Сергей Шаманов

Зимовьё на Гилюе

© Шаманов С. А., 2022

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Акишин А. Е., иллюстрации, 2022

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2022

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почётным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушёл из жизни. В память о нём было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2020 году подведены итоги уже седьмого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К началу 2022 года в серии уже издано более 50 книг. Вышли в свет повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Планируется издать в лауреатской серии книги-победители всех конкурсов. Эти произведения помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Глава I

Костёр в весенней ночи

Легенда об Эльгакане[1]. Эпизод первый

Высоко над рекой – на скалистом отвесном берегу – горел большой костёр. Он уютно бросал искры в наползающую с востока густую синюю темноту. Окутанные дымом сосны пытались ловить и гасить искры пышными, выкрученными ветрами лапами.

На Амуре был ледоход. Ветер приносил запах рыбы и тающего льда. Река, оцепенело жившая всю зиму под толстой удушливой ледяной коркой, освобождалась от неё, словно птенец лебедя от ненужной и ненавистной уже скорлупы. И как вылупившийся птенец, река поминутно наливалась силой, расправляла крылья, крепла, чтобы уже через несколько дней превратиться в свободное и красивое создание, летящее к океану.

Лёд шёл по Амуру неравномерно. Иногда река почти полностью освобождалась от него, и тогда охотник слышал тихий и умиротворяющий плеск волн. Но вдруг откуда-то с верховьев приносило табунок разрозненных льдин, и над рекой начинало растекаться тихое и робкое стеклянное перешёптывание. Немного погодя прибывали новые обломки льда; становилось тесно; они сталкивались друг с другом, переворачивались, обкалывались по краям. Амур в это время звенел сотнями китайских колокольчиков. В какой-то момент льдин становилось так много, что они образовывали сплошное белое поле с редкими полосками чёрной воды. С тюленьим урчанием льдины наползали на мокрые колючие спины друг друга, толкались, давили и топили себе подобных. Ледоход замедлял свой бег, почти останавливался. Река умолкала и замирала в заторе. Но, передохнýв, рыхлая скорлупа льда снова приходила в движение. И снова проносились мимо тысячи больших и малых осколков зимы…

Прошедшая зима была суровой и трагичной. Немногое выжило в ней. В сентябре Ергáч с отцом ушли соболевать в северные отроги хребта Тукури́нгра на речку Джелтулáк. В одном из распадков скатали крохотное зимовьё с дымным очагом по-чёрному. А уже в середине ноября случилось несчастье: в погоне за раненым сохатым отец угодил в полынью, чудом выбрался из реки, утопив их единственную винтовку и одну лыжу. Кое-как добрался до зимовья, пройдя в ледяной одежде десять вёрст по глубокому снегу. Мороз был такой страшный, что тайга клубилась леденящей молочной мглой, в которой колыхались серые размытые фрагменты лиственниц. Так сложились роковые обстоятельства, что именно в этот день опытный и всегда предусмотрительный отец забыл и спички, и огниво. Для того чтобы размораживать сковывающий тело ледяной панцирь, он несколько раз прямо в окоченевшей одежде окунался в речные проталины, затем вываливался в снегу и снова бежал до избушки. Отец сумел добраться до дома, но простудился и слёг в сильном жару. Ергач две недели ухаживал за больным, но так и не смог его спасти. Он похоронил отца под большим лиственничным выворотнем[2], закидав могилку крупными речными камнями.

Прошедшее лето было засушливым и неурожайным: не вызрела ягода и шишка стланика, не расплодилась боровая птица и грызуны. Соболя было мало, но и шкурки тех двух десятков, которые он с трудом добыл, сгорели вместе с зимовьём за неделю до выхода из тайги.

Ергач вернулся в Албазин[3] в конце апреля – без отца и без собольих шкурок. Ещё сильнее осунулась пустовавшая всю зиму чёрная изба на краю станицы. Мать умерла от тифа одиннадцать лет назад. Сестёр и братьев у охотника не было. Теперь он остался совсем один…

Стемнело. Амур и плывущие по нему льды стали невидимы. Рядом с Ергачом сидела у костра Софья – младшая из дочерей купца Осетрова. Девушка задумчиво шевелила сухой сосновой веточкой красные угли. Кончик веточки накалялся от жара, вспыхивал суетливым пламенем и вскоре отгорал, сухим серым пеплом обваливаясь в костёр. Ей было шестнадцать, и она заметно выделялась красотой среди других станичных девушек. Из-под цветастого платка падала на стройную спину белокурая тугая коса, и такой же светлый локон завивался на чистом широком лбу. Сияющая улыбка редко сходила с её лица. Даже когда девушка старалась быть серьёзной, её большие голубые глаза смотрели насмешливо. Была она стройная и белая, как молодая маньчжурская берёза. Сватались к ней разные женихи: лихие статные казаки – сыновья атаманов и сотников; изнеженные, но хорошо образованные отпрыски купцов и приказчиков; фартовые приискатели с впалыми щеками и тёмным прошлым. Женихов было так много, что Софья давно запуталась в них. Были они все для неё хоть и привлекательной, но безликой массой. Впрочем, от её выбора и симпатий ничего не зависело: последнее слово было за отцом. А он всё ждал сватов побогаче, всё вынашивал какие-то планы, известные только одному ему.

Самой же Софье глянулся лишь красивый девятнадцатилетний охотник со скуластым обветренным лицом и чёрными длинными, как у инородца, волосами, которого не столько за одежду из косульего меха, сколько из-за постоянного скитания по тайге прозвали в станице Ергачом[4]. Прозвище это оказалось настолько подходящим и так въедливо прикипело к парню, что настоящее имя забыли. Отец Софьи препятствовал общению дочери с Ергачом, ведь охотник был беден и, более того, даже не стремился разбогатеть – брал от тайги ровно столько, чтобы быть сытым и здоровым.

– …Если твой отец против, выходи за меня убёгом, – продолжил Ергач прерванный разговор.

– Нет, – категорично ответила Софья, – ни добром, ни убёгом. Сам подумай, где мы жить станем? В твоей немытой горенке? Или на Джелтулак вернёмся – к пепелищу, чтобы вслед за отцом твоим, дядькой Ульяном, в тайге сгинуть? Ни капитала нет, ни скотины, ни земли. Берданку единственную и то в тайге потерял, фартовый промышленник.

Повисла пауза, которую нарушал лишь мерный треск костра да однообразные вскрики желны. А потом Софья продолжила:

– И на прииск я не поеду. Не видала ещё богатого работяги. А гробить себя за тарелку риса, как китайцы-наёмники, просто смешно. Ты пойми, я люблю тебя, но жить в нищете не хочу. И Албазин этот захолустный уже опротивел мне – с приказчиками да казаками, вместе взятыми. Я хочу уплыть по Амуру в Благовещенск… – Софья мечтательно прикрыла глаза. – Понимаешь? Купить большой-большой дом на набережной, открыть лавку, пекарню, а затем, когда разбогатею…

– Я могу продать отцовскую избу, – рассеянно предложил Ергач, – уедем в Благовещенск, купим лес, начнём строиться.

– А дальше что? В батраки к Альберсу[5] наймёмся? Сколько стоит твоя старая изба? Нужно много денег, милый. Очень много. Нужна удача, золото.

Ергачу было трудно понять девушку, ведь для него деньги не имели никакой ценности… Но, не желая терять любимую, охотник легкомысленно произнёс:

– Хорошо, Софья, я найду деньги, и мы уедем. Подамся на лето в тайгу. Разыщу это проклятое золото.

– Ну вот, когда разыщешь, тогда и поговорим, – ответила Софья, – тогда и буду твоей.

И девушка, бросив обгоревший и порядком укоротившийся прутик в костёр, ушла. Только белая коса ещё долго мелькала в темноте наступившей ночи.

Ергач остался один сидеть на берегу Амура. Искры улетали ввысь и, обращаясь в звёзды, рассыпáлись по Млечному Пути.

И звенели, звенели, не переставая, китайские колокольчики на реке…

Глава II

Тайна Спиридонова ручья

Легенда об Эльгакане. Эпизод второй

В ту ночь Ергач плохо спал. Не успел он вернуться домой, как поднялся сильный ветер. Кряхтели лиственницы. Стучала в сенях надорванная доска. Шквал сорвал замки со ставней, и они беспомощно взмахивали в темноте потрескавшимися деревянными крыльями; скрипели ржавые петли ворот; и какой-то жалобный волчий плач беспрестанно слышался в звуках ветра…

Ергач не сразу различил в зловещей какофонии непогоды тихий, как царапанье, стук в дверь. Поначалу он принял его за слуховой обман. Но стук повторился.

Охотник встал с покрытых медвежьими шкурами нар и подошёл к двери, на всякий случай прихватив со стола нож в меховых оленьих ножнах. Стук не прекращался и теперь стал более отчётливым. Тогда Ергач откинул крючок и открыл дверь. Что-то тёмное и бесформенное вторглось в избу и, словно куль с картошкой, рухнуло на пол. Сжимая извлечённый из чехла нож, хозяин опасливо отступил назад, к столу, и поспешно разжёг керосиновую лампу. Жёлтое пламя, тускло бьющее сквозь закопчённое стекло, высветило седого длиннобородого бродягу, распластанного на грязных досках. Незнакомец казался мертвецом, лишь слабое судорожное дыхание говорило о том, что в иссохшем одеревеневшем теле ещё теплится уголёк человеческой жизни. Ергач перенёс гостя на свои нары.

Незнакомец очнулся только через сутки – на следующую ночь, когда ветер и тучи (так и не разродившиеся ни дождём, ни снегом) ушли и в водах Амура снова отражались звёзды. Ергач поднёс к потрескавшимся губам бродяги глиняную чашку сливáна – солёного плиточного чая на топлёном молоке и масле. Тот шумно, с прихлюпываниями выцедил её и снова погрузился в забытьё. Утром он уже настолько окреп, что смог выпить миску горячего глухариного бульона. Он всё порывался что-то сказать, мычал и пыхтел, округляя жёлтые глаза, но Ергач останавливал его, понимая, что попытки заговорить отнимают силы больного.

Лишь на третий день вечером прошли жар и озноб и вернулись силы. Незнакомец уже мог вставать, выходить на двор. Мало-помалу он начал говорить и наконец поведал охотнику свою историю.

Бродягу звали Куприян Никодимович Ермолов. Родился он в забайкальской станице на реке Шилке в год отмены крепостного права. Отцом его был заезжий казачий сотник, а матерью оседлая тунгуска. Когда Куприяну исполнилось тринадцать, в семье появился отчим из пермских крестьян-переселенцев, который сразу невзлюбил пасынка. Жизнь под одной крышей с новоявленным родителем стала невыносимой, и Куприян убежал из дома. Сначала попрошайничал по станицам, нанимался в батраки, был водовозом, истопником, а потом прибился к вольным старателям. Потекли годы, наполненные лишениями, голодом и тяжёлым трудом среди дикой бескрайней тайги. В 1883-м до их бродячей артели докатился слух о несметных богатствах только что созданной Желтуги́нской республики, которая находилась в Маньчжурии недалеко от российской границы, но не подчинялась ни китайскому, ни российскому императорам и в которой золото было разбросано по мху, словно льдышки после града, только нагибайся да складывай в кули. Из Забайкалья через отроги Олёкминского Становикá их небольшая артель из семи человек отправилась к Амуру.

Но людская молва оказалась наполненной домыслами. Долина реки Желтуги́ не была устлана самородками. На вид это была унылая заболоченная низменность, поросшая чахлыми лиственницами и опоясанная покатыми боками приземистых сопок. Однако золота в этих гиблых краях всё же было больше, чем они когда-либо встречали. Не зря острые на язык репортёры амурских и забайкальских газет называли Желтугу Амурской Калифорнией.

Пришлая из Забайкалья артель в складчину арендовала кусок земли в одном из пяти штатов[6] республики и начала рыть яму. Ямой называлась кустарная шахта, уходящая под землю на глубину в два-три человеческих роста, на дне которой лучами расходились в разные стороны горизонтальные галереи-óрты. В тёплое время года вода, сочащаяся из мари[7] как из мочалки, заливала орты, поэтому выработка песков велась зимой, промывали тут же – в больших закопчённых чанах с растопленным снегом.

Неподалёку от ямы старатели поставили кряжистое, в восемь венцов, зимовьё из неошкуренной лиственницы с плоской дерновой крышей. В маленький оконный проём, размером локоть[8] на локоть, был вставлен высушенный сохатиный пузырь, сквозь который сочился в жилище жёлтый гниловатый солнечный свет. Внутри жались к чёрным стенам сбитые из колотых плах нары, застеленные сухой болотной травой и покрытые облезлыми шкурами. В центре громоздился стол с неизменной горой грязной посуды. В углу нещадно коптила печь-каменка, наспех обмазанная глиной.

Работали от рассвета до заката. Через год, когда население прииска стремительно возросло до пяти тысяч душ, начался голод. Продуктов, доставляемых из крупных городов через станицу Игнáшина, не хватало. Фунт[9] сухарей, за который в Благовещенске давали штуку[10] золотого песка, в Желтуге уже стоил три-четыре штуки. Начались болезни. Несмотря на запрет, измученные артельщики всё чаще ударялись в пьянство и карточные игры, отчаянно истребляя все заработанные деньги.

Тогда-то и прибился к ним земляк из Забайкалья Спиридон Подьяков – крепкий, жилистый, работящий мужик лет пятидесяти. Разница в годах не помешала Куприяну крепко сдружиться со Спиридоном. Из всей артели лишь эти двое ни разу не пригубили ни казённую водку, ни контрабандный китайский ханшин[11]. Вечерами Спиридон много рассказывал о своей прошлой жизни, а она была богатой на приключения. Впрочем, дружба эта была недолгой: в декабре 1885-го Спиридон внезапно заболел тифом и помер. Перед смертью же в чадном дыму зимовья, кашляя и задыхаясь, с трудом шевеля беззубым ртом, опасливым заговорщицким шёпотом рассказал Куприяну тайну открытой им золотой россыпи.

Ещё далёкой-далёкой осенью 1859 года, будучи в Благовещенске, нанялся Спиридон рабочим-шурфовщиком в экспедицию горного инженера Николая Павловича Аквилева, которая в спешном порядке отправлялась на север Приамурья, где летом в бассейне реки Ольдóй штейгер[12] Терентьев наткнулся на благонадёжную золотую россыпь. Прибыв на место, экспедиция начала закладку шурфов по речкам Модолан[13] и Ульдегит[14] – притокам Ольдоя. Работали всю зиму и составили подробную карту месторождения. А как вскрылись реки, штабс-капитан Аквилев снарядил небольшой отряд в рекогносцировочный поисковый маршрут на плотах вниз по речке Ты́нде. Вскоре на слиянии двух рек отряд наткнулся на долину безымянного ключа, богатую самородками. На обратном пути, когда уже спускались вниз по Гилю́ю, плот угодил в залом[15], и все, кроме Спиридона, погибли. Сгинули в бурлящих ледяных водах и дневники вместе с картами и образцами золотоносной породы. Когда через месяц, изрядно нагоремычившись, Спиридон добрался до штаба экспедиции, об открытом месторождении умолчал. Одинокими таёжными ночами возле жидких костров у него вызрел план: тайно набрать артель и самостоятельно двинуть к открытому золоту. Но плану не суждено было сбыться. Осенью, отмечая удачное спасение и выход из тайги, старатель ввязался в драку в питейном заведении Албазина. И, как на грех, в той драке насмерть забили двух инородцев. Разбираться не стали. Спиридон вместе с другими участниками был осуждён и отправлен на Нерчинскую каторгу. Трижды пытался бежать, но трижды был пойман и бит палками. И только на четвёртый раз, после двадцати с лишним лет заключения, бежал и затерялся здесь – среди сброда Желтугинской республики…

Через два месяца после смерти Спиридона и сама Амурская Калифорния перестала существовать. Добравшиеся наконец из глубины Китайской империи карательные отряды цинской армии навели порядок на нелегальных приисках долины Мохэ[16]: русских в обмен на непротивление изгнали домой – за Амур, а соотечественников безжалостно казнили, поотрубав им украшенные чёрными косами головы.

Умирая, Спиридон передал всё своё заработанное золото Куприяну. Оказавшись в Игнашиной, Куприян сдал обе доли купцам. И в одночасье оказался богачом. Он намеревался организовать тайную поисковую экспедицию к россыпи Спиридона, но без памяти влюбился в красивую молодую крестьянку, с которой познакомился на станичных посиделках. Посватался, сыграли свадьбу. На вырученные от желтугинского золота деньги молодые построили большую, светлую избу, завели хозяйство – коров, лошадей.

Казалось, навсегда ушла в прошлое бродячая жизнь. Но пять лет назад Глафиру, жену Куприяна, убило молнией на покосе: встала под большое дерево во время грозы, а молния аккурат по этому дереву и хлестанула, расщепив его на три части. Под обломками и нашли посиневшую Глафиру. Детей, несмотря на семнадцать совместно прожитых лет, у Ермоловых не было. Куприян стал попивать да погуливать, и хозяйство быстро пришло в упадок. Тут-то он и вспомнил о золотом ручье Спиридона. Вдохновил и вышедший за несколько лет до этого – в 1901-м – императорский указ о вольноприносительстве, по которому разрешалась свободная добыча и продажа золота. Продал Куприян дом и оставшуюся скотину, купил снаряжение и провиант и отправился на реку Тынду. Было это весной прошлого года.

Всё лето Куприян искал заветный ручей и лишь в сентябре стали поблёскивать в его лотке небольшие, со спичечную головку, чешуйки. Решил зимовать и бить шурфы. Но начались несчастья: лошадь задрал медведь, утонули все патроны к берданке во время переправы на самодельной берестяной лодке-умурэчýн. Зиму Куприян голодал, питаясь лишь случайно пойманными в силки глухарями и зайцами да разнорыбицей из сети подо льдом. Сил искать золото уже не было. Чуть с ума не сошёл той зимой в одиночестве. Весной, как потеплело, двинул обратно к людям, но в дороге заболел лихорадкой. Кое-как добрался до Албазина и постучал в первую же подвернувшуюся крайнюю избу. Так и оказался той памятной ветреной ночью у Ергача.

Выслушав Куприяна, Ергач в свою очередь рассказал о себе. И про неудачную охоту прошлой зимы, и про гибель отца, и про Софью, ради женитьбы на которой собирался в тайгу за золотом.

Несколько дней терзался мыслями выздоравливающий Куприян, но однажды вечером, сидя возле горячей, уютно урчащей печки, всё же предложил Ергачу вместе идти на Спиридонов ручей:

– Слабый я стал, больной, адали[17] шатун-амикан[18]. Трудно одному тропы в тайге мять: избаловала, видать, оседлая жизнь с Глашенькой. – Тут он надолго задумался о чём-то, провалившись в бездонную яму памяти, поскрёб бороду обломанными ногтями, глубоко и рассеянно выдохнул и продолжил: – Ага… А парень-то, вижу, ты смышлёный, абы кого я в напарники не беру. Да и жизнью я тебе обязан… Вот и кумекаю: раз надумал – сбагривай дом, а я золотишко какое-никакое, с тайги вынесенное, продам. Сложим капиталы, купим коней, инстрýмент, провизию на сезон и двинем обратно на Тынду. Чую, ждёт нас там фарт невиданный в этот раз.

Не успели расплавиться под весенним солнцем грязные выносы льда, разбросанные большой водой по берегам Амура, как маленькая артель была собрана в дальнюю дорогу.

Покидали Албазин рано утром. Станица ещё спала. Лишь изредка перекрикивались петухи, сипло брехали собаки, да жалобно мычала корова в одном из ближних дворов… Звонко шлёпали о подмёрзшую землю копыта двух тяжело навьюченных лошадей. Солнце ещё не взошло, лишь высветлились очертания сопок на востоке. Воздух был чист, прозрачен и до краёв наполнен влажным горьковато-пряным амбре цветущего багула, перемешанным со сладким запахом оттаявшей берёзовой коры. Прямо за околицей токовал каменный глухарь, и чуть дальше – в сосняке – ему откликался ещё один. Сухо сыпалась сверху барабанная трель кирокты[19].

Впереди, взяв одну из лошадей под уздцы, шёл Куприян. За ним – потомственный амурский охотник-промышленник Ергач, ставший теперь старателем-вольноприносителем.

Глава III

Туманы Дальнего Востока

До шести лет я жил в Казахстане, в центре большого, выжженного солнцем и радиацией города Семипалатинска, но в 1981 году, перед самой школой, мать увезла нас сестрой на свою родину – на Дальний Восток. Мы поселились на краю Тынды в маленьком невзрачном вагончике-бытовке, обшитом ржавыми жестяными листами. В таких вагончиках жили тогда многие строители Байкало-Амурской магистрали.

И хоть я был совсем ребёнком, отчётливо и подробно помню первое утро на Дальнем Востоке. Уже рассвело, но солнце ещё не взошло. Я вышел из поезда прямо в густой августовский туман, пропитанный незнакомыми для меня влажными запахами багульника, лиственницы, голубики, грибов, прелого берёзового листа и обмазанных креозотом железнодорожных шпал. После отравленного, едко пахнущего сухой полынью и пылью воздуха Семипалатинска запах Тынды показался мне удивительным и волшебным. Вот так с первого вдоха утренним туманом я влюбился в Дальний Восток.

Вагончик, в котором прошло моё раннее детство, стоял на самом краю города. Тротуары, бегущие от дома к дому, были деревянными. А по краям их росли кусты багульника и голубики. Рядом текла речка со странным названием Шахтаýм. Долгое время я думал, что название реки как-то связанно с шахтами (которых тут никогда не было), и лишь недавно узнал, что Шахтаум – значит тальниковая, или ивовая, речка, от эвенкийского слова «шекта» – тальник, ива. Берега реки и вправду одеты в необычайно густую ивовую парку. Эта маленькая, но беспокойная речка всегда холодная, даже в жару, потому что воды её состоят из тающих наледей и подземных родников, омывающих вечную мерзлоту. На другом берегу Шахтаума начиналась тайга.

Поначалу отношение моё к тайге было философско-созерцательным. Я подолгу гулял по берегу речки, иногда осторожно переходил её по перекату и немного углублялся в заросли, обрывая на ходу ягоды красной смородины, голубики и мохóвки (так на Становом хребте называют чёрную смородину), в обилии растущие у самой кромки воды. Вечером я переносил свои впечатления на бумагу – рисовал в альбоме тайгу: сопки, речку, лиственницы, ягоды и грибы – всё, что увидел, понюхал, попробовал на вкус за день.

Иногда я приносил домой понравившийся мне куст кедрового стланика или небольшое деревце сосны или лиственницы, которые осторожно выкапывал с корнями. Вскоре под окнами нашего вагончика появился маленький ботанический сад с аллеями из таёжных деревьев. Просто пересаживать деревья с места на место мне показалось мало, и я начал проводить опыты, трансплантируя верхнюю часть ствола сосны на подпиленную лиственницу, а верхушку лиственницы – на ствол сосны. Так у меня в оранжерее появились гибриды – соснолиственницы и лиственницесосны. Моими гибридами восхищалась не только мать, но и соседи. Восхищались и посмеивались, называя Мичуриным. Гибриды и в самом деле выглядели интересно, но имели одну неприятную особенность – не отличались живучестью. Поэтому после серии неудачных пересадок растительной ткани и последующей вслед за этим массовой гибелью саженцев я опыты прекратил.

Однажды, переходя речку, я с удивлением и удовольствием обнаружил, что в ней водится рыба. Сначала я ловил гольянов на стеклянную банку с кусочком хлеба внутри. Этот способ я видел ещё на Иртыше в Семипалатинске. Чуть позже я перенял у кого-то из мальчишек другой способ добычи рыбы – с помощью самодельной остроги, состоящей из прочной ивовой палки и обычной столовой алюминиевой вилки, примотанной к палке проволокой. Такой острогой я добывал бычков, вьюнов и небольших налимов, прячущихся на речном дне между камнями.

Несколькими годами позже я сделал из воздушного фильтра самосвала мордушку. Мордушку я привязывал к длинному куску чёрного армированного телефонного кабеля, клал внутрь горбушку хлеба и закидывал на ночь в глубокую и тихую заводь под опору тогда ещё деревянного автомобильного моста, перекинутого через Шахтаум в районе Джелтулакского промхоза. Утром доставал из своей самодельной снасти пару десятков гольянов и двух-трёх небольших налимов. Налимов мать жарила на сковородке, а с мелочью возиться отказывалась. Мне тоже не хотелось тратить время на чистку гольянов, но поскольку рыба была добыта честным и нелёгким трудом, то выкидывать я её не мог. Часами, согнувшись, прищурившись, долго и монотонно разрезал ножом миниатюрные скользкие брюшки, потроша рыбу. Мои мучения продолжались бы долго, а возможно, вообще отбили бы тягу к рыбалке, если бы однажды случайно встреченный на берегу реки рыбак не показал мне удобный и, главное, быстрый способ чистки мелюзги: если надавить на брюшко гольяна щепотью по направлению от головы к хвосту, внутренности легко вылетают из естественного заднего отверстия. После этого надо лишь сполоснуть рыбёшку, и она готова к кулинарной экзекуции.

Выпотрошив гольянов, я укладывал их в стеклянную банку рядами, пересыпал солью и оставлял на сутки, затем промывал и сушил, нанизав на нитку. Собственноручно пойманный, подсолённый и вяленый гольян очень вкусный. Вкуснее вяленой магазинной мойвы. По крайней мере, мне так кажется, а уж в детстве я был в этом уверен.

В июле на склоне сопки вдоль реки появлялись грибы. Первыми сквозь палую листву пробивались сыроежки. Сыроежки были разные – ярко-красные, бордовые, зелёные и даже серо-буро-малиновые. Были крепкие и ядрёные, а были и рыхлые, ломкие, разваливающиеся на части от малейшего прикосновения. В детстве я наивно полагал, что сыроежки потому так называются, что их можно и нужно есть сырыми. И часто уплетал наиболее привлекательные из них прямо в тайге, не донося до дома. Но всё же поджаренные или тушёные сыроежки намного вкуснее. Сырые же сыроежки напоминают пресную и влажную древесную труху. Сыроежки, как и гольяны, требуют много времени на чистку. Чтобы убрать горечь, нужно удалить всю разноцветную плёнку с их шляпок. А называются сыроежки так потому, что их нельзя заготовить впрок, в отличие от других грибов, которые можно не только жарить и варить, но и солить, сушить, мариновать.

Когда на смену июльскому зною приходило время моросящих августовских дождей и долгих утренних туманов, так любимых мной, к сыроежкам присоединялись другие грибы: подберёзовики, подосиновики и подольховники. А в конце августа и начале сентября, когда ночи становились долгими и холодными, обильно высыпали многочисленные колонии маслят, волнушек, груздей. Мой любимый гриб – волнушка. Запах у волнушки вкусный. Чтобы волнушка не горчила, её нужно двое-трое суток вымачивать, часто меняя воду. Чем дольше вымачивается волнушка, тем вкуснее пахнет. Иногда я подолгу сидел над тазом с вымачивающимися волнушками, вдыхая их запах. Волнушки не годятся для варки и жарки и пригодны исключительно для засолки. Но среди солёных грибов волнушкам нет равных ни по вкусу, ни по аромату, ни по хрусту.

Однажды, когда мне было уже восемь лет, я уговорил мать пойти за грибами на сопку за посёлком УМС[20] и очистными сооружениями – мне хотелось увидеть неизведанную тайгу. Мать была далека от природы, с трудом разбиралась в грибах, но против моих плаксивых уговоров не устояла.

Грибов было в тот день мало, но совместными усилиями мы всё же набрали к вечеру полные вёдра и решили возвращаться домой. И тут возникла непредвиденная трудность: мы не знали, в какой стороне дом, мы заблудились. После долгих и бесплодных скитаний из стороны в сторону матери пришла в голову идея подняться на вершину ближайшей сопки, чтобы посмотреть, в каком направлении город. К этому времени тайга погрузилась в ночную тьму. На вершине сопки я взобрался на высокую лиственницу и – о, чудо! – увидел огни далёкого города. В полночь мы вышли к нашему вагончику.

Мне очень понравилось это первое настоящее таёжное приключение, но мать с тех пор в тайгу ходить зареклась и больше компанию мне не составляла. К тому же половина таёжных даров, набранных нами с таким трудом, оказалась несъедобными оленьими грибами, которые мы спутали с маслятами. У маслят шляпка чистая, гладкая, у близких их родственников – оленьих грибов – имеются пятна на шляпке, иногда совсем незначительные. Нижняя поверхность шляпки у оленьих грибов более пористая. Чуть позже я узнал, что и оленьи грибы можно есть после долгого вымачивания и многочасовой варки, но при этом всегда остаётся шанс получить пищевое отравление с летальным исходом. Это похоже на игру в русскую рулетку, принцип и правила которой меня всегда смущали и настораживали.

По мере взросления страсть к тихой охоте увлекала меня всё дальше и дальше в глубь тайги и однажды привела на Колхозные озёра, ближайшие из которых расположены в шести километрах от города. Колхозные озёра возникли сотни лет назад в поймах рек Тында и Гилюй из их старых русел. Подобные озёра так и называются – старицы. Сначала озеро было главным руслом реки, затем протокой, а после, когда река в одно из половодий поменяла русло и ушла, протока отсоединилась, стала озером и зажила своей жизнью. Таких озёр получилось около десятка, и все они вытянутые и извилистые.

Когда в селе Первомайском была ферма, коров с этой фермы через речку Тынду гоняли пастись сюда. Поэтому охотники и рыбаки прозвали эти озёра Колхозными. Местность тут равнинная, заболоченная, с большими топкими кочковатыми марями, но сухие рёлки[21] покрыты березняками, которые напоминают пейзажи подмосковной Мещёры, виденные мной на книжных иллюстрациях. В березняках Колхозных озёр в зарослях хвоща появлялись самые ранние подберёзовики и подосиновики. Появлялись они совсем в неурочное время на очень короткий срок, совпадающий со временем поспевания жимолости. И как только жимолость сбрасывала со своих ломких шершавых веток последние переспелые ягоды, пропадали и грибы. Пропадали для того, чтобы появиться вновь в конце июля и радовать уже разномастное племя грибников до первых серьёзных заморозков.

Хорошо было в конце июня ходить на Колхозные озёра. В маленькую корзину я собирал крепкие, упругие грибы, в литровую банку – продолговатую сине-фиолетовую горьковатую жимолость. А вырезав на обратном пути из ветки ивы небольшое удилище и привязав к нему леску с поплавком, крючком и грузилом, всегда имеющиеся у меня в кармане, ловил толстых краснопёрых озёрных гольянов. Вернувшись домой, я жарил их с яичницей или вялил по приведённой выше технологии.

Я рано привык к тайге, перестал бояться её и научился ориентироваться без компаса и карты. В одиннадцать лет я уходил один далеко в сопки и возвращался домой с большой двухведёрной корзиной грибов. Таскать за собой громоздкую корзину было неудобно, и я разработал свою методику сбора. Когда корзина начинала заполняться и становилась тяжёлой, я ставил её под дерево, а сам с целлофановым пакетом в одной руке и ножом в другой обходил окрестности по кругу и возвращался к корзине с очередной партией грибов. Затем, взяв корзину, я шёл в другое место и снова оставлял её под приметным деревом, уходя на поиски грибов. Необходимость безошибочно возвращаться к оставленной корзине выработала во мне способность ориентироваться без компаса в таёжной чаще. У меня появился внутренний компас. Я не думал о том, где моя корзина, а просто, положившись на интуицию, шёл в том направлении, куда она меня вела, и никогда не ошибался. Эта удивительная способность безошибочно ориентироваться в тайге хоть днём, хоть ночью была у меня до девятнадцати лет. С девятнадцати лет началась моя взрослая семейная жизнь, скитания с женой и детьми по стране из города в город, и на десять лет я был разлучён с тайгой. Когда вернулся, с удивлением и грустью понял, что утратил способность легко ориентироваться в лесных дебрях. И сейчас я редко ухожу в тайгу без GPS-навигатора.

Глава IV

Устье речки Шахтаум

Мы прожили в вагончике пять лет. Неподалёку от нас находился огромный промышленный склад металлоконструкций треста Мостострой-10. Я иногда пробирался на этот закрытый объект инкогнито и подолгу лазил по мостовым пролётам и перекрытиям. Представлял себя единственным оставшимся на земле человеком, затерянным среди скелетов давно вымерших динозавров. Но однажды эти гигантские останки куда-то увезли, площадку под бывшим складом отсыпали гравием, разровняли и построили на ней несколько жилых щитовых бараков (сборно-щелевых, как иронически называют их бамовцы). Так появился новый двор на улице Шахтаумской[22]. В этот двор мы с матерью и сестрой в скором времени и переехали. А наш вагончик подняли краном, погрузили на трал, и больше я его никогда не видел.

Наш новый дом находился ещё ближе к реке и тайге, поэтому сразу мне понравился. В новом дворе оказалось много подростков – моих ровесников. Между детёнышами Homo sapiens началась увлекательная внутривидовая борьба за территорию и доминирование на ней. Ежедневно мы дрались, кидались камнями, сражались на штакетинах, словно на саблях. Каждый вечер я приходил домой в синяках, ссадинах и порезах. Чаще всего столкновения происходили с высоким, смуглым, худощавым, но жилистым и очень ловким Максом, который был на год старше меня и на стороне которого была более чем половина двора. Я уже успел сдружиться с несколькими ребятами, и наши игры во дворе проходили мирно и спокойно до тех пор, пока не появлялся Макс со своей ватагой.

Однажды жарким летним днём наша компания общими усилиями сосредоточенно ремонтировала колесо велосипеда Ваньки Филина, с которым я легко сошёлся в первый же день переезда в новый двор и который впоследствии много лет был моим лучшим другом.

На самом интересном месте, когда ремонт был уже почти завершён, в нашу сторону полетела шрапнель из камней, гулко рикошетящая о наши кости и неокрепшие тонкостенные черепные коробки. Оказалось, что Макс, начитавшись исторических романов, смастерил небольшую мобильную катапульту и не придумал ничего лучшего, чем испытать действие этого грозного оружия на нас.

Мы схватили штакетины и с гневными криками «ура!» бросились на обидчиков. Я, уворачиваясь от камней, побежал прямиком к Максу и начал ногами и штакетиной ломать его инженерное детище. Макса мои действия привели в ярость. Мы сошлись в кулачном поединке и стали щедро обмениваться ударами по всем доступным частям тела, но с особенным удовольствием лупили друг друга по лицам. Я же ещё умудрялся попутно пинать ногами ненавистную катапульту. Надо признать, что эта реплика античного метательного орудия, к счастью для меня, но к огорчению Макса, не отличалась прочностью. Мне быстро удалось вывести её из строя. Мои друзья – Ванька Филин, Лёнька Молчанов, полный и от природы добродушный мальчуган, и его брат Колька – немного подрались на «саблях» с группировкой неприятеля, но потом, когда у нас с Максом завязалась нешуточная баталия, обступили нас, и каждый подзадоривал своего участника.

В тот раз мне крепко досталось. Я ушёл избитый, но непобеждённый. Макс отказался продолжать драку, когда у меня из носа фонтаном брызнула кровь. В те времена во дворах было правило – драться до первой крови. Первая кровь пошла у меня, а значит, по законам улицы я потерпел поражение. Мы расстались с обоюдной надеждой на реванш.

Но до зимы у нас серьёзных столкновений с вражеской группировкой больше не было. Мы несколько раз кидались друг в друга камнями (катапульта благодаря моим стараниям ремонту и восстановлению не подлежала) и обменивались оскорблениями, находясь на безопасном расстоянии.

Пришла зима, пролетели новогодние праздники, и на январских каникулах мы с друзьями собрались в экспедицию вниз по реке Шахтаум. Целью этого авантюрного мероприятия было составление карты водоёма вплоть до его впадения в реку Тынду. Мы запаслись карандашами и блокнотом, бутербродами, тушёнкой и хлебом и утром конспиративно, не афишируя своих намерений, отправились в путь.

Экспедиция была самая настоящая. Нам предстояло пройти около шести километров по «снежной пустыне». Я был топографом и руководителем. Ванька Филин – поваром, Лёнька Молчанов – завхозом, он тащил за собой санки с походным скарбом, а самому младшему участнику, Кольке Молчанову, была поручена наиболее почётная миссия – он был знаменосцем. В нашей экспедиции был настоящий красный флаг с серпом и молотом, который мы украли в красном уголке соседнего общежития и который нам надо было водрузить на самую высокую точку рельефа при впадении Шахтаума в Тынду.

Утро выдалось очень холодным, мороз был за сорок пять градусов. Младший Молчанов, измученный морозом и утомлённый тяжёлым флагом, вскоре упал духом, пригорюнился и начал замерзать. В итоге расплакался и наотрез отказался идти дальше. Пришлось вернуться, чтобы проводить его до тропинки, ведущей в наш двор. Во дворе он повстречал Макса с его командой и по доброте душевной рассказал о нашей экспедиции.

Проводив Кольку, мы вернулись и продолжили экспедицию вниз по реке. Функции знаменосца взял на себя Филин. Мы долго брели по заснеженному, поросшему красно-бурыми прутьями тальника руслу реки. Несмотря на тёплую одежду, ватные штаны и телогрейки, мы сильно мёрзли. Шапки-ушанки и шарфы, завязанные поперёк лиц, обросли инеем. Руки коченели, но я всё же делал наброски в блокнот, перенося на бумагу частые изгибы русла. И вот перед нами раскинулась ледяная, промёрзшая ширь реки Тынды.

Был полдень, мороз немного ослаб, и стало теплее. Мы забрались на скалу напротив устья Шахтаума и торжественно водрузили флаг. Спустившись, наломали сухих лиственничных веток и возле трёх почерневших венцов какого-то старинного сгнившего зимовья развели костёр, разогрели тушёнку, подержали над пламенем окаменелые от мороза бутерброды и принялись обедать. В самый разгар нашей трапезы на скале появились вандалы. Они выдернули флаг, сломали его и скинули вниз. Это был Макс со своим средним братом и двумя друзьями. Они выследили нас по наводке Кольки Молчанова.

Поглумившись над символом нашего похода, ребята спустились со скалы и подошли к костру.

– Ну что, Фритьоф Нансен, провалилась твоя экспедиция к Северному полюсу? – усмехнулся Макс, обращаясь ко мне и указывая на сломанный флаг.

– Нет, не провалилась, – не обращая внимания на издёвку, спокойно произнёс я, выскребая хлебной коркой остатки тушёнки из консервной банки. – Мы первые прошли по реке и первые составили карту.

– Тоже мне первооткрыватели! – засмеялся Макс. Смех подхватила вся его команда. – Да мы без всякого флага и без карт по этой реке сто раз ходили!

Я молча покончил с тушёнкой и бросил пустую банку в костёр. Мои друзья угрюмо и напряжённо доедали свой обед.

Макс, видя, что насмешки на нас не действуют, подошёл к костру и начал ногой забрасывать его снегом. Угли жалобно зашипели.

– А ну отойди! – крикнул я, вставая, ошарашенный такой наглостью.

Но Максу этого и надо было.

– Эй, парни, налетай! Туши костёр! – крикнул он своим компаньонам.

Друзья Макса налетели на костёр и общими усилиями быстро с ним расправились. А также распинали остатки бутербродов и опрокинули разогретую шипящую консерву, которую мы не успели съесть.

Максу этого показалось мало. Он схватил мой блокнот, лежащий поодаль на санках, и начал вырывать листы, на которые я сегодня всё утро так старательно наносил замёрзшими пальцами линии берегов Шахтаума. Это было последней каплей моего терпения. Я подскочил к Максу и с размаху двинул ему по лицу. Он отбросил блокнот и врезал мне в ответ. Завязалась потасовка. Как и в предыдущий раз, обе команды сочувственно наблюдали за поединком своих представителей. Мы дрались молча и злобно. Получив серию взаимных оплеух и порядком устав, обхватили друг друга за плечи и стали упражняться в греко-римской борьбе. Слышались наше деловитое кряхтение, сопение и подбадривающие крики ребят.

Вдруг я запнулся о пенёк и повалился в снег. Макс всей массой обрушился на меня сверху. Снег был очень глубоким, и я полностью скрылся под ним. В тот миг, когда меня с головой накрыло жгучим ледяным покрывалом, я узнал, как ощущает себя человек, попавший под снежную лавину. Колкие крупицы снега мгновенно забили мне нос и горло так плотно, что я захлебнулся и перестал дышать. Макс, видя, что я больше не сопротивляюсь, принял это за слабость, к нему вернулись силы, и он принялся колотить меня по лицу с удвоенным оптимизмом. Но я уже не чувствовал боли, я потерял сознание…

Очнувшись, я увидел над собой испуганные лица ребят и редкие пушистые облака, медленно и безучастно плывущие в поднебесье. Больше всех взволнованным казался Макс.

– Ну что, Нансен, великий путешественник, живой? – испуганно спросил Макс.

– Живой, – вяло ответил я, вставая и отряхивая с себя алый снег, – мой многострадальный нос снова оказался разбит, из него обильно текла кровь.

Макс и его команда, видя, что со мной всё в порядке, потоптавшись и не сказав ни слова, подавленно и тихо ушли.

Когда они скрылись из виду, друзья помогли мне очистить снегом телогрейку от крови. Затем мы собрали разбросанные и помятые листы с картой и отряхнули их от снега. После чего принесли флаг, обмотали поломанное древко верёвкой, забрались на скалу и водрузили его на прежнее место.

На обратном пути мы ещё долго оглядывались, с удовольствием наблюдая, как на ветру развевается красное знамя нашей экспедиции. А потом река начала петлять, и скала с флагом скрылась за этими поворотами.

Глава V

Первый рассвет на Колхозных озёрах

Драка в устье Шахтаума оказалась переломной в наших отношениях с Максом. То ли он всерьёз испугался тогда за меня, то ли понял, что длительная вражда не принесёт ничего хорошего ни их, ни нашей компании, но открытой агрессии с его стороны больше не было.

В те годы я собирал почтовые марки. Мать покупала и дарила их мне на разные большие и малые праздники, поэтому марки у меня были подобраны по её вкусу – живопись, великие исторические персоны, советский космос. По воскресеньям я ездил иногда в ДК «Олимпийский», находящийся в одном из отдалённых одноэтажных микрорайонов города Мехколонна-94, чтобы потолкаться среди таких же коллекционеров, похвастать своими альбомами и посмотреть чужие. Коллекционеры в большинстве своём были взрослыми дядьками с сединой и залысинами. Подростки отсутствовали, так как собирание марок для большей части моих сверстников сводилось к играм на школьных переменах, когда марки в перевёрнутом виде раскладывались на подоконник и соперники, хлопая по ним ладонью, пачками выигрывали их друг у друга. Марка считалась выигранной, если переворачивалась от хлопка. Эта откровенно глупая игра никогда мне не нравилась. Я брезгливо относился к измызганным разноцветным бумажкам, бывшим когда-то марками. Мои же марки хранились в альбомах, листы которых были проложены папиросной бумагой, и были рассортированы строго по темам. Перекладывая марки из альбома в альбом, я брал их пластмассовым пинцетом, чтобы не оставлять на глянцевитой поверхности неопрятные отпечатки пальцев.

Однажды на филателистской тусовке в «Олимпийском» я столкнулся с Максом. Мы оба удивились этой встрече и настороженно поздоровались за руку. Макс попросил посмотреть мои альбомы. С интересом изучив коллекцию, он протянул мне стопку своих альбомов. Таившаяся в них почтовая атрибутика меня потрясла.

Что это были за марки! Тут не было обречённой княжны Таракановой с крысами на тюремной постели и болгарской версии флегматичной Сикстинской Мадонны, навязанных мне матерью. Макс покупал марки только сам, без советов родителей. Под ледериновыми обложками его альбомов жили лошади всех мастей – арабские чистокровные, орловские и русские рысаки; собаки разных пород; змеи; таёжные звери: медведи, волки, горностаи, белки… Была сказочная природа с горными озёрами и водопадами. Мне захотелось обменять всю свою живопись и всех своих великих людей с умными и кислыми лицами на какой-нибудь один небольшой набор красивых и стройных лошадей из коллекции Макса, но мать строго-настрого запрещала мне меняться. Посмотрев марки Макса, я понял, что теперь буду собирать только животных и природу. Никаких больше шедевров эпохи Ренессанса! Никаких томных полных женщин! Никаких космонавтов с приклеенными улыбками на волевых лицах!

Выйдя из «Олимпийского», мы продолжали говорить о природе и животных. Я не переставал восхищаться филателистической подборкой Макса. Мы долго стояли на остановке, но автобуса не было. Замёрзнув, зашли погреться в туристический магазин. На прилавке я увидел топорик в чехле и сказал Максу по секрету, что давно коплю на него деньги. Макс удивился и ответил, что тоже копит именно на такой. А ещё он сказал, что давно мечтает о палатке, но она стоит так дорого, что одному накопить не получится. И тогда я предложил копить вместе. Макс с радостью согласился. Домой в наш двор мы вернулись друзьями.

Весь остаток зимы и весну мы копили деньги. В начале лета приехали в туристический магазин и купили брезентовую одноместную палатку, два топорика с металлическими обрезиненными рукоятками в кирзовых чехлах для ношения на поясе, котелок и две эмалированные кружки. Нам не терпелось отправиться за город и провести первую в нашей жизни ночёвку в дикой природе.

Мне было двенадцать, а Максу – тринадцать лет. Отпроситься в тайгу на несколько дней оказалось непросто. Выручили родители Ваньки Филина, которые как раз собирались провести выходные на Колхозных озёрах. Они взяли нас с собой под свою ответственность. В последний момент в компанию влились младшие братья Макса Андрей и Димка. Еле поместившись в раздутый по бокам «жигулёнок», мы отправились на природу.

На озере наша ватага благополучно отпочковалась от взрослых, чему они, наверное, втайне были очень рады. Мы выбрали на противоположном берегу сухую и ровную поляну, поросшую брусничным листом, и принялись с деловитым наслаждением ставить новую палатку. Это незамысловатое брезентовое походное жилище показалось нам шикарным. Больше всего восхищало окошко с москитной сеткой. Но век хрупкого синтетического полотна был недолог. Пока ставили палатку, в неё набились комары. Филин взял из костра дымящуюся головешку и стал изнутри выкуривать кровососов. Бороться с насекомыми было скучно, и он время от времени выглядывал в окошко и дразнил братьев Макса, показывая им язык и корча рожи. Долговязый и рассудительный Димка разозлился, подкараулил его и, когда физиономия Филина в очередной раз показалась в окне, с силой хлопнул по стенке палатки рукой. Брезентовое полотно прогнулось внутрь, и москитная сетка угодила прямиком на горячую головешку, которую Филин держал в руке. Нежное капроновое полотно сетки сморщилось, почернело и расползлось – в окошке зияла большая дыра с уродливо обугленными чёрными краями.

Парни сразу перестали дурачиться. Понимая, что игра зашла слишком далеко, собрались было незаметно улизнуть, но не тут-то было. Возмездие за испорченную палатку было мгновенным и неотвратимым. Димка, пойманный карающей рукой Макса, получил серию болезненных, но полезных с воспитательно-профилактической точки зрения подзатыльников. А Филин, испуганно вылезающий на четвереньках из палатки, отведал размашистый, надолго запоминающийся пинок под зад от меня. Прореху в окне мы заткнули мхом.

Обидевшись, наши хулиганы ушли купаться на другое озеро и до вечера возле палатки не появлялись. С ними увязался и веснушчатый белобрысый непоседа Андрей. Мы с Максом неторопливо вскипятили чай, позавтракали, собрали удочки и принялись ловить гольянов.

– Ванькины родители говорят, что в этом озере караси большие водятся, вот бы поймать, – мечтательно произнёс я, снимая с крючка очередную мелкую рыбку. – Да ещё бы размером с ладонь. Я был бы самым счастливым человеком.

Караси размером с ладонь казались мне очень крупными. Мечтать о более внушительном трофее не позволяла моя гипертрофированная скромность и умеренность во всём.

– Размером с ладонь… – задумчиво повторил за мной Макс, видимо мысленно представляя, как должен выглядеть указанный карась. – Да ну, откуда тут такие крупные.

– А я верю, что есть, – убеждённо сказал я.

– Ну и верь, только от твоей веры карась в озере не появится.

Макс поймал ещё с десяток гольянов и, потеряв интерес к рыбалке, ушёл вслед за парнями купаться. Я остался один, и меня это устраивало. В глубине души я считал, что карась не ловится потому, что друзья сильно шумят и пугают рыбу. Время от времени поплавок подрагивал, ходил туда-сюда, затем погружался вглубь. Каждый раз моё сердце сжималось в надежде, что это клюнул большой, «с ладошку», карась, но на крючок цеплялась только мелочь.

Озеро, на берегу которого стоял наш лагерь, было длинным и извилистым, но не широким. Топкие колышущиеся берега, состоящие из переплетений травы и мха, не позволяли подойти вплотную к воде. До неё было ещё далеко, когда плавучий берег под ногами уже начинал медленно погружаться в озеро. На недосягаемой границе зыбкого берега и открытой воды росли на высоких мясистых стеблях ирисы с длинными узкими листьями и рядами крупных сине-фиолетовых цветов. На ирисах сидели, прилепившись тонкими цепкими лапками, огромные длиннотелые стрекозы с прозрачными крыльями и мощными объективами кинокамер вместо глаз. Когда стрекозы перелетали с цветка на цветок, они были похожи на маленькие вертолёты. Иногда они принимали за цветок мой поплавок, усаживались на него и замирали, раскачиваясь на волнах озёрной ряби до тех пор, пока клюнувшая рыба не сгоняла их. Далеко от берега плавали среди округлых, разбросанных в беспорядке листьев жёлтые упругие цветы кувшинок. На сухих и солнечных берегах озера росли саранки – тигровые лилии – большие, изящные, ярко-апельсинового цвета с крупными чёрными крапинками веснушек внутри.

На другом берегу озера, где расположились родители Филина и откуда приятно тянуло дымком и запахом шашлыка, росли берёзы. Потому что берег там был высокий – коренной. А наш топкий берег облюбовали низкорослые кривые лиственницы, под которыми росли на моховом ковре невысокие кусты голубики, берёзы Миддендорфа и пахучий болотный багульник. По тайге разносился монотонный разноголосый щебет мелких птиц, среди которого то и дело слышался отчётливый и плаксивый голос кукушек: серию звонких однообразных «ку-ку» иногда завершали звуки, похожие на нервное кваканье и квохтанье.

День выдался жарким, и вода на поверхности озера была очень тёплой. Самое время для купания. Но мне купаться совсем не хотелось. Мне было интереснее сидеть с удочкой в одиночестве под тенью лиственниц и философски наблюдать за природой. И тогда и сейчас я считаю такие мгновения самыми лучшими в своей жизни.

Когда солнце закатилось за сопки, вернулись с соседнего озера парни – загоревшие, накупавшиеся, навеселившиеся.

– Ну что, Серёга, поймал карася? – иронично поинтересовался Макс.

– Нет, – ответил я, – но зато попалось несколько очень крупных гольянов, один из них почти с ладонь.

– Я же говорил: нет тут карасей.

Мы развели костёр, выпотрошили гольянов, почистили картошку и принялись варить суп. Сидя у костра, мы не заметили, как нас обступила светлая июньская ночь, укрыв тайгу полупрозрачной серой вуалью. Умолкли птицы. По безоблачному небу рассы́пались редкие неяркие зёрнышки звёзд. Но верхушки сопок, за которые укатилось солнце, не чернели, а так и оставались всю ночь окрашенными в нежную сиреневую закатную акварель.

Поужинав и попив чаю, ребята развалились возле уютно потрескивающего костра и завели разговоры. Но я так устал за день от новых впечатлений, что не присоединился к ним, а, достав из рюкзака тёплое шерстяное одеяло, ушёл спать в палатку.

Я проснулся на рассвете. Мои друзья сладко сопели рядом, вдоволь наговорившись за ночь. Тихонько, чтобы никого не разбудить, я выбрался наружу. Крыша палатки просела посередине, а бока вздулись и расползлись в стороны. Палатка, рассчитанная на одного степенного лесного бродягу, уместила и убаюкала под своим пологом пятерых беспокойных подростков. Поэтому потеря ею правильной геометрической формы была простительна.

Я развёл небольшой костёр, подогрел остатки чая, нетерпеливо позавтракал и направился к берегу. Над озером висел прохладный туман. Но мне было тепло в толстом свитере и вязаной спортивной шапке. Удобно устроившись на полузатопленном дереве, я нацепил на крючок червя и закинул удочку.

Озёрная мелюзга жадно набросилась на наживку. Поплавок дёрнулся раз-другой и резко ушёл в глубину. И вот уже на крючке блестит, извивается крупный краснобрюхий гольян. Снова заброс – и снова стремительная атака голодных подводных обитателей…

Я увлечённо ловил гольянов, не замечая, как пробились сквозь туман первые лучи солнца, как громче защебетали лесные пичуги. Вдруг неподалёку от меня, за стеблями ириса, послышался громкий всплеск. Было похоже, что там резвится крупная лягушка. Мне показалось забавным поймать на удочку лягушку, и я перезабросил в то место удочку. Поплавок замер ненадолго, потом слегка задрожал, заходил из стороны в сторону, приподнялся вверх, снова замер и резко ушёл в глубину.

– Поймалась, квакушка! – язвительно и радостно произнёс я, чувствуя непривычную тяжесть на том конце лески.

Я с силой рванул на себя удилище, вытягивая улов. Водная гладь забурлила, вспенилась, бамбуковое удилище согнулось, задрожало, затрещало и заходило из стороны в сторону, послышались громкие шлепки по воде, полетели брызги, и в солнечных лучах, пробившихся сквозь туман, засверкала, ослепляя меня, чешуя огромного карася. Я забыл про проводку и, рискуя оборвать леску, одним рывком выбросил рыбу на берег. Я ещё ничего не соображал, мне ещё казалось, что я сплю и карась – продолжение моего утреннего сна. Но это был не сон. Я подскочил к рыбе и взял её в руки. Карась отчаянно извивался. Он был намного больше моей ладони. Размером и весом он был сравним с большой чугунной сковородой. Карась был мокрым и скользким. Брюхо его было бронзовым, а спина глянцево-чёрной. Это был мой первый карась!

– Я поймал карася! – покатился по Колхозным озёрам мой радостный, звонкий, победоносный клич. – Я! Поймал! Ка-ра-ся-а-а!

Друзья, разбуженные моими криками, испуганно выбрались из палатки и, сонно потирая глаза, обступили меня и трофей, шевелящийся у моих ног.

– Есть всё-таки в озере благородная рыба, – ошеломлённо произнёс Макс. – Ты был прав, Серёга.

– Какой огромный! – удивлялся Филин, рассматривая рыбину и опасливо трогая её кончиком указательного пальца.

– Тут не то что с ладонь – с тазик будет! – всё так же не веря своим глазам, восхищался Макс.

Ребята похватали удочки и устремились к озеру, надеясь, что и им улыбнётся сегодня удача. Но больше карасей в это утро никто не поймал.

А я ещё долго сидел на берегу: то брал в руки карася, то снова клал на мох, любуясь и гордясь им.

– Вот тебе и лягушка, – тихо подсмеивался я над собой.

Вечером нам нужно было собираться домой. Мы стали снимать палатку, легко извлекли из земли все алюминиевые колышки, но один, полностью забитый в толстый корень большого лиственничного пня, вытащить не смогли. Промучившись около получаса, решили бросить его тут, отвязав от него растяжку палатки. Этот колышек до сих пор торчит в том месте. И двадцать, и тридцать лет спустя, бывая в тех местах на охоте или на рыбалке, я обязательно присяду на наш пенёк и с улыбкой посмотрю на всё ещё сидящее в нём позеленевшее от времени алюминиевое инородное тело. И перед глазами у меня встают мои друзья, наша первая неказистая брезентовая палатка, короткая, светлая июньская ночь, первый мой карась и первый мой рассвет на Колхозных озёрах.

Глава VI

Избушка на острове Тополином

В ту осень мне исполнилось тринадцать лет, и я пошёл в седьмой класс. Мать лелеяла мысль сделать из меня врача и, договорившись со своей знакомой, пристроила меня на медицинские курсы при городском Доме пионеров, который тогда занимал первый этаж одной из четырёх тындинских шестнадцатиэтажек. Курсы были свободными, и поступить на них мог любой желающий. Договариваться пришлось потому, что к обучению принимались только учащиеся девятых классов. Я же был двумя классами младше. Курсы были рассчитаны на два года, и, по задумке матери, по окончании курсов и выпускного восьмого класса, имея удостоверение медбрата, я должен был без труда поступить в Зейское медучилище.

У меня не было особого желания становиться врачом, но очень не хотелось огорчать мать, поэтому пришлось согласиться. Но, чтобы было не сильно скучно, я подговорил Макса составить мне компанию. Мать готова была выполнить любой мой каприз, лишь бы я не мешал реализовывать её родительские амбиции, поэтому выбила место и для Макса. Таким образом, мы с другом погрузились в ту осень в незнакомый и загадочный мир медицины.

Медкурсы не были похожи на прочие развлекательно-познавательные кружки Дома пионеров. Это были сложные занятия с многочасовыми лекциями по пять вечеров в неделю. Мы много конспектировали: за несколько месяцев у меня скопилась стопка толстых, мелко исписанных общих тетрадей.

Кроме лекций была практика. Четыре часа в неделю, надев белые халаты, мы работали в железнодорожной больнице. Разносили по кабинетам врачей амбулаторные карты из регистратуры. Опорожняли и дезинфицировали утки и горшки лежачих больных, а также меняли их постельное и нательное бельё, это должно было избавить нас от чувства брезгливости, которое несовместимо с профессией врача. В процедурных кабинетах помогали медсёстрам кипятить шприцы, иногда нам даже доверяли поставить внутримышечные инъекции.

Перед Новым годом у нас были первые практические занятия в анатомичке на вскрытии. Наша группа состояла из девчонок. Мужская часть была представлена только мной и Максом. За несколько дней до посещения анатомички из группы по странному стечению обстоятельств ушло несколько учениц. А перед самым порогом предпоследнего людского пристанища, не в силах переступить его, отсеялась ещё треть группы. Я не буду рассказывать, чем мы занимались, какие опыты проводили и какие анализы делали в лаборатории анатомички. Пусть это останется медицинской тайной. Замечу лишь, что ни страха, ни отвращения у меня тогда не было. Присутствовало только здоровое любопытство студента, которое и нужно будущему медику. Может быть, я стал бы хорошим хирургом. Но вскоре произошло событие, которое поменяло мою жизнь.

В напряжённом графике многочасовых занятий пролетел учебный год. В мае на курсах был большой блок лекций, посвящённый клизмам: виды клизм, показания, практика.

– …Положив больного на бок и согнув его ноги в коленях, вводим наконечник клизмы в прямую кишку, – слышался монотонный голос преподавателя. – И не перепутайте, пожалуйста, отверстия, а то был у нас случай. Студентка в первый раз ставила клизму и от волнения ввела её больной вместо прямой кишки в…

Аудитория взорвалась дружным смущённым хохотом.

Курс лекций о клизмах закончился в пятницу, а в понедельник была запланирована практика по этой теме в стационаре.

Впереди были выходные, и пробуждающаяся природа была пропитана весной. Тёплое солнце растопило последний снег, и большая вода унесла его вместе с рыхлым грязно-белым весенним льдом вниз по течению. На солнечных склонах сопок цвели мохнатые колокольчики сон-травы и высокие пахучие кусты рододендрона даурского с розово-фиолетовыми соцветиями. Над рекой стремительно носились табунки перелётных уток. С низовьев поднималась рыба. Тайга звала к себе. И мы уже не могли оставаться в городе. В субботу после школы уехали на первую в этом году рыбалку, на которую взял нас с собой наш новый знакомый – дед Илья.

Дед Илья, который всю жизнь проработал лесником при лесхозе, но уже давно был на пенсии, переехал в наш маленький двор этой зимой. Раньше он жил на другом конце города, в большой, рубленной им сорок лет назад избе. Когда в той части города решили построить новый девятиэтажный микрорайон для строителей железной дороги, деда Илью переселили в наш двор, в однокомнатную квартиру в бараке, пообещав дать благоустроенное капитальное жильё, когда микрорайон будет построен.

Всю зиму дед Илья просидел безвылазно дома. Но однажды ранней весной, когда только-только начало пригревать солнце и с крыш свесились сосульки, он выволок на улицу чёрную, в разноцветных заплатках резиновую лодку, накачал её и поставил к забору под солнечные лучи.

Мы с интересом наблюдали за действиями деда Ильи, а потом я поинтересовался:

– Зачем вы лодку накачали, на реке ведь ещё лёд?

– А я, ребятки, не плавать на ней собрался. Я уж отплавал своё. Вот просушу посудину да продам, а с нею и остальное барахлишко таёжное, – ответил дед Илья.

– Дедушка, а вы нам продайте, – попросил я, – мы с другом рыбаки, мы на мордушку налимов ловим.

– Да, – подтвердил Макс. – А прошлым летом Серёга на Колхозных озёрах даже карася огромного поймал на удочку.

– Карася?! – притворно удивился дед и улыбнулся. – Ну, тогда и вправду рыбаки, карась – рыба знатная.

Так, случайно разговорившись, мы познакомились с дедом Ильёй. Ему шёл восьмой десяток, он был небольшого роста, сухой, со смуглым морщинистым лицом и седой широкой бородой. Дед Илья сильно хромал и ходил, опираясь на старую, обшарпанную палочку с кривой засаленной ручкой. Одну ногу ему несколько лет назад отрезали ниже колена, и её заменяла самодельная деревянная культяпка. Всю жизнь дед Илья провёл на охоте и рыбалке. Не бросил любимое увлечение и после увечья – бродил, хромая, с ружьём или удочкой недалеко от города. Но в последнее время стала болеть и вторая нога, и дед Илья сидел дома, лишь изредка выходя на улицу. Он был добрый, но одинокий, а поэтому нелюдимый и замкнутый человек. Но мы с Максом почему-то сразу нашли с ним общий язык. Дед Илья пообещал продать нам лодку после того, как съездим с ним в тайгу.

– Старый я стал. Пора помирать. Вот поможете мне в тайгу сходить да попрощаться с нею, тогда и продам вам лодку. И сетки продам.

На остров Тополиный вела напрямик тропа по тайге через Колхозные озёра. Но дед Илья попросил своего дальнего родственника забросить нас на «жигулях» до турбазы «Чебачок», что выше по реке, а оттуда мы уже могли спуститься сплавом, и родственник нехотя согласился. В полном молчании добирались мы до места, но когда родственник высадил нас на берегу, хмуро попрощался и уехал, мы оживились.

– Сейчас накачаем лодочку и дунем вниз по течению! – обрадованно сказал дед Илья, вытряхивая плавсредство из прорезиненного мешка.

Мы с Максом бросились помогать ему. Накачав судно, уселись в него, оттолкнулись от берега, и река весело и стремительно понесла нас вниз.

Гилюй в тот день был полноводным, с сильным течением, мы быстро доплыли до острова Тополиного. По занесённой илом тропе, сквозь заросли ивы направились вглубь острова. Чем дальше мы уходили от берега, тем выше становились деревья. На смену ивам пришли тополя, а за ними лиственницы. Но вот тропа неожиданно закончилась, и на небольшой поляне перед нами выросло как из-под земли старое, покосившееся зимовьё.

Остров Тополиный высокий и сухой, но раз в пять-шесть лет над Становым хребтом собираются густые, плотные тучи и идут затяжные ливни, не прекращающиеся неделями, и тогда остров полностью уходит под бурые холодные воды рассвирепевшей, вышедшей из берегов реки. Поэтому дед Илья не просто построил зимовьё на самом высоком месте острова, но и поставил его на опоры, в роли которых выступили стволы вековечных лиственниц. Дед Илья выбрал группу растущих рядом деревьев, спилил их на уровне метра от земли, обвязал пни поперечными балками и постелил на них дощатый пол. Стены соорудил из тонкомера[23], а крышу – из принесённых рекой досок. Получилось что-то среднее между избушкой и лабазом. К двери жилища поднимались высокие ступеньки.

Внутри бóльшую часть избушки занимали сплошные широкие нары, способные уместить впритирку пятерых таёжных бродяг или двух-трёх вальяжно развалившихся. Справа от входа скукожился под крохотным окошком небольшой почерневший стол, а в противоположном углу ютилась ржавая печка, обложенная крупным речным галечником. В углу за печкой был прибит к стене для отражения тепла большой цинковый лист. Сквозь многочисленные щели между брёвнами весело лился солнечный свет. Зимой в такой избушке было холодно, но для весны, лета и осени лучшего пристанища не найти.

Река всё-таки добиралась иногда и на такую высоту. Пол в зимовье был занесён толстым слоем ила и песка. Нижняя часть стен была испачкана высохшей побелевшей речной грязью, по границе которой можно было определить уровень поднимавшейся воды. Дверь в избушке перекосилась и не закрывалась, к тому же была прострелена дробью и зияла дырами, видно, какой-то упёртый охотник долго и настойчиво проверял на ней кучность[24] и резкость[25] своего дробовика.

Мы починили дверь, подтесали её, прибили на простреленные места фанеру. Одели на печку выпавшую жестяную трубу. Отмыли от грязи и пыли нары и стол, проконопатили стены. Избушка стала выглядеть намного привлекательней. А когда мы затопили печку, стало тепло и уютно.

Одну сторону большого вытянутого Тополиного острова омывала река, другую – полноводная протока со спокойным, почти недвижимым течением. На эту протоку, оставив Макса хозяйничать в зимовье, мы отправились с дедом Ильёй ставить сеть-сороковку. Я потихоньку грёб вёслами, а мой пожилой наставник распутывал и вытравливал сеть, обучая меня этой премудрости. Дед Илья ставил сеть вдоль берега, под углом от него, совсем не так, как мне хотелось.

– Дедушка Илья, давайте не так поставим, а полностью перегородим протоку, – наивно предложил я, – тогда всю рыбу поймаем.

– О, какой ты жадный! – усмехнулся он. – Всю рыбу ему подавай. А другим что останется? – А потом продолжил уже серьёзно: – Я почему так ставлю – потому, что щука, да прочая рыба, к мелководью жмётся. Для щуки тут самый корм – гольяны и другая мелочь. И чебак какую-никакую козявку под берегом сковырнёт. А на глубине в протоке только сомы живут, а сом ещё не поднялся с низов, вода ещё для него холодная. Ты сетку поперёк протоки поставишь, её течением натянет, всё равно что струну гитарную, рыба в неё не пойдёт. Река такую сеть мусором закидает – травой, да ветками, да хвоей старой.

– А-а… – удивлённо ответил я.

Не успели мы распутать и закинуть в протоку дальний конец сети, как в начале её, под самым берегом, где была вбита тычка[26], за которую привязали шнур, задёргались и утонули берестяные поплавки.

– Щука влетела, – буднично резюмировал дед Илья, продолжая работу.

– Не, не щука, она бы побоялась при нас, это мы сеть за корягу, наверное, зацепили, – возразил я.

Поставив остаток сети, мы поплыли обратно. Чем ближе мы подплывали к утопленным поплавкам, тем сильнее ходила сеть из стороны в сторону. Теперь я уже не сомневался, что попалась рыба.

Дед Илья взялся за шнур и потянул его на себя, в сети забилась крупная щука. Перекинув рыбину в лодку вместе с частью сети, он быстро выпутал её, расправил полотно и снова перебросил сеть за борт. Мы поплыли вдоль берега протоки в сторону зимовья. Грести на этот раз взялся дед Илья.

Остромордая пятнистая хищница лежала на продавленном нашими ногами дне лодки и судорожно шевелила жабрами. Иногда она извивалась и била хвостом, обмазывая лодку слизью. Я решил посмотреть, какие у щуки зубы. Взял рыбину в руки и открыл ей рот. Зубы у щуки оказались странными: они представляли собой несколько рядов частых, загнутых вовнутрь крючков. Мне стало любопытно: а каковы эти зубы на ощупь? Держа правой рукой скользкую пасть хищницы раскрытой, я просунул указательный палец левой руки прямо щуке в рот. Щука возмутилась и бешено задёргалась. Я не смог её удержать и ослабил руку. Челюсти речного монстра захлопнулись, прикусив мой палец. Мне бы перехватить рыбину удобнее, снова раскрыть ей пасть и аккуратно вытащить палец, но я запаниковал и, не разжимая её челюстей, попытался резко выдернуть его. Острые загнутые зубы глубоко впились в мою кожу. Я рванул сильнее. Щука приоткрыла рот, и палец с большим трудом освободился. Несколько лоскутов ободранной кожи безжизненно повисли на пальце словно лохмотья. Из ран, пачкая лодку и мою телогрейку, обильно полилась алая кровь.

– Ой, как больно! – закричал я и сунул палец за борт, в студёную реку.

Дед Илья, всё это время с ироническим интересом и удивлением наблюдавший за моими манипуляциями, скептически вздохнул и покачал головой:

– Хорошо хоть не оттяпала… по локоть.

Я с навернувшимися на глаза слезами остужал горячий, истекающий кровью палец в реке, а старый таёжник методично грёб вёслами, не зная, то ли смеяться надо мной, то ли сочувствовать.

На зимовье дед Илья обработал мне палец зелёнкой и крепко перевязал бинтом.

Глава VII

«Не хочу расставаться с тайгой»

Вторую сеть мы поставили в отбойнике. Отбойник – это искусственный перекат, сооружаемый на месте природного для большей эффективности рыбалки. Отбойник мы делали вдвоём с Максом, а дед Илья руководил.

Выбрав подходящий перекат, с тихой, не сильно глубокой ямой за ним, мы вбили в каменистое дно несколько толстых ивовых кольев, так что ряд этих кольев тянулся перпендикулярно течению, подтащили разбросанный по берегу топляк – белые тяжёлые, пропитанные водой и песком брёвна – и накидали их поперёк кольев. Между толстыми брёвнами просунули хлысты потоньше. Под загородку набросали крупных камней. У нас получился рукотворный гибрид переката и залома. Сверху бурлили и клокотали речные волны, а снизу была неглубокая тихая яма, простирающаяся по реке на несколько десятков метров. К дальнему краю отбойника, где подплыв на лодке, а где забредя до верхнего края болотников, мы привязали сеть с мелкой двадцатипятимиллиметровой ячеёй и пустили её параллельно берегу по границе водосбоя.

Яму сразу облюбовали хариусы. Мы проверяли сеть каждый час и вынимали из неё по пять-шесть небольших, размером со средний охотничий нож, серебристых рыбёшек, остро пахнущих свежим надрезанным огурцом. А тех хариусов, которые не хотели идти в сеть, ловили удочками. На наших удочках было по два крючка: один крючок был с короедом и находился под водой, а на другом – искусственная мушка, которой мы играли, имитируя движения комара, летящего над рекой и слегка касающегося речной глади. Поскольку была ранняя весна и летающих насекомых ещё не было, хариус охотнее брал на короеда, чем на мушку, чувствуя в ней подвох. Пойманных хариусов мы сразу потрошили и солили в алюминиевой кастрюле, принесённой с зимовья. Удочки, крючки и короеды у нас троих были одинаковые, но за то время, которое мы с Максом тратили на поимку одного хариуса, дед Илья успевал выудить пять. Почему так происходило, мы не понимали.

За работой и рыбалкой день пролетел незаметно. В сумерках мы развели там же, на косе, возле отбойника, костёр, повесили над ним котелок, подтащили к нему толстые брёвна и, усевшись на них, принялись есть малосольных хариусов с чёрным хлебом. Мясо у хариусов было настолько нежное, что его можно было не жевать, оно само таяло во рту. Мы с Максом ели жадно, с удовольствием, а дед Илья почистил две рыбки, медленно посмаковал их и принялся за чай. Чай был вкусный: сладкий и крепкий, из крупного индийского листа; от кружек пахло горьковатым дымом весеннего гилюйского костра.

Где-то над нами в чёрном небе шёл в Якутию большой косяк гусей. Птицы громко нестройно гоготали. От этого далёкого гогота тайга казалась ещё более первобытной и таинственной.

– Дедушка Илья, а почему вы ружьё не взяли? – спросил я. – Сейчас бы гуся убили.

– Ружьё-то? – переспросил старик. – Да жалко мне их – гусей да уток. Хватит уже на мой век.

Допив чай и выплеснув остатки заварки на речную гальку, Макс вдруг сказал, обращаясь ко мне:

– В понедельник я на практику не пойду.

– Почему? – удивился я.

– Я вообще больше на медкурсы ходить не буду, мне и школы хватает.

– Это всё из-за клизм? Ты клизмы не хочешь ставить? – шутливо, с улыбкой произнёс я.

– Не в клизмах дело, – серьёзно ответил Макс. – Хотя и в них тоже.

Он немного помолчал, вороша веткой затухающие угли в костре, а потом продолжил:

– Не хочу быть хирургом.

– И то верно, – подтвердил дед Илья, – попробуй-ка каждый день человека живого ножом резать.

– Я решил стать лесником. Или егерем, – продолжал Макс. – Буду жить один на лесном кордоне или в охотничьей избушке, как дед Илья. Не хочу расставаться с тайгой.

Дед Илья посмотрел на него одобрительно.

– Если душа к тайге легла, то оно, конечно, дело хорошее, – сказал он, потом задумался о чём-то и продолжил, вздохнув: – А расставаться с тайгой я и сам не хочу. Да вот приходится…

От этого разговора стало грустно. Мы долго молчали, слушая тайгу и думая каждый о своём. С реки потянуло морозцем. Изо рта у нас пошёл пар, как зимой.

– Ну а теперь, ребятки, самая рыбалка начинается, – нарушил молчание дед Илья.

– Какая рыбалка? – недоверчиво спросил я. – Ночь уже, и рыбы спят.

– Ну, скажешь тоже, спят! – усмехнулся старик. – Это люди по ночам спят, а у рыб самый жор.

Дед Илья встал, покряхтел и, опираясь на палочку, тяжело ступая протезом, направился к тальниковым кустам. Мы последовали за ним. Срубив крепкий узкий ствол, мы вернулись к нашей стоянке. При свете костра старик обтесал его и насадил на получившийся черенок металлическую заготовку, которую достал из рюкзака. Острога не была похожа на те палки с прикрученными столовыми вилками, которыми я колол налимов и вьюнов на Шахтауме, а напоминала большую расчёску. Она состояла из куска арматуры длиной в пятнадцать сантиметров. Снизу были приварены длинные тонкие зубья с заострёнными крючкообразными, как гарпун, концами, а вверху – кусок металлической трубки, в который вставлялся ивовый черенок. После того как острога была готова и проверена на прочность, дед Илья извлёк из рюкзака шахтёрский фонарик, и мы пошли к реке.

– Ночь сегодня тёмная, луна тучей закрыта, лучить хорошо будет, – констатировал он. Затем раскатал болотник на одной ноге, а на второй задрал повыше сползшую на протез штанину и шагнул в реку. – Идти надо повдоль косы по мелководью, не сильно глубоко, а то луч от фонаря до дна не достанет, но и не близко к берегу, там рыбы крупной нет. Двигайтесь только против течения – снизу вверх по реке, иначе от ряби и бурунов от ног рыбу видно не будет…

Мы медленно шли рядом: я по одну сторону от деда Ильи, Макс – по другую. Внимательно слушали старого рыбака и загипнотизированно наблюдали за бледным желтоватым лучом фонаря, скользящим под водой по неровному каменистому дну.

Вдруг луч высветил неподвижную, лишь слегка колышущуюся у самого дна тень. Дед Илья медленно опустил острогу в воду, осторожно подвёл к тени и тихо и взволнованно зашептал:

– Острогой надо целить в голову. Когда бьёшь, рыба всегда вперёд дёргается, и зубья если уж не под жабры, то в середину тела точно войдут.

С этими словами он резко вонзил острогу в рыбу, металл зубьев приглушённо скрежетнул по речному дну. Рыбак надавил на острогу для верности и затем выдернул её из воды. На остриях блестел мокрый извивающийся серебристый ленок.

Дед Илья снял рыбу и положил её в сетчатый мешочек, привязанный к поясу.

– Теперь пробуй ты, – протянул он мне фонарик и острогу.

Под руководством деда Ильи мы с Максом закололи ещё одного ленка, небольшого щурёнка и трёх хариусов. Но много рыбы ушло из-за нашей неопытности невредимыми.

После рыбалки мы снова пили чай на косе и в зимовьё вернулись только под утро. Затопили печь и стали укладываться спать.

– Дедушка Илья, а почему рыба луча не боится и не уплывает? – спросил я, скидывая болотные сапоги и взбираясь на нары.

– Так она ж слепнет, потому и не уплывает.

– А бывает такая рыба, что света боится? – спросил Макс.

– Бывает, – ответил дед Илья, загружая печку очередной порцией поленьев. – Например, чебак. Да и щуку трудно лучить, хотя сегодня щурёнка всё же взяли. А вот налим, ленок да хариус света не боятся.

Перед сном дед Илья разбинтовал мой пораненный палец и рассмотрел его при свете свечи.

– Ну вот, заживает твоя «производственная травма», – сказал он удовлетворённо. – Сейчас мы его ещё зелёнкой помажем, но забинтовывать больше не будем, чтоб не загноился. Пусть подсыхает.

– Дедушка Илья, а тайменя можно заколоть острогой? – снова пристал я к старому рыбаку.

– Тайменя-то? Можно, отчего ж нельзя, – ответил тот, раскуривая трубку и пуская по зимовью пласты синего дыма.

– Большого? – поинтересовался Макс, располагаясь на нарах рядом со мной.

– Ну, это уж какой попадётся, – ответил дед Илья.

– А вы какого кололи? Большого? – сонно пробормотал я.

– Острогой-то? Не, острогой я шибко большого не бил. А вот с ружья как-то на перекате огромного стрельнул, всё равно что бревно, сейчас таких уже нет, – проговорил дед Илья, покашливая, и задумался о чём-то. – Мы тогда – в шестьдесят втором – шли с зятем на дюральке[27] вверх по Мульмугé на его участок…

Засыпая, мы слушали тихий скрипучий голос деда Ильи и ровное уютное гудение печки. Но утром я так и не вспомнил, как же дед Илья застрелил тайменя.

Спали мы долго, до полудня, пока дед Илья не разбудил нас:

– Вставайте, курортники, пора сеть проверять!

Мы поели ухи, приготовленной дедом Ильёй, и отправились к берегу, где оставили лодку. За ночь она полностью сдулась и лежала на заиндевевшей траве бесформенной чёрной кляксой. Мы накачали её и поплыли к сети, стоявшей на протоке. Поплавки в двух местах были утоплены. В одном месте сидела такая же щука, какую мы поймали вчера вечером, а в другом – парочка очень крупных чебаков. Рыбы были ещё живые. Мы сняли сеть, а добычу положили в металлический садок.

Из сети на отбойнике мы вытащили два десятка хариусов, и все они были окоченевшими. Несмотря на течение и холодную проточную воду, хариус быстро погибает в сети, в отличие от щук и чебаков, которые могут жить в намотанном на себя капроновом коконе несколько суток. Но при этом хариусы были свежие и вполне годились в пищу.

В этот день мы снова ловили рыбу на перекате. Дед Илья рассказывал нам о реке и давал наставления, где какая рыба ловится, где нужно ставить сеть, где закидушки, где колоть рыбу.

– Летом на улове[28] под тем берегом ставьте пятидесятку – там таймешата хорошие. На мыша опять же можно ночью попробовать. Осенью закидушки бросайте на косе – налим пойдёт. Зимой там вон и там тальники задымят – полыньи незамерзающие. Днём пескаря в них полно-нáполно, а ночью налима стучите на стукалку…

Мы внимательно слушали и запоминали.

– Дедушка Илья, а мы браконьеры? – обратился я к старому рыбаку с мучившим меня со вчерашнего дня вопросом.

– Вот те раз! – удивился он. – С чего ты это взял?

– Ну, сетью ловим, фонариком лучим, – смущённо ответил я.

– Да какое ж это браконьерство? – удивился дед Илья. – Я, ребятки, тут всю жизнь сетями ловлю да острогой бью, а рыба, как видите, не перевелась. А на тех речках, где старатели золото моют, рыба за одно лето вымирает. Вот они-то, старатели, настоящие браконьеры и есть. Или вот, к примеру, наши очистные сооружения за Сталинским мостом. Туда ведь вся канализация с города по огромной трубе идёт. Уж не знаю, чего они там очищают, да только вся эта грязь с отстойников прямиком в реку идёт. Деревья люди рубят, болота осушают, мазут, да нефть, да химию всякую в реку льют. А посмотри, что на городском пляже делается – бутылки разбитые, пакеты целлофановые. Много народа трудится, чтоб рыбу загубить, а крайним остаётся рыбак с сетью и острогой.

Дед Илья замолчал, подсек и вытащил из воды крупного хариуса. Положив рыбу в садок, поменяв короеда и забросив удочку на прежнее место, продолжил:

– Наш брат рыбак тот браконьер, кто всю реку сетями запутывает, рыбу мешками ловит да продаёт. Или тот, кто молодь истребляет сетью-трёхстенкой. Динамитом глушит, электроудочкой, зазря рыбу переводя. А если для еды, для души да без жадности – самому поесть, друзей угостить – это не браконьер. Сеть да острога – добрые снасти. Ловите без жадности да не слушайте никого.

Я на всю жизнь запомнил слова деда Ильи. Сеть и острога с той весны стали моей любимой снастью. И по сей день ловлю рыбу сетями и бью острогой. Добываю немного, не больше, чем иные на спиннинг или на удочку. Не пользуюсь китайскими трёхстенками-путанками. Ячею подбираю крупную, чтобы не ловилась молодь. И, несмотря на то что способы такой ловли считаются браконьерством, мне не стыдно ни перед людьми, ни перед своей совестью.

Вечером мы засобирались обратно. Близилась ночь, а мы всё искали и складывали свои вещи в рюкзаки. Дед Илья во время наших с Максом суетливых сборов стоял, опершись о ствол лиственницы, смотрел на зимовьё и шевелил губами, неслышно говоря о чём-то. А когда мы упаковали наконец вещи, произнёс:

– Лодку я вам, ребятки, за так отдам и сети тоже. Не могу я с вас деньги брать. И избушку свою на вас оставляю, пользуйтесь, мне уже ни к чему.

Мы поблагодарили деда Илью, но к нашей радости примешивалась грусть.

Переплыв протоку, мы сдули лодку и направились в город. Наступила ночь. Тропа на мари была хорошая, твёрдая. Подо мхом был ещё лёд с зимы, и ноги не проваливались. Но шли мы медленно. У нас с Максом были тяжёлые рюкзаки с лодкой и другим скарбом. А дед Илья хоть и шёл налегке, но часто останавливался, то хватаясь за сердце, то потирая ногу выше протеза.

На Лебяжьем озере мы сделали большой привал, дед Илья достал трубку и задымил. Светила луна – большая, жёлтая, с загадочными тёмными узорами кратеров. Эвенки-орочоны считали, что луна – это зеркало, в которое смотрится хозяйка Вселенной и рода человеческого Энекан Буга, а кратеры – её расплывчатое отражение. Луна освещала неподвижную гладь озера, кривые чахлые лиственницы на его берегу и дальние серые силуэты сопок. В лунной дорожке плыла, удаляясь от нас, ондатра. И я вдруг отчётливо осознал: медицина с её клизмами, инъекциями, скальпелями и зажимами совсем не моё призвание. Моя жизнь – тайга с серыми сопками и лиственницами, луна и бесконечный космос, в котором она невесомо плавает. Моя жизнь – это таёжная избушка, сеть на протоке и морозное дыхание весенней ночи. Я знал, что, бросив медицинские курсы, огорчу мать и наши отношения с ней испортятся навсегда, но я уже принял решение.

– Я тоже ухожу с курсов, – сообщил я Максу.

Друг понимающе кивнул, дед Илья кашлянул.

А где-то там, за сопками, блестела светом фонарей Тында, и до неё было ещё далеко. Там ложились спать люди. У них были наборы мягкой мебели, телевизоры, деньги на сберкнижке и шторы на окнах. У нас была бескрайняя тайга, блестящие льдинки звёзд над головой, озеро и ондатра, плывущая в лунной дорожке.

Глава VIII

Хозяин Медвежьего озера[29]

Избушки не всегда разбросаны по тайге равномерно. Бывает, что на сотни километров простирается дикая тайга без признаков человеческого присутствия. А бывает, что несколько зимовий, особенно рыбацких, лепятся одно к одному на расстоянии звука ружейного выстрела. Дед Илья не сказал нам, что в километре от острова Тополиного – на другом берегу протоки – есть ещё одно зимовьё, в котором почти безвылазно живёт странноватый, замкнутый и нелюдимый таёжный отшельник. О нём мы узнали сами. Случайно…

В июне Макс заканчивал восьмой класс и сдавал выпускные экзамены, поэтому вырваться в тайгу не удавалось. Но в конце месяца, когда друг получил аттестат и со школой было покончено, мы тронулись на остров Тополиный. Для рыбака счастье отправиться на реку с ночёвкой или на несколько ночёвок подряд. Но наше счастье было ещё больше. Поскольку нас ничего не держало в городе, мы подготовили лодку и сети, подаренные дедом Ильёй, запаслись продуктами и вознамерились переселиться на остров Тополиный на всё лето с редкими визитами в город для пополнения запасов. До озёр мы добрались на попутках, а дальше забрасываться пришлось пешком. Тропа до Тополиного долгая, поэтому вещи, снаряжение и продукты носили в два захода. На заброску ушёл целый день.

Продукты у нас не отличались разнообразием. Имелось три буханки чёрного хлеба на первое время, пять килограммов муки, десять килограммов крупы и макарон, много соли, сахара и чая. Основной же пищей должна была стать пойманная нами рыба.

Только на зимовье выяснилось, что с чаем у нас большие проблемы.

– Серёга, а ты какой чай покупал? – спросил Макс, выкладывая маленькие квадратные пачки из моего рюкзака и удивлённо и презрительно разглядывая их.

– Самый дешёвый, – ответил я. – Денег мало было, я экономил.

– Я же тебе говорил брать чёрный листовой грузинский, – иронически улыбаясь, напомнил Макс.

– А я и взял листовой грузинский, – как ни в чём не бывало ответил я, не чувствуя подвоха.

– Да, но ты забыл слово «чёрный»! А это очень важное слово на этикетках с чаем.

– Так это и есть чёрный, – беспечно ответил я, – наверное…

– Это зелёный чай, Серёга! В погоне за дешевизной ты купил двадцать пачек зелёного чая! – рассмеялся Макс.

– Ну, будем пить зелёный, какая разница, – отмахнулся я, не желая казаться растяпой.

Но разница между чёрным и зелёным чаем оказалась неизмеримой, как между пломбиром и обычным снегом, как между петушком на палочке и застывшей древесной смолой, как между арахисом в сахарной глазури и маленькими речными камушками: внешний вид и тактильные ощущения вроде бы одинаковые, но гастрономические качества и количество питательных калорий абсолютно разные. Мы заваривали в котелке по две-три пачки зелёного чая, но у полученной прозрачной субстанции не было ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Вместо чая мы пили сладкую кипячёную воду с нежнейшим, едва уловимым букетом скошенного сена.

– Если высушить и заварить гилюйскую тину, то чай ароматнее и крепче был бы, – морщился Макс, отхлёбывая диетический напиток, изобретённый для худеющих женщин, верящих, что с его помощью можно сбросить несколько лишних килограммов и устроить наконец личную жизнь.

Помучившись, мы выкинули оставшиеся пачки в костёр. С тех пор я не люблю и не понимаю вкус и смысл зелёного чая.

Отсутствие чёрного чая – это единственное, что омрачало нашу отшельническую жизнь на острове Тополином.

Утро начиналось с того, что мы спускались от зимовья к протоке и плыли на лодке проверять сети. Дождей давно не было, река обмелела, и рыба лезла в сеть хорошо. В протоке ловились щуки и крупные чебаки.

Ещё одна сеть – с самой крупной пятидесятипятимиллиметровой ячеёй – стояла на Гилюе, в бездонной тихой яме за перекатом. В первую ночь в эту сеть запутался таймешонок. А потом попадались крупные холодные пятнистые ленки – по одному или по два за ночь.

Щук и чебаков мы варили и жарили. А ленков и таймешонка ели малосольными, почти сырыми – так они были вкуснее. Хариуса почти не было. Он поднялся в верховья и расселился по мелким холодным горным ручьям.

Если сети забивало илом, мы снимали их, сушили, чистили от грязи и мусора и ставили на прежнее место. Днём заготавливали дрова для печки и костра, разбирая завал, который намыла река неподалёку от зимовья. Дни проходили спокойно и размеренно.

Однажды утром, набирая воду в котелок, я заметил на другой стороне протоки, выше по течению, человека. Он пробыл на берегу несколько минут и скрылся в лесной чаще.

– Просто рыбак, – отмахнулся Макс, когда я ему рассказал об этом.

Но на следующий день человек появился снова. До него было далеко, и нельзя было определить, чем он занимается. Мне показалось странным, что незнакомец возится всё время на одном месте, в самой безрыбной части протоки, да и то всего несколько минут.

Всё утро мысль о странном рыбаке не давала мне покоя, и после обеда я предложил Максу отправиться в это загадочное место на лодке.

Приплыв, мы не увидели ни сетей, ни закидушек, зато обнаружили тропу, уходящую в лесную чащу.

– Тут часто кто-то ходит, – сказал Макс, – тропа набитая.

Было интересно выяснить, кто приходит к реке. Оставив лодку на берегу, мы двинули по тропе. Натоптанная дорожка вскоре вынырнула из густых пойменных зарослей тальника и побежала, петляя чёрной лентой, по широкой пустоглядной мари с редким угнетённым лиственничником. Мы шли, а тропа всё не кончалась. Макс предложил возвращаться, как вдруг впереди замаячила синяя гладь озера.

Берега открывшегося перед нами водоёма были топкие, заросшие редкой травой. Но в том месте, куда вывела нас тропа, находился сухой взгорок, на котором росли высокие, несвойственные для этих сырых мест сосны со светлой, медового цвета корой. В этот сосновый пейзаж органично вписывалась большая, крепкая избушка из толстых неошкуренных стволов лиственниц. Перед избушкой стоял вкопанный в землю стол с лавочками, неподалёку валялись цинковые и пластмассовые вёдра, а также пустые винные и водочные бутылки. В дверь по-индейски был воткнут топор.

– Ничего себе, – шёпотом произнёс Макс. – У нас под боком соседи живут, а мы и не знаем.

В избушке никого не было и царил хаос. На земляном полу и под нарами росли грибы-сыроежки с крупными красными шляпками. Повсюду были разбросаны вещи: спальные мешки, телогрейки, лохмотья одежды. На столе возвышалась гора грязной посуды с остатками позеленевшей еды, по которой ходили, потирая лапки, сытые, довольные жизнью мухи. Пахло перегаром, плесенью и кислой сыростью. Надо всем этим хаосом вилась и жужжала мошкара. Избушка казалась нежилой, заброшенной, как будто люди в спешке покинули её несколько дней назад.

– Странно, – сказал Макс, оглядывая беспорядок и не решаясь переступить порог, – тут давно никого не было, но ты ведь видел рыбака вчера и сегодня утром.

Не успел он договорить, как за избушкой послышался слабый стон. Мы бросились туда и увидели человека, лежащего на спине без сознания, с безвольно раскинутыми в стороны тонкими плетями рук и ног. Человек слабо шевелился и стонал. Он был невысокого роста, со свалявшейся светло-рыжей копной волос на голове, которые напоминали болотную кочку с пожухлой травой. Лицо обросло неопрятной щетиной. На незнакомце были до колен подвёрнутые болотные сапоги, зелёные брюки и грязная растянутая майка. Открытые участки тела искусали комары, и кожа покрылась коростами.

Человек застонал громче, а потом вдруг стал неестественно извиваться и биться головой о землю. Лицо его побледнело, на нём проступили крупные синие пятна, сомкнутые губы окрасились в фиолетовый цвет, из-под них пошла пена. Макс подскочил к незнакомцу и, повернув его на бок, начал трясти, пытаясь привести в чувство и не давая ему захлебнутся пеной.

– Он пьян! – испуганно крикнул Макс. – От него водкой несёт! Это приступ, нужно спасать!

Макс передал мне несчастного, сбегал к зимовью и вернулся с вёдрами и алюминиевой ложкой, которую протянул мне:

– Разожми ему зубы и не давай биться головой, а то расшибётся! И смотри, чтоб он не повернулся на спину, иначе захлебнётся! Я за водой! Я мигом!

– Ага! Хорошо! – суетливо ответил я.

И Макс побежал к озеру.

Мне было трудно удерживать взрослого человека, бьющегося в припадке. Я с трудом справлялся с ним, пытаясь ложкой разжать ему зубы. Зубы у него были чёрные, источенные, напоминающие пеньки на старом таёжном горельнике. Они шатались и держались ненадёжно. Разжимая его челюсти, я случайно сломал ложкой один передний зуб, и он выпал. Но зато появившаяся брешь позволила мне глубоко просунуть столовый прибор в рот несчастного и, провернув его, разжать челюсти. Рот раскрылся, из черноты утробы обильно полезла пена. Вскоре вернулся Макс с двумя вёдрами воды и одно за другим вылил на незнакомца. Пена перестала идти. Прекратились судороги. Человек открыл глаза. Посмотрел на нас пластмассовыми глазами куклы, а потом часто заморгал и забормотал что-то невнятное. К лицу стала возвращаться кровь, синюшные пятна пропали, и оно заметно порозовело. Незнакомец закашлялся, хотел встать, но не смог. Он лежал на земле, но уже дышал ровно и понемногу приходил в себя. Через пятнадцать минут он уже смог подняться и дойти до зимовья.

Пока хозяин зимовья отходил от приступа, мы навели порядок. Пропололи избушку от колонии сыроежек, собрали пустые бутылки, вытащили топор из двери, помыли посуду в озере, развесили на вбитых в стены гвоздях одежду.

Нашего нового знакомого звали Санька Мохов. Ему было сорок лет, но выглядел он на полтора десятка лет старше. Сначала мы называли его дядей Сашей, но он категорично потребовал, чтобы мы обращались к нему только как к Саньке. Так его все звали.

Санька всю жизнь провёл в тайге. Сначала был рабочим в геологоразведочной партии, потом штатным охотником в промхозе, но несколько лет назад развёлся с женой, запил, бросил работу и переселился в избушку на озере Медвежьем.

Весной Санька стрелял уток и гусей. Летом ловил рыбу. В Медвежьем озере, как мы узнали, водились огромные, самые большие в окрýге караси, которых Санька добывал не только сетями, но и огромными вентелями. Он делал их из колец толстой проволоки, которые обтягивал сеткой из-под овощей. Вход для рыбы был с обеих сторон. Вентеля имели «крылья» – прямоугольные сетчатые стенки по два метра длиной, которые под углом расходились от входа. На озёрном дне карась натыкался на такое «крыло» и, плывя вдоль него, попадал прямо в маленькое отверстие входа, из которого уже не мог выбраться.

Но главным занятием Саньки Мохова был сбор ягоды. В конце июня поспевала жимолость. Санька собирал её и возил в город. Жимолость – самая дорогая ягода, и в хороший сезон с неё можно получить неплохой навар. В июле и августе на смену жимолости приходила голубика, а в сентябре – брусника.

Продав ягоду, Санька покупал немного продуктов, а основные же деньги тратил на водку и вино. В урожайные на дикоросы годы Мохов мог пить беспробудно несколько дней кряду. Что и произошло сейчас. Неделю назад вернулся из города с полным рюкзаком водки, купленной на деньги от проданной жимолости, и запил.

Мы рассказали Саньке о себе, о том, что живём на Тополином острове в зимовье деда Ильи, которое он нам подарил. Санька хорошо знал деда Илью и отзывался о нём с боязливой уважительностью.

– А что ты на берегу протоки делал вчера и сегодня утром? – поинтересовался у Саньки Макс. – Серёга тебя видел.

– За водой ходил, слыс какое дело, – ответил тот с нар слабым больным голосом, сильно шепелявя. – Доздей-то давно не было, родник мой высох. Вот я канистру-то брал и бегал на протоку. А в озере вода плохая, светёт вода, пить незя. Только так, слыс, посуду помыть, там, руки.

– Ну, посуду-то ты не слишком мыл, – ухмыльнулся Макс.

– Так запил я, – тихо простонал Санька, он был ещё очень слаб. – Если б не вы, то я б уже окочурился. И никто б меня не искал. Присли б музыки́ осенью уток стрелять, а Саньки Мохова нет. Сдулся Санька.

Мы провели в Санькиной избушке весь день, присматривая за больным. К вечеру он оклемался настолько, что вспомнил про сети, которые давно стоят на озере непроверенными, и забеспокоился:

– Надо сетки вытряхнуть, подохнет карась.

Макс готовил суп и поэтому остался в зимовье, а мы с Санькой поплыли проверять его сети и вентеля. Выпутав из снастей рыбу, которая, к счастью, была живой, мы переложили её в плетёный садок и пошли к зимовью. Вдруг Санька остановился, свернул с тропы, зовя меня за собой:

– Иди сюда, Серый, показу тебе кое-чо.

В молодой поросли сосен лежало на земле толстое поваленное дерево, заросшее плотным зелёным мхом. Санька отодвинул в одном месте большой пласт мха, сунул руку в открывшееся дупло и вынул из него болотный сапог. В сапоге, в промасленной тряпке, лежало разобранное двуствольное ружьё.

– Вот чо у меня есть, – гордо произнёс Санька, – Вы мне сёдня зызнь спасли, осенью приходите уток стрелять.

Санька собрал ружьё и дал мне его подержать.

– Рузьё «Белка», низний ствол дробовой, верхний малопулька. Я с малопульки глухарей бью, а с низнего – уток.

– А почему ты его прячешь, а не в зимовье держишь? – поинтересовался я, с трепетным и уважительным любопытством разглядывая оружие.

– Так она з незаконка, слыс какое дело, потому и прячу, – усмехнулся Санька.

Положив ружьё на место и тщательно замаскировав его, мы пошли к зимовью. Суп из вермишели с картошкой и тушёнкой был уже готов и остывал на уличном столе. Санька есть не стал, он был ещё очень слаб. Мы же с Максом с аппетитом поели суп, а потом с величайшим наслаждением пили крепкий душистый настоящий индийский чёрный чай, по которому очень соскучились. Санька, узнав, что у нас нет заварки, выделил из своих запасов две пачки. Ещё он нам дал нескольких самых крупных карасей из сегодняшнего улова. Мы сначала отказывались, но потом согласились, чтобы не обижать нашего нового друга.

Поздно вечером мы вернулись на свой остров.

Глава IX

Большая вода Гилюя

Через несколько дней начались дожди. Вода в Гилюе прибывала. На яме за перекатом образовалось течение, и мы сняли сеть. Но в протоке рыба ещё ловилась.

В то утро нашим трофеем стал большой сом. Ячея-сороковка была мелкой для того, чтобы поймать его, как щуку или чебака, за жабры. Он зацепился другим способом – плывя по дну, задел нашу сеть толстым костлявым шершавым плавником возле жабр и, пытаясь освободится, намотал её на себя. Сом изорвал нашу старую, непрочную снасть, но выпутаться не успел. Рыбина была длиной в половину нашей лодки, а её голова была крупнее моей. Нам стоило больших трудов доставить сома до берега. Он бился так, что лодка чуть не перевернулась. Это была самая большая рыба, которую нам удалось поймать на Гилюе.

Днём дождь усилился, и уровень воды стал подниматься ещё быстрее. А вечером река начала выходить из берегов. Тихая протока превратилась в полноводную реку с сильным течением, и нам пришлось снять сеть и на ней.

– Завтра с утра рванём домой, – сказал Макс за ужином. – Вода прибывает, рыбалки нет. И продукты кончаются. Побудем в городе, пока вода не упадёт, продуктами запасёмся и вернёмся.

Я согласился с другом, потому что сам уже подумывал о возвращении домой. Под мощную барабанную дробь ливня по рубероиду крыши мы уснули.

Утром меня разбудили крики:

– Серёга, подъём! Потоп!

Дверь в избушке была открыта, и я увидел, что повсюду была вода. Гилюй поднялся за ночь на несколько метров. Видимо, в верховьях – в гольцах Станового[30] бушевали сильнейшие ливни. Над тайгой плыли грязно-серые зловеще-косматые тучи, из которых лил дождь.

– Лодка! – испуганно вскрикнул я, спрыгивая с нар и натягивая болотные сапоги. – Мы вчера оставили лодку на берегу! Если вода дошла до поляны, значит, весь остальной остров уже под водой.

– Надеюсь, ты её привязал, – вымолвил Макс, спешно одеваясь.

Я вспомнил, что отвлёкся вчера, вынимая тяжёлого сома из лодки, и забыл её привязать. Перед глазами с фотографической точностью всплыл каждый изгиб швартовочного шнура, на который я посмотрел мельком и даже подыскал глазами подходящий куст, к которому можно было его привязать. Но сом так сопротивлялся, так отчаянно извивался, когда я засовывал его в мешок, что занял всё моё внимание. А потом, взвалив добычу на плечо, я просто ушёл вслед за Максом.

– Привязал, – успокоил я друга, надеясь, что лодку не унесло.

Мы вышли из зимовья под проливной дождь. Вода на поляне была по щиколотку, а ближе к берегу стала подбираться всё выше и выше к краю болотников. В какой-то момент вода залилась в сапоги, ноги неприятно обдало мокрым холодом, но через несколько минут, когда тело прогрело воду, снова стало тепло. Мы были в брезентовых энцефалитках[31] и сразу промокли насквозь, поэтому на воду в сапогах не обращали особого внимания.

К берегу протоки мы вышли по пояс в воде. Лодки нигде не было.

– Макс, – сказал я, – лодку унесло, я не привязал её.

Друг ничего не ответил. Вздохнул тяжело и хмуро уставился на протоку, которая была сейчас шире и полноводнее, чем главное русло реки в спокойную воду. Тёмно-бурая вода бешено несла мимо нас свои воды, вспучивалась, пенилась, крутилась водоворотами. По реке плыл смытый с берегов мусор: прошлогодние листья, хвоя, ветки и вырванные с корнями деревья. Но самое страшное было в том, что ливень не прекращался и вода продолжала прибывать.

– Надо плыть на тот берег, – сказал Макс после долгого молчания.

– Может, в зимовье отсидимся, – неуверенно предложил я.

– Плохая идея, – возразил друг. – Вода прибывает, и зимовьё может затопить, несмотря на опоры. Да и без еды долго не протянем. Неизвестно, сколько продлится это наводнение.

Мы выросли в Тынде и помнили годы, когда дожди шли всё лето. Поэтому самым верным решением было как можно скорее покинуть остров.

– Придётся добираться до противоположного берега вплавь, – спокойно и уверенно сказал Макс.

– Вплавь?! – ужаснулся я. – Тут до берега метров двести, а плавать я не умею, ты же знаешь!

Мне стало страшно, что Макс сейчас решительно и смело сиганёт в реку и уплывёт, а я, как неудачливый Робинзон, останусь на острове один.

– Да я и сам не смогу до того берега добраться, – грустно произнёс Макс. – Унесёт течением, не выплыву.

Мы, расталкивая перед собой толщи холодной воды, побрели к зимовью. Вода дошла уже до середины опор, на которых стояло наше жилище. Мы стали собирать самые необходимые вещи и укладывать их в рюкзаки. Таких вещей оказалось немного. Я, несмотря на возражения друга, прихватил к тому же с собой сома. Вытащил его из мешка, который плавал возле зимовья, и посадил на верёвочный кукан. Сом был вялый, но ещё живой и, словно собачонка, тащился за мной на привязи по воде. Мы сняли с наружной стены избушки моток проволоки, взяли топор и снова вернулись к берегу, но уже не к тому месту, где только что искали лодку, а чуть выше по течению, где был большой завал из брёвен. С помощью топора и проволоки мы решили сделать плот и переплыть протоку.

Но выяснилось, что брёвна в завале на плот не годятся, они были с корневищами, которые невозможно было быстро отсоединить, так как пролежавшая в воде лиственница стала каменной и рубить её было трудно. К тому же брёвна были тяжёлые и имели плохую плавучесть. А вода между тем прибывала и доходила нам уже выше пояса.

Выискивая в завале подходящее дерево, я вдруг наткнулся взглядом на инородный предмет, несвойственный природе: грязно-жёлтый, большой и плоский, который болтался вдалеке на воде среди кустов. Я бросил работу и побрёл в его сторону. Оказалось, в кустах застрял принесённый рекой большой кусок плотного жёлтого пенопласта. Это был единственный раз, когда я искренне поблагодарил человечество за безобразную привычку захламлять природу строительным мусором.

– Ничего себе! – воскликнул Макс, когда я вернулся к завалу с пенопластом. – Вот то, что нам нужно!

– Это моя компенсация за утраченную лодку, – радостно и гордо ответил я.

Работа у нас закипела дружно и с новой силой. Мы отыскали в завале несколько сухих хлыстов, разрубили их топором, связали крест-накрест в виде решётки и сверху этой решётки прикрепили проволокой пенопласт. Конструкция получилась уродливо-неказистой и вряд ли бы когда-нибудь попала на обложки журналов «Юный техник» или «Судостроение», но это был единственный доступный нам предмет, который хоть как-то держался на плаву.

Выйдя из кустов к открытой воде, мы попытались вскарабкаться на плот, но он уходил из-под наших ног. Плот не выдерживал двух пассажиров. Можно было повысить плавучесть, добавив дополнительные брёвна, но у нас больше не было проволоки, чтобы скрепить их.

Положение было отчаянным. Весь труд шёл насмарку. Мы стояли по грудь в холодной мутной реке, ливень всё шёл и шёл, но мы так привыкли, что уже не замечали его.

– Плыви один, – предложил я. – Ты всё равно лучше меня на воде держишься. А там что-нибудь придумаем. Если поплыву я, то в случае переворота плота могу утонуть, тогда и ты тоже тут пропадёшь.

Макс молчал, лихорадочно соображая, как поступить, а потом сказал:

– Значит, так, я сейчас переправлюсь на тот берег – и бегом к Саньке Мохову, возьму у него лодку и вернусь за тобой!

Плыть на хлипком плоту через широкую полноводную протоку, с бешено летящими мимо водоворотами, было опасно. Макс долго собирался с духом и вдруг громко запел:

Что будут стоить тысячи слов,

Когда важна будет крепость руки?

И вот ты стоишь на берегу

И думаешь – плыть или не плыть?[32]

Затем, вскарабкавшись на плот, балансируя и удерживая равновесие, он решительно оттолкнулся шестом. Река подхватила и понесла его вниз по течению. Плот от тяжести подтопило, он скрылся под водой, и казалось, что Макс стоит на воде, словно библейский пророк. Плот удалялся, и ветер доносил до меня обрывки песни, которая становилась всё тише и всё неразборчивее. У Макса была привычка: в трудных ситуациях он укреплял силу духа песнями Цоя.

Макс был уже на середине, когда я увидел, что к нему стремительно приближается огромная крутящаяся вокруг своей оси старая лиственница, влекомая разбушевавшимся потоком. Друг стоял на плоту спиной к ней и не видел опасности.

– Макс, уходи вправо! Сзади лесина! – закричал я.

Но мои слова разорвал и разметал по реке ветер, смешав с ливнем и шумом бурлящей воды.

Когда Макс обернулся, дерево уже было близко, оно к тому времени выкрутилось поперёк реки и неслось прямо на него, грозя смести плот. Друг пытался уйти, отчаянно работая шестом, но в том месте шест уже не доставал до дна. Дерево приближалось. Катастрофа была неизбежной. Но в нескольких метрах от плота лесину снова резко развернуло вдоль течения. Дерево пронеслось мимо, но ветки всё же вскользь задели плот. Посудина накренилась, Макс потерял равновесие, выронил шест и упал в реку. Плот начало относить, но, вынырнув из воды, друг доплыл до него и кое-как вскарабкался на шершавую поверхность пенопласта.

Плот с пассажиром уносило всё дальше, но струя понемногу прибивала его к противоположному берегу. Макс уже превратился в маленькую чёрную точку, готовую скрыться вдали за поворотом, когда я увидел, что он достиг берега, выбрался на него и исчез за стеной кустарника.

Я остался совсем один среди бушующей стихии. Спереди была протока, позади – торчащие из воды ветки кустов. Я стоял по грудь в холодной воде. Спину немного грел полупустой рюкзак, на привязи изредка шевелился сом, к которому понемногу начинали возвращаться силы.

Я только сейчас осознал всю трагичность своей ситуации. Саньки Мохова могло не оказаться в зимовье. Вдруг он в городе продаёт ягоду? А лодка где-нибудь спрятана. Макс не найдёт её и не сможет вернуться за мной. Река поднимется ещё выше, течение оторвёт меня от дна и потащит сначала по верхушкам затопленных кустов, а потом вынесет на стремнину, я захлебнусь, буду долго плыть обездвиженной биомассой, качаясь на волнах, пока водоворот на очередной излучине не закрутит меня под залом. Грустные мысли лезли в мою голову, но животного страха не было. Вместо него была досада и обида, словно я проиграл в карты или купил лотерейный билет, оказавшийся невыигрышным. Неприятно было понимать, что мне не повезло, да ещё так фатально, без права отыграться.

Я потерял счёт времени. И это не просто обычная в таких случаях фраза. Я действительно не мог представить себе время, оно не вписывалось в эти мокрые, грозно нависшие надо мной тучи, в этот непрекращающийся ливень и реку, несущуюся мимо. Время казалось в этой стихии нелепым и неуместным. Я думал, что это последние мгновения моей жизни, а значит, эти мгновения будут теперь для меня вечными, потому что после этого ливня не будет для меня уже ничего.

Почему я не ушёл назад в зимовьё? Во-первых, я стоял на берегу затопленного острова, а берег не всегда спускается к реке под равномерным уклоном. Там, где я находился, была возвышенность, в ста метрах за моей спиной берег тоже был высоким и там росли лиственницы, но эти сто метров между мной и лиственницами утопали в низине. Между мной и лиственницами была уже глубина выше моего роста. Во-вторых, несмотря на всякие «но» и «если», я верил, что Макс вернётся за мной, поэтому оставался там, где мы расстались.

Ещё я помню, что, стоя по грудь в воде под проливным дождём, не просто «мокрый до нитки», как обычно пишут в таких случаях, а насквозь пропитавшийся водой, растворившийся в реке и ливне, я не чувствовал холода и дискомфорта. Наверное, меня согревало состояние шока, при котором включаются первобытные инстинкты человеческого организма.

Вода прибывала, я всё так же с философской обречённостью размышлял о своей участи, как вдруг на том берегу, выше по течению, показались два размытых человеческих силуэта с надувной лодкой в руках. Они повозились немного (видимо, вставляя вёсла в уключины), сели и поплыли в мою сторону. Это были мои друзья Макс и Санька Мохов.

Через несколько минут я уже перекинул в лодку сома, после чего влез в неё сам. На обратном пути мы шутили и смеялись, вспоминая сегодняшний день. Беда была позади и казалась нам уже весёлым приключением.

– Слыс какое дело, сам чуть не утонул, а сома не бросил! – посмеивался Санька Мохов. – Видать, староверы в роду были. Такой, слыс, призымистый народ – чузого не возьмут, но и своего не отдадут.

С каким же удовольствием я шагал к Санькиному зимовью по хлюпающей тропинке через марь! Тропа, в которой ноги увязали по колено, которая изобиловала большими, до краёв наполненными бочажками, казалась мне гладким асфальтированным тротуаром. Тайга вокруг была мокрой и взъерошенной, с лиственниц лилась за шиворот вода ручьём, но я восхищался и наслаждался ею, потому, что у этой тайги было одно неоспоримое преимущество перед островом Тополиным – она не была залита рекой.

Глава X

Беседы во время грозы

Ночью ливень усилился, и началась гроза. Но в зимовье гудела печка, потрескивали дрова, выбрасывая редкие искорки на жестяной лист перед поддувалом. Над печкой сушились в клубах пара наши вещи. Мы поели на ужин жареных карасей и сыто икали, развалившись на широких нарах. От засаленных бревенчатых стен веяло теплом и надёжностью. Не страшна была никакая стихия, даже если она затопит и поглотит весь мир и только наша избушка останется в одиночестве среди чёрной Вселенной.

Я прокручивал в голове сегодняшний день, перематывая его мысленно туда-сюда, словно кассету в видеомагнитофоне, и думал о том, что не всегда тайга бывает приветливой, ласковой и щедрой. Нельзя сказать, что тайга обошлась с нами сегодня жестоко. Она была всего лишь холодной, равнодушной и беспристрастной. Она не виновата в том, что я забыл привязать лодку.

– Если бы не пенопласт, не грелись бы мы сейчас возле печки, – сказал Макс.

Я понял, что он думал о том же.

– Ага, – подтвердил я, – зимовьё деда Ильи уже под водой, наверное.

– Я мог сегодня до берега не доплыть из-за лиственницы, которая плот задела. Тогда бы нам обоим хана.

– И меня бы унесла река. – ответил я. – А потом бы прошёл слух, что двое подростков пропали при загадочных обстоятельствах.

– В тайге всяко бывает, слыс какое дело, – вступил в разговор Санька Мохов. – Мы с соседом Вовкой Потапенко в прослом годе три дня гудели. Утром он надел горбовик[33], бутерброды взял, четуску[34]… Я, говорит, за брусникой. И всё.

Над зимовьём гулко треснул гром. Бах-бах! Ба-ах! Пламя свечи на столике испуганно заметалось…

Мы ждали продолжения рассказа, но Санька молчал. Он поднялся с нар, зевнул, хрустнув скулами, прикурил сигарету и подсел к печке.

– А дальше-то что было? – недоуменно спросил Макс.

– Когда было? – не понял Санька.

– Ну, когда этот Вовка Потапенко взял горбовик и ушёл. Ты же историю хотел рассказать.

– А я и рассказал, это вся история, – ответил Санька, невозмутимо стряхивая пепел на жестянку. – Усол – и всё. По сих пор не вернулся, скоро год будет. Искали его до самой зимы, пока снег не выпал.

– Интересно, что могло с ним случиться? – поинтересовался я.

– Да многое чего, – ответил Мохов, – медведь заломал, или сердце прихватило, гудели-то с ним три дня до этого.

Санька досмолил сигарету, бросил окурок в поддувало и продолжил:

– Была у нас одна старуха. Всё по грибы ходила. И, слыс какое дело, как ни пойдёт, обязательно заблукает. Посла она в первый год и пропала. Искали-искали, еле насли. Пролетел год, она снова в тайгу намылилась. Ей грят: сиди дома, опять несчастье будет. А она не слусает. Снова пропала. Искали её три недели. Насли худую-худую. Кое-как в больнице вылечили. Ей бы успокоиться, а она купила собаку мелкую, порода такая, словно чихает кто…

– Чихуахуа, – подсказал Макс.

– Ага, блин, она и есь! Придумают зе! И на третий год снова в тайгу по грибы. Её просят: «Тёть Кать, не ходи, устали искать тебя». А она улыбается, грит: «Я узе не пропаду, у меня собака породистая, с бумагами. Собака к дому выведет». Ну а против бумаги не попрёс. Так ведь? Бумага – дело серьёзное. Ты вот дазе человека возьми, с бумагою-то…

Санька, потеряв нить повествования, замолчал.

В этот момент за окном снова сверкнула молния, озарив причудливо-кривые узоры мокрых деревьев за маленьким окошком. И вслед за этим запоздало сотряс избушку долгий раскатистый взрыв грома. Бах! Бах-бах-бабах! Погромыхал с переливами, пугая дичь, забившуюся в норы, и полетел, покатился по тайге, затухая.

– И что, перестала она теряться? – спросил Макс, когда затих гром.

– Кто? – недоуменно переспросил Санька.

– Женщина эта, тёть Катя.

– Куда там! – махнул рукой Мохов. – Забрала её тайга с третьей попытки. В этот раз её не насли. Совсем пропала.

– Вот и бери после этого собак с документами, – грустно произнёс я.

– А собака-то тут при чём? – удивился и даже немного обиделся Санька. – Собака вернулась. Не сразу, слыс какое дело, недельки через три, но присла. Умнее своей хозяйки оказалась, несмотря, что порода некудысная.

От этих историй спать расхотелось. Мы поставили чайник на печку, и разговор зашёл о четырёх рыбаках, отправившихся прошлой осенью на реку Сутáм за тайменем. Уехали рыбаки далеко за водораздел с Якутией на «Ниве» по старому геологическому зимнику и по неопытности утопили машину при переправе через быструю горную речку. Пришлось пешком возвращаться назад. Продукты вместе с машиной унесла река. Были ружья, но северная тайга в гольцах Станового скудна на дичь. Встретится иногда след сокжоя[35] или медведя, но попробуй добудь зверя без сноровки и охотничьего опыта. Шли они голодные, нервные, злые. Зима была ранняя, и уже в октябре тайгу завалило метровым снегом и заморозило стужей. Иногда скитальцы натыкались на пустующие охотничьи избушки, подъедали скудные запасы, найденные в них, брали тёплые вещи и отправлялись дальше. Самый пожилой вскоре ослаб, высох, растерял силы и на одной из стоянок умер. Оставшиеся в живых, вместо того чтобы похоронить друга, набросились на труп, обезумев от голода, словно подлые росомахи, и неделю питались им. Мертвечина помогла выжить. Но не все из них смогли простить себе этот поступок и жить с ним дальше. Один вскоре сошёл с ума. Когда до города оставалось несколько дневных переходов, отстал и тихо ушёл обратно на Сутам, в заснеженные дали, без ружья, без спичек и без еды. Навсегда пропал. Лишь два самых сильных и живучих, как дикие звери, компаньона через пару месяцев скитаний вышли к людям – чёрные, истощённые, обмороженные и озлобленно-угрюмые.

Санька знал эту историю лучше нас, потому что один из выживших был знаком ему со времён работы в геологии.

– Они там не рыбу ловили, а золото мыли, – утверждал Санька, – сказки про тайменей для отвода глаз. Там местороздение богатое. Знали нелюди, где сурфы бить. Все когда-то в геологоразведке работали: кто на буровой, кто техником на промывке. Потом выгнали их, а они, слыс какое дело, вернулись с картой россыпи. Хапуги были и в деньгах, и в друзбе. Тёмные, мутные люди.

Гроза уходила на север – в гольцы Станового, к речке Сутам, где случилась прошлой осенью ужасная таёжная трагедия. Далёкие сопки ещё озарялись всполохами, но гром уже не раскалывал воздух, а урчал тихо и приглушённо: у-р-р-р, у-р-р, ур…

Закипела вода, и мы заварили чай. Отхлебнув несколько глотков, Санька отставил кружку, долго рылся на полке, где стопкой лежали измызганные, пожелтевшие журналы и старые, потрёпанные книги, вытащил две из них и протянул нам:

– Вот про настоящих людей. С такими мозно в тайгу ходить.

Это были «Серебряные рельсы» Чивилихина и «Последняя экспедиция Роберта Скотта». Мы с Максом читали и перечитывали их несколько вечеров подряд, пока гостили у Саньки. В одной книге рассказывалось о гибели экспедиции инженера Кошурникова на реке Казы́р в 1942 году при изыскании трассы Абакан – Тайшет. В другой – о полярнике Роберте Скотте, погибшем в Антарктиде, о его последних днях в ледяной пустыне. Обе экспедиции, так же как и старатели-хищники на Сутаме, остались без еды вдали от цивилизации, но до последнего шли к цели через холод и снег. Погибли, но не потеряли человеческого обличия.

Трудности, которые приводят к трагедиям на далёких безжизненных просторах тайги и тундры, похожи одни на другие, но преодолевают их люди по-разному. Очень важно не просто выжить любой ценой, но и остаться при этом человеком. Не для того, чтобы потом об этом написали в книгах в назидание потомкам, а прежде всего для себя самого. Трудно жить, осознавая себя животным, в котором нет ни гордости, ни воли, ни мужества, лишь только тупая тяга к жизни и панический страх перед смертью.

Я думал об этом, а за окном синел рассвет, печка потухла, и мои друзья уже крепко спали на широких нарах.

Глава XI

Жестокий закон природы

Три дня шёл ливень. И все эти три дня мы сидели в избушке, лишь по утрам проверяли на озере сети и вентеля, выпутывая из них карасей. Однажды сходили на Гилюй. На реку было страшно смотреть. Колоссальный поток воды бешено мчался мимо. То там, то сям слышался плеск обваливающихся в воду пластов подмытого берега. Река уносила целые рощи.

– Давно такой воды не было, – задумчиво говорил Санька Мохов и качал головой.

А на четвёртое утро в маленькое мутное оконце зимовья заскреблись робкие солнечные лучики. Мы проснулись, увидели их и сразу повеселели. Завтракали за уличным столом, под сенью деревьев, и было уютно, словно в маленьком летнем кафе. Щебетали птицы; большой пёстрый дятел деловито ковырял ствол сухой лиственницы; голосили, перебивая друг друга, кукушки – их песенные гастроли уже подходили к концу.

После завтрака Санька объявил:

– Дозди кончились, хватит пролезни зарабатывать, сёдня идём ягоду бить.

Жимолость растёт в низинах со слегка заболоченной почвой, но не на мари и мху, как голубика. Кусты жимолости высокие – по грудь человеку, но иногда и выше – с человеческий рост. Ветки кустов ломкие и покрыты отслаивающимися лоскутами коры – словно кожа, обгоревшая на солнце. Дикая жимолость не очень красивый кустарник, заросли её обычно переплетены и труднопроходимы, но горьковато-сладкие ягоды своим вкусом компенсируют эту внешнюю непривлекательность.

Мы прошли вдоль двух озёр, прежде чем достигли потаённой Санькиной плантации. Озёра хоть и не были такими полноводными, как река, но из-за ливней всё же вышли из берегов, затопив кусты и деревья, растущие неподалёку. Между кустами жимолости тоже повсюду на земле хлюпала вода в бесчисленных бочажках.

Приспособления, которыми мы собирали ягоду, были разные. Для меня Санька сделал берестяной биток – вырезанный из метрового квадрата берёзовой коры лоток, примерно такой, с каких в фильмах про царскую Россию продают папиросы, сладости и выпечку. Максу вручён был обычный небольшой дамский зонт в выцветший цветочек. Сам же Санька пользовался своим основным проверенным инструментом – куском старой хлопчатобумажной простыни, одетым на проволочный обруч-каркас. Таким образом, у всех у нас были лотки (или битки), только разной формы и материала.

Вся премудрость сбора жимолости заключается в том, что надо трясти кусты над лотком, – стряхивать ягоду или, как говорят, бить. А потом, очистив от сора, пересыпать в ведро. Ягода хоть и была крупная, переспевшая, но её было мало, и работа двигалась с трудом. В июле жимолость, набрав сок, падает на землю. Процесс этот ускорили ливни, которые старательно обтрясли кусты. Та ягода, что осталась, хорошо осыпалась в наши лотки, но была очень нежной и сразу лопалась, истекая фиолетово-красным соком. Очистить лопнувшую ягоду от сора трудно. Как мы ни старались, в ведро попадали листья, крошки засохшей коры, жучки, паучки и козявки. Когда на очистку ягоды от мусора стало уходить больше человеко-часов, чем на обтряску с кустов, я бросил лоток. Помыл в озере литровую стеклянную банку, найденную на месте бывшей стоянки рыбаков, привязал вокруг её горлышка проволоку и повесил на шею. Теперь у меня были свободны две руки, и я, быстро наполнив банку, пересыпал ягоду в ведро. В итоге скорость сбора у меня получилась примерно такой же, как у друзей, но ягода была чистая, отборная и, главное, не раздавленная.

Выглянувшее солнце припекало, жар от него вперемешку с испарениями мокрой земли создавал духоту парилки – дышать было трудно, болела голова, стучали в висках молоточки в унисон с ударами сердца: тук-тук, тук-тук…

Ко всему этому примешивались полчища надоедливых кровососов: мошки, комаров и слепней, которые после долгого ненастья были голодны и особенно агрессивны. Мошка лезла в глаза, нос и уши. Слепни больно втыкали в кожу свои ненасытные жала. Комары не только кусали, но и пищали над ухом.

– Ненавижу писк комаров! – злился Макс и отчаянно отмахивался от насекомых. – Отвратительные создания!

Меня это удивляло. Занудный писк комаров, наоборот, казался мне приятным и успокаивающим, и вообще, я давно заметил, что комары меня почти не кусают. Может быть, из-за моей редкой и невкусной для них четвёртой отрицательной группы крови?

К вечеру, набрав по двенадцатилитровому ведру жимолости, мы добрались на гуттаперчевых заплетающихся ногах до зимовья.

На следующий день снова пошли за ягодой и наполнили оставшиеся пустые вёдра. Вода на Гилюе за это время сильно упала, и на третье солнечное утро мы с Максом взяли у Саньки лодку и поплыли на своё зимовьё.

Остров Тополиный представлял удручающую картину. Его занесло песком, накидало плавника и лесин, образовав в некоторых местах гигантские завалы. На кустах высоко над землёй сохли на солнце лохмотья речной тины. Ветки кустов были грязными, словно росли на обочине пыльной грунтовой дороги.

Но самое сильное разочарование нас постигло, когда мы вышли на поляну к зимовью – избушки на месте не было. Перед нами был лишь невзрачный, занесённый песком пятачок пустого пространства между деревьями, в центре которого сиротливо торчали три из четырёх опор, на которых когда-то возвышалась избушка. Река унесла зимовьё. Не справились с её мощью подгнившие и ослабевшие от старости опоры.

Макс коротко выругался.

Мы долго стояли, подавленные и оторопевшие, а потом пошли бесцельно бродить по острову, чтобы посмотреть на остальной погром, устроенный рекой, и окончательно испортить себе настроение. На краю острова – там, где протока снова сливалась с Гилюем, мы обнаружили очередной завал с переплетёнными брёвнами. Моё внимание привлекла чёрная бесформенная субстанция, беспомощно распростёртая под ним. Я подошёл ближе и удивлённо замер, а потом закричал радостно:

– Макс, это наша лодка!

Это была не совсем лодка, а то, что от неё осталось, – сдутый, пробитый кусок прорезиненной ткани, придавленный брёвнами.

– Это чудо, что её не унесло! – обрадовался Макс. – Наверное, шнуром зацепилась.

И мы принялись растаскивать брёвна. После нескольких часов долгого и изнурительного труда удалось вызволить лодку из объятий завала. Пробоины были большие, но совместимые с жизнью. Мы помыли нашу невезучую надувнушку, просушили на солнце и бережно уложили в рюкзак.

На острове нашлось также несколько других наших вещей, торчащих из-под песка и ила: колун, два топора, чугунная сковородка без крышки и помятая алюминиевая крышка от кастрюли. Мы положили найденную посуду и инструмент на лабаз деда Ильи, расположенный высоко на лиственнице, и поплыли через протоку обратно.

Санька Мохов долго сокрушался, узнав о гибели избушки:

– Сколько лет простояла, слыс какое дело, сколько наводнений перезыла и ледоходов, а унёс её всё-таки Гилюй.

Вечером мы сняли на озере сети и вентеля, нагрузились ягодой и пошли в город. Тропа от озера Медвежьего вскоре слилась с тропой, по которой мы шли весной с дедом Ильёй. Я всё думал, как рассказать старому таёжнику про несчастье с его избушкой, чтобы не расстроить.

– Сань, а почему твоё озеро называется Медвежьим? – спросил Макс у Мохова на очередном привале.

– А чёрт его знает, – ответил Санька, тяжело дыша после ходьбы по топкой тропе, заросшей ерником[36], раскрасневшийся, со слипшейся мокрой болотной кочкой волос на голове. – Но медведей я тут никогда не видел. Нет их тут.

В город мы пришли ночью, а утром отправились к деду Илье. Долго стучали в дверь, но нам никто не открыл. Когда мы уже выходили из коридора на улицу, столкнулись в дверях с его соседкой – пожилой задумчивой женщиной тётей Галей.

– Вы к деду Илье, ребята?

– Да, – ответили мы.

– А вы разве не знаете?.. Он умер несколько дней назад.

– Как?! – ужаснулись мы.

– Как все умирают… – тяжело вздохнула тётя Галя и ушла.

Отупев от этой новости, мы долго сидели на лавочке возле дома деда Ильи. Верить в то, что нашего наставника больше нет, не хотелось. Неумолимый и безжалостный поток вечности стёр этого тихого доброго человека из жизни, унёс вниз по течению человеческой цивилизации – в чёрную бездонную пропасть небытия. Так же, как Гилюй унёс, расшвырял по своему руслу – по завалам и заломам – его зимовьё. Пройдут годы, и забудут старого рыбака люди, забудут и его избу на Тополином. Родится новое поколение и не найдёт их следа, как будто и не было их никогда. Таков закон Вселенной – всё приходит из ниоткуда и в никуда возвращается. Навечно. Жестокий закон. Бессмысленный. И хуже этого закона нет ничего.

Глава XII

Глухарь, которого я не стреляю

Смерть деда Ильи была не последним тяжёлым для нас ударом безжалостной судьбы в тот год. Поздней осенью беда постигла Саньку Мохова.

В июле и августе мы ходили к нему на Медвежье, жили по нескольку дней, ловили карасей, собирали поспевшую к тому времени голубику. Санька, изменяя своим многолетним устоявшимся традициям, перестал пить. Продав ягоду, он теперь не покупал водку, а запасался продуктами, новой одеждой, запчастями для «Бурана», готовясь к зиме. Приобрёл даже транзистор и старенькую бензопилу «Дружбу», списанную со зверофермы в соседнем селе Первомайском.

Осенью Санька приглашал нас на охоту, но у меня началась школа – выпускной восьмой класс, и я засел за учебники. А Макс поступил в СПТУ, и его учебная программа со множеством новых предметов тоже занимала всё свободное время. К тому же мы стали ходить в секцию рукопашного боя в спортзал «Прометей» при нашем посёлке Мостострой-10. Напряжённая учёба и плотный график тренировок крепко привязали нас к городу…

В конце октября к избушке молодого промысловика Павла Нечаева, что стояла на одном из притоков Могота в самом сердце Станового хребта, повадился ходить старый медведь. Большинство его сородичей уже разбрелись по берлогам, а этот всё никак не мог залечь. Ходил по тайге неприкаянно, пожирая побитые морозом ягоды брусники, подбирая падаль и доедая остатки добычи других хищников, и всё не мог насытиться. Это был старый худой беззубый зверь, который уже доживал свой беспокойный век и которому в это лето особенно трудно было запастись на зиму слоем жира.

Медведь пришёл к зимовью Нечаева поздно вечером, когда охотник готовил ужин и обдирал добытого соболя. На улице злобно залаяла собака и умчалась за медведем в непроглядную тьму ночи. Собака была такой же неопытной, как её хозяин, и, отогнав косолапого к распадку, вскоре испугалась и вернулась обратно, а медведь ушёл за сопку и залёг.

Утром Нечаев посмотрел следы и понял, что за гость был у него ночью. Он поставил на тропе петлю из стального троса и ушёл с собакой искать соболей. Вечером медведь заявился снова. Это был хитрый зверь, и теперь он вышел к избушке с другой стороны, миновав приготовленную для него ловушку. На этот раз, услышав такой же, как накануне, грозный и злобный лай собаки, Нечаев вышел из зимовья и дважды выстрелил из карабина в воздух. Собака вновь убежала за медведем, но вскоре вернулась.

На следующий день Нечаев не пошёл на охоту. Он сделал перед зимовьём высокую засидку на деревьях, между тремя большими лиственницами, и разложил возле двери избушки приманку – мясо кабарги[37]. На всех тропах, ведущих к зимовью, поставил петли. Когда начало темнеть, он тепло оделся, закрыл собаку в зимовье и влез на засидку. В этот раз медведь пришёл позднее обычного – в полночь. Нечаев даже задремал в ожидании. Проснулся от приглушённого истерично-визгливого лая собаки, которая в бешенстве металась по избушке. Медведь хитро миновал все расставленные петли и осторожно приближался к разложенной приманке.

Ночь была тёмная, безлунная, и виден был только расплывчатый силуэт зверя. Нечаев осторожно, стараясь не подшуметь, сдёрнул зубами толстую ватную рукавицу с правой руки, снял СКС[38] с предохранителя, прицелился в середину шевелящейся расплывчатой медвежьей кляксы и плавно нажал на спуск.

Раздался выстрел. А потом по тайге покатился страшный рёв раненого зверя, чёрная тень метнулась в чащу, ломая кусты ольхи и молодые лиственницы.

Вскоре всё затихло, только собака жалобно и нетерпеливо скулила в избушке. Нечаев долго не решался слезть с засидки. Спустившись, не стал отпускать лайку по следу, решив дождаться утра.

На рассвете Нечаев с собакой пошли за медведем. Промысловик надеялся, что зверь был серьёзно ранен и уже лежит где-то неподалёку бездыханно. Крови на его следах сначала было много, встречались даже осколки кости. Но потом следы становились всё чище. Снега в ту осень в тайге почти не было, тонкий его слой лежал лишь на северных склонах сопок и в глухих тёмных распадках. В одном из таких распадков Нечаев прочитал на снегу, что зверь ранен в заднюю лапу. Пуля раздробила стопу, почти отстрелила её, медведь передвигался на трёх конечностях. Рана была болезненной и серьёзной, но не смертельной, с ней медведь уйдёт далеко. Нечаев шёл целый день, видел место, где отлёживался зверь, и неровную цепочку следов, уходящих вдаль. Не хотелось ночевать в тайге наедине с раненым зверем, имея неопытную собаку и недостаточно мощный патрон. Приближался вечер, и охотник повернул назад. «Чёрт с ним – с этим медведем, всё равно сдохнет, – мысленно успокаивал себя Нечаев, – больше на мой участок не сунется».

А на следующий день с востока – со стороны Охотского моря пришёл циклон, который пригнал тяжёлые снеговые тучи и за три дня засыпал Становой хребет глубоким, непроходимым снегом.

Все дни, пока падал снег, медведь лежал в буреломе, под завалом толстых стволов лиственниц и сосен. Раздробленная омертвевшая лапа болела и не давала ему покоя, он нервно ворочался, то зализывал её, то кусал. Временами тайгу сотрясал его отчаянный рёв, переходящий в жалобное поскуливание. Иногда медведю удавалось задремать ненадолго, и тогда измученный зверь стонал и тяжело вздыхал во сне.

После снегопада ударили сильные трескучие морозы. Холод выгнал медведя из логова, и шатун побрёл по глубокому снегу, тяжело и неуклюже прыгая на трёх лапах.

Медведь двигался без остановки весь день и всю ночь. Он очень устал, хотелось спать, но стоило раскопать под выворотнем снег и залечь, как мороз начинал пробираться под жидкую облезлую шубу, и становилось нестерпимо холодно. Тайга вокруг была непривычно белой, утопала в снегу, блестела в лучах выглянувшего холодного солнца. От этого блеска болели глаза. Зверь, не привыкший к зиме, вставал, шёл дальше.

В один из морозных дней на его след наткнулась стая волков. Хищники долго преследовали хозяина тайги и, вынудив его выйти на широкую и открытую излучину реки, вступили с ним в схватку. Стая была небольшая – волчица и четверо неопытных, трусливых прибылых[39], и медведь отстоял своё право на жизнь, убив одного из преследователей. Волки отступили, но ещё долго шли по пятам, держась на безопасном расстоянии, пока не встретили след сокжоя и не свернули.

Однажды, переходя широкую реку по тонкому льду, зверь провалился, и течение чуть не утащило его в ледяную свинцовую пучину. Но он сумел выбраться. Вывалялся в снегу, чтобы хоть немного обсохнуть, и обессиленно поковылял дальше.

В начале ноября, когда силы уже покидали его, а повреждённая гангреной и сильно загноившаяся лапа распухла и омертвела, медведь наткнулся на пустую избушку, стоящую на берегу заснеженного озера. Он долго и опасливо крутился вокруг неё, помня, как пострадал недавно возле такого же объекта, пахнущего человеком. Но голод и отчаяние притупили чувство страха. Медведь подошёл к входной двери и принюхался. Лапой случайно сдвинул палку, которой была припёрта дверь, и она, тихо скрипнув, отворилась. Медведь просунул голову внутрь, втянул ноздрями ненавистный запах врага и перешагнул порог. Кроме небольшой пачки кускового сахара и трёх мёрзлых луковиц, никакой еды в избушке не было. Медведь съел слипшиеся куски рафинада вместе с бумагой, сломал нары, раздвинул в стороны исковерканные доски и лёг на земляной пол. Внутри человеческого жилья было тепло, и медведь впервые за много дней крепко заснул. Он не видел, что над тайгой снова собрались серые тучи, из которых повалили крупные хлопья снега, заметая его следы.

После снегопада Санька Мохов собрался в тайгу пострелять глухарей. Собрал рюкзак, надел тёплую суконную куртку с капюшоном и вытолкал «Буран» из гаража. Сначала ехал по обочине дороги, ведущей из города, потом свернул в тайгу, и снегоход натужно затарахтел, подминая под себя белую перину замёрзшей мари. Серые спички лиственниц были покрыты снегом и изморозью. Они переливались на солнце и слабо штриховали снег короткими чёрточками теней. Воздух был чист и свеж, как выполосканная в проруби простынь.

Избушку по самое окно занесло снегом. Санька вплотную подъехал ко входу, заглушил двигатель, слез со снегохода и потоптался на месте, разминая отёкшие ноги. Шапка и обод капюшона обросли намерзшим от дыхания инеем. Мороз был крепкий.

Затем охотник снял рюкзак и стал отгребать ногами снег от входа.

«Нет палки, которой подпирал дверь, – мысленно вскользь отметил он, – а может, не подпирал, забыл».

Убрав снег, Санька потянул дверную ручку на себя. И в этот миг огромная косматая тень бросилась ему навстречу из мёрзлой черноты избушки. Сначала была резкая боль, потом недоумение и обида, а потом мир померк и угас, исчезла избушка, тайга, планета, остались только миллионы мерцающих звёзд во внезапно наступившей ночи. Но потом и они исчезли навсегда.

В затухающем сознании промелькнула мысль, что это самый странный сон, который он видел. Избушка. Медведь. Чья-то кровь на полу и на стенах. Нелепость какая-то. Надо проснуться и ехать стрелять глухарей…

А солнце всё скользило и скользило по гладкому зимнему небосклону над белым безмолвием Станового хребта – над сопками, над замёрзшими речками и ручьями, над редкими, разбросанными по тайге охотничьими избушками.

Саньку не сразу стали искать. Он подолгу пропадал в тайге. Но когда он не объявился к Новому году, двое охотников сели на снегоход и поехали по заметённому следу. В избушке они обнаружили жуткую находку: мёртвого истощённого шатуна и растерзанное тело Саньки Мохова. Вызвали следователей. Они наскоро составили протокол и забрали труп охотника на экспертизу. Избушку охотники облили бензином из бака Санькиного «Бурана» и сожгли вместе с закоченевшим шатуном. Никто не хотел пользоваться ею после того, что случилось.

Спустя много лет я по-прежнему охочусь в тех местах и, находясь поблизости от озера Медвежьего, обязательно проведываю старое пепелище на месте Санькиной избушки. Обугленные нижние венцы брёвен давно затянуло мхом. Остался лишь металлический ржавый остов стола с лавочками, за которым мы сидели тем далёким летом под сенью деревьев, словно в уличном кафе.

Я часто вижу на старом пепелище одинокого чёрного большого глухаря, тяжело взлетающего при моём приближении. Я давно мог убить его, несколько раз даже поспешно вскидывал ружьё и взглядом ловил птицу на прицельную планку, но так и не выстрелил. Странная, нелепая, недопустимая для цивилизованного человека мысль приходит мне в голову: а вдруг это не глухарь, а неприкаянная душа Саньки Мохова живёт тут – на забытом пепелище. Понимаю, что глупо всё это, но ничего с собой поделать не могу.

Глава XIII

Край голодных росомах

Легенда об Эльгакане. Эпизод третий

В конце дня разбили лагерь на берегу небольшой реки, русло которой было ещё забито гигантской глянцевой наледью, выросшей за зиму. Красноватая талая вода проела в толстом голубом льду широкий извилистый каньон, петляющий от берега к берегу. Вода была невкусной и отдавала железом, поэтому для чая накололи льда. Ночью Ергачу приснился сон.

На каменистой косе распласталась рухнувшая, но ещё живая чозения[40]; корни её, словно кривые пальцы умирающей старухи, цепко впились в размытый берег. Робко выпрыгнувшая из таёжной крепи[41] косуля принялась с жадным наслаждением обгладывать тонкие бордовые ветки со слипшимися бутонами молодой листвы. Несмотря на то что косуля постоянно прислушивалась, двигая ушами, и время от времени боязливо озиралась по сторонам, не заметила, как с подветренной стороны подкрался угрюмый измятый медведь. Страшно скрипнули окатанные камни под тяжёлыми лапами бросившегося на добычу зверя. Запоздало цокнули копыта жертвы. Влажный нос оленя обдало обжигающим горячим смрадом разверзшейся клыкастой пасти. И две тени – большая и маленькая – слились в фосфорном лунном свете в одну…

Есть убитую косулю медведь не стал. Приволок к завалу, закидал топляком и песком и отправился на лёжку. Но не успел стихнуть шорох хозяина тайги, как послышалась вкрадчивая, вороватая возня другого животного. В завале зашебуршилась старая подслеповатая росомаха, давно идущая по следу медведя и доедающая его объедки. Росомаха разгребла ветки и, пачкая морду в крови и нутряном жире, с наслаждением выжрала ещё тёплые внутренности косули. Но даже насытившись до тошноты и рвоты и понимая, что медведь не простит воровства, разделила косулю на куски и, путая следы, теряющиеся в наледи и струях воды, перетаскала её на другой берег – на вершину сопки, под куст стланика, заштрихованного хаосом ветровала[42].

Трижды педантичное солнце прошло весь путь по небу по диагонали от сопки до сопки, прежде чем медведь вернулся к завалу и обнаружил пропажу. Его недовольный свирепый рык расколол летаргическое оцепенение ночи. Росомаха, услышавшая этот рык и догадавшаяся, кому он предназначается, выбралась из укрытия, намереваясь спастись бегством. Но не знала она, что пара волков ещё с вечера караулила её возле временного логова…

Распутав следы, медведь пришёл к кусту стланика, под которым лежала убитая росомаха. Остро пахло её подлой кровью и волчьей шерстью. Волков медведь не боялся – он был большой, молодой и сильный. Он съел остатки косули, погано воняющие росомашьими жéлезами, и неспешно ушёл, оставив только шкуру и копыта. Стоило ему скрыться из виду, как на место трапезы вернулись волки. Они пытались есть росомаху, но их рвало от её вони. Волки доели шкуру косули, раздробили крепкими клыками и проглотили её копыта. Помочились на труп росомахи и ушли.

А медведь всё шёл и шёл по ночной тайге и всё не мог выбрать место для отдыха. Когда надоела бесцельная ходьба, он свернулся на берегу реки и попытался уснуть. Потягиваясь, взглянул на лапу и с изумлением обнаружил, что она посветлела и уменьшилась, начали таять грубые, обточенные когти, которыми он так легко убивал своих жертв, и вместо них вырастали человеческие пальцы. И сам он начал превращаться в человека, лежащего у костра, одетого в доху из шкуры убитой им косули…

Ергач застонал и проснулся; долго ещё разглядывал свои руки, пытаясь понять, куда делись когти, прежде чем осознал, что он не медведь и всё это был лишь сон.

Тихо фыркали и перетаптывались лошади. Уютно и сыто ухала где-то за рекой сова. Охотник сдвинул брёвна в затухающей нодье[43], поправил под собой лапник и заснул; на этот раз крепко и без сновидений…

Золотоискателям не везло. До Спиридонова ручья добирались почти два месяца. Шли окольными путями, минуя тропы, прииски и зимовья. Ко всему прочему в начале июня обложило дождями. На тайгу вылилось такое обилие воды, что даже небольшие ручьи стали глинистыми, сметающими всё на своём пути потоками. Переправа через них превращалась в адскую работу со строительством мостов или плотов, на что уходило много времени и сил. Куприян от морочной этой сырости заболел: похудел и ослаб, стал по ночам харкать кровью. Приходилось по нескольку дней стоять на одном месте, чтобы он мог набраться сил для дальнейшей дороги. Купленную в Албазине чумизу[44] изъела чёрная плесень, и её пришлось выбросить. Вслед за ней испортились сухари и рис. Одежда и вещи намокли, и от них воняло гнилью.

На Спиридоновом ручье их ждало новое разочарование: золота не было. Сначала в прошлогодних шурфах попадались знаки[45]. Но потом начисто пропали. Зря старатели целыми днями ходили по берегам с лотками. Зря промывали песок на отмелях, зря били новые шурфы.

В августе стало понятно, что это не тот ручей, про который говорил Спиридон.

– А был ли тот ручей? – терзался сомнениями Куприян. – Может, Спиридон разыграл меня? Может, каторга исковеркала его память и он позабыл, где нашёл металл? Вот слив двух рек – Тынды и Геткана. А вот ручей выше по течению Геткана. Всё сходится, а рыжухи нет.

Ергач предлагал спуститься до стрелки Тынды с Гилюем и искать ручей там. Но Куприян ещё долго держался заветного места:

– Был же дьявол жёлтый в прошлом годе, был же фарт…

Но когда продолговатые листья на ивах подёрнулись желтизной, на кустах голубики вином забродили ягоды, а от реки, как из подполья, потянуло сырым картофельным холодом, решили идти вниз по течению. Если даже золото не найдут, так хотя бы спустятся по Гилюю до Зеи. Впрочем, возвращаться в цивилизацию с пустыми котомками не хотелось.

От устья Геткана пошли, навьючив коней, левым берегом Тынды. Тайга тут была светлая и сухая, нетипичная для этих гиблых мест: стройные сосны взбегали на южные склоны сопок; их жёлтая кора тепло горела янтарём; перепархивали с дерева на дерево выводки глухарей. На подстилке из брусничного листа и хрупкого оленьего мха белели выветренные, словно кости животных, остатки орочонских чумов и нарт. Видимо, инородцы часто и подолгу останавливались тут, распрягая оленей.

Но после ручья, впадающего с севера, снова начались бесконечные мари, которые тянулись по широкой долине Тынды до самого впадения в неё реки Шахтаум. В устье этого небольшого левобережного притока и затаборились. Тут и случилось несколькими днями позже несчастье…

Первым делом золотоискатели принялись обживаться на новой стоянке. Ночи были уже холодными, поэтому соорудили двускатный балаган, покрытый корой и лапником, у входа в который разводили костёр по ночам. На возвышающихся среди зарослей тальника лиственницах сделали лабаз с навесом, куда перенесли немногочисленные продукты и рыбу, пойманную в реке и подвяленную. Постирали и заштопали обносившиеся вещи. Когда работы по хозяйству были закончены, Ергач перекинул через плечо берданку, взял коней и направился вниз по Тынде в поисках хорошего выпаса. Куприян же отыскал в перемётных сумах лоток и, закатав до колен штанины, двинул вверх по Шахтауму на разведку золота.

В полуверсте от клифа[46], громоздящегося над рекой сразу за их новой стоянкой, Ергач наткнулся на обширную поляну, поросшую травами, и отпустил лошадей. Он хотел было вернуться назад, но боковым зрением заметил изюбря, перебредающего реку по перекату. Старый бык с тяжёлыми ветвистыми рогами направлялся прямо к нему. Ергач рухнул на землю и укрылся за большой упавшей лиственницей. Используя дерево как упор, направил на животное ствол винтовки. Затем на ощупь извлёк из подсумка жёлтый латунный патрон с серой свинцовой пулей в белой, пехотной, бумаге, вставил его в патронник и аккуратно, чтобы не подшуметь, двинул от себя хорошо смазанным затвором. Когда зверь вышел на берег и до него было не более ста шагов, Ергач прицелился под левую лопатку и нажал на спусковой крючок. Громыхнул выстрел, и сквозь облако порохового дыма Ергач смутно увидел, как изюбрь рысью побежал к зарослям черёмухи, разбрасывая копытами влажные камни. Пока охотник перезаряжал винтовку, меняя патрон, зверь скрылся в чаще.

Галька была забрызгана красной кровью, значит, животное всё же было ранено. Сжимая в руках винтовку, Ергач пошёл по следу…

Он гнался за зверем весь день, но изюбрь, пропетляв между многочисленными пойменными озёрами, ушёл в сопки. Крови на следах уже практически не было: рана была не смертельная; пуля, скорее всего, попала в шею навылет, не причинив особого вреда. С наступлением сумерек охотник повернул к стоянке.

Ещё далеко, на подходе к лагерю, Ергач заподозрил неладное – не уловил запаха дыма и не увидел привычного по вечерам отблеска костра. Берег реки был безлюден. Сам же лагерь представлял из себя удручающее зрелище: шалаш был сломан, ветки растащены; вся запасная одежда была вытряхнута из мешков и котомок и тоже разбросана по берегу. Сначала Ергач предположил, что у них побывал медведь. Но при внимательном изучении выяснилось, что некоторые вещи: медный чайник, топор и забытый сегодня нож – пропали. Медвежьих следов видно не было. Лабаз, до которого медведь не смог бы добраться, тоже был разграблен. Значит, это дело рук человеческих. Опасаясь, что разбойники где-то поблизости, Ергач не стал разводить костёр и, не выпуская из рук заряженную берданку, всю ночь провёл на лабазе, тревожно прислушиваясь к каждому подозрительному шороху.

С рассветом он слез на землю и пошёл вверх по Шахтауму искать Куприяна. Напарника он обнаружил в версте от стоянки. Куприян лежал на песчаном берегу лицом вниз; руки со скрюченными агонией пальцами были широко раскинуты; босые синие ступни омывала вода. Затылок был прострелен пулей. Вокруг аккуратного отверстия на седых спутанных волосах запеклись бордовые сгустки крови. На возвышающейся рядом лиственнице мугдыкен[47] выжидательно покряхтывал большой чёрный ворон, вспугнутый Ергачом. Рядом с трупом валялся расколотый промывочный лоток. На песке отчётливо отпечатались следы двух человек, обутых в ичиги[48]. Ергач сделал небольшой плот из двух сухих брёвен, положил на него тело Куприяна и, волоча его на буксире, побрёл к лагерю, чтобы, отыскав там лопату, похоронить его на рёлке по-над Тындой, где была хорошая песчаная почва. Ворон раздосадованно каркнул и улетел.

По пути к лагерю Ергач нашёл на косе изящную курительную трубочку, сделанную из бамбука, с латунными мундштуком и чашечкой, на которых были выгравированы причудливые иероглифы. Трубочку обронил кто-то из разбойников. Ергач положил её за пазуху. Выкопав в песке неглубокую яму и похоронив в ней напарника, Ергач пустился в погоню. Он так торопился, что даже не стал возвращаться за лошадьми, которые для преследования по заваленной деревьями пойме реки всё равно не годились. Старатель уже знал, что убийц двое и это, скорее всего, китайские спиртоносы или такие же, как и он, старатели-хищники. Видимо случайно наткнувшись на Куприяна и решив, что он тут один, китайцы убили его и принялись искать золото. Не найдя ничего, отправились дальше, прихватив с собой винтовку, патроны, некоторую посуду и инструмент.

С момента разбойного нападения на лагерь прошло больше суток, и погоня могла затянуться на многие дни. Но уже к вечеру в том самом сосновом бору, через который они с Куприяном недавно проходили, Ергач наткнулся на стоянку китайцев. К его удивлению, они были мертвы и их лагерь тоже был разграблен. Но покарали разбойников отнюдь не люди. В первую же ночь на них напал медведь. Китайцы спали без костра под небольшим тряпочным пологом, тесно прижавшись друг к другу. Изнурённые недавним разбоем, спали так крепко, что не только не успели дать людоеду отпор, но даже не осознали, что покинули этот мир. Они погибли во сне. У обоих были сломаны шеи и раздавлены черепа. Медведь оттащил бандитов в расщелину в береговой скале и забросал валежником.

Ергач забрал свои вещи, затем стал складывать в кучу трофеи: пять кожаных мешочков с золотым песком весом по два фунта каждый, японскую винтовку системы «Арисака» со штык-ножом и ста патронами, полпуда[49] чумизы, три плитки чая, два фунта соли, фунт кукурузной муки, два небольших источенных ножа, медный котелок, два коробка благовещенских спичек и огниво, а также вещи, украденные с табора на Шахтауме. Были у китайцев ещё какие-то порошки в фарфоровых шкатулках, соусы, пахучие приправы и курительные смеси, но брать их старатель не стал. Не взял он и засаленную колоду игральных карт, но бурый фотографический снимок молодой орочонки, непонятно как оказавшийся у хунхузов[50], прихватил с собой. Собирая и укладывая вещи, Ергач всё время озирался, опасаясь, как бы не нагрянул за своей убитой добычей медведь. Уложив скарб в мешок и приторочив его на понягу[51], золотоискатель обвесился тремя винтовками и, тяжело ступая, пружинисто покачиваясь под весом груза, побрёл берегом Тынды к оставленному лагерю. Он не видел, как вышел из чащи наблюдающий всё это время за ним медведь и направился к убитыми китайцам. Зверю не терпелось сбить голубичную оскомину слегка подкисшим человеческим мясом.

«Жадные росомахи, – думал о китайцах Ергач, – имели десять фунтов золота, а позарились на чужое…»

Глава XIV

Ночная охота на выдру

Угрюмая ледяная тишина поселилась на Медвежьем озере и острове Тополином. Не пахло дымком, не слышны были человеческие голоса, не скрипели лыжи по накатанным пýтикам. Дни стояли морозные. Тайга плавала в зловещей мутно-серой мгле тумана. Иногда тишину оглушительно раскалывали хлёсткие звонкие выстрелы лопающейся от морозов коры лиственниц. Обезлюдел Гилюй. Неуютным стал и неприветливым.

Не то что в тайге, даже в городе не хотелось лишний раз выходить на улицу. И мы с Максом протоптали путик в тёплый и уютный читальный зал Центральной городской библиотеки. Я заказывал толстые подшивки журнала «Охота и охотничье хозяйство», которые поднимали для меня на лифте из подземного хранилища. Но в журналах я читал не всё, а только рассказы об охотниках-промысловиках и о повадках диких зверей. Меня угнетали статьи с расчётами навесок пороха и дроби, изобилующие математическими формулами, или с описанием баллистических свойств той или иной замысловатой самодельной пули. Такие материалы напоминали задачи по алгебре, которую я не понимал и недолюбливал. Кроме журналов я запрашивал книги о следах лесных зверей. Я даже завёл себе специальную тетрадку, в которую перерисовывал отпечатки всей живности, что водилась в наших краях. Но если мне попадались какие-то интересные следы обитателей пустынь и саванн, я их тоже перерисовывал, просто из любви к процессу. Макс предпочитал книги с полезными советами – как развести костёр, какой топор лучше взять в тайгу, как построить шалаш и тому подобное, а также с увлечением читал всё, что было связано с рыбалкой.

С наступлением весны мы заштопали и заклеили порванную лодку деда Ильи, найденную после наводнения, купили новые сети и шахтёрские фонарики. Для этого нам с другом пришлось попрощаться с почтовыми марками, к которым, впрочем, мы уже давно потеряли интерес. Я продал свою коллекцию втайне от матери, и, когда обнаружилась недостача трепетно пополняемых и оберегаемых ею альбомов, я вынужден был прослушать несколько эмоциональных нравоучительных лекций, получить много обидных эпитетов в свой адрес, а потом мучиться угрызениями совести и осознанием собственной безответственности.

Лето выдалось тёплым и сухим. Дождей было мало. Гилюй обмелел, открыв много уловистых ям, где мы ставили сети и ловили тайменей, ленков, щук, сомов, чебаков. Ночевали у костра, делая стоянки возле многочисленных древесных наволоков на обширных сухих косах, изредка кочуя с места на место – то на остров Тополиный, то снова на берег. Дома мы появлялись редко. Нам не хотелось надолго оставлять обжитую реку с разбросанными по ней вещами и временными стоянками.

Мы часто вспоминали деда Илью и Саньку Мохова. Не верилось, что их уже нет. Нам не хватало спокойной мудрости старика и бесшабашного веселья рыжеволосого лесного отшельника.

В то лето к нам в компанию присоседился Ванька Филин. Он не любил рыбалку, не помогал нам ставить и проверять сети, скептически относился к удочке и спиннингу. Но ему нравилась кочевая жизнь под открытым небом. Он был весёлым парнем, любил вкусно поесть, понимал толк в кулинарии и целыми днями упражнялся в приготовлении различных блюд на костре, чему мы с Максом были очень рады. Ванька был самым младшим из нас. Род его шёл от читинских гуранов[52]. Филин был смуглый, черноволосый, невысокого роста, слегка раскосый, как и все коренные забайкальцы. В речи его то и дело проскакивали забавные для нас читинские словечки – «стрелят» вместо «стреляет», «хиус» вместо «ветер».

В конце августа погода испортилась. Дующий с востока «хиус» натащил с Тихого океана всклокоченные водянистые тучи, которые обрушились на тайгу холодными, нудно моросящими дождями. Избыточная влага стекала по склонам сопок в ручьи и небольшие речки, которые несли свои воды в Гилюй.

Гилюй распух, поднялся, налился силой, течение его снова стало быстрым и грозным. Пришлось вынуть из реки сети, наспех почистить их от крупного мусора и уложить в рюкзаки. Вместо сетей на одной из широких речных кос, глубоким мысом врезавшейся в реку и образовавшей ниже по течению большую спокойную заводь с илистым дном, мы насторожили около десятка закидушек с острыми крючками.

Закидушки поставили вечером. Прицепили к крючкам живых гольянов, забросили в воду, натянули леску на вбитые в берег ивовые тычки и подвесили колокольчики. Там же, на косе, разожгли костёр, возле которого дремали, изредка вскакивая на звонившие то там, то сям колокольчики. Иногда выуживали на берег небольших скользких и длинных налимов, но чаще разочарованно ругались – многим рыбинам удавалось сойти с крючка.

Около двух часов ночи жор у налимов прекратился и колокольчики замолчали. Морось плавно перешла в небольшой дождь. Мои напарники, плотнее укутавшись в прорезиненные плащи ОЗК[53], жались во сне к огню, изредка поворачиваясь к нему то животом, то спиной. Намокший костёр уже не трещал весело, а обиженно шипел; я не спал, изредка подбрасывая в него дрова.

Вдруг вдалеке тоскливо задребезжал колокольчик. Я включил шахтёрский фонарик и пошёл на звук. Через несколько минут в моих руках уже извивался чёрной блестящей змейкой налим, запоздавший сегодня с трапезой. Перезабросив снасть и заново насторожив колокольчик, я направился к овощной мелкоячеистой сетке, которую мы использовали вместо садка и которая лежала в заводи напротив нашей стоянки. Потянув за шнур, я не почувствовал приятной тяжести рыбы. Оказалось, что весь наш ночной улов уплыл через неведомо как образовавшуюся дыру. В сетке лениво ворочались лишь два самых крупных налима. Я осветил заводь фонариком и заметил возле противоположного берега бултыхающееся небольшое мохнатое существо. Неужели ондатра?! Так вот кто сетку прогрыз и оставил нас без рыбы!

Дыра была в самом низу, я завязал в том месте узел, положил к уцелевшим налимам только что пойманного их собрата и отнёс улов к нашей стоянке. Затем подбросил в костёр так много дров, что друзья от жара отползли от него на несколько метров, всё так же, впрочем, не просыпаясь. И, взяв фонарик и лодку, которую тянул за собой по мелководью, отправился на остров Тополиный, расположенный в полукилометре выше по течению от нашей стоянки. На старом лабазе деда Ильи я давно приметил валявшийся без дела небольшой соболиный капкан.

Дойдя до протоки, я переплыл её, легко отыскал тропу среди зарослей тальника и, подсвечивая путь фонариком, направился к месту старого рыбацкого зимовья. Зимнее чтение охотничьих журналов не прошло для меня даром. Я хорошо запомнил статью, в которой подробно рассказывалось, как ловить ондатру капканами. Пакостница будет наказана.

Капкан оказался старым и очень ржавым. Вернувшись к реке, я долго тёр его крупным песком, счищая хлопья коррозии. Затем отыскал на стоянке кусок проволоки и привязал её к кольцу пружины. Снова закинул сетку с почти уснувшими налимами в заводь, положил рядом с ней кусок толстого, напитанного водой бревна и проволокой закрепил на нём капкан. Сетку с рыбой я утопил не полностью, а так, чтобы шевелящиеся в ней узники создавали плеск, который привлечёт грызуна.

На всю эту работу у меня ушло около двух часов. Я снова подбросил дров в затухающий костёр и, укутавшись в плащ, с чистой совестью задремал. Ночь близилась к исходу. Дождь усилился. На реке шумно булькал перекат. Тайга монотонно шелестела под струями дождя.

В предрассветной серой мгле меня разбудил сильный плеск, доносившийся со стороны садка. «И чего это налимы так всполошились?» – сонно подумал я и хотел уже снова заснуть, но вспомнил про насторожённый капкан, вскочил и кинулся к берегу. В капкане, поднимая фонтаны брызг, отчаянно билась совсем не ондатра, а крупная бурая выдра. За несколько часов, которые я спал, вода в реке немного поднялась и притопила капкан. Любопытная и шкодливая хищница, задумав выбраться на бревно, угодила в ловушку передней лапой и сейчас, панически извиваясь, пыталась отгрызть свою попавшую между ржавых дуг конечность.

Я сначала бестолково суетился на берегу, пытаясь подтянуть к себе бревно, но, видя, что пленница вот-вот уйдёт, а голыми руками мне эту агрессивную бестию никак не взять, забегал по косе с криками: «Мне нужна большая палка!» От моих возгласов проснулись друзья, которые и так уже дремали вполглаза, так как костёр к утру под ливнем окончательно потух, а лежать на мокрых камнях в холодной сырой одежде – удовольствие не из приятных.

Друзья, не знавшие о моей ночной охоте, смотрели на меня как на сумасшедшего. Но ещё больше их шокировала картина, когда я, найдя подходящий толстый выбеленный хлыст лиственницы, начал колотить им бурлящую воду в районе садка.

Отчаянная схватка с разъярённой выдрой оказалась недолгой и закончилась моей триумфальной победой. Весь мокрый с головы до ног, но счастливый, я вернулся к стоянке с необычной добычей в руке.

– Ого, какая упитанная! – ощупывал мой трофей Филин. – Я её сейчас в уксусе замочу, а вечером с салом на сковородке поджарю, хороший у нас сегодня ужин будет! – И он громко сглотнул подкатившую к горлу слюну.

Филин, как истинный повар и гурман, рад был любой новой добыче, которую можно есть и на которой можно потренироваться в кулинарном искусстве.

– Я эту кошку есть не буду, – брезгливо поморщился Макс, глядя на белогрудую хищницу с мокрой всклокоченной шерстью, с которой медленно стекала вода, – я предпочитаю традиционную пищу – уху из налимов, например.

– А налимы-то уплыли! Эта разбойница ночью сетку прогрызла и весь наш улов сожрала, а что не сожрала, то выпустила; три рыбины всего осталось, – разочаровал я друга и поведал парням о своих ночных приключениях.

Макс после моего рассказа долго смотрел на потухшие, залитые дождём угли костра, а потом произнёс задумчиво:

– Так больше нельзя…

– Как – нельзя? – недоуменно спросил я. – Лучше было её в живых оставить, чтоб она нам всю рыбалку испортила?

– Да я не про выдру сейчас, а про нашу кочевую жизнь, – ответил Макс. – Невозможно нормально рыбачить без крыши над головой. Я насквозь мокрый, даже химзащита не спасает. – Он помолчал немного, а потом произнёс коротко и неотвратимо: – Сегодня начинаем строить зимовьё.

Глава XV

Нож и три выстрела из ружья

Друзья отправились снимать закидушки, а я развёл из скользких мокрых дров костёр и, погрузившись в облако густого белого дыма, принялся свежевать свою добычу.

У меня к тому времени был уже собственный охотничий нож, на который я копил несколько месяцев. Нож долгое время призывно лежал на прилавке магазина «Охотник» и не давал мне покоя. Цена для меня была баснословной – четыре рубля. При этом нож не являлся шедевром оружейного искусства. Это было вполне обычное, рядовое изделие завода «Военохот» – неброская серая пластмассовая рукоятка и короткий, не длиннее рукоятки, очень широкий тупомордый клинок. Данный образец был единственным в магазине нескладывающимся ножом, не имеющим номера, поэтому я мог купить только его. Остальные ножи были номерными и продавались строго по охотничьим билетам. Когда заветная мечта оказалась в моих руках, я первые несколько дней ни на минуту не расставался с ним. Даже спать ложился со своей новой покупкой. Наигравшись за день, вставлял нож в коричневые кожаные ножны с выдавленным на них изображением тигра, засовывал под подушку и со счастливой улыбкой отправлялся в безмятежную страну сновидений.

Шкуру с добычи я снимал первый раз, все мои познания были также почерпнуты из охотничьих журналов. Но благодаря цепкой памяти и удачной, как оказалось, форме клинка на моём ноже процесс оказался на удивление лёгким. Ободрав выдру, я счистил со шкурки жир и растянул её на самодельной правилке, которую смастерил тут же из найденного в завале принесённого рекой обрезка доски. Мясо порезал и уложил в запасной котелок, предвкушая королевский ужин.

Пока я возился с добычей, друзья собрали вещи и сварили уху из трёх уцелевших налимов. Набив изрядно опустевшие за ночь животы, наш табор суетливо и с шутками начал переезжать на коренной берег напротив ночной стоянки. На высокой террасе росли белые стройные берёзы, тронутые уже желтизной. Место показалось нам живописным, светлым и вполне пригодным для строительства зимовья.

Небо, словно узнав о наших планах, впервые за много дней прекратило расточительно разбрасываться пресной водой. А в образовавшееся среди надорванных туч маленькое оконце проникло несколько косых солнечных лучей, подсушивших тайгу.

Избушку решили рубить из берёз – что было не только удобно, ведь материала в округе было предостаточно, но и красиво – снежно-белый домик виделся нам очень привлекательным. Как только обсудили и утвердили наспех придуманный проект, выбрали место на сухой чистой полянке и с азартом принялись за работу. Тишину тайги нарушил задорный перестук топоров и громкий обречённый шум падающих деревьев.

Нижний венец – оклад с одинаковыми со всех сторон трёхметровыми брёвнами мы положили прямо на землю. Деревья выбирали тонкие – гораздо тоньше тех, что используют для строительства добротных крестьянских изб. Брёвна не ошкуривали и не выбирали между ними паз, лишь немного стёсывали неровности, чтобы плотнее прилегали друг к другу. Не успело солнце проделать по небу и половину своего дневного пути, как у нас уже было готово четыре рубленных «в лапу» венца. Между брёвнами зияли огромные щели, в некоторые из которых спокойно проходил топор. Но нас это не смущало. «Законопатим потом!» – оптимистично постановили мы.

Решив сделать перерыв в работе, мы развели костёр и подвесили над ним котелок. От нашей стройки сладко пахло древесной щепой и берёзовым соком. К белым брёвнам был прислонён нехитрый инструмент – два топора и старый длинный военный штык, которым Макс обрубал с поваленных деревьев ветки. И пока кипятился чай, мне вспомнилась история этого штыка…

Около месяца назад мы переплыли на ту сторону Гилюя, чтобы набрать красной смородины, растущей по берегам ручья Эльгакан. Ручей этот течёт в глубоком каменистом распадке между высокими, поросшими крепкими соснами и лиственницами сопками. Нам пришлось долго подниматься вверх по ручью, прежде чем среди обросших землёй валунов стали попадаться кусты с красной ягодой. Мы увлеклись и разбрелись по берегам. Филин отстал и незаметно углубился в лес. Вскоре мы услышали его тревожный крик: «Парни, скорее сюда!»

Мы с Максом поспешили к другу и увидели среди переплетённых веток смородины и черёмухи зияющий таинственной чернотой вход в старую полуземлянку. Неподалёку от входа стоял почерневший деревянный столбик с вырезанной на нём человеческой головой, под ним лежали на боку выбеленные временем трухлявые эвенкийские нарты.

Обломав ветки, разросшиеся у дверного проёма, мы забрались в жилище. Крыша, сложенная из продольно расколотых брёвен, прогнила, сквозь щели неряшливо свисали длинные лохмотья мха. Верхняя часть стен была сложена из таких же, как и крыша, плах и тоже изъедена тленом. Пол и нижняя часть стен были земляными и обросли плесенью и лишайниками. В переднем углу возвышалось нагромождение крупных камней – видимо, остатки очага. В землянке было прохладно и сыро. Этот микроклимат оценили комары и мошки, создав здесь многочисленную суетливую колонию.

На покрытом слякотью полу угадывалась гниющая кухонная утварь – деревянные и берестяные чашки, туеса, кружки и что-то ещё совсем непонятное. На одной из стен я заметил запылённый и почерневший овальный шаманский бубен. Я осторожно взял его в руки, но он рассыпался – кожа его лопнула и обвисла лохмотьями прозрачной пожелтевшей промокашки. Пока я с зачарованным трепетом рассматривал распадающийся на атомы в моих руках бубен, Макс отбросил от дальнего угла землянки трухлявый деревянный щит, возможно бывший когда-то нарами, и с увлечением выковыривал из угла, образованного стеной и полом, какой-то металлический предмет. Но сделать это было непросто, так как он прочно вмёрз в линзу льда, не таявшего тут, в прохладном и недоступном для солнечных лучей месте, возможно, никогда. Находка Макса заинтересовала и нас с Филином, и мы втроём с помощью туристического топорика и ножа принялись извлекать загадочный артефакт из наледи.

Уже через час мы увлечённо разглядывали на свету возле входа в землянку извлечённое из вечной мерзлоты холодное оружие.

– Ничего себе сабелька! – восхищался Филин, пытаясь вырвать находку из рук Макса. – Дай-ка я что-нибудь срублю!

Макс, не реагируя на эмоциональные возгласы товарища, внимательно изучал военный атрибут.

– Нет, Вано, это не сабля, – произнёс он после долгого раздумья. – Видите, парни, дульное кольцо на крестовине эфеса? Это крепление на ствол. Мы нашли штык от какой-то старинной винтовки.

Найденное в землянке оружие хорошо сохранилось, потому что, скорее всего, долгие годы так и пролежало в линзе наледи, пока не попалось на глаза Максу. Сталь была покрыта лишь небольшим созвездием мелких выщербленных раковин. Больше всего пострадали деревянные щёчки – накладки на рукоятке штыка: они почернели, потрескались и шатались, отсоединившись от заклёпок; и практически стёрся номер на спинке рукояти, различимы были только три цифры «569». Длинный полуметровый штык очень походил на саблю или шашку. Он был вложен в тонкие, но прочные металлические воронёные ножны с шариком на конце. На пяте клинка имелось клеймо в виде четырёх колец – одно в центре и три по краям, – напоминающее ромашку. Противоположная от дульного кольца часть крестовины была красиво загнута полукольцом в сторону клинка. Лезвие было только с одной стороны. Почти на всю длину клинка пролегал двухсторонний дол – глубокий желобок для облегчения веса и придания жёсткости и прочности, который мы тогда по незнанию называли кровостоком…

Погрузившись в воспоминания, я не заметил, как у нас появилась незваная гостья. Не увидели её и мои друзья, увлечённые приготовлением к чайной церемонии. Гостьей оказалась большая белая лайка, выбежавшая из тайги. Четвероногая охотница без лишних условностей принялась втихаря пожирать из котелка, который стоял в отдалении от стройки среди рюкзаков, замаринованную в крепком перцово-уксусно-луковом растворе выдру. Мы обнаружили незваную гостью только тогда, когда она уже вылизывала пустой опрокинутый котелок, катая его по земле, отчего ручка котелка, соприкасаясь со стенками, отчаянно бренчала.

– А ну пошла! – вскочил я и побежал спасать наш несуществующий уже в природе ужин.

Лайка с виноватым благодушием завиляла хвостом и отбежала в сторону. Я разочарованно поднял с земли пустой котелок.

– Ты понимаешь, что оставила нас без ужина?! – кричал я на собаку, стыдя её. – Я с этой выдрой всю ночь и всё утро возился, а ты втихаря сожрала за пять минут! Откуда ты только взялась тут?!

Собака интенсивнее завиляла хвостом, а потом игриво и сыто гавкнула.

Мои друзья сидели у костра и хохотали, глядя на меня и пушистую воровку, опасливо стоявшую в стороне.

В этот момент послышался хруст ломающихся под чьими-то ногами веток, и на поляну вышел охотник. Узнав о произошедшем недоразумении, он тоже принялся ругать и стыдить свою помощницу. Лайка по-прежнему стояла в стороне, виляла хвостом, взлаивала и смущённо улыбалась.

– Молодая ещё совсем, – оправдывался охотник, обращаясь к нам, – работает по зверю хорошо, трудолюбивая псина, азартная, но вот никак не могу отучить её от воровства.

Охотнику было лет сорок пять или пятьдесят. Он был худой, жилистый и выглядел моложаво. Одет был в затасканную, выбеленную годами брезентовую штормовку и такие же видавшие виды брюки, заправленные в закатанные по-походному болотные сапоги. За спиной висел зелёный брезентовый рюкзак, а пояс обхватывал патронташ. На правом плече стволами вниз болталась горизонталка[54].

Охотник повесил ружьё на сук и присел к костру. Достав из рюкзака двух взъерошенных рябчиков со слипшимися перьями, он протянул их мне со словами:

– На-ка вот, возьми в виде компенсации за съеденный ужин.

Но я наотрез отказался брать птицу, объяснив, что не держу зла на собаку.

Вскипела вода в котелке, и мы разлили по кружкам чай, пригласив к столу и нашего гостя. Собака уже перестала бояться и ластилась ко мне, выпрашивая сухарик, которым я громко хрустел.

– А что это у вас там за секира такая? – поинтересовался охотник, указывая на штык. – Можно взглянуть?

Макс протянул ему оружие.

Гость извлёк изделие из ножен, внимательно осмотрел и произнёс:

– Японский штык-нож к винтовке «Арисака» образца 1897 года, – и, указывая пальцем на клеймо, продолжил: – А эти кольца – маркировка Токийского арсенала. Номер не на головке рукояти, а на спинке, значит, один из ранних выпусков. Винтовка системы «Арисака» в Первую мировую войну даже стояла на вооружении в российской царской армии. Больше восьмисот тысяч штук в Стране восходящего солнца тогда закупили. А вообще в Россию она попала ещё с Русско-японской…

Охотник рассказывал про штык-нож много интересного, и мы с увлечением его слушали.

– Откуда вы столько знаете? – спросил Филин, когда охотник замолчал.

– Я давно холодным оружием интересуюсь, – ответил тот, – сам делаю ножи.

Он вынул их ножен свой охотничий нож и протянул Филину. Нож был узкий и длинный. Клинок имел дол с двух сторон, крестовина была изготовлена из красивой блестящей стали, похожей на латунь. Но самой приятной частью была набранная из бересты рукоятка, которая казалась удобной и тёплой, как будто подогреваемой изнутри. Мы с интересом разглядывали самоделку, передавая её из рук в руки.

– Нравится? – поинтересовался охотник, когда нож был в руках у Макса.

– Ага, – ответил он, – хорошая штука.

– Давай махнёмся? На твой штык. В тайгу его всё равно таскать неудобно. Будет дома лежать без толку. А я его в дело пущу.

– В какое дело? – влез в разговор Филин.

– У этого штыка сталь хорошая, я из него два ножа сделаю.

– Даже не знаю, – нерешительно проговорил Макс. – С одной стороны, штык – раритет, а с другой – действительно будет дома пылиться.

– Вот и я про то же, – воодушевился охотник. – Возьми мой нож – не пожалеешь, он тебе долгие годы прослужит верой и правдой. А штык или потеряешь, или милиция отберёт, или будет в лучшем случае стену украшать.

Макс задумался, взвешивая в руке нож охотника, словно оценивая его, – было видно, что нож ему очень понравился, – а потом начал говорить:

– В принципе, я был бы не против, хотя…

– Подожди! – резко перебил я друга. – Давай отойдём на минутку.

И я, схватив Макса за рукав энцефалитки, потащил его в сторону и, оглядываясь, не слышит ли охотник, заговорил полушёпотом:

– Если ты действительно надумал меняться, то проси ещё три выстрела из ружья, каждому по разу – тебе, мне и Ваньке.

– А ты думаешь, он согласится? – недоверчиво произнёс Макс.

– Согласится, куда он денется, – уверил я.

Мы вернулись к костру, и Макс, обращаясь к охотнику, закончил свою речь:

– Я не против, хотя штык всё же ценная вещь, поэтому обменять могу только на нож и три выстрела из ружья… дополнительно.

– По рукам! – ответил не верящий своему счастью охотник.

Его лайка, словно бы понимая, о чём шла речь, радостно завиляла хвостом и высунула розовый язык.

Самодельный нож и японский штык были с молчаливой торжественностью погружены в ножны и перешли к новым хозяевам. После этого охотник снял висевшее на дереве ружьё и вставил в стволы патроны.

– Доводилось стрелять уже? – полюбопытствовал он.

– Нет, – ответили мы нестройным хором.

Охотник повесил на обломанный куст в сорока шагах от нашей стоянки опустошённую за чаем консервную банку из-под сгущёнки и объяснил, как нужно обращаться с ружьём.

Первым стрелял Макс. Он долго и невозмутимо целился, а потом деловито нажал на спусковой крючок.

Ба-а-а-а-ах! – прокатилось по тайге тяжёлое уверенное раскатистое эхо.

Консервная банка вздрогнула и повернулась другим боком. Мы с друзьями побежали к ней и принялись считать отверстия от дробинок – их оказалось пять.

Следующим стрелять вызвался я. С уважительным трепетом взяв в руки дробовик, поймал глазами прицельную планку, мысленно сфотографировал в памяти этот торжественный момент – первый мой выстрел из настоящего ружья – и хладнокровно снёс кучным и метким выстрелом не только банку с куста, но и сам куст почти наполовину.

Подошла очередь Филина. Охотник переломил ружьё. Две стреляные гильзы дружно выскочили из стволов, пряно пахнýв бездымным порохом. На их место был вставлен очередной патрон.

На куст повесили новую мишень – большой целлофановый пакет.

Если бы я был режиссёром и мне пришлось бы снимать эпизод с дебютной стрельбой Филина из дробовика, я бы использовал для этого несколько кинокамер. Первая взяла бы крупным планом лицо – испуганные глаза, гримаса растерянной улыбки, дёргающееся в нервном тике веко. Вторая камера, в отдалении справа, снимает стрелка общим планом в полный рост – в профиль. Ещё несколько камер развешаны по близлежащим деревьям, как резервные.

Итак, тишина на площадке! Дубль первый! Мотор!

Филин кое-как навёл шатающиеся стволы на цель, зажмурился, отодвинул от плеча приклад ружья и дрожащим пальцем нежно надавил на спусковой крючок.

Оглушительный звук выстрела. Камера, расположенная справа, в замедленном режиме снимает откинутого отдачей подростка. Мы видим сложный трюк, похожий на сальто назад. Ноги медленно взлетают в воздух и оказываются значительно выше головы. Они лихорадочно дрыгаются, ища утраченную опору. Ружьё в такой же замедленной съёмке взлетает сначала вверх, а потом по параболе плавно летит в противоположную от стрелка сторону. Первая камера, снимающая крупным планом, тоже переведена в режим замедленной съёмки. Мы видим неподдельный ужас на лице стреляющего, видим, как его голова отделяется и летит вслед за ружьём. Впрочем, когда камера берёт план ещё крупнее, оказывается, что это не голова, а всего лишь спортивная вязаная шапка отделяется от головы, повинуясь закону инерции.

Падение продолжается. Эффект замедленной съёмки создаёт ощущение, что Филин безмятежно парит над поверхностью земного шара в невесомости. Голова вот-вот коснётся земли, а ноги ещё где-то очень высоко – в поднебесье. Слетает сапог, отправляясь вслед за ружьём и шапкой… И вот, наконец, сила гравитации с требовательной неумолимостью притягивает подростка к поверхности планеты. Кости и внутренние органы испытывают сильнейшие перегрузки, но остаются целыми. Тело каскадёра принимает устойчивое лежачее положение, оказываясь параллельно линии горизонта и перпендикулярно зрителям.

– Ой! – обречённо вскрикивает Филин.

И замедленная съёмка передаёт этот звук как протяжное и низкое: «О-о-о-о-ы-ы-ы-ы-й-й-й…»

Снято!

После того как мы вдоволь до слёз насмеялись (а смеялись не только я с Максом и охотником, но и сам незадачливый стрелок, и, кажется, даже собака), был не без труда найден весь разлетевшийся реквизит – ружьё, шапка и сапог.

Целлофановый пакет, по которому стрелял Филин, оказался неповреждённым. Ни одной дробинки не попало в него.

Приближался вечер, и пора было собираться домой. Это был последний вечер уходящего, беззаботно прожитого нами лета. Завтра наступит сентябрь. Начнётся новый учебный год.

Охотник пожелал нам удачи и ушёл, но на прощание сказал:

– А избушку вы зря из неошкуренной берёзы строите. Быстро сгниёт. У берёзы кора плотная, не даст дереву высохнуть, оно под берестой задохнётся и сопреет. – При этих словах он легко ковырнул носком сапога старую, давно упавшую берёзу, лежащую рядом, – из-под лопнувшей коры посыпалась чёрная мокрая труха. – Нигде в тайге не найти высохшей под корой берёзы.

И ушёл. Лайка ещё долго оглядывалась и махала нам хвостом.

В подвешенном на дерево котелке, где когда-то мариновалась выдра, я обнаружил двух рябчиков. Охотник всё-таки потихоньку положил их туда перед уходом.

Спрятав топоры, котелки и другие хозяйственные вещи, мы надели на плечи полегчавшие рюкзаки и направились домой. Дождь, прекратившийся было днём, вновь заморосил, монотонно стуча по веткам деревьев, от чего они слабо вздрагивали и ёжились. Быстро темнело.

Бледная, еле различимая тропа петляла вдоль озёр и проток. Мы шли по ней не разговаривая. Осень незаметно срывала пожелтевшие мёртвые листья, кружа ими в сыром и холодном вечернем воздухе тайги.

Глава XVI

На краю столицы БАМа

Торная заячья тропа проходила рядом с зимовьём. Почти коснувшись стены, она ныряла с разбегу в непролазные заросли ольховника и, немного замешкавшись, снова выскакивала с противоположной стороны – на простор и дальше весело бежала, петляя, по светлому, искрящемуся в закатном солнце заснеженному розовому березняку.

Снег лежал глубокий, почти по пояс, поэтому я не стал далеко отходить от нашего жилища. Шагов через двести нашёл место с лежащим поперёк тропы поваленным деревом и начал устанавливать капкан.

Место примечательно было тем, что зайцы, перескакивая через бревно, наступали всегда в один и тот же след, что перед прыжком, что после него. Удачно будет, если заяц после прыжка приземлится прямиком в отпечаток лапы и, проломив тончайшую корочку наста, всей массой ухнет в насторожённый капкан.

О том, как ставить дуговые капканы под заячью тропу, я прочитал в одной из старых охотничьих книг, взятых в библиотеке. Подойдя к тропе сбоку, я аккуратно раскопал под ней снег до самых кустиков брусники, засыпанных опавшими листьями, и положил на них квадратный кусок бересты. Ножом соскрёб с внутренней стороны тропы смёрзшийся игольчатый наст таким образом, что снег над капканом оказался не толще картонки из-под торта. Он не удержит даже мышь, если ей вздумается скакать через брёвна подобно зайцу. Установленный и взведённый капкан-двойку я накрыл салфеткой, чтобы не смерзлись дуги, если на них случайно просыплется снег. Обломав тонкую берёзку, надел на неё кольцо с цепочкой от капкана.

Дыру, образовавшуюся сбоку от тропы, через которую ставил капкан, закрыл сначала пластами наста, поставленными вертикально, чтобы снег не просы́пался на капкан, а потом накидал снег ногами и замёл следы сосновыми ветками.

С непривычки провозился очень долго, больше часа. Короткий декабрьский день кончался, и наползали серые сумерки. Макс топил в зимовье печку. Возвращаясь, я издалека видел высокий столб густого белого дыма, поднимающегося к верхушкам лиственниц.

Я успел лишь отогреть над печкой замёрзшие руки, как друг позвал меня снова в тайгу: пока окончательно не стемнело, надо было нарядить единственную в округе небольшую ёлку, которую мы давно приметили. Ёлку мы не стали рубить, а, протоптав к ней дорожку, наряжали прямо на месте. Украшений было немного: пять разноцветных бумажных шаров, штук шесть-семь шоколадных конфет на ниточках и одна длинная лента мишуры, которую мы спиралеобразно намотали на деревце. К избушке вернулись уже в полной темноте. Зажгли свечку, поставили котелок на печь и стали готовиться к Новому году.

Наверное, мы были единственными людьми, находящимися сейчас в тайге. Потому что все нормальные таёжники возвратились в цивилизацию, чтобы встретить праздник в кругу семьи. Мы же, наоборот, проделали долгий путь из города сначала на попутках, а потом пешком, чтобы в канун Нового года оказаться в тайге. Более того, мы собирались провести здесь и все зимние каникулы.

Странный подход у нас был не только к праздникам. В эту осень и зиму всё у нас было не как у людей. Взять хотя бы строительство избушки. Лето мы провели в праздности. За день до начала осени начали вдруг строить зимовьё, но бросили, потому что выбрали для него неудачный материал – неошкуренную берёзу. В сентябре мы собирались вернуться на Гилюй, чтобы уже неторопливо и основательно начать строительство другой избушки – из лиственницы, но в городе я подцепил грипп, который перетёк в воспаление лёгких, и около месяца мне пришлось провести в больнице. Стройку мы продолжили уже зимой.

Всё время, пока я болел, Макс ходил ко мне в отделение, и мы думали над тем, где и как поставить новое зимовьё. Выбранный для первого варианта березняк нас уже не устраивал – там не было подходящего стройматериала, да и место оказалось проходным: в первый же день мы встретили охотника. И вдруг нам пришла идея отремонтировать найденную летом на том берегу Гилюя шаманскую землянку. На том и порешили.

Вернулись мы в тайгу только в середине октября. Кругом уже лежал снег. Река почти вся была покрыта льдом, только на стремнине дымилась широкая чёрная лента, по которой двигались по течению шелестящие, беспрестанно сталкивающиеся друг с другом ледяные соцветия шуги. Мокрый лёд по краям незамёрзшего русла был бежевым.

Мы долго и зачарованно смотрели на замерзающую реку. Но переплыть её на лодке или перейти пешком сейчас не могли. Чтобы не терять время, решили носить по выходным доски для ремонта землянки к Берёзовому зимовью (так мы стали называть нашу неудавшуюся постройку из четырёх корявых венцов), а когда встанет река, перенести их на другой берег.

Работать мы могли только по воскресеньям, потому что учёба была шестидневной. В субботу вечером мы готовили транспорт и стройматериалы, а в воскресенье в пять утра выдвигались из города. Сейчас я подробно расскажу, как это было, но сначала предыстория…

Несмотря на то что официальная стыковка Байкало-Амурской магистрали произошла в 1984 году, железную дорогу и прилегающие к ней станции ещё долго достраивали. И наш рабочий посёлок Мостострой-10 тоже продолжал активно развиваться. Вернее, не то чтобы продолжал развиваться, а именно на вторую половину 1980-х пришёлся самый его расцвет. В каждом дворе нашей обширной одноэтажной городской окраины строили деревянные бараки. С каждым годом бараки становились всё комфортнее: к домам тянулись с какой-нибудь ближайшей кочегарки длинные деревянные ленты теплотрасс, а другие деревянные короба выводили канализацию в закопанные неподалёку септики – все квартиры были благоустроенными. Не возводили уже возле новостроек дощатые общественные заведения с крупными опознавательными надписями на дверях «М» и «Ж». Уходила эпоха длинных перекошенных коридоров с цинковыми ванными и велосипедами, развешанными по стенам, и мешками пустых бутылок из-под пива и лимонада в кладовках. В новых бараках у каждой семьи имелся отдельный вход и небольшой приусадебный участок перед домом. Уже язык не поворачивался назвать такое жилище бараком. И хоть дома эти, построенные без фундаментов на бывших болотах и вечной мерзлоте, быстро ветшали, перекашивались, закручивались пропеллером и разваливались, их стали уважительно величать коттеджами. Даже сейчас, спустя тридцать с лишним лет, эти немногие сохранившиеся до наших дней почерневшие, перекосившиеся развалины тындинцы по привычке называют коттеджами.

В нашем дворе, в нескольких десятках метров от моего крыльца, тоже строился новый коттедж. И ещё несколько коттеджей возводили в соседних дворах.

Стройматериалы никто не считал, и стройки никто не охранял. Под замком были только бытовки с инструментами и личными вещами рабочих. Пользуясь локально наступившим коммунизмом, вся округа растаскивала по ночам доски, стекловату, рубероид и другие полезные изделия советской промышленности. Мы с Максом тоже решили не оставаться в стороне. И первую нашу избушку полностью построили из отличного нового дармового материала.

Разжившись парой дюжин досок со стройки, мы стаскивали их в укромное место – куда-нибудь под теплотрассу. Материал отбирали самый лучший, первосортный. Больше всего нам нравилась хорошая сухая вагонка из сосны, потому что стены из неё получались без щелей, а сами доски были очень лёгкими.

Поскольку первая часть нашего пути проходила по автодороге, то доски на этом участке мы везли на обычной детской коляске. В восьмидесятые годы на БАМе была хорошая рождаемость, поэтому коляски всегда можно было найти на помойке или в общих коридорах бараков.

Советские коляски были невероятно крепкими. После того как они выполнили свою основную функцию в качестве средства перевозки новорождённого, их приспосабливали для разных хозяйственных нужд. Сняв люльку и постелив на нижнюю площадку толстую фанеру, на коляске можно было возить телевизоры в ремонтную мастерскую, транспортировать мешки с сахаром и мукой из магазина, осуществлять челночные рейсы в пункты приёма стеклотары, макулатуры, металлолома и делать много других полезных дел.

Но поскольку доски – тяжёлый промышленный груз, коляски нам хватало на один-два рейса. Потом лопались оси, ломались втулки колёс, и приходилось искать новое транспортное средство. Иногда поиск был сопряжён с риском.

Однажды, выработав ресурс очередного своего транспортного средства, мы остались без коляски и нигде не могли найти новую. Все окрестные помойки были целомудренно чисты. И вдруг по дороге на учёбу мы случайно заметили искомый четырёхколёсный объект, закинутый на крышу барачного крыльца. Коляска мирно спала летаргическим сном, наполовину укрывшись снегом. Лезть за ней было опасно: в случае форс-мажора не было других путей отступления с крыши, кроме как обратно через палисадник – в объятия рассерженного хозяина. После долгих раздумий Макс нашёл способ завладеть транспортом. Он взял три больших стодвадцатимиллиметровых гвоздя, загнул их и соединил между собой проволокой – получилась кошка, похожая на огромный рыболовный тройник. К тройнику была привязана верёвка. Всё, что требовалось сделать, – это метко забросить кошку на крышу, зацепить коляску и стащить её на землю.

В один из тёмных заснеженных вечеров мы пошли к заветному бараку. Улицы были пустынны, город готовился ко сну, обыватели сидели по домам в растоптанных тапочках у сияющих телевизоров.

Макс раскрутил кошку и забросил её на крышу. Рванул, затаив дыхание, за верёвку, но коварный инструмент, хищно сверкнув пустыми крючками, соскользнул в снег.

– Блин, что-то у меня сноровки совсем нет, – раздосадованным шёпотом произнёс Макс и, прицелившись, снова закинул тройник на крышу.

Время замедлилось…

– Кажется, зацепилась! – с улыбкой на лице прокомментировал друг, обернувшись. И потянул к себе добычу.

Пойманная на тройник коляска отчаянно заскрипела, сопротивляясь и упираясь всеми своими четырьмя колёсами. Спрессовавшийся после нескольких снегопадов снег огромным комом ухнул с крыши на крыльцо. Шум был похож на выстрел из Царь-пушки. За дверью квартиры тотчас послышалась суетливая возня и чей-то взволнованный глухой кашель.

– Макс, уходить надо! Чёрт с ней, с коляской! – не вытерпев, сказал я.

Кашель за дверью стал громче.

– Кошку не брошу, я её три дня делал, – ответил Макс, продолжая тянуть за верёвку.

В дверях квартиры хрустнул замок: кто-то провернул замёрзший ключ.

– Сваливаем! Бросай! – испуганно прокричал я Максу и исчез в темноте.

Сзади послышался чудовищный грохот – коляска наконец упала с крыши. Вслед за этим раздался не менее чудовищный рёв хозяина квартиры.

Я бежал не разбирая дороги: то подныривал под какую-то теплотрассу, то прыгал через штакетник, карабкался на сарай, снова преодолевал теплотрассу… Незамысловатый мат негодующего хозяина затих. За спиной слышалось только загнанное сипение друга и слабый лязг металла. Ремень у Макса, что ли, расстегнулся или порвался – пряжка железная обо что-то звякает? Перепрыгнув через последнюю теплотрассу, я оказался возле промтоварного магазина «Северянка», расположенного на границе нашего двора. Завернув за автобусную остановку, упал навзничь и стал хватать ртом колючий снег. Кровь в висках стучала от страха и незапланированного бега с препятствиями.

Следом прибежал Макс. Он волочил за собой опутанную верёвкой коляску.

– Ты что, её не бросил?! – удивился я.

– Жалко стало, – ответил Макс, тяжело дыша и, так же, как я, хватая руками снег и жадно поедая его.

– Нашёл что жалеть, достали бы другую!

– Да не коляску жалко, а кошку. Намертво прицепилась. Я, пока бежал, всё её отцепить пытался, но так и не смог.

– И ты через все эти теплотрассы с коляской прыгал? – снова удивился я.

– Ага.

– То-то я слышу сзади: звяк-звяк, думал, ремень у тебя расстегнулся. – И я вдруг громко рассмеялся.

– Тебе смешно, а я вот телогрейку всю изорвал, то ли коляской, то ли кошкой. – Макс продемонстрировал свой изрядно ободранный бок с лихо торчащими пучками ваты. И уже сам начал смеяться. – Со страху не то что коляску – тепловоз за собой утянешь и не заметишь.

Насмеявшись вволю, мы сняли с коляски люльку и, смотав кошку, сослужившую нам сегодня хорошую службу, отправились укладывать доски. Завтра утром предстоял ранний выезд в тайгу.

Глава XVII

Заяц под новогодней ёлкой

Каждое воскресное утро той зимы я помню в мельчайших подробностях.

Поздно вечером я ставил будильник на четыре часа утра. Мать, наблюдая за мной, только недоуменно пожимала плечами. Встав по будильнику, я кипятил чай, завтракал, собирал в рюкзак продукты и, тепло одевшись, выходил на улицу. В октябре – в первые наши воскресные выезды в тайгу – на улице был ещё небольшой, приятно бодрящий морозец. Но уже в конце ноября морозы перевалили за минус сорок; заиндевевший город колыхался в густом тумане и угольном дыму многочисленных кочегарок, а сухой пенопласт снега под ногами скрипел с подвизгиванием. Мы встречались с Максом у подготовленной коляски и около пяти утра в полной темноте выезжали из города.

По пустынной ленте шоссе двигались под звёздами два подростка в телогрейках, ватных штанах, валенках, больших заячьих ушанках и огромных меховых крагах. Они волокли за собой тяжело нагруженную коляску с белеющими в темноте досками, поверх которых были привязаны рюкзаки. Иногда они пели песни Виктора Цоя, иногда громко смеялись после каждой произнесённой шутки, иногда оживлённо что-то обсуждали. Дорога была с крутыми подъёмами и затяжными пологими спусками. На спусках кто-нибудь из них садился верхом на коляску, а другой бежал впереди, управляя верёвкой. В моменты, когда с горки на коляске катился я, моей излюбленной песней была всего одна незамысловатая строчка: «Чукча едет на дрезине! Эй-эй! Эй-ей-ей!..» Я восторженно и бесконечно повторял эту мантру всё время, пока мчался с горки, восседая на поклаже. Иногда коляска, не на шутку разогнавшись, вылетала на обочину и зарывалась в сугроб, приходилось её выкапывать и вытаскивать на шоссе.

К рассвету мы сворачивали с дороги в тайгу, и начиналась самая тяжёлая часть пути. До зимовья шёл узкий заснеженный путик, по которому никто, кроме нас, не ходил. Мы откапывали из-под снега спрятанные охотничьи лыжи, выгружали доски с коляски, брали сколько могли унести и растворялись в тайге. Около шести километров нужно было пройти на лыжах до Гилюя и, перейдя на другую сторону реки, ещё полкилометра подниматься в сопку по берегу Эльгакана.

В тайге нам было уже не до песен. Какой бы ни был мороз, уже через четверть часа пот со лба катился градом, а от распахнутых телогреек поднимался густой пар. Каждый раз тропу приходилось бить заново (даже если с прошлого воскресенья ни разу не шёл снег): на мари гуляли ветра, и за неделю они полностью заметали наши следы. Значительно легче становилось на подходе к Гилюю – тут густо росли деревья, препятствующие ветрам, лыжня была невредимой и крепко смёрзшейся. На противоположной стороне Гилюя тоже был лес, и тропу не заметало ветром, но там приходилось идти вверх по крутому склону сопки, лыжи-голицы соскальзывали назад, поэтому мы обходились без них. И этот последний участок вдоль Эльгакана, такой красивый и такой живописный – с высокими пышными вечнозелёными соснами и серыми меланхоличными лиственницами, – был самым трудным на нашем пути.

Придя на место, мы скидывали с плеч тяжёлую ношу, иногда пили чай, но часто без завтрака и отдыха возвращались обратно за новой партией. Если досок было много, делали две-три ходки. На одну лишь заброску груза иногда уходил весь день. В ту зиму не было времени на то, чтобы любоваться природой, заниматься подлёдной рыбалкой или изучать повадки зверей. Мы были заняты только строительством. Были фанатично поглощены работой, которую сами себе придумали.

На вполне закономерный вопрос, зачем нужен был этот во многом бессмысленный труд, я однозначно ответить не могу. Можно было дождаться лета и построить избушку так, как строили таёжники во все времена: в тёплую погоду, при хороших тропах, без мучений и надрыва.

Но нас так захватило строительство, что казалось важным, несмотря на начавшуюся зиму, закончить работу. Возможно, где-то в глубине души нам необходимо было доказать самим себе, что можем справиться с любыми трудностями и никогда не свернём на пути к цели. Нам потребовалась половина долгой северной зимы, чтобы поставить избушку. Несмотря на всю экзотичность технологии её строительства, я до сих пор горжусь теми двумя подростками.

Не обошлось и без мистики. Ещё в самом начале зимы, когда на реке наконец нарос крепкий лёд и мы перешли на другой берег, то сколько ни старались, так и не смогли отыскать шаманскую землянку. Заметённая снегом тайга укрыла все следы. Мы кружили на месте, где по всем признакам должно было находиться найденное летом жилище, но оно как сквозь землю провалилось.

Менять свои планы и переносить стройку в другое место мы не стали. Подыскали неподалёку светлую поляну в окружении высоких лиственниц и берёз и принесли к ней с Берёзового зимовья инструмент, посуду и доски, которые запасли ещё осенью. На осенних каникулах притащили со сгоревшей избушки Саньки Мохова старую ржавую печку, а с лабаза деда Ильи на острове Тополином весь оставшийся инвентарь, чтобы не пропадал зря. Тогда же – на осенних каникулах – приступили к строительству.

Избушку мы решили делать из досок в один слой, примерно по тому же проекту, по какому делают небольшую холодную сараюшку на деревенском подворье. Для этого нам нужен был каркас. По неопытности мы взяли за основу нашего строения поваленное дерево. Повалено оно было необычным образом: прогнившая старая толстая лиственница в один из ненастных ветреных дней переломилась на уровне человеческого роста и рухнула верхушкой вниз, но не на землю, а на высоко поднятый над землёй вывороченный корень другого упавшего дерева. Получилась конструкция, похожая на букву «п» или, точнее, на перевёрнутую букву «ш» без средней палочки, потому что поперечная перекладина была длиннее вертикальных. Вот это созданное природой сооружение и стало основой нашего жилища.

Для того чтобы получился каркас, нужно было создать рядом симметричную конструкцию – две вертикальные опоры и одну поперечную. Таким образом, у нас должен был материализоваться прямоугольный остов высотой и шириной два метра и длиной три метра, который можно было обшивать досками. Причём впоследствии между двумя вертикальными опорами решено было поставить ещё одну – для жёсткости конструкции. Но как вкопать в мёрзлую землю три столба, было непонятно. После долгих раздумий на нас нашло озарение.

На лабазе деда Ильи среди прочих железяк мы нашли старую двурогую кирку без рукоятки и насадили её на новую деревяшку. Этим инструментом мы выдолбили в нужных местах три ямки. Перед тем как долбить окаменевшую на морозе землю, мы прогревали её костром. Долбили киркой на глубину в полметра. Затем устанавливали в ямку заранее подготовленные брёвна и прикапывали мёрзлой землёй. Но неглубоко вкопанные брёвна держались плохо. Для того чтобы усилить их прочность, мы изобрели свой собственный метод зимнего укрепления грунта. Мёрзлую крошку суглинка вокруг наших опор мы заливали водой, для чего растапливали снег в котелках. Замёрзнув, основания столбов схватывались словно цементом. Летом, конечно, наш «цемент» растаял, но к тому времени каркас прочно и надёжно держался за счёт обвязки досками.

Строительство шло дружно, стены зимовья росли одна за другой. Нам уже казалось, что к Новому году полностью закончим работу. Но помешали начавшиеся в декабре снегопады. Каждое воскресенье приходилось снова и снова бить путик по рыхлой целине, утопая в снегу, еле двигая ногами. Носить доски было очень трудно, и мы не успели забросить на стройку нужное количество пиломатериала. Досок хватило только на обшивку трёх стен, в одной из которых была входная дверь. Рушились планы: длинные зимние каникулы мы собирались провести в тайге в новой избушке. И тут светлые головы таёжных строителей снова озарились гениальной идеей: одну недостающую стену и крышу мы решили занавесить одеялами, а по мере продвижения строительства менять одеяла на доски. Одеял у нас было много. Мы купили их за бесценок у каптёра одного весьма странного и, наверное, секретного воинского объекта, который находился неподалёку от нашего двора. Этот объект, который почему-то звался в народе «Генеральской дачей», специализировался на том, что выращивал поросят для армейской столовой и попутно, поскольку находился в живописном месте в лесу по-над берегом речки Шахтаум, развлекал отдыхающих там иногда по выходным офицеров.

Мы установили печку возле входа, сколотили над ней кусок крыши с жестяной разделкой под дымоходную трубу; соорудили нары и стол между ними; оставшуюся часть крыши и несуществующую ещё стену накрыли двумя слоями шерстяных солдатских одеял. Получилось что-то среднее между избушкой и палаткой. Внутри было тепло и комфортно. Разумеется, только до тех пор, пока топилась печка.

Заканчивался 1989 год. Ярким праздничным серебристым конфетти блестели над зимовьём звёзды. После того как нарядили ёлку, мы вернулись в избушку и начали готовиться к празднику: сварили в котелке суп из бичпакетов[55] с добавлением хоть и помороженной, но натуральной картошки, разогрели большую банку китайской свиной тушёнки, нарезали лук ледяными кубиками, подвесили хлеб к потолку, чтобы оттаивал.

Всё было готово, а Новый год, задержавшийся где-то в городе, всё никак не приходил. Тогда, чтоб чем-то себя занять, мы надели телогрейки и пошли на улицу – распиливать двуручной пилой сухие лиственничные хлысты на чурки. Через час вернулись в зимовьё, накрыли стол и, не дожидаясь боя курантов, который за неимением радио нам всё равно не суждено было в этот вечер услышать, принялись с наслаждением чревоугодничать. Поужинав, натолкали в печку поверх раскалённых углей побольше сырых дров и улеглись спать. И вскоре уже слышался наш громкий и здоровый храп, который летел по волшебной новогодней тайге, тревожа спящих в берлогах медведей и бурундуков, пугая беспокойно ворочающихся с боку на бок белок, соболей и горностаев, попрятавшихся в свои дупла и гайнá.

Ночью мы несколько раз просыпались и подбрасывали дров в печку. Но к утру она всё равно потухла. Дрова закончились, и мне пришлось выскакивать за ними на улицу.

Утро 1 января 1990 года выдалось морозным, солнечным и искрящимся. Я, щурясь от яркого солнца, отражаемого от миллиарда разбросанных повсюду снежинок, быстро набрал охапку поленьев и собирался было уже нырнуть в уютную темень избушки, как до моего слуха долетел чей-то крик или визг. На несколько секунд я оторопел и даже испугался, но потом до меня дошло, что источник странных звуковых колебаний находится в том месте, где я вчера установил капкан. Я бросил на землю дрова и, как был в одном свитере и без шапки, пошёл по своей вчерашней тропе. Не успел я сделать и десятка шагов, как заметил бьющегося в капкане зайца. Я развернулся и опрометью побежал назад. Пулей влетел в избушку. Гремели котелки, кружки, ложки, летали по зимовью портянки, носки, шапки…

– Серёга, ты чего? – испуганно спросил проснувшийся Макс.

– Там! В капкане! – взволнованно начал я. – В капкане заяц! Живой! А я топор не могу найти!

– А зачем тебе топор? – всё так же испуганно и недоуменно поинтересовался друг.

– Добрать!

– И ты сможешь вот так вот запросто убить зайца топором? – поразился мой напарник.

– Нет, Макс, я его буду добирать колыбельными песнями и ласковой щекоткой за ушами – так же, как я летом выдру на Гилюе добирал. Только топором, но сначала не мешало бы его найти! – лихорадочно отвечал я, ставя наше зимовьё вверх дном и пытаясь вытряхнуть из него запропастившийся куда-то инструмент.

– Так вон же он, возле печки стоит, – указал Макс на топор, который, как бывает в таких случаях, стоял на самом видном месте.

Я схватил его и побежал к зайцу.

Эх, заяц, заяц… не мог ты ночью в капкане замёрзнуть!..

Длинна моя охотничья тропа, много на ней памятных и счастливых минут. Я люблю подготовку к охоте: долгое чтение книг, а после этого не менее долгое изучение повадок животных в дикой природе. Мне нравится выследить и обхитрить зверя, взять его удачным выстрелом или заманить в ловушку. Но бывают мгновения, которые омрачают охоту. Я до сих пор мучаюсь, когда нужно добрать подранка. Даже тогда, когда приходится всего лишь свернуть шею раненому чирку или успокоить зайца в капкане, на душе становится гадко и неприятно. Добор подранка – это не жестокость, это часть охоты, такая же неприглядная, как и разделка добычи, но такая же необходимая и неизбежная. А гадко на душе от ненужной и неуместной в данный момент сентиментальности, порождённой цивилизацией…

В избушку я вернулся с огромным зайцем-беляком. Первым в моей жизни. Моей радости не было предела. Мне захотелось сейчас же вернуться в город и пройтись с добычей по улице. Чтобы все видели! Но здравый смысл возобладал, и я подавил в себе приступ бесстыдной гордыни.

Но через десять дней, когда мы достроили стену и потолок избушки, когда утеплили её изнутри одеялами и с обветренными, потемневшими лицами возвращались в город, я всё же достал бесформенно смёрзшегося зайца из рюкзака, закинул его на плечо и зашагал по посёлку с гордым и важным видом, представляя себя опытным охотником-промысловиком.

Глава XVIII

Подлёдная рыбалка и надписи на снегу

Пока мы с Максом строили зимовьё, наш друг Ванька Филин оставался за кадром. Неудачная стрельба в последний день лета, при которой он, попирая закон земного притяжения, осуществил левитацию, вызвала у него лёгкую контузию, породившую фобию к бродячей жизни. Филин стал бояться тайги. Но в конце февраля, когда морозы слегка ослабли, а строительство было закончено, когда больше не нужно было носить доски по снежной целине, его болезнь отступила. Ванька исцелился настолько, что изъявил желание пойти с нами на подлёдную рыбалку.

В начале зимы неподалёку от устья Эльгакана мы обнаружили большой, вытянутый по течению тальник – незамерзающую благодаря подземным родникам полынью, о которой рассказывал ещё дед Илья. Зимой мы были настолько поглощены строительством, что ни разу не рыбачили на ней. Хотя несколько раз подходили к кромке льда и замечали в прозрачной воде тёмные силуэты хариусов и пескарей. Но в тот день нас ждал сюрприз…

Мы покинули город, как обычно, рано утром. Дошли до Колхозных озёр по автодороге. А потом по подмёрзшему насту быстро добежали на лыжах до Гилюя. Когда ступили на белую, заснеженную реку, рассвет только-только встал с холодной постели и, позёвывая, красил верхушки сопок на востоке в голубой цвет.

Первоначально мы хотели сходить на зимовьё, неторопливо попить чаю, оставить вещи, взять удочки и вернуться на реку. Но Максу вздумалось посмотреть, есть ли в проруби рыба. Мы с Ванькой, перетаптываясь с ноги на ногу, нетерпеливо ждали его на тропе; даже рюкзаки не снимали, надеясь, что скоро двинемся дальше. Как вдруг послышались нервные и восторженные восклики нашего старшего товарища: «Ух ты! Ничего себе!»

Мы подбежали к дымящейся полынье, и перед нами предстала невероятная картина: жёлтый свет электрического фонарика высвечивал в предрассветной мгле каменистое дно реки, которое было наполнено чёрными колыхающимися рыбьими телами. Я никогда не видел такого огромного рыбьего косяка в одном месте. Самое удивительное было в том, что рыбы нас нисколько не боялись.

– Налимы! – восхищался Макс, лёжа на кромке льда; он так увлёкся, что иногда касался носом поверхности воды. – Они сюда со всей реки, наверное, собрались!

Мы загипнотизированно рассматривали рыб. А потом Макс скинул рюкзак и принялся лихорадочно копаться в нём. Отыскав самодельную зимнюю удочку с пенопластовой ручкой, он насадил червя (червей мы копали зимой на незамерзающих очистных сооружениях) и, забросив в прорубь, подвёл к самому рту одного из налимов. Но рыбина даже глазом не моргнула. Второй и третий налимы тоже проигнорировали приманку. Повозившись какое-то время, Макс раздражённо отложил удочку.

– Похоже, что они сытые или просто аппетита нет, – с видом мудреца произнёс Филин.

– Похоже, что они пришли сюда на нерест, – насмешливо передразнивая важный тон Филина, заключил Макс. – А если так, то никакая пища их сейчас не интересует.

– Может, острогой попробовать? – предложил я. – Тут глубина-то метр всего, не больше.

– А это мысль, Серёга! – обрадовался Макс.

Но радость была недолгой. В хаосе строительства все вещи, принесённые с Берёзового зимовья и с лабаза деда Ильи, оказались перемешанными, а многие из них были беспечно раскиданы в округе и засыпаны снегом. Мы надеялись найти их весной. Среди этих вещей были и наши остроги.

Тем не менее решено было отправляться на зимовьё. Если не найдём остроги, сделаем их из обычных металлических вилок, благо что запас столовых приборов у нас был большой.

По тропе вдоль Эльгакана мы бежали бегом. На зимовье нас ждал ещё один сюрприз: в маленький капкан «нулёвку», который я настораживал на жёрдочке возле подвешенного пакета с замороженными продуктами и которым ловил вороватых соек и кукш[56], попалась летяга. Я отряхнул снег и стал с интересом рассматривать бесформенный смёрзшийся серебристо-пепельный комочек. Белки-летяги встречались нам нечасто. Эти зверьки примечательны тем, что по бокам, между передними и задними лапами, имеют перепонку из собственной кожи, которая натягивается, когда белки растопыривают лапы в прыжке. Аэродинамические качества этого природного вингсьюта[57] позволяют белкам планировать с дерева на дерево на большие расстояния. Иногда до пятидесяти метров.

– Ого, а это кто?! – послышался за моей спиной удивлённый голос Филина.

– Летяга, – ответил я.

– А её едят? – с интересом и искренней надеждой поинтересовался Филин.

– Конечно, едят, это ж капец какой деликатес, – ответил подошедший Макс.

– Тогда я из неё вечером суп сварганю! – обрадовался Ванька.

– Смелое гастрономическое заявление и, главное, обнадёживающее, особенно на фоне полыньи, набитой рыбой! – усмехнулся Макс.

Пока друзья искали остроги, я растопил печку. Белку я подвесил к стене над нарами, чтобы оттаивала. Как и следовало ожидать, остроги найдены не были. И мы принялись наспех мастерить самодельные. Вырубили кривоватые ольховые прутья и проволокой привязали к ним обычные столовые вилки. Как только эта нехитрая работа была сделана, мы поспешили обратно. Не завтракая, налегке, прихватив лишь топоры и спички для костра, побежали вниз к Гилюю. Всплывал из-за сопок мёрзлый жёлтый диск солнца, и пробуждающаяся белая тайга ёжилась в его лучах.

Налимы были небольшие – до одного килограмма. Мы накалывали их вилками и выбрасывали на ледяную поверхность реки. Мокрые скользкие рыбы, вывалившись в снегу, словно в муке, медленно и обречённо извивались, постепенно цепенея и замерзая.

Вскоре мы выловили всех налимов, находившихся в пределах досягаемости наших острог. Остались лишь те, что стояли далеко подо льдом. Удивительно, но они не боялись ни суетливого топота наших ног, ни громких голосов, ни вида страшных уродливых самодельных острог с роковой методичностью накалывающих и уносящих в неизвестность их собратьев.

Сложив пойманную рыбу в кучу, мы стали думать, что делать дальше: идти в зимовьё или попытаться расширить полынью топором и продолжить рыбалку? Жадность взяла верх. Мы отправили Филина разводить на берегу костёр, а сами принялись за работу.

Сначала лёд по периметру тальника откалывался без особых усилий. Но чем больше расширялась полынья, тем толще становилась кромка. Всё труднее и труднее было разбивать её топором. Мы быстро устали, поэтому работали молча и сосредоточенно. Холодная вода вперемешку с ледяной крошкой брызгала на наши телогрейки и меховые шапки, застывала на них белой мёрзлой коркой, делая нашу одежду похожей на рыцарские латы.

Промышленный масштаб наших работ не тревожил налимов. Они по-прежнему продолжали в оцепенении стоять над каменистым дном головами против течения, демонстрируя полное отсутствие инстинкта самосохранения. Расширив полынью, мы вылавливали из неё всех доступных налимов и снова принимались крушить топором мёрзлое бело-синее небо над рыбьими головами. Через несколько часов непрерывной работы к нашему утреннему улову прибавилось ещё примерно два рюкзака рыбы.

Филин, хорошо отогревшийся к тому времени у костра, пришёл наконец к нам на помощь. Он взял у меня топор, скинул рукавицы, поплевал на ладошки, подошёл к самому краю полыньи, размахнулся… потерял равновесие… поскользнулся… и как-то чересчур уж просто и буднично полетел в воду.

Глубина в том месте была чуть выше пояса. Филин, подняв фонтан брызг, скрылся в воде с головой. Мы с Максом, не на шутку перепугавшись, поспешили к нему на помощь. Но Филин уже нащупал ногами дно, выпрямился и с дикими воплями и неестественно выпученными глазами, хватаясь за наши протянутые руки, полез обратно на лёд.

– Ну, ты, Ванька, даёшь! – только и смог удивлённо вымолвить я, когда Филин наконец выбрался на лёд.

– Лучше бы ты дальше продолжал за костром следить, – улыбался Макс, – подлёдная рыбалка не твоя стихия.

Мороз был около двадцати пяти градусов, и одежда на Ваньке начала обмерзать. Мы поспешили к костру, где помогли товарищу выжать и развесить над пламенем мокрые вещи. Я сбегал на зимовьё за сменной телогрейкой и ватными штанами, и Филин переоделся в сухое. После чего мы быстро покидали пойманную рыбу в кучу и, взяв с собой несколько штук для ухи, отправились в избушку. Тайгу стремительно поглощали сумерки. Наша рыбалка в этот день закончилась.

Поздно вечером, сидя возле печки, я разделывал оттаявшую белку-летягу. Шкурка была тонкой, снимать её приходилось аккуратно, и я так увлёкся работой, что, слушая разговор друзей, воспринимал лишь голосовой фон, не вникая в его смысл. Но вдруг до моих ушей стали долетать знакомые имена, произносимые Филином, и я невольно сосредоточил на них своё внимание.

– …Что ты, Макс, это безнадёжно. – Тут Филин развернул фантик, откусил половину карамели, шумно разгрыз её и не менее шумно запил чаем. – Она мне нравится, а толку-то?.. Аня ведь самая красивая в школе. И вот, прикинь, сколько к ней нормальных парней подкатывало, и в первую очередь я, а выбрала она Антона. А всё почему?.. – Филин сделал паузу, долго и с наслаждением смотрел на оставшуюся половину конфеты, но наконец отправил её в рот и сладко захрустел.

– Потому что у Антона предки богатые и у него всё есть, – ответил за него Макс.

– Угу! – Филин зашелестел целлофановым пакетом, выуживая очередную карамель. – Магнитофон и видик есть, мотоцикл есть, квартира в коврах, шмотки крутые…

На какое-то время в избушке стало тихо. А потом Филин допил чай, выплеснул заварку из кружки на цинковый лист перед печкой, скомкал лежащие на столе пустые фантики, швырнул их в топку и подытожил:

– А ещё Антон лучше всех в школе на гитаре играет. Талант. Я вот недавно слыхал, как он песни «Красной плесени» пел. Вот это, блин, музыка! А музыкантов девчонки любят.

Пора было укладываться спать, но нар в избушке было всего двое. Макс с Филином, скрежеща ножовкой и стуча молотком, принялись переделывать стационарный стол в складной, который превращал бы на ночь двое наших нар в одни сплошные – от стены до стены.

Выполнив работу, парни улеглись и моментально захрапели, а мне не спалось. Я растянул шкурку белки на самодельной правилке, выпил несколько кружек чаю, подбросил дров в печку, но сон по-прежнему не шёл. Тогда я надел шапку и свитер и вышел в морозную ночь. При огромной белой луне, похожей на светящуюся дыру в бархате космоса, я колол дрова и думал о девушке, про которую говорили мои друзья.

Впервые я увидел её в октябре, когда, выписавшись после воспаления лёгких из больницы, вернулся в школу. В тот день с утра я брал справку в поликлинике и опоздал на первый урок. Пришлось ждать перемену на лавочке в рекреации школы. Аня сидела неподалёку. В глаза бросилось то, что она не носила школьную форму. Одета была в чёрную юбку чуть выше колен и синюю кофту с большими блестящими перламутровыми пуговицами. Чуть позже я узнал, что она перешла к нам из седьмой школы, где форму уже отменили. На ногах у Ани были чёрные колготки и сапоги. Мне показалось, что она моя ровесница или даже старше на год, но потом я узнал, что она училась в одном классе с Ванькой Филином и была младше.

Как я был рад, что опоздал на урок! Но ещё больше был рад тому, что и она опоздала. Прошло ровно полчаса, прежде чем зазвенел звонок на перемену. И все эти полчаса я глаз не мог оторвать от Ани. Мне неловко было разглядывать её открыто, я лишь украдкой, боковым зрением посматривал на девушку: как расчёсывала светлые волосы, как подкрашивала ресницы, глядя в маленькое круглое зеркальце, как задумчиво смотрела в потолок, прислонившись спиной к стене.

Тот факт, что за всё это время она ни разу не обратила на меня внимания, словно я был привычной частью школьного интерьера (что-то вроде гипсовой скульптуры почётного прогульщика), не помешал мне влюбиться в Аню. И этой любви суждено было стать первой в моей жизни.

Потом я часто видел её в узких коридорах нашей деревянной одноэтажной школы. Когда проходил мимо, у меня перехватывало дыхание и кружилась голова. Я не мог оторвать взгляд от её светлого широкого лица, от больших голубых глаз, от губ в полуулыбке, от веснушек на переносице. Я стал чаще, чем когда-либо, наведываться под разными предлогами к Филину в класс на переменах, чтобы только посмотреть на Аню…

Три месяца назад, в начале декабря, когда мороз был особенно сильным, а снег от прошедших накануне снегопадов особенно глубоким, мы с Максом носили доски на зимовьё. Делая вторую ходку по глубокому снегу, с трудом дошли на лыжах до Гилюя. На другом берегу, когда тропа забрала вдоль Эльгакана круто в сопку, как обычно, сняли лыжи и пошли пешком. Снега на этом участке было по пояс. Мы постоянно падали. Ничем не скреплённые доски веером разлетались в стороны. Приходилось вставать, с трудом собирать их, укладывать в стопку, закидывать на плечи и идти дальше. Мы были в снегу с головы до ног. Забиваясь в рукава и под воротники телогреек, снег таял, одежда становилась отвратительно мокрой и холодной. Штурмуя один из пригорков, я в очередной раз упал и почувствовал, что уже не встану. Рядом, тяжело дыша, лежал Макс. Лицо его было бледным, как снег. Вокруг в беспорядке валялись доски. Бескрайняя тайга молчала в оцепенении. И тут я вспомнил день, когда впервые увидел Аню в школьной рекреации. Как она причёсывала свои длинные волосы… Я отломил ольховую ветку и написал на снегу её имя: «Аня». Макс взял у меня ветку и рядом написал ещё одно имя. Имя своей девушки, о которой он часто думал, но редко говорил вслух.

Кружилась голова, перед глазами расплывались белые круги, тошнило, во всём теле была слабость, и очень хотелось спать. Но, написав на снегу имена, мы собрали трясущимися руками доски, снова взвалили их на себя и, покачиваясь, пошли дальше. Удивительно, но с этого момента мы ни разу больше не упали и донесли груз до избушки без остановок.

В ту зиму часто шёл снег, и надписи исчезали под ним. Но, проходя мимо, мы подновляли их ольховой веточкой. Тот пригорок мы стали называть «Имена». Прошли десятилетия. Давно растаял снег той зимы, стал ручьём, стёк в Эльгакан, а потом в Гилюй и дальше через крупные реки – в Тихий океан… На том пригорке выросли берёзы выше меня ростом. Всё изменилось, но мы с Максом по-прежнему зовём его «Имена»…

Я всё колол и колол дрова. С глухим щёлканьем врезáлся колун в мёрзлые чурки. Жёлтые щепки брызгали по сторонам. Ну почему я не такой богатый, как этот Антон? Почему не умею играть на гитаре? Почему за весь учебный год я так ни разу и не подошёл к Ане? Не признался ей?.. Не сказал?.. А что я должен был сказать?..

Я бросил колоть дрова, вернулся в избушку, зажёг свечу, взял дневник, в котором мы делали отметки о наших посещениях зимовья и который называли бортжурналом, и с обратной стороны начал писать рассказ – о себе, о девушке, в которую был влюблён, о своих друзьях. Я писал его до рассвета при тусклом свете свечи, сидя возле печки на неустойчивой чурке, держа девяностошестистраничную тетрадь на коленках.

Много раз потом Макс и Филин и другие таёжные бродяги, занесённые судьбой в нашу избушку, перечитывали этот рассказ вечерами. А теперь я предлагаю его и вашему вниманию. Без каких-либо изменений, без редактуры, без внесения улучшений привожу его на страницах этой книги. Поэтому заранее прошу извинить за некоторую его наивность, несовместимую с современными взглядами на жизнь в целом и на фантастическую литературу в частности.

Глава XIX

«Чёрный ангел» из созвездия Лебедя

Фантастический рассказ

Шёл 2190 год. Двадцать семь месяцев длилась Великая космическая война. Это было необычное время: земляне впервые в истории прекратили междоусобные распри и объединились против внешнего врага – пришельцев с планеты К-452 из созвездия Лебедя.

Только на Луне было развёрнуто одиннадцать военных баз, численностью до десяти тысяч военнослужащих на каждой. В Объединённые военно-космические силы Земли входил флот, состоящий из трёх с половиной тысяч боевых космических кораблей и нескольких сотен тяжёлых атомных грузопассажирских шаттлов, а также войск наземной и космической разведки, радиолокации, сопровождения и тыла. Пограничные челноки патрулировали орбиту Земли, Луны и Марса, регулярно вступая в бой и отражая атаки пришельцев. Войска землян несли тяжёлые потери, а неприятельские эскадры, прибывающие из мглы космоса, становились всё многочисленнее. На замену уничтоженным заводы планеты К-452 производили новые корабли. Землян спасало то, что у пришельцев не было поблизости военных баз, их эскадры не были мобильны и легко распознавались далеко на подлёте.

Иногда под завесой боя некоторым неприятельским челнокам-невидимкам удавалось проникнуть на Землю, минуя пограничные заслоны и радары. На Земле пришельцы создали крупную разветвлённую агентурную сеть. Вербовали тех, кто был связан с наукой и инновационными разработками в оборонной промышленности, для работы на своих военных заводах. Но главный интерес представляли воины, которых враг переманивал на свою сторону…

Джон стоял на вершине небоскрёба в центре Гипериониума – столицы планеты Земля. Он поднялся сюда на прозрачном скоростном лифте сразу после разговора с Кэтлин. Вчера Джон окончил военную академию, получил погоны лейтенанта и был самым счастливым человеком в Галактике. А сегодня, вернувшись в город, узнал от Кэтлин, что она встречается с неким молодым популярным певцом Питером Хиксом – слащавым выпендрёжником, сделавшим карьеру артиста на деньги отца, крупного миллиардера из Сиднея. Многие прелестные девушки со всех шести континентов сходили с ума от его радостных, глупых, не имеющих смысла песен.

Кэтлин встречалась со своим новым парнем два месяца. Те два месяца, которые курсант Джон Блэк провёл на центральной лунной военной базе «Геката», стажируясь в управлении истребителем, вылетая с инструкторами на боевые задания.

Она сообщила ему это сегодня в баре, нервно отпивая коктейль из высокого, сверкающего стразами бокала.

– Пойми меня, Джон, – говорила она, наклоняясь к нему и стараясь перекричать громкую музыку, – через неделю ты вернёшься на базу, и мы будем видеться ещё реже. Войне нет конца, мне надоело всё это – я устала от войны и военных. А он артист. Понимаешь? Он не такой, как все, он добрый и так же, как я, ненавидит войну…

Белые длинные волосы Кэтлин касались его руки, когда она близко наклонялась к нему, от неё волнительно и пряно пахло духами. В её ушах блестели крупные кольца электронных серёжек с маленькими разноцветными бегающими огоньками.

– Но кто-то должен воевать, чтобы люди могли пользоваться всем этим, – возразил Джон, обведя рукой пространство бара, плотно нашпигованного стильно одетыми смеющимися молодыми людьми.

– Да, но не всем же быть военными? – Её нежный и слабый голос с трудом пробивался сквозь шум. – Мне с ним интересно. К тому же, – Кэтлин отпила немного коктейля, – он обещал взять меня на гастроли…

Дальше Джон уже не пытался расслышать её слова в звуках громкой ритмичной музыки.

И теперь лейтенант стоял на краю небоскрёба над ночной мерцающей пропастью мегаполиса. Ему нужно было побыть одному.

Гипериониум кишел музыкантами, бизнесменами, восторженными и романтичными девушками, влюблёнными в них, дорогими аэромобилями, барами с коктейлями в искрящихся бокалах. И его Кэтлин, его единственная и любимая, где-то там – среди разноцветных огней, среди смеха, алкоголя, воспитанных богатых отпрысков, творческой богемы, среди поцелуев, нежности, любви и разговоров об искусстве. И она никогда больше не будет принадлежать ему. Её губы будут касаться слюнявых губ певца, её голубые глаза будут смотреть на него с обожанием. А Джону не осталось ничего, кроме войны, казармы, приказов командиров. На рассвете он улетит транспортным шаттлом на «Гекату». И возможно, послезавтра уже вступит в бой – в первый свой бой без инструкторов и наставников.

За яркими огнями города дрожали чёрные, едва видимые силуэты гор с остроконечными пиками. Оттуда налетал временами прохладный ветер, разгоняя застоявшийся химический запах горячего бетона, городской пыли, духов и острой еды. Джон подставлял навстречу ветру лицо, прохладные струи воздуха уносили невесёлые мысли. И постепенно ушла глубоко в сердце обида и грусть. Ему уже не терпелось вернуться на базу и сесть за штурвал истребителя.

Внезапно послышался громкий лязгающий стук шагов по металлическому покрытию крыши. Джон обернулся и увидел двух незнакомцев, приближающихся к нему.

– Капитан военной полиции Алан Смит, – представился один из них, показывая жетон. – Проверка документов, сэр.

Полицейские были в гражданском, Джон недоверчиво насторожился, но всё же заставил себя натянуто улыбнуться:

– Вот что значит столица – даже военный патруль избегает носить мундиры.

Лица полицейских от этой неудачной шутки стали ещё более хмурыми и напряжёнными. Один из них, обойдя Джона, зашёл ему за спину.

Джон достал из кармана гимнастёрки пластиковый билет военнослужащего и протянул полицейскому, стоящему напротив. Тот вставил карту в портативный сканер и забубнил, читая информацию на экране:

– «Лейтенант Джон Блэк, „Геката“, пятая истребительная эскадрилья особого лунного полка…»

А затем кивнул своему напарнику:

– Это он!

Сзади раздался приглушённый хлопок выстрела, Джон почувствовал острую боль в спине и потерял сознание. Но, прежде чем отключиться, в голове молнией пронеслось разочарование в том, как незамысловато выглядит смерть – без геройства и подвигов, буднично и нелепо.

Но лейтенант Джон Блэк не умер. Был долгий тяжёлый сон с кошмарами, в которых он видел то свою горящую военную базу, то смеющуюся Кэтлин, то приторно-сладкое деформированное лицо Питера Хикса, то холодный взгляд незнакомцев на крыше небоскрёба. А потом Джон очнулся. Долго пытался понять, где находится и как оказался здесь. Мысли путались, в теле была слабость, во рту пересохло так, что он еле разодрал слипшиеся губы. Сквозь тёмные разводы перед глазами Джон разглядел стены небольшой комнаты, сверкающие серебром. Комната была совершенно пустой, вверху ярко горели две круглые плоские лампы, из мебели была лишь кровать, на которой лежало его измученное тело.

Что-то запищало, видимо электронный дверной замок, и порог переступил Алан Смит, капитан военной полиции.

– Как спалось, мистер Блэк? – поинтересовался Смит.

– Где я? – спросил Джон, с трудом двигая губами.

– На планете Цирцея, которую вы, земляне, называете К-452.

– Зачем я вам, капитан? – тихо произнёс Джон.

– Во-первых, должен вас разочаровать, сэр, увы, я не капитан Смит, – ответил незнакомец. – Я агент разведывательного управления вооружённых сил планеты Цирцея, капитан 1067Lb. На нашей планете нет имён, мы имеем только уникальный код. А во-вторых, вы завербованы для службы в наших вооружённых силах.

Джон злобно и нервно расхохотался:

– Эй, Смит, или кто вы там? Тысяча шестьдесят седьмой? Вам каким-то чудом удалось затащить меня на эту проклятую планету, но вы проделали бесполезную работу, можете расстрелять меня хоть сейчас, я не предатель. Зря старались.

– Не льстите себя мыслью, что мы похитили вас из-за вашего непревзойдённого военного таланта, – спокойно и невозмутимо продолжил цирцерианин. – Вы хороший воин, перспективный, хоть ещё и не обстрелянный. И нам нужны такие люди – хорошо знающие расположение лунно-земных военных баз, разбирающиеся в психологии землян. Однако… – цирцерианин присел на краешек кровати, – таких воинов много, но завербовать можно не каждого.

– И вы решили, что меня завербовать легче, чем кого-то? – Джон приподнялся на локтях, голова закружилась сильнее. – Вы считаете меня более беспринципным? Почему именно я?

Капитан 1067Lb достал из нагрудного кармана пластиковую фотографию и швырнул её в пленника:

– Вот почему!

Джон взял снимок в руки. Это был его любимый портрет Кэтлин, сделанный в тот год, когда он поступил в военную академию, а Кэтлин – в медицинский колледж.

– Надеюсь, не надо объяснять, что произойдёт с этой милой девицей в случае вашего отказа? – сухо произнёс цирцерианин. – Если заскучаете, только скажите, мои ребята доставят вам её голову по межгалактической почте.

С этими словами капитан 1067Lb встал и, не прощаясь, вышел из комнаты.

Так у Джона Блэка началась новая жизнь. Он был зачислен в третье истребительное звено отдельного двадцать первого полка Цирцерианских космических сил. Снова началась учёба, снова полёты и стажировки, и скоро Джон управлял летательными аппаратами цирцериан не хуже, чем теми, на которых учился летать на лунной базе. Через год полк принял сражение на околоземной орбите, и Джон записал на счёт своего истребителя три уничтоженных корабля противника. Джон стал воином-цирцерианином. Сбитые им корабли отрезали путь к возвращению домой, и он перестал думать о бегстве из плена.

Их звено состояло из трёх сверхсветовых истребителей. После нескольких совместных боёв Джон сдружился со своими сослуживцами, и это была та дружба, которую он не знал на базе землян. Его напарники были цирцерианами, не имели имён и обращались друг к другу по номерам, но, после того как Джона назначили командиром звена и повысили до старшего лейтенанта, они придумали себе имена, чтобы быть похожими на Джона. Безликие напарники с номерами 2097Lv и 1897Sv стали Заком и Энди. Спустя три года за битву при главном оплоте землян «Гекате», окончившейся полным её уничтожением, Джон получил свой первый золотой крест героя Цирцеи.

У цирцериан не принято было давать названия своим кораблям: так же, как и люди, они имели только бортовой код. Но в придачу к золотому кресту командование позволило старшему лейтенанту Джону дать имя своему истребителю. И на серебристом боку боевого корабля рядом с номером появилась крупная лазерная гравировка «Чёрный ангел» на двух языках – английском и цирцерианском. И скоро неуязвимый и грозный «Чёрный ангел» стал легендой у обеих воюющих сторон. Цирцериане гордились своим истребителем и ставили его в пример, а земляне при появлении «Чёрного ангела» приходили в панический ужас.

Однажды все телевизионные каналы землян облетела шокирующая новость: пилот самого отважного и неуязвимого вражеского корабля «Чёрный ангел» – их бывший соотечественник Джон Блэк.

Кэтлин была на кухне, когда по телевизору передавали эту новость. Она вбежала в комнату, схватила пульт и прибавила звук:

– Джон Блэк проходил стажировку на базе «Геката» с две тысячи сто восемьдесят седьмого по две тысячи сто девяностый. Весной две тысячи сто девяностого он пропал при невыясненных обстоятельствах, – доносилось из голографического телеприёмника. – Как сообщает военно-информационное агентство, лейтенант Джон Блэк предположительно был завербован разведкой пришельцев. Поскольку истребитель «Чёрный ангел» представляет серьёзную угрозу для нашего космического флота, правительство планеты Земля назначило цену за его уничтожение в размере двадцати миллионов золотых жетонов, что сопоставимо со стоимостью любой из пяти существующих ныне рудодобывающих колоний на Марсе. Напомним, что сегодня произошёл очередной бой на околоземной орбите. Атака неприятеля была отражена ценой потери пятнадцати кораблей землян, семь из которых сбиты истребителем «Чёрный ангел»…

Прошло ещё десять лет войны. Цирцериане, одерживая победу за победой, захватили Марс, а затем Луну. Джон Блэк уже командовал полком. Снова, как много лет назад, его база дислоцировалась на спутнике Земли, но теперь под чёрно-золотым флагом империи Цирцея. На счету Джона были сотни сбитых космических кораблей. Он давно не считал себя землянином.

На Лунной базе было много девушек-офицеров, и его боевые друзья Зак и Энди давно нашли себе подруг. Но Джон по-прежнему был одинок. Многие девушки были влюблены в смелого и бесстрашного полковника Джона Блэка – лучшего воина Цирцеи, но он оставался невозмутимым, словно не замечал их внимания. Когда же некоторые из его поклонниц открыто признавались в любви, Джон хоть и корректно, но недвусмысленно отвечал, что его сердце занято. И тогда девушки начинали шептаться и гадать, кто же эта счастливица. Они не знали, что Джон всё ещё любит Кэтлин.

На Луне во время передышек между боями Джон иногда надевал скафандр и выходил на поверхность. Глядя на бело-голубой водянистый шар Земли, он думал о Кэтлин – девушке с большими и прекрасными, как Млечный Путь, глазами. Это были грустные мысли. Джон прикрепил пластиковое фото Кэтлин на панель приборов и в бою, в самых трудных ситуациях смотрел на любимую, и от её присутствия прибавлялись силы, не страшили ни снопы прожигающих лучей неприятельских пушек, ни осколки челноков, решетящих тело корабля, ни холодная и безмолвная смерть, незримо сопровождающая каждый бой…

Энди ходил по каюте из угла в угол и без умолку говорил, активно жестикулируя руками:

– Джон, брат мой любимый! Ты сошёл с ума! Тайно лететь на Землю, в тыл врага! Неужели вся Вселенная сошлась на Кэтлин? Посмотри, сколько красивых девушек вокруг, любая станет твоей подругой, только помани пальцем.

– Энди, я должен увидеться с ней, – рассеянно ответил Джон. – Сегодня в госпитале на комиссии я столкнулся в дверях с молодой медсестрой, как две капли воды похожей на Кэтлин. Всё теперь сыплется из рук, не могу ни есть, ни читать, ни смотреть телевизор. А если завтра в бой? Какой из меня будет воин в таком состоянии? Я только сейчас понимаю, как она дорог á мне и как долго я её не видел.

– Ну так закадри эту медсестру, – вступил в разговор Зак и хохотнул, – если она так похожа на Кэтлин.

– Зак, перестань! – резко оборвал его Энди.

– Она не Кэтлин, – ответил Джон Заку, – она очень похожа, но это не Кэтлин.

– Как ты вообще себе это представляешь, Джон? – продолжил Энди. – А если тебя перехватят? Ты же знаешь, сколько дают земляне за твою голову?

– Я полечу в режиме невидимки, поставлю дополнительный атомный блок питания, энергии будет столько, что я смогу три-четыре часа глушить пеленгаторы.

– Из-за нескольких часов так рисковать? – Зак недоуменно пожал плечами.

– Да, Зак! – нервно произнёс Энди. – Наш командир рискует для того, чтобы увидеть девушку, которая, – тут он обернулся к Джону, – по твоим же словам, Джон, возможно, замужем за богатым музыкантишкой.

Беседа была долгой и эмоциональной, друзья приводили Джону много доводов против полёта, но командир был непреклонен. Когда Энди и Зак поняли, что переубедить друга не удастся, стали решать, как осуществить рискованную операцию. На истребитель Джона установили дополнительный атомный генератор энергии и мощный излучатель, способный глушить любые радары и пеленгаторы, а также делать корпус корабля невидимым для человеческого глаза вне вакуума. Джон написал рапорт об отгуле, передав Энди полномочия временного командования полком, и вылетел с военной базы в сторону голубой планеты.

В столице Земли была ночь. Снова внизу знакомые городские огни Гипериониума и снующие туда-сюда разноцветные аэромобили. Джон невидимо подлетел к небоскрёбу Кэтлин, оставил корабль на крыше, через чердак прошёл к лифту и спустился на 68-й этаж. Подойдя к знакомой двери, он постоял минуту в нерешительности, а потом надавил на кнопку вызова.

– Иду, – послышалось из квартиры.

Кэтлин открыла дверь и не сразу осмыслила, что перед ней стоит Джон. Сначала увидела молодого высокого полковника в чёрном мундире астронавта, с четырьмя золотыми крестами и пурпурной бриллиантовой звездой – высшими наградами Цирцеи. И лишь затем, словно из тумана, проступили вдруг отчётливо в этом безукоризненном образе милые и любимые черты Джона.

– Любимый… – выдохнула Кэтлин и едва успела облокотиться о дверной проём, чтобы не упасть: ноги стали непослушными, и пол поплыл из-под них.

– Можно войти? – спросил полковник.

Кэтлин моргнула ресницами и слегка качнула головой утвердительно и, отойдя назад, пропустила Джона.

– У меня мало времени, – смущённо произнёс он. – Через час надо лететь обратно. Я ведь давно воюю против Земли, поэтому…

– Я знаю, – перебила его Кэтлин слегка дрогнувшим голосом. – С тех пор, как увидела тебя много лет назад по телевизору, всегда смотрю репортажи сражений. Часто вижу твой истребитель. Ты герой. – Кэтлин улыбнулась.

– Как ты живёшь? – спросил Джон. – Вышла замуж?

Кэтлин отрицательно покачала головой:

– Нет, я рассталась с Питером через неделю после нашей с тобой последней встречи. Застукала его с гримёршей в постели. Ну и… с тех пор живу одна, – произнесла Кэтлин уже спокойным, ровным голосом, понемногу начиная приходить в себя от шока внезапной встречи. – Ты здесь по какому-то секретному заданию?

– Нет, – ответил Джон, – я прилетел к тебе.

– Я знала, что когда-нибудь ты вернёшься, – прошептала Кэтлин.

Джон обнял девушку и уткнулся лицом в её белые волосы; они пахли луговыми травами и дождём.

– Иди за мной. – И Кэтлин повлекла его за руку в глубь квартиры.

В комнате она порывисто, нервно сняла через голову платье и отбросила его на пол. Щёки её блестели от слёз.

– Единственный мой…

– Любимая…

В окно ударил хлёсткий порыв ветра, где-то завыла сирена, мимо пронеслись друг за другом несколько аэромобилей. А потом была тихая ночь за окном, глаза и улыбка Кэтлин и родной, знакомый её голос.

Через час включился по таймеру телевизор, началась прямая трансляция очередного боя.

– Три наших штурмовика атакуют неприятеля… – скороговоркой комментировал репортёр.

Камера робота-оператора выхватила из гущи боя истребитель цирцериан, и на нём Джон увидел знакомые цифры.

– Это челнок Энди! – воскликнул Джон. – Это мой друг, я должен быть там!

Он быстро оделся и направился к выходу.

– Возьми меня с собой, – попросила Кэтлин, прощаясь, целуя и обнимая его.

– Это невозможно, любимая, мы из разных ми-ров, – ответил Джон. – Прости, что я воюю против Земли, но по-другому я уже не могу.

– Я не осуждаю тебя, милый, – ответила Кэтлин, – иди, ты нужен сейчас своим друзьям.

И когда Джон уже заходил в скоростной лифт, она крикнула:

– Возвращайся!

Джон взбежал на крышу, впрыгнул в кабину истребителя и завёл двигатели. Через несколько минут он уже мчался в открытом космосе к месту битвы. Вскоре приёмник рации начал улавливать переговоры боевых товарищей, из которых Джон понял, что парни отчаянно отбивают атаку землян и держатся из последних сил.

– Я «Чёрный ангел», как слышите, приём?! – крикнул он в микрофон.

– Слышу нормально! – затрещал в динамиках голос Зака. – Джон, у нас всё плохо, полк разбит. Нас взяли врасплох, мы едва успели взлететь с базы. Только что убили Энди. У меня на хвосте пять землян.

– Держись, Зак! – крикнул Джон. – Я вижу тебя, захожу с тыла!

Джон вцепился в штурвал и рванул вслед за кораблями землян, преследующими Зака. Выбрав удобный момент, надавил на гашетку лазерной пушки.

Вспышка – один из землян подбит. Снова вспышка – и ещё один штурмовик разлетелся на куски.

Кэтлин смотрела бой по телевизору. Она видела, как «Чёрный ангел» атаковал землян и подбил два штурмовика. Три истребителя, преследовавшие Зака, развернулись и пошли навстречу «Чёрному ангелу».

– Уходи! – услышал по рации Джон испуганный голос Зака. – На тебя идёт звено!

– Вижу, – сосредоточенно ответил Джон.

– Ещё два звена заходят сбоку! – кричал Зак.

Джон только сейчас увидел, что его окружили. Он крепче схватился за штурвал и, выбрав цель впереди, нажал на гашетку:

– Это вам за Энди!

Один, а затем другой истребитель вспыхнули ярким огнём. Джон навёл мушку прицела на третий истребитель. Вдруг его корабль тряхнуло и резко отбросило в сторону.

– Горишь, Джон! Ты подбит! – зазвучало из динамиков сразу несколько голосов однополчан. – Нет левого крыла! Прыгай! Мы тебя подберём!

В истребителях предусмотрены капсулы катапультирования. В аварийной ситуации капсула-невидимка отстреливалась далеко от корпуса корабля за пределы боя. Оставалось лишь передать по рации свои координаты и ждать помощи.

Джон уже потянулся к аварийной клавише, но вдруг развернулся и полетел прямиком на врага.

– Джон, что ты делаешь?! – закричал по рации Зак. – Не бросай меня, как Энди! Прыгай!

– Прости, Зак, – медленно проговорил Джон, едкий дым, окутавший кабину, разъедал глаза, пламя охватило панель приборов. – Прости нас с Энди.

Джон еле держался, чтобы не потерять сознание, пламя уже полыхало по всей кабине. Дышать было нечем. Он направил челнок на большой атомный бомбардировщик землян.

«Если подобью, взрывом разнесёт все ближайшие корабли землян», – удовлетворённо подумал он.

Через мгновение его истребитель протаранил бомбардировщик. Яркая страшная вспышка озарила космос – и полетели в стороны осколки вражеских кораблей.

Последнее, что увидел Джон, были огромные голубые прекрасные, как Млечный Путь, глаза Кэтлин, смотрящие на него со старой пластиковой фотографии, всегда висящей на панели приборов. Рядом с этими глазами ему была не страшна смерть.

И Кэтлин, и все земляне с ужасом смотрели трансляцию последнего боя полковника Джона Блэка, воина планеты К-452, бывшего землянина, курсанта лунной базы «Геката», командира отдельного двадцать первого штурмового полка Цирцерианских космических сил, легендарного пилота истребителя «Чёрный ангел».

Глава XX

Серые хищники станового хребта

Прошла зима, мелькнула и исчезла следом за ней холодная скоротечная северная весна, и началось лето. В середине июня, после долгого вынужденного межсезонного сидения в городе, мы снова отправились на наше зимовьё.

Сухие, обгоревшие лиственницы Лебяжьего озера помнят, как по узкой петляющей тропе шла в тот день измученная зноем вереница из пяти нагруженных вещами и рюкзаками подростков. Возглавлял её Макс, как самый старший из нас. Одет он был в тельняшку с засученными рукавами, зелёные брюки от энцефалитного костюма и высоко раскатанные болотные сапоги. За спиной у него громоздился большой рюкзак с лодкой и рыболовными сетями, на поясе висел тяжёлый длинный нож с наборной рукояткой из бересты, в руках были деревянные вёсла с синими пластмассовыми лопастями. Следующим шёл я. Несмотря на жару, одет я был так же, как Макс: раскатанные до пояса болотные сапоги (марь возле Лебяжьего озера глубокая, топкая) и зелёные брюки с тельняшкой. Спереди и сзади на мне, как на парашютисте, висели рюкзаки. За спиной был большой и тяжёлый рюкзак с продуктами, а на животе – маленький, чуть полегче: в нём находилась одежда, одеяло и прочий походный скарб. На поясе с одного боку болтался небольшой охотничий нож, а с другого – металлический, с длинной обрезиненной рукояткой туристический топорик в чехле. Следующие трое были одеты по-городскому – кто в чём. На Ваньке Филине была полинялая, неопределённого цвета футболка с остатками какого-то рисунка и старые школьные брюки. За спиной он нёс пухлый мешок, набитый вещами и сухарями. Лёнька Молчанов надел на голое тело отслуживший своё старый школьный пиджак с обрезанными рукавами и такие же изношенные школьные брюки. Сапог у него, как и у Филина, не было. Парни обречённо месили болото давно промокшими кедами. Лёнька тащил огромную надутую камеру от колеса трактора К-700. Он то взгромождал её к себе на спину, то катил перед собой, то тащил волоком, ухватившись за скользкий латунный ниппель. Камера должна была служить запасным транспортным средством. Потому что переправляться к зимовью через Гилюй впятером на двухместной старой лодке было невозможно. Последним шёл Антон Щёголев – одноклассник Филина. Тот самый музыкант и мотоциклист, в которого влюбилась Аня. Мы категорически отказывались брать его с собой, но в конце концов поддались на уговоры Филина и согласились. Антон был одет в американские джинсы и клетчатую рубаху, а на голове у него красовалась ковбойская шляпа с тесёмочкой, затягивающейся на подбородке. Его кожаные берцы тоже давно намокли и разбухли. В левой руке он нёс изящный японский спиннинг; казалось, что одни только разноцветные блестящие иероглифы должны были соблазнить всю гилюйскую рыбу, отродясь такого чуда не видавшую. Правой рукой он придерживал гриф чехословацкой гитары «Cremona», закинутой на плечо. Когда рука уставала, Антон вешал гитару на грудь. За спиной у него красовался песочного цвета военный ранец какой-то натовской страны. В ранце лежали набор личной посуды, гигиенические салфетки, туалетная бумага, зубная щётка и паста, одеколон «Шипр», галеты, консервы с иностранными надписями, бутылка пепси-колы и прочие причудливые товары, которые мог себе позволить только сын заведующей универсальным магазином, кем и являлся Антон.

Все птицы попрятались от жары в густую сень деревьев, и только кукушки не смолкали. В голове звенело от их голосов. «Ку-ку! Ку-ку!» – доносилось со всех сторон.

За Лебяжьим озером, на тропе, петляющей среди высоких кустов жимолости, обнаружились вдруг крупные волчьи следы. Отпечатки были глубоко вдавлены в бурую грязь, переплетённую густой паутиной корней болотных растений.

– Следы ведут к бывшему зимовью Саньки Мохова, – задумчиво произнёс Макс.

– Да это просто какой-то одинокий волк шёл мимо, – оптимистично констатировал Филин, – и он, наверное, уже далеко.

Я вспомнил всё, что мне было известно о волках из книг и охотничьих журналов, и опроверг утверждение Филина:

– Волки в одиночку не живут. Зимой сбиваются в стаи, а летом распадаются на пары и выводят потомство. И не отходят от логова далеко. След утренний, а значит, волк возвращался с охоты, и логово где-то в той стороне. – Я махнул в направлении Медвежьего озера.

Антон и Лёнька испуганно молчали, глядя на огромные следы.

– Фигня! – произнёс Филин. – Летом волки сытые – чего их бояться!

– Ну да… – отрешённо промолвил Макс, – летом же они на ягоду переключаются и зелёную листву, потому и сытые.

Гилюй переплывали на двух плавательных средствах одновременно. Ванька Филин повёз на нашей лодке неопытных Антона и Лёньку. А мы с Максом поплыли на менее управляемой надувной камере, к которой сверху привязали доску. Я лёг на доску лицом вниз, а Макс, сев мне на спину, грёб самодельным байдарочным веслом, изготовленным на берегу из принесённых с собой фанерных лопастей, которые прикрутили к ивовой палке.

Встреча с построенным тобой таёжным жилищем всегда вызывает волнение. И чем продолжительнее разлука, тем сильнее эмоции от встречи. В последний раз мы были на зимовье больше трёх месяцев назад, когда повсюду лежали снега и гуляли ветра, а мёрзлые звёзды Млечного Пути тихо шелестели в вышине, словно шуга на реке. А сейчас наша одинокая избушка утопала в буйной тёплой зелени тайги. И приветливо встречала своих жильцов отворённой дверью. Как хорошо, что за время нашего отсутствия никто не приходил в гости – ни человек, ни зверь; хорошо, что все вещи и продукты целы!

Одеяла, которыми мы обили стены, за весну отсырели, поэтому, несмотря на тёплую погоду, мы растопили печку и просушили зимовьё. Матрасы и подушки разложили сушиться на улице.

В хозяйственных хлопотах остаток дня пролетел незаметно. Когда закатные солнечные лучи июньского вечера облили тайгу золотистой краской, мы с Максом взяли рюкзак с сетями, переплыли Гилюй, поднялись до острова Тополиного и поплыли по протоке в то самое место, где два года назад впервые рыбачили с дедом Ильёй.

Макс сидел на вёслах и управлял лодкой, а я ставил сети и вспоминал первую мою настоящую таёжную рыбалку, пожилого наставника и щуку, в пасти которой застрял мой палец.

Мерно всплёскивали вёсла. В кустах и кронах деревьев, росших по берегам протоки, кипела невидимая жизнь мелких пернатых; монотонный шелестящий щебет синиц и пеночек перемешивался с заливистыми стрекотаниями соловьёв-свистунов. Сквозь эту неумолкающую фоновую заставку отчётливо пробивалось с Колхозных озёр громкое печальное уханье глухой кукушки, отчего тайга казалась старой и мудрой, первобытной и загадочной. Голос глухой кукушки всегда завораживал меня своей безысходной тоскливостью, и мне казалось, что птица, издающая такие звуки, должна носить какое-нибудь соответствующее грустное название – выпь, например. Долгие годы я верил в придуманную собой версию и считал, что это плачет выпь. И обязательно где-нибудь на болоте, среди голых, высохших и выбеленных дождями скелетов лиственниц, торчащих из этого болота. Лишь относительно недавно, с появлением Интернета, я узнал, что этот голос принадлежит совсем не выпи, а глухой кукушке.

Голос глухой кукушки отдалённо напоминает пение удода или мохноногого сыча. Этот факт немного разочаровал меня, снял завесу загадочности, но тоскливое уханье глухой кукушки от этого не перестало быть моим самым любимым звуком в тайге. Жаль, что наслаждаться им, как и пением обычной кукушки, можно недолго – с конца мая по середину июля.

«У-у, у-у, у-у, у-у…» – плакалась на судьбу «выпь».

Макс продолжал грести, а я вытравливал сеть, погружающуюся в реку. В затопленной прибрежной растительности шумно плескались щуки-травянки.

Вдруг закатную таёжную пастораль нарушил пронзительный волчий вой, от которого у меня по спине побежали мурашки, а Макс подскочил так, что чуть не перевернул лодку. Этот вой заглушил все другие звуки тайги.

«Оу-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…» – Эхо испуганно схватило песню волка в ладошки и поскакало по глухим распадкам, стукаясь о стволы лиственниц и сосен.

Через мгновение матёрому[58] со стороны зимовья Саньки Мохова коротко и пронзительно ответила волчица: «У-у-у-у-ау…»

Я бросил сеть и повернулся к Максу. Мы молча и оцепенело смотрели друг на друга, прислушиваясь к тайге.

– Ты был прав, – нарушил молчание Макс, – следы, которые мы видели на Лебяжьем озере, вели к логову…

Логово в районе Медвежьего озера волки сделали вынужденно. Его появлению предшествовали роковые по человеческим меркам, но обычные по меркам дикой природы события.

В начале апреля стая серых хищников наткнулась на двух лосей. Волки переходили реку и заметили лосиху с сеголетком[59], которые объедали молодые ивовые ветки, росшие на заснеженной речной косе. Из ноздрей таёжных великанов шёл тёплый горьковатый пар, который инеем оседал на мордах и массивных вздрагивающих шеях. Лоси фыркали, переминались с ноги на ногу и сочно хрустели перемолотой, оттаявшей во рту терпкой ивой. Заметив волков, животные в страхе кинулись вверх по замёрзшей реке, поднимая фонтаны снежной пыли. Берега в этом месте были крутые, обрывистые, и лоси бежали вдоль них, как по коридору, не имея возможности вскарабкаться наверх и скрыться в густой чаще, где снег был рыхлым. На реке же был плотный наст. Он хорошо держал волков, позволяя им развить высокую скорость, но, словно под тяжестью ледокола, ломался под копытами лосей. Несчастные звери проваливались выше колена, сдирая кожу на ногах об острые кромки ледяного пласта.

Вскоре сеголеток выбился из сил и стал отставать, кровь с ободранных ног пачкала снег, будоража волков. Один из переярков[60] забежал сбоку жертвы и попытался атаковать. Лось испугался и шарахнулся в сторону, запнулся о вмёрзшую в лёд и присыпанную снегом корягу и со всего маху рухнул в снег. Волчица, переярок и трое прибылых накинулись на беспомощное животное. Лось хотел встать, лихорадочно задёргал ногами, пытаясь сбросить с себя серых хищников, но волки уже рвали острыми клыками самые уязвимые места своей жертвы: шею, живот и пах. Алая горячая кровь плавила и съедала снег.

Матёрый с другим переярком, не обращая внимания на упавшего лося, последовали за лосихой. Для еды им хватило бы и сеголетка, но матёрый не мог отказать себе в удовольствии убить ещё одну жертву. Три года назад их стая перевалила водораздельный хребет и вышла на след домашних северных оленей. Тогда за одну ночь они убили более сорока животных просто так – ради забавы и тренировки.

До лосихи оставалось всего несколько прыжков, как вдруг на реке показался снегоход. Он ехал навстречу обитателям тайги. Лосиха продолжала бежать, словно ища защиту у человека, а волки развернулись и, поджав уши, помчались обратно.

Штатный охотник Иван Будников возвращался с промыслового участка, на который забрасывал провизию и стройматериалы для летних работ (он планировал постройку бани). Утро было солнечным, и от яркого снега слепило глаза. Выехав из-за поворота реки, он не сразу заметил три чёрных пятна, двигавшихся навстречу. Вскоре два маленьких пятна стали удаляться, а большое по-прежнему приближалось, принимая очертания лосихи, покрытой инеем, словно сединой. Едва не столкнувшись со снегоходом, лосиха свернула в устье небольшого ключа, впадающего в Гилюй, и скрылась за спасительной стеной тальниковых зарослей. Будников удивлённо ухмыльнулся и поехал дальше. Вскоре он увидел следы волков и понял, что невольно оказался спасителем лосихи. От этой мысли стало радостно на душе, но радость была недолгой. За очередной излучиной он увидел молодого лося, растерзанного волками. Охотник заглушил снегоход и, пробивая наст, подошёл к животному. Из горла лося толчками выливались на измятый снег бордовые сгустки крови. Лось слабо дёргал ногами и изредка моргал огромными веками. Шерсть его была испачкана кровью и волчьей слюной и торчала клочками. Это были последние мгновения животного. Жизнь покидала лося, оставляя вместо него лишь остывающую груду мяса.

По следам охотник прочитал, что волков было семь: два матёрых – волк и волчица, два переярка и три прибылых.

– Вот же пакость какая! – выругался Будников. – Управы на вас нет, столько государственного мяса загубили!

Он перерезал лосю горло и выпустил кровь, вырезал из туши печень, язык, большие куски филейного мяса и бросил на сани, прицепленные к снегоходу. Затем аккуратно достал из рюкзака берестяную коробочку с покрытыми липким серым салом пилюлями стрихнина и стал закладывать их в тушу, делая глубокие надрезы охотничьим ножом. Он провозился около двух часов, пока не заложил в мясо все шестьдесят три пилюли. После чего Будников педантично составил акт о применении яда, сложил его вчетверо, сунул во внутренний карман суконки[61], завёл «Буран» и поехал дальше.

Волки пришли к убитому лосю ночью. Сначала тревожно принюхивались к следам человека; долго стояли в стороне, навострив уши и задрав носы. Но голод всё же оказался сильнее осторожности. Первым к туше подошёл один из прибылых – самый слабый и тощий. Он лизнул шерсть лося один раз, второй, а потом жадно впился клыками в мёрзлое мясо. Тут же к нему подключились потерявшие страх остальные молодые волки. Только матёрый с волчицей опасливо топтались в стороне. Они уже встречались с людьми. Им показалось странным, что их конкурент пробыл возле туши несколько часов, а мясо почти не тронул.

Вскоре стали происходить странные вещи. Сначала у прибылого пошла из пасти обильная синяя слюна, потом его вырвало синими непрожёванными кусками мяса, он начал задыхаться, побежал в безотчётном ужасе к лесу, затем обратно к добыче, после чего упал и, царапая когтями ледяную корку наста, воя, скуля и задыхаясь, умер. Матёрые почуяли неладное и отогнали молодых от туши лося. Стая, бросив добычу и умершего возле неё волка, побежала обратным следом в тайгу. По пути начало рвать синим мясом другого волка. Затем ещё одного. Утром все молодые волки были мертвы. Матёрый несколько раз с недоумением лизнул синий снег и куски срыгнутого молодыми мяса, и его тоже начало тошнить. Волк болел больше недели, но не умер, лишь сильно отощал и ослаб от бесконечной рвоты. Только старая волчица избежала яда. С тех пор она на всю жизнь запомнила горьковатый запах отравленных пилюль. В ту весну она подолгу выла ночами на луну, оплакивая своих несмышлёных детей.

Через несколько дней охотник вернулся к туше лося, обнаружил там мёртвого волка и по синей слюне красителя на снегу понял, что остальные тоже отравлены. Он направился по следам, но нашёл только трупы молодых волков. Старые остались живы.

Хоть волк с волчицей и избежали яда, но уйти далеко не смогли. Это были мудрые, но стареющие звери. К тому же матёрый тяжело выздоравливал после отравления, а волчица была беременна. Они не ушли к далёким гольцам, как делали это каждое лето, а остались в заболоченной пойме реки, недалеко от озера Медвежьего. Корма тут было много: косули, зайцы, ондатры, а главное, бессчётное количество бродячих собак, приходящих из близкого города. Кроме того, возле села Первомайского был скотомогильник, где иногда можно было поживиться мясом павших животных. Живых же коров, которых на Колхозных озёрах летом паслось много, волки не трогали, боясь мести людей: начав охоту, люди обнаружили бы логово. В мае у волков родилось пятеро волчат…

Глава XXI

Один возле волчьего логова

На зимовьё мы вернулись в сумерках. Ещё издали была слышна гитарная музыка, которая казалась тут лишней. Ванька Филин к нашему приходу вскипятил чайник и кинул в него добрую горсть заварки. Парни сидели вплотную у костра, исторгающего клубы едкого густого дыма, отпугивающего комаров. Антон исполнял на гитаре песни групп «Красная плесень» и «Сектор Газа».

Макс налил чаю в большую металлическую кружку с потрескавшейся эмалью, положил в неё десять чайных ложек с горкой сахара и, подсев к костру, стал громко, с колокольным звоном размешивать его. И когда Антон перестал играть, коротко рассказал, сколько сетей мы поставили и где.

– А ещё мы слышали, как в районе зимовья Саньки Мохова выли два волка, – добавил я будничным тоном и тоже налил себе чаю.

– Ага, – подтвердил Макс, откусывая пряник и шумно запивая его, и продолжил с полным ртом: – Похоже, у них там логово.

– Ужас, – томно промолвил Антон, пощипывая струны гитары, – не хотел бы я там ночью один оказаться.

– Да ну! Нашёл кого боятся! – усмехнулся Филин. – Та же псина, только дикая.

– Ну так сходи туда прям сейчас, к этим добрым диким псинам, – предложил ему Антон, – возле костра-то все смелые.

– И схожу! Легко! Только после меня пойдёшь ты. Заодно и проверим, кто из нас смелый, а кто трус.

Завязалась вялая ссора, в которую влился и Лёнька Молчанов. Мы с Максом отстранённо допивали чай. Причём Макс с подозрительной задумчивостью смотрел не мигая на красные, светящиеся угли костра, осмысливая какую-то внезапную идею, пришедшую ему в голову. И когда эта идея приняла окончательные формы, он произнёс:

– А Филин прав: наведаться ночью одному в волчье логово – это хороший способ проверить себя на мужество. И я предлагаю начать прямо сейчас.

– Каким образом? – заволновался Антон и отложил гитару.

– Обыкновенным, – ответил Макс, – кинем жребий на спичках. Кому короткая достанется – первым пойдёт на Санькино зимовьё. Кто не побоится – тот герой.

– Даже если погибнет от волчьих клыков? – поинтересовался Филин.

– Разумеется, – ответил Макс, не уловив иронии. – А кто не пройдёт путь или откажется – тот трус!

– Кстати, ночью там повстречаться можно не только с волками, – напомнил я, – достаточно вспомнить, как Санька Мохов погиб.

Антон и Лёнька не знали подробностей гибели нашего друга, и я коротко, но в красках рассказал им о медведе-шатуне. Сгущающаяся ночь усилила впечатление.

– А как мы узнаем, что ушедший был на зимовье? – спросил Филин после молчания, порождённого моим рассказом. – Ведь можно переплыть на тот берег, развести костерок, посидеть возле него часок-другой, чайку попить и вернуться.

– Не знаю, – растерянно произнёс Макс, – об этом я не подумал.

– Есть одна идея! – встрял я на свою голову. – Уходящий берёт топор, – тут я отстегнул от пояса свой туристический топорик и подбросил его в руке, – и плывёт на тот берег к Медвежьему озеру. На месте, где стояло Санькиного зимовьё, втыкает его в любое ближайшее дерево и возвращается. Следующий должен принести топор. Это и будет доказательством пребывания на зимовье.

– Я не пойду! – заявил Антон.

– Струсил? – презрительно ухмыльнулся Филин.

– Вот ещё! – насупился парень. – Я просто не знаю, куда идти. Я ни разу не был на Медвежьем озере.

– И я не был, – разочарованно произнёс Лёнька.

Все внезапно замолчали. После непродолжительного раздумья Макс сказал:

– Для новичков сделаем исключение: проводим до тропы на Медвежье озеро, которая идёт с протоки. То есть бóльшую часть пути вы проделаете с проводником, но самый важный этап – тропу до бывшего зимовья – пройдёте сами. Тропа там одна; мимо пепелища не проскóчите.

Макс достал из коробка пять спичек, одну из которых обломил посередине. Все вытащили длинные спички. Короткая осталась у него.

– Ну что ж, – резюмировал Макс, – вполне справедливо: раз я это придумал – мне первому и идти.

Начались хлопоты по сбору Макса в дорогу: искали затерявшиеся фонарь и нож. Когда первопроходец был готов, выяснилось, что исчез Антон. Мы кричали, звали его, но парень не откликался.

– Может, на Гилюе спиннинг кидат? – предположил Филин. – Он же собирался тайменя на мыша японского ловить.

– С гитарой? – удивился я. – Она ведь тоже исчезла.

– И ранца его нет! – глухо и раздражённо крикнул Макс из недр зимовья.

– И консервы его куда-то делись, – недоумевал Лёнька.

В поисках Антона мы спустились к Гилюю и обнаружили, что лодка тоже исчезла.

– Удрал, гадёныш! Струсил! – с досадой подытожил Макс.

И мы все дружно рассмеялись.

А смешного было мало: из-за отсутствия лодки под угрозой оказалось наше испытание, сулившее массу приключений. Но, посовещавшись, мы решили, что подойдёт и Лёнькина камера от К-700. Там же, на берегу, мы проводили Макса в опасный поход. Над рекой долго летали обрывки песни «Группа крови» в его исполнении. И мерцал на том берегу маленький жёлтый огонёк фонарика, пока не скрылся в протоке.

Антон в это время подплывал на лодке к базе отдыха «Холодный ключ», находящейся ниже по течению – на слиянии Гилюя и Тынды…

Небо затянуло тучами, и голубая июньская ночь стала чёрной и непроглядной.

Макс вернулся спустя полтора часа.

– Ну как, встретил волков? – поинтересовался Филин.

– Нет, – устало ответил Макс, – но снова слышал вой.

Когда он подошёл к костру, мы увидели, что лицо у него в крови. Но оказалось, что это всего лишь небольшие царапины: на обратном пути сели батарейки в фонарике, Макс сбился с тропы и разодрал лицо, угодив на берегу протоки в колючие заросли боярышника.

Следующую короткую спичку вытащил я. Настала моя очередь пройти испытание.

Запасных батареек к единственному фонарику не было, а тучи на небесах всё сильнее разбухали, делая ночь ещё непрогляднее. Макс попытался вручить мне свой нож, но я отказался; уверил, что мне не страшно, а на обратном пути я вообще буду «вооружён» топориком.

– Топор я воткнул в лиственницу, где у Саньки умывальник висел, – крикнул мне Макс, когда я ступил на тропу, ведущую к реке.

Мне не было страшно. Даже появилось приятное ощущение от собственной бравады. Пока я шёл вдоль Эльгакана, мне хотелось, чтобы сейчас же, немедленно на меня напали волки, а я геройски разделался бы с ними голыми руками, вооружившись только своей храбростью. Но, когда я переплыл на камере через Гилюй, мой воинственный пыл начал угасать.

Поскольку камера была плохо управляемой, меня сильно отнесло вниз по течению и прибило к Берёзовому зимовью. Пришлось долго подниматься и волочить камеру за собой по мелководью. На протоке я успел отметить, что ни один из поплавков на поставленных сетях не утонул, а это значит, что рыба в них ещё не попалась.

Доплыв до тропы, ведущей на Медвежье озеро, я долго сидел, не решаясь оставить реку, на которой чувствовал себя в безопасности. Впереди – в чёрной стене кустов – что-то трещало и шебуршалось. Слышались какие-то вкрадчивые шаги. Налетевший ветер зловеще зашумел в верхушках деревьев, создавая музыкальный фон для окружавших меня декораций к фильмам ужасов. Высохшая, мёртвая лиственница, склонившаяся над протокой, зашевелила кривыми руками. Громко, как выстрел, хрустнула сухая ветка на берегу, где-то рядом.

Усилием воли я заставил себя спрыгнуть с камеры и пойти к Медвежьему озеру. И в этот момент страх стал настолько материальным, что я почувствовал его ледяные руки, сжавшие мои виски. В отчаянии я стал мысленно цепляться за что-нибудь героическое. Подвиг панфиловцев! Герои Афганистана! Ленин! Маресьев! Нансен! Карарбах[62]! Нет! Не то! Что-то доброе и тёплое. Аня! Красота! Любовь! Нет! И тут передо мной неожиданно всплыл светлый образ, сидевший глубоко в подсознании. Образ женщины, которая никогда не знала и не узнает о моём существовании, но которую я тайно люблю всю жизнь. Сначала всплыли строчки из песни, во время которой от округлого перекатывания звуков голоса её исполнительницы у меня кружилась голова и бежал по позвоночнику лёгкий и приятный электрический разряд:

Nobody knows who I am,

Maybe you would understand,

Anybody knows what I am,

Out in a secret land.

Nobody knows how

I try not to tell another lie,

Anybody knows, in the end

I'll find a secret land…[63]

Я представил, что, если бы Сандра увидела меня сейчас таким трусливым и нерешительным, была бы очень разочарована. И этот нелепый, надуманный стыд перед почти мифической женщиной придал мне силы. Мгновенно прошёл страх. Вместо него появилась эйфория. Я уже любил эту ночь, эту бесконечную чёрную тайгу, распластанную по планете между двумя океанами и населённую вечно голодными волками и медведями. Я напевал песню на английском языке и мечтал идти вот так целую вечность по чёрной тропе, продавленной среди низкорослых стеблей болотного багульника и голубики и уводящей меня к неведомой опасности.

С мыслями о Сандре я без приключений добрался до Медвежьего озера. Вытаскивая свой топорик из дерева, куда несколько часов назад его воткнул Макс, я почувствовал себя увереннее: хоть какая-то иллюзия оружия в руках. Глядя на зарастающий лишай пепелища, мне стало грустно: я вспомнил первую нашу встречу с Санькой Моховым: как откачивали его от приступа, как плавали проверять вентеля и сети, как хвастал он спрятанной «Белкой».

«Пригодилось бы мне сейчас это ружьё», – подумал я.

И тут меня осенило: а ведь никто, кроме меня, не знал, где Санька Мохов прячет ружьё! Даже Макс. После того как Саньку задрал медведь, зимовьё сожгли, но ружья точно не было в зимовье, он всегда прятал его, уезжая. В тот роковой день Санька только приехал на «Буране». Он не успел бы достать «Белку». Значит…

И я, обойдя пепелище, ускоренным шагом, почти бегом направился к упавшему дереву. Сначала долго не мог найти место. Пришлось успокоиться и вспомнить. Вот невысокие молодые сосенки, густо растущие на сухом взгорке; вот старое упавшее дерево, одетое в мох, словно леший в суконку; вот кусок коры, отодвинув который я должен нащупать болотный сапог…

Я чуть сознание не потерял от радости, когда наткнулся на болотник и знакомую тяжесть в нём. Это невероятно – ружьё было на месте! Я посветил спичкой, осматривая стволы: обнаружилось лишь несколько слабых пятен ржавчины, ружьё прекрасно сохранилось в промасленной тряпке. Там же – в сапоге – были спрятаны три пачки мелкашечных патронов по пятьдесят штук в каждой, два патрона 28 калибра с дробью тройкой и десять пустых позеленевших латунных гильз. Я тут же собрал и зарядил «Белку», радостно крикнув: «Теперь мне ни волк, ни медведь, ни сам Харги[64] не страшны!» Не понимающая моей радости тайга равнодушно спала. И даже эхо поленилось разносить мой победный клич – он увяз в сыром воздухе уходящей ночи.

Пробираясь к тропе напрямик через кусты карликовой берёзки, я запнулся о лист жести. Под ржавым металлом нога ощутила подозрительную искусственную пустоту. В неярком свете горящей спички я увидел в этой пустоте тускло блеснувшую раму бензопилы. Ещё один Санькин тайник! Судьба щедро наградила меня подарками в эту ночь! Неужели это была плата за то, что не струсил и дошёл до цели?..

На протоку я вышел, когда над тайгой уже растеклись грязно-синие сумерки. Короткая июньская ночь таяла. Сонно и разобщённо щебетали только что проснувшиеся мелкие птахи. Из рыхлого провисшего неба накрапывал дождь.

Я снял с плеча бензопилу и аккуратно положил на доску, служившую сиденьем у самодельного плавсредства. Ружьё разрядил и повесил через плечо. Проверил, не выпадет ли стартер бензопилы из кармана брюк. Застегнул на поясе кирзовый чехол с топориком.

Оттолкнув камеру от берега, я вспрыгнул на неё и погрёб вниз по течению. Протока пахла тиной. Поплавки наших сетей по-прежнему плавали на воде – сети были пустыми, но сейчас меня это не огорчало.

Где-то позади меня – с той стороны, откуда я только что пришёл, – покатилось по сопкам долгое и протяжное волчье: «Оу-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…»

А дождь всё усиливался. Пришлось накинуть на голову капюшон энцефалитки.

Подплывая к нашему берегу, я подумал, что Лёньке и Филину не повезло – они не успеют пройти испытание: ветер разметал синие лоскуты ночи, наступило холодное таёжное утро.

Глава XXII

В поисках пропавшей лодки

Ожидая моего возвращения, друзья не спали. Сначала долго сидели у костра, над которым болтался на цепи закопчённый, периодически опустошаемый ими чайник. А когда дождь усилился, перебрались в зимовьё и затопили печку.

Меня не было гораздо дольше, чем Макса, и парни не на шутку встревожились. Хуже всего было то, что они даже не могли отправиться на поиски, потому что не на чем было переплыть Гилюй.

Подойдя к зимовью, я снова зарядил ружьё и выстрелил в воздух из обоих стволов по очереди. Со скрипом открылась дверь, и на пороге показался Макс с хмурым лицом и колуном в руках, вслед за ним на улицу вывалились Филин и Лёнька.

При виде меня лица парней мгновенно посветлели. Но когда они осмыслили детали моего образа, представленные в виде бензопилы на плече и ружья в руках, они снова на непродолжительное время впали в ступор. А потом завалили меня восхищёнными расспросами и возгласами удивления.

– Это же Санькино ружьё! – воскликнул Макс, вертя в руках «Белку». – Как ты его нашёл? А я думаю, какой это идиот у нас под дверью стреляет!

После того как рассмотрели ружьё, принялись за бензопилу. Дождь в это время прекратился, похудевшие тучи расползлись за горизонт; деликатно выглянуло солнце.

Филин встряхнул инструмент, проверяя, есть ли бензин. В баке обнадёживающе булькнуло. Он открыл краник под баком, кнопкой подкачал бензин в карбюратор, взял у меня стартер, надел на двигатель, большим пальцем левой руки нажал рычаг газа, а правой резко рванул тросик на себя. Бензопила недовольно крякнула, стартер отлетел и укатился в кусты.

– Ну-ка, дай я попробую! – сказал Макс, беря у него «Дружбу».

Филин сходил за стартером.

Несмотря на интенсивные рывки тросика, бензопила заводиться не хотела, только утробно урчала: р-р, р-р-р…

Макс передохнул, разминая и встряхивая уставшую руку, и снова рванул тросик:

Тра-та-та-та-та-та-та! – весело затарахтела «Дружба», источая едкий голубой дым.

И от этих звуков стало внезапно весело.

– Ну всё, теперь мы дровами на год вперёд обеспечены! – возликовал Филин, пытаясь перекричать рёв двигателя.

– И не надо больше мучиться с «Дружбой-два»! – обрадовался Лёнька, который вместе с Филином вчера целый день пилил сухостой двуручной пилой.

Макс подошёл к поваленной лиственнице и начал распускать её на чурки. Но где-то на середине ствола в баке закончился бензин, и пила заглохла.

– Ничего, в другой раз я у бати выпрошу бензин или стырю, если не даст, – заверил нас Филин.

– И напильник круглый надо принести: пила совсем тупая, – сказал Макс, ощупывая горячую, облепленную жёлтыми опилками цепь.

Наигравшись бензопилой, мы принесли с помойки пустые консервные банки, которых за зиму скопилось много, и расстреляли по ним пачку патронов 5,6 мм.

И лишь после того забрались в избушку и наконец заснули.

Проснувшись, мы с Максом проверили сети. Как я и предполагал, они оказались пустыми. Даже щука не попалась, хотя на мелководье вдоль берега активно плескалась. Поскольку сети ещё не успели замусориться, мы не стали их снимать.

Вернувшись в зимовьё и подкрепившись супом, сваренным Филином, стали думать, как вернуть лодку. Я предложил сплавать на турбазу: скорее всего, Антон бросил лодку там за ненадобностью.

Только тут мы заметили красивый японский спиннинг, прислонённый к лиственнице за зимовьём.

– Во как драпанул, – с иронией произнёс Макс, – даже спиннинг свой фирменный забыл.

Через полчаса я уже плыл на камере по Гилюю в том направлении, в котором вчера дезертировал Антон.

Турбаза «Холодный ключ» была популярна у руководства «Главбамстроя» во время активного строительства железной дороги – с 1974 по 1984 год. Многих важных гостей города – начальников из Москвы и артистов – возили сюда отдыхать. Но к концу восьмидесятых, когда укладка железнодорожного пути на БАМе была закончена и велись завершающие работы, количество приезжающих знаменитостей резко уменьшилось, и база потеряла популярность. Некоторое время её ещё посещали простые горожане, но потом и их не стало.

В этот день база отдыха тоже была безлюдной и молчаливой. Я долго стучал в дверь сторожки, прежде чем мне удалось разбудить её безмятежно спящего обитателя.

– Был тут мальчонка учера, – припоминал заспанный сторож, почёсывая седую щётку щетины, отросшую на пергаментных измятых скулах. – На лодке приплыл потемну. Звонил из сторожки родителям у Тынду. А через час укатил с ими на машине… на крутой такой… как её?.. – Сторож наморщил и без того морщинистый лоб. – На «девятке» красной!

– А лодку этот парень, случайно, тут не оставлял? – с тайной надеждой поинтересовался я.

– А как жешь! – ответил сторож. Затем достал из кармана измятую пачку «Астры», вытряхнул из неё искривлённую, сплющенную сигарету, сунул между жёлтых потрескавшихся губ и только потом продолжил: – Пытался оставить, но я не узял!

Тут он похлопал себя по карманам коричневых затрапезных брюк с протёртыми отвисшими коленями, достал фанерный коробок, встряхнул его, вынул спичку, чиркнул, поднёс вялое, боязливое пламя к сигарете, сладко зачавкал ртом, раскуривая, а потом продолжил, глотая и вдыхая дым и щурясь от удовольствия:

– Лодка – это, паря, штука серьёзная: пропадёт, а мне отвечать. Чуть чо с ей случись – мыши, там, подстригут, иль украдёт кто – спросят с меня. А у меня на её ни накладной, ни квитанции. Поэтому – не положено. Лодку они с собой забрали.

Было понятно, что придётся ехать в город. Я попытался оставить камеру сторожу, чтобы отправиться в путь налегке, но он и на этот раз проявил бюрократическую принципиальность – без накладной и акта приёма-передачи с печатью брать на себя ответственность в хранении на территории базы постороннего плавсредства категорически отказался. Так, с камерой, я и пошёл по пыльной песчаной дороге до Первомайского, а там поймал грузовик, который довёз меня до подвесного моста через речку Тынду.

С недавних пор Антон жил в нашем дворе: меньше месяца назад их семья переехала в новый коттедж, тот самый, из которого мы с Максом зимой таскали доски для зимовья. Антон, скорее всего, увидел меня в окно, потому что, когда я подошёл к его палисаднику, он уже спускался с крыльца мне навстречу со сдутой, компактно сложенной лодкой и вёслами в руках.

Я был невероятно зол, ведь мне пришлось возвращаться в город, вместо того чтобы сидеть где-нибудь на берегу и ловить рыбу, и я обозвал Антона трусом. Антон начал оправдываться, объяснять, что поплыл порыбачить на спиннинг и его отнесло к «Холодному ключу», опустилась ночь, и он вынужден был вызвать родителей.

– Спиннинг захотел покидать?! – возмутился я. – Что ж ты его с собой не взял тогда?! А вот гитару не забыл! И рюкзак с продуктами! Ты просто волков испугался! Трус!

В этот момент, к моему удивлению, на крыльце показалась Аня, вышедшая из квартиры Антона. Она слышала наш разговор.

– О каких волках вы тут говорите? – поинтересовалась у нас девушка.

– Да ты понимаешь, глупость какая-то, мальчишество, – начал раздосадованно оправдываться Антон с виноватой улыбкой на лице, – парни услышали в тайге якобы вой волков и предложили ночью сходить в их логово поодиночке. Ведь это глупость, и… – Тут он немного помолчал, подбирая аргументы, а затем продолжил: – И, между прочим, это грубое нарушение техники безопасности.

– И ты, вместо того чтобы пройти испытание, удрал домой, получается? – строго спросила Аня у Антона.

– Да не удрал я! – воскликнул парень. – Здравый смысл возобладал, и я решил…

– Не ожидала от тебя! – брезгливо перебила Аня.

Антон замолчал и опустил голову.

– Ну а ты, Серёжа, прошёл испытание? – спросила у меня девушка.

– Да, прошёл, – ответил я как можно развязнее, – даже обнаружил тайники с двустволкой и бензопилой. Теперь у меня ружьё есть.

– Да врёт он! – крикнул Антон. – Не слушай его, Аня!

Аня улыбнулась мне, не глядя на Антона, вышла из палисадника и направилась к автобусной остановке. Антон закрыл квартиру на ключ и побежал за ней. Перед остановкой возле магазина «Северянка» они долго спорили о чём-то, активно жестикулируя руками. Затем Аня ушла, а Антон стоял и смотрел ей вслед…

Я пошёл домой. На душе было радостно. Но не от того, что Антон получил по заслугам, а от того, что Аня теперь вряд ли захочет с ним дальше встречаться. А значит, есть надежда, что она будет встречаться со мной.

Домой я наведался только потому, что проголодался: моя одиссея продлилась целый день, а был уже вечер. Ни матери, ни сестры дома не оказалось. Еду в холодильнике я тоже не обнаружил. Пришлось довольствоваться хлебом с солью и луком, которые я запил водой. С собой я прихватил одну из трёх замороженных куриц, найденных в морозилке.

Перейдя через Шахтаум по решётчатому металлическому ригелю от козлового крана, когда-то кем-то брошенному тут и служившему мостом, я с трудом поднялся по склону сопки к дороге, ведущей в посёлок Восточный. Я нёс на себе сложенную резиновую лодку, три весла (одно байдарочное и два обычных), надутую камеру от К-700 и пакет с мороженой курицей. Кое-как добрался до очистных сооружений. Оттуда свернул и спустился по каменистой дороге к речке Тынде, накачал ртом резиновую лодку, привязал к ней камеру, вставил вёсла в уключины и поплыл вниз по реке. До Колхозных озёр я не поехал на попутках потому, что не захотел тащить потом весь этот нелепый скарб через марь шесть километров.

Солнце в последний раз обрызгало красным закатным соком обширный плёс перед Сталинским мостом и скрылось за сопкой. Густели сумерки.

Река была настолько мелкой, что сразу за Сталинским мостом мне пришлось вылезти из лодки и тащить караван резиновых судов за собой по перекатам на буксире до самых островов, расположенных напротив зловонного ручья с очистных сооружений, красноречиво именуемого в народе Вонючкой. Затем я снова немного проплыл и опять тащил за собой лодку и камеру…

Незаметно наступила тёмная, безлунная ночь. Разогретая за день река выдохнула из себя туман. Глянцево-чёрная пустота вокруг стала такой непроглядной, что пришлось причаливать к берегу. На высокой песчаной террасе в районе Колхозных озёр я развёл костёр. Из еды имелась только оттаявшая сырая курица, которую нечем было даже посолить. Смирившись с голодом, я заснул. На реке булькал перекат, и сквозь сон мне казалось, что это плещутся щуки, попавшие в наши сети на Гилюйской протоке.

Проснулся я рано утром. Костёр потух, было сыро и холодно. Над рекой по-прежнему висел туман, сквозь который сочился блёклый пепельный рассвет. Видимость на реке была нулевая, и не оставалось ничего другого, как ждать, пока туман рассеется. Но когда сквозь него стали просвечивать первые розовые акварельные блики солнечных лучей, я не выдержал: залил костёр водой, сел в лодку и поплыл в неведомое.

Мне следовало бы двигаться вдоль левого берега: именно с этой стороны в Тынду врезается под тупым углом Гилюй, растворяя её в себе. Но левый берег был усыпан отмелями и перекатами. К тому же из-за обширных каменистых кос, на которых хозяйничал туман, не было видно прибрежной тайги. Чтобы иметь хоть какие-то ориентиры и не натыкаться беспрестанно на мель, я прижался к правому берегу и плыл вдоль ивовых кустов, живописной зелёной полуаркой нависавших над водой.

Суетливо посвистывали птицы. Прыгали из воды гольяны за мошкой. Звонко и докучливо пищали комары, изредка кусая меня в шею, лицо и уши. Река мягко постукивала о мою лодку. Сзади временами тёрлась о борта надувная камера, плывущая на буксире.

Я пытался разглядеть базу отдыха, находившуюся на впадении рек, чтобы вовремя переплыть на другой берег и подняться по Гилюю до зимовья. Но туман и тальник спрятали её от меня. Это печально и прискорбно признавать, но я прозевал базу и проплыл мимо. В тумане утратилось чувство пространства и времени. Меня отнесло далеко вниз по Гилюю. И что самое неприятное, продолжало нести и дальше.

Впереди замаячило какое-то буро-зелёное пятно явно искусственного происхождения. Пятно приближалось и увеличивалось. Проплывая мимо, я увидел, что это была брезентовая палатка, усыпанная каплями росы. Недалеко от её входа дотлевал костёр, обложенный крупным булыжником. Возле костра стоял измазанный сажей котелок и три металлические кружки. Повсюду были разбросаны в беспорядке какие-то тряпки, удочки, обувь. Они тоже были мокрые от росы. Хозяева, видимо, находились внутри палатки во власти безмятежного утреннего сна.

А я всё плыл и плыл неизвестно куда…

Глава XXIII

Медведь, курица и щуки

Туман начал рассеиваться, и я обнаружил, что река стала слишком широкой. Пропали отмели и перекаты.

«Очень уж много воды, – тревожно думал я, – не похоже на Тынду…»

С этими невесёлыми мыслями причалил к берегу, чтобы решить, как быть дальше. Я интуитивно чувствовал, что плыву не туда. На берегу размялся и стал дожидаться прояснения, чтобы по ширине реки определить Тында это или Гилюй.

Вдруг на том берегу, на косе, послышались шаги – заскрежетали камни под чьими-то ногами, звякнула пустая консервная банка.

«О, рыбачит кто-то, сейчас узнаю, правильно ли плыву!» – обрадовался я и закричал:

– Здравствуйте! Подскажите, какая это река? Я заблудился!

Но рыбак не отвечал. Он на некоторое время затих, а потом снова неспешно зашагал по речной гальке.

«Глухой он, что ли?»

– Это Гилюй или Тында?! – вновь крикнул я, сложив ладони рупором.

Снова звякнула и поскакала по камням консервная банка.

«Странно, я отчётливо слышу каждый его шаг, а он не слышит моего громкого крика. В самом деле глухой».

– Эй, вы меня слышите?! Какая это река?!

Подул ветерок, занавес слабого уже тумана заколыхался и приоткрыл моему взору бурое бесформенное пятно на том берегу, передвигающееся на четвереньках.

И этот же ветерок принёс короткий и злобный рык: «Ур-р-р-р-р!»

Пятно стало стремительно приближаться к кромке воды. Послышался всплеск и ещё один хриплый протяжный рык, окончившийся раздражённым стоном.

«Медведь!» – с ужасом понял я и, не раскатывая болотников, бросив весь свой надувной флот, побежал вдоль берега в том направлении, откуда только что приплыл. Мне было так страшно, что я даже не мог заставить себя оглянуться. Казалось, если увижу бегущего за собой зверя, то уже не будет сил двигаться дальше: страх парализует меня. Я бежал и отчётливо слышал, как хрустела позади галька под массивными лапами медведя, как его острые когти скрежетали о камни. Даже различал надсадное сипение и учащённое дыхание.

Минут через пятнадцать или двадцать показалась палатка туристов, мимо которой я недавно проплывал. Её вид придал мне уверенности. Я оглянулся и… увидел, что позади никого нет.

От тумана тоже не осталось и следа. Над тайгой светило крупное огненно-жёлтое солнце. Становилось жарко. Комары попрятались, их сменили крупные серые слепни.

Не желая тревожить туристов, я развёл костер, помыл котелок и, набрав воды, повесил его над жгучим бесцветным пламенем. Мои хлопоты разбудили хозяев. Их было трое. Имён я за давностью лет не помню, а придумывать новые людям, сыгравшим в моей жизни хоть и добрые, но эпизодические роли, не вижу смысла.

Они были на год или два старше меня. Все трое учились в СПТУ-7 и даже немного знали Макса. Я рассказал, что сплавлялся в тумане и, скорее всего, пропустил устье Тынды, где мне нужно было свернуть вверх на Гилюй. Мои худшие опасения подтвердились. Меня отнесло километров на семь ниже по течению. Туристы пожаловались, что у них закончилась еда, а машина за ними придёт только завтра. Я сообщил, что у меня в паре километров ниже по реке находится лодка, а в ней – курица.

– Так что же ты раньше молчал! – обрадованно воскликнул один из парней, с густой рыжей шевелюрой и огромными веснушками, образующими обширные колонии не только на лице, но и на шее, и на открытых, широко выпирающих из-под майки округлых плечах.

Но идти одному к лодке, возле которой меня, скорее всего, караулит голодный медведь, не хотелось. И, не говоря ни слова о медведе, я предложил кому-нибудь составить мне компанию. Рыжий, являясь, видимо, самым голодным, согласился сходить со мной. Не дожидаясь, пока вскипит чай, мы пошли за моим скарбом.

Рыжий не умолкал: увлечённо рассказывал о походах, в которые ходил; о каких-то пещерах и скалах; о том, как много он знает туристических песен под гитару; о том, что однажды занял пятое место в районном конкурсе бардов… Я же думал только о медведе и всё время всматривался в даль. На всякий случай я поднял валяющуюся под ногами толстую палку, выбеленную рекой: с ней было больше уверенности. Чтобы мой спутник ни о чём не догадался, я опирался на палку, словно на посох, как будто облегчающий мне путь.

Как ни странно, но плавсредства мои оказались целыми и невредимыми. Даже курицу хозяин тайги не тронул. Я предположил, что он вообще не переплывал на этот берег. Но, возвращаясь с лодками на буксире к стоянке туристов, я заметил в испаряющейся лужице на косе крупный свежий отпечаток медвежьей лапы, глубоко вдавленный во влажный ил. Холодок пробежал у меня по спине. Мой не в меру разговорчивый спутник, к счастью, след не заметил, поэтому ненужной паники удалось избежать.

Вернувшись в лагерь, мы сварили курицу и съели её. Затем долго пили чай, разговаривали и в конце концов сердечно распрощались, оставшись друзьями. Уходя, я сказал парням, что неподалёку бродит медведь, и посоветовал им быть осторожными. Но они только посмеялись надо мной, дружески обозвав фантазёром. Наши пути разошлись: я отправился вверх – к устью Тынды, мои новые знакомые размотали удочки и пошли к реке – добывать еду на ужин.

На зимовьё я вернулся лишь к вечеру.

– Тебя только за смертью посылать, – одновременно и радовался, и возмущался Макс. – Ты через Москву, что ли, на «Холодный ключ» плавал?

– Нет, всего лишь через её «крайнюю точку» – Тынду, – ответил я. – А из Тынды уже почти сутки сюда добираюсь. Лучше б попутку поймал и через озёра пешком пошёл.

И я рассказал парням о своих приключениях.

– Хорошо хоть в Зейское водохранилище не уплыл, – заключил Макс, с интересом и улыбкой выслушав мою историю.

Лёнька Молчанов удивился, что Антон всё-таки оказался трусом; он до последнего надеялся, что с Щёголевым что-то случилось и что он покинул нас по стечению каких-то загадочных обстоятельств.

Филина же больше всего расстроило, что я не довёз курицу и к тому же съел её с абсолютно посторонними людьми.

– Я бы из неё сейчас такого цыплёнка табака сварганил! – разочарованно сокрушался он.

Первым делом мы поплыли на протоку, где стояли сети, не проверенные со вчерашнего дня. Жаль было загубить рыбу. Поскольку у нас теперь была лодка, поплыли мы вчетвером: Макс, Филин и Лёнька на лодке, а я на камере. Но, к нашему удивлению, сети оказались пустыми. Лишь два карася запутались в сороковку. А между тем рыба в реке была. Вдоль берега на прогретом солнцем мелководье, словно маленькие крокодильчики на Амазонке, плескались щуки-травянки.

Полупустые садки угнетали, ведь никаких мясных и рыбных запасов у нас не было.

– Хоть снимай сети и ходи с острогой по берегам, – ворчал Филин.

– Днём не получится острогой: травянка ближе, чем на пять-шесть шагов не подпустит, – ответил Макс. – Пробовали мы с Серёгой, давно уже. Ночью надо колоть.

Я смотрел на берег, где время от времени показывались из воды блестящие на солнце чёрные спины щук; вода под ними бурлила и расходилась волнами. И мне вдруг пришла в голову идея, которую я тут же озвучил друзьям: я предложил снять сети, связать их между собой и полностью перекрыть протоку на слиянии с Гилюем.

– Серёга, ты же сам понимаешь, что сети в натяг встанут, – возразил Макс, – толку от них будет ещё меньше, чем сейчас.

– Тут правильность установки вообще роли не играет. Перегородим протоку, возьмём палки и пойдём вдоль берега шугать. Выгоним к сетям всю щуку. Загнанная и перепуганная, она не будет осторожничать, смотреть, как там сеть стоит. Сама пулей влетит.

Друзьям моя идея понравилась, и мы тут же принялись воплощать её в жизнь.

Наглухо перекрыв сетями протоку в самом узком месте – перед впадением её в Гилюй, – мы осторожно по лесу вернулись к месту, где начиналось скопление щук, вытянулись цепью от берега на глубину по пояс и, громко топая ногами, крича и стуча по воде палками, поднимая фонтаны брызг, искрящихся на солнце всеми цветами радуги, пошли по протоке. Обезумевшие от непривычного шума щуки заметались и в панике бросились от нас к сетям, как я и предполагал. Некоторые из них тут же запутались, другие, наиболее умные, завидя перед собой преграду, выпрыгивали из воды и перескакивали через сеть. Сообразительность щук нас очень удивила.

Мы вытащили из сетей около десятка рыбин весом от пятисот граммов до килограмма, подождали около часа и повторили загон. Во второй раз травянок было гораздо меньше: всего три щуки попались в сети. Большинство рыб снова ушло, перепрыгнув через ловушку.

За два захода мы перепугали и разогнали всю щуку. Протока выглядела пустынной. Только гольяны ликовали, облюбовав тёплые и уютные мелководные места там, где недавно хозяйничали зубастые хищники.

Поднимаясь несколько часов назад по правому берегу Гилюя, я проходил мимо соединяющейся с ним широкой мелководной старицы, заросшей осокой. Старица так же, как и наша протока, кишела травянкой. Загон на старице обещал быть перспективным. Мы сняли сети, сели в лодки и поплыли к устью Тынды. Перегораживая старицу, мы учли наш прошлый неудачный опыт, когда большинство щук перепрыгнуло через сети, и повесили поплавковый шнур на шесты-опоры, воткнутые по всей ширине перешейка между старицей и рекой. Таким образом сети перекрывали пространство от речного дна до поверхности воды и метровое пространство над водой.

«На этот раз ни одна щука не уйдёт!» – радовались мы.

Старица была неглубокой, поэтому мы растянулись цепью на всю её ширину. Расстояние между нами было около десяти шагов. По команде мы медленно пошли в сторону перегородки. Так же топали ногами, лупили палками по воде впереди себя и по бокам и что есть мочи горланили на разные голоса: кто пел, кто кричал, кто ругался. Шумом и брызгами мы растревожили не только рыб, но и мошку, которой тут, в благодатных тропических для неё условиях, скопилось несметное количество. Мошка пировала: облепляла нас – раздетых до пояса, заползала в уши, в нос, упиваясь и обжираясь нашей плотью! В азарте мы не обращали на мошку внимания, ведь впереди плескались и нервно мчались к сетям чёрные тела травянок.

Вот мы уже вплотную приблизились к сетям! Уже видно, как бьются и мечутся щуки, запутавшиеся в них! Есть добыча! Но какая жалость! Снова нашлись смышлёные. Щука выскочила из воды, ударилась о натянутое полотно и отскочила обратно. Ещё попытка! И речная хищница грациозно перелетает через сеть, как прыгун через шест! Вот это зрелище! Бах! Лупят наши ивовые палки по воде! Бах-бах! Взлетают в воздух сверкающие брызги! Бах! Ещё одна искрящаяся извивающаяся щука перелетает через сеть и уходит в Гилюй! А другая отскакивает от ячеек и, проскальзывая между наших ног, возвращается в старицу! И всё сильнее свирепствует мошка! Пирует на наших телах! Но мы, мокрые и счастливые, ничего не видим вокруг, кроме мечущихся в панике рыбьих тел!..

Первый загон принёс около двадцати пяти травянок. Некоторым, как это ни странно, удалось перепрыгнуть через метровый капроновый забор. А часть ушла снова в протоку.

Горит тело от укусов мошки, зудят и слезятся глаза, но мы решаем сделать ещё загон. И снова всё повторяется: часть щук запутывается в сетях, часть сигает через них в спасительную реку, часть уходит сквозь загонщиков назад. На этот раз духи реки подарили нам ещё семь щучек. Начинало темнеть. Мы решили закончить рыбалку и снять сети.

Только сейчас мы обратили внимание друг на друга. За несколько часов мошка так искусала наши лица, что они потемнели и опухли, а вместо глаз остались лишь узкие вздутые щели без ресниц.

– Парни, да вы ж эвенками стали! – смеялся Филин, указывая на нас пальцами.

– На себя посмотри, бурят, – беззлобно бурчал Макс, укладывая в лодку мешок с сетями.

Всю дорогу до зимовья мы, нещадно искусанные мелкими кровопийцами, подшучивали друг над другом.

Эвенками и бурятами мы были не больше суток. Уже утром отёк начал спадать, и глаза наши стали раскрываться шире. Но кожа ещё долго зудела.

Ничего не даётся даром в тайге. Зато после нескольких загонов у нас было сорок пять щучек-травянок, которые оказались очень вкусными в солёном, жареном и варёном виде и которых нам надолго хватило.

Глава XXIV

Короткий пляжный роман

В конце августа на зимовье произошла авария: сломалась топочная дверца у печки. А случилось это так. Ночью был заморозок, и под утро стало настолько холодно, что Филин не вытерпел, вылез из-под одеяла и начал растапливать печку. Я слышал, как хлопнула дверь избушки, как с тяжёлым дробящимся грохотом посыпалась на пол охапка дров, как чиркнула спичка, сломалась и снова чиркнула…

А потом сквозь дрёму почувствовал мягко разливающееся по избушке тепло…

Через несколько минут меня разбудил глухой стук, едкий запах дыма, звяканье металла и приглушённые ругательства Филина. Он спросонок натолкал в печь так много дров и так криво, что те, не помещаясь в топку, торчали наружу, в результате чего дверца не закрывалась на защёлку. Тогда наш истопник несколько раз двинул по дверце ногой, пытаясь таким образом утрамбовать топливо. Старые, поржавевшие оконные петли, на которых держалась тонкая самодельная дверца, лопнули, и она отвалилась. Когда мы все проснулись, печка жалобно и изумлённо смотрела на нас с широко раскрытым набитым ртом, из которого валил густой, уплывающий под потолок белый дым. На полу в предрассветном полумраке угадывались контуры отломившейся дверцы.

Несколько дней мы мучились, подпирая дверцу топки поленьями. Но приближающаяся осень заставляла задуматься о ремонте. Сварочного аппарата у нас не имелось, а это значит, что нужно было нести печку в город, а потом обратно. И бóльшую часть пути – на руках. К тому же это наследство, доставшееся нам от Саньки Мохова, ещё и прохудилось в нескольких местах по швам. И ночью сквозь трещины было видно, как беспокойно бьётся внутри синее пламя и переливаются красные угли.

И все эти дни у меня перед глазами периодически всплывал образ добротной и почти бесхозной печки, виденной где-то совсем недавно. И когда Макс обронил в разговоре слово «УМС», я внезапно понял, что именно беспокоило моё подсознание. И у меня возникла идея, как обзавестись новой печкой. Я поделился этой идеей с Максом. Мы недолго посовещались, а потом объявили Филину и Лёньке, что идём сегодня ночью в УМС.

Об этой памятной для меня ночи я и хочу рассказать. Но сначала объясню, каким образом мне удалость узнать о печке, согревающей тщательно скрытое от посторонних глаз лесное строение, находящееся на самом краю города – возле микрорайона, именуемого в народе посёлок УМС.

В июле мы вернулись в Тынду, чтобы продать первую ягоду северного лета – жимолость. Так как год был неурожайный, ягода стоила дорого, и мы хорошо заработали. На вырученные деньги купили соль, муку, макароны, крýпы, подсолнечное масло, чай, сахар, тушёнку «Великая стена», сладости и даже несколько жестяных банок индийского кофе. Уложили провизию в рюкзаки, но сразу возвращаться в тайгу не стали: лето было в самом разгаре, весь берег реки был усыпан поджаривающимися пляжниками, растекался соблазнительный солоноватый дым от мангалов, носилась музыка из кассетников:

Вернёмся мы опять,

Пускай пройдёт зима,

В наш летний диско-бар,

Где музыка слышна-а-а…[65]

На том самом повороте реки – на отрезке между устьем Шахтаума и Сталинским мостом, – где месяц назад я начал свой сплав, увенчавшийся встречей с медведем, мы с Максом переплыли на противоположный берег и расположились на песчаном пляже, намытом рекой на крутой излучине. Народу здесь не было. Не все имели лодки, как мы. А чтобы перейти реку по Сталинскому или подвесному мосту, нужно было сделать большой крюк, к которому не располагала жара.

По таёжной привычке, чтобы зря не мочить трусы, мы купались голышом. Когда река охладила нас и кожа покрылась крупными пупырышками, а губы посинели, мы вышли на берег. Макс развалился на песке, подставив тело под горячие солнечные лучи, а я стал выкладывать на песке из камней огромную двадцатиметровую надпись «SANDRA».

– Делать тебе нечего, Серёга, – добродушно ухмылялся Макс.

Но я не обращал внимания на иронию друга.

Места здесь живописные. Противоположный берег выглядит причудливо: природа словно гигантским ножом отрезала половину сопки, одну часть которой раздробила и унесла река, а другая отвесной жёлтой скалой обрывалась вниз. Под этим причудливым клифом на уютной лужайке, поросшей молодой травой, прорисовывались две белые девичьи фигурки в бикини; насколько мы могли разглядеть, незнакомки лежали на покрывалах и, скорее всего, читали книги. Но время от времени они принимали сидячее положение и подолгу, с явным любопытством смотрели в нашу сторону. Поскольку расстояние было солидное, я не боялся за свой непотребный вид и всё так же разгуливал голышом.

Я уже встраивал последние камни в перекладину последней буквы «А», как вдруг услышал тревожную реплику Макса, пристально наблюдающего за нашими неведомыми соседками:

– У них бинокль, Серёга. И они только что передавали его друг другу.

– Бинокль?! – встревожился я. – Не может быть! Я же голый!

И я начал в панике носиться по берегу, разыскивая свою одежду. Макс тоже на всякий случай оделся.

Девушки и вправду передавали из рук в руки какой-то небольшой предмет, который прикладывали к глазам. Но разглядеть, был ли это бинокль, не представлялось возможным. Я на всякий случай погрозил в сторону противоположного берега кулаком. И странный предмет тут же исчез из рук незнакомок.

Купаться расхотелось. А вот девушки, наоборот, очень нас заинтересовали. Мы сели в лодку и поплыли на тот берег. Незнакомки встретили нас смущёнными улыбками. На покрывале одной из них поблёскивал на солнце маленький белый театральный бинокль. Горячая кровь стыда прихлынула к моему лицу.

Девушки были на год младше меня. Одна из них была слегка полноватой блондинкой. Её светлое лицо украшали большие, широко распахнутые глаза, обведённые карандашом тонкой чёрной линией, с льдинками голубых зрачков, от которых веяло приятной весенней прохладой. Ресницы были длинными, чёрными и очень выразительными. Кожа у девушки под воздействием ультрафиолета стала розовой и воспалённой, как и у всех представителей нордического типа. Девушка была улыбчивой и общительной. Именно ей принадлежал бинокль. Чуть позже она призналась, что бинокль забыл её младший брат, с которым они утром пришли на речку и который давно ушёл с друзьями на другой пляж.

Её подруга была смуглой, застенчивой и, судя по всему, умной. И без того узкие глаза были подведены стрелками. В руках она держала томик «Евгения Онегина» в мягкой обложке из серии «Классики и современники»: Татьяна на обложке сморкалась в платок и нервно обмахивалась веером, Онегин горестно держался за голову.

Мы познакомились и разговорились. Блондинку звали Лера, а её подругу – Тамара. Через несколько минут я уже сидел на покрывале Леры и рассказывал ей таёжные байки, отчаянно сочиняя про схватки с медведями и волками. Макс с Тамарой, найдя общий интерес в книгах, говорили о классической литературе.

День клонился к закату, и жара начала спадать. Мы пригласили девушек покататься на лодке. Сплавали к Сталинскому мосту и там чуть не довели их до истерики, расхаживая по перилам; а прогрохотавший товарный состав только усилил эффект: мост дрожал, металлический лязг закладывал уши, завихрения воздуха едва не сбивали с ног, а мы бесстрашно балансировали на узких металлических полосках над глубокими красноватыми водами реки Тынды.

Затем мы забрались вчетвером на скалу, под которой загорали сегодня девушки, и оттуда, с высоты, был как на ладони виден пляж на противоположном берегу, где я выложил гигантскую надпись «SANDRA». Девушки были в восторге от моей инсталляции. Забегая вперёд, скажу, что эта надпись украшала берег всё лето и осень, выдержав несколько паводков, и лишь на следующий год весной её стёр ледоход. Но с тех пор в народе называют пляж напротив той скалы Сандрой.

Вечером, спрятав лодку в лесу, мы пошли провожать наших подруг домой. Посёлок УМС находится на сопке – чуть выше Мостостроя, по ту сторону дороги, ведущей на Восточный. Жили девушки на самой дальней улице – Дружной. Идти пришлось через весь посёлок. Много любопытных глаз наблюдали за нами. И на обратном пути нам преградила дорогу компания умээсовских парней.

Расспросив, кто мы и откуда, их лидер, невысокий светловолосый парень моих лет, предупредил нас:

– Больше за нашими девчонками не ухлёстывайте, иначе будем по-другому общаться.

Мы, ничего не ответив, пошли домой. Угрозы парней были излишними: мы и так собирались уезжать в тайгу и продолжать отношения со своими новыми подругами не планировали. Но теперь наш отъезд выглядел бы как малодушие. Парни обязательно расскажут Лере и Тамаре об угрозах в наш адрес. А выглядеть трусами в глазах привлекательных девушек не хотелось, поэтому вполне естественно, что утром мы уже были у них в гостях. И демонстративно гуляли по посёлку. Умээсовские это видели, но, пока мы были с девушками, трогать нас не стали. На обратном пути снова поджидали нас на границе посёлка, возле перехода через теплотрассу. И снова их главарь обратился к нам:

– Парни, мы вас предупреждали. Завтра в три часа дня ждём вас на речке у скалы. Можете приводить с собой свой двор.

– Да без проблем, – ответил Макс, – придём.

Умээсовские злорадно и удовлетворённо заулыбались.

Это уже был серьёзный вызов. Парней нашего возраста в посёлке УМС было около двадцати, насколько нам было известно. В нашем дворе проживало чуть меньше, но и на них мы не могли рассчитывать: давно променяв подворотни и подъезды на вольный простор тайги, мы мало с кем общались. Кто за нас пойдёт? Лёнька Молчанов? Полный и неуклюжий, самый добродушный и флегматичный человек, которого я когда-либо знал. Или братья Макса? Один младше меня на два года, другой – на пять лет. Мои одноклассники? Но они и в школе-то лишь насмехались надо мной и моим увлечением тайгой, охотой и рыбалкой. Самая стандартная и безобидная шутка со стороны одноклассников, которую я чаще всего слышал в школе, звучала так: «Ну что, Шаманов, всех зайцев в тайге переловил?» Нет, одноклассники не пойдут. Однокурсники Макса по СПТУ тоже не годятся по тем же причинам. Целый вечер мы провели в раздумьях, но так ничего и не решили. Было ясно одно: умээсовские очень дружны и на встречу придут всем двором. У нас такой команды нет, и придётся отдуваться самим. А это значит верный проигрыш и, что самое неприятное, – быть нам битыми.

В таких невесёлых раздумьях мы зашли к Филину. Он в палисаднике помогал отцу ремонтировать «жигули». Мы даже не собирались его звать с собой, ибо какая разница – двое против двадцати или трое, но Филин, выслушав нашу историю, сам напросился:

– Парни, я с вами! У меня и кастет свинцовый имеется – сам отлил, – и нунчаки, как у Брюса Ли!

И Ванька вынес из дома бесформенный слиток свинца, называемый им кастетом, и самодельные нунчаки в виде плохо обструганных палок, похожих на распиленный черенок лопаты, которые были скреплены бельевой верёвкой.

– Я даже кое-какие приёмчики выучил тут по видику.

И Филин, сняв футболку, чтоб видно было, как играют его мышцы, начал крутить нунчаки, да так виртуозно, что одна дубинка скоро оторвалась и улетела на крышу.

– Фигня, – сказал Филин, разглядывая оставшуюся часть оружия с сиротливо болтающимся обрывком верёвки, – у меня таких болванок полно, отремонтирую.

Вскоре Филин снова исчез в недрах квартиры и появился через несколько секунд с черенком от метлы, который он почему-то называл боевым шестом Шаолиня. Он стал так интенсивно размахивать им, подражая китайским монахам, что мы с Максом благоразумно отошли подальше, чтобы не оказаться тяжелоранеными.

Оптимизм Филина придал нам уверенности. На следующий день к половине третьего мы вышли на дорогу Тында – Восточный и направились к намеченному месту драки. Но не успели мы дойти до очистных сооружений, как показалась толпа, идущая с реки навстречу. Умээсовские так перепугались, что мы приведём много товарищей, что перестраховались и к своим имеющимся двадцати бойцам позвали ещё столько же друзей, знакомых и одноклассников – с каждого района города понемногу.

Филин, вооружённый кастетом, нунчаками и боевым шестом Шаолиня, с недоумением обратился к нам:

– И с этой бандой мы должны драться? Почему вы сразу не сказали, что их будет так много?

– Мы сами не знали, – с обречённым хладнокровием смертника ответил Макс и сжал кулаки.

– Я рассчитывал максимум на пять-шесть человек, – сокрушался Филин, – а тут… такая банда… Может, лучше ноги сделать?..

В районе очистных сооружений наши несоразмерно разные по численности группировки встретились. Несколько умээсовских были с цепями, кое-кто со штакетинами, у одного я заметил кожаные перчатки с обрезанными пальцами и металлическими шипами на костяшках.

Несколько человек подошли к Филину и обступили его со всех сторон.

– Эт чо, Шаолинь, что ль? – насмешливо спросил рослый кучерявый парень в растянутой тельняшке, указывая на Ванькин шест, и сплюнул себе под ноги.

– Нет, это бате на метлу, гараж подметать, – робко ответил Филин и покраснел.

Ватага умээсовских дружно заржала. Рослый, которого друзья называли Кича, сломал об колено Ванькино оружие и выбросил далеко в придорожные кусты. Туда же полетели отобранные у нашего специалиста по восточным единоборствам нунчаки. Не помогли Филину тайные знания шаолиньских монахов. Кастет остался цел лишь потому, что лежал у Филина в кармане. Пока парни насмехались на Филином, мы не вмешивались, ожидая более конкретных действий с их стороны, которые послужили бы нам сигналом к драке. Мы уже знали, что победа будет на их стороне, но просто так, без боя, сдаваться не собирались.

На наше счастье, парни не стали сразу затевать драку, да и стыдно им, видимо, было нападать с таким перевесом сил. Началось словесное выяснение отношений. Оказалось, что Тамара – возлюбленная их предводителя, того самого белобрысого парня, который дважды угрожал нам. Он давно пытался добиться взаимности девушки, но та с упорным постоянством отказывала ему в дружбе. А тут ещё и мы подвернулись.

Поскольку моей девушкой была Лера, то меня не трогали. И весь разговор происходил между двумя основными претендентами на сердце Тамары – между Максом и Белым (так звали лидера умээсовских). Макс предложил подраться с любым из противников один на один. А надо сказать, что он к тому времени был уже крепким, возмужавшим шестнадцатилетним парнем. Очень высоким, жилистым, широким в плечах, с огромными кулачищами, какие были не у каждого взрослого. В смуглом, обветренном лице его, в азиатском прищуре глаз было что-то воинственное, что наводило трепет на противников. Только один из них, возможно, мог дать отпор Максу в драке – тот самый Кича, который безжалостно лишил Филина его китайского холодного оружия. Кича с Максом были примерно одного роста и комплекции – самые крупные из всех присутствующих. И все умээсовские разом посмотрели на Кичу с надеждой. Но тот драться не спешил, ведь Тамара была не его возлюбленной. Ему не хотелось драться за девушку другого парня, пусть даже своего приятеля, и Кича стал витиевато отнекиваться от поединка, а потом и прямым текстом заявил, что драться с Максом не намерен: по каким-то не совсем понятным механизмам человеческой коммуникации два равных, самых сильных противника уже прониклись друг к другу симпатией.

И вся эта грандиозная заваруха как-то так незаметно и плавно сошла на нет. Конфликт был исчерпан без единой капли крови. Политикам бы поучиться нашей дипломатии. Белый позволил Максу дружить с Тамарой, тем более если она сама этого хочет. Но Макс отказался. Девушка ему, конечно, нравилась, но не до такой степени, чтобы связывать себя узами дружбы. К тому же у Макса на тот момент была дама сердца, которую он тайно и платонически любил на расстоянии. Тамара при всей своей привлекательности была лишь мимолётным пляжным увлечением.

После примирения мы отправились в главную штаб-квартиру наших недавних противников. Она находилась на сопке в лесу и представляла из себя добротный, сколоченный из украденных где-то новеньких досок-сороковок домик. В этом-то домике и стояла большая прямоугольная печь из листовой стали, на которую мы впоследствии положили глаз. Печь была необычной и называлась «экономкой». У неё не было традиционных топочной и зольной дверок. Вместо этого на печке имелся прилив, на который надевалась круглая заслонка. Вместо зольно-поддувальной дверки в нижней части заслонки был вварен патрубок с отверстиями; надев на патрубок консервную банку стандартного размера, можно было регулировать тягу. Для удобства снятия и надевания заслонки к ней была приварена большая ухватистая ручка.

Глава XXV

Вылазка за новой печкой

Все последующие дни я провёл с Лерой. Мы валялись на пляже, сидели в лесном домике в компании умээсовских, пили чай с её родителями, ели мороженое в кафе «Троянда», гуляли до рассвета. В общем, проводили время в той праздности и в том удовольствии, какие свойственны всем парам в начальной, романтической фазе их отношений. Но мыслями я все эти дни был на Гилюе. Я даже предлагал Лере поехать с нами хотя бы на несколько дней. «Нужна мне твоя тайга, комаров только кормить», – брезгливо и категорично отказывалась девушка.

Новый, пахнущий лиственницей барак Леры стоял на самом краю посёлка. Ступеньки крыльца убегали на пыльную грунтовую дорогу, за которой привольно раскинулась тайга. И если идти по этой тайге на восток, можно через полтора-два часа добраться до Колхозных озёр. А ещё через столько же – до Гилюя…

Лера носила на груди огромный круглый пластмассовый значок с изображением Дмитрия Маликова. Слащаво улыбающаяся поп-звезда раздражал меня. На вопрос, зачем она прицепила этот значок на платье, Лера ответила максимально глупо. Оказывается, Маликов похож на солдата, служившего на свинарнике воинской части, что находится между посёлками УМС и Мостострой-10, той самой – на берегу Шахтаума, которую называли «Генеральской дачей» и на которой мы покупали одеяла для утепления зимовья. Этот солдат когда-то был её возлюбленным.

– И что, прям такие длинные и шелковистые волосы бывают у советских солдат? – поинтересовался я насмешливо и раздражённо.

– Нет, он был такой же красивый и утончённый, – гордо ответила Лера, и Дмитрий Маликов ехидно подмигнул мне со значка. – И его так же звали Дима… – продолжала умиляться моя подруга.

Но я её почти не слушал, рассеянно смотрел на тайгу, думая о том, что в яме возле устья Эльгакана должны хорошо идти сейчас в сеть ленки.

– Уехал после дембеля, и я осталась одна…

А вечером на закате с реки дует прохладный ветер; солнце отлипает от неба и катится в распадок. На нашем берегу уже тень, а противоположный, с недостроенным Берёзовым зимовьём, ещё ярко обрызган смородиновым соком закатных лучей.

– Я плакала, писала ему письма…

И даже комары на Гилюе пищат по-особенному, не злобно и не надоедливо. Я расстегнул несколько верхних пуговиц на праздничной белой рубахе – мне стало душно от недосягаемости тайги и жалоб Леры на фоне этой физической недосягаемости.

– Страдала…

– Знаешь, – перебил я подругу, – я завтра уезжаю в тайгу до конца лета.

– Как?! – изумилась Лера. – Почему я узнаю́ об этом только сейчас? И почему ты единолично принимаешь такие решения, не посоветовавшись со мной?

– Потому что я задыхаюсь тут без тайги, – ответил я.

– Но это бестактно! – вскричала девушка. – Никуда ты не поедешь! Выбирай: или я, или тайга!

– Тайга, – твёрдо и не раздумывая ответил я.

Дмитрий Маликов скорчил рожу и показал мне язык. Я встал со ступенек Лериного крыльца и пошёл во двор – искать Макса, Филина, Лёньку, собирать рюкзаки и уматывать из города на Гилюй.

– Вот же дура! – вслух сокрушался я, когда УМС и Лера остались далеко позади. – И значок у неё дурацкий!..

Перед тем как идти за печкой, решили хорошо поесть. Ночь предстояла трудная и долгая. Филин вызвался накормить нас царским обедом – грибным супом. А надо сказать, что лето выдалось засушливым и первые грибы появились буквально на днях. Наш повар набрал в соседнем березняке больших подосиновиков и подберёзовиков и, напевая себе под нос что-то весёлое, начал хлопотать у костра, на котором уже активно булькал котелок.

Мы с Максом и Лёнькой готовились к вылазке в город. Для транспортировки печки от УМС до Колхозных озёр решили воспользоваться старыми колясками, накопившимися с зимы, собрав из нескольких поломанных одну. Коляски мы бросали в небольшой овраг за железнодорожными путями. Верёвку, фонарь, гвоздодёр, плоскогубцы взяли с зимовья. Ещё решили прихватить ради такого торжественного случая Лёнькин магнитофон «Весна», с несколькими кассетами.

Тайга погружалась в сумрак, наступала ночь. Филин позвал нас к столу, на котором ароматно дымился наваристый грибной суп, а рядом стояли наши разнокалиберные алюминиевые и эмалированные миски и источала жар стопка ландориков[66].

Мы, налив полные миски, ели суп и нахваливали:

– Молодец, Ванька!

– Чтоб мы делали без такого повара!

– Не суп, а сказка!

Макс, доедая свою порцию, обратил внимание на странный осадок на дне миски в виде маленьких белковых капсул с чёрной точечкой на конце.

– Странно, – бурчал Макс, разглядывая осадок, но, хоть и с опаской, всё же продолжал есть.

– Вано, а что за приправу ты в суп сыпал? – простодушно полюбопытствовал Лёнька. – По-моему, она немного горчит.

И тут пришла моя очередь удивляться. Взбаламутив суп в своей миске, я тоже обнаружил загадочный осадок. Но, в отличие от своих компаньонов, с малых лет являясь заядлым грибником, сразу сообразил, в чём подвох.

– Ванька, а ты грибы чистил? – поинтересовался я у друга. – На наличие инородных тел проверял?

– Нет, – смущённо ответил Филин и произнёс фразу, которую я до сих пор не могу вспоминать без улыбки: – А надо было?

– В чём дело? – недоумевал Макс.

– Дело в том, что в супе черви, – спокойно ответил я, а затем зачерпнул и отправил в рот очередную ложку.

Макс выплеснул остатки супа на землю и побежал к баку с водой промывать рот. Лёнька, сдерживая порывы рвоты, покраснев и выпучив глаза, последовал за ним.

– Подумаешь, черви! – беззлобно возмутился Филин. – Если б им не сказали, они б и не заметили.

Доев свою порцию, я снова потянулся к котелку.

– Ну что, Ванька, добавку-то будем? – поинтересовался я у повара.

– Конечно, будем, – спокойно ответил он с полным ртом, – не пропадать же добру.

И мы съели ещё по одной миске. Только большинство червячков мы уже деликатно вылавливали и выбрасывали – они действительно немного горчили.

Когда мы переплыли Гилюй, наступила ночь. Небо затянуло тучами, и посыпал мелкий дождь. Стало холодно, как в сентябре. Но мы были в ватных телогрейках, которые хоть и начали промокать, но всё равно грели нас.

У железнодорожного полотна в знакомом овраге нашли коляску и нужные запчасти. Нести её Макс обязал Филина в наказание за суп «с сюрпризом». Филин, чувствуя за собой вину, безропотно подчинился.

Добравшись до пустынного ночного шоссе, мы включили на всю громкость магнитофон. Шли и слушали под дождём Сандру. На крутом спуске в пяти километрах от города мы вытянулись цепью поперёк шоссе, и чёрный мокрый асфальт глянцево блестел впереди; причудливо темнели на его натруженном теле извилистые вены трещин. А по бокам от нас чернела пропасть тайги, слившаяся с пропастью Вселенной. И нам казалось, что никого, кроме нас, сейчас нет в этом мире. И что эта блестящая лента асфальта с далёкими манящими огнями впереди будет бесконечной.

And we'll be together,

(With a little luck, a little luck)

We'll be coming out of the dark,

Say you will, say you'll come my way…[67]

Летал над ночным шоссе голос Сандры, и мы нестройно подпевали ей…

Печка, за которой мы пришли, была ещё тёплой. Умээсовские, видимо, разошлись совсем недавно. Мы сняли дымоходную трубу, которая надевалась на обрезок трубы меньшего диаметра, вваренный в печку, а затем вынесли и саму печку. Вытряхнув золу, понесли её вдвоём с Максом, а Филин с Лёнькой взвалили себе на плечи трубу.

Соблюдая конспирацию, мы не стали проходить через посёлок, что было, безусловно, проще и короче, а понесли печку в обход по лесу до очистных сооружений. Из тех же соображений не включали фонарик и не разговаривали. Миновав котлованы со зловонной жижей и пройдя около административно-технических строений, где подверглись напористому облаиванию стаи собак, мы наконец вышли на шоссе. Печка была очень тяжёлой, и мы испытали огромное облегчение, когда положили её вместе с трубой на коляску и без особых усилий повезли по ровному асфальту.

А дождь между тем всё накрапывал. И даже немного усилился.

До Колхозных озёр мы добрались без приключений. Снова слушали магнитофон, но на этот раз нас развлекал Андрей Разин с песнями «Ах, Кристина!», «Красный лимузин» и ещё какими-то.

Когда мы строились зимой, наш колясочный отрезок пути заканчивался перед железнодорожным полотном, от которого мы уже напрямик двигались через заснеженные озёра и мари к Гилюю, перенося доски на руках. Летом же такого прямого пути не было, приходилось петлять по тропам. Но зато летом можно двигаться по грунтовой дороге, ведущей от железнодорожных путей до Лебяжьего озера. По этой дороге мы и повезли коляску. Грунтовка была значительно хуже асфальта, к тому же часто ныряла в глубокие лужи, которые объехать было нельзя, но всё же везти по такой дороге груз было легче, чем нести на руках. Не доезжая ста метров до конца дороги, почти у Лебяжьего озера сломались и отлетели сразу все четыре колеса. Но мы даже не расстроились; наоборот, мы поблагодарили судьбу, что этого не случилось раньше – в начале или в середине пути.

Идти вдоль Лебяжьего озера с печкой на руках было трудно. Мы быстро выбивались из сил, поэтому часто менялись: те, кто уставал, несли трубу, а те, у кого было немного сил, тащили печку. И именно там – на самом трудном отрезке пути – умеренный дождь перешёл в ливень, который поливал тайгу всю оставшуюся ночь и сопровождал нас до самого зимовья.

Телогрейки промокли, хлюпали и сочились, словно объёмная разбухшая слизь, покрывающая наши тела. Остальная одежда под ними тоже превратилась в мокрую субстанцию, которая неприятно липла к телу. Хлещущие капли дождя были холодными. Но мы не чувствовали холода.

И без того топкая тропа, приняв щедрые потоки небесной воды, превратилась в чёрное вязкое месиво. Ноги по колено уходили в жидкую кашу, липли к желе-образному, колыхающемуся дну. Иногда, запнувшись в темноте о кочку или корень лиственницы, мы падали в болото, измазываясь водянистыми, осклизлыми хлопьями торфа. Один упавший тянул за собой напарника и груз.

Где-то на середине озера Макс, нёсший основной вес, устал, и Филин, оставив трубу, которую в тот момент тащил с Лёнькой, сменил его. С трубой наши друзья быстро оторвались от нас и ушли далеко вперёд. И за Лебяжьим озером, в том месте, где топкая тропа, коротко и пугливо пробежав под кустами жимолости, упиралась в сухой березняк, сделали привал, ожидая нас. А мы с Ванькой вдруг разом обессилели. Отрезок тропы тут был самым сложным – тропа касалась топкого, шевелящегося, поросшего травой берега озера, и в этом месте мы провалились в какую-то предательски образовавшуюся колдобину почти по пояс и еле вылезли и вытащили из неё печку. А потом по краю озера сквозь плантации жимолости до березняка, где нас ждали друзья, мы со стоном и слезами (которые сразу смешивались с дождём и болотной грязью) тащили печку за собой ползком, цепляясь свободной рукой за кусты, упавшие деревья, отталкиваясь от них сапогами. Мне трудно представить наши с Филином лица в луче фонаря, которым высветил нас Макс, – мокрые, измазанные чёрной слизью торфа и бурыми разводами ржавчины от печки.

А дождь всё бил, бил остервенело и озлобленно по тёмным лапам деревьев. И ночная тайга монотонно шумела и устало стонала под этим дождём.

Чем дальше, тем тяжелее было нести печку. Ночь никак не кончалась. Мы шатались и падали. Лёнька вдруг начал задыхаться и хвататься за сердце, и мы, жалея нашего добродушного толстяка, вручили ему магнитофон и фонарик. Лёнька отказывался, но мы убедили его, что освещать путь и вдохновлять музыкой – миссия не менее почётная, чем переноска грузов. Филин, ухватившись за один конец трубы, потащил её волоком за собой. Мы с Максом вцепились в ненавистную печку. Жёлтый луч выхватывал из темноты причудливые узоры переплетённых веток ольхи и осунувшиеся под дождём тонкие руки лиственниц. Играла группа «Кино» из кассетника, которому, казалось, стихия была нипочём:

И если тебе вдруг наскучит твой ласковый свет,

Тебе найдётся место у нас, дождя хватит на всех…

Добравшись до Гилюя, мы перевезли трубу и печку на лодке. А потом ещё больше часа волокли её до места назначения.

Придя на зимовьё, мы демонтировали старую печку и установили новую, которая оказалась такой огромной, что заняла весь правый угол у входа. Вскоре в избушке весело затрещали дрова. И печь, благодаря нас за все труды, начала отдавать тепло.

– А на улице рассвет, – сообщил Филин, зайдя с очередной охапкой дров и бросив её к печке.

Мы переоделись в сухое – в какие-то старые, порванные трико и футболки, валявшиеся на нарах, и, не в силах даже кипятить и пить чай, затушили свечку и под монотонный шум ливня и треск дров легли спать.

Затихла возня и разговоры, мы уже почти заснули, как вдруг в ночной тишине избушки раздался тревожный голос Макса:

– Парни, а у нас крыша сильно протекает, капает прям на лицо, даже в рот несколько капель попало. И запах какой-то прогорклый, с гнильцой…

– Не может быть, – ответил Филин, – я только что в том углу свои вещи развешивал – всё было сухо.

– Какие вещи? – настороженно поинтересовался Макс.

– Да обычные, – ответил Филин, зевая, – носки, по-моему.

– А ты их выжимал? – спросил Макс, уже чувствуя подвох.

– Нет, – ответил Ванька, удобнее устраиваясь на нарах, – и так высохнут.

– А ну-ка, дайте мне спички и свечку, – потребовал Макс, вставая.

Вскоре пламя свечи осветило потолок в изголовье нар у стены, где было его место. Там на длинных и толстых гвоздях свисали «вещи» Филина в виде двух мокрых насквозь, облепленных лиственничной хвоей носков, с которых капала, словно из неисправного крана, грязная, ржавая болотная вода.

Крыша же, как и прежде, была целой и сухой изнутри.

– Ванька, я тебя сейчас прибью! – вскричал Макс, поняв, какие капли дождя на самом деле помешали ему уйти в страну сновидений.

Но Филин, осознав свою оплошность, уже сдирал с гвоздей носки и, отскочив в дальний конец избушки на безопасное расстояние, интенсивно выжимал из них воду.

А все мы при этом хохотали так, что жилище наше ходило ходуном.

Глава XXVI

Среди охотничьих книг и журналов

У каждого своя тропа в мир охоты. Большинство охотников идут по путям, пробитым отцами. У меня же не было ни отца, ни деда, ни дяди, ни старшего брата. Я рос в окружении женщин – с матерью и сестрой, которые, как я уже упоминал, были далеки не только от оружия и охоты, но и от природы вообще. Я принадлежу к тем немногочисленным таёжным скитальцам, которые в охоту приходят окольными путями, но осознанно, без чьей-либо помощи. Таёжную науку я перенимал от тех немногих людей, что встречались на моём пути, но чаще из охотничьих книг и журналов, которые перечитал в огромном количестве и с которыми не расстаюсь до сегодняшнего дня.

По представлению коренных обитателей многоэтажных каменных кварталов, завсегдатаев соцсетей и фанатов компьютерных игр, охота – это убийство и ничего более. Но это лишь домыслы людей, безвозвратно утративших связь с природой. Путь в охоту никак не связан с агрессией и насилием. Охота не имеет ничего общего с жестокостью. Моя тропа в мир охоты началась вследствие неизвестно откуда во мне взявшейся тяге к природе. На этой тяге и любви ко всему живому держится эта охотничья страсть до сих пор.

К 1991 году многие важные объекты на Байкало-Амурской магистрали были уже достроены и сданы в эксплуатацию. И хоть население Тынды продолжало расти, в основном за счёт высокой рождаемости (ведь город состоял из молодых семей), кое-кто из строителей уже возвращался на родину. Как у нас говорили – на запад, в цивилизацию. Готовились к отъезду и многие мои одноклассники.

Однажды в конце марта, когда на улице ещё лежал снег и температура ночью опускалась до минус тридцати пяти, а днём солнце выжигало глубокие проталины на сугробах, ко мне на перемене подошла скромная, тихая девочка Галя, сидевшая на первой парте.

– Сергей, ты же охотник, насколько мне известно, – нерешительно начала она.

– Да, охотник, – ответил я.

– Дело в том, что наша семья в этом году, после того как я закончу одиннадцатый класс, переезжает на Украину, на родину моих родителей. Мой отец выписывал много лет журнал «Охота и охотничье хозяйство». И у нас этих журналов скопилось невероятное количество. Отец не хочет везти их через всю страну… – Тут Галя замолчала смущённо, а затем продолжила: – Вот я и подумала: раз ты охотник, может, тебе они нужны, приходи и забирай, иначе родители их на помойку выбросят.

Я сдержанно поблагодарил одноклассницу и, стараясь казаться невозмутимым (хотя радости моей не было предела!), договорился прийти в тот же вечер.

Галя жила возле деревянного моста через речку Шахтаум, на улице, которая носила странное название Центральная, хоть и состояла всего лишь из нескольких самостроев и вагончиков, которые жались друг к другу на крутом берегу Шахтаума, на выезде из города, далеко от его фактического центра. Сейчас этой улицы в Тынде нет, как нет многих других, из которых состояли временные посёлки. Сейчас рядом с тем местом находится улица Сибирский проезд, которая тоже медленно исчезает с карты бамовской столицы.

Как же я ликовал, когда возил вечером на санках коробки с подшивками журнала! Трудно представить моё счастье! За три или четыре ходки я перевёз всё, что Галин отец накопил с середины семидесятых годов. Это был один из самых щедрых подарков в моей жизни. Я до сих пор часто вспоминаю скромную и тихую отличницу Галю добрым словом.

В моей комнате в тот вечер царил хаос. Журналы были разбросаны по всей комнате: часть из них с любопытством выглядывала из коробок, часть лежала стопками на столе, а некоторые вальяжно распростёрлись на кровати. Обсыпавшись этим сокровищем, как денежными ассигнациями, я погрузился в чтение. Именно в тот вечер в одном из журналов мне попалась маленькая заметка, которая изменила мою судь-бу, забросив меня той же осенью на край света в прямом смысле этого слова.

Впрочем, я расскажу обо всём по порядку и в своё время. Сейчас же я хочу ненавязчиво понаблюдать за тем мальчиком, увлечённо зарывшимся в охотничью периодику, и передать атмосферу его весьма уютного мира…

После того как мы переехали из вагончика в коттедж, у меня появилась своя комната. Вернее, комната у нас с сестрой была одна на двоих – длинная и узкая, как пенал. Но мы быстро превратили недостаток комнаты в достоинство: хватило одного громоздкого шкафа, чтобы типовое помещение разделилось на две равные квадратные комнаты. Дальнюю, солнечную комнату с окном я уступил сестре, а себе взял проходную тёмную. Дверцы шкафа тоже выходили на половину сестры, потому что одежды у неё было раз в сто больше. Серую непрезентабельную заднюю часть этого вещевого накопителя, являющуюся одной из стен моей комнаты, я завесил красивым шерстяным одеялом с цветочным орнаментом. Стена, расположенная напротив шкафа, была украшена ковром, что в совокупности с одеялом и паласом придавало комнате необычайную мягкость и уют.

Напротив двери стоял письменный стол, над которым висела металлическая разборная трёхсекционная полка, туго набитая книгами. Каждый вечер, когда я садился к столу делать домашнее задание, на меня смотрели корешки с надписями, где кроме десятка томов Арсеньева и Федосеева были: Юлия Шестакова «Огни далёких костров», Джанси Кимонко «Там, где бежит Сукпай», Владимир Санги «Женитьба Кевонгов», Юрий Рытхэу «Сон в начале тумана», Григорий Ходжер «Амур широкий», Николай Задорнов «Амур-батюшка», писатель Дмитрий Нагишкин и художник Геннадий Павлишин «Амурские сказки», Сергей Кучеренко «Зов Сихотэ-Алиня», Всеволод Сысоев «Золотая Ригма», Николай Наволочкин «Амурские вёрсты», Александр Грачёв «Тайна Красного озера», Николай Кутузов «Записки изыскателя» (из которой я узнал природу образования наледей на многолетней мерзлоте), Юрий Сергеев «Самородок», Вениамин Каверин «Два капитана», Фритьоф Нансен «„Фрам“ в полярном море» и ещё много разных книг о Дальнем Востоке, Сибири и Крайнем Севере. Но самой любимой, которую я перечитывал бесконечно, была книга «Избранное» Юрия Сбитнева, выпущенная в 1985 году издательством «Московский рабочий». Эту книжку в сине-зелёном коленкоровом переплёте я перечитываю с периодичностью раз в два-три года всю свою жизнь – уж не знаю, чем меня так примагнитили повести «Костёр в белой ночи», «Прощание с землёй», «Совершивший зло…», вошедшие в сборник. Зачитывался я тогда и тоненькой зелёной книжкой Юрия Пармузина «Осторожно – пума!», включающей в себя двенадцать рассказов о загадочных и драматических случаях в тайге; каждая история рассказана настолько ярко и просто, что до мельчайших деталей врезалась мне в память; единственный недостаток книги – её название, совсем неподходящее к дальневосточной тайге, хотя, по задумке автора, именно в названии должна быть изюминка.

Всё свободное пространство над книжными полками и ковром, а также небольшой уголок ещё одной стены (свободной от книжных полок, ковра и одеяла) занимали фотографии певицы Сандры Крету (Лауэр). Фотографии я доставал из разных источников. Некоторые вырезал из молодёжных журналов, таких как «Ровесник». Некоторые, в особенности чёрно-белые, покупал у спекулянтов, которые тоже находили их в журналах, переснимали хорошими фотоаппаратами, а потом тиражировали на фотобумаге и продавали. Спекулянты имели агентов среди старшеклассников, через которых и вели торговлю в школе. Мы, школьники, всегда знали, к кому можно было обратиться за новыми фотографиями. Все мои друзья: Макс, Филин, Лёнька и другие – тоже собирали фото знаменитостей. Самыми популярными у парней были снимки Брюса Ли, Сильвестра Сталлоне и Арнольда Шварценеггера. Кое-кто вешал на стену изображение Сабрины (по большей части из-за внушительной груди, туго выпирающей из-под её весьма откровенных нарядов). Но Сандру в нашей компании собирал я один. Собирал так интенсивно, что скоро в моей комнате не осталось свободного кусочка стены для очередного фото, и я начал складывать новые поступления в большие конверты (один из которых до сих пор хранится у меня). Фото и вырезки были разных форматов: купленные у спекулянтов были форматом А4 и А5. Вырезки из журналов могли быть совсем крохотными, размером с аудиокассету, или огромными, если взяты с разворота, доходившими иногда до формата А2. Имелось и несколько цветных плакатов с Сандрой, являвшихся самыми ценными моими сокровищами. Иногда, когда мне не лень было возиться с вечно зажёвывающим кассетную плёнку «Романтиком», я слушал Сандру по вечерам; особенно любил засыпать под её голос. В детстве в песнях Сандры мне интуитивно слышалось что-то доброе и хорошее, в отличие от песен многих других знаменитых тогда поп-певиц. А позже, с появлением Интернета, я прочитал переводы песен и понял, что детская интуиция меня не подвела.

Я почти полностью описал свою комнату, оставив на десерт лишь одну полку, затесавшуюся до поры до времени среди книг, которую называл «Таёжный музей» и из-за которой у нас с матерью были регулярные ссоры на почве недопонимания с её стороны, оканчивающиеся конфискацией моих музейных ценностей.

«Таёжный музей» функционировал с раннего моего детства. Первыми его экспонатами были разноцветные кварцевые минералы, которые я приносил с берегов Шахтаума и Тынды ещё в те времена, когда мы жили в вагончике. Камни были разные – от белых и жёлтых халцедонов до фиолетовых аметистов. Среди минералов попадались и более интересные образцы – осколки древесных окаменелостей. Я собирал камни, а мама их разбрасывала, вернее – выбрасывала, потому что терпеть промышленные объёмы минералов, с неумолимой настойчивостью наполняющих нашу квартиру, почему-то не хотела. Я, как мог, отстаивал право на хранение камней, но всё же, чтобы спасти хоть что-то, приходилось идти на компромисс и мириться с регулярной утратой большинства образцов моей бесценной геологической коллекции.

Вскоре к камням стали примешиваться шишки разных мастей и форм – стланиковые, сосновые, еловые; шишки были представлены во всех стадиях развития – от зелёных, только набирающих сок и силу, до спелых и сыто раскрывшихся. Вслед за шишками в квартиру из тайги начали кочевать причудливо закрученные и переплетённые ветки и корешки деревьев, которые мне понравились и из которых я всё собирался, но так и не делал никогда поделки.

Шишки и корешки мама тоже с удручающей меня регулярностью выбрасывала на помойку (ведь они имели свойство расползаться с полок и лежать на полу, где на них иногда наступали).

Но самыми ценными экспонатами были: гайнó – настоящее гнездо белки – и чучела выдры, зайца, летяги, пойманных капканами, и двух тёмно-серых с чёрными спинками белок, добытых из одноимённого ружья.

Гайно мать несколько раз уносила на помойку (она, кстати, так и не поверила, что это беличье гнездо), но я со скандалами и мольбами возвращал его обратно в свой «музей». Угловатыми чучелами выдры, зайца и белок я гордился, как гордятся охотники-трофейщики таксидермическими шедеврами из добытых львов и гигантских медведей гризли. Я неоднократно хвастал ими перед девчонками из нашего двора, рассказывал (привирая для остроты восприятия) подробности охоты, и слушательницы смотрели на меня, как на героя.

Кстати, истории о том, как я поймал выдру, зайца и летягу, я уже успел рассказать на страницах этой повести, теперь, в соответствии с хронологией, подошла очередь поведать подробности охоты на белок. Поэтому оставлю на некоторое время свою замечательную комнату, где мы так уютно пригрелись среди ковров, книг и фотографий певицы Сандры, и перенесёмся в морозный и солнечный январский день 1991 года.

Глава XXVII

Беличий промысел и чай с гранулами

Так получилось, что сразу после Нового года мы отправились на охоту вдвоём с Филином. Макс уехал с родителями в отпуск к бабушке на Урал.

Придя на зимовьё ещё затемно, мы не стали топить печку и разводить костёр. У Ваньки был термос с горячим чаем, поэтому, чтобы не тратить драгоценные минуты и без того короткого зимнего дня, наспех позавтракали на улице – за небольшим деревянным столиком, смахнув с него шапку снега. Затем я откопал ружьё, которое по примеру Саньки Мохова не носил в город, а прятал в тайнике под выворотнем, зарядил нижний ствол дробью семёркой, а верхний – мелкокалиберным патроном, положил в рюкзак два капкана «единица», горсть патронов, и мы отправились на охоту в сторону хребтов, расположенных к северо-востоку от нашей избушки. Снега в тот год выпало мало – чуть ниже колена, и мы не стали брать наши лыжи-голицы, с которыми по сопкам бегать было неудобно.

Снег был пушистый, невесомый, а воздух хоть и морозный, около тридцати пяти, но сухой, поэтому идти было легко. Выпавшая ночью пороша искрилась в первых солнечных лучах миллионами мелких блёсток, которые, казалось, тут нечаянно рассыпала из своей косметички нерасторопная модница-ночь, только что покинувшая тайгу.

Оставив за спиной избушку и замёрзшую извилистую ленту Эльгакана, мы поднялись на сопку и углубились в нехоженую тайгу. Много километров отмахали мы в тот день по сопкам и распадкам, но тайга была какой-то звеняще-пустой и отрешённой. Лишь несколько раз робко свистнул рябчик в неопределённой недосягаемости. Хотя в ситуациях, когда мы не охотились, а были заняты работой, дичь, словно чувствуя, что мы без оружия, сама то и дело попадалась нам на глаза: не то что белки с рябчиками, даже косули, бывало, выскакивали на тропу всего лишь в нескольких метрах от нас.

Как ни досадно было возвращаться в избушку пустыми, но с наступлением сумерек мы повернули обратно и пошли короткой дорогой напрямик. Подходя к знакомому верховому болоту, раскинувшемуся на сопке в полукилометре от нашего жилища, наткнулись на несколько глухариных лунок разной степени свежести. Скорее всего, пернатый отшельник долго жил тут стационарно – ночами спал в снегу, как в пуховой перине, а днём неторопливо ощипывал хвою на соснах, росших по периметру болота.

– Вот бы глухаря подстрелить! – мечтательно произнёс Ванька, обсыпая веточкой игольчатый наст со стенок свежей лунки, в которой птица провела предыдущую ночь. – Может, он где-то тут рядом?

Я снял меховые рукавицы, перевёл переключатель ружья на малокалиберный патрон, и мы с Филином пошли вдоль кромки болота, всматриваясь в кроны редких сосен. Иногда сплетения пушистых веток были такими причудливыми, что в сумерках напоминали сидящего глухаря, и я, обманутый этой иллюзией, несколько раз вскидывал ружьё и прицеливался. Но потом, успокоившись, опускал стволы. Всё же одно из тёмных пятен не было похоже ни на сросшиеся и перекрученные ветки, ни на живое существо, но явно было инородным. Подойдя к дереву вплотную и всмотревшись, мы увидели на высоте примерно шести метров над собой шарообразное, чуть вытянутое, словно яйцо, переплетение веток искусственного происхождения и догадались, что это гайно – беличье гнездо.

Привыкнув за целый день к неудачам, мы не надеялись, что оно будет обитаемым. Мы уже встречали сегодня подобные гнёзда, но все они были пустыми. Да и отсутствие шелухи и мелкого мусора на снегу под деревом указывало, что в его кроне никто не живёт. Мы уже собрались уходить, и всё же я не утерпел и стукнул по стволу обухом своего туристического топорика. Никаких признаков жизни. Я стукнул ещё несколько раз подряд. Дерево было довольно тонким; гнездо от ударов раскачивалось из стороны в сторону, а с пышных веток посыпался душ из кухты[68].

Подождав, когда облетит снег, я вскинул ружьё, навёл стволы в сторону гайна и долго всматривался во входное отверстие через прицел, пока вдруг с изумлением не обнаружил чёрную пушистую мордочку.

– Белка! – нервно вскрикнул Филин и закашлялся, глотнув мороза.

Зверёк от звуков его голоса испуганно сиганул из гнезда на крышу, а с неё – на ствол сосны и, царапая жёлтую кору острыми коготками, стал карабкаться вверх. Когда белка достигла макушки и стала раскачиваться на ней, готовясь перепрыгнуть на соседнее дерево, я выстрелил. Зверёк, кувыркаясь и пружиной отскакивая от веток, полетел вниз – к нашим ногам.

– Вот это круто! Вот это класс! – ликовал Ванька, разглядывая чёрную пушистую шкурку с белым пятном на груди. – Вот это добыча!

Я молча теребил в руках тёплое тельце первой своей добытой белки и поверить не мог в удачу, гордыня и радость настолько сильно переполняли меня, что я потерял дар речи.

Но самое интересное ждало нас впереди. Оказалось, что белка была не одна. Пока мы восхищались добычей, из гнезда, взбудораженная выстрелом и восклицаниями Филина, выскочила вторая белка. Я чудом заметил её боковым зрением, когда на секунду поднял голову, поправляя шапку. Сунув Филину добытую пушнину, я снова вскинул ружьё.

– Не стреляй! – закричал друг. – Это моя! Был уговор!

Филин попытался отобрать у меня ружьё, но я цепко схватился двумя руками за приклад и цевьё и не выпускал оружие из рук. Впервые я проникся всепоглощающей охотничьей страстью, меня трясло от азарта, и никакая сила на свете не способна была лишить меня сейчас ружья, даже охотинспектор, окажись он рядом. И надо признать, что эта охотничья страсть не отпускает меня до сих пор, и в ней нет ничего предосудительного. Но в той ситуации она совсем меня не красила, так как, действительно, ещё утром мы договорились с Филиным, что стрелять будем по очереди: первая добыча моя, вторая – его. Свою белку я взял, и сейчас была его очередь стрелять. Но в азарте я забыл про уговор. Вернее, я в одностороннем порядке расторг его мысленно.

Раздался выстрел из нижнего дробового ствола, и вторая белка полетела вниз. При внимательном рассмотрении оказалось, что она была бита всего одной дробинкой, которая попала точно в глаз. Несмотря на расхожее мнение, что промысловики в тайге бьют белку в глаз благодаря опыту и мастерству, это происходит не столько от воли стрелка, сколько потому, что стреляют, боясь испортить шкурку, в голову, да к тому же выбирая момент, когда само тело белки скрыто за стволом. С большой долей вероятности дробинка в такой ситуации попадёт зверьку в глаз. Так было и в этот раз. Я стрелял по голове, показавшейся из-за ствола. Но и тогда, и много лет спустя я рассказывал, что попал белке в глаз не случайно, а именно в глаз и целился. И якобы этот выстрел не что иное, как доказательство моего великого врождённого стрелкового мастерства.

И пока я искренне радовался удаче, мой напарник не на шутку обиделся. Мне стоило больших усилий не только скрывать переполняющую меня двойную радость, но и убеждать, что это не последние белки, каникулы длинные и следующие два, нет, даже три выстрела подряд будут за ним. Но прежде чем уйти, я срубил дерево и забрал гайно для своего домашнего музея. Сосна, хоть и была совсем не толстой, промёрзла так, что я сломал свой любимый туристический инструмент: металл треснул и отломился в месте спайки топора с топорищем. Я не стал его выкидывать и забрал с собой, надеясь, что найду сварщика и починю, но инструмент впоследствии затерялся.

На подходе к зимовью Филин всё ещё дулся на меня. Тогда на толстой и бескорой лиственнице, давным-давно упавшей поперёк Эльгакана в нескольких метрах от нашей избушки и ставшей белкам хорошим мостом для перехода через ручей (они уже успели набить на снегу поверх неё торную тропу), я поставил один из прихваченных утром капканов под след и пообещал, что, если в него попадётся белка, Филин возьмёт её себе. Забегая вперёд, скажу, что утром в капкане действительно оказалась белка и я честно отдал её другу.

На зимовье обида товарища окончательно прошла. Мы растопили печку и поставили на неё котелок с мёрзлым чаем, который не допили ещё в прошлые выходные и, уходя, не выплеснули, так и оставив его на столе. Котелок от замороженного чая слегка раздуло, но зато не нужно было ждать, пока закипит вода, достаточно было лишь разогреть содержимое.

Все работы по хозяйству мы проводили практически в темноте, потому что вездесущие мыши за те дни, пока нас не было, залезли на полку и съели все наши свечи, а что не съели, то раскрошили в труху, оставив лишь несколько тощих и коротких погрызенных кусков парафина. В одном из таких бесформенных кусков обнаружилась часть фитиля, и нам удалось сделать из него тусклое подобие ночника. В его хлипком свете мы разлили по кружкам горячий чай и, обжигая губы, с наслаждением согревались после целого дня, проведённого на морозе.

Поскольку чай больше недели находился в крепко замороженном состоянии, он не то что не испортился, а, наоборот, приобрёл дополнительную терпкость и таёжный аромат – пах и дымом и льдом одновременно. Но, отпив половину содержимого, я вдруг стал ощущать во рту какие-то инородные крупинки.

– Ванька, а ты в прошлый раз перед уходом чай гранулированный заваривал? – спросил я у друга.

– Нет, – ответил он, хрустя мёрзлым хлебом, – у нас гранулированного-то сроду не было. Обычный листовой, грузинский.

– А откуда тогда у меня гранулы в кружке? – недоумевал я.

Филин, отпив несколько глотков, тоже обнаружил на языке эти подозрительные зёрнышки. Мы попытались рассмотреть их при свете нашего «жировика», но сделать это было сложно. Но когда я всё же исхитрился поднести несколько инородных объектов вплотную к тусклому пламени, то, даже не будучи дипломированным специалистом по экскрементам грызунов, сразу и без каких-либо оговорок определил, что это не что иное, как мышиный помёт.

Мы, не произнеся ни слова, мгновенно выплеснули чай из кружек обратно в котелок, который вылили за угол зимовья. Набрали снега, хорошо почистили посуду изнутри и снаружи, положили свежего льда, нарубленного на Эльгакане, и снова поставили на раскалившуюся к тому времени докрасна печку. И пока плавился лёд, мы долго молчали в недоумении. Оказывается, за ту неделю, пока нас не было, обнаглевшие мыши не только съели все свечи, но и сделали из нашего котелка нужник.

– Я до последнего надеялся, что это просто чай с гранулами… – раздосадованно произнёс я после долгого и напряжённого молчания.

– Да говорю же: сроду у нас гранулированного не было, только листовой, я даже не знаю, какой он на вкус, этот гранулированный, – убеждал меня Филин.

– Зато теперь знаешь… да и я тоже.

И мы вдруг рассмеялись. И весь вечер потом время от времени на нас нападал приступ внезапного безудержного смеха – наверное, было ещё и какое-то побочное действие у непредвиденно отведанных природных пищевых добавок.

Эта история произошла на зимних каникулах – в январе 1991 года. А в марте в одном из журналов «Охота и охотничье хозяйство», подаренных одноклассницей Галей, я наткнулся на список учебных заведений с редкой даже для того времени профессией – охотник-промысловик. Училищ было четыре или пять, уже не припомню и не могу найти, хоть с тех пор много раз перелистывал свои старые подшивки. Я разослал резюме во все.

Разослал и через месяц-полтора, не получив ответа, разочаровался и забыл о них. Но, как оказалось, напрасно…

Глава XXVIII

Лето после школы

Ссора между Аней и Антоном, случившаяся после того, как он удрал из тайги, испугавшись возможной встречи с волками, окончилась расставанием. Антон, впрочем, недолго горевал и вскоре завёл себе новую подругу. Аня же оставалась одна. Она перестала бывать в нашем дворе. Во время учебного года я видел её лишь в школе на переменах. Мы здоровались, но дальше сдержанных приветствий и смущённых полуулыбок дело не шло. А между тем мне очень хотелось признаться Ане в своих чувствах, но я панически боялся заговорить об этом. Не знаю, как долго бы я находился во власти нерешительности, если бы не случай, произошедший в апреле.

Мы с Максом и Филином отправились на последнюю в том году подлёдную рыбалку. Хорошо ловились на удочку хариус и пескарь. Мороз был не сильный: в полдень уже по-весеннему припекало солнышко, и по речном льду расползались синие лужи.

Поздно вечером, когда под треск дров в печке обычно сами собой возникают задушевные разговоры, Филин вдруг заявил, что давно любит Аню и намерен сразу по возвращении в город предложить ей стать его девушкой. Его признание стало для меня шоком, который вывел меня из уютного оцепенения неразделённой любви. Друзья вскоре уснули, утих треск угольков в печке, а я ещё долго лежал с открытыми глазами, слушая, как скрипит за стенами избушки старая, покосившаяся лиственница…

Мы возвращались в город вечером следующего дня. Шёл густой мокрый снег, облеплявший деревья и укрывавший землю, разглаживая на ней все неровности.

В школе я с трудом дождался конца уроков. Бегом побежал домой, надел лучшую одежду, что была у меня: модные широкие брюки-трубы из чёрной ткани, усеянный ромбиками, как пчелиными сотами, турецкий свитер «Вoys team» цвета кофе с молоком, чёрную короткую демисезонную куртку лётчика из натуральной, очень плотной кожи. Такой куртки не было больше ни у кого из моих сверстников (она конечно была нараспашку). Хитом же стала бейсболка «USA Montana» редкого белого цвета с вышитым золотым орлом по центру. Это была единственная вещь, не являющаяся моей, – бейсболку я кое-как выпросил на один вечер у Лёньки Молчанова. И надушился я по такому случаю дорогим арабским одеколоном[69], большой прямоугольный хрустальный флакон которого всё моё детство солидно возвышался над остальной миниатюрной парфюмерией, красиво расставленной на трюмо в прихожей.

Было уже далеко за полдень, когда я вышел из дома. Солнце припекало так сильно, что снег начал оседать, плавиться и растекаться. Боясь замочить ботинки, я лихо перескакивал через большие и малые ручьи, что бежали поперёк городских улиц к спящей ещё речке Тынде. Перед ступенями к магазину № 26 стоял ларёк звукозаписывающей студии, из мощных динамиков которого летела в весну песня «Easy». Я так заслушался, что остановился. И пока она не закончилась, делал вид, что изучаю через мутное стекло рукописные надписи на рёбрах кассет с музыкальными сборниками. Я тогда не знал, что это поёт Ice MC, впоследствии ставший одним из моих любимых исполнителей, но подумал, что обязательно запишу себе при случае эту песню. На вымощенной серыми квадратными тротуарными плитами площади у магазина «Тридцатка» разбухли прозрачные, дрожащие от ряби лужи, в которых отражался оранжевый кирпич стен. Дотлевающий потемневший снег стекал и капал с крыши сотнями мелких водопадов. В этих холодных водопадах играла живая радуга. От музыки, от капели, от весны и предстоящего свидания кружилась голова и было ощущение чего-то настоящего.

Свернув за центральной аптекой во двор и выйдя на улицу Школьную, я поднялся к голубому девятиэтажному дому с номером 4, взбежал по лестнице на этаж, где жила Аня, несколько раз глубоко вздохнул и решительно позвонил.

Когда в дверном проёме показалась её фигурка в коротком домашнем халате, с простой причёской без начёса, с длинными накрашенными ресницами, я с ходу и без витиеватого вступления выпалил всё, о чём думал с позапрошлой осени – с тех пор, как впервые увидел её в рекреации школы, когда мы оба прогуливали урок.

Признавшись Ане в любви, я ожидал любую реакцию. Она могла обозвать меня сумасшедшим или молча закрыть дверь, могла рассмеяться или разозлиться – я ко всему был готов. Но, к моему удивлению, Аня после короткого замешательства произнесла:

– Подожди меня возле окна, я сейчас.

И весь тот апрельский вечер мы провели у окна лестничной клетки на её этаже. Перед уходом, когда город уже заволокли серые полупрозрачные сумерки с разноцветными стразами звёзд, мы целовались до посинения губ…

Снова долетело откуда-то с улицы: «So easy, easy to remember…»[70]

И когда я ночью возвращался домой, лужи на городских тротуарах и площадях подмёрзли, подтаявший снег, превратившийся в игольчатый лёд, с хрустом крошился под ногами. Рядом со мной шла по тындинским улицам весна и всей грудью вдыхала морозный выстиранный воздух юного (моложе меня всего на один год) пятнадцатилетнего города.

А Филин к Ане так и не пришёл. Оказалось, это была лишь мимолётная его фантазия, о которой он сразу забыл. Аня ему, конечно, очень нравилась, но связывать себя узами отношений Филин не собирался. Так что угрызения совести о том, что увёл девушку у друга из-под носа, меня не долго мучили.

Я был счастливым человеком – дружил с самой красивой девушкой в школе, которую давно любил. Но, увы, дружба наша быстро скатилась к искусственности. Безусловно, мы нравились друг другу, у нас были схожие пристрастия в области музыки и кино. Но музыка и фильмы объединяли многих наших сверстников. В остальном же мы были антиподами. Я мечтал об уединённой жизни в тайге, об охоте, рыбалке, приключениях. Аня же говорила только о далёких городах, сверкающих японских машинах, курортах, отелях, яхтах, модной одежде и украшениях.

Чаще всего мы встречались по вечерам в её подъезде, где разговаривали и целовались. По воскресеньям ходили в ДК «Октябрь» – в кафе или на дискотеку. Иногда сидели в каком-нибудь из многочисленных видеозалов, разбросанных по подвалам многоэтажек. Или гуляли по пробуждающемуся весеннему городу, шагая по асфальтированным и дощатым тротуарам, лежащим вдоль недавно посаженных берёзовых аллей.

В мае наши встречи стали редкими, потому что близился к концу одиннадцатый класс и мне нужно было готовиться к сдаче выпускных экзаменов. В конце мая, окончив десятый класс, Аня на всё лето уехала с родителями к бабушке в Сочи.

А через месяц после её отъезда я, сдав экзамены, получил аттестат. Это всё, что я могу сказать об окончании учёбы. Для меня последний звонок не был чем-то торжественным и значимым, как бывает у многих. Я хоть и проучился все десять лет в одной школе, заканчивал её в кругу малознакомых людей. Все мои одногодки в школе № 6 были разделены при зачислении в 1981 году на три класса с литерами «А», «Б» и «В». За первые семь лет учёбы многие из них переехали в новые высотные микрорайоны нашего интенсивно строящегося города и перешли в другие школы, растущие в этих микрорайонах как грибы. В начале восьмого года обучения наш класс с литерой «В» расформировали. С горсткой бывших одноклассников я был втиснут в 8 «Б». К девятому классу вступила в силу новая школьная реформа, и мы через этот класс перескочили сразу в десятый. Через год, когда я перешёл в выпускной класс, мы покинули деревянную школу на улице Буровиков и переселились в новое трёхэтажное бетонное здание, построенное на унылом пустыре на задворках Центральной городской бани. Эта новая школа за год учёбы так и не стала для меня родной. Старая одноэтажная с длинными узкими коридорами и маленькими уютным классами мне всё же милее. И в воспоминаниях моих она до сих пор цела, до сих пор слышатся во снах звонки, шум и гам на переменах, и до сих пор я мечтательно смотрю на уроках сквозь её окна на однообразные пейзажи, на птиц, которые сидят на ветках, колышущихся от ветра… В новой школе меня ждало очередное разочарование: меня перевели в класс с литерой «А». К тому времени от старых одноклассников почти никого не осталось. 11 «А» был чужим для меня. Вот почему я не праздновал окончание учёбы на выпускном вечере.

Мать, всё ещё державшая обиду за неоконченные мной медкурсы и моё нежелание становиться врачом, наотрез отказалась финансировать учёбу в институте по специальности биолог-охотовед. И в лесохозяйственный техникум, где я надеялся в виде компенсации получить хотя бы специальность лесника, она тоже меня не отпускала. Вернее, отпускала, но отказывалась оплатить даже дорогу. И мне пришлось оставить надежды на обучение.

Я устроился разнорабочим на звероферму в эвенкийское село Первомайское, что находится в двенадцати километрах от города. На звероферме разводили песцов и лисиц-чернобурок. В мои обязанности входили ежедневная распилка и колка дров для кухни, разгрузка поступающих на кухню продуктов, развозка и раскладка корма, чистка и ремонт клеток. Причём я курировал только сектор, где содержался повзрослевший молодняк, недавно отлучённый от матерей. Возиться с лисятами и ухаживать за ними было интересно. Очень быстро у меня появились свои любимчики, которым я придумал забавные имена. Лисята же, несмотря ни на что, оставались дикими и не давали себя приручить. При пересадке из клетки в клетку, когда это требовалось для ремонта, норовили укусить меня, а когда я всё же ловил их за хвост (именно так безопаснее всего пересаживать зверьков – за хвост вниз головами), верещали и бессовестно писались от страха.

Работа на ферме мне нравилась: я почти не общался с людьми, работал либо в полном одиночестве, либо в компании своих мохнатых питомцев. И только мысли о несбывшихся учебных планах омрачали мою жизнь. А ещё я очень скучал по тайге и нашему зимовью на Гилюе, где, в отличие от Макса и Филина, не был ни разу за всё лето. Мои вылазки на природу ограничивались лишь редкими походами за грибами и сбором голубики. Скучал я и по Ане. Письма из Сочи приходили всё реже, да и писала она канцелярски-лаконично о каких-то малозначительных вещах: о погоде, температуре воды в море, летних кафе и машинах, а также об огромном количестве цветов, которые ей подарили поклонники. Нежность из её писем постепенно выветривалась. А потом письма и вовсе перестали приходить.

Каждый день, кроме субботы и воскресенья, в семь часов утра я шёл через Мостострой до речки Тынды, переходил её по раскачивающемуся подвесному мосту, садился в пыльный автобус Тында – Первомайский и ехал на работу. А вечером тем же маршрутом возвращался домой. Эта размеренная жизнь тяготила меня своей предсказуемостью. Она длилась бы, наверное, до пенсии, как длится у многих людей, не имеющих ни целей, ни возможностей для их исполнения, но вмешался случай…

В августе на одну из первых зарплат я купил в книжном магазине «Чароит» крупномасштабную ученическую карту Амурской области. Повесил её на дверь – единственное оставшееся свободное пространство в моей комнате. На большеформатном листе были указаны реки, горы, заболоченные низины и даже животные, обитающие в той или иной местности. Больше всего меня притягивали тёмно-коричневые складчатые склоны Станового хребта с синими извилинами рек Лáрба, Сиги́кта, Унахá, Бря́нта, Мульмугá… Были среди них и родные для меня Гилюй с Тындой. И чем больше я смотрел на карту, тем сильнее мне хотелось побывать на манящих горных реках. Я каждый вечер путешествовал по ним мысленно. Но вскоре такие путешествия перестали меня устраивать, и мне захотелось воплотить свои мечты в жизнь. Я выбрал ближайшую из привлекающих меня рек и стал обдумывать детали сплава. Речкой, на которую пал мой выбор, стал Могот[71], бегущий с севера и впадающий в Гилюй выше нашего зимовья.

Когда план в моей голове окончательно созрел, я рассказал о нём своим друзьям. Макс, Филин и Лёнька горячо поддержали меня, и началась подготовка к путешествию. Отъезд наметили на конец августа. Но Лёнька вскоре уехал с матерью в отпуск на Украину, а Филин сломал руку, прыгая на велосипеде с самодельного трамплина. Мы с Максом решили сплавляться вдвоём. Из-за того, что меня не отпускали с работы, поездка несколько раз переносилась на более поздние сроки. И когда она оказалась на грани провала, я уволился с работы «по собственному желанию». Матери я сказал, что взял отпуск на десять дней за свой счёт. Мне не хотелось ссориться с ней перед отъездом.

Тем временем наступила осень. Аня так и не приехала к началу учебного года. Я несколько раз приходил к ней домой, но квартира была пуста.

3 сентября после долгих сборов мы всё же отправились на заветную речку. Я хорошо помню дату, потому что в тот день мне исполнилось 17 лет, и по возрасту я на какое-то время сравнялся с Максом.

Глава XXIX

Вниз по реке Могот

На точку старта нас забрасывал отец Макса, худой, жилистый, не по годам выбеленный сединой. Рано утром мы погрузили в тарахтящий и сладко пахнущий бензином уазик четыре рюкзака, клееную-переклееную нашу надувную лодку и отправились в путь. Нам предстояло проехать по Амуро-Якутской автомагистрали около семидесяти километров на север от Тынды, почти до границы с Якутией. Отец Макса молча вёл машину, рассеянно думая о чём-то своём. Мы с другом тоже молчали и смотрели по сторонам на сопки в жёлтых пятнах березняков. Смотрели с теми торжественно серьёзными лицами, какие бывают только у путешественников, отправляющихся после долгих сборов в неизведанные края.

Вдруг впереди у поста ГАИ показалось скопление машин и людей. Подъехав ближе, мы увидели жуткую картину – синяя «жигулёшка» сложилась почти вдвое от удара об один из бетонных блоков, перегораживающих дорогу. Эти блоки стояли тогда на посту ГАИ для того, чтобы сузить двухполосную дорогу до однополосной. Так представителям власти было удобнее проверять документы. Как оказалось, «жигули» неслись на бешеной скорости утром, в тумане. Водитель и его пассажирка были пьяны и слишком поздно заметили препятствие.

– Девка-то ещё полчаса живая была, а парень сразу насмерть расшибся, – доверительно сообщил нам один из зевак, снующих на месте аварии, – только что увезли их, молодые совсем были…

Возле изуродованных «жигулей» валялась пустая бутылка из-под шампанского, рассыпанный косметический набор, пачка сигарет и чёрная женская туфелька. Под измятым днищем виднелась большая лужа бордовой крови, похожей на разлитое брусничное варенье.

– Жалко ребят, – хмуро вымолвил отец Макса, глядя на аварию.

И мы поехали дальше.

– Хреновая примета, однако, – сказал он чуть позже, когда мы уже порядком отъехали от поста ГАИ.

Мы не придали значения его словам. Взволнованные предстоящими приключениями, со свойственной молодости беспечностью мы вскоре забыли об этой аварии. Мы и не догадывались, что примета и вправду окажется «хреновой»…

Возле моста через речку Лапри мы выгрузили наши пожитки и простились с отцом Макса. Спустившись к берегу, накачали лодку и сложили в неё рюкзаки. Речка Лапри мелкая в это время года, плыть по ней невозможно, глубина всего-то чуть ниже колена, поэтому до впадения её в Могот мы просто брели по воде, ведя лодку за собой на буксире.

Как только автотрасса скрылась за первым же изгибом реки и цивилизация осталась позади, я с нетерпением достал из рюкзака «Белку», собрал её и повесил на плечо.

Мы прошли не более двух километров, когда увидели на берегу реки сокжоя – дикого северного оленя. Олень, правда, заметил нас раньше и поспешил скрыться в кустах. Я оставил Макса с лодкой, а сам, скинув с плеча ружьё и зарядив нижний ствол пулевым патроном, побежал вслед удаляющемуся зверю. Я представлял себя в это время Улукитканом^1, которому не стоит труда добыть беглеца, и уже предвкушал, как мы едим сырую парнýю печень рогача. Однако Улукиткан на этот раз из меня не вышел. Сокжоя я так и не догнал. Звериная тропа, по которой я преследовал добычу, вывела меня из зарослей тальника на небольшую марь. В центре мари зияла чернотой поляна, изрытая копытами. Создавалось ощущение, будто здесь только что кружил на месте бульдозер. «Солонец», – догадался я.

1 Улукиткáн (1871–1963) – эвенк, охотник-следопыт, герой произведений Г. А. Федосеева.

Я походил немного по поляне, с любопытством изучая следы, подобрал старый, обветренный рог сохатого, белевший в зарослях багульника и берёзы Миддендорфа, и пошёл обратно к берегу. По пути мне посчастливилось набрести на табунок рябчиков. Так что к Максу я вышел не с пустыми руками. У меня были неплохие для первой охоты трофеи – сохатиный рог и два подстреленных рябчика. Рябчиков мы сварили и съели на первой же дневной стоянке.

Ближе к вечеру не спеша мы вышли к впадению Лапри в реку Могот. Теперь мы могли уже не только тащить за собой лодку, но и изредка плыть на ней. Я сидел на вёслах, а Макс, примостившись ко мне спиной, увлечённо троллил на блесну. И надо сказать, небезуспешно. За пару-тройку часов ему удалось поймать двух увесистых ленков.

День катился к закату, и пора было подумать о ночёвке.

Мы нашли подходящую косу с обилием выброшенного рекой топляка, годного на дрова, и причалили к ней. Чуть ниже по течению была глубокая заводь. И пока Макс разводил костёр и готовил уху из добытых ленков, я поставил в этой заводи сети.

После сытного горячего ужина Макс поздравил меня с днём рождения и подарил нож из тепловозного клапана, сделанный по заказу знакомым слесарем в локомотивном депо. Макс специально берёг его для этого случая. Я в ответ вынул из кармана монету и протянул её другу. Так требует обычай. Опьянев от свободы и холодного осеннего воздуха, наполненного ночным туманом, мы забрались в палатку, надев перед этим на себя все имеющиеся у нас тёплые вещи: свитера, жилетки, телогрейки…

Ночью возле нашей палатки бродил медведь. Мы были очень удивлены, обнаружив утром на песке следы «босого дядьки».

– Ни фига себе! – озадаченно разглядывал свежие отпечатки медвежьих лап Макс. – У нас под носом медведи ходят, а мы дрыхнем.

Мы бросились лихорадочно бегать по становищу, проверяя, не пропало ли чего среди беспорядочно раскиданных нами вещей. Но ночной гость оказался деликатным зверем. Он лишь полюбопытствовал, кто нарушил покой в его владениях, и удалился, ничего не тронув.

– Теперь вещи будем компактнее складывать, а не разбрасывать по всему берегу, – бурчал Макс, собирая наши пожитки. – И звери растащить могут, и дождь промочить, да и самоорганизация ещё никому не вредила.

Мы развели костёр и попили чая. Я сплавал на заводь и снял сети, которые в эту ночь оказались пустыми. Перетаскав в лодку упакованные рюкзаки, мы покинули косу и пожелали удачи чересчур любопытному обитателю этих мест – медведю.

В полдень мы проплыли мимо посёлка Могот. Больше на всём протяжении реки населённых пунктов не ожидалось. Макс рыбачил. Я управлял лодкой. На плёсах налегал на вёсла, на перекатах лавировал между валунами.

В этот день мы почти не сходили на берег. Небо было безоблачным, бездонно-синим. Прохладный воздух реки смешивался с тёплыми волнами ветра, налетающими с сопок. Было не холодно и не жарко. Комфорт такой, какой бывает на Становом хребте только в начале сентября. Несмотря на все старания, улов у друга был сегодня невелик. На спиннинг ничего не попалось. Лишь на удочку удалось взять парочку мелких хариусков.

Мне нравилось плыть вот так размеренно вниз по течению среди бескрайней желтеющей осенней тайги, но я всё же ощущал некоторую скуку от отсутствия приключений, которые мне могла дать только охота. Поэтому, когда вечером мы вновь пристали на ночную стоянку, предложил Максу завтра разделиться. Макс поплывёт по реке и будет не спеша ловить рыбу, а я пойду берегом и поохочусь. Так и решили.

На тайгу вытекла из космоса ночь. Мы сидели у костра, пили чай, одну кружку за другой, слушали треск дров и шум переката и вели неспешную светскую беседу.

Незаметно на небо выкатилась огромная луна, и с противоположного берега послышалось громкое утробное «у-у-у-у-у…». Мы одновременно повернули головы и увидели картину, которая до сих пор стоит у меня перед глазами: ночь, огромный жёлтый диск луны, старая, высохшая на корню лиственница с перекрученными лапами и огромная сова, гулко ухающая на самом толстом суку. Сова полностью вписывалась в светящийся диск луны вместе с веткой, на которой сидела. Именно такие картины я видел в книжках про ведьм и колдунов. И вот передо мной похожее полотно, но уже «в оригинале», написанное самой природой.

Я не смог усидеть на месте, встал и заворожённо смотрел на противоположный берег.

– Красота какая! – вырвалось у меня.

– Чего красивого-то? Ухает и ухает, жути только нагоняет. Не люблю сов, – проворчал Макс, помешивая палкой угли в костре.

– Это не сова, это – бородатая неясыть. Слышишь, голос какой громкий, глухой и монотонный…

– Всё равно. Что сова, что неясыть – один хрен дурная птица.

Мы налили ещё по кружке чаю, но разговор не клеился. Неясыть продолжала свой концерт. Звук её голоса стал громче. Макса это нервировало.

– Да что тебе тут надо-то? Во всей тайге больше места нет? – крикнул он, обращаясь к птице. – Неужели именно возле нашего табора надо сидеть?

Я только улыбался, глядя на друга.

Через полчаса Макс не выдержал:

– Серёга, дай ружьё, я её застрелю! Сил уже нет слушать эти вопли.

Я пошёл к палатке за ружьём.

– Только там птицу не бросай, сюда привези, я ни разу вблизи неясыть не видел, – сказал я другу, протягивая «Белку».

Макс подтолкнул к воде лодку и поплыл на другой берег. Вскоре плеск вёсел стих, Макс скрылся в чёрной лесной чаще. Я стоял и смотрел на ночную певицу. Наглость её не знала границ. Она никак не отреагировала ни на лодку, ни на человека с ружьём.

Всё прервал хлёсткий выстрел. С жёлтого диска луны в одно мгновение стёрлась и неясыть, и толстая корявая ветка, на которой она сидела. Вскоре из темноты снова послышался плеск вёсел. В лунной дорожке я увидел Макса с дичью в руках.

Вдоволь налюбовавшись на птицу, я предложил Максу съесть её. Жалко было просто так загубить дичь.

– Ты думаешь, сов едят? – недоверчиво спросил Макс.

– А какая разница, сова ли, рябчик, – ответил я и стал ощипывать добычу.

Желудок неясыти оказался наполнен грызунами. Их было три. Мышки ещё не успели перевариться.

– Так вот чего она концерт устроила, – констатировал друг, препарируя птицу, – после обильного ужина потянуло на эстетику, петь, видишь ли, захотелось.

Через час с небольшим мы уже ели наваристый суп из ночной хищницы. Особенно нахваливал блюдо Макс:

– До чего же вкусная и жирная эта неясыть, не чета рябчикам.

– Угу, – подтвердил я.

– Рябчики – что, кожа да кости, – продолжал друг, – ни навара, ни вкуса. Баловство одно. А тут настоящая еда: и мясо, и бульон, и аромат ни с чем не сравнимый.

Утром мы проснулись от мелкой дроби дождя по брезенту палатки. Небо было хмурым, с серыми всклокоченными облаками, торчащими из него, словно вата из старой подранной телогрейки.

Мы наспех позавтракали остатками совиной похлёбки и поплыли дальше. Вскоре моё внимание привлекла терраса, покрытая брусничником и поросшая редкими чахлыми лиственницами. Я решил высадиться на ней и поохотиться, как и планировал вчера вечером. Взяв с собой ружьё, семь дробовых патронов, пачку малопулек 5,6 мм и накинув тяжёлый прорезиненный балахон «химзащиты», который надевал в непогоду, я распрощался с другом. Встретиться условились на косе, километрах в пяти ниже по течению. Макс должен был выбрать место для стоянки и ждать меня.

Вот такой странный у нас был ориентир – «какая-то коса» в пяти километрах ниже по течению. Притом, что ни карт, ни компасов, ни тем более навигаторов, о которых мы тогда даже ещё и не слышали, у нас не было. Не было у нас и раций для связи. Как определить, та ли эта коса, о которой мы договорились, или не та, мы не подумали. А зря. Многих неприятностей можно было бы избежать.

Случилось так, что вскоре после того, как наши с Максом дороги разошлись, Могот разделился на два одинаковых рукава. Мой друг поплыл по левому рукаву, я же шёл по берегу правого. То, что Могот разделился, я сначала даже не заметил. Вскоре правый рукав начал дробиться на бесчисленные протоки, в которых я основательно петлял и плутал.

Как и условились, километрах в пяти ниже по течению Макс выбрал широкую косу, видную издалека, и затаборился, разведя костёр. Он ждал, что я скоро выйду к нему. Но хитросплетение заболоченных проток правого берега уводило меня всё дальше и дальше от Макса. Сначала, описав приличный круг, я оказался намного правее его стоянки, а затем и намного ниже по течению реки.

Вот так коварно развела наши дороги река. Я всё высматривал, но не находил хоть что-то напоминающее галечную косу. Вокруг меня был непроглядный тальниковый чапыжник и узкие, перегороженные принесённым плавником протоки с изорванными, размытыми рекой берегами.

Дождь накрапывал не переставая. От мокрой тайги поднимался пар. Чем дальше я шёл, тем обширнее становились дебри завалов. Иногда кучи древесного хлама разрастались до невероятных размеров. Я вдруг обнаруживал себя среди огромных полей, усыпанных толщей древесной рухляди. Я с трудом перелезал через большие скользкие, переплетённые между собой стволы деревьев. Выбеленные водой и солнцем, они напоминали кости доисторических животных. Я словно бы продирался сквозь древнее кладбище динозавров. Ноги путались в полах неудобного для такой ходьбы плаща ОЗК. Я то и дело спотыкался и падал на брёвна или того хуже – соскальзывал в какую-нибудь расщелину между ними. Ружьё, перекинутое через плечо, било то по спине, то по голове. Где-то среди этих исполинских завалов при очередном падении у меня выпала из кармана пачка патронов от мелкашки; только дробовые, которые были в патронташе на поясе, к счастью, остались целы.

Лишь к вечеру мокрый, голодный и обессиленный выполз я на относительно ровный берег реки. Протоки и рукава Могота вновь сошлись в одно целое. Передо мной опять была полноводная река с заводями, плёсами и перекатами. Я прокричал несколько раз, а потом выстрелил из ружья, в надежде, что друг где-то рядом. Но тайга молчала. Я тогда не знал, что Макс, упорно ожидающий меня на всё той же косе, на которой остановился днём, находился километрах в десяти позади меня.

Я лёг на мелкие окатанные камни. До меня вдруг дошло, что я в этой тайге сейчас совершенно один. Меня ожидает ночёвка без еды и горячего чая.

Не знаю, сколько пролежал так без движения. Мне кажется, я даже задремал ненадолго. Дождь немного утих, хотя я, насквозь промокнув, несмотря на прорезиненный плащ, давно уже перестал обращать на него внимание.

Вдруг над рекой послышался свист крыльев, я повернул голову в сторону звука и увидел четырёх снижающихся на посадку чирков. Я замер, пытаясь не выдать себя движением. Утки пролетели мимо и звонко шлёпнулись на воду метрах в двухстах ниже по течению. Я отметил место их посадки, медленно отполз с открытого места и, прячась за стеной тальника, начал подкрадываться к ним.

Чирки беспечно кормились на мелководной речной заводи. Я уже подполз на расстояние, достаточное для уверенного выстрела, но давить на спусковой крючок не спешил: впереди была неизвестность, а в патронташе оставалось только шесть патронов, поэтому я ждал, пока все четыре утки сплывутся в кучу, чтобы поразить их одним выстрелом. Не две и не три, а непременно все четыре. Вот каким жадным делает человека голод.

Я прождал очень долго, но глупые чирки не хотели становиться удобной мишенью, плавали по отдельности то там то сям, разбредясь по заливчику, как стадо овец. Они плавали, ныряли, чистили перья, дёргали треугольниками хвостов и хлопали крыльями, стуча по воде. Терпение моё стало иссякать, а в животе урчало всё сильнее, поэтому, когда в очередной раз вместе сплылись два чирка из четырёх, я выстрелил.

Утки, оказавшиеся вне дробовой осыпи, стремительно поднялись на крыло и улетели. Один из чирков, по которым я стрелял, остался лежать неподвижно, перевернувшись кверху лапками. Другой закружился на месте. Я, экономя патроны, не стал добивать подранка, как того требует охотничья этика. Решил, что, пока буду доставать, он сам дойдёт. Однако мой подранок сумел оклематься и, перестав кружиться, направился в противоположную от меня сторону, к спасительным для него кустам. Я кинулся за ним вдогонку по воде. В какой-то момент я почувствовал, что вода залилась мне в болотные сапоги, но не стал обращать внимания и последовал за удирающей уткой. Беглеца я догнал почти у самых кустов. И хоть глубина там оказалась мне уже по грудь, добыча от меня не ушла. Свернув шею подранку, я направился на мелководье и подобрал другого чирка.

– Удачная охота и королевская дичь! – обрадованно сказал я вслух, держа в руке тёплые тушки уток.

Под энцефалиткой, в кармане байковой рубахи, я нащупал три толстые охотничьи спички и чиркаш в непромокаемом пакете, которые предусмотрительно взял с собой на этот сплав на случай форс-мажора.

Вскоре на берегу в сгущающихся сумерках заполыхал большой и жаркий костёр. Мне было так радостно на душе от удачной охоты, что даже природа решила порадоваться вместе со мной. Откуда-то налетел ветер и разогнал облака, а ночь усыпала небо и реку под ним миллионами сверкающих разноцветных звёзд. Отчётливее всех светилось созвездие Большой Медведицы, которую эвенки считают следами божественного лося-самца.

Я, полуголый, вальяжно развалившийся на боку у костра, неспешно поджаривал кусочки утиного мяса на ивовых прутьях. Вокруг была развешана на сделанных мной сушилках промокшая одежда. Я не спеша съел сначала одного чирка, потом другого. Не верьте тому, кто говорит, что жаренное на костре мясо невкусно без соли. Нет ничего аппетитнее несолёного подгоревшего чирка после трудного дождливого дня и дороги через многокилометровые таёжные завалы, после напряжённой охоты и купания в ледяной реке.

Наевшись, попив воды из реки, одевшись в хрустящую высохшую одежду, я свернулся возле костра и заснул.

Засыпая, я отчётливо осознал, что никогда не смогу спокойно жить без тайги, без реки и без ночёвок у костра.

Глава XXX

Коварная ловушка на пути

Рассвет следующего дня застал меня за дилеммой: куда идти – вверх или вниз по реке? Где искать Макса? Возвращаться назад, к вчерашним нескончаемым и непроходимым завалам, не хотелось. «Да и Макс, скорее всего, уплыл вниз, пока я продирался через дебри», – размышлял я. Оставался один выход – идти вниз, вслед за рекой и другом, вероятно уплывшим по ней. Я представил, что где-то там, за очередной излучиной, он ждёт меня. Ждёт у костра, над которым висит закопчённый котелок свежезаваренного чая.

Я свернул и приторочил к поясу ОЗК, накинул ружьё на плечо и отправился в путь.

Желудок снова стал настойчиво напоминать о себе. Но уток больше не было видно. Лишь однажды налетел небольшой табунок крякв, но стрелять по ним влёт я не стал. Тогда я решил углубиться в лес и поискать рябчиков. Вскоре передо мной раскинулось небольшое болотце, заросшее голубикой. Ягоды были переспевшие. Они едва держались на кустах и падали на мох от малейшего прикосновения. Я с наслаждением поедал мягкую, слегка забродившую голубику, ползая на четвереньках по болоту, как вдруг чёрная горелая кочка, которую я видел боковым зрением, с оглушительным шумом взорвалась и… полетела в сторону сопки.

«Так это же глухарь!» – запоздало мелькнуло у меня в голове, и я побежал вслед улетающей птице.

Но напрасно я выслеживал чёрного великана. Напрасно гонялся за ним по сопке. Глухарь, поводив меня за нос, улетел. Я вернулся к реке и пошёл вдоль берега.

Вскоре начала повторяться вчерашняя картина. Снова путь мне стали преграждать протоки и завалы.

– Такими темпами я до китайской Пасхи[72] из тайги не выберусь, – рассуждал я вслух.

И тут мне пришла в голову весьма абсурдная идея – построить плот. И не беда, что у меня не было с собой даже топора. Я решил рубить, а точнее, резать плот с помощью ножа, подаренного мне Максом в первый день нашего путешествия. Вот не зря говорят, что у заблудившихся в тайге нередко бывают случаи неадекватного поведения. Навыков в постройке подобных плавсредств у меня не было, поэтому недолго думая я выбрал в завале толстую сухую лиственницу и стал перепиливать её ножом. Другой бы на моём месте сразу бросил эту затею, убедившись в её бесполезности. Но я иногда бываю очень упрямым. Около трёх часов я потратил на то, чтобы проковырять ножом каменный ствол лиственницы до половины. Хорошо, что в какой-то момент ясность сознания снова вернулась ко мне и я понял нелепость своей затеи. Даже если случится чудо и я за несколько дней всё же напилю ножиком достаточное количество брёвен, плот мой никуда не поплывёт. Лиственничный топляк не держится на воде. Он не плавает.

Я вышел на берег, сел под высокой раскидистой черёмухой и стал размышлять, глядя на речную даль: «Впереди завалы и непроходимый берег и позади завалы. Но от дороги, которую я прошёл, я хоть знаю, чего ожидать, и знаю, сколько идти до жилых мест – максимум два-три дня до посёлка Могот. А впереди сплошная неизвестность. Надо идти назад. Только назад …»

Приняв правильное решение, я, сморённый солнечным теплом, усталостью и голодом, благополучно заснул.

Проспал я бессовестно долго и проснулся лишь вечером. Причём проснулся как-то внезапно, словно бы от толчка. Как будто сама тайга дала мне лёгкий подзатыльник: мол, проснись, раззява, на реке кое-что интересное.

На реке и вправду происходило кое-что интересное: от меня удалялась, собираясь скрыться за поворотом, наша лодка. А в лодке сидел Макс. Пока я спал сном праведника, он сплавлялся вниз. Не заметив меня спящего, он проплыл мимо. И я, если бы не проснулся, даже не узнал бы об этом.

– Макс! – хрипло произнёс я спросонок.

Вскочил и побежал за ним по берегу.

Лодка продолжала медленно удаляться, друг даже не обернулся, из-за шума близкого переката он меня не слышал.

– Макс, стой! Это я! Стой! – отчаянно кричал я.

Потом меня осенило. Я вогнал патрон в нижний ствол и выстрелил вверх. Вытащил латунную гильзу и снова выстрелил. Макс обернулся и заметил меня. Он интенсивно погрёб к берегу. Я, обрадованный неожиданной встречей, побежал, спотыкаясь и падая, к приближающейся лодке…

– Ну вот, значит, просидел я на той косе почти сутки и решил потихоньку сплавляться, высматривая тебя по берегам… – рассказывал позже Макс у костра.

Я вскипятил чай, пил его вприкуску с печеньем и слушал друга. Потом поведал ему о своих приключениях.

Для нас так и осталось загадкой, почему Макс не заметил разделение реки на два рукава. Возможно, второе русло сначала было узким, и друг принял его за мелководную коряжистую протоку, на которую путешественнику лучше не соваться. А может, запутался в ивовых островах, временами толпящихся на реке. Или увлёкся рыбалкой. Или попал в туман. И наконец, мистическая версия – стал жертвой проделок Харги, отомстившего за подстреленную неясыть, исстари считающуюся атрибутом потусторонних сил.

Уже в темноте мы растянули палатку.

Ночью был заморозок. Заводь, в которой мы с вечера поставили сети, покрылась прозрачным ледяным стеклом. Мы отдолбили лёд топором и собрали снасти. Удача подарила нам на этот раз трёх ленков и несколько щучек-травянок.

Днём не стало теплее. Наоборот, усилился ледяной северный ветер. Холодно было даже в телогрейках и толстых вязаных шапках, которые мы надели перед тем, как сесть в лодку и отправиться в путь.

Мы почти не рыбачили. И не только из-за холода и ветра, но и из-за того, что часто стали попадаться перекаты с большими, коварно торчавшими обледенелыми валунами, между которыми за доли секунды нужно было найти безопасный проход.

Иногда над рекой пролетали табунки уток. Холод выжимал их из соседней Якутии на юг. Патронов у меня теперь было в достатке, поэтому несколько раз я стрелял по ним. Выбил крякву, которая отправилась в рюкзак к ленкам и щукам.

Поворот исчезал за поворотом, река несла нас вдаль. Мы снова были вместе. Не нужно было думать о том, как построить плот или добыть пищу. Все трудности и приключения остались позади. Скоро Могот впадёт в полноводный Гилюй, и плыть будет намного легче. А там уж и до нашего зимовья рукой подать. От этих мыслей становилось спокойно и весело на душе.

В какой-то момент течение реки стремительно усилилось. Впереди послышался гул очередного переката. Лодку швырнуло в бурлящий поток. И снова началась борьба со стихией. Не так-то просто лавировать между валунами на старенькой, неуклюжей, полусдутой двухместке, нагруженной рюкзаками и двумя беспокойными пассажирами. Несмотря на то что в такие минуты мы орудовали вёслами и шестом изо всех сил, всё же налетали время от времени на камни, отчего лодку разворачивало, подкидывало, вертело вокруг своей оси и заливало вспененной водой.

Но вот бешеная сила переката ослабела. Макс положил мокрый шест поперёк лодки, а я опустил вёсла, отдавая нашу посудину на милость хоть ещё и сильного, но уже безопасного для нас течения.

– Проскочили, – обрадованно сказал Макс.

Вдруг его глаза округлились.

– Серёга, уходи вправо! Топляк!

Но уходить было уже поздно. Я даже не успел схватиться за вёсла. Прямо по курсу в нескольких метрах от нас из воды всплыла огромная корявая лиственница. Корнями она ещё держалась за подмытый берег, а рухнувший в реку ствол зловеще бултыхался поперёк течения, то всплывая на поверхность воды, то исчезая в ней.

До столкновения оставались считанные секунды. Я с обречённым ужасом понял, что сейчас мы перевернёмся.

– Поздно, бабушка, пить боржоми, – только и успел вымолвить я.

В тот же миг наше судёнышко со всей инерцией своей массы, помноженной на скорость течения реки, налетело на злополучное дерево. Лодку подбросило вверх.

Я не помню, как меня выкинуло за борт. Не помню, как наша лодка совершила оверкиль[73] и в воду высыпались все наши пожитки. Помню лишь водоворот, в котором кружила меня река. Синее прозрачное и очень далёкое небо. Танцующие в стремительном хороводе облака. Помню, что всплыло в памяти сегодняшнее число – 6 сентября. Именно так и вспомнил – сегодня 6 сентября. А к чему вспомнил, не знаю до сих пор… И ещё помню, что мне было совсем не страшно, совсем не холодно в этой ледяной воде. Было состояние отупения и покоя.

– Серёга! Серый! Хватайся за руку! – вернул меня к реальности голос Макса.

Мир снова наполнился шумом и движением воды. Я вдруг осознал, что тону, я ведь не умел тогда плавать. Я увидел Макса, лежащего на перевёрнутой лодке, который отчаянно тянулся ко мне. Увидел, как несёт нас к залому, ощетинившемуся грудой чёрных брёвен.

– Серёга, хватайся за мою руку! – снова закричал Макс.

Вода уже успела наполнить мои болотники, пропитать телогрейку и всю одежду под ней. Я неуклюже барахтался, но всё же сумел дотянуться до Макса. Он схватил меня, подтянул к лодке и за шкирку вытянул из воды наполовину. Дальше я уже справился сам.

Лодку продолжало нести к залому.

– Серый, греби руками к противоположному берегу! Если затянет под залом, нам хана! – командовал Макс сквозь шум реки.

Мы изо всех сил отгребали от залома и вскоре оказались на безопасном месте. Теперь перед нами стояла новая задача: надо было спасти вещи, которые уносило течением. Продолжая плыть верхом на днище перевёрнутой лодки, мы поймали «лягушку» – лодочный насос и небольшой рюкзак со спальными мешками и другими тряпками, которые не успели промокнуть и хорошо держались на воде. Остальные вещи спасти не удалось. Утонули сети, ушли на дно тяжёлые рюкзаки с палаткой, топорами, котелками, кружками и патронами. Исчез в водной пучине сохатиный рог, который я нашёл на солонце.

Поняв, что Могот больше ничего нам не отдаст, мы поплыли к противоположному берегу, где виднелась широкая галечная коса, свободная от растительности.

Только оказавшись на берегу, я вспомнил о «Белке».

– Макс, а ты ружьё не видел? Куда его унесло? – в тревоге спросил я у друга.

– Ружьё не видел, – улыбнулся Макс, – а двуствольную шайтан-палку видел. Она, как ни странно, висит у тебя за спиной.

– Как висит? За какой спиной? – тупо удивился я, но тут же почувствовал тяжесть ружья, которое всё это время было на мне и не потерялось благодаря ремню, перекинутому через грудь.

Макс, видя моё искреннее удивление, рассмеялся. За ним рассмеялся и я.

Повеселившись, мы стали подсчитывать потери. Утонуло всё самое ценное, кроме «Белки». У нас осталась лодка без вёсел, насос, спальники, несколько малоценных тряпок, пакет раскисших сырых макарон и жестяная банка с намоченным сахаром.

– Не густо, – покачал головой Макс, оглядывая наше «богатство».

Мы разожгли костёр, разделись догола, выжали вещи и стали сушиться.

– Что делать будем? – спросил я у друга.

– А что тут делать, – ответил он, – высушимся, переночуем у костра, а завтра переплывём реку и пойдём на восток, там железная дорога недалеко, по ней или в Тынду пойдём, или в посёлок Могот. Сплавляться дальше без вёсел, продуктов, патронов и удочек смысла нет.

Вечером, сидя у костра, мы ели фирменное блюдо, придуманное нами там же, на берегу реки. Раскисшие макароны мы мяли в руке, как тесто, нанизывали на ивовый прут, обсыпали сахаром и поджаривали над раскалёнными углями. Вкуснейшее печенье получалось, доложу я вам!

А ночью пошёл снег. Наш табор, тайга, весь Становой хребет исчезли под белым холодным покрывалом.

Проснувшись, я обнаружил, что лежу в лужице воды, которая образовалась под моим боком от подтаявшего снега. Было ещё темно. Небо на востоке только-только начинало светлеть, заснеженная тайга окрасилась в тёмно-синий предрассветный цвет. Костёр не горел, а тлел. От едкого горького дыма щипало в носу и в горле.

– Не спится? – услышал я голос друга.

– Угу, промок весь, – ответил я, вставая с камней.

– Может, тогда рванём? Пока соберёмся да речку переплывём, рассветёт.

Мы стали собираться. А сборы, надо сказать, у нас не были долгими: «Нищему собраться – только подпоясаться».

Переплыв реку, мы сдули лодку, простились с Моготом, с которым уже сроднились за эти дни, и пошли искать железнодорожный путь. Рюкзаков у нас не было. Сложенную лодку обмотали швартовочным шнуром и несли поочерёдно на плече. Остальные уцелевшие после крушения вещи тащили просто в руках. Со стороны мы, наверно, были похожи на кочующих лесных бомжей.

Вскоре наш путь пересекла узкая лесовозная дорога. На снегу чернели грязные следы от колёс большегрузной машины, прошедшей тут незадолго до нашего появления. Мы решили идти по этой дороге. Куда-нибудь она нас приведёт.

Вскоре послышался гул мотора, и нас нагнал старый, обшарпанный лесовозный КрАЗ, за рулём которого сидел кореец. Мы жестами объяснили водителю, что направляемся в посёлок, в ту же сторону, куда едет и он, и попросили подвезти. Кореец кивнул, чтобы мы лезли в кабину.

Тайга оживала и просыпалась. Сквозь тучи проглянуло солнце, и снег под его лучами начал стремительно таять. Скоро от снега не осталось и следа. КрАЗ, натужно урча, медленно полз по разбитой колее. Через какое- то время мы выехали на грунтовую дорогу, идущую вдоль железнодорожного полотна, и водитель прибавил скорость. К вечеру мы прибыли в посёлок Могот. Кореец довёз нас до железнодорожного вокзала.

Вот так удачно мы выбрались из тайги. Если бы не кореец, неизвестно, сколько голодных дней и ночей провели бы мы в пути к цивилизации.

Но испытания наши ещё не закончились. Теперь нам предстояло уехать домой, не имея ни денег, ни документов. Пригородный поезд, он же «бичевоз», как его тут называют, ушёл в Тынду ещё утром, а следующий будет только завтра. Недолго думая мы пошли к локомотиву товарного состава, который стоял где-то на третьих или четвёртых путях, и рассказали свою историю машинисту и его помощнику. Мужики нас внимательно выслушали: «На резиновой лодке сплавлялись? Тогда всё ясно. По этой реке не то что на резинке, на байдарках люди не всегда проходят. Вам ещё повезло. В прошлом году два московских туриста тут утонули. На байдарке».

После этих слов железнодорожники велели нам идти в заднюю кабину, сказав напоследок:

– Перед Тындой, возле Сталинского моста, мы скорость снизим. Останавливаться нельзя, просто снизим немного. А вы прыгайте. На станцию мы вас не повезём, а то попадёт нам. Поняли?

Мы дружно кивнули и направились к задней кабине локомотива.

Поезд вёз нас домой. Стучали колёса. Монотонно гудел дизель тепловоза. Качалась и дребезжала пахнущая краской и машинным маслом кабина, в которой ехали два безбилетника – мы с Максом.

Всю дорогу до дома мы строили планы будущих путешествий. Нам хотелось попасть то на одну реку, то на другую, хотелось вернуться на так и не покорённый Могот следующей осенью.

Сопки вокруг блестели ярко-рыжим золотом осени. За несколько дней нашего путешествия пожелтели уже не только березняки, но и лиственничники.

И от тайги, от сопок этих, от ветра, бьющего в раскрытое боковое окно, от этой скоротечной северной осени веяло свободой. Свободой, которая, как нам тогда казалось, будет с нами всегда.

Глава XXXI

Отшельник и городские браконьеры

Аня хоть и была младше меня на один год, но, как и все девушки, повзрослела намного быстрее. Уже в шестнадцать она стала привлекательной юной женщиной, которая нравилась не только сверстникам и ребятам постарше, но и мужчинам с уже намечающимися залысинами на продолговатых, как сочные южные дыни, головах.

Приехав в Сочи, Аня первым делом посетила парикмахерскую, коротко обрезала волосы, сделав стрижку каре, и обесцветила чёлку. На вещевом рынке приобрела купальник в стиле мини-бикини и несколько коротких, очень откровенных летних платьев, а в уши вдела большие тонкие серьги с розовыми и зелёными пластмассовыми кольцами. Днём она загорала на пляже, а вечером, уложив волосы и нанеся макияж, элегантно садилась в одну из многочисленных сверкающих машин, нетерпеливо ждущих под окнами, и мчалась в ночь – навстречу незатейливым курортным удовольствиям: танцам, игристому вину и флирту.

Безобидные развлечения оканчивались романами, о которых я, разнорабочий зверофермы на другом конце страны, даже не подозревал. Один из таких романов оказался настолько серьёзным, что Аня решила не возвращаться в Тынду, а заканчивать 11 класс в Сочи. Она написала мне большое слезливо-циничное письмо с подробностями своих отношений с новым парнем, с запутанными и нелогичными объяснениями того, что есть истинная финансово-обеспеченная любовь, и прохладными казёнными извинениями. Это письмо я получил, вернувшись с Могота. Но перед этим у меня была серьёзная ссора с матерью.

Не успел я переступить порог, как мать накинулась на меня с обвинениями и упрёками за увольнение с работы. Ей уже успели сообщить со зверофермы. Она не утихала, даже когда я переодевался и мылся. Даже сквозь дверь в ванной слышал я её разгневанный голос:

– Работал бы, как все нормальные люди, глядишь, бригадиром стал бы на ферме, тем более у меня там зоотехник знакомый! А потом я тебя в Мостоотряд перевела бы арматурщиком, поближе к дому! Так нет же – в тайгу понесло! Всю жизнь по тайге бродяжничать собираешься?!

– Да, всю жизнь! – крикнул я, не удержавшись.

– Это несерьёзно, Сергей! Ни заработка, ни отдыха! – вразумляла меня мать. – Ничего там нет, кроме лиственниц и комаров! Да за тебя ни одна нормальная баба не пойдёт!

– Я ненормальную найду! – ответил я из-за двери и сильнее повернул кран, пытаясь шумом воды заглушить ссору. – Я об этом вообще не думаю!

– И Аня за тебя не пойдёт! Помяни моё слово! – не унималась мать. – Она девушка видная, ей муж обеспеченный нужен! А не романтик какой-то! Охотник-рыболов! Она цивилизацию на тайгу не променяет! И правильно сделает!

– Тем лучше! – огрызнулся я. – Другую найду… Эвенкийку, они тайгу любят, и цивилизация им не нужна!

– Эвенкийку… – растерянно повторила мать и смолкла.

Но, когда я покинул ванную и переоделся, ссора вспыхнула с новой силой. Мать наговорила мне столько обидных слов, что я не вытерпел и выбежал из дому. Сначала собирался только постоять на крыльце и успокоиться, подышав прохладой осеннего вечера. Но ворчание матери, приглушённо доносившееся до меня, отбило желание возвращаться в квартиру. Я сошёл по ступеням крыльца и направился в город. Мне стало вдруг так одиноко. Так нестерпимо захотелось почувствовать рядом с собой близкого человека, который бы любил и понимал меня таким, какой я есть. И я, в тайной надежде, что Аня наконец вернулась из затяжного отпуска, зашагал к ней.

На этот раз квартира не была пустой: мне открыла посвежевшая после моря, благоухающая цветочными ароматами Лариса Яковлевна – мать Ани. В глаза бросался бронзовый загар на открытых плечах, контрастирующий с белым атласом короткого приталенного халата. Она объявила, что Аня больше не вернётся, и с определённой долей торжественности вручила то самое злополучное прощальное письмо, добившее меня в этот вечер.

В сгущающейся темноте я долго и бесцельно блуждал по центральным улицам, пока незаметно не оказался под окнами своего дома. Мать не спала, ждала меня – на кухне горел свет. Наверное, она успокоилась и жалела о ссоре. Но идти домой всё равно не хотелось. Сначала я решил переночевать у Макса. На мой тихий стук никто не ответил. Его семья уже спала, и будить людей громкой трелью дверного звонка я не стал. И в квартире Филина зашторенные проёмы окон были недвусмысленно черны. Я побрёл к речке Шахтаум, перебрался через мостик на другой берег и быстрым решительным шагом направился… в зимовьё.

В «мальвинах»[74] и нарядном свитере я чувствовал себя в тайге до нелепости чужим и ненужным, так же, как чувствовал бы себя человек, заявившийся в презентабельный городской ресторан в болотниках и энцефалитке, или как измазанный ржавчиной сантехник возле стерильного операционного стола. Ночь была чёрной и беззвёздной. Тревожный шум тайги предвещал непогоду. Обугленные пни древнего пожарища на Лебяжьем озере шевелились, устало вздыхали и кряхтели, перетаптываясь с ноги на ногу. Налетел шквальный порыв ветра, и рядом тяжело и шумно упало дерево. С неба прилетели первые крупные капли дождя и неприятно обожгли меня своим холодом. Выбравшись из топкой мари, я вприпрыжку побежал по твёрдой тропе, то и дело натыкаясь в темноте на острые сучки деревьев.

На берегу Гилюя произошла неожиданная встреча. Ещё издали я увидел огромный костёр из нескольких, придвинутых друг к другу сухих выворотней, выброшенных рекой. Костёр фейерверком выстреливал в небо снопы искр. В свете жёлтого пламени мельтешили людские тени, слышался хохот, женские и мужские крики и нескладное гитарное бренчание.

– О, ещё один турист! – удивлённо и радостно воскликнула девушка, увидев меня.

– Откуда? Какими судьбами? – послышалось с разных сторон.

Пришлось присочинить, что я отдыхающий с турбазы «Холодный ключ», решил перед сном воздухом подышать, да заблудился.

– Вот чудак-человек! – рассмеялся высокий длинноволосый парень в очках. – «Холодный ключ» тут совсем рядом, на впадении Тынды в Гилюй.

– А мы с базы «Чебачок», – ответил другой, лицо которого украшала пижонская геологическая бородка, – решили вот у костра посидеть, а заодно и рыбки половить.

– Ага, десять сетей в протоке воткнули, – похвастал их высокий и худой товарищ.

В компании было трое парней и две девушки. Все они были примерно одного возраста – лет двадцати пяти – и работали в конторе треста «Бамстроймонтаж», кто бухгалтером, кто инженером. У одного из них (но у кого именно, я так и не понял) был день рождения. Чтобы не шуметь на турбазе и не мешать другим отдыхающим, компания сплавилась вниз по течению, опутала сетями протоку, а теперь, несмотря на резко испортившуюся погоду и усиливающийся дождь, вовсю веселилась благодаря прихваченному с собой вину.

Вода в реке прибывала. Видимо, в верховьях уже бушевал сильный ливень. Я посоветовал туристам снять сети и вернуться на базу, пока не поздно, но они лишь снисходительно посмеялись над «заблудившимся коллегой».

Я попрощался, сделал вид, что возвращаюсь в «Холодный ключ», но, исчезнув в темноте, обошёл по лесистому берегу пылающий костёр, от которого по-прежнему долетали мужской смех и восторженные девичьи взвизгивания, разыскал спрятанную в завале надутую камеру от К-700 и байдарочное весло и на ощупь переплыл Гилюй.

Когда я подходил к зимовью, дождь и ветер усилились. Били в лицо кружащиеся в воздухе берёзовые листья. Старая, скрипучая лиственница, росшая у зимовья, раскачивалась из стороны в сторону, как мачта китобойной шхуны в бушующем океане. Мне подумалось, что когда-нибудь эта гнилая, вылизанная ветрами мачта переломится пополам…

Я открыл маленькую дверь избушки и переступил порог. Надолго покинутое жильё несвеже дохнýло на меня перегаром дёгтя, влажного суглинка и заварки. Я поспешно растопил печку и побежал с чайником за водой на Эльгакан. Затем отыскал в изголовье нар свои старые рваные брюки, байковую рубаху, протёртую на локтях и манжетах, а потому служившую в последнее время наволочкой для подушки, телогрейку и переоделся. Кроссовки повесил за шнурки сушиться под потолок, подальше от печки, чтобы не покоробились; вместо них надел самодельные галоши из старых болотников на шерстяные носки от разных пар. В этой одежде я перестал чувствовать себя туристом, и беспокойство прошло: я снова сроднился с тайгой. Печка обсохла, посветлела и теперь уже не шипела сердито, а уютно потрескивала; от неё расплывалось тепло, возвращая в зимовьё вытравленный безлюдьем уют. Успокоенный и обогретый, я уснул. А забытый, невостребованный чайник ещё долго кипел на плите, постепенно остывая…

Через пару часов меня разбудил ливень, с такой страшной силой обрушившийся на крышу, что тонкие доски, отделяющие верх зимовья от внешнего мира, пружинисто прогибались внутрь. Вода не капала, а выплёскивалась из туч, как из перевёрнутой шайки в банно-прачечном отделении.

Я вспомнил о туристах: костёр у них, скорее всего, потух, подняться на катамаране вверх по реке до своей турбазы они не смогут, а пройти берегом ночью не дадут густые, переплетённые джунгли тальника и набухшие от воды протоки, в замысловатом переплетении разбросанные на том участке поймы. Начала грызть совесть: может, всё же стоило сказать им о зимовье, чтобы в случае форс-мажора плыли на мой берег?.. Среди туристов две девушки – каково им под таким ливнем?.. С другой стороны, покажи я им зимовьё, очень скоро оно превратится в проходной двор. Несмотря на относительную близость к городу и двум турбазам, гости у нас бывали очень редко, потому что, во-первых, мы держали язык за зубами и, во-вторых, здесь не было дорог; а ведь даже в ста километрах от города при наличии дороги до зимовья оно сначала превращается в постоялый двор, таверну, харчевню и бесплатный хостел, а потом всенепременно сжигается.

Поколебавшись, я всё же оделся потеплее, накинул прорезиненный плащ и неуклюже зашлёпал галошами к берегу Гилюя, а затем сел на камеру и поплыл…

Как я и предполагал, костёр у туристов потух. На стоянке я застал суматоху, граничащую с паникой. Молодые люди бегали по берегу, собирая вещи и готовясь к отплытию. Одна из девушек всхлипывала: она где-то потеряла туфельку, которая никак не хотела находиться, несмотря на активные массовые, но бездумные поиски товарищей. Гитара почему-то оказалась сломанной и брошенной в затухшее костровище; дрожали под дождём уродливые и нелепые завитки лопнувших струн.

Выяснилось, что туристы собираются эвакуироваться вниз по течению до «Холодного ключа», а оттуда уже добираться до города. Возвращаться же на свою базу из города они больше не хотели.

– А как же сети? – опомнившись, спросил я, когда промокшая, измученная ватага, не обращая на меня внимания, поспешно уселась в катамаран.

– Не до сетей сейчас! – отмахнулся бородатый и, перекрикивая ливень, продолжил: – Сейчас главное выбраться из этого ада!

– А когда планируете вернуться? – поинтересовался я.

– Никогда! – раздражённо и капризно воскликнула плачущая девушка. Злополучную туфельку она так и не нашла.

Тесно прижавшаяся к ней подруга навязчиво утешала её.

– Так ведь рыба же погибнет! – разгневанно крикнул я вслед удаляющемуся катамарану.

Но меня, видимо, не расслышали, потому что из штормовой мглы, как из клоаки, долетели до меня обрывки фраз:

– Другие купим!.. Невелика ценность!.. Моток ниток и килограмм свинца!..

И вскоре компания растворилась в ночи.

Убедившись, что жизни и благополучию туристов ничего не угрожает, я собрался было возвращаться в избушку, но брошенные ими сети не давали мне покоя. Разумнее всего было отложить их поиск до утра, но поднимающаяся вода могла унести снасти, и тогда погибнет не только рыба, уже запутавшаяся в них вечером, но и другая, которая будет гибнуть в этой бесформенной паутине, пока не истлеет капрон в каком-нибудь неведомом заломе. После недолгих сомнений я взял камеру за шнур и побрёл вверх по реке до протоки. По пути мне встретилась потерянная девушкой белая туфелька с золотистым бантиком. Я пнул её подальше на берег, чтобы не унесла уже подступившая к ней река.

Как только я поплыл вдоль берега протоки, сразу стал натыкаться на сети. Некоторые находил по бусинам притопленных поплавков, некоторые – по шнурам, привязанным к стволам тальников, или вбитым в берег тычкам. Хорошо зная протоку, даже в кромешной темноте я легко нашёл девять сетей. Все они были полны мусора. В одной из сороковок среди веток, тины и пожухлых листьев обнаружился обречённо угасающий ленок.

Десятую сеть я, сколько ни старался, так и не нашёл. Возможно, она уже оторвалась и уплыла, а возможно, туристы просто ошиблись в подсчётах.

Пока я снимал сети, мысленно сердился и ругал туристов. Представляю, как у них полыхали и шипели уши под струями дождя! Вот уж где истинные браконьеры! К тому времени мы с друзьями уже несколько лет рыбачили сетями. И чего греха таить, много рыбы было поймано с помощью этой раздражающей рыболовов-спортсменов снасти, но ни одна рыба у нас не пропала зря, и ни одна сеть не была нами брошена на произвол судьбы.

Снова оказавшись на своём берегу, я спрятал клубок с сетями в кусты, выпотрошил ленка крышкой консервной банки, подобранной на старой стоянке рыбаков, и направился к зимовью.

Ливень утих, но на тайгу опустился такой непроницаемый туман, что я с трудом различал дорогу. Я несколько раз сбивался с тропы и оказывался то в непроходимых, измятых дождём кустах ольхи, с которых бежала, словно из душа, вода, то на берегу беспокойно булькающего Эльгакана. Поплутав, я возвращался к Гилюю и снова поднимался к зимовью. Но никак не мог до него дойти, безнадёжно теряясь в непроглядной мгле.

И вдруг ноги мои запнулись о какой-то едва различимый предмет явно рукотворного происхождения, я присел и увидел обломок старых эвенкийских нарт. И тут же передо мной разверзся вход в найденную несколько лет назад, а затем таинственно потерянную нами шаманскую землянку (как мы её нарекли). Я переступил порог пахнущего плесенью и склепом жилища, и взгляд мой встретился со взглядом почерневшего идола ментая[75] в образе человека без рук и ног. У основания идола лежала стопка высохших лиственничных веток и белый свёрток бересты, в котором обнаружились спички со старинными истёртыми надписями, оканчивающимися на букву «еръ», я смог прочитать только одну из них: «Торговый домъ Чуринъ». Ни спичек, ни приготовленных кем-то сухих дров в прошлый раз не было. Да и сам идол мы внутрь не заносили.

Я решил не искушать судьбу – не блуждать в поисках зимовья, а дождаться утра в землянке. Подвесил ленка над входом и развёл костёр. С рассветом собирался снова спуститься к реке и от неё знакомой тропой подняться до нашего жилища.

Несмотря на то что костёр был довольно большой, дыма в землянке почти не было, его весь вытягивало через прохудившуюся крышу. По этой же причине в землянке было полно воды, но в том месте, где сидел я, было сухо.

После ночи, проведённой под холодным дождём, меня как-то внезапно разморило расползающимся от костра теплом, и я, закутавшись в плащ, прилёг на бок и заснул. Засыпая, удивлённо подумал о том, почему нам с друзьями не удалось наткнуться на землянку раньше, ведь при поисках мы обследовали каждый квадратный метр в этом месте…

Уже сквозь дрёму я услышал – или мне это показалось – тихие удары в кожаный шаманский бубен…

Глава XXXII

Призрак белого оленя

Легенда об Эльгакане. Эпизод четвёртый

Иногда поступки человеческие лишены всякой логики. Даже сам Ергач не мог объяснить себе: почему, имея золота на три тысячи рублей, он не построил плот и не уплыл домой. Почему, оставшись один среди суровой и бескрайней тайги, он не впал в отчаяние, а, наоборот, обрадовался одиночеству, нашёл в нём наслаждение и гармонию. Возможно, где-то в глубине души, куда даже сам он не решался проникнуть, чувствовал, что нельзя создавать собственное благополучие за счёт золота, доставшегося ему от чужих людей, пусть даже разбойников и убийц. Может, его останавливала неприятная меркантильность Софьи и её прожектёрские монологи о жизни в большом городе, произнесённые во время их последнего свидания на Амуре. Не хотелось думать о Благовещенске со всеми его бессмысленными городскими забавами, о деньгах, о приторно сладком запахе сдобы из пекарни, которой будет управлять Софья. Начиналась короткая осень, а за ней – долгая приамурская зима, а значит, всё ближе был промысел пушнины. Охотничья страсть и предчувствие приключений растворили в его душе остатки сомнений. Как ни сильна была тоска по Софье, Ергач решил зимовать: строить избушку, бить путики, оборудовать на них деревянные ловушки-кулёмки и ловить соболей. А весной – снова отправляться на поиски Спиридонова ручья.

Небольшое зимовьё он построил в ста саженях[76] ниже устья Шахтаума. Лишь немного углубился в тайгу, чтобы лихие люди не увидели избушку с реки. Зато Тында, делающая тут крутой поворот, просматривалась от избушки хорошо. Впрочем, вероятность встречи с лихими людьми сводилась к нулю: авантюристы и разбойники на зиму выходят в жилые места, в тайге остаются лишь охотники да кочевники-оленеводы.

Избушку он срубил из сырой неошкуренной лиственницы. С севера она была надёжно защищена от ветра каменной обрывистой стеной сопки, с других сторон – труднопроходимой таёжной крепью из высокого лиственничника с густым ивовым подлеском, который по мере удаления от берега заменялся ольхой, карликовой берёзкой и багулом. От избушки были пробиты узкие путики: один – по берегам Шахтаума, другой – по Тынде. Дичи на новом промысловом участке было больше, чем на хмуром и мрачноватом Джелтулаке, где они с отцом охотились в прошлом сезоне. В пойме Шахтаума обитали соболи и глухари. Тындинский же путик уходил к озёрам с водотопкими берегами, там водились в изобилии кряковые утки, а в березняках, разбросанных между озёрами, встречались следы лосей и изюбрей.

Строя избушку, Ергач недосмотрел за лошадьми, и одна из них, попав в завал, сломала ногу. Пришлось её пристрелить. Немного конины Ергач закоптил и поднял на лабаз, остальное растащил по путикам и разложил в ловушки для соболей. Поскольку соболь был ещё не выходной[77], ловушки промышленник не настораживал, лишь приучал зверьков к угощению, чтобы зимой они охотно и безбоязненно шли к приманкам. Запах мяса привлёк и медведя, может, того самого, что расправился с китайцами. Но Ергач убил его, и на нарах избушки появилась тёплая густая шкура; медвежатина тоже пошла на поедь соболям. Вторую лошадь Ергач собирался застрелить с наступлением морозов, но она бесследно пропала. Может, её растерзали хищники, может, утонула, переплывая реку, а может, увязла в трясине на берегу одной из многочисленных стариц. Ни следа её не осталось.

1

Закончив с обустройством хозяйства, Ергач принялся охотиться. К тому времени уже наступил сентябрь: пришло время ночных заморозков, реки обмелели и по утрам обрамлялись хрустальной рамкой заберегов. На сопке, где было много оленьих грибов и ягеля, Ергач караулил сокжоев. Из камуса[78] сшил высокие унты для ходьбы пешком и короткие – для передвижения на лыжах. Вставки на подошвах он сделал из околокопытного меха оленя – щёток, которые не позволяли унтам скользить даже на льду. Вместо ниток использовал крепкие оленьи сухожилия. Лёгкие гибкие лыжи выстругал из ствола чозении и тоже подбил их оленьим камусом. Из шкуры косули сшил взамен старой лёгкую парку мехом наружу, а из головы её – охотничью шапочку-óрогду. На шапочке он оставил глазницы, нос, ушки и небольшие рожки косули. Рукавицы и брюки тоже были из меха. И в этом одеянии он и сам стал похож на косулю – умную, ловкую и быструю. В такой одежде его не боялись звери и птицы – он мог подкрадываться к ним вплотную. И когда в конце сентября пришло время снегопадов, он окончательно стал частью тайги. Полностью слился с ней.

В конце октября Якутия дохнýла на Приамурье арктическими морозами. Над чёрными полыньями заклубились туманы. Солнце плавало в перламутровой дымке. Оголодавший соболь хорошо шёл в ловушки. Вечерами Ергач неторопливо снимал шкурки, сидя за грубо отёсанным столиком и щурясь от дыма каменки. В маленьком слюдяном окошке, по периметру которого торчал обмёрзлый мох, отражалось колышущееся пятно стеариновой свечи и часть избушки: расплывчатые контуры винтовок, висящих на стене стволами вниз, подсумки, просыхающая одежда, жёлтый пергамент шкурок, растянутых на правилках, и портрет орочонки, найденный у китайцев. Когда глаза уставали от работы, Ергач переводил взгляд на девушку. На плотной, слегка измятой бумаге с заломленным верхним уголком в пожелтевшем овальном оттиске улыбалась, обнажая белые зубы, молодая таёжница с чёрными расплетёнными волосами, обхваченными вышитой растительным орнаментом головной повязкой-дэрбэки́ с двумя длинными бисерными подвесками по бокам. В белые мочки ушей были вдеты металлические кольца. Грудь украшал меховой амулет с бисером и клыком кабарги. Природная простота по-азиатски скуластого округлого лица смягчалась сложной, по-европейски тонкой и рельефной прорисовкой отдельных линий. Узкие длинные брови напоминали своим изгибом крылья летящей птицы. Чёрные глаза были бездонны, как ночь, а блики на них – яркие звёзды на небе. Длинные ресницы заострённо слипались у кончиков. Засмотревшись на девушку, Ергач качал головой и стыдил себя; он жалел, что вместо этой чужой карточки не висит сейчас перед ним портрет его Софьи, которая была так далеко – по ту сторону снегов…

Промысловый сезон был хорошим: Ергач добыл много соболей, белок, оленей. Убил даже рысь и двух волков. Не обошлось и без странностей: в конце зимы промышленника начали преследовать видения. Несколько раз он замечал белого северного оленя, подкрадывался к нему, стрелял, но тот исчезал, не оставив следов. Первый раз это случилось на озёрах. Олень увлечённо выбивал копытом ягель из-под снега – сухая снежная пыль разноцветно искрилась на солнце. Ергач, прячась за серой стеной рябинника, подобрался поближе и выстрелил. Но стихло хлёсткое эхо, и охотник обнаружил, что пуля лишь разбила торчащий на мари обломок сухой лиственницы, напополам когда-то сломанной ветром. Никаких следов на снегу не было, даже мышиной стёжки. Второй раз олень, задрав и откинув назад безрогую голову, бежал навстречу ему по заснеженному руслу Шахтаума. Ергач опустился на одно колено и выстрелил. И… мираж, покрывшись полупрозрачной рябью, стал деформироваться и таять. Несколько раз охотник видел белого оленя у зимовья, когда возвращался домой. Зверь, заметив человека, испуганно шарахался в чащу, треща кустарником. К видениям стали добавляться слуховые обманы. Иногда по ночам он отчётливо слышал звон колокольчика, тревожно дребезжащего на шее оленя. Ергач распахивал дверь и стрелял в чёрное, исколотое звёздами небо. Клубы тёплого белого воздуха летели из дверного проёма, обволакивая заиндевевший козырёк крыши. Безмолвно шевелили руками деревья. Колокольчик стихал…

В ночь, когда март сменялся апрелем, вернулась зима: трещал мороз, выла и всхлипывала вьюга, густой круговертью летала колючая снежная пудра. Качались лиственницы над зимовьём. И одна из них – самая старая и сухая – скрипела и трещала так, что казалось: не выдержит – лопнет у основания и рухнет на землю. И в этой беспокойной ночи сквозь сон снова различил Ергач в ледяной песне ветра отчётливое металлическое дребезжание колокольчика, доносившееся откуда-то с верховий Тынды и становившееся всё громче. Почудился даже измождённый храп и харканье загнанного оленя. Не хотелось выходить в морозную ночь, чтобы убедиться, что это очередной слуховой обман, но Ергач всё же поднялся с нар и, накинув доху и орогду, зашагал к реке.

Всё тот же, много раз виденный, белый олень устало тянул из мглы узкие орочонские нарты. Метель била животному прямо в морду, он отворачивался и дёргал головой, будто хотел стряхнуть с себя колючий ветер. Оленем никто не управлял – на нартах возвышалась лишь стопка свалявшихся шкур, засыпанных снегом. Ергач побежал по вогнутому руслу реки наперерез оленю. И всё ждал, когда призрак снова исчезнет, но на этот раз олень был настоящий. Ергач поймал и остановил его. Из-под груды шкур раздался сдавленный стон. Охотник наклонился, прислушался и отодвинул смёрзшийся угол шкуры. Сквозь темноту ночи он разглядел… Но нет! Этого не могло быть!

Трясущимися руками охотник взял оленя за повод и, развернув, побежал рядом с ним к дому. Как раз в этот момент налетел сильный ледяной шквал и там, где находилась его избушка, оглушительно и раскатисто выстрелила пушка: бу-ух! «Ух! Ух!..» – покачиваясь в струях ветра, тяжело полетело на все четыре стороны эхо. Не понимая, что происходит, Ергач растерянно остановился, а потом ещё быстрее побежал к зимовью…

Дома его поджидала трагедия: старая лиственница упала прямо на избушку, проломив крышу, проткнув острыми ветками медвежью шкуру, на которой он спал, и разметав стены, словно спички. У промышленника выступил на лбу холодный пот, когда он осознал, что, не выйди он на берег реки, лежать бы ему сейчас убитым под обломками своего же зимовья.

Смерть ещё разочарованно летала где-то поблизости, но Ергач, уже забыв о миновавшей опасности, торопливо разводил костёр и грел воду. Когда на поляне перед развалинами избушки жарко запылало пламя, положил у костра лапник, выстлал его шкурами и перенёс на них девушку из нарт. Там, на реке, когда он пытался разглядеть её лицо сквозь ночную матовость пурги, ему показалось, что она как две капли воды похожа на орочонку с фотокарточки. Но сейчас, при ярком свете костра, Ергач уже нисколько не сомневался, что это была именно она.

Глава XXXIII

Шаманка из рода Киндигир

Легенда об Эльгакане. Эпизод пятый

Несчастья семьи из рода Киндиги́р начались в месяц ирки́н – когда созревает голубика и олени трутся о стволы лиственниц, обдирая мёртвую кожу с окостеневших рогов.

В тот день братья Э́льги на двух берестяных лодочках-умурэчýнах уплыли вниз по реке караулить изюбрей у водопоев. И в стойбище остались лишь она да больной дедушка Дулумну[79] с бабушкой Сулаки[80]. Сразу после ухода охотников появились два китайца. Они возвращались за Амур из Якутии. Много дней голодали, и их жёлтые тела высохли, как шкурки колонков[81] на правилках. Бабушка Сулаки накормила бедняг студенистым костным мозгом и горячим бульоном со взбитым оленьим молоком – итыком. А дедушка Дулумну продал им за один золотник полпуда вяленого мяса и кровяную колбасу в дорогу.

Три дня гостили китайцы в берестяном летнике[82] Киндигиров. За это время хорошо отдохнули и откормились парнóй олениной. Стойбище покинули ночью, ни с кем не простившись. А утром обнаружилось, что исчез мешочек с чумизой, остатки плиточного чая, а главное – почти новая «Арисака» с патронами. Братья выторговали её весной у купцов для Эльги. Пропал и штык-нож от винтовки, который так помогал орочонке в хозяйстве. Дедушка Дулумну очень расстроился: весь день сидел у костра, сосал холодную трубку и пел грустные песни. Вернувшиеся братья хотели было пуститься в погоню, но Эльга отговорила их. Ей приснился сон, что китайцы скоро и так погибнут в когтях амикана и уйдут в нижний мир – Харги́ Бýни, а винтовка вернётся меньше чем через тринадцать лун. Братья послушали Эльгу: их отец был шаманом, и после его гибели девушка стала избранницей духов, она одна из всех детей унаследовала колдовскую способность видеть будущее.

Зимой семья белковала в верховьях Гилюя, а в месяц сильных морозов[83] перевалила Становой хребет, откочевав на реку Сутам. Но когда с веток лиственниц упал снег и на южных склонах сопок стали появляться первые проталины, Киндигиры повернули к реке Уркáн. Взяв самых крепких оленей, братья уехали на прииски Верхне-Амурской золотопромышленной компании – уплатить ясак и обменять пушнину. Приказчик с красными, воспалёнными глазами, потный, кашляющий и беспрестанно сморкающийся в огромный носовой платок, снабдил их не только продуктами и патронами, но и смертельной вирусной инфекцией. Первые симптомы начались во время ночёвки в тайге. Кожа на лицах приобрела фиолетовый оттенок, голову пронзали стрелы нестерпимой боли, знобило, жгло в носу, и начался удушливый кашель. Появились галлюцинации в виде лая собак и голосов незнакомых людей[84]. Еле добрались орочоны до родной лосиной юрты, где и умерли через несколько дней один за другим от лёгочного кровотечения. А следом за братьями заболели и отправили свои души в верхний мир дедушка Дулумну с бабушкой Сулаки. Собаки и олени разбрелись по тайге. Эльга осталась одна. Когда она почувствовала признаки болезни, то сожгла юрту. Выследила и поймала маутом[85] любимого оленя Багдачана[86], запрягла его в нарты, кинула на них самые необходимые вещи: одежду, копьё-гиду, большой тесак уткэ́н, служивший ей после утраты штык-ножа топором, – и, укутавшись в шкуры, отправилась вниз по реке Тынде.

– Именно таким я тебя и представляла, – сказала девушка, очнувшись утром возле костра, который всю ночь поддерживал Ергач. – Я была здесь… во сне, а затем взяла бубен и послала к тебе призрак белого оленя, чтобы ты знал, что однажды, когда со мной случится беда, он привезёт меня.

Охотник смущённо протянул девушке кружку с горячим отваром чаги и брусничного листа. Та обхватила её сухими пергаментными пальцами и сделала несколько маленьких глотков:

– Я уже чувствую себя намного лучше, я долго болела в пути. Думала, замёрзну и уйду в мир верхних пастбищ[87]. Хорошо, что ты спас меня…

Ергач ничего не ответил. Но, вспомнив про упавшее дерево, подумал, что этой ночью они спасли друг друга.

Шло время, и девушка выздоравливала. Хозяйка Вселенной – Энекан Буга – смилостивилась и оставила Эльгу в среднем мире[88]. Теперь орочонка тревожилась, как бы хворь не перекинулась на охотника, так же как до этого перешла на неё от братьев. Но крепкий организм молодого таёжника оказался неуязвим для болезни.

Несколько дней, пока охотник ремонтировал избушку, пришлось спать на улице возле костра. Впрочем, было уже по-весеннему тепло даже ночью. А днём серый измученный снег превращался в липкое тесто; на реке поверх льда расплылись большие голубые лужи; а солнце припекало так, что кое-где обнажилась усыпанная жёлтой лиственничной хвоей земля и белый олений ягель; по тайге летал пряный и маслянистый запах багула.

Упавшее дерево сильно погнуло ствол Куприяновой винтовки, но вторая «Бердана» и «Арисака» оказались невредимыми. Узнав, что многозарядка раньше принадлежала Эльге, промышленник вернул её девушке. Впрочем, он бы и так подарил ей это оружие, ведь без винтовки одинокой девушке в тайге не прожить.

Отремонтировав избушку, Ергач сколотил для себя дополнительные нары, а своё место отдал девушке. Когда Эльга полностью выздоровела, они стали вместе ходить на охоту. Дичи было много: в сосняках устраивали свадьбы глухари, а на первых речных закраинах появились гуси и утки-кряквы. Эльга была хорошей напарницей и метким стрелком. Белый олень, который привёз девушку, свободно пасся в тайге, но, опасаясь бродивших в окрестностях медведей, которые только что встали из берлог и были голодны, не отходил далеко.

Детство Ергача прошло в тайге. Он часто общался с инородцами в стойбищах, на приисках, в станицах, поэтому знал орочонский язык. Эльга же немного говорила по-русски. Даже имя после крещения у неё было русское – Ольга. Но родные звали её Эльга, исказив на орочонский манер. За то время, пока она выздоравливала, молодые люди сдружились, много рассказывали о себе. Ергач поведал о Софье, на которой хочет жениться, о своём намерении найти золото и уехать в Благовещенск, чтобы открыть там пекарню и большую торговую лавку. Рассказал о трагедии прошлого лета – о ненайденном золоте Спиридона, о погибшем от рук разбойников Куприяне Ермолове.

Однажды, когда они возвращались с глухариного тока, Эльга сказала:

– Золота на Геткане нет.

Ергач нёс увязанных за мохнатые лапы и перекинутых через плечо тяжёлых черноклювых птиц. Хрустел под ногами лёд, тонкой коркой покрывший отпотевшую накануне марь; шёл изо рта тёплый пар, серебристо искрящийся в утреннем солнце.

– Золото где-то в той стороне. – Она махнула рукой в направлении Гилюя. – Сегодня буду камлать[89] и скажу тебе где.

Когда на синюю скатерть ночного неба посыпались золотинки звёзд и над заснеженной Тындой замерцали крупные следы Небесного Лося[90], Эльга развела перед зимовьём большой костёр. Тайга вокруг стала непроглядно-чёрной, а лиственницы отступили подальше от света. Их искажённые тени колыхались в беспокойном пламени огня. Избушка закрасилась чёрной тушью, за исключением светящейся фасадной стены с шершавыми бревенчатыми стенами и прямоугольником двери, обитым полысевшей оленьей шкурой. Узкие блики света струйками воды переливались на белых оленьих рогах, сваленных в кучу на крыше и напоминающих кривые ветки деревьев.

С одной стороны костра Эльга воткнула в землю большого, похожего на человека идола ментая, выструганного из лиственницы, а с другой – деревянный столбик сэргэ, изображающий Вселенную с тремя мирами.

После этого сняла повседневную одежду и на голое тело надела короткий – выше колена – кафтан из лосиной ровдуги[91] с бахромой, жгутами и лентами на рукавах и поясе, похожими на перья ворона. На спине мерцали зеленоватые пластины, изображающие Вселенную и существ, обитающих в ней. По бокам болтались волчьи хвосты. На кафтан девушка нацепила нагрудник, украшенный металлическими фигурками священных животных, духов верхнего и нижнего миров и серебряными монетами, сверкающими в свете огня. Затем шаманка расплела волосы и надела шапку-áвун с медными рогами оленя. Взяла в руки бубен, поводила над костром и легонько ударила в него лиственничной колотушкой.

Бу-у-у-м… – робко содрогнулась на деревянной крестовине разогретая лосиная шкура.

И на какое-то время всё снова стихло. В наступившей паузе был различим лишь шорох звёзд. Шаманка бросила в костёр кусок медвежьего жира, покормив бабушку-огонь Энекан Того. Жир в костре затрещал, пламя запрыгало в высоту, насытившаяся хозяйка огня осталась довольной.

Бу-у-у-у-м-м… Бу-у-у-у-м-м… – уверенно кашлянул долго молчавший бубен.

Динь-динь-динь… – рассеянно задребезжали металлические птицы и звери – вместилища шаманской души, начавшей путешествие между мирами живых и мёртвых.

Ш-ш-ш-ш-ш… – шелестела кожаная бахрома, словно текла по реке шуга.

Эльга подняла голову к небу и, подражая волчице, выдохнула громко и протяжно:

– О-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…

И со стороны Гилюя прозвучал ответный вой. Божественные волки помчались с Эльгой в верхний мир.

Снова шаманка ударила в бубен. Затем ещё раз… И ещё… Покатились по весенней тайге круглые упругие звуки…

Бу-у-у-у-м-м… Бу-у-у-у-м-м…

Покачиваясь из стороны в сторону, Эльга начала пританцовывать у костра, при этом вся её причудливая одежда шевелилась и звенела в такт её движениям. Тень, отбрасываемая девушкой, в этот момент была похожа на большую птицу. Мелькали пушистые всполохи волчьих хвостов, трепетала бахрома. Мертвенным фосфорным светом блестело лицо. И слышался в голосе шаманки печальный вой волка, призывный стон гонного лося, хриплый клёкот ворона, утробный лай гагары, поднебесный клик лебедя, протяжный плач чёрного дятла-кирокты, скрипучий посвист синиц и глухое уханье кукушки… и ещё что-то неуловимое, неподвластное разуму…

Бу-у-у-у-м-м, бу-у-у-у-м-м, бу-у-у-у-м-м…

Динь-динь-динь…

Девушка камлала до тех пор, пока последний лепесток пламени не окончил свой перепляс на раскалённых углях. Когда костёр начал покрываться старушечьей кожей пепла и темнота вновь подступила к нему, Эльга со взмокшими растрёпанными волосами и раскрасневшимся припухшим лицом бессильно опустилась на шкуры, расстеленные на земле. Блестела голая шея. Дрожали руки. Позвякивал металл украшений. Немного придя в себя, Эльга тихо сказала по-орочонски:

– Надо кочевать на новое место – на тот берег Гилюя. Души шаманов рассказали мне, где спрятан клад Харги.

После этого, шатаясь, пошла к зимовью. Рухнув на нары и укутавшись в медвежью шкуру, она беспробудно проспала до полудня.

Глава XXXIV

Строим новое зимовьё

Я проснулся, когда сквозь щели полусгнившей крыши сочился холодный рассвет. Дождь утих. Но, словно ленок в сети, всё ещё трепыхался запутавшийся в кронах деревьев ветер. Хлипкий костёр потух, разбросав вокруг себя пепел, и было так холодно, что время от времени меня передёргивало. Из опухших, потрескавшихся губ вылетали лоскуты чуть тёплого пара. Организм ответил на сырость и сквозняки хриплым кашлем и обильной прозрачной жидкостью из носа. В сером утреннем свете стало заметно, что вся моя одежда измазана суглинком со стен и пола землянки. Я не стал засиживаться в землянке. Схватил потускневшую рыбину, извлечённую ночью из браконьерских сетей, и напрямик – через мокрые заросли подлеска – побежал к реке, разогреваясь на ходу.

Густое желе тумана по-прежнему колыхалось над чёрной осенней тайгой. Но заря уже пробивалась сквозь него, и я без труда отыскал знакомую тропинку, по которой припустил к нашему зимовью…

А сейчас попрошу убрать на безопасную от этой книги дистанцию детей дошкольного возраста, кормящих женщин, воспитанниц института благородных девиц и прочих слишком впечатлительных натур. Потому что дальше я цинично и беспристрастно поведу речь о страшном, невероятном событии, которое ждало меня впереди и от которого оцепенеет и похолодеет сейчас в животном ужасе ваш разум.

Когда я подошёл к зимовью…

Мне трудно об этом писать. Раз, два, три… Набрали в грудь воздуха, нервно сжали кулачки, зажмурили глаза!..

В общем, когда я подошёл к зимовью, то не нашёл его там, где по всем законам физики оно должно было находиться. Моему взору предстали лишь намоченные дождём остатки – доски и одеяла, разбросанные по всей поляне. Сначала я решил, что в избушку прямой наводкой попала межконтинентальная баллистическая ракета. Затем предположил, что тут орудовал лесной монстр Хищник из одноимённого голливудского фильма. Но через пару секунд, когда внезапный ступор прошёл и дымчатые пазлы окружающего мира снова собрались в цельную реалистичную картинку, я разглядел старую лиственницу, обречённо лежащую на избушке. Вернее, на развалинах избушки. Исполинское дерево рухнуло и раздавило зимовьё, как карточный домик. Ни одна стена не уцелела. Картина была настолько неожиданной, что даже потрошёный увядший ленок, скучающий всё это время на кукане, кажется, тоже изумился вместе со мной.

Боюсь представить, во что превратилось бы моё многострадальное тело, если бы ночью я не ушёл к туристам и если бы землянка не приютила меня на обратном пути.

Я отыскал в руинах котелок и, оглушённый горем, подавленно побрёл на Эльгакан за водой.

К счастью, наш уличный столик и лавочки не пострадали. Целым остался и лабаз над ними, где я нашёл соль, лавровый лист, несколько сморщенных картофелин и сильно обезвоженную луковицу. Я развёл костёр и, с наслаждением вдыхая горький дым, который в мокром воздухе сентября казался особенно вкусным, принялся варить уху из ленка.

Да, забыл сказать: теперь можно вернуть дошкольников к книге, а впечатлительным читателям, благоразумно зажмурившимся на страшных строчках, открыть глаза – ужасов больше в этой главе не будет.

Но меня ждала в это утро ещё одна неожиданность, правда не такая фатальная, а, наоборот, даже приятная. Когда я с деловитой сосредоточенностью уминал вторую или третью миску ухи, на поляну с бесшумностью Улукиткана вышел Макс, отягощённый рюкзаком на спине и ружьём на плече.

Я совсем не ожидал его тут сейчас увидеть. А он в свою очередь не ожидал увидеть художественную абстракцию вместо непоколебимо стоящей на земной поверхности избушки. Макс пережил тот же спектр эмоций и страданий, что и я часом раньше. Трудно быть спокойным, видя вместо уютного домика, в который ты вложил труд и часть себя самого, уродливые развалины.

Когда я поведал другу историю моего спасения, он удивился ещё больше. Снял рюкзак, повесил стволами вниз ружьё на сук дерева и долго ходил по руинам, комментируя:

– Вот тут, смотри, Серёга, лесина упала поперёк сломанного дерева, к которому мы привязали каркас. А дерево-то гнилушкой оказалось и потащило за собой всю конструкцию. Впрочем, какая разница. Такую махину никакой каркас бы не выдержал, даже металлический… – На этих словах он остановился, поднял что-то блестящее из-под обломков, приложил к уху и обрадованно произнёс: – Похоже, будильник мой… – Потряс немного. – Был…

Я подогрел суп и пригласил друга к столу. Отхлёбывая из миски, он рассказал, что видел рано утром мою мать, выходящую из дома на работу. Она сообщила, что я ушёл ещё вечером, и просила передать, что уже не злится и очень волнуется.

– Почему-то сразу понял, что ты тут. Взял твоё ружьё, рюкзак с лодкой и погнал сюда, – закончил Макс и дальше уже ел не отвлекаясь.

Опустошив котелок, мы снова вернулись к развалинам. Завели бензопилу и распустили ствол упавшей лиственницы, а заодно и фрагмент дерева, которое долгое время служило нам частью каркаса. Затем стали отдирать и сортировать доски и солдатские одеяла-утеплители.

Сначала мы собирались лишь отремонтировать наше жильё – сделать новый каркас того же размера и конфигурации и обшить его уцелевшими стройматериалами. Но чем больше мы разбирали завалы, тем сильнее мутировали и наполеонизировались наши планы. И к тому времени, когда поляна была расчищена, у нас уже окрепла твёрдая решимость строить новое зимовьё. За два года с момента строительства избушки мы выросли, набрались опыта и знаний (а Макс к тому же получил в училище диплом столяра), поэтому решили не мелочиться, а сразу строить добротное зимовьё – из брёвен. Такое же, как строили когда-то дед Илья и Санька Мохов. Даже немного лучше, потому что мы сможем объединить их опыт, учесть все ошибки и добавить что-то своё.

Наш проект отличался основательностью. Во-первых, мы решили использовать очень толстые брёвна, во-вторых, с полностью снятой корой и, в-третьих, с тщательно причерченным и глубоко выбранным пазом. Единственный недостаток заключался в том, что брёвна были осенние – сырые. И, забегая вперёд, скажу, что в лютые, пятидесятиградусные морозы первой зимы стены избушки рвало глубокими продольными трещинами с такой силой и треском, словно над ухом лупили из «Мосинки»[92]. Я рассказываю это со слов Филина, потому что зимой мы с Максом были далеко от этих мест. Но об этом чуть позже… Нужно было использовать лес, спиленный в морозы, в нём меньше всего древесных соков, он не лопается впоследствии, но ждать морозов не было сил.

Бензина и масла для пилы у нас имелось вдоволь. Здоровья и сил тоже. И мы принялись за работу, на которую, по нашим задумкам, должно было уйти около пяти дней. Но стройка отняла вдвое больше времени. Помешали холодные проливные дожди, сильно снижавшие производительность нашего труда.

Основание зимовья – оклад – положили в первый же день. Тщательно ошкурили брёвна и промерили диагонали.

Ночью у нодьи, сооружённой из упавшей лиственницы, Макс посвящал меня в таинство строительства сруба:

– Для того чтобы брёвна плотно прилегали друг к другу, их надо причертить и выбрать паз. Делается это очень просто. Кладём бревно на то место, где оно впоследствии будет лежать, и крепко фиксируем с помощью клиньев, чтоб, не дай бог, не упало. Затем проводим чертой[93] продольные линии, повторяющие неровности двух брёвен, снимаем, переворачиваем и бензопилой выпиливаем очертания паза по разметкам, сначала продольными надпилами, затем поперечными. После этого глушим пилу, берём топоры и выбиваем обухом паз. Сетка надпилов будет разлетаться по сторонам деревянными кубиками, на месте которых появится углубление. Все неровности этого углубления доработаем топорами. Углы заделаем «в лапу», вырубив на концах брёвен выемки, так быстрее. Ну а дальше уже дело техники: готовое бревно перевернём пазом вниз и отнесём туда, где причерчивали. Но перед этим на нижнее постелим влажный мох…

– А почему именно влажный? – поинтересовался я.

– Во-первых, сухого сейчас нет, а во-вторых, сухой крошится.

Утро началось с валки леса. Нам не хотелось портить вырубкой пейзаж возле избушки, поэтому, углубившись в тайгу метров на триста, мы отыскивали нужную по диаметру лиственницу и валили её бензопилой. Затем распускали на брёвна, коих из одного дерева получалось три, а то и четыре штуки, отрубали сучья и снимали кору. И уже готовые ошкуренные заготовки волоком, привязав к одному их краю верёвку, подтаскивали к стройплощадке.

В тёплые погожие дни у нас вырастало по два красивых жёлтых венца, а в дождливые скорость падала до половины венца. Под проливным осенним дождём, без возможности погреться наше состояние и так было подавленным, а ещё и скользкие, словно гигантские обмылки, брёвна не слушались, то и дело вытекали из рук, падали… иногда на ноги… иногда достаточно больно…

Тут, как и в случае зимнего строительства первой избушки, снова предвижу скептические замечания профессионалов: дескать, зачем нужно столько лишней работы по ошкуриванию брёвен. Ведь почти все таёжники в целях экономии времени и сил кору оставляют. В лучшем случае стёсывают топором полоски на брёвнах на внутренней стене избушки. Два года назад, когда мы на пределе сил строили в морозы зимовьё, нам хотелось доказать себе, что не боимся трудностей. Сейчас же мы руководствовались лишь тягой к прекрасному. Много лет спустя Макс стал профессиональным плотником-рубщиком: поставил себе двухэтажный деревянный дом в деревне, а уж сколько срубил жилья людям – и не сосчитать. Это стало его профессией, в которой он достиг мастерства только потому, что с той самой таёжной избушки старался делать работу не только качественно и на совесть, но ещё и так, чтобы на неё было приятно смотреть.

Из-за дождей вода в Гилюе оставалась высокой и грязной, поэтому вся рыба ушла на ямы. Только Медвежье озеро кормило нас карасями, попавшими в сети. Иногда я ходил на охоту. Шатался по берегам илистых проток, стреляя уток. Однажды даже случайно добыл глухаря. Ветер дул в мою сторону, поэтому птица до последнего не чуяла меня. Глухарь шумно вылетел прямо из-под моих ног у самой кромки воды и, отчаянно гремя крыльями, полетел не в лес, а к открытой воде. Это его и сгубило. Я сбил его над протокой из нижнего ствола. Чёрное пятно брызнуло перьями, кувыркнулось и шлёпнулось на воду. И когда в полукилометре ниже по течению добычу прибило к берегу, я был очень удивлён и обрадован, ибо до последнего считал, что подстрелил какую-то большую, неведомую мне утку. Но каким бы великим ни было моё ликование, я не смог как следует полюбоваться реликтовой птицей: промокший, взлохмаченный глухарь выглядел жалко, напоминая мокрую индонезийскую домашнюю курицу Аям Цемани.

На склонах сопок поселились грибы, особенно много было подосиновиков и маслят. Они росли яркими дружными колониями. При этом некоторые экземпляры достигали таких исполинских размеров, что едва уместились бы в ведро. Но мы их не брали. Стройка отнимала так много сил, что возня с грибами была бы с нашей стороны излишним аристократизмом. Впрочем, чревоугодничать вообще не хотелось. Это только кажется, что свежий воздух и труд стимулируют зверский аппетит. Когда труд авральный, воздух слишком влажен и стыл, а ночевать приходится у костра, выматываешься так, что аппетита просто нет. Уток и карасей, сваренных на скорую руку, мы машинально проглатывали только потому, что так было нужно…

Летели дни. Беспокоил тайгу надсадный захлёбывающийся рёв бензопилы и монотонный перестук топоров, росли в вышину стены нашей избушки. А осень становилась всё более безысходной. Берёзы легкомысленно сбросили платья и зябли теперь, беззащитные и растерянные, под дождями и туманами, стряхивая с ветвей крупные капли слезинок. И, словно пилигримы, плыли, крутились по рекам длинные рыжие листики ив. Тревожно качались алые фонарики шиповника между колючими стеблями. Лишь стойкие северные лиственницы были до поры до времени невозмутимы: укутавшись в тёплые, вышитые золотом пончо, они задумчиво ждали зимы.

Понимая, что не укладываемся в график, мы с Максом решили закончить работу над срубом, когда самое верхнее бревно оказалось на уровне моего роста. Нужной высоты потолков достигли тем, что выбрали землю в полу более чем на три венца вглубь. Избушка превратилась в кряжистую, слегка косолапую полуземлянку. Это имело как плюсы, так и минусы: углублённая в поверхность земного шара, она получилась тёплой, но малая высота стен не позволила сделать козырёк над дверью для защиты входа от снега.

Потолок обшили досками, оставшимися от старого зимовья, и утеплили толстым слоем мха, наваленного на чердак. Выставили стропила под двускатную крышу, на которые тоже постелили доски и рубероид. Чердачную разделку под трубу соорудили по примеру Саньки Мохова: выпиленный в потолке квадрат накрыли куском жестянки с отверстием и просунули сквозь него трубу. Щель между трубой и жестянкой загерметизировали извлечённым из-под выворотня суглинком, насыпав его вокруг трубы. В зимовье деда Ильи разделка была устроена по-другому: в потолочную жестянку было вставлено донышком вниз старое цинковое ведро, узкая половина которого оказалась внутри избушки, а широкая – на чердаке. В днище ведра было прорублено отверстие, сквозь которое проходила труба. Само же ведро было заполнено песком. Но мы торопились, и времени на подобные изыски у нас уже не было.

Ровно через десять дней после укладки первого венца мы затопили печку. Избушка была готова.

Пора было возвращаться домой. Чтобы не идти из тайги с пустыми руками, мы решили набрать брусники. Утром последнего дня взяли вёдра, совки и отправились на вершину нашей сопки, где на сухой солнечной её стороне имелся обширный, всегда урожайный брусничник. Ягоды было много, и она ещё была не сильно побита морозами, поэтому легко закатывалась в совки. К шести часам вечера мы наполнили не только два вёдра, но и тридцатипятилитровый цинковый бак-умывальник, за которым сходили на зимовьё.

Хоть мы и торопились, а вышли в обратный путь, как это часто бывало, уже в сумерках.

Глава XXXV

Прощание с детством

Застывший под чёрной накренившейся лиственницей седой волк неотрывно следил за двумя людьми, плывущими по реке. Они приближались к его берегу на надувном судне, волоча на буксире ещё одно. Всё отчётливее просачивались сквозь шум переката режущие всплески вёсел и обрывки голосов. Волк привык к этим двуногим – различал запахи, оставляемые ими на тропах, и звуки, посредством которых они общались друг с другом. Два года зверь жил рядом с ними.

Многое за это время произошло. Из пяти волчат, родившихся прошлым летом на Медвежьем озере, уцелело лишь двое. Самый слабый погиб от истощения, другой попал под колёса автомобиля на шоссе, а ещё один несмышлёныш угодил в капкан, насторожённый у скотомогильника возле села Первомайского. С наступлением зимы стая отправилась к гольцам, за которыми спал скованный льдом Сутам. Они знали, что на его заснеженных берегах пасутся сокжои. Но случилась беда: в центре бескрайней мари волки пересеклись с охотниками, мчащимися друг за другом на двух снегоходах. Звери в панике бросились к спасительной кромке тайги, но снегоходы были сильнее и быстрее. Раздались за спинами хлёсткие выстрелы. Смертельно ужаленный пулями, зарылся мордой в снег прибылой. А вскоре упала волчица…

Когда всё стихло и охотники, перекинув карабины через плечо и забрав трофеи, поехали дальше, оставшиеся в живых звери – отец и сын – долго кружили на этом роковом месте, нюхая смёрзшиеся, тошнотворно отдающие бензином следы снегоходов и слизывая застывшие сгустки крови. Несколько ночей подряд волки похоронно выли, задрав морды к беспристрастному старому бубну луны, окутанному лохматой бахромой морозного тумана. А через неделю попал в петлю, выставленную на росомаху, последний прибылой, доверчиво потянувшийся за мёрзлым рябчиком, болтающимся в центре изгороди из веток. Оставшись в одиночестве, матёрый повернул назад – к озеру, где вывели и воспитали они потомство и где было их логово. Остаток зимы, весну и лето постаревший и слабый волк питался отбросами со свалок и случайно забредшими на его территорию бездомными псами. Не для него уже была вольная жизнь за далёкими перевалами.

Причалившие к берегу люди разгрузили лодки, вытащив из них бак и вёдра с ягодой, и долго возились в буреломе, пряча свой надувной транспорт. Чёрная резина разносила по округе запах свежей рыбы. Но это был обманчивый запах. Однажды, когда жива была ещё волчица, хищники дождались ухода двуногих и разгребли лапами ветки, тщательно обнюхали оставленные предметы, опасливо слизывая редкую, присохшую к резине чешую, но желанной рыбы так и не нашли. Люди не настолько глупы, чтобы бросать в буреломе рыбу. А чёрная, хоть и вкусно пахнущая резина совсем несъедобна…

Ночь была тёмной. Лодку и камеру от К-700, сунутые под большие поваленные деревья, мы закидывали ветками почти на ощупь. Долго молчали, увлечённые работой, а потом Макс вдруг спросил:

– Слушай, Серёга, бывают у тебя такие моменты, особенно ночью в тайге, когда вдруг ощущаешь, что в спину тебе кто-то пристально смотрит? Может быть, даже ветка ещё позади тихо хрустнет для подлинности. И от этого недоброго взгляда обдаёт тебя горячим таким и неприятным покалыванием от висков до ступней. Словно шевелится что-то под кожей…

– Не знаю… – рассеянно ответил я.

– В такие минуты хочется бежать куда-нибудь без оглядки. Но сдерживаешь себя усилием воли. В висках стучит кровь. Накатывает слабость и тошнота. Паника. И никак… никак не можешь отделаться от этого липкого взгляда…

Мне от слов Макса стало жутко, и даже пробежала рябь под кожей в полном соответствии с его описанием.

– Вот сейчас у меня так, – шёпотом сообщил друг, усугубив и без того тревожную атмосферу. – Точно знаю, что кто-то наблюдает за нами… – Макс замолчал, а затем… – Эй!! – громко вскрикнул он и резко обернулся в темноту.

Я думал, что в этом таинственном мраке сейчас раздастся нечеловеческий рёв или треск валежника под ногами убегающего… а может, нападающего существа. Но тайга зловеще молчала. Лишь по-стариковски ворчал перекат на реке да тихо шелестели кроны деревьев, по которым влажно скользило низкое чёрное небо.

Мы наконец закончили маскировать лодки и вышли на тропу, к ёмкостям с ягодой. Старую, обтрёпанную одежду я оставил в зимовье и теперь снова был облачён в модный городской наряд, в котором, как и десять дней назад, чувствовал себя в тайге инородным телом.

Мы взяли по ведру с брусникой, а свободными руками ухватились за ручки бака, каждый со своей стороны, и побрели к дому. Макс ещё умудрялся сжимать в кулаке вместе с пластмассовой ручкой ведра берестяную рукоять ножа.

– Стой, Серый! – внезапно потребовал друг, когда мы вышли к берегу Красной протоки. И, обернувшись, выкрикнул в пустоту: – Кто бы ты ни был, я тебя не боюсь!

Мне снова стало жутко. А друг лишь подливал масла в огонь – грозил кому-то словами и ножом.

Но самое интересное началось на Лебяжьем озере – на том самом месте, где много лет назад бушевал пожар, оставивший после себя торчащие останки обгоревших и обломившихся деревьев, и которое мы называли «поляной таёжных идолов».

– Вот он, смотри, Серёга! Карлик стоит! Горбун! Вон там! – выкрикнул Макс.

Я обернулся, но увидел лишь обугленный покосившийся пень, о чём робко поведал другу.

– Ты знаешь, – доверительным тоном заговорил Макс, – именно тут, среди обгоревших пней, нечисти проще всего замаскироваться. И нужно уметь отличить обычный пень от призраков и монстров. Или обросший мхом старый выворотень от медведя-людоеда, затаившегося в прыжке…

– Да уж, в темноте отличить непросто, – неуверенно проговорил я. – Видишь пенёк с огромным наростом посередине?

– Ага, – ответил Макс дрогнувшим голосом.

– Он похож… – Я стал лихорадочно подбирать подходящий под конфигурацию образ. – На какого-то… – Снова заминка и снова усилие взвинченной нервным напряжением фантазии. – На некоего… беременного монстра!

Наступило молчание, в течение которого стих даже ветер. Макс сосредоточенно пытался визуализировать созданный мной образ. И когда у него это получилось, над Лебяжьим озером покатился громкий смех, от которого в панике бросились в воду ужинающие на кочке ондатры.

– Ну ты и сказанул! Беременный монстр! Это ж надо!

– А что? Монстры ведь тоже как-то размножаются. Значит, должны быть среди них особи, вынашивающие эмбрион.

От моих слов Макс захохотал ещё громче. Тут уже и я не выдержал и рассмеялся вместе с ним. И этот мой нечаянный и, безусловно, нелепый экспромт разрядил гнетущую обстановку. Прошёл страх, и не чувствовался уже чей-то взгляд из темноты… А «беременный монстр» на долгие годы стал, говоря языком двадцать первого века, нашим мемом. И впоследствии любая напряжённая ситуация легко разряжалась одним лишь упоминанием о нём.

…Волк шёл за людьми до самого Лебяжьего озера. И повернул назад, когда его ушей достиг их внезапный громкий смех. Волку было очень одиноко в своей старости. Но пора было прощаться и с этими существами, которых он давно знал и к которым давно привык. За Лебяжьим озером уже начиналась цивилизация людей…

Мы вышли на дорогу глубоко за полночь. Редкие легковые попутки с яркими выпученными глазами боязливо проскакивали мимо. С неудобным грузом, который на двоих составлял больше пятидесяти килограммов, мы медленно, с остановками, тащились в сторону города.

И снова разносились по распадкам песни Цоя и «Ласкового мая». А их таёжные исполнители чувствовали себя самыми счастливыми и самыми беззаботными людьми на земле. Невозможно было представить, что всего через час каждого из нас ошарашит известие, после которого жизнь круто изменится, – мы покинем родные края, и дороги наши надолго разойдутся…

Мать встретила меня немногословно, но миролюбиво. Сделала вид, что никакой ссоры между нами не было. Я был бесконечно благодарен ей за это и мысленно попросил прощения за все обиды, причинённые когда-либо.

– Тебе телеграмма, – тихо сказала она, протягивая мне серый казённый листок.

Это был маленький невзрачный шероховатый бумеранг, вернувшийся ко мне через полгода после того, как я запустил его в пустоту. Ибо в руках я держал ответ на одно из моих писем, разосланных весной по адресам, найденным в журнале «Охота и охотничье хозяйство». Телеграмма из далёкой заполярной Дудинки лаконично и официально извещала: «Вы зачислены ПТУ-104 специальность охотник-промысловик начало учёбы 1 октября 1991 года».

Никакой бюрократии в виде аттестата, медсправки, характеристики с места работы и билета ВЛКСМ. Основанием для зачисления послужило моё непреодолимое желание стать охотником – и ничего больше. Утром я первым делом побежал к Максу поделиться радостью, а заодно и уговорить его ехать со мной. Но не я один получил известие: Максу пришла повестка в армию.

Несмотря на все зароки, мать всё же снабдила меня небольшой денежной суммой. Но основную часть средств на дорогу я получил в селе Первомайском за летнюю работу на звероферме. Я очень торопился с отъездом, ведь сентябрь летел к концу. На сборы ушло всего два дня. Два смазанных, ничем не запомнившихся завихрения времени между прочтением телеграммы и прощальной сценой на перроне.

…День был холодный. Замёрзшие белые осколки луж матово мерцали из-под пыльной опавшей листвы. Временами со стороны Гилюя налетал порыв ветра, и я с наслаждением вдыхал его всей грудью. Так же, как когда-то в детстве вдыхал первый свой дальневосточный туман на этом самом перроне.

Меня провожали друзья. Высокий широкоплечий Макс в чёрной кожаной куртке-косухе с длинной вьющейся шевелюрой, перехваченной чёрной банданой, и в чёрных солнцезащитных очках, которые носил в городе в любую погоду. Неумолкающий Ванька Филин, рассказывающий о какой-то новой музыкальной группе, запись которой крутят на дискотеке в нашем мостостроевском ДК, и задумчивый стеснительный толстяк Лёнька Молчанов, жующий второй или третий за полчаса беляш. Менее чем через год этот первый мой тындинский друг Лёнька тоже покинет родной город, но в отличие от нас – уже навсегда. Будет работать шахтёром на Украине. Построит дом, вырастит дочь, а потом затеряется где-то в круговерти войны. Я увижу в Интернете лишь единственное его фото в армейской «горке» с разгрузкой[94] и тюнингованным АКС[95] на груди. Даже в тайге я никогда не видел (и представить себе не мог) его в камуфляже и с оружием наперевес. Лёнька, Лёнька, бесхитростный и доверчивый человек. Добрый и безотказный мой друг. В раннем детстве у меня не было велосипеда. Мать, одна воспитывающая нас с сестрой, не могла купить мне такую роскошь. Как же я завидовал тогда пацанам! Легко научился кататься и брал напрокат, обменивался, урывками наслаждался двухколёсным чудом. Но часто на просьбу прокатиться получал высокомерный отказ от пацанов. И только Лёнька ни разу не сказал мне «нет». Бескорыстно давал свой транспорт хоть на целый день. Как же я благодарен тебе, Лёнька, за тот твой старенький обшарпанный «Уралец». Я только сейчас могу по-настоящему оценить чистоту твоей души…

Резвый маневровый локомотив закатил на первый путь зелёную ленту вагонов поезда Тында – Москва. Взволнованные пассажиры суетливо поволокли чемоданы и рюкзаки к составу.

Наш оживлённый разговор перебил Ванька Филин. Указывая на двери вокзала, он изумлённо протянул:

– Смотри-и-ите, кто идёт…

Я обернулся и…

Стоп! Пауза! Срочно прошу издателя добавить звуковую дорожку в текст следующей сцены. Врезать её прямо в страницу. Что-то очень пронзительное: джаз, блюз, соло на саксофоне, «Lily was here»[96]…

В это трудно поверить, но я увидел, как решительной походкой, громко цокая по асфальту высокими каблуками, в длинном чёрном прилегающем пальто с разлетающимися полами, иногда открывающими туго обтягивающий ноги капрон, в чёрном берете, надетом на уже отросшие до плеч развевающиеся волосы, приближалась к нам красивая, элегантная, заметно повзрослевшая Аня.

Она поздоровалась с моими друзьями, взяла меня за руку и отвела в сторону:

– Я только вчера приехала, а сейчас видела твою маму, она сообщила… – торопливо начала моя подруга, переводя дыхание, – что ты уезжаешь на Таймыр.

Растерявшись, я только молчал.

– Но зачем? Неужели тут нельзя… – Она потянула меня за угол, где нас никто не мог видеть, и привлекла к себе.

– Наверное, нельзя… – ответил я, нерешительно дотрагиваясь до неё.

И последняя гласная уже была смешана с затяжным сладковатым поцелуем, длившимся под аккомпанемент диспетчера, успевшего дважды пригласить пассажиров на посадку.

– Ты всё ещё любишь меня? – спросила Аня, восстанавливая дыхание. Губы её слегка припухли, почти вся помада с них стёрлась, и на переднем зубе блеснуло смазанное красное пятнышко.

– Не скажу, – ответил я. – Все эти письма, что ты писала…

– Останься!

Аня крепко прижалась ко мне. Я гладил её спину, и снова во рту был сладкий привкус её помады, подавляющий и размягчающий меня.

«Всё, остаюсь! К чёрту учёбу и Север!» – решил я. А вслух произнёс:

– Мне нужно срочно идти на посадку.

Я закинул сумку на третью боковую полку и вернулся к друзьям. Мы ещё полчаса стояли на перроне среди снующих туда-сюда пассажиров. Аня, сняв перчатку, держала меня за руку. Ладонь у неё была тёплая, и это тепло долго согревало меня впоследствии на Крайнем Севере…

Я уехал, а друзья и любимая девушка остались в моём городе. Остались в прошлом. Неведомая сила судьбы повлекла меня через города и полустанки в будущее – в другую жизнь. Поезд, а затем и теплоход на Енисее уносили меня к далёкому Заполярью. И эта дорога на Север стала отчётливой границей между детством и юностью.

Лишь границей, но не сменой ему. Потому что детство моё никуда не делось – оно и сейчас там, где было всегда: в избушках на Гилюе, на тропах вдоль проток и стариц, в девочке Ане и в друзьях, оставшихся на тындинском перроне.

Детство всё там же. Это я от него с каждым годом всё дальше и дальше…

Глава XXXVI

Самородки золотого ручья

Легенда об Эльгакане. Эпизод шестой

Они не успели переправиться через Гилюй по льду. Внезапное тепло, выпущенное Энекан Сигун из своей зимней юрты[97], растопило на сопках снег, и по реке пошла верховая вода, которая с каждым днём всё сильнее разъедала прогорклое сало льда. Река же в свою очередь, наполняясь подземными водами, вспучивалась и разрушала его изнутри. В последних числах апреля ледяной панцирь не выдержал – лопнул, раздробился и потёк, шелестя и позвякивая, вниз по течению.

В ожидании окончания ледохода Ергач не терял времени зря. Срубил большой тополь и несколько дней топором и тёслами долбил лодку. Эльга всё это время была занята хозяйством: варила еду, чинила одежду, собирала берёзовый сок, ходила на зорьках на реку – стрелять перелётную дичь.

Когда лёд унесло, лодка была готова, и люди покинули зимовьё в устье Шахтаума. Навьючив оленя и пройдя через озёра двенадцать вёрст, разбили лагерь в сухой берёзовой роще. На следующий день Ергач вернулся за долблёнкой и, нагрузив оставшимся скарбом и нартами, пригнал её по Тынде на их новую стоянку. После чего золотоискатели переправились через Гилюй к устью небольшого ручья.

Перед переправой Эльга сломала веточку шекты[98], принеся дань духу реки. Она очень боялась плыть на лодке. С тех пор как два года назад на такой же долблёнке перевернулись и утонули её родители, она не садилась за вёсла. Но рядом с Ергачом переправа казалась не такой страшной. Следом за лодкой реку вплавь преодолел их верный молчаливый спутник – белый олень.

Поднимаясь по ручью, Ергач думал об Эльге. Ему не верилось, что с помощью колдовства можно обнаружить золото, которое многие опытные приискатели не могут найти и за всю свою беспокойную скитальческую жизнь. Затем мысль незаметно перескочила к прошлому – к фотографии – предвестнице их встречи. «И всё-таки странно, – подумал охотник, – как среди тайги в стойбище появилась эта карточка?»

Эльга шла позади, он обернулся и спросил об этом девушку. Та рассказала, что однажды, когда ещё были живы родители, в стойбище пришла экспедиция с русским профессором Краевским. Учёный расспрашивал их обо всём: как охотятся, как мастерят одежду и утварь; чертил какие-то палочки и закорючки в толстой тетрадке, много фотографировал странной штуковиной на трёх ножках; сделал и её портрет, но, как оказалось, совсем невидимый. А несколько лет спустя, когда она уже и забыла про эту русскую экспедицию, братья привезли с ярмарки карточку, которую Георгий Соломонович Краевский передал через приказчика лавки.

– Это было в прошлом году, когда мне купили «Арисаку», – закончила рассказ Эльга и резко остановилась, с удивлением глядя на возникшую перед ними землянку.

Не меньше неё удивился неожиданной находке и Ергач.

Землянка, которую они нашли, долго стояла без людей. По углам косматыми бородами старообрядцев шевелилась седая паутина, и, словно сталактиты, свисали с потолка пять крупных осиных гнёзд. Бревенчатые стены лоснились от копоти, но при этом сохраняли крепость и свежесть, будто их построили в прошлом году. На земляном полу поблёскивала помятая овальная казачья кокарда с истёршимися, но ещё различимыми красками на ней: чёрной, оранжевой и белой. В углу, на узкой кривоватой полочке, прибитой под самым потолком, была оставлена рисовая крупа, завёрнутая в пожелтевшую запылённую газету, и такой же свёрток, но гораздо меньшего размера с солью. Там же лежали кремень, кресало и пучок сухой травы. Ергач аккуратно развернул сухую и хрупкую от старости газету, увидел логотип и обомлел – это были «Иркутскiя губернскiя вѣдомости» за 1858 год. Не в силах сдержать ликование, он обратился к девушке:

– Эльга, это же газета пятьдесят восьмого года! А Спиридон с экспедицией штабс-капитана Аквилева отправился на Ольдой в тысяча восемьсот пятьдесят девятом, а весной тысяча восемьсот шестидесятого Спиридон с отрядом поплыл по Тынде на поиски золота. Газету они могли взять из Благовещенска или Албазина. Значит…

– Значит, это землянка Спиридона и тот самый ручей, который вы с Куприяном так долго искали, – улыбнувшись, продолжила за него девушка.

Землянка оказалась крепкой, сухой и вполне пригодной для жизни, поэтому решено было оставаться тут. Молодые люди скинули поняги и развьючили оленя. Пока Эльга стругала ножом лиственничную смолистую щепу на растопку, Ергач взял медный чайник и берестяную кружку и отправился на ручей. Зачерпывая ледяную воду, он обратил внимание на ямку за большим валуном, лежащим в воде. Из ямки торчала давно утонувшая, пропитавшаяся водой и замытая песком чёрная коряга, в трещине которой застряло странное жёлтое насекомое. Ергач отставил в сторону чайник, засучил рукав и вытащил корягу на берег. В трещину пытался заползти жук-дровосек из чистого, чуть красноватого золота. Ергач выковырял его ножом и положил на ладонь. Самородок был весом не менее четверти фунта. Зачерпнув кружкой песок из-под коряги и торопливо промыв его в ладонях, охотник обнаружил ещё два самородка, поменьше. Он бережно положил найденный металл в кружку, поднял с земли наполненный чайник и поспешил к землянке поделиться с девушкой радостной новостью.

– Эльга, смотри, что я нашёл! Ты была права – тут есть золото! – торжествующе сообщил он, показывая девушке кружку с влажными от воды самородками.

Девушка улыбнулась. Золото её не интересовало, но ей была приятна по-детски искренняя радость охотника.

В тот же день Ергач начал мастерить новые промывочные лотки и деревянный шлюз-проходнушку. Шлюз представлял собой длинный узкий, шириной всего в 12 вершков[99], наклонный жёлоб из сосновых плах, на дно которого положили шинельное сукно. Поверх сукна крепилась решётка из ивовых прутьев для задержки крупных знаков и самородков. И началась тяжёлая работа.

Сначала с помощью промывки лотками золотоискатели определяли наиболее обогащённые участки русла. Особенно тщательно разведывали дно ручья за валунами, замытыми песком корягами, под небольшими водопадами и даже в сухих рукавах, наполнявшихся только во время сильных дождей (ведь именно туда бушующие потоки воды могли выносить во время паводка золото с верховьев). Били также шурфы у верхней границы россыпи, изредка встречая осыпавшиеся остатки земляных работ отряда Спиридона, но коренное месторождение, с которого вымывалось золото в ручей, пока не нашли. Впрочем, россыпь в пойме была и без того феноменально щедрой к нашим скитальцам.

Разведав богатый золотом участок, устанавливали ниже по течению шлюз. Для этого перегораживали ручей камнями, оставляя в плотине отверстие, через которое струя направлялась на проходнушку. Ергач наполнял лопатой вёдра золотоносными песками и носил их к плотине, высыпая на жёлоб, по которому вода увлекала пески вниз, смывая лёгкую породу и оставляя обогащённый шлих, оседающий на сукне под деревянной решёткой. Эльга, стоя в воде, проталкивала породу по жёлобу деревянным скребком, изредка выбирая руками крупные камни и отбрасывая их в сторону.

Несколько раз в день деревянную решётку снимали, аккуратно выбирали с поверхности сукна видимые крупные знаки и самородки. Оставшийся шлих смывали в ведро, после чего Ергач доводил его промывкой до того, что на мокром деревянном дне лотка оставался чистый золотой песок.

К осени они намыли золота в три раза больше, чем было найдено у погибших китайцев. Сначала Ергач увлечённо считал прибыль, планировал, сколько потратит на дом и на пекарню с торговой лавкой, удовлетворённо предвкушал восторг Софьи. Но чем ближе был день возвращения домой, тем меньше радости приносило таёжнику шальное богатство. Близилось расставание с Эльгой, и Ергач стал задумчивым и молчаливым. Изменилась и девушка: она сделалась рассеянной, невнимательной, хотя и пыталась казаться по-прежнему весёлой и беззаботной.

В конце сентября, когда в разгаре был гон у оленей, начались сильные утренние заморозки. Нужно было срочно покидать обжитый прииск. Ергачу предстоял долгий путь вниз по Гилюю до Зеи и Амура. Эльга же решила кочевать с единственным оленем в Якутию – на северные склоны Станового хребта. Там она собиралась охотиться на соболей и сокжоев, а весной… Впрочем, на такое отдалённое будущее она не загадывала.

Девушка наотрез отказалась брать свою долю добытого металла.

– Зачем мне это богатство? – говорила она. – Зимой наловлю соболей, обменяю их на патроны к винтовке, на ткань с бисером для одежды и цветные нитки, а большего мне не надо. Тебе золото нужнее: у тебя свадьба впереди, переезд в большой город…

В ночь перед расставанием, когда собраны были вещи, осмотрена и проконопачена лодка перед долгим сплавом, Эльга ушла в землянку и сделала вид, что спит, хотя предстоящая разлука причиняла такую боль, что не то что спать, жить не хотелось. На уютную медвежью шкуру капали крупные слёзы. Ергач в это время сидел у костра, лицо его пересекали зигзаги морщин от тяжёлых раздумий. Затем он вдруг решительно встал, порылся в вещах, что-то из них взял и ушёл к ручью.

Золотоискателя не было так долго, что Эльга, устав прислушиваться к звукам, вышла из землянки и, подбросив дров в костёр, стала ждать напарника на улице. Подул холодный ветер, и облетевшие уже лиственницы тревожно зашумели, качаясь. Посыпала с невидимого чёрного неба мелкая дроблёнка снега.

Вскоре послышались шаги, сухо хрустнула ветка, и к костру вышел Ергач. Вид у него был растерянный, но решительный. Взъерошенные волосы на голове спутались. Снег, падая на них, таял и каплями стекал на бледное лицо.

– Где ты был? – поинтересовалась девушка, наливая ему отвар иван-чая в берестяную кружку.

– Ходил на ручей, – ответил Ергач, садясь к костру и принимая у девушки напиток. А после непродолжительного молчания продолжил: – Я выбросил всё золото в воду: и наше, и то, что взял у китайцев. Раз оно не нужно тебе, значит, оно не нужно и мне.

– Но как же ты теперь вернёшься домой?! – воскликнула девушка. – Как же свадьба и переезд в Благовещенск?

– Свадьбы не будет, – ответил Ергач.

– Почему?

И охотник, глядя во влажные, переливающиеся от бликов костра глаза Эльги, сказал твёрдо и решительно те слова, которые давно собирался произнести, но так и не смог:

– Потому что я не люблю Софью. Я люблю тебя. С тех самых пор, как появилась у меня твоя фотокарточка. И если ты не захочешь быть со мной, не захочешь, чтобы мы пошли в Якутию вместе, я вернусь в зимовьё на Шахтауме. Но в Албазин для меня дороги больше нет.

Еле сдерживая радость, Эльга поинтересовалась:

– Ну а почему же ты выбросил золото в ручей, вместо того чтобы спрятать до поры до времени?

– Чтобы не было соблазна вернуться за ним, – ответил охотник, – чтобы не думать о нём и чтобы это лихое богатство не принесло беды тому, кто может его случайно найти.

Снег пошёл крупными белыми хлопьями. И лиственницы закачались ещё сильнее. Ергач несколькими большими судорожными глотками допил травяной чай, порывисто поднялся и собрался было уйти в землянку, но Эльга встала и преградила ему дорогу.

– Иди сюда, – сказала она, схватив охотника за меховой рукав парки, – мы вместе пойдём на север.

Спустя мгновение холодное обветренное лицо охотника обдало её горячим дыханием, и он, не веря своим ушам, теряя твёрдую опору под ногами, услышал:

– Я люблю тебя.

И снег повалил такой сплошной белой массой, что не только приамурская тайга, но и весь мир утонул, растворился в нём. Всё вокруг стало белым и чистым…

Софья Осетрова исчезла из Албазина прошлой осенью – в то самое время, когда Ергач только строил зимовьё в устье Шахтаума. Уплыла вниз по Амуру на пароходе. По станице поползли слухи, что отец выгодно отдал её замуж за бывшего приказчика Верхне-Амурской золотопромышленной компании сорокапятилетнего вдовца Мирона Ефимовича Хлусевича. Работая на прииске, Хлусевич сколотил кое-какой капитал и владел в Благовещенске не только пекарней и продуктовой лавкой (о которых так грезила Софья), но и мельницей, и крупнейшей в городе пимокатной[100] мануфактурой. Имелся в его активе и буксирный пароходик «Золотая Маньчжурия» с баржей. Ко всему прочему Хлусевич тайно осуществлял скупку золотого песка с последующей контрабандной перепродажей его в Китай, а также владел крупным паем на одном из золотых приисков в верховьях реки Селемджи.

Свадьба в Благовещенске была шумной, людной и ослепительно роскошной. Именно о такой мечтала Софья с раннего детства. Не обошлось даже без скандального курьёза: некий преданный поклонник Софьи (из албазинских мелких лавочников), приехав вслед за исчезнувшей дамой сердца в Благовещенск, угодил прямо на свадьбу, где не нашёл ничего более оригинального, чем в самый разгар торжества пустить себе из пистолета пулю в голову на глазах у своей возлюбленной, чем спровоцировал впоследствии возникновение множества скабрёзных анекдотов и похабных салонных шуток.

Молодожёны поселились в центре приамурской столицы, на набережной, в просторном двухэтажном особняке из красного кирпича. Деньги, праздность и безнаказанный флирт с молодыми городскими кавалерами сделали Софью настолько счастливой, что через год она совершенно забыла об охотнике Ергаче и своём легкомысленном обещании выйти за него замуж убёгом, если он отыщет в тайге золото.

Впрочем, красивая и беззаботная жизнь Софьи длилась не долго. В 1918 году, когда ей не исполнилось и тридцати, имущество Хлусевичей было национализировано советской властью, мельница с пимокатной фабрикой разграблены и сожжены, а сама она вместе с мужем бежала в Харбин. Но и там их жизнь не заладилась. Бывшие компаньоны от них отвернулись. Средств к существованию не было. Семья скатилась в беспросветную нищету, которая привела к холодящей разум трагедии. Однажды к тому времени уже пожилой и больной Мирон Ефимович Хлусевич, находясь в полном отчаянии и некотором даже умственном помутнении, тайно под покровом ночи пробрался на задний двор русского иммигрантского ресторана и под издевательскую мелодию регтайма, слабо доносящуюся из зала, наелся пищевых отходов из мусорного бака, тяжело отравился и умер. Судьба Софьи была не менее трагичной: она пристрастилась к опиуму и безвестно растворилась в трущобах харбинской окраины…

За месяц до того, как Ергач и Эльга ушли в Якутию, на правом берегу Тынды, напротив того места, где медведь убил двух вороватых китайцев, предприимчивый человек начал строить постоялый двор, с которого начнётся впоследствии история легендарного города. Но влюблённые об этом не знали. В месяц залегания медведей в берлоги они покинули свою землянку. С тех пор их никто не видел. Известно лишь, что они прожили долгую и счастливую жизнь, потому что до сих пор в глухой и непроходимой тайге северных склонов Станового хребта встречаются их заброшенные зимовья. Ручей стали называть Эльгаканом или «ручьём шаманки». При этом ни на одной топографической карте, даже самой подробной, ручья с таким названием нет и не было никогда…

Когда землянка осталась в семи дневных переходах позади, обнаружилось, что забыт штык-нож от «Арисаки». «Наверное, он завалился под нары», – сокрушался Ергач. Охотник хотел вернуться, но шаманка отговорила его.

Они шли всё дальше и дальше от людей, от их порочной цивилизации. Позвякивая колокольчиком, плёлся рядом навьюченный Багдачан – белобокий олень. Изредка он останавливался и срывал мягкими губами белый мох, прикипевший к стволам замороженных лиственниц.

Приятно давила на спины тяжесть поняг и винтовок. Легко дышалось. И по-зимнему мёрзлое, жёлтое солнце, похожее на высохший кожаный бубен, тоже забытый в землянке, медленно катилось за ними следом.

25 августа 2015 г. – 25 мая 2018 г.

г. Красноярск

Об авторе этой книги

Шаманов Сергей Артурович родился 3 сентября 1974 года. Детство и юность провёл на Дальнем Востоке, в городе Тынде – столице Байкало-Амурской магистрали.

На школьных каникулах со своими друзьями Сергей часто уходил в тайгу, где они подолгу жили в охотничьих избушках, рыбачили и охотились, предоставленные сами себе. Длинными таёжными вечерами Сергей рассказывал ребятам придуманные им истории о любви, дружбе, отваге и бескорыстии. Две из них – «Легенда об Эльгакане» и «„Чёрный ангел“ из созвездия Лебедя» – стали частью автобиографической повести «Зимовьё на Гилюе».

Окончив школу, Сергей отправился в Заполярье учиться в ПТУ на охотника-промысловика. Через несколько лет продолжил учёбу на филологическом факультете Хакасского госуниверситета в городе Абакане. Работал корреспондентом в районных газетах, затем был учредителем и редактором рекламных журналов.

В настоящее время пишет рассказы, повести, рецензии, печатается в альманахах «Охотничьи просторы» и «Дальний Восток». В 2005 году вышла его первая книга «Когда наступит осень…», в 2017 году издан сборник короткой прозы «Саянский декаданс».

Кроме литературной работы Сергей Шаманов ведёт блоги в Интернете, где рассказывает о своих домашних животных и природе, которая его окружает.

В настоящее время Шаманов живёт в подмосковной Мещёре – краю лесов, озёр и болот. Любит неспешную охоту с ружьём и собаками. Коллекционирует почтовые марки на тему полярных исследований. Собирает книги об охоте, Дальнем Востоке, Арктике и Антарктике.

О художнике этой книги

Акишин Аскольд Евгеньевич родился в 1965 году в Москве. Занимается книжной иллюстрацией и комиксами. Публиковаться начал с 1988 года. Участвовал в работе московской студии комиксов «КОМ», которая начала свою деятельность в конце 1980-х годов. Является членом профессионально-творческого союза художников и графиков Международной федерации художников ЮНЕСКО.

В 2005 году во французском издательстве «Actes Sud» был опубликован комикс Акишина «Мастер и Маргарита». В 2007 году художник участвовал в проекте «CITY STORIES» (Польша). В том же году ряд его комиксов вошёл в британские антологии «Лучшие комиксы о войне» и «Гигантская книга комиксов о зомби». Кроме того, иллюстрации Аскольда Акишина печатаются в издательствах «Терра», «Гелиос», «Оникс», а также в газетах и журналах («Elle», «GEOлёнок», «Ступени Оракула» и других).

Примечания

1

Эльгакáн – ручей, единственный в данной повести вымышленный топографический объект, у которого существует реальный прототип, находящийся в нескольких километрах от своего книжного двойника.

2

Вы́воротень – корень упавшего дерева, вывороченный из земли.

3

Албази́н – так, на старинный манер, герои повести называют казачью станицу Албазино, основанную на месте русской крепости Албазин, которая существовала на левом берегу Амура в 1651–1689 гг.

4

Ергáч – тулуп мехом наружу, а также устаревшее прозвище охотника.

5

Áльберс Гу́став (1838–1911) – один из основателей товарищества «Кунст и Альберс», которое имело торговую сеть по всему Дальнему Востоку, в том числе – крупный универсальный магазин в г. Благовещенске.

6

Штáты – в подражание США территория Желтугинского прииска была поделена на пять штатов: четыре русских и один китайский.

7

Марь – болотистое место в тайге.

8

Лóкоть – старая мера длины, равная приблизительно 50 см.

9

Фунт – старая мера веса, равная 409,5 г.

10

Штýка – здесь: то же, что золотни́к, старая мера веса, равная 4,26 г. На Желтуге за штуку золотого песка в то время давали от 3 до 3,5 рублей.

11

Ханши́н – русское название китайской водки байцзю́ в Приамурье.

12

Штéйгер – мастер рудных работ.

13

Модолáн (сейчас Мадалáн) – правый приток реки Ольдой.

14

Ульдеги́т (сейчас Уляги́р) – приток Модолана.

15

Залóм – образующийся в узком месте или на крутых поворатах реки нанос пней, упавших деревьев и т. п.

16

Мохэ́ – китайское название реки Желтуга.

17

Адали́ – словно, точь-в-точь (вост. – сиб.).

18

Амикáн – медведь (эвенк.).

19

Ки́рокта – чёрный дятел, желна (ороч.).

20

УМС – Управление механизации строительства.

21

Рёлка – возвышающийся над общей низменной заболоченной равниной и покрытый лесом участок.

22

Шахтаýмская – в данной повести под этим названием описывается улица Киевская.

23

Тонкомéр – тонкоствольная древесина, брёвна небольшого диаметра.

24

Кýчность (боя) – процентное соотношение количества дробин, попавших в мишень, к общему количеству дробин в патроне.

25

Рéзкость (боя) – способность дробин снаряда проникать в поражаемую ими среду и производить в ней разрушение.

26

Ты́чка – ивовый колышек, вбитый в землю.

27

Дюрáлька – лодка из дюраля (дюралюминия), прочного сплава на основе алюминия.

28

У́лово – омут, глубокая яма на дне реки.

29

Медвежье озеро существует в реальности, но носит иное название.

30

Гольцы́ Становóго – безлесные голые вершины Станового хребта.

31

Энцефали́тка – противоэнцефалитный защитный костюм.

32

Слова из песни «Мама, мы все сошли с ума» («Мама, мы все тяжело больны») Виктора Цоя и группы «Кино».

33

Горбови́к – заплечный берестяной, фанерный или жестяной короб для сбора ягод, грибов, кедровых шишек.

34

Четýшка, чекýшка – русская единица измерения объёма жидкости, равная 246 мл.

35

Сокжóй – дикий северный олень (эвенк.).

36

Éрник – заросли кустарниковой берёзки на мари.

37

Кабаргá – парнокопытное безрогое животное семейства оленьих, обитающее в горной тайге.

38

СКС – самозарядный карабин Симонова.

39

Прибылóй – волк от приплода этого года.

40

Чозéния – дерево семейства ивовых.

41

Крепь – густые заросли кустарника.

42

Ветровáл – поваленные ветром, вывернутые с корнем деревья.

43

Нóдья – особого рода долгогорящий костёр.

44

Чуми́за – род хлебного злака, близкого просу, распространённый в Маньчжурии и Китае.

45

Знак – частица золота массой около 1–3 мг.

46

Клиф – отвесный береговой обрыв.

47

Мугдыкéн – сухая, мёртвая лиственница с обломанной молнией верхушкой, ассоциируется с нижним миром, покойниками, используется в шаманских обрядах (ороч.).

48

И́чиги – лёгкая обувь охотников Приамурья из мягкой кожи типа высоких унтов.

49

Полпýда – около 8 кг, пуд – старая мера веса, равная 16,38 кг.

50

Хунхýз – в Маньчжурии и Северном Китае: участник шайки бандитов, грабителей.

51

Поня́га – заспинная дощечка для переноски тяжестей, оснащённая кожаными лямками для плеч и ремешками для крепления груза.

52

Гурáны – коренные забайкальцы, потомки смешанных браков русских с бурятами, эвенками, монголами, даурами, маньчжурами.

53

ОЗК – общевойсковой защитный комплект.

54

Горизонтáлка – двуствольное ружьё с горизонтальным расположением стволов.

55

Бичпакéт – в СССР: концентрированный сухой суп в пакетах. В наше время: вермишель быстрого приготовления. Предположительно название родилось от аббревиатуры БП – быстрое приготовление, которое шутливо интерпретировали как бичпакет.

56

Ку́кша – лесная птица семейства вороновых.

57

Вингсью́т (от англ. wingsuit – «крыло-костюм») – специальный костюм для планирующих полётов, разновидности парашютного спорта.

58

Матёрый – волк, достигший зрелого возраста.

59

Сеголéток – лось текущего года рождения.

60

Перея́рок – перезимовавший молодой волк.

61

Сукóнка – охотничий костюм из сукна.

62

Карáрбах – старик эвенк, персонаж книги Г. А. Федосеева «Злой дух Ямбýя» (1966), по которой снят одноимённый кинофильм (1977).

63

Строчки из песни «Secret land» («Таинственная страна») немецкой поп-певицы Сандры.

Все мои секреты

Доверяла я лишь тебе.

Теперь далеко ты где-то

В таинственной стране.

Дожди за окном и грозы,

И в мыслях одна она —

Затерянная в моих грёзах,

Таинственная страна.

(Пер. авт.)

64

Харги́ – дух, хозяин нижнего мира в тунгусо-маньчжурской мифологии.

65

Строчки из песни «Летний диско-бар» певицы Каролины.

66

Ландóрики – лепёшки на муке, воде и соде.

67

Строки из песни «We'll be together» («Мы будем вместе») немецкой поп-певицы Сандры.

И мы будем вместе.

Нам повезёт —

Закончатся мрачные дни.

Где-то же есть ты.

Время придёт —

И встретятся наши пути.

(Пер. авт.)

68

Кухтá – косматый иней, свежевыпавший снег на ветках деревьев.

69

Арабский одеколон – имеется в виду одеколон «Eau de Cologne Ive» производства Сирии.

70

So easy, easy to remember («Так легко, легко запомнить», англ.) – строчка из песни рэпера Iсe MC.

71

Могóт – завал на реке (эвенк.).

72

До китáйской Пáсхи – то есть никогда, так как праздника Пасхи у китайцев, исповедующих буддизм и даосизм, нет.

73

Оверки́ль – букв. «вверх килем». Совершить оверкиль – перевернуться вверх килем.

74

«Мальви́ны» – джинсы фирмы «Mawin», которые были в моде в начале 1990-х гг.

75

Идол ментáя – оберег, охраняющий от враждебных духов.

76

Сто сажéней – то есть около 213 м. Сажéнь – старая мера длины, равная 2,1336 м.

77

Выходнóй сóболь – перелинявший соболь в зимней шубке (охот.).

78

Кáмус – шкура, снятая с ног оленя.

79

Дулумнý – кроткий (эвенк.).

80

Сулаки́— лисица (эвенк.).

81

Колонóк – хищный пушной зверёк семейства куньих.

82

Берестянóй лéтник – летний орочонский чум, крытый корой берёзы.

83

Месяц сильных морозов – январь.

84

Лай собак и голоса людей – подобные слуховые галлюцинации у орочонов плохая примета: к горю в семье, к смерти.

85

Мáут – ременной аркан.

86

Багдачáн – белобокий олень (эвенк.).

87

Верхние пастбища – орочоны считали, что душа человека после смерти раздваивалась; одна часть, оми, улетала на планету Чалбóн (Венера), другая, хэян, – на родовые территории средней части верхнего мира.

88

Средний мир – Земля. По представлениям орочонов, мироздание делится на верхний, нижний и средний миры.

89

Камлáть – проводить шаманский обряд камлания для общения с духами.

90

Следы Небесного Лося – четыре звезды, образующие ковш созвездия Большой Медведицы (Хэглэн), в мифах орочон следы Небесного Лося-Буга (божественного лося), похитившего солнце.

91

Рóвдуга – мягко выделанная оленья или лосиная кожа, замша.

92

«Мóсинка» – винтовка Мосина.

93

Чертá – инструмент, предназначенный для разметки параллельных линий. В старину использовали металлическую скобу или согнутый пополам прут с острыми концами, которыми царапали на осаживаемом и нижнем под ним бревне параллельные продольные канавки. В современном инструменте могут использоваться не только металлические стержни, но и карандаши, или стержни с чернилами.

94

«Гóрка» с разгрýзкой – горный ветрозащитный костюм с разгрузочным жилетом, предназначенным для комфортного ношения большого количества мелких вещей.

95

АКС – автомат Калашникова.

96

«Lily was here» («Лили была здесь», 1989) – инструментальная композиция голландской саксофонистки Кэнди Далфер и британского гитариста Дэйва Стюарта.

97

Тепло из зимней юрты. – Орочоны считали, что Энекан Сигун (бабушка-солнце) всю зиму копит тепло в своей юрте, а весной выпускает его наружу.

98

Шéкта – ива (ороч.).

99

12 вершкóв – примерно 50 см. Вершóк – старая мера длины, равная 4,4 см.

100

Пимокáтный – по производству валенок.

Content

Сергей Шаманов
Зимовьё на Гилюе

О конкурсе

Глава I Костёр в весенней ночи

Глава II Тайна Спиридонова ручья

Глава III Туманы Дальнего Востока

Глава IV Устье речки Шахтаум

Глава V Первый рассвет на Колхозных озёрах

Глава VI Избушка на острове Тополином

Глава VII «Не хочу расставаться с тайгой»

Глава VIII Хозяин Медвежьего озера

Глава IX Большая вода Гилюя

Глава X Беседы во время грозы

Глава XI Жестокий закон природы

Глава XII Глухарь, которого я не стреляю

Глава XIII Край голодных росомах

Глава XIV Ночная охота на выдру

Глава XV Нож и три выстрела из ружья

Глава XVI На краю столицы БАМа

Глава XVII Заяц под новогодней ёлкой

Глава XVIII Подлёдная рыбалка и надписи на снегу

Глава XIX «Чёрный ангел» из созвездия Лебедя

Глава XX Серые хищники станового хребта

Глава XXI Один возле волчьего логова

Глава XXII В поисках пропавшей лодки

Глава XXIII Медведь, курица и щуки

Глава XXIV Короткий пляжный роман

Глава XXV Вылазка за новой печкой

Глава XXVI Среди охотничьих книг и журналов

Глава XXVII Беличий промысел и чай с гранулами

Глава XXVIII Лето после школы

Глава XXIX Вниз по реке Могот

Глава XXX Коварная ловушка на пути

Глава XXXI Отшельник и городские браконьеры

Глава XXXII Призрак белого оленя

Глава XXXIII Шаманка из рода Киндигир

Глава XXXIV Строим новое зимовьё

Глава XXXV Прощание с детством

Глава XXXVI Самородки золотого ручья

Об авторе этой книги

О художнике этой книги

Примечания