хотел временно изолироваться от людей. Это можно устроить сейчас? Побеседовать с врачом?

От Богомола он направился в жилой блок, заглянул в личный сетевой терминал – и с того момента хотел забиться куда-нибудь, зажмуриться и не дышать. Сеть бурлила сообщениями о Баггере, об интервью Баггера в КП, о претензиях Баггера на приоритет, о поведении Баггера и заявлении Баггера.

Самой нежной оценкой его личности было слово «прохвост».

***Если крашеный заявится на наш луч, я возьму его за патлы, подниму над полом и спрошу, как ему хватило совести намалевать такую рейд-схему.

***Пусть объяснится перед всеми. В первую очередь – перед Троицей!

*** В казино есть зал суда офицерской чести. По-моему, на Западе забыли, для чего предназначена эта комната.

***Парню подурнело с невезухи. Кому угодно мозги вывернет, когда ты обнадёжился на жирный куш и растрезвонил, а потом крякнула птица Обломинго. Ум сорвало, отдался КП, теперь пожинает. Крепись, Бенни!

***Нет, он врал в своём уме, слишком грамотно. Сокола уесть хотел. Но слабО канареечке против него.

*** С горя объелся таблеток.

***Целевые у него «колёса», катят куда надо. Всегда наводят, как на чужом горбу в рай въехать. Троица от тридцати отмахалась, а премию – тому, кто рядом не стоял? Выкуси, Баггер. Ты за враньё ответишь.

Большинство считало своим долгом плюнуть в его адрес. Редкие защитники в лучшем случае списывали интервью на действие психотропных средств.

До чего приятно слушать, как тебя объявляют невменяемым!

Прошлись по всему, что было и не было, включая ориентацию. То, что кому-нибудь когда-то показалось, Сеть считала надёжно доказанным фактом. Манеры, макияж, прикид, которые у Бена были яркой стороной личности, уложились в судейскую формулу: «Каждый Ваш чих будет использован против Вас».

Бена трясла нервная дрожь. Он забыл о еде, он искал спасения и одиночества, он хотел доказать, что в газете – не его слова, а крашеные волосы и жёлтая майка – не ориентация! Но как это объяснить восточным медведам?

При его появлении в санчасти медичка спрятала телефон в ящик стола. Тоже за Сетью следит! Значит, ей всё известно. То-то она смотрит так враждебно…

– Я очень сожалею, пилот-офицер, но штатные психологи мобилизованы на акцию «Хрустальный Гроб». У меня инструкция: вызывать их только на случаи острого психоза. У вас есть галлюцинации? или, может быть, вы слышите голоса, которые вам отдают приказы?

На какое-то мгновение Бен почти решился изобразить буйно помешанного, но спохватился – тогда наверняка спишут на Землю, без всяких санкций Богомола. К тому же, его воля была подорвана принятыми таблетками.

– Я могу связаться с Жёлтым лучом, – пожалела его медичка. – Если в госпитале Востока есть свободные специалисты…

– Нет, нет! – замахал руками Бен. Самому придти на Восток, где его обещали поднять за волосы и содрать шкуру на барабан – чистое безумство.

– В подразделении релаксации есть младшие психологи. Это всё, что я имею вам предложить. Вы согласны обратиться к ним?

– Да, скорее, я готов. – Бен буквально вырвал из её руки листок с предписанием и марку «Посещение только в медицинских целях».

Понедельник, первая половина дня – сейчас в Кошкином Доме затишье с расслабухой, самая пора туда внедриться, спрятаться и излить свои скорби кому ни попадя. То есть конкретно мужчинам. Эти поймут.

– Мамочка, привет! Эсташ или Ариес здесь?

– Оба на месте, – смерила его Ма оценивающим взглядом. – Мистер Баггер, какой именно комфорт вы бы хотели получить? Власть над мужчинами или над вами? Или простую нежность?

«Стиль довёл его до точки; наконец-то перемкнуло. Средь бела дня примчался. Но что-то Бенни чересчур лохматый. Как из драки вырвался…»

– Помощь, – он вручил ей марку с предписанием. – Я хочу, чтобы мне помогли. Оба ваших парня. Дайте отдельную комнату и… выпить. Сто пятьдесят граммов.

– В три приёма, с перерывом в полчаса, – предупредила Ма. – Вы знаете, как пьют по назначению санчасти?

Как следовало ожидать, добрый баран и его друг-здоровяк с утра уже повисели в Сети и были в курсе событий. Дикий вид Бена не на шутку их встревожил; они сразу принялись за дело. Ариес обнял Баггера, усадил и стал углаживать, а Эсташ налил ему рюмочку, однако не поднёс.

– Бенни, ты не употреблял средств, не совместимых с алкоголем?

– Таш, откуда я знаю? У меня всё в голове перемешалось!

– Тогда плюнь сюда. Это приложи к коже. А на это помочись. Я не хочу отправить тебя к праотцам раньше, чем сириане.

Тестеры показали, что пилот-офицеру Баггеру пить можно. Он жахнул залпом, по-русски, и заплакал. Он повис на Ариесе, заливая слезами его тонкую рубашку.

– Ребята, я нигде не могу находиться. Я не виноват, но все показывают пальцем, а Сеть… о, хоть бы она сгорела! Вы мне верите? Я не говорил того, что мне приписала КП. У вас режим приватности, вы никому не расскажете? Меня уже таскали к Богомолу. Что мне делать? Скоро день рождения, а я по уши влип. Раньше совершеннолетним считали с двадцати одного… Может, эти законы ещё действуют? Ко мне на праздник никто не придёт. Меня заплевали, как помойное ведро. Но я же не такой, каким выгляжу!

Эсташ вздыхал, проводя широкой ладонью по своей стриженой башке. Ну что тут попишешь? Обычный молодой дурак с загонами по стилю. Доигрался. Какая же атмосфера в Штатах, если оттуда пачками выстреливают инфантильных балбесов с замашками бывалых, всё изведавших парней?.. Впрочем, старуха-Европа не лучше. Там юнцов ловят на подвиги, славу, бессмертие. Бледнолицый Отто с однокурсниками – яркий тому пример. Трое из пяти уже ушли в Валгаллу. Горят, как спички.

«Что я могу им дать? Разве сказку прочесть перед сном… Это дети в погонах, переростки. Тело растёт быстрее ума. Выучились водить, стрелять – уже бойцы, гони вперёд. Им мать нужна, чтоб одеяло на ночь подтыкала и чмокала в лоб, а вместо мамы – Таш!»

Он спрятал горькую улыбку, наблюдая, как Ариес по-братски целует Бена.

«Наверно, им в Уэст-Пойнте пели про Ахилла, Кухулина – чем сто лет коптить небо и быть червяком, проживи двадцать и умри героем. В самом деле, как оглянешься на маразматиков вокруг… Бенни, я тоже сбежал сюда с этой прогнившей Земли».

* * *

– Ло-о-окс, – искренне ужаснулась Рома, встретив бредущего по коридору американского пограничника, – нельзя же так отдаваться работе! На тебе лица нет. Тебя что, вампир высосал?

– Всё в порядке, солнышко. – Локс тронул её за плечо бледной рукой. Рома вздрогнула от его холодного и вялого прикосновения. А глаза… Запавший, в тёмных кругах, почти остановившийся взгляд человека после бессонной ночи.

– Нечего храбриться. Ты на нуле или ниже нуля. Слушай, Локси, – в Роме вспыхнуло и запылало неподдельное сочувствие, – если хочешь, я тебе сделаю укрепляющий массаж. Без хитростей, честно. Я хочу помочь.

Помочь этому негодяю, сердцееду, измучившему всех овец подразделения несбыточной мечтой – овец, натасканных на секес без любви! – было бы славной победой. Но даже еле волоча ноги, Локс не сдавался на самые коварные предложения.

– Спасибо, кисонька, я доброты не забуду. Как-нибудь сам справлюсь. Душ, ионизация, зелёный чай… После обеда вылезу в кают-компанию.

– Скажи, кто тебя укатал. Я ему отомщу.

– Воздержись, голубка. Эта задача тебе не по силам.

– А у нас гости среди дня, – не отставала Рома, вглядываясь сбоку в усталое, осунувшееся лицо Локса.

– Ты про Баггера?

– Откуда знаешь? – Рома обиделась. «Я-то хотела тебя удивить!»

– Я был в Сети. Экстраполируя возможности медслужбы, нетрудно угадать, куда он побежит чинить нервишки.

– Бен заперся с ребятами, им подали спиртное…

– Приват, приват. И слышать не желаю.

– Но, Локс, между своими-то!

– Если б ты могла представить, Рома, как мне сейчас наплевать на всё.

Она отвязалась. «Ну, если тебе ничего не надо!» Но в одиночестве Локс не остался – пока он доплёлся до своей двери, к нему успели поочерёдно прилипнуть Чик и Лава-Лава, чтобы почти теми же словами высказать мнение о его внешности, о том, как плохо он где-то провёл время, и как бы они могли ему помочь.

Обед ему подали в номер. Носила Лава-Лава; вернувшись, она рассказала, что Локс принял душ и выглядит уже гораздо лучше.

– Словно увядший цветочек полили водой!

– Не ждите, овцы, – скептически заметила Гугуай, – чёрта с два он нам раскроет, где столько пропадал. Или вы Локса не знаете?

– Он придёт, сказал.

– Есть смысл его послушать, – Чик толкнула Джи. – Чем бы тебя ни нагрузили, отмотайся, и бегом в кают-компанию. Даже если потом арестантскую робу напялишь – выход Локса пропускать нельзя.

– При мне он в кают-компании не появлялся, – задумчиво произнесла Джи. – Это что-нибудь особенное?

– Если обещал – значит, его прёт. Так с ним бывает после больших загулов. Он истощается, зато фантазия бушует. Такое выдумывает, жуть! Или вспоминает из книжек и фильмов. У него голова как база данных, там прорва всего напихана. Говорит: «Мне надо разгрузиться, вытолкать из себя лишнее». Телефон забудь в каюте, поняла? Заметит, что записываешь – руки оторвёт.

После обеда (законный час пищеварения) в кают-компанию набились все, кто смог отвертеться от хозяйственных забот. Локс вошёл под вздохи обожания, смешки и выжидательный шёпот – бледный, в чёрной домашней пижаме и украшенных бисером шлёпанцах с загнутыми носами на босу ногу.

– Мои овечки, – обвёл он стадо ласковым и томным взглядом.

– Наш пастух! – Гугуай послала ему воздушный поцелуй.

– Сели на пол. – Локс первым подал пример, устроившись на ковре по-турецки. Овцы дружно попАдали кто где, замирая поодиночке и кучами в живописных позах.

– Я видел одну историю, – напевно заговорил он среди тишины, подняв лицо и полуприкрыв веки. – Это древняя история, ей много веков. Я видел её в женских глазах, полных горя и слёз. Там, в загадочной, тёмной глубине прозрачных глаз, мне открылось удивительное зрелище… Ослепительное солнце, шумная толпа в диковинных одеждах, белый город, лоснящиеся кони, блестящие мечи – и одухотворённые, жестокие, решительные лица. Я должен выложить своё видение, иначе оно разорвёт мне душу. Нельзя носить в себе чужое прошлое, иначе оно целиком овладеет тобой, ты забудешь себя и станешь кем-то другим. Никогда не таите то странное, волнующее, что будоражит ваше сердце. Надо высказать видение в словах; тогда оно обретёт тело и отправится искать того, кому принадлежит…

– Мне страшно, – тихо-тихо призналась Джи, пододвинувшись к Роме. – Зачем он это говорит? Вдруг оно перескочит на нас?..

– Тише, он начинает, – осекла её Рома, напряжённая, словно пружина. Голос Локса проникал в неё и касался каких-то струн внутри, о существовании которых она не подозревала.

Рассказчик воскликнул, будто увидев перед собою то, о чём вещал:

– Вот Аль-Кахир, «Победный Град», жемчужина Нила и восхищение Египта!

* * *

Каир, 1290 год

Вот Аль-Кахир, «Победный Град», жемчужина Нила и восхищение Египта! Здесь трон халифов, истинных наследников пророка, здесь средоточие учёности и благочестия, здесь роскошь и великолепие, здесь мечеть Бейбарса, потрясающая красотой и совершенством, здесь медресе, где мудрые факихи наставляют юношей, здесь мавзолеи и фонтаны, улицы и майданы, воры и разбойники, живые и покойники, здесь всё, что сын Адама в состоянии вообразить – и даже более того!

В один из дней султан Мухаммад аль-Малик ан-Насир ехал в бани, окружённый челядью, приближенными, приспешниками, эмирами-сотниками, вооружёнными мамлюками и чёрными рабами-зинджами.

Могуч и грозен был Мухаммад, подобный льву. Свирепостью дышала его грудь, неустрашимая доблесть сверкала в его синем взоре.

Он был велик и полон мужеством, как слон. Он прошёл по дороге судьбы и достиг царского венца. Привезённый сюда маленьким невольником, как все мамлюки, он стал мужем и воином, устроил смелый заговор и сам убил султана Халиля.

Его обожали земляки-славяне, кипчаки, тюрки – все «солдаты реки» из крепости на острове Аль-Бахр, а черкесы из цитадели Аль-Бурдж страшились Мухаммада и склонялись перед ним.

Народ, толпившийся вдоль улицы, с восторгом восклицал:

– Да славится великий царь, победоносный царь! Да продлит всемогущий Аллах его дни на земле! Да поразит Аллах его врагов!

Проезжая рынок, султан повелел бросать в толпу мелкие деньги. Дети и взрослые бросались в пыль, хватая царские даяния и восхваляя щедрость Мухаммада.

Среди рыночного люда в окружении воров и проходимцев стояла некая женщина – прямая, горделивая и смуглая, в невзрачном запылённом платье и сирийском головном платке; на бронзовой опояске её была цепочками прикреплена чаша из металла, похожего на латунь, оправленная почерневшим серебром. Жулики Аль-Кахира взирали на женщину с почтением, она же смотрела свысока.

– По нраву ли тебе наш город, Гиза?

– Что ж, айяры 1, он побольше Дамаска, – снисходительно молвила смуглая женщина. – Здесь обитает множество людей, которые хотят узнать о своём будущем. Я утолю их жажду, напою их истиной из своей чаши.

Процессия султана приближалась к скопищу воров. Женщина, которую назвали Гизой, вдруг ахнула и прижала руки к груди:

– О айяры, кто это рядом с царём? Тот отрок, подобный четырнадцатидневной луне – кто он?

Айяры заговорили наперебой:

– Это его приближенный гулям 2, Юсуф Драгоценный. Султан купил его в Дамиетте за великую цену, не считаясь с расходами.

– Мухаммад всегда держит его при себе и не желает расставаться с ним.

– Говорят, это наглый и умный юнец, одарённый всеми достоинствами юности и всеми ухищрениями зрелости, рождённый для удачи и поживы. Он вводит казну в разорение и огорчает жён султана.

– Вытрясти ларцы, куда он складывает дары Мухаммада – вот мечта вора!

Юнец-красавец, гарцевавший на прекрасном белом жеребце, придержал скакуна, заглядевшись свысока на самоцветное ожерелье, которое протягивал ему краснобородый перс с возгласом: «Прими в дар, о всадник, обликом равный ибн Якубу 3 !»

Угадав, что выпал миг приблизиться к другу султана, смуглая женщина проворно метнулась и – чёрные невольники оплошали, – ухватилась за стремя горделивого гуляма:

– Юсуф, я нашла тебя! Глазам не верю! Радость моя, сердце моё!..

– Гоните прочь эту сквернавку! – злобно огрызнулся юнец, посылая коня вперёд. Мускулистые зинджи схватили женщину, оторвали от стремени и, надавав ей ударов рукоятками плетей, швырнули назад в толпу.

Оказавшись среди своих, Гиза разрыдалась. Айяры сгрудились вокруг неё.

– Только скажи нам, Чаша Придорожная – мы отплатим за твою обиду! Одно твоё слово, и нынче же ночью этот спесивый гулям захлебнётся своей кровью. Мы знаем ходы во дворец, все лазы и норы. Ему не уйти от ножа. Ну?

– О воры, да удержит вас Аллах от этого поступка! – ещё в слезах, сильно встревожилась Гиза. – Даже кончиком пальца не троньте его!

– О мать гадалок, что ты болтаешь без ума? Он заслужил кару, он велел зинджам поднять на тебя руку. Удальцы Аль-Кахира таких дел не прощают.

– Я сама разберусь в этом деле, – строго молвила айярам Гиза. – Завтра же я пойду туда, где заседает диван султана, и закричу о несправедливости. Я не успокоюсь, пока не добьюсь царского решения.

Одни айяры ворчали и шептались между собой:

– О проклятая, о шлюха и дочь тысячи шлюх! По пути из Дамаска солнце напекло ей голову и лишило разума. Когда надо искать мести, она ищет царской милости. Это не в правилах нашего братства.

Другие рассуждали:

– Не иначе как Гиза надумала пойти на службу к Мухаммаду Синеглазому. Султаны привечают ушлых и пронырливых бабёнок для секретных дел. Жаль! а мы-то думали, она будет гадать нам об удаче…

* * *

– На другой день султан в диване принимал посольства франков и румийцев, – говорил Локс, – а приезжие купцы подносили ему дары: ткани, благовония и редкостные вещи…

Он умолк и после паузы сказал с поклоном, лукаво улыбнувшись:

– Но тут Шахерезаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

– Ну, Ло-о-окс, пожалуйста! – умоляюще заныла кают-компания. – Что было дальше? Кто этот мальчишка? Гиза пришла к царю или нет?

– Об этом я поведаю вам в следующий раз.

* * *

Девять часов на возвращение. Унылая субсветовая скорость. Такова цена стремительного вылета из системы.

Реакторы базы способны дать мощность для обратного скачка через тоннель, но прокладка незримой трубы и удержание кольца входа – сложная, энергоёмкая затея. Деев и Макартур приняли бы таким способом фрегат с эскадрильей на броне. А звено, да вне боя…

Влад легко представил, как заскрипят энергетики: «Мы зависим от привоза изотопов. Если будем строить тоннель для каждой тройки, через месяц в резервуарах одно эхо останется».

Жмоты, иначе не скажешь.

Похоже, именно с оглядкой на интендантство большие корабли носят свои генераторы, танки с топливом, и сами себе тоннель прокладывают. Боятся услышать: «Жжёте горючку почём зря. На вас не напасёшься!»

А сирианам, к стыду наших учёных головастиков, изотопы не нужны! Или они их меньше потребляют. Иначе бы давно охотились на танкеры.

– Что скажешь, Вальтер?

– С каждым танкером летит фрегат. Это не шуточно.

«Их «линзы», «топоры» и «огурцы» заправляются от космоносцев или колоссалей. Те несут какие-то реакторы. Логично? На Оранже говорили: «Гран-линкоры заряжаются от звёзд». Вроде, они отследили, как Герцог Альба прошёл через хромосферу Секунды, сквозь протуберанцы. Но это и наши тяжёлые рейдеры могут… Призраки перекрывают нас по энергетике. И, как доказал Сэр Пятый, по наглости».

Четырнадцать часов в пилотском кресле. Если при облёте сектора был кураж, хотелось драки, то на обратном пути всё заслонила скука. Пошарили над поясом астероидов – ноль, дрейферы омертвели. Осталось перемалывать в голове старые мысли и детские впечатления.

«Хоть бы налетел кто. Эй, где вы, призраки? Глядите – нас мало, мы слабенькие…»

– Можно спать по очереди. Кто первый?

– Разрешите мне, товарищ капитан?

– Давай, Шон.

– Внимание, Сокол. Пилотирование «Либры» принял кибер-дублёр.

– Полагаю, мы к обеду не успеем.

– Съешь зелёную таблетку, Вальтер. Ты забудешь о голоде.

– Я хочу довезти его до базы. Он называется «аппетит».

Застывшая алая Глиз впереди, неподвижные звёзды, ритмичные пульсары маяков. Мозг погружается в ровное, дремотное безвременье.

«Значит, Прощённое воскресенье кончилось. Что сегодня? – Влад заставил таймер вспомнить веру православную. – Ага, Чистый понедельник. Опохмелка, кулачные бои… мытьё в бане. Обязательно под душ. Столько времени в скафандре…»

Он напрягся, воскрешая детские впечатления. Оттуда посыпалось вперемешку: сожжение чучела, клятва на знаке Ярл, ходки к патриотам в лес, целование с девчонками на Пасху, батюшка с причастием, освящение знамён и прочая армейская обрядность.

«Пошёл Великий Пост. Подписаться, что ли, на него в столовой?.. Нет уж! «Француз» – ни рыба ни мясо, значит – кошерный, а если на силос перейти, мозги в бою откажут».

Влад глазами нашёл на лобовом стекле трёхзарядник – Богоматерь-Спас-Никола. Это у пилотов строго. Этим всё и ограничивается.

Наконец, на фоне планеты возникла и стала расти радужная колючка От-Иньяна. Глухо лязгнули ворота пусковой камеры. Прибыли. Можно выбраться из скафандра, размять ноги.

Как водится, Шона встречала верная Нгуен Тхи Лан. Она каждый раз ждала его на выходе из сектора, когда вьет возвращался с боевого задания. Оставляла бизнес на старательных Ань Хаев и приходила сюда. Телепатия у них, что ли?..

Влад с завистью смотрел, как они молча обнимаются.

– Я постоянно посылаю Ромми маленькие письма, – вздохнул Вальтер, – а также текстовые сообщения. Кажется, она охладела ко мне.

– Да мы из работы не вылезаем. Какая тут взаимность? Когда дадут отпуск…

«…я увезу Илонку на Землю. К дьяволу красное солнце, тяготение и эту коловерть с боями. Надо развеяться как следует».

– Тут накопилась масса писем. – Вальтер давил клавиатуру телефона. – Будто я месяц отсутствовал! О!.. Боже мой…

– Что-нибудь интересное? Ромми с кем-то загуляла?

– Хуже. – Голос Вальтера стал тяжёлым. – Это касается тебя… всего звена.

– А конкретно?

– Если это не розыгрыш… Но здесь письмо Отто, он серьёзный малый.

– Да говори же! – Влад начал раздражаться.

– Бен Баггер в «Колониаль Пост» публично обвинил нас в перехвате приза, гибернатора «Глории». Будто он его нашёл, а мы воспользовались координатами. Отто пишет, что Бен затарился в Кошкином Доме…

– Что за дичь?! – возмутился Влад. – Дай сюда телефон!

– Гляди. Я на сетевой странице газеты. Ошибки быть не может, адрес их.

В глаза Владу бросился текст: «Наш парень нашёл транспорт с замороженными девками, но не успел их поиметь, как всё украли русские! Читайте в КП…»

– Ах ты, пропасть, жёлтая ворона! Гадина с поганой хевры, я т-тебе дам кулачный бой!

– Какой кулачный? – ещё больше встревожился Вальтер. – Влад, пожалуйста, не совершай глупостей.

– Ни боже мой! У нас обычай. – Влад, полдня искавший врага, вдруг обрёл его на родной базе, вмиг завёлся и ощутил боеготовность. – В этот день нам патриарх велел бить в рыло.

– Всех?

– Нет, только сволочей, кто за спиной козни строит. Нашёл подлец, где сховаться – в борделе! Самое то место для него.

– Влад, давай разберёмся по правилам. – Вальтер старался развести конфликт по-европейски. – Это следует решить официально. Я тоже крайне возмущён, но кулаками ты ничего не докажешь…

– Не докажу, а покажу наглядно, ху из ху. Я всех простил, больше прощать не стану.

– Мы можем предъявить записи полёта!

– Кому?! Нас уже облили; надо своё статус кво поправить, чтоб стояло.

– Тебя туда не пустят. Ты же не собираешься платить за вход?

– У меня пропуск есть.

– Влад, я боюсь, что… друзья так порой поступают, хоть это очень некрасиво… Тебя наводят, – с горечью выдохнул Вальтер. – Все хотят, чтобы ты шёл на конфликт. Они ждут, что ты поступишь… как Сокол.

– Как же после этого людей обманывать? Ждут! А представь, если я утрусь и промолчу? кто я буду после этого?..

– А твоё личное дело? туда что-нибудь запишут.

– Пусть.

– Пойдёт дурная слава.

– Она впереди пойдёт. Другой раз остерегутся пасть разинуть. Поздравляю, Вальтер! ты тоже русский, так в Сети написано. Мы вместе гроб крали.

Влад энергично пошёл искать газету (нелишне на бумаге убедиться, что и как там понаписано), а Хонка и весь народ в эллингах, повинуясь неумолимому року, принялся исполнять долг сеятелей сплетен – звонить и постить во все стороны свежую новость: «Сокол идёт бить морду Бену!»

– Будем ли мы ему препятствовать? – спросил младший чин военной полиции Запада у старшего по званию.

– Мы должны разбираться по факту; намерения не входят в нашу компетенцию. Может, и стоило бы вмешаться, но… это будет не по-джентльменски! Сокол идёт один, весовые категории у них с Беном равные. Они должны честно выяснить отношения.

Газету Владу охотно продали в киоске Зелёного шара. Он полистал её на ходу, поводил телефоном по меткам-ссылкам, интерактивно сверился с Сетью и окончательно утвердился во мнении: Бен – редкостная свинья. Заслуживает, чтоб ему начистить чайник.

1 айяры – бродяги, нищие, разбойники и воры, объединённые в цеха-братства

2 гулям (араб. غُلَام‎, «юноша, молодой человек; раб») — воин, непосредственно подчинённый правителю

3 Иосиф Прекрасный

Глава 9. Разрушение

В ночь на пятницу святую

гром гремел, земля качалась,

с нами кончено, я думал –

с нами только начиналось

Мирослав Крлежа

«Планетариум»

Марка, подаренная Локсом, отворила Владу двери в Кошкин Дом.

Он не успел рта разинуть, чтобы спросить: «Где тут Бен Баггер?» – Локс вышел ему навстречу, приветливо помахивая рукой.

– Очень рад тебя видеть. Ты из рейса? плохо выглядишь…

– А ты вообще никак. Где тебя трепали?

– Ты не поверишь. Поэтому я и рассказывать не стану.

– Догадываюсь. Оргия?

– Считай, что да.

– Я так и думал. Вообще-то, я ищу Баггера.

– Он у меня в номере, – поманил его Локс. – Пойдём.

Пропустив Сокола в свой маленький дворец наслаждений, Локс аккуратно запер дверь и прислонился к ней спиной.

– Он что, под кроватью? или закрылся в сортире? Бен, выходи!.. Разговор есть. А ты бы лучше ушёл… в другую комнату.

– Ваша русская доверчивость не перестаёт меня восхищать. – Локс улыбался, но это выглядело болезненной гримасой. – Я люблю пикантные ситуации, но, как офицер, не могу допустить расправы, совершённой по ошибке.

– Ты… хочешь сказать, что его тут нет? – Губы Влада напряглись, чуть приоткрывая зубы.

– Сейчас он покинет Cathouse, мы выдержим паузу, и я выпущу тебя.

– Отойди от двери, продажный мальчик.

– Ты не сможешь её открыть. Кодовый замок. Имей терпение…

– Вы все здесь одной породы – подстилки. Вам платят, и вы отдаётесь. А в передышках мелко гадите тем, кто не похож на вас. Открывай, пока не схлопотал. На счёт «три». Раз…

Локс опустил голову; его бледное лицо исказилось от боли.

– Два.

Распрямившись, Локс заговорил жарко и неожиданно громко:

– За плату, да? А что скажешь о тех, кто отдаётся по команде? Во имя служебного долга? Илона Кучинская спит с тобой по приказу генерала Вирхова, которого просили Деев и его политпсихолог. Это сексотерапия, от которой ты отказался здесь. И ты поверил?.. Надо было лишь изменить антураж, создать романтическую обстановку, отыграть естественный флирт, чтобы ты упал к бабе в постель.

«Три» Влад не сказал – вместо этого он метнулся вперёд. Локс успел немного отклониться, удар прошёл вскользь, но белое лицо вспыхнуло румянцем, а из ноздри показалась струйка крови.

– Не смей так говорить!

Плавно отступая и держась за ушибленное место, Локс медленно цедил:

– Звучит как оскорбление, верно? Ты готов топтать меня?.. Спроси у Илоны. Пусть она скажет правду. Почему её сняли с дежурства, дали день навести красоту, номер в санатории высшего комсостава, где подпоручикам не место? За какие заслуги? или – с какой целью? Ведь ты не задумывался об этом? Ты просто увидел её и обомлел. Она улыбалась. Она шла к тебе, вся чудесная.

Влад надвигался.

– Если я соврал, используй третью марку, приди и избей меня. Я не буду защищаться. Дверь открыта. – Локс поднял дистанционный ключ и нажал кнопку. – Ступай. Я не хочу тебя видеть.

* * *

Влад шёл по коридору, как в тумане. Он совершенно забыл про Баггера, даже мерзавец Локс выпал из головы – только жгучие слова его летели следом, нагоняли, лезли в уши: «И ты поверил?»

Не может быть. Илона, сама прелесть, ласковая умница, понимающая его мысли до того, как он их скажет – и «Спит с тобой по приказу Вирхова». Рядом это в уме не помещалось, что-то одно должно вылететь пробкой.

Он остановился, будто наткнувшись на препятствие. Надо вернуться и добавить Локсу, чтоб не встал! Как он вообще посмел так говорить об Илоне? Откуда он может знать, где они встретились? или – как Деев послал его в санаторий?

Давняя сцена завертелась в памяти. «Путёвка причиталась мне, полетишь ты, это приказ, молчать! Шагом марш, распишись в получении!»

…Сразу после знаменитого похода в Кошкин Дом, откуда он явился с пятью марками Локса в карточке. Мол, получил терапию – с деликатом! Тут не надо быть политпсихологом, чтобы понять – это сплошная лажа. На От-Иньяне даже стены знают, что Ракитин полностью нормален.

И внезапная путёвка. Даже не майорская, а генеральская.

И девушка-подпоручик…

«Пограничник. Полный доступ к прямой связи, слежка за сирианскими внедренцами… У него все ниточки в руках. Плюс какое-то начальство, рассылающее экстрасенсов по далёким базам. «Оно приказало провести с тобой беседу». Выходит, он может знать, как оно всё на самом деле?»

«Он врал! Врал, чтобы выбить тебя из колеи, завязать свару и дать Баггеру время смыться» – настаивало любящее сердце.

«А если он прав? что тогда?» – холодно спрашивал рассудок.

«И ты сможешь задать этот вопрос Илоне? – Сердце кипело, негодовало. – У тебя рот откроется спросить такое у самой лучшей девушки?»

«Как иначе ты узнаешь правду? – Разум безжалостно гнул своё. – Без неё ты обречён на недоверие. Навсегда. Оно отравит любовь».

Влад повернул к эллингам.

За спиной носились шёпоты:

– Врезал.

– Не врезал.

– Этот не простит!

– Лучше Бену сменить место службы.

«Сокола» только начали готовить к послеполётной профилактике. Влад, не останавливаясь, бросил механику:

– Скафандр мне. Где Хват? Пусть грузится. Готовь на старт.

– Владислав Сергеич, так машина не заправлена! – озадаченно крикнул тот вдогонку.

– Ерунда, заправляли с запасом; мне полбака хватит. Оформи одиночный испытательный полёт. Доложи в диспетчерскую – и по-быстрому.

– Вроде, вы сказали, «Сокол» вёл себя прилично… Надо ли испытывать?

– Бегом! Учебная тревога! – заорал Влад. Все забегали, как муравьи на пожаре.

Вырвавшись из пусковой, он постарался взять себя в руки и отвлёкся на перекличку с диспетчерами орбитальной зоны. Слежение за экранами немного охладило его, но заноза торчала в душе колющей болью, поворачивалась и раздирала сердце. Вот за такие муки клеветников и убивают! Беда в другом – даже когда лжец издохнет, клевета останется.

Что за мерзость – ложь!

Хуже неё только чистая правда.

Наверное, поэтому в жизни столько вранья. Все лгут. ТВ, газеты, правительства, партии, церкви, учебники, жёны, мужья. Кто-то сосчитал: средний человек лжёт семь раз в день. Выходит, мы живём в толстой оболочке лжи, не видя даже крошки правды. Зачем?

«Если Локс обманул, – с усилием подумал Влад, поворачиваясь по оси «Сокола» над чёрной, ледяной стороной Иньяна, – то я расквасил ему нос за дело. А если сказал правду – тем более. При первом слове, едва он назвал имя, надо было свернуть ему челюсть. Чтоб и не звучало. Даже слышать этого нельзя! Есть вещи, которые касаются только двоих».

«Может, вас было больше, – усмехнулся разум. – Может, о твоей первой ночи с Илоной политпсихолог докладывал лично Дееву?»

Анализируя поступки и события, очень легко рехнуться. Поэтому мыслящие люди – слегка не от мира сего, а кое-кто в процессе мозгового штурма переходит ту границу, которую сторожат локсы.

– От-Иньян, я Сокол. Неполадки в насосной системе. Сажусь на станции Гора.

Из вечного электрического света базы – в вечный иньянский день. Странное дело! кругом космос, тьма кромешная, тёмные годы пути от звезды до звезды, а тут приходится выключать лампы и зашторивать окна, чтобы глаза отдохнули.

Горящим болидом пронзив атмосферу, «Сокол» опустился на искусственный базальт ВПП. Сквозь дымку накала и хлёсткие щелчки ионизации к нему прянули громадные чёрные машины обслуги, вытягивая хоботы и клешни манипуляторов. Под днище всунулись опоры великана-подъёмника.

– Мы на вашей стороне, Сокол, – пожал руку знакомый инженер-валлиец. – Не принимайте выходки КП близко к сердцу. Через неделю у ирландцев день святого Патрика. Они зовут всех. Вы будете лучшим гостем вечеринки. Правило одно – зелёный трилистник в петлице.

– Спасибо, подумаю. Посмотрите у моей птички насосы.

– До утра дело терпит? – с пониманием взглянул инженер. – Когда вы отзвонились на подлёте, я подумал – вам пригодится мини-коптер до Небесного. Пилот ждёт.

– То, что надо, камрад.

Чем ближе был посёлок вирховских телеметристов, тем тяжелее становилось у Влада на сердце. Когда внизу показались коттеджи, залитые алым светом Глиз, он едва не сказал пилоту: «Поворачивай обратно».

«Я не хочу знать ответ. Чёрт, почему нельзя открутить время назад? В конце концов, не обязательно было говорить Локсу всё, что я о нём думаю. Он экстрасенс, пусть даже через раз – должен читать по лицу, по глазам. И промолчал бы, скот! Нет, мне теперь одна дорога. Сколько ни виляй, придёшь к её дверям».

Улица Героев Иерусалима, пятый коттедж, вход слева.

«Иду, как из могилы – ни снятый, ни повешенный» – Влад обратил внимание на свою походку. Ноги еле волочились. Кто увидит – не узнает Сокола.

Рука потянулась к звонку и замерла, не коснувшись сенсора.

* * *

731-ый вошёл без предупреждения, как обычно. Локс его не приветствовал – это входило в их порядок повседневных отношений, – и продолжал заниматься у зеркала своим лицом.

– Извини, что так поздно.

– Ведь знаешь – я не люблю фэшл своими руками. Особенно в скверные дни.

Сняв лёгкую коричневую куртку, герр Безымянный остановился, издали наблюдая за отражением лица Локса.

– Да, плохой день. Что у тебя с носом?

– Меня ударили.

– И ты не…

– Он должен был ударить. Я его нарочно спровоцировал.

– Не верю. Зачем ты хитришь?

– По привычке. О… ты начал вычислять – кто?

Безымянный мысленно вычеркнул отсутствующих на базе, избегавших Кошкина Дома, находящихся на боевом дежурстве и в первой степени готовности, вялых, нерешительных и добрых. Барана и стриженого «господина» – тоже. Это профи, всегда трезво взвешивающие свои поступки. Овцы? Локс не позволит овцам уронить свой рейтинг. Смит и Алим мертвы, Райт слишком осторожен… остаётся один.

– Ракитин. Ты… завлёк его, чтобы прикрыть Бена.

– Ты хорошо обучался в Рок-оф-Кашеле, – угасшим голосом похвалил его Локс.

– Да сгинет день, когда я туда приехал.

– Кем бы ты был без Пасеки? Рядовым из Аненербе. Пешкой.

– Я накажу Ракитина. Нападение на офицера Пасеки при исполнении…

– Запрещаю. – Локс повернулся вместе с креслом. – Майор, ты помнишь, что такое – гейс? 1

– Но почему?

– Я не отвечаю на бессмысленные вопросы.

– Отойди от зеркала и ляг в постель. – Безымянный подошёл к шкафу и начал доставать оттуда спецодежду. – Надеюсь, ты не слишком пристально в него смотрелся?

– Если ты нашёл меня сидящим, реагирующим на беседу…

Вставая, Локс вдруг остановился на середине движения, полусогнутый. Покрытое гримом лицо не изменило цвет, но глаза выдали возникшую боль.

– Быстрее ложись, – очень сдержанно велел 731-ый, насторожённый и готовый придти на помощь.

– Ничего. Сейчас пройдёт. – Преодолевая боль, Локс медленно разделся и переместился на кровать. Гелевая перина колыхнулась, принимая его своим податливым телом. – Три раза в день, терпимо. Перегрузка сказывается…

Он перешёл на шёпот. Тело постепенно обмякло, словно сливаясь с периной.

Безымянный, убедившись, что Локс лежит спокойно, стал надевать комбинезон, затем перчатки, защитный лицевой щиток на обруче.

Раньше, на Земле, в ирландском замке, перчатки были кольчужными, а щиток дополнялся густой шлем-сеткой, вроде маски пчеловода – из-за неё сотрудников и стали звать когда-то пасечниками. Их питомцы иногда кусались и плевались, и могло так оказаться, что плевок очковой змеи безопаснее. Пока ещё узнаешь, кто из них на что способен!.. Но регламент частью оставался в силе и сейчас.

Переобувшись в мягкие тапочки, он, бесшумно ступая, обошёл ложе капитана погранвойск, установил в изголовье тонкие ароматические свечи, как можно тише зажёг их и вернулся к сумке, оставленной на входе в комнату.

Ленивые сизые струи благовоний поплыли по воздуху, наполняя покои Локса запахами стран, которых давно нет на свете, которые спят глубоко под водой. Веки Локса слабо затрепетали, крылья носа едва шевельнулись, на губах расцвела еле заметная блаженная улыбка. Он забывал о боли.

731-ый надел плоскую поясную ёмкость, развернул шланг с насадкой и, что-то напевая без слов, не разжимая губ, начал ходить вокруг ложа, плавными движениями осыпая Локса почти невесомыми жемчужными шариками, шуршащей струёй лившимися из наконечника. Касаясь кожи, они с едва слышным пшиканьем исчезали, превращаясь в белесоватую пыль, которая оседала на коже и, словно по волшебству, всасывалась в неё. Мерцая улыбкой и поворачиваясь, Локс нежился под тихим химическим дождём, будто купаясь в нём, а тонкое белёсое марево обтекало его со всех сторон.

Закрыв клапан, Безымянный пододвинул к ложу табурет и сел. Капсульный аэрозоль таял и исчезал, оставляя на коже едва заметные извилистые разводья, но и те мало-помалу рассеивались. Такие они, таргетные средства – сами стремятся в пациента.

Он выждал, когда совсем изгладятся следы на теле, сосчитал про себя до десяти, и лишь тогда коснулся плеча Локса ладонью в перчатке. Надо чтобы питомец ощутил поддержку куратора, но надо избежать и прикосновения к следам жемчужной пудры. Она для одного.

– Пусть погибнут все, причинившие тебе зло.

– Йес, – выдохнул Локс, не открывая глаз.

– Пусть живут все, сделавшие тебе добро.

– Уау!

– Пусть родятся те, кто заменит тебя на Земле.

– Да, да.

– Ты утомлён зеркалами? – 731-ыйоблокотился на край ложа. Кровать жидко качнулась.

– Это мрак, чего я нахватался из их глаз, – жалобно сказал Локс, накрыв ладонь Безымянного своей. – Чудовищно. Ни нацелиться, ни проникнуть – сплошной отпор. Слабые! нежные!.. Женщины – колодцы жизни, в них сила без дна. Даже после стольких лет комы… Я ног не чую, в голове каша – слёзы, стоны, их кошмары, страхи их прабабок. Зеркала души… кто бы умел туда заглядывать! Найди мне замену, Ян. Сдам дела и уйду…

– Тонна обоснований. – 731-ый стал перечислять преграды между мечтой Локса и реальностью. – Центнер объяснительных записок. Медкомиссия из Пасеки. Новый питомец, какой-нибудь юный и вздорный стервец, не знающий ни такта, ни приличий. Ты этого хочешь?

– Я еле переварил инфу, которую в себя скачал. Лишь часть смог вывести наружу, и то едва не упал в обморок. Столько погружений…

– Ты выплывешь.

– …и в такой момент. Я жабрами чувствую, – Локс приподнялся, сбросив руку 731-го, – резидент здесь! Весь галдёж вокруг Баггера – неспроста. Его использовали, чтобы засветить Сокола. Имя крутится и реплицируется в Сети; это открытый сигнал космоносцу, что Сокол здесь. Они используют наши масс-медиа для передачи сведений.

– Не впервые.

– Но так нагло, у меня под боком!

– Что я могу сделать для тебя?

Локс угомонился, лёг и киселём растёкся по перине. Он вновь заулыбался, глаза его играли.

– Осталось ещё полфляги жемчуга… и не говори, что препарат подотчётный. Ты раздобудешь ещё. Ну пожалуйста.

* * *

– Владик, я тебя так ждала!

Он как-то вяло, принуждённо отвечал на поцелуи и объятия.

– Я хочу сообщить тебе одну очень важную новость… – зашептала Илона прямо ему в ухо.

– Не сейчас. – Влад мягко высвободился из её рук и в растрёпанных чувствах прошёлся по комнате. С чего начать?.. как сказать? Настоящая пытка.

Он уклонялся, отстранялся от Илоны, хватаясь за что угодно, лишь бы отсрочить неизбежный миг. Взял и потискал серо-полосатого Маркиза (котяра стерпел грубость, даже глухо поурчал тем механизмом, который обеспечивает кошкам функцию урчания), подержал и поставил на место фотографию погибшего брата Ольгерда с его светлыми космами и улыбкой чемпиона, избалованного славой.

Ничего полезного на ум не приходило. Илона вилась следом, что-то намекала, жмурилась и всем видом требовала обожания. А ему никак не обожалось, всюду мерещилась ложь.

– Я всю ночь не спала, когда сказали о твоём бое. Как замечательно, что вы нашли этих девушек! Ты знаешь, много их проснулось или нет? Это так ужасно. Я ни слову не поверила в КП. Они захотели тебе отомстить за все успехи. Посмотри на меня.

– Илона… – Он наконец повернулся и выпалил: – Ты встретилась со мной по приказу Вирхова? Тогда, первый раз, в санатории?

– Нет… Я… – От внезапности Илона застыла, широко открыв глаза, потом залепетала: – Всё было не так. Я сразу… Это ничего не значит!

– Тебе велели спать со мной? – наступал Влад, сжимая кулаки. Ложь начала открываться перед ним во всей своей ужасной наготе. – Что тебе обещали? новое звание досрочно?.. Премию? Место в лунном гарнизоне?

– Владик, я тебя сразу полюбила, – говорила она торопливо, делая какие-то умоляющие жесты. – Мне ничего не нужно, только ты, потому что… Я от всего откажусь!

– А, ставки сделаны, игра продолжается. Крупномасштабная – как удержать Ракитина в кровати и совместить приятное с полезным.

– Дай же мне сказать! – Илона уже кричала. – Восьмого…

– Сука!! – От голоса Влада кот пулей метнулся в привычное убежище под диваном, а побрякушки на люстре дружно вздрогнули. Больше сказать было нечего; в полу между капитаном и подпоручиком невидимо разверзлась огнедышащая пропасть шириной с Чёрное море. Плюнув на пол (бить женщину – недостойно), Влад быстрым шагом покинул коттедж.

– Дайте станцию Гора, ремонтную бригаду космотехников, инженера Льюиса. Алло? Это Сокол. Вам не проблемно подогнать мне коптер? Я возвращаюсь на орбиту. Спасибо. Дам пеленг, пусть пилот идёт на него.

Сзади его вроде бы окликали, звали, но Влад постарался ничего не слышать. Он шёл скорым шагом по улице Героев Иерусалима, стараясь быстрее удалиться от пятого коттеджа. Лишь бы не припустилась вдогонку. Но это ей не поможет. Она сделала терапию, пусть получит от Вирхова плату и успокоится.

Всё напрасно. Никакой любви нет. Только расчёт и выгода. Девушку надо искать в Клинцах. Хорошую, простую, без иронии и подлых выдумок.

В незримом мире от Влада с треском откололась и рухнула позади него часть жизни, небольшая, но дорогая и яркая. Горько было расставаться с ней, однако жить с этим камнем на душе нельзя.

* * *

Тюменский край, 65° с.ш.

1-ая линия плотин Гидростроя

Северный океан – великий генератор бурь, – начал освобождаться от зимней ледяной шапки. Плавучие навигационные посты и метеостанции выли сутки напролёт, словно старались перекричать ветер и донести предупреждение судам, идущим вдоль русских и канадских берегов: «Льды! Льды! Льды!»

Это повторялось каждый год. Ледовый щит, рождённый холодом полярной ночи, таял и ломался, чтобы исчезнуть в пору незакатного дня и вновь сковать центр океана осенью.

Сейчас, с началом таяния, к подводным пастбищам рыб устремлялись по меридиональным линиям армады траулеров, чтобы вычерпать свою квоту и накормить вечно голодное человечество. Спутники наводили их, создавая динамические карты льдов, штормов и косяков «живого серебра». Северная путина окупала всё – даже то, что два судна из ста не вернутся.

Пока хищные стаи рыболовов стремились на север, к богатым угодьям, триллионы тонн тяжёлой ледяной воды обрушивались на защитные валы Гидростроя.

Волна за волной. Удар за ударом. Взметая пену выше преград, перехлёстывая их и вымывая засыпку из армированных склонов. Морская соль, таранные удары волн, перепады температур, наждачное трение песка и шуги медленно, но верно подтачивали тела плотин, возведённых триста лет назад.

– Между Киккиакки и Раттой – напряжение от гребня до подошвы, – скороговоркой радировал центр в Нижневартовске. – С учётом износа плотины и мощности шторма рекомендуем…

– Два варианта, – говорили в штабе. – Или поставить на участке волнолом, или эвакуировать всех, кто между линиями плотин, от Халясавэя до Енисея.

– Оба сразу.

– Москва не проплатит. Две одновременных акции в бюджет не впишутся.

– Сколько там народа?

– Тысяч пятьдесят. Отряды выемки грунта, газовики, ремонтники…

– Давайте оптимизируем проблему. Скважины заглушить, людей перевезти на ближние плотины и расположить на гребнях. Если море прорвётся, это будут острова.

В Красноярске, Томске и Тобольске начали подниматься в воздух термопланы – огромные линзы, несущие на подвесках блоки для волноломов. Тронулись в путь громоздкие «слонопотамы» – шагающие платформы, – чавкая ногами-столбами по сибирским топям; их обгоняли паукастые гиги. Молнии команд из штаба воспламенили бурное движение по всей угрожаемой линии – глаза спутников отмечали, где суетятся люди и машины, как они начинают стекаться к телу титанической плотины и карабкаться по склону.

А за ветхой плотиной ревело, бушевало Карское море – необозримый простор свирепой воды, чередой бегущие на штурм волны, серое смятение разъярённой бездны, водовороты, валы, встающие над зыбью в дыму брызг и испарений. Оно поглотило Ямал, растворило в себе Обскую губу, илистой мутью размыло тундру с вечной мерзлотой, заняло треть Западно-Сибирской равнины и теперь рвалось залить всё до Тюмени.

Ветер срывал с плотины надувные палатки. Ухали реактивные пробойники, вколачивая в дряхлый гребень костыли для ветровых щитов, но даже эти взрывные звуки тонули в невыносимом свисте пронизывающего ветра. Фонтаны солёных капель обдавали промокших, на чём свет стоит ругающихся людей, которые сбивались в шевелящиеся кучи с подветренной стороны заслонов.

Подошёл гиг, вскрикивая сиреной и осторожно ступая платформами между скопившихся на гребне. Раскрылся эмиттер защитного поля; под коническим силовым «зонтом» воцарилось безветрие, исчезли секущие брызги, и люди весело заорали, махая руками невидимому пилоту в висящей над головами кабине:

– Привет! Давай!

– Спасибо!

– Наши пришли!

Щупальца с инструментами стекли сверху, задвигались, прытко оборудуя убежище. В небе под гул турбин показались летающие тарелки термопланов; они выстраивались в выгнутую цепь и один за другим, преодолевая давление ветра, заходили на участок моря у плотины. Вниз полетели стотонные блоки, вызывая колоссальные всплески. С предостерегающим рёвом начали восходить по склону «слонопотамы»; перевалив гребень, они опускались в самый ад мятущейся воды и сбрасывали к подошве плиты, глыбы, целые камнепады.

Много выше термопланов пронёсся военный челнок, выпустил на лету тёмную точку – море вдали вздыбилось, из глубины вод засвистал синеватый газ, над волнами стал приподниматься ледяной купол. Второй, третий, ещё, ещё…

Пилот в развороте прошёл над зоной бомбардировки криогенными снарядами.

– Все заряды сработали. Узлы оледенения размывает водой. Слишком сильный волновой напор. Я поставлю ещё одну линию.

– Отставить! Направляйтесь в четвёртый район, там заслон нужней.

– Есть!

– Термопланы сбросили весь груз. Платформы почти пусты. Волнолом не эффективен. Напряжение растёт.

С гребня было видно, как вода разметает многотонные плиты и брусья. Ледяные купола шипели и хрустели, их промывало потоками и хлестало волнами, они превращались в хрупкие причудливые скорлупки, таяли и обрушивались в воду. Накаты моря вышвыривали на склон плотины камень и обломки ажурных льдин. Над старой линией Гидростроя темнотой разливался вечер; на севере во мраке победно гремело море.

– Отмечается проседание гребня.

– Тело плотины истончено на двадцать пять процентов. Внутренние опоры разрушаются.

– Повторим установку волнолома? Через несколько часов…

Начштаба молча уставился в вирт-экран. Триста лет длинная громада 1-ой линии оберегала равнину, билась с морем грудь в грудь, но вода оказалась сильнее.

– Нет. Принимайте людей на термопланы, на шагатели… на всё, что не утонет.

Летающие тарелки зажгли подсветку, опуская на гребень пассажирские модули. Гиги подогнули ноги, «слонопотамы» выпустили трапы. Сутолока, давка, крик и драки! В ураганной тьме, под лучами прожекторов люди набивались в животы гигантских механических животных, покидая потерянный рубеж обороны.

Между Киккиакки и Раттой гулко обвалился гребень, возникла седловина в теле плотины, и в брешь немедля ринулось море.

Оно стремительно ширилось, заполняя несущейся пенной водой пространство за плотиной, сметая газовые вышки, посёлки, мачты ЛЭП, клокоча на полях выемки грунта и торфоразработках. Человек, оказавшийся на его пути, исчезал в мгновение, как мошка в огне плазменной горелки.

Провал гребня похоронил несколько «слонопотамов» и гигов, наполненных людьми; вихри воды смешали их с земляной пульпой. Трос со спасательным зацепом, сброшенный с термоплана, пришлось отстрелить – он потянул воздушное судно к земле, поволок к выступившим из гребня опорам. Летающая тарелка качнулась, накренилась; пилот поддал горячего газа в баллонеты, и линза-великан косо взмыла в ночные тучи, махнув по земле прощальным лучом прожектора – мутное кипение, хлам, трупы.

Это была уже не земля, а вода.

Море неудержимо катилось на юг. Лишь на Сибирских Увалах его остановила 2-ая линия Гидростроя – природная гряда и стена искусственного камня.

Море лизнуло Увалы и смирилось. У моря впереди были миллионы лет, чтобы размыть и эту твердыню.

* * *

Бразилия, Белу-Оризонти

– …объявлен в России днём национального траура, – выбросило радио в череде прочих новостей. – В Ганновере поклонники Агнца возложили цветы на месте гибели Перуджи. Прошёл месяц с того дня, когда…

– Всегда одно и то же. – Полный седоватый мулат приглушил звук и откашлялся; в груди у него свистело. – Траур и похороны. Но меня это обходит стороной, мадам. После того, как я видел смерть, закрывшую небо, мало что может тронуть моё сердце. Только дети. Когда их начали привозить из Рио и других погибших городов… Я социальный работник, много лет возглавляю приют, и всё-таки не могу привыкнуть к их горю. Те русские – это были в основном взрослые мужчины, они сами выбрали жизнь в опасной зоне.

– Мы будем счастливы помочь вам и устроить жизнь нескольких сирот, – душевно ответила Аафье, мельком взглянув на Пса. Тот согласно наклонил голову. – Наша гуманитарная организация готова оказать поддержку.

– Спасибо за доброту, мадам. Позвольте мне ознакомиться с уставом и лицензией вашей организации.

Очень качественно изготовленные документы вызвали у мулата полное доверие.

– Мы тяжко пострадали в тот несчастный день, – он сипел всеми бронхами, как аккордеоном. – Как хорошо, что на свете столько отзывчивых людей! К слову, и русские нам протянули руку. Продукты, лекарства, добровольцы… Они тоже выразили желание усыновить наших сирот.

– Экспедиция «Поиск», – промолвил Пёс.

– Да-да. У них расовые законы, селекция, но они нашли, кого принять.

– Разумеется, мы тоже будем выбирать, – улыбнулась Аафье. – Покажите нам деток.

Бразилия переживала худшее время своей истории. Сэр V вымел часть державы, стёр инфраструктуры, превратил города и заводы в руины, а общественную жизнь – в хаос.

Зона бедствия погрузилась в каменный век. Освещение, водоснабжение, медицинская помощь, транспорт, порядок и безопасность, права и гарантии – исчезло всё. Тотчас возникли бандформирования и отряды самообороны (порой их трудно было различить), прочим оставалось молиться и выживать.

Было введено бессрочное чрезвычайное положение. Военные крутились в зоне, уничтожая бандитов, раздавая продовольствие и пытаясь предотвратить эпидемии. На пропускных пунктах сутками стоял неумолчный гвалт, беженцы из зоны толпами давили на колючую проволоку, орали и рвались туда, где была чистая вода, свет и еда.

Колонны оливково-зелёных бронемашин разметали вопящие массы людей разрядами турельных e-gun’ов и ехали по трупам тех, кто был смят в толпе, умер от жажды и страха. Репортёры роились, как падальщики, поспешно снимая шокирующие сцены дестроя, чтобы пощекотать нервы жителям Северного полушария.

На фоне нескончаемого запредельного безумия Белу-Оризонти выглядел вполне сносно. Здесь стояла воинская часть из Анголы, закалённая в боях с мятежными африканами. Ангольцы оборудовали эшафот со сборными металлическими виселицами, где на радость людям регулярно вешали насильников и мародёров.

– Я просил военных устраивать казни в другом месте, – жаловался директор приюта. – Они не стали меня слушать.

– Дети должны видеть, что такое – власть, – ответил Пёс. Ему нравилось, что город полон вооружённых мужчин в форме. Ангольцы замечали его и приветствовали. Кое-кто из них раньше служил в крестоносных частях.

– Какой милый мальчуган. – Аафье склонилась к худому ребёнку, медленно выгребавшему из миски кашу.

– Он проблемный, – предупредил мулат. – Мальчик из Рио, у него странные фантазии. Боюсь, его ждёт долгое лечение у психиатра… когда у врачей найдётся время.

– И что же говорит малыш? – Аафье присела рядом с мальчиком на корточки, чтобы оказаться с ним глаза в глаза. Мальчуган, в свою очередь, глядел на Пса.

– Ты орденский офицер? – спросил он, набравшись храбрости. Жилистый, сухощавый доминиканец в белом мундире, с чёрным капюшоном за плечами, казался сошедшим с плаката «Бог зовёт верных». Кожаный пояс с чётками и кобурой, грубый воротник сорочки – всё как на картинке.

– Да.

– А кровопускание ты делаешь?

– Само собой.

– И вечерню по усопшим служишь?

– Обязательно.

– Он утверждает, что был с родными на горе Корковадо, у подножия Христа. Думаю, там творилось нечто неописуемое… но свидетелей не осталось. Невозможно поверить, чтобы ребёнок уцелел. Конечно, полиция записала его показания…

– Я правду говорю. – Мальчик упрямо смотрел исподлобья. – Я видел. Христос сделал защитное поле. Дьявол висел наверху, а после начал всех хватать. Он меня не заметил. Я потом слез с горы…

– Думаю, он вам не подойдёт. – Директор был бы рад сдать мальчугана, но кому нужен ребёнок с такими причудами! Если он сейчас городит невесть что, то в дальнейшем станет просто невыносим.

– Посмотрим. Надо провести тесты. Вы можете на время выделить нам кабинет?

– Я хочу стать орденским солдатом, – признался мальчик Псу, держась за руку доминиканца. – У меня теперь нет ни мамы, ни папы. Меня возьмут в крестоносцы? Папа и мама женились в церкви, по-настоящему. Я не люблю, как молятся афро. А чёрная туча прилетит снова?

– Это было наказание Господне, – тепло ответил Пёс, с приязнью глядя на мальчишку. – Надо очистить Землю от грязи, чтобы она расцвела. Ты признан достойным войти в новую жизнь. А знаешь, я ведь тоже сирота. Меня нашли и воспитали… – Он перевёл взгляд на хозяйку, шедшую впереди.

– Садись и смотри сюда. – Аафье распаковала и установила на подставке зеркало. – Что ты видишь?

– Себя, – честно ответил мальчик, – только я весь кривой.

– Смотри внимательнее. Позови…

– Кого позвать?

– Того, кто тебе дорог. – Аафье и Пёс внимательно следили за выражением его лица. Мальчик нахмурился, уставившись в зеркало. Пёс незаметно поглядывал на секундомер. Цифры менялись; в кабинете слышалось только астматическое дыхание мулата.

– Мама, – вдруг прошептал мальчик.

– Тридцать семь. – Пёс остановил отсчёт.

– Мама!

Озарённое ядовито-жёлтым светом, беззвучно кричащее женское лицо, возникшее в зеркале на фоне иззелена-чёрного мрака, заколебалось и пропало.

– Он нам подходит, – сухо молвила Аафье, убирая зеркало, пока Пёс успокаивал мальчика. – Оформляйте документы.

– Это… разрешённая методика? – Мулат с подозрением следил за её руками, прятавшись в коробку вогнутый блестящий диск.

– Мы пожертвуем приюту пятьдесят тысяч марок.

Эта сумма и возможность избавиться от мальца со стойкими психическими закидонами сгладили сомнения директора. Женщина высмотрела и отобрала ещё полдюжины сироток, а затем исчезла из Белу-Оризонти вместе с помощником-доминиканцем, накачанным нехолощёным бараном и другими неразговорчивыми ассистентами.

Сколько иностранцев после катастрофы хлынуло в Бразилию! всех не сочтёшь. Янки, славяне, скандинавы, китайцы… Даже ирландцы в приют заглянули – почему-то в сопровождении агентов тайной полиции; все измотанные, озабоченные, мрачные, дотошные. У директора от разговоров с ними чуть не разыгрался приступ астмы.

– Они заставляли детей смотреть в зеркало? Что они им велели видеть? Как реагировали дети? Дайте документы на всех, кого они увезли.

– Господа, я не допустил ничего противозаконного. – Перед мысленным взором мулата покачивались на виселице тела с вытянутыми шеями и повёрнутыми набок головами. Чрезвычайное положение!

– Вас никто не обвиняет, – отрезал ирландец. – Как выглядела женщина?

– Молодая, красивая… крупная и рослая. Тёмная шатенка с длинными роскошными волосами. Глаза карие, очень выразительные. Светлая кожа…

– Вот здесь, – ирландец указал пальцем себе на середину груди, – вы ничего не заметили?

– А, да! Большая родинка.

– Зеркало – вы можете его нарисовать? Размеры, цвет? характер материала?

– Кажется, латунное.

– Не удивляюсь, что она опережает нас на шаг, – вздохнул второй ирландец. – Если она приедет ещё раз… или вы услышите о её появлении в каком-нибудь другом приюте – позвоните по этому телефону.

На протянутой им визитке был только номер и единственное слово «Bienenstand» 2.

– Обращайте особое внимание, – добавил смуглый агент, – на детей, которые рассказывают небылицы о том, как их пощадили сириане. Об этих детках тоже надо сообщать.

– Но… все люди с горы Корковадо исчезли!

– Теперь – все.

– В одном я уверен, – мулат осенил себя крестным знамением, – что этот кошмар закончился и не вернётся впредь.

Ирландцы, как по команде, переглянулись, и один из них выдохнул:

– Если бы!..

1 гейс – в ирландской традиции: запрет, зарок, обычно магический, нарушение которого влечёт за собой смерть

2 пасека (нем.)

Эпилог

Ты не знаешь, как сходят с ума –

Как вода разольётся, точь в точь

Эдмунд Шклярский

– Мы встречались с вами раньше? – заинтересованно спросила молодая женщина, сидевшая на кровати.

Её кожа была чуть темноватой, с бронзовым отливом, волосы чёрные, глаза густо-рыжие, а губы алые и сочные. Она обнимала свои согнутые ноги, пристроив подбородок между колен. Долгий сон истощил её мышцы, жировой слой под кожей заметно истаял, но формы сохранились. Правильное питание, гимнастика – и она вновь станет собой. Ей хотелось выглядеть, она стремилась к этому каждой клеткой своего тела. Голубое больничное бельё смотрелось на ней восхитительно.

– Разумеется. В тот день, когда вы проснулись, – ответил специалист, изящный бледный брюнет с ниспадающей на лоб чёлкой и глазами, похожими на два таинственных топаза. Медицинский комбинезон скрывал его фигуру, однако осанка выдавала в нём человека сильного и тренированного.

– Это я помню. – Женщина чуть встряхнула головой. – А до того?

– Никогда. Согласно метрике, я родился позже, чем вы отбыли с Земли.

– Господи, я всех пережила. Как трудно к этому привыкнуть… Я похожа на мумию, будто вылезла из пирамиды.

– Ничуть. – Специалист провёл взглядом по изгибам тела женщины. Она отметила это: «Не всё потеряно».

– Вы видели фильм про лысого жреца, который оживил…

– Да, Имхотеп. Я его видел.

– Может, вы мне снились? – Женщина стремилась наладить со специалистом более доверительные отношения и пользовалась всеми приёмами, чтобы с ним сблизиться. Настоящее коварство пока ей было не по силам – если она много двигалась или усиленно думала, на неё накатывала неодолимая усталость.

– Говорят, я похож на мужскую модель прошлого века. Какой-то парень… он рекламировал косметику, им украшали стильные салоны, парикмахерские. – Похоже, специалист пошёл ей навстречу, решил раскрыться.

– Врач должен быть красивым, если он забирается в душу. Такого хочется впустить. Вы это ловко делали, – напомнила женщина, одновременно давая понять, что не держит зла за прошлую встречу. Она лукавила и подавляла в себе отвращение.

– Боюсь, моя ловкость тогда показалась чрезмерной. Я смущён, мне сложно подойти к вам. Теперь всё зависит от вас.

Не гляди на меня, убери руки! Чёртов мозгощуп, слизняк сопливый! Хватит лезть в меня, я никому не позволю! Вы не имеете права меня подвергать. Я не давала согласия. В чём меня подозревают? Я здорова, я проходила комиссию! Кто вы такие? Вызовите моего консула! Почему меня держат в камере? Я в суд на вас подам. Пусть этот обсосок уйдёт!

– Я был не в лучшей форме. Вы тоже. Когда так складывается, сложно понять друг друга.

– Думаю, я хорошо подготовилась. Ваши… коллеги тоже постарались. Всё на самом деле так серьёзно? – Она постаралась сказать это ровным, почти безмятежным тоном.

– Мы от вас ничего не скрываем.

– Спасибо. – Женщина сжалась плотней, хотя в камере поддерживалась температура комфорта. Она отвела глаза в сторону, затем опять взглянула на специалиста – жёстко, пронзительно. – Наверно, для этого есть особые заведения? Лепрозорий или что-то вроде?

– Колония Лира.

– В жизни про такую не слышала.

– Она солидно освоена. Ваша профессия там будет востребована на «ура».

– Я отстала. Столько лет, столько новинок… Отрасль ушла вперёд.

– Наверстаете, какие ваши годы.

– Это заразно? – Женщина вернулась к угнетавшим её мыслям. Смириться с тем, что она сталадругой, что во сне ею овладела какая-то чуждая сила, укоренилась, посеяла споры – невозможно.

«Я привыкну когда-нибудь… или повешусь?»

«Голубушка, никто тебя не трогал, – про себя цедил специалист. – Ты родилась такая. Ещё предстоит разбираться – кто твои родители, приёмная ли ты. Нельзя проверить поголовно весь свинарник, называемый человечеством. Вот ты и просочилась через границу – сюда».

– Я без скафандра, я касался вас – делайте выводы.

– А кровь, слюна?

– Ну, плюньте на меня.

Она рассмеялась.

– Ваша проблема – генетический код, – продолжал специалист. – Как гемофилия и тому подобное. Но это не болезнь. Напротив, вы прямо-таки необычно здоровый человек.

– Как овца?.. Значит, оно передаётся детям. – Женщина помрачнела. – Я смогу иметь детей?

– Они останутся на Лире.

– Уж-жасно. Лучше было не просыпаться… Где эта колония?

– Омикрон-два созвездия Эридан.

– Я не разбираюсь в астрономии.

– Ближе к Земле, чем Глиз.

– Господи, будто от этого легче!.. Я представляю себе, какая там обстановка и какая публика. Наверное, похоже на зверинец…

Специалист лично бывал на Лире, но предпочёл это не афишировать.

– Насколько я знаю, поселенцам отведён большой остров. Субтропики. Муссонный климат. Почва, вода, фауна, флора – всё натуральное. Город, вокруг фермы, посёлки.

– Прямо рай, как во сне. – Женщина поёжилась. – Рекламируете?

– Вы видели рай?

– Ой, чего я за пятьдесят лет не насмотрелась! Вам это надо?

– Сны – извитые длинные молекулы, – начал вещать желтоглазый, как-то особенно поставив голос. – Церебральные протеины в комплексе с нейролипидами и витаминами счастья. Они заключают в себе память, чувства и события. Анализ снов может выявить ключевые точки жизни. Что касается вас, – голос стал гулким, далёким, глаза не мигали, – это момент проникновения чужого. Его надо найти. Выделить и изолировать. Увидеть. Раз. Два. Три. Четыре…

Как в день пробуждения! Женщина встрепенулась, желая закрыться от входящей извне властной воли, но упустила миг и оказалась распятой, будто лягушка на препаровальном столике. Мир сосредоточился в топазовых глазах специалиста – чёрные точки зрачков, меридианы лучей радужки, влажный блеск одинокой слезы.

«Я это ненавижу. Обожаю. Чувствуешь? ради тебя я выворачиваюсь наизнанку. Пятьсот пятьдесят раз, умножь на три! Такой секес тебе и не снился. Какая ты хорошенькая в голубом белье! Открывайся мне, порча двуногая. Где ты нахваталась такой инфы? в этой жизни или в позапрошлой? Выкладывай. Ну же! Что было дальше? Давай поговорим, а? Ты почти оттаяла, твои губы расцвели и припухли, такие сладкие…»

Мир в глазах стал расширяться, заливать всё окружающее световыми колебаниями, наполняться шумом, острыми запахами, свежим веянием ветра, неразборчивыми голосами.

«Думаешь, мне приятно? Да провалитесь вы – с вашей путаной памятью, с вашими грошовыми любвями, мужчинками, мечтами, которых не отличишь от реальности! Вы рецепторы, пупырышки на языке – лижете жизнь и собираете в копилку импульсы. Разбери тут, где правда, где выдумки!.. Ты отдашься или нет?»

Он навис над нею, удерживая дистанцию и заставляя открыть канал связи.

По телу женщины неровными волнами проходила судорожная дрожь. Выскользнуть. Прервать затянувшийся взгляд. Это насилие! так нельзя смотреть в глаза!

«Поговорим?»

– Там, за стеной, – вязко заворочался язык во рту женщины. – Что-то течёт. Я боюсь.

«Зря пытаешься хитрить. Я не отведу глаза».

– Оно неживое. Ползает.

«Кто ей рассказал про служак в вентиляции?.. Стоп. Всех выловили. О чём она?..»

Распахнувшийся мир вскинул скользкие алые крылья – как лепестки плотоядного цветка, – и накрыл специалиста. Он попытался оттолкнуться, но зев затягивал в свою тёмную середину. Удержаться было не за что.

Путь назад.

«Постой! я не о том просил!»

Поздно.

Канал возник, нейролипиды начали читаться.

Проклятая книга жизней. Кто открыл её однажды, тот захочет вновь и вновь, хоть бы она сулила смерть.

Вниз, вниз, вниз. Уходящие в поднебесье сводчатые каменные потолки, словно в соборе. В проёмах между колоннами – медленное, сложное движение каких-то исполинских механизмов… или организмов? Сжимающиеся кольца, лохматые шары суставов, мокрые вздохи гигантских цистерн. На блестящих штангах – шевелящаяся поросль из мириад червей. Слева чёрная пропасть и плеск воды.

Куда ты меня привёл?

Иди, не оборачивайся. Это подвал рая. Ты пожелала видеть корни райского сада. Они здесь.

Кто там смотрит на нас? Я слышу взгляд…

Старая вещь. Она тут живёт.

Живёт ? Разве она…

Мало ли, что тебе кажется. Она не мёртвая, тебя обманывает зрение.

Велик Аллах!.. Я хочу её потрогать.

Ты слишком любопытна. Что ж, рискни.

Это выщербленный камень в плотных стекловидных наростах, словно из трещин выступил и застыл сок скалы. Пальцы ощупали сухую известковую плоть, коснулись гладкого натёка…

…он упруго прогнулся под нажимом, стал липким, потянулся слизистыми прядями и нитями за отдёрнутой рукой.

О, не надо!.. Отрежь их!

Но ты хотела.

Скала сожрёт меня!

Может, она хочет узнать тебя поближе? Она давно ни с кем не общалась. Она здесь самая старая.

Специалист барахтался в густой клейкой сети, как муха в паучьих тенетах. Скала оживала. Казавшееся камнем оказалось панцирем, скрывавшим студенистую густую плоть – теперь она выдавливалась из трещин, обтекая бьющееся тело.

Полужидкая тварь, немая и ползучая, звучала в толще своей, рокотала и гудела. В ужасе надвигающейся тьмы специалисту светили молнии – столбы белого огня, с грохотом низвергавшиеся из сплошных чёрных туч в кипящее, бушующее море. И дождь, потоками струящийся из источников великой бездны, из хлябей небесных.

Задыхаясь, специалист кое-как высвободил руки и порвал дрожащие покровы слизи на лице. Брызги взметнувшейся волны хлестнули ему в глаза. Он жадно, глубоко дышал, соскребая желеобразную плёнку со лба и ушей. Слепящий таран ударил с неба в море; громовое сияние полыхнуло во все стороны, будто ударная волна, и озарило простор до горизонта.

Вода, одна вода! Лишь кое-где пенистые буруны обозначали жалкие остатки суши – вершины холмов, верх ступенчатого строения. Там кишело живое – фигурки людей, воющие собаки, жалобно блеющие овцы; залитые струями ливня, бичуемые сполохами молний, они теснились, взбираясь всё выше. Языки набегающих волн смывали их в морскую кипень; живые пропадали, едва успев крикнуть и взмахнуть руками. Они бились за место, где можно утвердить ступню и схватиться пальцами, сталкивали слабых и свирепо пинали животных, рвали соседей клыками, раздирали когтями, и кровь текла в море, ещё сильней разъяряя стихию. На верху пирамиды свершалось последнее жертвоприношение тонущего мира – вихрь доносил исступлённое пение, биение бубнов, молнии выхватывали из мрака пляски нагих людей, сцены оргии, блеск бронзы и золота, взмах ножа, тугой пульс бьющей из жил крови.

Скала, по горло втянувшая специалиста, шла через море к пирамиде.

Он упёрся ладонями в края известковых чешуй, до пояса вырвал себя из плоти огромной твари. То, в чём он торчал, было лишь головой великана; островерхая, она без шеи переходила в покатые плечи, а руки, торс – всё было скрыто бурлением моря. Волны расходились по обе стороны громады, стремящейся на возвышенное место. Вода и ветер замедляли ход.

Скрылся под волнами ещё один холм. Стоявшие на нём недолго вопили и бились в воде; вскоре там ничего не осталось. Затем другой холм. Последнее дерево на нём было осыпано висящими людьми, словно плодами, но – пришла пора сбора плодов, один за другим они срывались с ветвей. Выше всех взобралась какая-то отчаянная женщина, державшая младенца, но вершина стала гнуться по её весом. Она держалась, подняв на поднятой руке дитя, пока вода не залила ей рот. Дерево разогнулось.

Старая вещь упорно двигалась к пирамиде, однако там оставалось всё меньше места. Смолкли бубны, прекратились пляски, все стали жертвами. Могучая волна смахнула прочь алтарь кровавых богов, обагрённого жреца и тела убитых.

Лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди; всё, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло 1.

Старая вещь коснулась пирамиды. Специалист – охладевший, заворожённый видом гибели мира, – забыл думать о том, есть ли у вещи ноги. Есть ли руки. Есть ли глаза. Голова ли это, плечи ли?.. Старая вещь искала, как подняться по утонувшим ступеням, но людское строение рушилось и рассыпалось под её весом. Только земля могла носить старую вещь, да и то через силу.

Били молнии. Море клокотало, поднимаясь по панцирю к расщелине, где торчал последний свидетель. Островерхая скала, ещё возвышавшаяся над водами, поворачивалась, отыскивая хоть какой-то островок, но тщетно. Тогда старая вещь разинула пещеру и издала тоскливый, долгий трубный рёв, заглушивший громы небесные. Никто не отозвался на последний клич твари, которая отныне получила право зваться допотопной.

«Ведь она выжила. Старая вещь выжила» – лихорадочно думал специалист, неотрывно глядящий, как приближается вода.

Зияющая пещера смолкла, а затем с воющим свистом стала втягивать воздух. Бесконечный вдох длился, пока волны не начали захлёстывать в пещеру. Тут плоть повлекла специалиста внутрь тела, чешуи с каменным стуком сомкнулись, и наступила глухая тьма.

Отплёвываясь и часто дыша, он выпал на пол из студенистых объятий.

Я не стану допытываться, что тебе сказала вещь. Я не настолько любознателен. Знаю только, что она лежала тут всегда.

Зачем… зачем она здесь?

Для памяти. Её можно спросить о далёких веках. Но мне хватает нынешнего века.

Хвала Аллаху, что вещь не выходит наверх! Появись она там, земля прогнулась бы, а люди лишились бы разума.

Время не пришло. Когда звезда Сурия, хранящая сон фараонов, взойдёт в Ночь Слезы – сбудется всё, о чём ты сказала, и земля обновится.

О, вода приносит болезни и демонов, а потоп – сама погибель!

Кто знает – где причина? что есть следствие чего? приносит она демонов или смывает?.. Иди! Что ещё желаешь ты увидеть в подземельях рая?

С меня довольно! Веди к свету.

Он оторвал взгляд и бессильно закрыл глаза.

«Странно, я ещё могу мыслить».

Картина водяной смерти плыла и таяла перед его внутренним взором. Осталось стойкое, леденящее впечатление пережитого ужаса.

Губы лежащей женщины слегка побледнели, она выглядела измождённой и увядшей, но спокойной. Её ресницы задрожали, потом сомкнулись веки.

– Вы напали на меня, – прошептала она.

– Даже не притронулся.

– Рылись в моём сознании…

– Уверяю, я там ничего не испортил.

– Вы считаете – я что-то утаила? Мне скрывать нечего. Я такая же, какой села на «Глорию». Момент проникновения?.. – Она с усилием поднялась, опираясь руками. – Но ведь вы знаете – его не было.

«Так. Она скачала из меня. Если только верхний слой, за время визита – ничего страшного. А если больше? Вот нарвался!.. Не-ет, она девчонка честная. Хитрюга ни за что не выболтает, если по глазам прочтёт. Или случайно вырвалось, по слабости здоровья?.. Надо работать. Заодно прочту, что было дальше».

– Я родилась заражённой. Верно?

– Да.

– Или вы это мне внедрили? – Женщина недоверчиво прищурилась.

– А уж сколько вы мне внедрили! – не сдержался специалист. – Кошмаров на полгода…

Она округлила рыжие глаза:

– Господи, да что Я могла вам подсадить?.. Свою-то голову собираю, как из кубиков – куда мне ещё вашу в придачу?

– И тем не менее. Архив у вас – не вычерпать.

– О, а что там? – Подогнув ноги, она села красиво и удобно. – Я вам открылась – бесплатно, что ли? Иначе другой раз не приходите. Будьте уверены, сумею кайф сломать. Выкладывайте. Только без штучек с гипнозом.

– Сложно сказать – как, – но вам в память отложилось нечто древнее. – Специалист начал рассказ после некоторых колебаний. Но если женщина идёт на контакт и не рычит по поводу ментального вторжения, следует закрепить успех. Ей явно любопытно, что от неё спрятано в её собственном мозге. Она такая же…

…как в прошлой жизни. Может далеко зайти, даже за край.

«Женщины – загадочные существа. Их сила порой превосходит моё понимание».

– Видеозаписей этого события не сохранилось. Одни легенды. Вы… то ли были свидетелем, то ли говорили с очевидцем. Верней, вам это передалось. Я говорю ясно, или надо ещё проще?

– У меня высшее образование, пойму. Продолжайте. – Невзирая на усталость и перенесённый мозговой штурм, женщина вела себя активно и стремилась к знанию.

«И эту мину мы заложим на Лире, в подарок всем грядущим поколениям мутантов!.. Может, дешевле будет придушить её?»

Специалист ощутил озноб. Мысль об убийстве была проходной, мимолётной, слишком виртуальной, чтобы когда-нибудь воплотиться, но описать ей увиденное в её глазах – это было тяжко.

– «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своём. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их 2». Слышали об этом?

– Конечно! Это Библия.

– У вас – вот здесь, – он осторожно, чтобы не испугать женщину, приложил кончики пальцев к её лбу, – записано, что случилось дальше.

– Потоп?..

– Верно. Я видел, как они тонули. Все до единого. Они плакали, бесновались и молились. Море пожирало их одного за другим. Дождь лился и лился, без конца, сто пятьдесят дней. Бездна вышла из берегов. Последней была мать с ребёнком. Она поднялась на дерево, насколько могла. Сначала исчезла она. Потом захлебнулся ребёнок. И всё. Только ветер и волны.

Он не следил за выражением своих глаз, говорил словно для одного себя, медленно и трудно, выталкивая из себя нестерпимую инфу, избавляясь от неё.

– Перестань, – сдавленно попросила женщина со слезами в голосе.

– Страшно не это. Всё повторится, вот в чём горе. Бездна поднимается, вода всё ближе. Восходит Сириус, и в Ночь Слезы мы будем истреблены. Нас смоет волна, и какой-нибудь Ной начнёт всё с начала.

1 Бытие 7, 21-22

2 Бытие 6, 5-7

Content

Восход Сириуса, часть 2 - Битва за хрустальный гроб

Глава 1. Понеслось

Глава 2. Бои на всех уровнях

Глава 3. Праздник жизни

Глава 4. Враг рядом

Глава 5. Они возвращаются из тьмы

Глава 6. За прекрасных дам

Глава 7. Привет с Земли

Глава 8. Масленица кончилась

Глава 9. Разрушение

Эпилог