Татьяна Юрьевна Степанова

Занавес памяти

Татьяна Степанова — подполковник полиции, потомственный следователь с престижным юридическим образованием, поэтому в ее книгах следствие ведут профессионалы.

Из-под пера автора вышло 50 романов, проданных суммарным тиражом более 8 миллионов экземпляров.

Права на издание детективов Татьяны Степановой проданы в Германию и Польшу.

По книгам «Готическая коллекция» и «Темный инстинкт» сняты телевизионные фильмы.

Главную роль в последнем исполнила Любовь Казарновская. Романы писательницы позволяют читателю побывать в литературной «комнате страха».

Таинственные убийства, почти осязаемая атмосфера преступления, томительное и тревожное ожидание чего-то неведомого, пугающего…

Глава 1

Лицом вниз

Лес — древний, первобытный, загадочный, темный — покрывал ковром оба берега реки. Теплая золотая осень без дождей сначала иссушила лес, заставляя его жаждать, но затем милосердный ливень напитал его влагой и новой жизнью. По утрам, в полдень, на закате лес наполняли гомон и пение птиц, готовившихся к отлету в южные края. Птицы стаями кружили и над широкой излучиной реки, над мысом, облюбованным местными рыбаками и приезжими дачниками.

В девственном лесу, не ведавшем топора дровосеков, осень щедрой кистью расписала кроны вековых деревьев золотом и багрянцем, оставив среди буйства красок обширные острова малахитовой хвои. Бурые узловатые стволы напоминали частокол. Кустарник пестрел алыми спелыми ягодами. Лес подступал к реке на берегу, пляжа не существовало. Лишь узкая полоса мокрой глины, на нее неспешно, лениво накатывали волны.

Протяжный басовитый гудок…

Мимо проплывала баржа.

Речной трудяга — грузовоз.

Баржа шла к небольшой пристани.

Где-то там… вдалеке.

За мысом.

Лес на одном из берегов пронзала разбитая проселочная дорога. Ее проложили много лет назад от карьера, находившегося рядом с рекой. Когда-то по ней грохотали самосвалы и бульдозеры. Но карьер давно закрыли, и дорога обезлюдела. Лес возле карьера облысел и поредел, в чаще мелькали прогалины. Словно рана зиял овраг. Когда шли дожди, его почти до краев наполняла вода, и он превращался в мутный пруд.

Речные утки никогда не плескались в нем. Кажется, они чего-то боялись.

И почва здесь была иной, отличной от окрестных земель.

Овраг для могилы не годился.

Ливни и потоки воды заставили бы тело всплыть на поверхность. Поэтому для мертвеца пришлось копать яму.

Труп был абсолютно голым.

Уложенный в могилу лицом вниз, он будто вгрызался в почву зубами оскаленного черепа с вымазанными мокрой глиной клочьями спутанных волос.

Гудок на реке…

Мимо дремучего леса и тайной могилы проплывал двухпалубный пароход — последний, под занавес закончившегося туристического сезона.

В свинцовой воде клочьями ваты отражались облака. Над мысом кружили голодные чайки.

Ширь и простор…

Во тьме склепа из жирных личинок вылуплялись полчища новых насекомых. Смерть порождала жизнь.

Зло служило колыбелью… Добру?

Или чему-то еще?

Столь же древнему и страшному, как дремучий лес и царствующая в нем даже солнечным днем неизбывная тьма.

Глава 2

Овощечистка и ножницы

Когда-то давно…

Облачное хранение памяти

За окном чирикали воробьи, укладываясь спать. Солнце клонилось к закату. Его багряные лучи волшебным образом превратили воду в небольшом аквариуме на подставке в жидкий прозрачный изумруд со скользящими внутри золотыми рыбками. Они поднимались к поверхности воды и жадно пожирали корм, заботливо насыпанный чьей-то щедрой рукой.

Но мальчик на рыбок не глядел.

Все его внимание было приковано к мужчине: тот шагнул к столу, повернулся спиной к мальчику и заслонил от него умирающий закат в окне.

— Надо отвечать за свои поступки, — назидательно произнес мужчина.

Мальчик молчал.

— Согласен со мной? — спросил мужчина.

И вновь не получил ответа.

— Ты же умный, — продолжил мужчина. — И я тебя считаю умным. И все тебя считают умным.

Нет ответа.

Мальчик пристально смотрел на два предмета, лежащие на краю стола: овощечистку и ножницы.

Овощечистка — обычная, с оранжевой пластиковой ручкой и двумя лезвиями, подобных кухонных приспособлений полно в супермаркетах. Ножницы — канцелярские, с толстыми черными удобными ручками и широкими острыми лезвиями, способными резать все, начиная от бумаги и заканчивая толстым картоном и электрическими проводами.

— Лгать некрасиво, — со вздохом констатировал мужчина и обернулся. — Настоящие… четкие, правильные пацаны никогда не лгут. Ты ведь у нас четкий, правильный?

Мальчик поднял на него мутный взор.

Мужчина возвышался над ним, скорчившимся на стуле, и тоже внимательно разглядывал — его сырую одежду в бурых потеках. Его вспотевшее чумазое лицо. Его руки.

— Фокус-покус! — объявил он и сделал цирковой жест.

В его руке оказалось зеленое яблоко — сочное, крупное. Он забрал со стола овощечистку, приложил к кожуре и слегка нажал.

— Штучка-дрючка-закорючка. А полезная в хозяйстве! — поделился он и начал очищать яблоко.

— Острая словно бритва, — пояснил он мальчику, вперяясь в него тяжелым пронзительным взором. — Два лезвия.

Он орудовал овощечисткой мастерски, вертя яблоко — зеленая лента кожуры вилась длинным серпантином, не обрываясь.

Мальчик завороженно наблюдал. В глазах его застыло странное выражение: смятение, недоумение, почти благоговение, покорность, ужас…

— Кожура плотная, грубая, — пояснил мужчина. — А под ней все мяконькое, животрепещущее… Кожа — она ведь и есть кожа. И у фрукта, и у нас с тобой. А?

Он остановился. Показал овощечистку в своей правой руке и…

Резким жестом провел ее парными лезвиями по тыльной стороне левой кисти, сжимавшей яблоко. На загорелой коже сразу возникли две алых полосы.

— Чуть-чуть нажал, — медленно, словно в раздумье, произнес мужчина. — Немножко посильнее, и кровью набухнет порез.

Он вернул овощечистку на край стола. Взял ножницы. Показал их.

— Хорошо наточенные, — объявил он. — Кромсают, отсекают. Режут по живому.

Щелк!

Мальчик отпрянул, сжался в комок на стуле. На секунду даже зажмурился. Но затем открыл глаза.

Щелк!

Мужчина обрезал ленту зеленой кожуры яблока. Она упала к его ногам.

— Сколько раз тебе, наверное, твердили: «Лгать нехорошо. Позорно», — сказал мужчина. — Десять? Сто раз?

Нет ответа.

Мальчик не отрывал взора от его свежих порезов.

Опустил глаза долу.

Яблочная кожура на полу.

Мужчина наступил на нее ногой. Раздавил.

— Руку протяни, — попросил он.

Мальчик не пошевелился.

— Я кому сказал? Ну?! — Мужчина слегка повысил голос: — Руку сюда! Правую. Ты же не левша. Ладонью вверх!

И ребенок подчинился. Подобно загипнотизированному сомнамбуле.

Мужчина вложил ему в руку очищенное яблоко, испачкав ладонь липким соком.

Пальцы мальчика дрожали. Застыв в ступоре, он продолжал сидеть с вытянутой рукой с яблоком.

— Кушай яблочко, гаденыш, — словно хищник из «Красной Шапочки», широко и победно улыбнулся мужчина. — Жуй!

Мальчик поднес очищенное яблоко ко рту.

— Лады. Ты ж голодный. Ешь. — Мужчина сочувственно вдохнул. — Десерт беседе не помеха. А вранье не выход из сложившейся ситуации.

Мальчик послушно укусил яблоко. Ощущая его медовую сладость, он глядел на ножницы, которые мужчина продолжал сжимать в кулаке.

Глава 3

Ревность

Когда-то давно…

Облачное хранение памяти

Самая яркая картина из его малолетства. Ему пять. Отец еще жив. Вскоре он умрет от передозировки. «Скорая помощь» окажется бессильной — отец скончается на руках врачей в квартире матери, так и не успев за все проведенные совместно годы с ней официально расписаться.

Но сейчас отец жив и здоров. Весел, оживлен, разговорчив и одновременно внутренне сосредоточен: впереди у него вечерний спектакль. Он сам забирает пятилетнего сына из детского сада. Тот недалеко от филиала Малого театра. Они вдвоем пробираются через паутину кривых безлюдных переулков Замоскворечья, и отец по пути рассказывает ему: «В желтом особнячке коптил небо жадный купец, он поймал на Оке золотую рыбку, сварил из нее уху, но золотая рыбка даже вареная наказала его». «А в доме с колоннами обитал один чувак прикольный — он писал памфлеты и стал прототипом другого чувака, кричавшего: „Карету мне, карету!“»

Он слушает отца с упоением. Он не знает слова «памфлеты», но уже знаком со словом «чувак». Отец его — молодой, высокий, красивый — похож на принца в байкерской куртке. В ухе у него по тогдашней моде стальная серьга с жемчужиной.

Они добираются до филиала Малого театра, попадают внутрь через служебный вход, и отец ведет его по коридору в свою гримерку. Он делит ее с двумя другими актерами, но они в сегодняшнем спектакле не заняты. Пьеса называется «Лес». Спустя годы он, повзрослев, делает для себя вывод: в тот вечер давали именно «Лес» Островского, и отец играл в нем бывшего гимназиста и любовника капризной стареющей барыни.

Отец переодевается и гримируется перед зеркалом сам. А он… он сидит на стуле, болтает ногами и уплетает пирожок с яблоками, купленный отцом по пути в театр. Он всегда голодный и не прочь поесть! После звонка для актеров в гримерку входит пожилая билетерша и с рук на руки принимает его, пятилетнего, у отца перед выходом на сцену.

Билетерша сначала поит его чаем с вареньем в комнате для персонала. А после третьего звонка для зрителей ведет за руку через опустевшее фойе и благоговейно останавливается перед мраморным бюстом кудрявого ухаря в рубашке а-ля Байрон. Бюст корифея Малого театра Хрисанфа Блистанова — великого романтического трагика. Ему он, маленький Блистанов, приходится по отцу праправнуком. Именно поэтому к нему в театре и в его филиале особое отношение. Кровь! Порода! Традиции! Живая история! И отцу его многое позволено из-за громкой фамилии. Даже его тайные пороки. Даже серьга жемчужная а-ля Вермеер в ухе.

Театральный зал наполовину пуст. С верхнего балкона он вместе с билетершей созерцает первое действие «Леса». Ему, малолетке, скучно, взбадривается он, лишь когда на сцене появляется отец. А в паузах он размышляет о матери. Она не пришла в садик его забрать. Мать является лишь к окончанию спектакля. Ждет их у служебного входа. Мать, по обыкновению, сутки пахала в своей полиции. Она приезжает к театру без формы, «по гражданке»: сильно накрашенная, на высоких каблуках и в джинсах-скинни, всеми силами старающаяся выглядеть круто и сексапильно. Она тщится превзойти прелести «актерок» и прочих девиц — от фанаток-поклонниц, осаждающих отца, до пьяных проституток из ночных баров, где он частенько зависает надолго. По меткой исторической пословице прапрадеда-корифея: «Бегает от дома, точно черт от грома».

Две полоумных фанатки (одна даже с букетом) караулят отца у служебного входа и в тот памятный вечер. Кидаются к нему — вроде за автографом, одна сует букет и… буквально вешается ему на шею — бесстыдно и пылко.

— Ты чего к нему лезешь? — кричит ей мать, быстро подходя к ним.

— Да пошла ты! — Фанатка прижимается бедрами к отцу, пытаясь его поцеловать, вроде в щеку. Но целит в губы, оторва!

У отца заняты обе руки: правой он крепко держит сына, а в левой — букет роз с напиханными туда записками с телефонами фанаток (сотовые в те времена еще большая дорогая редкость). Мать вырывает у него букет роз и тычет им фанатке в лицо:

— В морду тебе! В харю цветочки! Отвали от него, потаскуха!

Мать ревнует отца безумно, страшно. Страстно! Громко! Она забывается и ведет себя неприлично. Недостойно офицера полиции, пусть и «в свободное от исполнения служебных обязанностей время».

«О ревность, ты яришься и кипишь! И словно хищный лев алкаешь крови!» — возвещал некогда со сцены корифей Хрисанф Блистанов.

— Сука! Да ты сама отвали! — визжит вторая фанатка.

— За оскорбление — статья! Еще слово — и в «обезьяннике» у меня насидишься! — Мать выхватывает из кармана косухи «корочку» и сует под нос фанатке. Швыряет на тротуар букет роз. Топчет его.

Фанатки мигом отшатываются от отца.

— Не связывайся с ментовкой, — шипит одна фанатка другой. — Мы ж и виноваты останемся!

Они почти бегом несутся к Садовому кольцу. Одна вдруг останавливается, оборачивается и орет:

— Подавись своим нариком! Кому он нужен? Ни в одном сериале не снялся, лузер!

У матери злое лицо в тот момент. А он, маленький, напуган скандалом. Отец, источник всех несчастий, берет его на руки. И одновременно машет проезжающему такси. В машине мать и отец молчат. Мать — гневно, отец — с виноватой кривой усмешкой. В тесной «двушке» на окраине, доставшейся матери от ее родителей, отец сажает его на кроватку и просит раздеться самостоятельно. Родители уходят в комнату и закрывают дверь.

Голоса… Мать кричит… Звук пощечины… Отец что-то тихо бормочет в ответ…

Он, пятилетка, уже давно приучен раздеваться и одеваться сам. Но обожает, когда мама ему помогает. Надевает рубашку, вязаную кофточку, курточку. На голову — теплый шлемик с ушками. Опускается на колени и зашнуровывает крохотные ботинки. А зимой мама надевает ему комбинезон-пуховичок — валяться в сугробах. И натягивает варежки, целуя каждый его пальчик.

Мама, когда не ревнует отца к «потаскухам» (она называет их порой и совсем непечатно, если ей кажется, что ее никто не слышит), сущий ангел. Ему, своему сыну, она дарит любовь и заботу. И тепло… и нежность.

Но сейчас он в комнате в полном одиночестве. Ему опять скучно и неуютно. Уже поздно, и его клонит в сон. И одновременно тянет плакать и ныть. Он спрыгивает с кроватки и бредет к закрытой родителями двери, дергает за ручку, но изнутри дверь подперли стулом.

Всхлипывание… вздох… Мать плачет?

Стул чуть отодвигается, и он заглядывает в щель.

Мать и отец, сплетенные, на полу у дивана. Темные густые волосы матери разметались по вытертому коврику… Они совершенно голые оба. В комнате горит яркий свет. И он, пятилетка, долго наблюдает за родителями.

А затем возвращается к себе и ныряет в кроватку. Поворачивается на живот, утыкается лицом в подушку. Странное чувство охватывает его…

Он завидует отцу.

Не полностью понимая смысл увиденного, он тем не менее желает оказаться на месте отца.

Повзрослев и превратившись в молодого мужчину, он всегда в размышлениях о тех событиях убегает сам от себя: «К черту, к черту, пофиг, пофиг…» И одновременно задает вопрос: он ревнует лишь мать? Или всех понравившихся ему женщин?

А в тот вечер… уже ночью отец (облаченный в махровый халат) является к нему, удивляясь:

— Не спишь до сих пор? Ну даешь, старик! Сказку почитаем?

Он, повернувшись в кроватке, недовольно отпихивает отца от себя. И заявляет мятежно:

— Ты плохой!

— Я? — удивляется отец. Жемчужная серьга его в ухе мерцает, на шее — след алой помады. Он до боли смахивает сейчас на принца из «Десятого королевства», они недавно смотрели его всей семьей по видео. — Ну прости меня. У театра ты ведь не сдрейфил? Нет? Храбрец! А мама наша просто вспылила. У нее, словно в пьесе, горячее сердце. Но, понимаешь, это круче в сто раз, чем светит, да не греет. Мы с тобой оба маму должны беречь. Мы ж мужчины. А она — слабая женщина. Если я накосячу, ты меня поправишь, договорились, сын? Ты ж у мамы всегда на первом месте. Ты — самый главный. И так будет всегда. Запомни.

Из всего заявленного отцом в тот вечер он в свои пять лет запомнил лишь его последние фразы. И хранил их в своем сердце.

А отец утром испаряется и пропадает почти на неделю. Мать не находит себе места. Под ее глазами — темные круги от бессонницы.

Позже, уже взрослым, из сплетен полицейских доброхотов — коллег матери он узнает: мать, по обыкновению, на дежурной машине с мигалкой лично разыскивала отца — по барам и ночным клубам. И даже на квартирах соперниц. И в ходе тех «рейдов» она с коллегами часто накрывала наркопритоны.

Затем отец появляется. И дома вновь воцаряется бесшабашное семейное счастье.

Но ревность…

Она затаивается.

«Ревнуют не затем, что есть причина, а только для того, чтоб ревновать. Сама собой сыта и дымит ревность!» — устами шекспировского Отелло некогда предупреждал потомков великий трагик Хрисанф Блистанов.

Словно в воду… в омут глядел корифей с Кручи.

Глава 4

Ужасающие обстоятельства

— Ужасающие обстоятельства убийства. Потерпевшему нанесли множественные раны. Причем использовался сельскохозяйственный инвентарь.

Арсений Блистанов на секунду умолк. Катя, внимавшая ему, глянула на мужа — Гектор слушал невозмутимо.

— Потерпевшего ударили по голове, — продолжил Арсений Блистанов. — Наносили удары ломом в спину, видимо, пытались проткнуть его насквозь, пригвоздить к земле. Но не удалось. Тогда его перевернули на спину и уже косой…

— Косой? — переспросила Катя.

— Вроде литовка называется, такой сено в деревне заготавливают. — Арсений Блистанов поморщился. — Ею засадили мужику в лицо, пробили челюсть. Коса у него в черепе застряла. Убийце же показалось мало. Он облил тело горючей жидкостью и поджег. Тело наполовину сгорело. И экспертизы не смогли установить точно, от чего он умер: от кровопотери из-за ударов этих зверских или от огня?

— Или от всего вместе… — Гектор пожал широкими плечами. — Комплекс наложившихся друг на друга причин?

— Когда произошло убийство? — Катя, обращаясь к Арсению Блистанову, внезапно ощутила смутную, пока еще не осознанную тревогу.

— Одиннадцать лет назад, — ответил Блистанов.

— Выходит, старая история? Одиннадцать лет — большая давность. А убийцу тогда поймали?

— Обвинили его сына.

— Он получил срок? Все еще в тюрьме?

— Сыну тогда было одиннадцать лет.

Катя подалась вперед, облокотилась на стол. Ощутила уже леденящий холодок в груди.

— Пацан? Малый ребенок? — Выражение лица Гектора тоже изменилось. Его показная бесстрастность улетучилась. — Убийца? В одиннадцать?!

— Ага. Причем совершивший особо жестокие действия. Садист. Он полностью признался тогда в убийстве отца. — Арсений Блистанов выдержал паузу. — Конечно, он не достиг возраста уголовной ответственности. Малолетка. Они возились с ним. А потом дело вроде совсем прекратили. И скинули в архив.

— Прекратили из-за недостижения обвиняемым возраста ответственности. — Катя кивнула, поправив высокий ворот водолазки-безрукавки.

— Наверное. Или по иной причине. — Арсений Блистанов снова помолчал. — Я не знаю точно. А мелкий вырос. И сейчас, через столько лет, заявляет: он, мол, ни в чем не виноват. И отца своего не убивал.

— Сеня, а кому парень говорит подобное? — поинтересовался Гектор.

— Мне он сказал. И другим тоже. Разным людям. — Арсений Блистанов нахмурился: — Разобраться мне надо в том старом убийстве. Я хочу… то есть я обязан докопаться до правды. Ну, мне просто позарез это нужно, понимаете? И ему тоже. Он настаивает сейчас с пеной у рта на своей полной невиновности. И я подумал… Я часто вспоминаю наше совместное расследование в Полосатово. Круто мы тогда все провернули, и быстро. То есть это вы, Гектор Игоревич, и вы, Катя. Высший класс! Я-то вам просто помогал, чем мог, и учился у вас обоих[1]. Но сейчас… я отдаю себе полный отчет: я не способен справиться в одиночку с расследованием отцеубийства. А вы — дело другое. У вас опыт, ум, профессиональные знания. Посодействуйте мне снова, пожалуйста! В этом моя просьба к вам и заключается. Чисто личная просьба. Но мне необходима ваша помощь, поверьте!

— Арсений, я ушла из полиции и больше никакого отношения к ней не имею. — Катя наблюдала за Блистановым: с момента их последней встречи капитан полиции Арсений Блистанов как будто изменился, он показался ей иным. По-прежнему слегка рыхлый, обожающий вкусно поесть, рыжий, восторженный, во многом все еще сущий мальчишка, несмотря на свои двадцать семь лет. Очень яркий и непосредственный, он сейчас будто померк — осунулся, потускнел. Катя в тот момент даже подумала, что Блистанову нездоровится. Он простудился.

А если он здоров, то… Она пока еще не могла разобраться, что именно ей кажется странным и в самом Блистанове, и в его неожиданной просьбе.

— Мы с Катей отрясли с себя прах и пепел госслужбы, — объявил Гектор. — Мы теперь абсолютно свободные люди. Моя жена сейчас пишет книгу. И мы скоро с ней снова уезжаем. Ждем лишь новые загранпаспорта с нашей объединенной фамилией. А потом наше свадебное путешествие продолжится. Долгий вояж.

— И куда вы направитесь? — Блистанов словно расстроился от этой новости.

— В Трою. В Чанаккале и к горе Иде-Каздаг. И по всей Турции: в Эфес, Милет, в Каппадокию и еще дальше на Восток.

— Я всегда подозревал: Троя вас позовет, Гектор Игоревич, — вздохнул Арсений Блистанов. — Понял. Не вовремя я сунулся со своими заморочками. Даже бестактно с моей стороны. У вас такое событие в жизни: свадьба, путешествия… Планы ваши, а я… Извините меня.

— Гек, нам паспортов с биометрией ждать еще больше двух недель, — тихо заметила Катя. И обратилась к Блистанову: — Арсений, а старое дело об убийстве и поджоге трупа… оно чем-то важно для вас?

— Очень важно! Я должен разобраться. Напоследок, перед уходом на гражданку со службы.

— Убийство произошло в Полосатово? — по своей прежней репортерской привычке продолжала задавать вопросы Катя.

— Нет.

— В Перхушково? Где вы с матерью живете? — предположил Гектор.

— Нет. Оно вообще случилось не в Подмосковье. В Кукуеве.

— А где град Кукуев? — усмехнулся Гектор.

— Недалеко от Тарусы. На Оке. И кстати, я сейчас не живу у матери в Перхушково. — Голос Арсения Блистанов слегка изменился. — Мы с вами тогда дело в Полосатово раскрыли, и я в августе решил жить самостоятельно. Отдельно. Квартиру себе снял поближе к Полосатово. А сейчас, в отпуске, я себе нашел однушку в Москве.

— Никогда не слышала про Кукуев, — призналась Катя. — В Тарусу я с подругами ездила на машине, в музей Цветаевой.

— Он заявляет, в Кукуеве очень красиво. Ока, лес, — ответил Блистанов.

— Кто? Бывший малолетка — отцеубийца? Садист с косой? — хмыкнул Гектор.

Блистанов кивнул.

— Он ваш друг? — изумилась Катя.

— Он мой знакомый. Приятель. — Блистанов опустошенно откинулся на спинку стула. — Ладно. Извините меня. Мы так славно пировали. Праздновали вашу свадьбу. А я все испортил ужасающими подробностями убийства.

И правда, думала Катя, сначала им с Гектором показалось: Блистанов приехал к ним в Серебряный Бор просто поздравить их.

Катя сидела с ноутбуком на первом этаже, в комнате, принятой ею во время первого приезда в дом Гектора за кабинет его отца — генерал-полковника Борщова. Но светлая комната больше походила на дачную террасу: огромное угловое окно, а вдоль противоположной стены до потолка книжные стеллажи с трудами античных авторов, собранием знаменитых «литпамятников» римских и греческих классиков. Наследие вырастивших Гектора и его брата-близнеца деда-ученого и бабки-переводчицы, соратницы знаменитого академика Гаспарова. Кроме стеллажей, дивана и кресел в просторной комнате имелся лишь старинный стол-бюро, перевезенный в Серебряный Бор с дедовской дачи в подмосковном Кучино.

За бюро Катя и устроилась писать. Ее первая книга, представлявшаяся ей в замыслах приключенческим детективным романом о поисках сокровищ на основе их незабываемого путешествия с Гектором к Небесной горе Хан-Тенгри[2], продвигалась вперед быстро и на удивление легко.

Но возникали и препоны. Из прежних намерений Кати творить наверху в лофте-спортзале во время тренировок Гектора, одновременно любуясь им «в палестре», не вышло ничего путного. Правда, место железной солдатской койки Гектора заняли два их рабочих стола с офисной техникой — напротив друг друга, но пользы делу написания книги они не принесли. Увы, увы… Да и какая польза, когда Катя смотрела не в ноутбук, а на мужа, завороженно следя за его тренировкой в стиле тибетского Маг Цзал, и в результате не выжимала из себя и трех абзацев текста?

И Катя решила изменить тактику. Теперь лишь первые четверть часа она восхищалась мужем «в палестре», затем подхватывала ноутбук, посылала Гектору воздушный поцелуй и тихонько уходила вниз, на террасу. С книжного стеллажа здесь на нее словно строго косился гипсовый бюст слепого Гомера, призывая к трудолюбию. А рядом в инвалидном кресле-каталке располагался свекор Игорь Петрович.

Многие в разговорах с Катей, в том числе и полковник Гущин, называли ее свекра безумным. А она считала больного, пережившего инсульт от великого горя и потрясений парализованного генерал-полковника Борщова запертым в его теле жестоким коварным недугом. Она уверяла и Гектора, и сиделку: с генералом надо постоянно общаться, вовлекать его в жизнь. Он не должен ощущать себя брошенным, покинутым домашними. Внешне безучастный, не способный к движениям и эмоциям из-за паралича, внутренне, по абсолютному убеждению Кати, он полностью сохранил и свою личность, собственное «я», и понимание происходящего, и любовь к Гектору, и скорбь, боль сердечную в отношении второго сына — близнеца Игоря, зверски казненного чеченскими боевиками.

Когда свекор относительно неплохо себя чувствовал, Катя во время работы над книгой сама привозила его в инвалидном кресле на террасу. В его присутствии она усердно «творила» и одновременно увлеченно рассказывала ему о Гекторе и о событиях их недавнего путешествия на Иссык-Куль и к Небесной горе. Вершить сразу несколько дел ей помогала привычка, усвоенная в пресс-службе, когда она, полицейский криминальный обозреватель, могла одновременно строчить в ноутбуке сенсационные статьи, общаться по мобильному с коллегами, просматривать оперативные сводки, узнавать самые горячие новости.

— Игорь Петрович, представляете, когда мы первый раз поднялись в горы в поисках ориентира на Хан-Тенгри и поняли: место не то, неподходящее, я ужасно растерялась, — признавалась Катя генерал-полковнику Борщову, одновременно быстро печатая на ноутбуке. — Пала духом. А Гек нам всем: «Спокойствие, только спокойствие!» И предложил искать дальше.

Она взмахнула рукой и… увидела мужа. Гектор стоял, прислонившись к дверному косяку, слушал ее и улыбался. Возник он бесшумно, словно тень.

— Она книгу начала, папа. Свою первую! — Гектор тоже обратился к безмолвному отцу. — Зашибись! Бестселлер будущий. Никаких советов не смею давать ей — писателю моему. Но сердце екает… надо как «Мумия — принц Египта»: тайна, убийства, погони, поединки, мистика, ужасы, жуть! И море, море любви! Читательницы в осадке. Адски завидуют вымышленным персонажам. Шок и трепет. Восторг. Хайп. Хейт. Дело в шляпе. Книга в топе. Шквал комментов — хвалебных и злобных. Слава и признание.

— Я учту пожелания, — многозначительно пообещала Катя.

— А к нам едет Полосатик, — объявил ей Гектор. — Собственно, он уже у ворот.

Капитан полиции Арсений Блистанов, прозванный Гектором и Катей Полосатиком, явился с букетом роз и большим тортом.

— Поздравляю вас, Катя, Гектор Игоревич! — радостно заорал он на весь участок, заруливая в ворота и высовываясь из окна своей старенькой машины (прежде, в Полосатово, он передвигался либо на полицейской патрульной, либо вообще на электросамокате).

Арсений вручил Кате букет, обнял Гектора, всучил ему коробку с тортом, сразу объявил, по своему обыкновению: «Я есть хочу. Я голодный».

Обедать решили на воздухе за садовым столом, сентябрьский день выдался по-летнему теплым и солнечным. Катя разрезала торт, половину его отложила для свекра и сиделки (та осталась с генералом в доме, стараясь не мешать прибывшему гостю и его деловым разговорам). Гектор нажарил на гриле бургеров и сосисок. Катя наспех приготовила овощной салат. Гектор принес бутылку красного вина.

За обедом Блистанов поведал им сначала: «Мать моя, начальница, написала рапорт на пенсию. Сказала мне — жизнь для нее на пенсии только начинается. Ну и я линяю за ней. Всегда желал сменить профессию, вы ж знаете. Помните мой чат-бот — предсказатель? Планирую его апгрейдить и продвигать на рынок. ИИ меня влечет. Этому я собираюсь свою жизнь посвятить. Я айтишник по призванию. В Полосатово я должность и кабинет практически освободил уже. В министерский отдел „К“ тоже не вернусь. Я в „К“ пахал исключительно ради матери моей, начальницы. Наскребу денег, возьму кредит — свою компанию айтишную открою. Буду отныне на себя вкалывать».

«Мать моя, начальница» Раиса Козлова являлась в последнее время практически единственной женщиной-генералом в системе МВД. Но карьера ее на высоком руководящем посту складывалась всегда непросто из-за завистников и недоброжелателей. Видимо, грядущая отставка стала и для нее неким спасительным выходом из сложившегося жизненного тупика. Арсений Блистанов, налегая на бургеры, поделился доверчиво: «Мать проходит медкомиссию, собирает „болячки“ ради пенсии. А я — в отпуске. Мой рапорт на увольнение уже в кадрах».

А затем он неожиданно сменил тему: «Приехал я к вам в Серебряный Бор, в общем-то, по неотложному делу. — Сделав паузу, пояснил: — Убийство. Небывалое». И завел речь про его «ужасающие обстоятельства».

Гектор подлил ему красного вина в бокал. Полосатик-Блистанов разбавил его на две трети соком и выпил залпом. А прежде он алкоголя избегал, следуя заветам ЗОЖ.

— Ладно. Сам уж буду колупаться. Точнее, мы вдвоем с ним в Кукуев отправимся, на пару. — Арсений поник рыжей головой.

— То есть и без нашей помощи не отступишься? — поинтересовался Гектор.

— Мне просто очень нужно знать: виновен ли он? Или он жертва полицейской ошибки? Ну а ему необходимо доказать миру свою непричастность. Пусть и спустя годы.

— Дело, где фигурирует малолетний ребенок-убийца, весьма редкое, — заметила Катя осторожно.

— У них в Кукуеве и не слышали прежде о подобном! — Полосатик-Блистанов глядел на нее почти умоляюще.

— Гек, — Катя обратилась к мужу, — нас просит наш друг. Разве мы ему откажем? У нас достаточно дней в запасе до получения паспортов и отъезда. Книгу я пока на время отложу.

— Желаешь поучаствовать? Случай тебе показался стоящим внимания? — Гектор внешне был серьезен. Но в его серых глазах — знакомые синие искры.

— Не то слово. Загадочным, трагичным, жутким даже на первый взгляд. Но я не только из любопытства. Арсению наша помощь необходима.

— Да, да! — горячо подключился к обсуждению Полосатик-Блистанов. — Позарез! Катя, вы тогда в Полосатово столько всего мне полезного… А вы, Гектор Игоревич, меня и прежде учили уму разуму, направляли! — От волнения он сбивался, не договаривая фразы. — Вы словно брат мне старший…

— Сеня, пафос отставить, — скомандовал Гектор. — Раз моя обожаемая жена желает, я сделаю.

— Правда? — за Катю обрадовался Полосатик-Блистанов.

— Но есть одна проблема, — заметила Катя. — Потерпит ли ваш приятель вмешательство третьих лиц? Абсолютно посторонних людей?

— Пусть попробует не захо… То есть он согласится! — выпалил Полосатик-Блистанов.

— Имеется и вторая проблема, — объявил Гектор. — Ты наш с Катей товарищ. Но предполагаемого отцеубийцу мы знать не знаем. И, честно говоря, пока он у меня не вызывает симпатии. Катя готова и ему помочь. У нее доброе, отзывчивое сердце. Я служу только своей жене. И, Сеня, заруби себе на носу: для остальных, чужих, я не работаю бесплатно.

— А он… а я не в курсе… есть ли у него сейчас чем вам, Гектор Игоревич, заплатить, у вас суперзапросы… — Полосатик-Блистанов снова горько поник.

— Ты рассуди сам: нам надо с Катей гнать в Кукуев — деревенскую дыру. Пусть там и красиво, но… Это ж глушь. Мы вынуждены отвлекаться на проблемы мутного, подозрительного типа. Тратить на него личное время и средства. Моя Катя даже откладывает книгу. Повторяю: помощь тебе — одно. Дело святое. Но он… останется мне должен.

— Конечно, о чем речь!

— Дослушай до конца, — попросил мягко Гектор. — Условия следующие: раз дело редкое и представляет профессиональный интерес для моей жены, я действую ради нее. Она сейчас пишет свою первую книгу. А затем будут еще книги. У Кати, хотя она человек скромный, накопился солидный опыт, понимаешь? И немало сюжетов и фактов. Она всегда находилась в гуще событий и не просто наблюдала со стороны весь процесс раскрытия преступлений, но и лично участвовала, пусть и в роли полицейского журналиста. Если мы с ней, помогая тебе, возьмемся за кукуевский ужастик, главной в расследовании будет она. Я — приданные силы и спец по узкому, непубличному профилю.

— Гек! — не выдержала Катя, не зная, смеяться ей либо сердиться.

— Спокойствие, только спокойствие. Я излагаю ugly truth[3]. В уплату долга я потребую с твоего приятеля согласие на использование моей женой в будущем, если ей понадобится, всех событий и фактов, в том числе из его частной жизни и жизни его семьи, из прошлого, настоящего и всей информации, полученной нами в ходе расследования. Для ее книги — детектива. Причем просто словесное обещание меня не устроит — мы заключим официальный договор. И я его заверю у юриста.

— Гек, — Катя коснулась руки мужа.

— Он на все пойдет, — быстро заверил Полосатик-Блистанов. — И делов-то! А я-то испугался, что вы, Гектор Игоревич, с него миллион потребуете и счетчик включите.

— А у него есть миллионы? — усмехнулся Гектор, накрывая Катину руку своей широкой ладонью.

— Он сам вам все о себе расскажет!

— Ты сначала доведи до него мои… то есть наши с Катей условия, — заметил Гектор.

— Арсений, мы вам поможем, раз нужно, — произнесла Катя.

Гектор посмотрел ей в глаза.

Катя дала согласие на участие в расследовании столь легко и быстро не из врожденного любопытства, не из желания докопаться до эфемерной ускользающей правды кукуевской трагедии. И уж конечно, не из-за планов использовать ее «ужасающие обстоятельства» для написания книги. Книги создаются не так…

У нее имелась личная очень веская причина — иного, гораздо более важного порядка.

— Мы уговорились: если сладится, он сразу подъедет. Я ему сейчас позвоню. — Полосатик-Блистанов встал из-за стола, достал мобильный и отошел. Набрал номер в одно касание.

Катю снова поразило: значит, Блистанов с кукуевским приятелем уже прежде обсуждали возможное участие третьих лиц в расследовании и Полосатик поведал ему про них с Гектором. Итак, они все же товарищи? Но отчего Арсений в беседе за столом намеренно от их дружбы отстраняется, отвечает весьма уклончиво?

Блистанов что-то внушал своему собеседнику. И выражение его лица изменилось — оно было почти злым. Ожесточенным. Катя внезапно вновь ощутила внутри холодок. Во что они с Гектором ввязываются?

— Согласен на все условия. Он через час будет у вас в Серебряном Бору! — Полосатик-Блистанов оторвался от мобильного. — Можно ему к вам домой?

Катя глянула на мужа и покачала головой — нет, только не сюда. Она не собиралась впускать кукуевскую тьму с ее тайнами в их дом.

И Гектор понял.

— Кафе местное «Дом 43», недалеко отсюда, — объявил он Блистанову. — Пусть чешет туда. Через час встречаемся. Щассс одному бармалею звякну, юристу — и он мне должен. Он скинет форму договора. И мы его в кафе сначала подпишем. И только потом… твой протеже, Сеня, изложит нам свою версию событий одиннадцатилетней давности.

— Как его зовут? — спросила Блистанова Катя, когда он закончил переговоры со своим кукуевским приятелем, вернулся к столу и она положила ему на тарелку еще один большой кусок торта.

— Елисеев Серафим. — Полосатик-Блистанов засунул за щеку безе с торта.

Словно тень промелькнула на его мальчишеском лице, и внезапно он продекламировал Пушкина, перевирая его, со странной кривой ухмылкой:

— И шестикрылый серафим на перепутье мне явился. И он мне грудь рассек мечом… нет, косой… литовкой острой распорол… И сердце трепетное вынул… Кстати, он, мелкий, папочку сумел тогда одолеть по причине его полной алкогольной отключки.

Катя и Гектор молчали. Полосатик-Блистанов вытер салфеткой губы от сладкого крема.

— Сейчас он, правда, именует себя по-другому, — добавил он. — Но ваш договор, Гектор Игоревич, он подпишет своей настоящей фамилией. И укажет паспортные данные.

Глава 5

Бродяга кэнсин

— Я отца не убивал. Пришло время узнать правду. Я не могу и дальше жить с подобным клеймом. Чтобы меня терзали и ненавидели за не совершенное мной. Избегали, словно прокаженного. Гнали прочь, мешали мне жить.

Серафим Елисеев вещал нервно, сидя в саду под тентом кафе-ресторана «Дом 43», куда Катя, Гектор и Арсений прогулялись из дома пешком. Он тоже явился своим ходом, сильно запыхавшись, но не опоздав ни на минуту.

— Я Симура Кэнсин, — заявил он Кате и Гектору. — Но иногда меня зовут Бродяга Кэнсин. Я привык.

— Серафим Елисеев вы?.. — словно не слыша его слов, уточнил Гектор.

— В прошлой жизни.

— Симура… уменьшительное от Серафима, да? Сима, Симочка, Симура, — хмыкнул Гектор, не спуская с него глаз. — А Бродяга Кэнсин[4] — самурайская манга, кажется? Химура Кэнсин — странствующий самурай — ронин. Фанатеете от манги, юноша?

— Нет. Меня еще в школе так одноклассники прозвали. И я выбрал это имя. Прижилось.

Катя вежливо представила себя и мужа. Гектор заказал официанту им с Катей кофе: по их сложившейся традиции ей — мятный капучино, себе — двойной эспрессо. Бродяга Кэнсин, он же Серафим, попросил ягодный смузи. Арсений Блистанов — ничего. Катя отметила: он насторожен. А его кукуйский приятель, напротив, — сама наигранная безмятежность, лишь голос выдает его скрытую нервную неприязнь. К кому? К ним с Гектором? Или к Блистанову?

Симура Кэнсин… Катя решила звать его так, раз он по понятной причине отринул от себя отцовскую фамилию. Совсем еще зеленый на первый взгляд. Румяное лицо, открытый взгляд. Волнистые темные волосы — буйные, густые и непокорные, стрижка стильная. Он выглядел моложе Арсения, но у них же разница в пять лет. Тонкий, хрупкий, долговязый двадцатидвухлетний парень. Лишь немного ниже высокого Гектора с его ростом 188. Красивый брюнет, обращающий на себя женское внимание. Креативный, задумчивый, слегка отрешенный, рассеянный с виду. Или все — маска? Притворство? Сожженный труп отца, коса-литовка, острием застрявшая в черепе мертвеца… Кол — лом, им били несчастного в спину, пытаясь пригвоздить к земле…

Облаченный в черную толстовку с капюшоном и брюки карго, темных солнечных очков Симура Кэнсин не носил. Катя заметила: он смотрит на обручальное кольцо Гектора из железа. У него самого на указательном пальце левой руки поблескивало серебряное кольцо с прикрепленной цепочкой «открытой ладонью Фатимы» — иудейским символом.

Катя решила не делать пока никаких скоропалительных выводов насчет их нового с Гектором знакомого.

— Арсеня меня заверил: только вы мне способны помочь. — Симура Кэнсин пристально, весьма придирчиво разглядывал Гектора и Катю. — Вы журналист?

— Я раньше работала криминальным обозревателем в пресс-службе полиции, — коротко ответила Катя.

— А вы охотились на террористов на Кавказе? Мочили игиловцев в Сирии? Вы крупный игрок типа Кейбла в «Геймере»? — обратился Симура к Гектору.

Катя подумала: «Он нас допрашивает, а не мы его».

— Ты слил? — обернулся к Полосатику-Блистанову Гектор.

— Я ему сказал: вы Гектор Троянский и Ассасин Крид в миксе. Элитный Контрабас — ликвидатор, — серьезно и важно ответил Полосатик-Блистанов. — Суперпрофи. То есть вы оба профи. И вы совсем недавно поженились.

Симура вежливо заулыбался.

— Договор подпишем? — Гектор вытащил из папки три экземпляра договора, присланного ему юристом (он их распечатал дома и захватил в кафе). Положил бумаги перед Симурой.

— Ага, я готов. — Тот забрал ручку из папки, быстро пробежал глазами текст и снова обратился к Кате: — Вы собираетесь написать о моей истории книгу? Документальный триллер?

— Вам бы этого хотелось? — вопросом парировала Катя.

— Очень. — Симура снова улыбнулся — обезоруживающе. — Представляете, популярное чтиво обо мне? И вся правда о моей невиновности предана огласке. И самое главное — изобличение настоящего убийцы папы. Он ведь до сих пор на свободе — убийца. Его же так и не поймали тогда. А вы назовете в триллере его имя.

— Ставь закорючку свою, и начнем, — холодно оборвал его Гектор. — И запомни, пацан: интереса ты пока представляешь около нуля. Тем более для моей жены. Что ты и кто ты — еще полная неопределенность. И дело твое — хмарь, Химура Кэнсин. Мы просто идем навстречу просьбе нашего друга Сени. Он за тебя активно хлопотал.

Симура покосился на Блистанова, подписал настоящей фамилией с паспортными данными все экземпляры договора. Гектор проверил и убрал их в папку.

— Продолжаем разговор, — объявил он. И положил кусок тростникового сахара в чашку мятного капучино Кати (официант принес заказ), словно передавая ей инициативу.

— Вы живете по-прежнему в Кукуеве? — спросила Катя Симуру.

— Нет. Я вообще туда не ездил после гибели отца. Я в Москве.

— С вашей мамой?

— С теткой.

— Сестрой матери? — уточнила Катя.

— Троюродной — отца. Точнее, раньше жил у нее. Когда в школе учился. Но я и тогда почти все время проводил в школе-интернате.

— Специнтернате? — Гектор попробовал свой двойной эспрессо.

— Нет. Частная платная школа-интернат. С кампусом. Я учился в математическом классе. И жил в интернате почти постоянно. К тете наведывался лишь на каникулы, да и то нечасто, у нас в школе постоянно организовывали поездки. На экскурсии и математические олимпиады.

— После школы-интерната вы чем занялись? — Катя ощутила возрастающий интерес.

— Поступил на мехмат МГУ, — безразлично ответил Симура. — По результатам олимпиады меня отобрали на бюджет. Я ЕГЭ сдал полностью еще в десятом классе. Экстерном. Тетка мне заявила: сам крутись, деньги все ушли на оплату частной школы. Университет не потянуть. Но я сам поступил.

— А сейчас? — Катя все более изумлялась: ну и ну!

— Меня руководство факультета решило зачислить в магистратуру. Кафедра теории чисел. — В интонации Симуры вновь слышалось полное безразличие. — Но я еще не решил. У меня личные обстоятельства изменились. Они даже мне дали время подумать до конца октября. Хотят меня туда взять.

— Кафедра теории чисел… Ты у нас математический гений? — усмехнулся Гектор.

— Чистая математика мне всегда давалась легко, я ею занят и увлечен, — ответил ему Симура. — Когда мы жили в Кукуеве, я учился в школе в Тарусе. Но уже тогда отец подумывал меня отдать в математическую школу в Москве, ему учителя советовали из-за моих способностей. Но он не успел. Тетка за него постаралась.

— В Кукуеве остались ваши родственники? — продолжила Катя.

— Мать там живет. Бабушка — ее мать.

— Вы поддерживаете с ними отношения?

— С матерью виделся раза три — еще школьником и потом, после совершеннолетия. — Симура начал отвечать совсем вяло, словно нехотя. — И с бабкой тоже раза три-четыре. Уже в старших классах и в универе. Она наведывается в Москву. Останавливается в отелях. Приезжала ко мне в МГУ.

— Вы жили в студенческом общежитии?

— У меня своя студия однокомнатная. Отец мне оставил в наследство. В Москве квартиры покупал и записал все на мое имя, не на мать. Я живу в доме, где старая сцена театра Фоменко.

— Студия на Кутузовском проспекте? Окнами на Москва-Сити? — Гектор скрестил руки на груди.

— Верхний этаж. И сплошные шишки в соседях, — ответил спокойно Симура. — Словно в вашем Серебряном Бору. Я на байке в природный парк-заповедник сейчас даже въехать не мог, запрещено. Пропуска лишь у тех счастливчиков, кто здесь живет. Сербор закрыли, запечатали. Шел сюда — сплошные заборы до неба, поместья. Гектары леса. Байк я на стоянке приткнул.

— На парковке у КПП самокаты напрокат и велики, бери — рассекай, — в тон ему ответил Гектор. — Сеню на тачке его пропустили по корочке полицейской. Итак, покойный фатер приобрел на твое имя студию окнами на Москва-Сити?

— Он немало покупал всего… — Симура отвернулся, разглядывая «Дом 43».

— Ваш отец был богат? — вновь уточнила Катя.

— А мы думали, он пахарь деревенский. В Кукуеве. — Гектор допил эспрессо.

— Валяй — рассказывай, — буркнул молчавший доселе Арсений Блистанов. — Выкладывай всю информацию.

— Они с компаньоном владели предприятием и складами на пристани. И еще цехом по производству упаковки. И молочную ферму отец имел уже отдельно от компаньона. Сейчас ничего не осталось. Ферма, предприятие, склады уплыли от меня сразу после его гибели. Цех позже у компаньона отца выкупила или отжала бабка. Она и сейчас им распоряжается. Мать… она пьет. Лежала в рехабе. Совсем деградировала ментально. — Симура перечислял снова нехотя. — Тетка — сестра отца… она бездельница, рисует от скуки, театралка, раньше много ездила за границу, пока я учился в интернате. Им всем, в общем-то, всегда было на меня плевать. Они меня избегали. Наверное, считали убийцей.

— Но ваша тетя забрала вас к себе в Москву из Кукуева, — напомнила Катя.

— В глаза она мне всегда твердила: «Никогда тебя не обвиню в смерти брата». Но мы редко с ней вообще об этом разговаривали. Она меня сбагрила в частную школу-интернат. Неделями мне не звонила по мобиле даже, когда я учился. А сейчас она живет своей жизнью.

— Она являлась вашим опекуном и законным представителем в детстве? — задала Катя новый важный вопрос.

— Ага.

— А мать, бабушка? Они отказались от вас?

— Получается — да. Думаю, я у них страх вызывал. Отвращение.

— Догадываюсь о ваших чувствах. — Катя старалась говорить искренне. Хотя она воображала его чувства с трудом. Паренек вообще теперь представлялся ей абсолютной загадкой после рассказов о капитале отца, своих выдающихся способностях в математике, позволивших ему выбирать и колебаться: остаться ли в магистратуре МГУ по приглашению кафедры или нет. — Перейдем к событиям убийства и предшествующим им. Расскажите нам, что произошло тогда? Ваши личные воспоминания, эмоции?

— Я в то лето жил с отцом. — Симура повернул голову и уставился на площадку для барбекю в центре сада ресторана, видимо не желая встречаться взглядом с собеседниками. — Родители весь год не ладили. Отец подал на развод, и их должны были уже вот-вот развести окончательно. Но я не вникал, они мне не говорили ничего. Я узнал это позже, от тетки. Отец специально переписал на меня свою недвижимость. Не хотел с матерью ничем делиться. Они существовали раздельно в то лето. Мать осталась в нашем доме, где я родился, отец ее оттуда выгонял — дом ведь наполовину его, но она не уходила. Закатывала дикие сцены. А папа… он уступил… снял дом у своего компаньона Тиграна и забрал меня. Но мы вскоре уехали и оттуда. Папа обожал рыбалку. Мы перебрались в дом его матери, моей покойной бабушки. Он там был убит.

— Все аморфно, — бросил ему Гектор. — Мало конкретики. Месяц, число, когда вы отправились рыбачить в бабкины угодья.

— Июль. Вторая половина, — ответил Симура. — Стояла прекрасная жаркая, солнечная погода. Потом хлынул дождь.

— Дом, где вы последние дни провели с отцом, расположен в Кукуеве? — уточнила Катя.

— На берегу Оки. От Кукуева надо либо недолго ехать на машине, либо плыть на лодке. Старики обитали на отшибе: дед служил бакенщиком[5] на реке. Отец все оставил в родительском доме почти без изменений. Лодочный сарай — он держал в нем надувную лодку и моторку для рыбалки. Уборная там была деревенская… Это я отлично помню. Скворечник-развалюха с «очком». Но обзор открывался потрясающий на Оку, если дверь не запирать. Я всегда сидел с распахнутой дверью: уборная на Круче над Окой и баржи плывут к пристани… Я балдел в натуре от видака. Меня отсутствие обычного бытового комфорта не напрягало. Я и лопухом подтирался. Мы туалетную бумагу тогда с отцом просто забыли в горячке сборов. Но позже папа рулоны в супермаркете купил в Тарусе. И я подтирался уже цивилизованно. А сидеть в уборной с распахнутой дверью мне папа запретил.

Катя внимательно слушала Симуру. Его непосредственность, казалось, зашкаливала. Именно так она решила в тот момент. Хотя кое-что ей уже показалось весьма необычным. Но в их первую беседу она и предположить не могла: странности вскоре начнут множиться, словно вылупляясь из кокона еще более поразительных и необъяснимых противоречий, несоответствий, воспоминаний, утверждений. Зигзагов чужой памяти. Окажется ли все обычной ложью? Или чем-то гораздо более сложным и пугающим? Зловещим?

— Значит, дом бакенщика-деда — место убийства вашего отца. — Катя решила не вестись на фразы Симуры про «уборную». В тот миг ей все представлялось юношеским стебом. — Что с ним стало в дальнейшем? Он сломан, продан?

— Он мой. Его отец тоже на меня записал. Но я туда не ездил с тех пор. Я не представляю его нынешнее состояние. Внутри имелась большая теплая печь. Обогреватели еще раньше папа привез. И холодильник купил маленький новый для прикормки и червяков в банках. Дом славный: голубой, с резными наличниками, настоящий деревенский, в три окошка. И вишневый сад вокруг. Забор покосившийся…

Внезапно у Симуры зазвонил мобильный. Он глянул на экран, встал и отошел.

— Я немножко занят, но скоро освобожусь. И к тебе сразу, — донеслись до них его негромкие фразы. Тон Бродяги Кэнсина изменился: нежность и радость сквозили в нем. — Быстро домчу. Купить по дороге… Ага… конечно… И я очень скучаю…

Личный, трепетный разговор с кем-то близким, дорогим.

Звон стекла…

Арсений Блистанов, неловко повернувшись, задел локтем стакан с недопитым смузи Симуры, и тот опрокинулся, покатился по столу, грохнулся на каменную плитку ресторанной дорожки.

Вдребезги.

Полосатик-Блистанов побагровел.

— Бывает, Сеня, — обратился к нему Гектор. — Официант уберет. Ты сам только не поранься об осколки.

Симура вернулся, дав отбой.

— Извините. Срочный важный вызов.

— Сколько же вы были в доме бакенщика в том июле? — задала Катя новый вопрос.

— Дня четыре. Или три.

— Рыбачили на Оке?

— Мы плыли на надувной лодке. Рано утром. Заря еще занималась. Или нет… темно было, ночь. — Симура нахмурился. — Отец греб, а я сидел на корме. Держал брезент.

— Брезент? — переспросил Гектор. — Зачем он вам потребовался на рыбалке? Палатку ставить?

— Сеть, наверное, в него завернули и удочки отца. Мы приплыли в замечательное место. Берег и лес густой. Мы рыбачили. Поймали сома, щуку и лещей.

— Вы разбираетесь в рыбе, — заметила Катя. — Я, например, не отличу леща от окуня. Щуку, конечно, знаю… А сомы в Оке тоже водятся?

— Мы поймали в том месте большого сома. Я помню. Это его я вез завернутым в брезент, не удочки.

— Уже на обратном пути в дом деда, когда возвращались с уловом? — ввернул Гектор. Катя отметила: он слушает парня тоже очень внимательно. И крайне серьезно.

— Наверное. У меня в голове все смешалось, — ответил ему спокойно Симура. — Но я отлично помню голубой дом с резными наличниками, скворечник-туалет и… сома в брезенте.

— Рыбалка эта произошла в день убийства? — Катя старалась не упустить важное, основное. Замутненное одиннадцатью годами забвения.

— Наверное.

— То есть? — удивилась Катя. — Да или нет?

— Да. Но меня не было с отцом, когда на него напали, — тихо ответил Симура.

— А где вы находились? — продолжала задавать вопросы Катя.

— Я ушел гулять. И, наверное, заблудился в лесу.

— А коса-литовка? — жестко бросил ему Гектор.

— Я… ничего не знаю про косу.

— А лом? — Катя подыграла мужу: маховик настоящего допроса начал раскручиваться.

— Не помню никакого лома. Я помню лопату. Мотыгу. Под домом лежал инвентарь. От бабки покойной остался, она грядки копала в огороде. Грядки те уже давно заросли травой. А лопата ржавая под домом валялась. Я ее вытащил по просьбе отца.

— Вы печь в доме топили? — поинтересовался Гектор уже иным тоном — нейтральным.

— Топили, когда только приехали. — Симура хмурился все сильнее. Вроде припоминал. Или делал вид?

— Дровами, да? Небось поленница дров имелась у избушки бакенщика? А костерок на берегу во время рыбалки раскладывали? — Гектор словно вел его воспоминания через мглу одиннадцати прошедших лет. — Жидкость для розжига в бутылке с собой привезли или в канистре. В какой таре?

— В маленькой канистре.

— И ты ее плеснул на… что?

— Я облил ею… — Симура внезапно умолк. Он обвел взором сидевших с ним за одним столом. Внезапно он побледнел.

Катя замерла. Ей померещилось: сейчас он им выложит правду. И повинится, ведь раньше он, мальчишка, уже признавался в убийстве, по словам Блистанова. Гектор легко, исподволь косвенными вопросами вынудил его… будто рыбак зацепил сома крючком и подсек…

— Я отца не убивал! — сипло выкрикнул Симура. Он резко вскочил, почти отшвырнул от себя стул.

— Сядь на место, — приказал ему Гектор.

— Я отца не убивал!

— Не ори. На тебя внимание обращают. — Гектор откинулся на спинку стула. Он сейчас внешне — само спокойствие, расслабленность. Но Катя знала мужа: если Симура, невольно выдавший себя или… все же еще не выдавший? Если он попытается покинуть «Дом 43» и броситься наутек, Гектор побег молниеносно пресечет.

— Не взбухай, — негромко попросил Арсений Блистанов приятеля.

И Симура плюхнулся обратно на стул.

— Я поливал из канистры жидкостью для розжига дрова в костре. Мы его запалили на берегу, там, где рыбачили с отцом, — объявил он тихо.

— Отпечатки пальцев твои на канистре остались? — Гектор смотрел на него в упор.

— Я не знаю. Возможно.

— Вы вернулись с рыбалки в дом деда. — Катя вновь забрала инициативу в беседе в свои руки. — И дальнейшие события? Вы ушли…

— Я убежал из дома… Гулять.

Крохотная пауза между двумя фразами — Катя четко услышала ее в его ответе, по спине полз холодок. В тот миг она посчитала: Симура им всем лжет в глаза. Нагло и отчаянно.

— Отец вас даже не покормил ничем? — невозмутимо продолжила она. — С зари вы с ним на рыбалке. Голодные оба. И даже завтрака он вам не приготовил?

Симура молчал.

— А рыбу вы с ним чистили? — не отступала Катя. — Свежая рыба: сом, щука, лещи — ее же надо обрабатывать, пока не протухла.

Нет ответа.

— Рыбу отец вам на завтрак не зажарил? — Катя решила добиться от него реакции.

— Он пил, — пробормотал Симура. — Водку хлестал. Он спиртное купил в Тарусе в супермаркете, вместе с бумагой туалетной. Много разных бутылок. Даже шампанское.

— Отец в родительском доме пьянствовал? — Катя кивнула. — Поэтому вы и убежали?

— Да.

Катя умолкла: среди скользких и уклончивых ответов вроде наконец-то забрезжило смутное подобие логики.

— Я боялся, — добавил Симура.

— Боялись чего-то конкретного? — Катя пыталась размотать логический клубок до конца, но нить ускользала.

— Он меня пугал.

— Пьяный, да? — Катя опять понимающе кивнула. — Отец вас бил в тот день? Поднимал на вас руку?

— Нет.

— Он вам угрожал?

— Нет. Послушайте, ваши вопросы… Они непростые. И недобрые! Они действуют мне на нервы! Я понимаю, куда вы клоните. — Симура вскинул голову: — Я не желаю, чтобы меня выставляли виновным… вы, люди, согласившиеся мне помочь, пусть и по договору. И ты тоже, — бросил он Блистанову. — Я не мишень для ваших наветов.

— Тебя ж сразу подозревали в убийстве отца, — хмыкнул Гектор. — Одного тебя, между прочим, по словам Сени.

— Вы его больше слушайте, — огрызнулся Симура. — В Кукуеве немало людей, желавших зла моему отцу. А все свалили на меня тогда. Я его не убивал!

— Ладно. Ясно. Мы ж на твоей стороне сейчас, Бродяга Кэнсин, — примирительно улыбнулся ему Гектор. — У нас взаимовыгодный договор. И обязательства перед Сеней.

— Касательно наших «недобрых вопросов», вас раздражающих, — мягко заметила Катя, снова подыгрывая мужу. — Мы обязаны их задавать. Надо прояснить шаг за шагом картину очень давних событий. А установление фактов одиннадцать лет спустя крайне затруднено. Вы не убийца для нас, поверьте. Вы — ключевой важный свидетель.

— Меня не было там, когда отца убили! — Симура вновь повысил голос.

— Я верю вам. — Катя подняла открытую ладонь, помня о знаке Фатимы на его кольце. — Вы убежали из дома от нетрезвого отца. Он пил из-за развода с вашей матерью?

— Он… тогда надрался. А раньше он нечасто пил. Мое ранее детство — оно, в общем-то, было счастливым. Отец меня любил и баловал. И мать тоже… Бабка — не очень. Но потом они все забили на меня… Они занялись выяснением своих отношений. И дома наступил мрак. Я даже из школы не хотел возвращаться, когда мать или отец меня забирали на машине.

— Расскажите о дальнейших событиях. Вы заблудились в лесу, гуляя? — продолжила Катя.

— Я бродил… Промок под ливнем, ослабел совсем, наверное, заснул в лесу. Я не помню. Потом как-то вышел на просеку. Меня подобрали.

— Кто?

— Добрые люди, наверное. — Симура криво усмехнулся.

— А затем?

— Меня привезли в Кукуев. Я сидел в пункте полиции.

— Стало известно об убийстве вашего отца. — Катя кивнула. — Кстати, как его звали?

— Геннадий Елисеев. Его труп нашли.

— Вас, ребенка, допрашивали местные полицейские?

— Сначала один. — Симура опустил голову. — Потом другие… дяди и тетя. Повезли меня в больницу. А после еще в одну больницу и оставили там.

— Какая больница? — Сердце Кати сжалось. Она отдавала себе отчет, через что прошел одиннадцатилетний мальчик…

— Психушка, наверное. Не хочу об этом говорить. — Симура нервно затряс головой. — Пожалуйста, не надо.

Можно было дожимать его дальше, беспощадно и настойчиво, ибо того требовала логика допроса… Долбить и долбить его мозг фразами. Ловить на несостыковках, допытываться, уличать… Особо напирая на то, что он тогда признался. Во всем признался! Но Катя сразу отступилась. Она не настаивала. И не собиралась пока касаться темы «признания». Она больше не работала в полиции. И полицейские правила — жесткие, даже порой жестокие — перестали довлеть. Она теперь ощущала свободу выбора и добровольного отказа от уголовно-процессуального протокола. Она сама решала, о чем его спрашивать, а с чем повременить.

Гектор не вмешивался. И Катя испытывала благодарность к мужу за понимание ситуации.

— О дальнейшем расскажите тогда своими словами — если не очень больно, — обратилась она к Симуре по-дружески.

— Учиться первого сентября в Тарусе я не пошел. Они… полицейские меня отвезли в спецприемник… или школу закрытого типа, с решетками на окнах. Я не знаю точно. Я все время ревел. И пытался удрать. Потом явились другие люди. И в их присутствии я встретился с теткой. Она меня оттуда забрала. Наступила уже осень — ноябрь. Я не учился. Меня в одну школу московскую отказались брать. Наверное, справки из психушки до них дошли. Или слухи про меня. А в новом году тетка отыскала частную школу-интернат. Я написал вступительную контрольную по математике. И меня сразу приняли. Спустя годы тетя мне призналась: ей пришлось продать одну из квартир, записанных отцом на мое имя, для оплаты учебы в частной школе. Вторую квартиру она тоже продала. Но я уже к тому времени поступил на бюджет на мехмат, она не потратила на меня ни копейки. Присвоила деньги. В третьей квартире-студии я живу. Она ее сбагрить не успела. Я стал совершеннолетним.

— В Кукуев наведаться придется, — после паузы лаконично объявил Гектор. — Ты готов? Заглянешь кошмару детства в глаза? Не сдрейфишь?

— Видно, без возвращения туда уже не обойтись, — ответил Симура. — Можем даже завтра рвануть. Я готов.

— Плюс-плюс. Тогда завтра вечером встречаемся с тобой в Кукуеве. Не явишься — наш уговор теряет силу и мы с женой выходим из игры. Пилить в ваш богоспасаемый град Кукуев вроде часа полтора, раз он недалеко от Тарусы. — Гектор усмехнулся. — Остальное спланируем уже на месте. Остановиться нам с женой в Тарусе?

— Лучше в экоотеле. Он расположен рядом с городком — прямо на Оке. Мы с родителями туда втроем ездили в ресторан, когда… все плохое еще не началось. Я помню: в отеле японский садик камней, и пруд с карпами, и еще мини-зоопарк. Я на пони катался. И ослика гладил.

— Ясно. Мы с Катей справимся в интернете, не схлопнулся ли кукуйско-японский садик-зоопарк.

— В Тарусе приличные отели, — Катя обратилась к Гектору. — Помню из поездки в музей Цветаевой. И потрясающие виды. Природа.

— Гостевой дом еще сдавали рядом с фермой отца в Лушево. Отцу ферма принадлежала, а гостевой дом построил его компаньон — Тигран. На ферму постоянно оптовики приезжали за мясом и молочкой, дом предназначался для их ночевки: двухэтажный, со всеми удобствами, — продолжил Симура.

— Ты такие подробности помнишь из прошлого, — усмехнулся Гектор. — Оптовики… ферма… торговля… Ты ж умный пацан был в свои одиннадцать. Продвинутый. Математику сек. Уравнения, наверное, словно семечки щелкал. И запоминал все. А сейчас нам здесь тумана напустил: не помню, не хочу… не трогайте меня…

— Я правду сказал вам.

— Мы не сомневаемся, — заверила его Катя. — Мы постараемся вам помочь, Серафим.

Она специально назвала его настоящим именем. Хотела ли она достучаться до него? Закрытого от реальности, отказавшегося даже от имени, данного ему при рождении.

Он не отреагировал. Смотрел в свой мобильный, который достал из кармана штанов.

— Разберемся, — светло пообещал ему Гектор. — Ты же сам к нам пришел, Бродяга Кэнсин. На ловцов и… волк. А на мертвечину — шакал.

Услышав последнюю фразу Гектора, Полосатик-Блистанов улыбнулся. И его вид в тот миг Катю неприятно удивил.

Злая улыбка на прежде открытом лице Полосатика.

Мстительная.

Катя внезапно поняла: дело ей категорически не нравится. Более того — оно пугает ее. Но она уже согласилась помогать. Работать, заниматься кукуевской тайной. И у нее имелись на то чрезвычайно веские причины. Отступать — поздно.

Глава 6

Лом, коса, канистра

Симура — Серафим Елисеев ушел. А они втроем остались. На прощание он бросил небрежно:

— Все в силе. Завтра вечером встречаемся в Кукуеве. В шесть вас устроит? Я могу и днем. Мне все равно.

— Торопливость пагубна, Бродяга Кэнсин. Нам с женой жилье надо найти приличное, забронировать и вообще настроиться на кукуевскую волну. — Гектор вновь само спокойствие и безмятежность. — А тебе реально все равно?

— Нет. Я очень надеюсь на вашу помощь. — Симура низко натянул капюшон толстовки, словно озябнув. — Просто уповаю в отчаянии.

— Огрызается, — усмехнулся Гектор, когда, расставшись с новым знакомым, они втроем неторопливо возвращались домой, на Третью линию Хорошевского Серебряного Бора. — Итак, мы в деле. Да, Катеныш? — Он положил руку на плечи Кати, властно и крепко притягивая ее к себе. — Двигаем завтра в град Кукуев?

— С тобой хоть на край света, — ответила Катя. — Но… бродяга-то нам ведь сейчас лгал.

Полосатик-Блистанов метнул на них с Гектором взгляд-молнию. Хотя он давно стер с губ злую улыбку, выражение его лица осталось… сложным. Нечитаемым для Кати. Некогда восторженный, непосредственный, Арсений сильно тревожил ее сейчас.

— Или он многое недоговаривал, — заметил Гектор, еще крепче обнимая Катю за плечи. — А возможно, ни то ни другое. Третье.

— А именно? — поинтересовался Полосатик-Блистанов.

— Пока не знаю. Случай явно непростой. Заслуживающий внимания моей обожаемой жены. — Гектор помолчал. И выдал с чувством непередаваемым тоном: — Сеня, представляешь, она моя.

— Вам мой чат-бот свадьбу по зодиаку предсказывал. — Арсений Блистанов улыбнулся и внезапно стал прежним. — Союз Скорпиона — вас, Гектор Игоревич, — и Тельца — вас, Катя, — счастливейший. Мощнейшее обоюдное притяжение. Страсть. А на Оке, между прочим, места — отпад! Вы не пожалеете о поездке.

— Гек, а все же третье, по-твоему, чем может оказаться? — спросила Катя с любопытством.

— Точно не сформулирую. Я понятия не имею, понимаешь? Но у меня предчувствие… мандраж… словно столкнемся мы с чем-то неизвестным нам… Неслыханным. Небывалым.

— И у меня ощущение похожее. — Катя задумалась. — Он нам рассказывал про дом деда-бакенщика, про рыбалку, сома… Житейские вещи, простые. Воспоминания детства перед трагедией. Но они какие-то… неправильные.

— Спокойствие, только спокойствие. Мы разберемся, — пообещал Гектор. — Сеня, ты осознай: Катя — моя жена. Я сам себе завидую. А чат-боту твоему памятник у нас на участке поставим.

Полосатик-Блистанов засмеялся. И от сердца Кати отлегло. Гектор заставил его оттаять и повеселеть.

— Чат-бот мой еще недокрученный, несовершенный, — начал пылко пояснять Блистанов. — Одно дело — предсказывать в зодиаке, другое — раскрывать преступление. Я с ним советовался насчет Серафимчика. Но бот мой сразу тупеет. Выдает сущую хрень.

— Возможно, у вашего ИИ, Сеня, мало информации для анализа, — заметила Катя. — Она и у нас крайне скудна. Необходимо поднять в архиве уголовное дело. Без результатов расследования одиннадцатилетней давности мы в потемках. Не продвинемся вперед.

— Сеня, мы с Катей в Кукуев. А ты займись архивом завтра. Пыли анналов глотни, — почти приказал Гектор.

— Есть, Гектор Игоревич! — Полосатик-Блистанов «щелкнул каблуками» — задниками кроссовок.

— Ты ведь уже заглядывал в центральный полицейский архив, — продолжил Гектор. — Подробности о ранениях старшего Елисеева откуда тебе известны, а?

— Я… ну да, но я только мельком глянул дело, наискосок. — Полосатик-Блистанов вновь насторожился.

— А не желаешь открыть нам с Катей причину, сподвигнувшую тебя заинтересоваться кукуевским убийством?

— Мы познакомились с ним, короче пересеклись… начали общаться. — Полосатик-Блистанов помолчал. — И я его пробил по базе. А в базе краткая информация: «Проходил главным подозреваемым в убийстве отца в одиннадцатилетнем возрасте».

— Сущий ты мент, а? — словно удивился Гектор. — Столь крепка полицейская жилка в тебе? Или деформацией профессиональной заразился? Вы только познакомились — «Алиса — это пудинг, а ты уже на него с ножом!»… ты его уже пробил! Сеня, изумляешь меня. Ты прежде был другим.

— И вы иной стали, Гектор Игоревич. — Блистанов хмурил рыжие брови. — И вы, Катя. Не скрою, получив инфу из банка данных, я отправился в архив и глянул то кукуевское дело. Оно меня в дрожь бросило, если честно. Договорились, я завтра снова рвану в архив. Дело отцифровано, скопирую вам документы.

— Арсений, а там постановление о прекращении дела вынесено на каком основании? — поинтересовалась Катя. — Шла речь о недостижении обвиняемым возраста уголовной ответственности? Или упоминались прочие поводы?

— Я не обратил внимания. В электронке читал, на мониторе, текст сплошняком. А какая разница? — Арсений Блистанов все больше хмурился.

— Огромная. Нам необходимо знать точно. И еще. Если возникнут трудности с копированием, — предупредила Катя. — Сейчас все возможно. Если не получится все заполучить — тогда самое главное: список лиц — свидетелей, очевидцев. Подозреваемых, если они разрабатывались, помимо мальчика. И всех фигурантов, проходящих по рапортам оперативников. Фамилии и должности тех, кто расследовал: местных полицейских, прокурорских. И архиважное: результаты и выводы экспертиз, проведенных по делу. Их должно оказаться немало. Протокол осмотра места происшествия — первичный и, возможно, повторный. Результаты судмедэкспертизы тела Елисеева-старшего. Данные протокола осмотра, освидетельствования, обыска — если проводился, Серафима Елисеева.

— Приказ понял? — осведомился Гектор. — Убедился, моя жена — главный расследователь, я на подхвате. Грубая сила, логистика, охрана. И не увиливай от ответа, Сеня: выкладывай причину, заставившую тебя в отпуске перед уходом на гражданку погрязнуть в кукуевском кошмаре!

— Он вам про психушку, где лежал, отказался отвечать. Мямлил: «Можно я не буду?» И я тоже: можно пока не стану озвучивать мою причину? — Полосатик-Блистанов заупрямился.

— Конечно, — согласилась Катя. — Когда сочтете нужным, Арсений, скажете нам.

— Я не люблю, ежели меня втемную используют, — заявил Гектор. — Но если намереваются заставить работать втемную мою жену — я подобного не прощаю.

— Гек, — снова вмешалась Катя, — всему свое время. Мы в начале пути. Сеня, пожалуйста, в архиве вы сами внимательно прочтите дело. Изучите досконально. И если возникнут вопросы, запишите их. Мы позже вместе обсудим. По приезде в Кукуев.

— Я быстро к вам присоединюсь. — Арсений Блистанов закивал с явным облегчением.

— Характер ран, нанесенных Елисееву-старшему, не просто страшен. Он наводит на мысль о попытках его добить, раз за разом не увенчавшихся успехом тогда, в доме его родителей. Если Елисеев был сильно пьян, он не оказывал должного сопротивления при нападении. Его ударили по голове. Но он оставался еще жив. — Катя медленно подбирала слова. — Убийца жаждал его прикончить. И выбирал одно орудие за другим — сначала лом… Он его бил ломом, стараясь проткнуть. Не вышло. Бросил, схватился за литовку. Ударил острием в лицо несчастного. Коса застряла, и убийца не смог ее вытащить. Тогда он взял канистру с горючей смесью. Он не желал оставлять Елисеева в живых. Но вся картина свидетельствует о непрофессионализме убийцы или о его физической слабости. Отсюда столько хаотичных действий, орудий и ранений. С одного-двух ударов прикончить не получилось. Сама картина убийства указывает на…

— …пацана Симуру, — закончил Гектор уверенно. — Кончал папашу долго. Метался, все испробовал. Мелкий, силенок имел маловато.

— Или же кто-то намеренно хотел создать впечатление физически слабого человека, — произнесла Катя. — Путал следы. Умный и расчетливый преступник пытался выдать собственные действия за поступки ребенка.

— Или снова — нечто третье, — подвел итог Гектор. — Пока скрытое от нас.

Арсений Блистанов покинул их, едва они вернулись домой, сел в машину и укатил, пообещав оставаться на связи.

— Три фактора загадки. А Полосатик — четвертый, — задумчиво молвил Гектор, когда они проводили Блистанова. — Он нам половины недоговаривает, подобно своему кукуевскому дружку. С чего бы, а?

— Он ожесточился. — Катя уже не думала о Полосатике. В наплывающих вечерних сумерках она видела профиль Гектора и думала лишь о нем. — Но ты на него положительно влияешь, Гек.

— В Кукуеве шелковым у меня станет, — пообещал Гектор.

Глава 7

Малер. Пятая симфония

Накануне всего…

Саундтрек. Густав Малер, Симфония № 5

Касательно причины, заставившей Катю столь быстро согласиться на просьбу Арсения Блистанова…

Итак, после возвращения с Хан-Тенгри прошло две недели. Впереди их с Гектором ожидало новое путешествие — в Трою и по всей Турции. Они вместе строили маршрут и выбирали места, славящиеся античными памятниками. У Гектора в Турции оказалось немало старых знакомых, на Востоке он был известен в определенных кругах. Катя упивалась ощущением свободы: Гектор подарил ее вместе со своей страстью. Возможно, впервые в жизни Катя в полной мере осознала драгоценность свободы. Лететь подобно птице, не сидеть на месте, открывать, познавать изменчивый противоречивый мир. Жить! Быть рядом с ним — Гектором Троянским.

Да, она искренне считала своего мужа реинкарнацией Гектора из «Илиады». И все больше убеждалась в собственной правоте. Что отличало ее мужа от героя троянского мифа, столь поразившего ее в детстве? Да сущие пустяки. «Он любил три вещи на свете». Песни Bryan Ferry Orсhestra, белых павлинов и стертые карты… игральные. В покере рискованно, дерзко поднимал ставки и всегда выигрывал. Даже у новых футболок отрезал рукава — привет из Сирийской пустыни. «Не любил чая с малиной». Предпочитал двойной эспрессо. Употреблял коньяк, водку, скотч, но для души приберегал тибетский чай с маслом — привычка из монастыря Маг Цзал, затерянного в Гималаях. Не любил… не переносил фарисейство и фальшь. Презирал трусость, считая ее худшим из пороков.

А она, Катя, была его женой…

По части их семейных финансов… По возвращении с Хан-Тенгри Гектор объявил:

— Заработанное в командировках, и особенно те мои двадцать процентов с каждой сделки, когда я вкалывал денежным вышибалой в интересах 66-го отдела «конторы» по отжиму собственности, отдал за второй смежный участок здесь, в Серебряном Бору, не желал никаких соседей поблизости, хотел дом среди леса. Еще купил апартаменты в бизнес-центре «Белые сады», они сдаются в аренду под офисы. И еще вложился… — кривая печальная усмешка скользнула по его губам, — в кладбище.

Катя вспомнила Староказарменск и Гектора, накачавшегося коньяком в баре. Тогда, в самом начале их очень непростых отношений, он, еще служа в пресловутом «66-м отделе», хвалился перед ней и майором полиции Вилли Ригелем, какой он крутой и обеспеченный. В Староказарменске он прихвастнул, удвоив свои капиталы, стремясь произвести на Катю впечатление[6].

— Когда наши умники отделовские хапали недвижимость и пилили свалки и мусорозаводы, я выбрал инвестиции в частное элитное кладбище. Ближе мне по роду занятий. — Горечь и насмешка над собой сквозили в его тоне. — В итоге — стабильный гарантированный доход. Апартаменты в бизнес-центре я переоформил на нас с тобой. Кладбище я сразу записал на отца, у него сейчас контрольный пакет акций. На него оформлены и дом, и объединенный участок здесь, в Серебряном Бору. Нам хватит на жизнь, на путешествия и на лечение.

— Еще наша с тобой квартира на Фрунзенской, моя бывшая, — сказала Катя. — И главное — лечение. Путешествия подождут.

— У нас есть средства и возможность больше никогда ни от кого не зависеть. Ты будешь спокойно писать свои книги. Я тебя всегда и во всем поддержу. Во всех твоих начинаниях.

Книга — приключенческий детектив — двигалась вперед бойко. Но представлялась Кате заоблачной вершиной в снегах, подобно Небесной горе Хан-Тенгри, ее еще предстояло покорить. Катя собиралась работать над книгой и во время их с Гектором путешествия в Трою. Удастся ли все совместить? Справиться ли она, пусть и опытный криминальный журналист, но писатель-то начинающий. А с Гектором у нее крылья вырастали!

Он, Шлемоблещущий, заставлял ее сердце биться горячее. Он изумлял! Например, тот его незабываемый рискованный спуск без страховки по тросу с вертолета — беспарашютное десантирование с высоты двадцати метров при ветре над пропастью на уступ, столь напугавшее полковника Гущина! Оказывается, тогда Гектор втайне от них укрепил на себе беспроводные микрокамеры и записал спуск. Когда они остались вдвоем с Катей на Иссык-Куле, он создал ей аккаунты в TikTok и на YouTube. Загрузил видео гор, снятые Катей на мобильный во время их путешествия, а затем запустил и свое видео экстремального спуска в качестве «отложенного стрима». Загрузил и на платформу Twitch. В программу партнерства своих прежних стримов по игре в покер. Нанял для обслуживания и обхода ограничений местного киргизского айтишника. И только за сутки видео о спуске набрало по миллиону просмотров. В дальнейшем их количество выросло в пять раз. Катя… она же числилась хозяйкой аккаунтов, внезапно получила ворох предложений о размещении рекламы. Гектор отобрал самые выгодные. И только на одном рискованном стриме они с мужем получили сумму, обычно зарабатываемую за два года службы в полиции. Гектор объявил: «Аккаунты еще пригодятся, станем выкладывать в интернет видео из нашего грядущего путешествия на Восток». И Катя убедилась: ее муж ничего не делает просто так. Даже самые безбашенные и экстравагантные его поступки имеют порой четкие, далеко идущие цели. Но он их не сразу озвучивает, обожает сюрпризы.

По возвращении с Хан-Тенгри они посетили ювелирную мастерскую, где Гектор заказал надписи внутри их обручальных колец. Катя выбрала самое емкое и простое: «Гектор + Катя». Отвезли вместе Игоря Петровича к частному неврологу на консультацию. И посетили концерт в зале имени Чайковского, где Теодор Курентзис дирижировал оркестром, исполнявшим Пятую симфонию Малера.

Пятая симфония ворвалась в их сознание мощью и горечью метафоры великого всевластного грозного Хаоса: обрывки военных маршей, солдатских песен, призраки разбившейся осколками безмятежной эпохи, ростки почти вычеркнутого из обихода милосердия и сострадания, ком в горле невыплаканных слез, безмерной боли сломанных жизней, незаживающих ран, пепла, гари пожарищ… Минорные траурные хоралы в царстве судьбы — беспощадной. Неотвратимой. Гектор слушал, и его ноздри раздувались. Но зазвучало знаменитое Adajietto… Щемящая, пронзительная нежность… Любовь, жертвенная, тоже изувеченная, но живая… Любовь в «Пятой» Малера пробивалась сквозь Хаос. Катя ощутила на себе взгляд мужа. Не на оркестр он смотрел, не на звезду — дирижера Курентзиса, а на нее, жену. Победа над судьбой? Попытка, порыв, музыка… Последние аккорды Пятой симфонии Малера. Тщета или надежда?

Ночью после концерта они глаз не сомкнули. Забылись лишь в начале шестого. А в половине восьмого у Кати сработал внутренний будильник: в девять у мужа запись к его врачу. Гектор спал, обнимая ее. Его мускулистая тяжелая рука покоилась на ней. Катя поцеловала его предплечье — лоскут кожи отсюда срезали для пластики. Гектор обычно сразу открывал глаза, чувствуя ее поцелуи, но сейчас он крепко спал. Катя тихонько встала с постели, накинула кимоно. Она бесшумно покинула спальню и спустилась на первый этаж. Решила сварить кофе. В большом доме царила тишина. Катя приготовила в кофемашине напитки «по их традиции», поставила обе чашки на поднос. И с ним поднялась в спальню. Она кралась на цыпочках к кровати. Гектор по-прежнему спал на животе среди хаоса подушек. На его спине бугрились мышцы, на боку был виден заживающий шрам от осколка, задевшего его, когда во время взрыва он закрыл Катю своим телом. Он на него уже и внимания не обращал. Катя тихонько наклонилась над мужем с подносом в руках, ставя рядом на постель. И внезапно…

Гектора словно пружиной подбросило на кровати — он молниеносно перевернулся, ударом кулака левой выбил поднос из Катиных рук, правой стиснул ее горло, мощным броском опрокинул ее на постель, нависая сверху… Пелена в его взоре… Свет померк в Катиных глазах, она задохнулась… Звон разбитых чашек, разлившийся по полу кофе…

Мгновение кромешной абсолютной тьмы…

Гектор разжал хватку. Он пришел в себя. Опомнился. Сгреб задыхающуюся Катю в охапку. Она, еще плохо соображая, инстинктивно пыталась его от себя оттолкнуть, сопротивлялась ему.

— Где болит? Шея? — Он тоже задыхался. — Грудь? Ключица? Я ж сломать мог… Катя, я… У меня рефлекс… когда ко мне подкрадываются, подходят сзади, я даже во сне реагирую… словно зверь… Псих ненормальный! — Он рухнул перед Катей на колени и саданул кулаком по бортику кровати.

— Подожди… — Катя дотронулась до шеи, повернула голову. — Я не подкрадывалась, я кофе нам с тобой…

Он вновь рванулся к ней. Осторожно, бережно сам коснулся ее шеи.

— Где болит? Скажи мне!

— Ничего, Гек, — шепнула Катя, хотя шея ее от его хватки тупо ныла.

— Не отталкивай меня только! Посмотри на меня… Ты не бойся меня, психа, ладно? Никогда больше подобного не повторится. Катя, пожалуйста, прости… Никогда больше я… клянусь!

— Рефлекс, ясно… — Катя, еле ворочая языком, усилием воли взяла себя в руки. — Чашки разбились… Нам пора собираться… К твоему врачу.

Он стиснул кулаки. Она отодвинулась от него на постели, отстранилась и встала. Затянула пояс кимоно. Руки ее тряслись. И Гектора всего била дрожь. В его серых глазах — отчаяние, ужас.

Гектор вел машину до клиники на Воробьевых горах, словно правил вообще не существовало. Катя молчала. Врач, некогда прозванный Катей Асклепием, уже поджидал их в кабинете. Он настоятельно попросил Катю присутствовать при осмотре. Гектор разделся. Доктор начал подробно и обстоятельно рассказывать обо всех деталях и трудностях проведенной операции по пластике…

— Гектору напоминаю, через что он прошел и вытерпел, а вам, Катя, как его жене, хочу тоже дать полное представление о перенесенном им. О сложности операции, проведенной мной, — возвестил доктор. — Сейчас фаза активного заживления. И процесс не закончен. Поэтому предупреждаю: в известные моменты интимной жизни вы должны быть осмотрительны.

— Какая может быть осторожность в такие моменты? — хрипло спросил Гектор.

— Вот поэтому я и пригласил вас, Катя, присутствовать. — Старенький мудрый Асклепий сдернул очки. — С ним разговаривать на подобные темы бесполезно. Он не слушает. А вы, его жена, возьмите все снова в свои хрупкие руки, как тогда, с его инъекциями. Гектор, можешь одеваться. Ступай, сдай пока кровь. И лекарства купишь в нашей аптеке, рецепт у сестры. Курс теперь постоянный у нас: три месяца препарата, затем перерыв в полтора и снова таблетки. Дабы избежать риска осложнений, воспалений и отторжения тканей в обозримом будущем. Документы твоей медкарты мы перевели на три языка. Во время вашей поездки лечение в клинике в Стамбуле поможет тебе как бывшему сотруднику Конторы не только обойти запрет на частные вояжи в дальнее зарубежье, но и принесет ощутимую пользу в реабилитации после операции. Это известнейшая урологическая клиника. Методы там новаторские.

Катя подала мужу рубашку. Клиника в Турции изначально входила в их план путешествия. Медкарта Гектора переведена и готова.

— Я на вас, Катя, очень надеюсь, — признался врач, когда Гектор вышел из кабинета. — Помогите ему. Вы теперь детально знаете, какую операцию я ему провел. Я горжусь операцией, и я не допущу, чтобы он разрушил достигнутое с таким трудом и риском для жизни, окунувшись в страсть, в секс. Я здесь набросал рекомендации во время известных моментов, ознакомьтесь с ними, пожалуйста. И пусть женской хитростью… направьте его. — Асклепий запнулся.

— Доктор, я все поняла. Спасибо вам. — Катя забрала листок и сунула в сумку.

— Я пойду дальше в бескомпромиссном информировании вас. Осознайте умом и сердцем, через что он прошел в плену у чеченских террористов, когда на их базе в ауле в течение месяцев его — раненного, со сломанной рукой и ребрами, покалеченного, с отсеченным половым членом, прижженным факелом, окровавленного и закованного в кандалы — эти исламские фанатики, эти бородатые нелюди подвергали групповому изнасилованию! Меня, старика, врача, чье призвание спасать жизни, жажда мщения и ярость обуревают, когда я себе рисую ту картину. А Гектор испытал все физически. Он побывал в Преисподней. Он никогда не сможет подобное забыть.

По щекам Кати катились слезы. Она вспомнила утреннюю сцену. Защитный рефлекс от нападения во сне…

— Увечье навсегда лишило его очень многого. Я не волшебник, я сделал все возможное в сложившейся ситуации. Но поле маневра у нас ограничено. Большего нам уже не добиться никогда. — Асклепий вздохнул. — Его душа истерзана подобно его телу. Гектора ведь некоторые ненормальным считают, с хроническим ПТСР[7]. Например, из-за его стремления порой импровизировать, менять тон, говорить голосами других людей. Но не просто озорство и тем более не безумие скрыто под его эпатажем: он где-то вычитал про византийских и османских евнухов — мол, сотворенное над ними сказалось на их голосах. Я ему сто раз твердил: у тебя иной случай, да, тебя изувечили, но иначе. Ожог факелом паховой области тоже не повлиял на тембр голоса. Его баритон просто не осип с годами. Но он же не слышит себя! Мы все не слышим своих голосов. И ему воображается порой то, чего нет. И он надевает маску, выдает фразы, копируя Лоуренса Оливье.

— А мне очень нравится в нем лицедейство. — Катя вытерла слезы. — И голос его мне нравится. И шутки с пародиями. Он уникальный.

— Да, вы говорили: для вас он живая реинкарнация Гектора Троянского. — Врач тепло смотрел на Катю сквозь очки. — Вы с ним созданы друг для друга. Он вас полюбил, завоевал, по его выражению. В Трое творили кумиров из бессмертных богов. А мы — люди. Для обычного человека поклонение другого человека порой непосильная ноша. Кумирами ведь обожатели хотят обладать безгранично и не делиться ни с кем. А Гектор… человек больших крайностей. Он никогда уже от вас не отступится. Он пойдет до конца в желании удержать вас. Поклонение может обратиться в манию. Вы оба — взрослые люди, уже сложившиеся зрелые характеры, ваши взгляды и оценки в чем-то различаются. Иногда ваши устремления могут войти в конфликт. Жизнь есть жизнь. Вам предстоит путешествие — здорово, замечательно. Но помимо свадьбы, супружества, новых впечатлений у вас, Катя, есть занятие, работа, правда?

— Я ради мужа ушла с полицейской службы и теперь занята написанием книги, — сообщила Катя.

— Книга — чрезвычайно индивидуальный проект, — заметил Асклепий. — Написание книги подразумевает полную сосредоточенность. Гектор прежде вел очень опасную, рискованную, насыщенную и сложную жизнь. Сейчас он отказался от нее. Но его натура властно требует своего. Катя, дорогая моя, вам с ним обоим просто необходимо общее дело. Я не про хобби или увлечение, я о реальном, серьезном деле, которое вы бы вершили на пару, совместно. Вы — муж и жена, любовники, лучшие друзья — превратились бы еще и в соратников. Общее дело укрепило, цементировало бы ваш союз. Заняло бы ум Гектора, переключило его могучую энергию в нужное русло и отвлекло бы от разрушительных, болезненных внутренних баталий и сравнений с вашим бывшим мужем в стремлении превзойти его во всем, особенно в постели. Уж извините, но я обязан озвучить проблему! Он-то вам никогда и словом не обмолвится о своих ревнивых терзаниях. Но… вы же состояли в первом браке и жили с мужчиной. А Гектор вынужденно соблюдал полнейший целибат, охраняя свою тайну от всех. Представляете состояние молодого, сильного мужика? Мильон терзаний!

Катя не стала посвящать доктора в подробности своего первого брака — рассказывать, что они с бывшим мужем последние годы провели отдельно и вдали друг от друга. Она просто кивнула.

Гектор вернулся. Она забрала у него папку с переведенными медицинскими документами, диском со всей информацией.

— Забыл спросить: у вас, Катюша, горло болит? Шелковым платком замотались. — Асклепий кивнул на шею Кати (она и правда завязала ее платком — на коже багровели следы пальцев Гектора). — Загляните к нашему лору.

— Просто шею продуло в машине, — ответила Катя.

Гектор глянул на нее. А она сама крепко взяла его за руку, и они покинули клинику.

Дома наверху, в лофте, Гектор выбросил из кармана пиджака на комод пачки лекарств, вскрыл упаковку, закинул в рот сразу четыре таблетки, извлек из бара — ниши в кирпичной стене — бутылку водки и бокал, наполнил почти до краев. Половину бутылки — одним махом. Запил водкой таблетки, словно водой.

— Гек, пожалуйста, не стоит. Спиртное не сочетается с препаратом, — тихо произнесла Катя.

Он обернулся. Все то же выражение безграничного отчаяния на его лице.

— Снова подсел на таблетки, полуевнух с имплантом, — выдал он. — Псих конченый! Едва не задушил тебя утром.

— У тебя сработал защитный рефлекс от нападения во сне. Он тебе не раз, наверное, жизнь спас в командировках, — спокойно ответила Катя. — Ты ни в чем не виноват. Слышишь? Гек, Гек… Нет твоей вины. Урок мне на будущее — не подкрадываться к тебе во сне.

— Катя, клянусь… я никогда больше… Да я лучше сдохну! Ты только не бойся меня!

— Грозный, опасный, непредсказуемый тип. Но никто не трусит. — Катя улыбнулась, решив снизить градус. — И почему ты из-за таблеток расстроился? Они от инфекции защитят. Мало ли, в путешествии возможна антисанитария, мы же не знаем, какие условия на горе Ида, правда? Я сама таблетки горстями глотаю, когда голова болит или спина. Подумаешь…

Он обнял ее крепко, зарылся лицом в ее волосы. Катя обвила руками его шею.

— Не оттолкнула… — Он страстно целовал ее плечи, шею, багровые синяки на коже. — Одно целое мы с тобой.

— Еще не совсем. — Катя заглянула ему в глаза. — Станем единым целым мы после одной вещи.

— Какой? — Он наклонился к ее губам.

— Ты должен открыть мне, о чем рассказывал Вилли Ригелю тогда здесь: как ты нашел всех, кто тебя истязал в плену, в чеченском ауле. И покарал. — Катя была очень серьезной, почти требовательной.

— Я их всех убил. Знаешь, сколько их? Я настоящий серийник.

— Нет. То было справедливое возмездие. Но и оно — непосильный груз. Нельзя это тебе нести одному. Я твоя жена. Разделим пополам.

— Хорошо, — ответил Гектор. — Я тебе все расскажу.

— А я — тебе. — Катя помолчала. — Тоже есть что. Поверь.

Глава 8

Улита из тьмы

Окрестности Кукуева

Звали ее Улитой в Кукуеве с детства. И она всегда любила собирать грибы в лесу. И сейчас брела сквозь ельник, зорко смотря себе под ноги, выискивала пни, усеянные опятами. Насолить опяток на зиму — мировой закусон под «слезу». «Слезой» всегда грешил Карп, алкаш запойный, однако нужный Улите человек в домашнем хозяйстве. Карп вскоре явится ей подсобить — починить гнилой штакетник, заделать в нем дыру. Вот и нужно опят насобирать ему на ужин. Кроме опят интересовали Улиту красные мухоморы: на них вдруг взлетел спрос. Но вместо красной шляпки в белых крапинках Улита узрела две бледные поганки. И возликовала душой.

Яд смертельный сам плыл к ней в руки! Она с усилием нагнулась (годы, годы, проклятые!) и бережно, почти любовно вырвала «бледнух» с корнем из влажной лесной подстилки. Месяцем раньше она уже использовала их смертельные дары: накрошила вместе с червивыми яблоками и свекольной ботвой в корыто и поставила смесь к дыре в заборе. Дыру проделали два юных кабанчика и свинья — живность односельчан, они подрыли штакетник Улиты, а затем прорвались в дыру, разорили, потоптали грядки, пожрали ее молодую морковь и капусту, похозяйничали в парниках. Улита отправилась к хозяевам свиней требовать возмещения ущерба, но те лишь руками развели — свинки, мол, выскочили сами из огороженного рабицей загона и убежали. Улита получила извинения, но не деньги. Она верила: свиньи к ней нагрянут опять — и приготовила им угощение с «бледнухами». Свиньи пришли и нажрались из корыта. Подохли, твари! Их посинелые вздутые туши вывозил грузовик санэпиднадзора — грешили на «африканскую чуму».

Новые «бледнухи» предназначались для коз — тоже соседских. Они к Улите на участок не вламывались. Просто они ее дико раздражали своим существованием. Соседи с молока коз имели бабло, торговали им на рынке. И Улита завидовала. Уж такая она баба уродилась — не терпящая чужого благополучия. Козы тоже сдохнут, угостившись погаными грибами из ее рук вместе с посоленным круто «хлебушком». Аминь.

Еще пара бледных поганок росла у кривой березы. Улита засеменила туда. И внезапно… она осознала, где очутилась, бродя по сумрачному глухому кукуевскому лесу.

Гнилой старый забор.

За забором — дом ведьмы.

Улита слабо охнула: «Занес же черт меня снова сюда!» Вырвала из земли «бледнуху» и, сжимая ее в руке, попятилась в кусты. На хрен, на хрен…

Бакенщик, обслуживавший фарватер для барж на Оке, когда-то здесь жил со своей ведьмой-цыганкой. С детства Улита слыхала молву: привез бакенщик Илья свою цыганку из Казахстана, с Целины. Он «поднимал Целину» комсомольцем-добровольцем, а она прикатила с хором цыганским развлекать советских пахарей и первопроходцев. Болтали досужие языки в Кукуеве: комсомолец Илья умыкнул ее из хора и начал прививать ей вместо таборного кочевого крестьянский оседлый образ жизни. Говорят, любили они друг друга сильно, души не чаяли. И цыганка, бросив все, после Целины отправилась со своим комсомольцем на его малую родину в Кукуев. Но в городке ее не приняли. В Кукуеве она моментально прослыла ведьмой из-за таланта гадать на картах и по руке.

Улита, повзрослев, накрашенной девицей с накладными ресницами и в мини-юбке сама тайком шмыгала в их дом на отшибе над Окой: бывший комсомолец поселился подальше от местных из-за пересудов о жене-цыганке. И ведьма погадала Улите на будущее. Глядя в ее ладонь, объявила: «Тюрьма, тюрьма да сума, бедная ты, бедная. Ползать тебе улитой во тьме веки вечные». Улита, жаждавшая получить от гадалки благоприятный прогноз насчет «прынца на белом коне», пережила эмоциональное потрясение: Улитой за неловкую шаркающую походку ее прозвали в школе безжалостные одноклассницы. Но цыганка про ее детское прозвище знать никак не могла! Страх в душе Улиты смешался с яростью: «Все ты врешь! Ведьма! Лгунья! Беду мне со зла пророчишь! Я тебе отомщу!» Темной ночью она вернулась и ломом убила пеструю кошку цыганки. Лом с острым концом специально приволокла на Кручу из своего сарая. А затем сотворила из трупа кошки и лома жуткий «оберег» и воткнула лом в землю перед калиткой ведьмы.

Она считала, ее не заподозрят, но помощник местного участкового стажер Милонопоклонов — тогда еще совсем юный сержант милиции — каким-то образом догадался и вычислил ее. Лом проклятый, наверное, на нее указал. Правда, она тогда по причине несовершеннолетия отделалась легко: внушением-беседой с его начальником, участковым, «о недопустимости противоправных действий». Увы, предсказание настигло Улиту позже. Первая судимость… Трах — тибидох! Она ведь тогда просто села в чужую машину покататься с пьяными знакомыми парнями, а ей пришили групповую кражу автомобиля, она шла соучастницей! Вторая судимость: она стояла рядом, когда ее сожитель Савка и его дружок Карп вырвали сумку с бутылками водки у такого же забулдыги на проселке. А ей менты снова пришили групповое похищение чужого имущества.

Жизнь в тюрьме прошла словно с белых яблонь дым.

Ведьма цыганская и ее муж-бакенщик давно сдохли. Могилы их заросли травой на кукуевском кладбище.

А их единственный отпрыск…

Улита знавала их чадо еще в детстве. Генка-цыган… Его велик со звонком «Орленок». Его черные кудри. Он никогда не сидел в тюряге. Он всегда умел крутиться. И с годами из юной нищей деревенщины превратился в холеного делягу. Много он нахапал разного добра, недвижимости, судачили люди в Кукуеве. Но ветхий дом бабки-ведьмы, видно, и его притягивал магнитом.

Там Улита его и нашла тогда. Одиннадцать лет назад.

Нет, она не собирала грибы в дремучем лесу в тот день. У нее имелось дело: Карп с подельником Савкой (они тоже успели отсидеть и вернулись в Кукуев) послали ее к дому ведьмы на разведку. Они тогда «бомбили» дачи и дома, выгребали все — от стареньких холодильников до металлической посуды и ложек-вилок. Все сдавали в приемные пункты вторсырья при мусорных полигонах, а деньги пропивали. Улита солгала оперу, мол, оказалась у дома случайно. Легавый ей, естественно, не поверил, но на допросе не сумел зацепить ее. Он тогда плотно занялся мальчишкой. Волчонком. А Улита ничего ведь не успела совершить уголовного. Ничего не украла. Она наткнулась на труп Генки-цыгана.

Брела по лесу к дому ведьмы — специально не по дороге, а сквозь чащу. Скрытно. С деревьев капало ей за шиворот. Накануне после жарких дней хлынул сильный ливень. Словно хорек потянула носом — вонь била ей в ноздри.

Неописуемый жуткий смрад — мокрой гари и… жареного протухшего мяса.

Вонь шла от дома ведьмы. На секунду Улиту обуял смертельный, почти мистический ужас. Ей померещилось: колдовка вылезла из могилы и жарит человечину в своих владениях. Мертвая обгладывает чьи-то берцовые кости, запалив их на костре… Бежать, бежать от ее логова — а то она припомнит Улите кошку и кол! Мертвяки ведь все знают. Они чуют…

Парадокс: желая бежать, Улита не помчалась прочь. Ноги сами принесли ее в обход к калитке. А дальше…

Калитка стояла настежь. Во дворе — смрад. И нечто обугленное. И коса с длинной ручкой, всаженная острием в черную жуткую паль.

Улита охнула, сунулась на участок, но впопыхах задела боком ладони за ржавый гвоздь, торчащий из забора — странно он выгнулся. Кровь ее закапала на листья растущего рядом дудника, смятого…

Улита зажала ладонь другой рукой и на ватных ногах направилась к косе, воткнутой в головешку. Труп Генки-цыгана… он сгорел лишь наполовину. Обуглились его ноги, живот, часть груди. Под лысым черепом, давно лишившимся буйных кудрей, — лужа черной запекшейся крови. Искаженный дикой гримасой лик в пятнах копоти. Острое лезвие косы отливало сталью. Острием ударили прямо в рот, сломав передние зубы.

«Ну и морда тогда была у мертвого Генки-цыгана…» — пронеслось в голове Улиты. Воспоминания одиннадцатилетней давности.

Улита тогда во дворе, стоя над мертвецом, зыркала по сторонам. Дверь дома ведьмы настежь… Тихо кругом. Дом бесхозный, а внутри… Генка с его-то деньгами наверняка привез в родительский дом немало нового добра. Им и планировали поживиться воры — кореша Улиты, пославшие ее на разведку.

Над головой каркнула ворона. Ведьма все же покинула кладбище, обернулась черной птицей и прилетела. Сейчас она спикирует на Улиту, вырвет ей когтями зенки. Острым клювом ослепит ее, мстя…

И вновь ужас объял суеверную Улиту. Она ринулась назад, к калитке, забыв о наказах подельников, о возможно оставшихся в доме вещах, спиртном, бумажнике с деньгами, ценных фирменных шмотках, дорогом мобильном телефоне убитого…

Она выскочила со двора. И вспомнила: ее кровь на листьях сорняка! Она уже дважды пыхтела на нарах ни за что, а мертвяк — дело дрянь! Менты вполне способны ей пришить еще и убийство. Улита вернулась к калитке, нагнулась и вырвала дудник, росший у забора. Что-то было и на листьях соседних буйных сорняков. Она выдрала с корнями их тоже. Схватила траву в охапку и через весь участок помчалась к обрыву с видом на Оку. Размахнулась, швырнула растения в воду. Маленький предмет выпал из листьев к ее ногам. Она наклонилась разглядеть. Снова охнула от изумления.

Помчалась через лес на проселок, замахала руками редким проезжающим машинам, истошно вопя. Она несла Кукуеву дурную весть.

По иронии судьбы, подельники Улиты — тогдашний ее официальный сожитель Савка и Карп, пославшие ее на разведку к дому ведьмы перед намеченной кражей, — обнаружили Волчонка.

Внучка ведьмы-цыганки.

Волчонок был в невменяемом состоянии.

Глава 9

Ферма

— Я до сих пор помню тот страшный случай. Шок и недоумение. Геннадий Ильич Елисеев являлся моим арендодателем. Хозяином фермы. В голове не укладывалось происшедшее: сын-школьник зверски убил отца! А Геннадий Ильич с сынка пылинки сдувал. Лелеял его.

Катя и Гектор слушали нынешнего владельца мясо-молочной фермы. Они не доехали до Кукуева всего пять километров.

— Лушево. — Гектор кивнул на дорожный указатель, когда они мчались по шоссе. — Помнишь, наш Бродяга Кэнсин упоминал про бывшую ферму отца? Еще гостевой дом неподалеку для оптовиков.

— Ты арендовал его для нас? — спросила Катя.

— Нет. Я ж сказал: выберу лучшее, предлагаемое градом Кукуевым.

Гектор, проводив Полосатика-Блистанова, лишь мельком глянул в мобильный и объявил:

— Экоотель — запасной вариант, зачем нам с тобой соседи за стеной номера, а? — Он улыбался. — Логистика полностью на мне, Катеныш. Сделаю.

И когда он успел забронировать жилье? В тот вечер они сразу отправились на пробежку по темному лесопарку вокруг Бездонного озера, раскинувшегося недалеко от их дома. На его пустынном берегу под луной Гектор скинул толстовку, кроссовки и прямо в спортивных штанах бухнулся в стылую сентябрьскую воду, парируя восклицание Кати: «Она ледяная, Гек!» — возгласом: «Зато я горячий». Катя наблюдала его мощный кроль во время заплыва. А едва он вышел на берег, крикнула: «Наперегонки теперь, догоняй!» И помчалась стремглав сквозь лесопарк, желая не дать ему ни секунды, чтобы замерзнуть. Гектор настиг ее у ворот, подхватил на руки, и они напрочь забыли про кукуевские дела — устремились к себе на второй этаж, пустили горячую воду в ванну. Сумасшедше целовались, плескались, потом перекочевали в постель. У Гектора имелось всего минут пятнадцать на определение с «локацией», когда Катя сушила феном волосы. Наверное, тогда он все и забронировал.

На обочине маячил дополнительный указатель для путешественников: «Экоферма. Свежее мясо. Молочные продукты».

— В нашей хижине есть мангал и холодильник. Но пансион уединенный, без питания, — приоткрыл завесу тайны Гектор. — Затоваримся здесь ужином и завтраком, а? Заодно расспросим пейзан на ферме: вдруг помнят про убийство в доме бакенщика.

Он крутанул руль «Гелендвагена» и свернул на проселок к ферме, покрытый гладким новым асфальтом. Катя оглянулась: шоссе на Кукуев осталось в стороне. На горизонте серели фабричные здания среди мрачного индустриального пустыря. За ними начинался хвойный лес. А дорога на ферму уводила в поля и заливные луга, к Оке. Катя вспомнила слова мужа по дороге в Кукуев: «Сразу не стоит заморачиваться с местной топографией, пытаться все запомнить, охватить». Да, Гек прав: общая картина нарисуется позже, когда они в своем расследовании окажутся внутри кукуевской жизни — прошлой и настоящей. Слева возник деревянный добротный штакетник, отделяющий пастбище. По нему гурьбой бежали, словно соревнуясь с «Гелендвагеном», мохнатые коричневые коровы с белыми мордами и грудью. На ушах их желтели бирки. И звонкий женский голос призывал:

— Домой, домой, девочки! Ну-ка, не толкаемся!

Новые ангары коровника. Железные навесы, автоматические поилки с синими буями — крышками. Коровы тыкались в буи мордами и пили перед возвращением в стойло. Белые рулоны в траве — Катя понятия не имела, зачем они. Тарахтящий японский трактор… Павильон с вывеской: «Свежие фермерские продукты». Они остановились возле него. Их встретил кряжистый седой мужчина в рабочем комбинезоне. На его пальце поблескивал золотой перстень-печатка. Гектор и Катя поздоровались. Гектор спросил, нельзя ли купить мяса для гриля и «молочку». Мужчина начал объяснять, что все свежайшее. В лавке Катя выбрала на витрине сливочное масло для тибетского чая Гектора и молоко в бутылках. Для себя греческий йогурт. Творог и кефир — им обоим. Гектор с мужчиной в комбинезоне занимался мясом. Фермер нахваливал товар, мол, поставляю для интернет-магазина.

— Изготавливаю сыр «Комте» настоящий, без изъянов, — хвалился он. — У меня «симменталки» элитные. Возьмете сыр попробовать? — И он кивнул в окно лавки: по загону чинно брели уже другие коровы — белые с рыжими пятнами, толстые, едва не лопающиеся от сытости. Симментальская порода.

— Вы владелец фермы? — спросил Гектор словно между прочим.

— Сам фермерствую, сам торгую. Возим с сыном и женой в Москву продукцию индивидуальным клиентам помимо интернет-магазина. И лавку имеем постоянную на Даниловском рынке-фудкорте.

— Гек, и нашим домой закажем. — Катя поняла мужа с полуслова: сначала надо купить товар у фермера, а уж затем лезть к нему с вопросами насчет давнего убийства. — Мы возьмем йогурты, творог, кефир. Молока, масла и мяса или фарша на котлеты и сыр ваш знаменитый. — Она выбирала по прейскуранту для свекра и сиделки. Уточнила дату и время доставки, указала адрес.

— Серебряный Бор? Вы у меня первые клиенты оттуда. На Патриаршие вожу, в Сербор не доводилось. — Хозяин фермы пристально разглядывал их. — Вы туристы? На отдых?

— Я в прошлом журналист, собираю материал для документальной книги про убийство в доме бакенщика в Кукуеве, в нем подозревался малолетний сын жертвы. — Катя сразу пошла ва-банк. Разу уж они заключили договор с Симурой Кэнином, грех не представить все дотошные расспросы в свете творчества и «будущей книги».

— Вы писатель? — Фермер заинтересовался. — Может, жена что-то ваше читала?

Катя скромно потупилась: чем ей похвастаться, если все проекты — пока лишь воображаемые фантомы? Но виду не подала.

— Вы помните события с убийством в доме бакенщика? — Гектор оплатил картой домашний заказ, их с Катей покупку и продиктовал номер телефона — по нему фермерский грузовик пропустят по его заявке через КПП в природный заповедник Серебряный Бор на их Третью линию, куда путь чужому транспорту закрыт.

И фермер выдал: мол, до сих пор помню… и нахожусь в шоке… А также сообщил сразу ценную информацию: покойник его бывший арендодатель. Обвинил недвусмысленно именно Серефима в убийстве отца. И внезапно добавил:

— Не дом бакенщика. Домом ведьмы зовется в народе хибара в лесу на Круче.

— Ведьмы? — Катя выказывала живейшее любопытство. — А почему?

— Не в курсе, связано вроде со страшилками про мать Геннадия Ильича. Он никогда не вдавался в подробности — понятно же. А мы с женой люди приезжие, мы ферму у него арендовали за два года до трагедии. Он сельским хозяйством не интересовался, в ферму просто деньги вложил, но пустил все на самотек. Мне потребовалось немало сил на выправление ситуации. Зато сейчас мы твердо стоим на ногах.

— Если нашим домашним понравятся творог, кефир и сыр, мы станем вашими постоянными клиентами, — пообещала Катя. — Ферма перешла к вам во владение после гибели Елисеева?

— Я ее выкупил у его компаньона. Он счел ее убыточной. Избавился. Здесь же надо вкалывать, навоз возить. Ему вся доля бизнеса Геннадия Ильича за пять пальцев на ладони досталась после похорон. У них, оказывается, имелся корпоративный договор. Я о нем и не подозревал. Геннадий Ильич вдобавок компаньону и задолжал много. Он ему доверял — они школьные товарищи с детства. И бизнес вместе крутили. Главный доход им приносила фабрика по производству торговых павильонов. Вы могли видеть ее с дороги, когда сюда поворачивали, в Лушево. И еще цех по изготовлению упаковки, но масштабы, конечно, не сравнить с фабрикой. Ферма всегда шла довеском. В голове до сих пор не укладывается поступок его сына-пятиклассника! Убийство! Он же его бил, резал и жег огнем. Причем мальчишка никогда не слыл психически нездоровым. Нормальный ребенок. Геннадий Ильич в нем души не чаял.

Катю в тот миг поразила словоохотливость их собеседника. В полиции от свидетелей порой слова не добьешься. Не желают рассказывать, общаться. Неужели писателю выдают сразу все на-гора? Облегчают задачу поиска информации. Или же имеется у хозяина фермы иная причина? Его деловая связь с потерпевшим очевидна. И он ее не скрывает.

— Насколько мы знаем, он в то лето забрал сына у супруги, они разводились, — осторожно заметила Катя.

— У Геннадия Ильича — второй брак. И снова не повезло мужику, — хмыкнул фермер. — Жена была намного моложе. Сынок — его поздний ребенок. Он с женой познакомился вроде у себя в офисе. Девочка после колледжа устроилась по протекции матери в их компанию. А мамаша ее с Геннадием долго раньше вместе работала, бизнес поднимала. Девчонка в девятнадцать забеременела, грянул страшный скандал. Мать ее рвала и метала. И Геннадий Ильич, несмотря на траур, вынужден был жениться на своей юной секретарше.

— Траур? — Катя сразу по прежней полицейской привычке уцепилась за вылетевшее «не воробьем» слово. — По кому траур носил Елисеев?

— По старшему сыну от первого брака, он его долго оплакивал. Я не знаю никаких подробностей. — Фермер замахал руками. — Все случилось еще до моей аренды фермы, месяца за два. Несчастный случай вроде, в Москве. Или еще что-то нехорошее. Сын его двадцатилетний погиб. А с первой женой они еще до его смерти горшок об горшок. Геннадий Ильич потерял единственного наследника. Он тогда начал троюродную сестру в свои дела вовлекать — дабы не уплыло нажитое из семьи. Траур держал долго по сыну, и вдруг здрасте вам: интрижка с дочкой своей подчиненной. Беременность… Женился он второй раз, может, и вынужденно, но ребенку радовался. Я же помню их вдвоем с мальчиком — видел неоднократно. Геннадий Ильич в свои пятьдесят с небольшим обрел вновь наследника. Он бы сынка у жены забрал после развода. Он начал ее от всего отсекать — от собственности, недвижимости, бизнеса. У них вроде даже брачный контракт имелся подписанный. По слухам.

У фермера пикнул мобильный.

— Мясо вам нарубили, — объявил он. — Антрекоты, стейки. Сумка-холодильник нужна? Купите? Запакуем тогда все в нее.

— Ой, замечательно! — искренне обрадовалась Катя.

Демонстрируя всем видом: аудиенция окончена, раз товар оплаченный готов к отгрузке, фермер вывел их из лавки.

— Милон Поклоныч! — крикнул он. — Забери заказ со склада и запакуй. Они сумку-холодильник берут с собой, загрузи им в багажник.

Приказ относился к пожилому работнику фермы в комбинезоне. Шаркая ногами, он вел через загон на цепи коричневого быка — морщинистого и первобытного с виду: гора мяса на коротких ногах, острые рога. Скотник привязал быка у поилки, защелкнул карабин, проверил. И засеменил к ангару-складу.

Катя посмотрела на Гектора, не вмешивавшегося в беседу, вроде рассеянно рассматривавшего ферму, коровник, пастбище, «симменталок» и мельком заглядывавшего в мобильник, где он одновременно что-то искал. Необычайно тихий Гектор Троянский. С чего бы?

Пожилой скотник вышел со склада с сумкой-холодильником.

— Милон Поклоныч, они смертью Гени-цыгана интересуются для книги документальной. Возьми себе на заметку по желанию, — вдруг крикнул с порога лавки хозяин фермы.

Катя оглянулась: «Геня-цыган»? Прозвище Елисеева-старшего? Но фермер уже скрылся за дверью лавки. Скотник медленно направлялся с тяжелой сумкой-холодильником к «Гелендвагену». Гектор открыл багажник, забрал у него груз.

— Отец, неужели не боишься своего страшенного Минотавра? — поинтересовался он.

— Как смеешь матерным словом непотребным нашего племенного быка позорить? — вскинулся тщедушный юркий Милон Поклоныч, блеснув очками. — Эх, протокол на тебя составить некому, хулигана. Прекратить выражаться в общественном месте! Думаешь, сел в черный сундук на колесах — и море по колено? И что еще за книга? Кто разрешил? Кто вас уполномочил писать?

— Я «Гелендваген» кровью заработал, отец. А Минотавр — слово греческое, не матерное, уверяю. — В серых глазах Гектора вспыхнули синие искры, но тон был серьезным. — Ты нам прям допрос учинил с пристрастием. Привычка из прошлой жизни, а? Я ж просто восхитился смелостью твоей, отец. От чистого сердца.

— Ишь ты, смелостью он моей… кровью он заработал… Видно сразу, откуда такой… дерзкий. — Низенький скотник, доходящий высокому Гектору лишь до груди, смерил его взглядом, сверкнул очками и выпятил клочкастую бородку, смахивающую на лесной мох. — Я бычару нашего из теленочка вырастил-выкормил, он меня одного признает. Я ему папанька, понял?

— Так точно. Круть! — Гектор состроил виноватую мину. — Ты человек основательный, глубокомысленный. Твой шеф Геню-цыгана упомянул, сам-то, отец, наверняка в курсе тех давних событий, а? Мы не из праздного интереса, понимаешь? Книга — прикрытие. — Он наклонился к скотнику и шепнул доверительно: — Дело уголовное поднято из архива.

— Возобновляют производство, что ли? — насторожился скотник.

Катя слушала внимательно: Гектор Шлемоблещущий в своем репертуаре, но он попал в яблочко — старик не обычный скотник. Лексика, им употребляемая, весьма красноречива. И привычка властно пресекать поступки, кажущиеся ему нарушением общественного порядка. Но кто же он — Милон Поклоныч?

— Молока-творога взяли, а яйца свежие вам нужны? — неожиданно сменил тему скотник. — С грядок овощи, зелень?

— Мы бы охотно купили. — Катя не понимала, куда он клонит, но шла ему навстречу. Вдруг он торгует овощами со своего огорода?

— Тогда махните к гражданке Харитовой Антонине. Ее все здесь Улитой кличут, — нейтральным тоном посоветовал скотник. — У нее куры-несушки, яйца она продает и с грядок-парников своих кормится. От пристани последний участок со стороны поля. Найдете. Она ж на Геню-цыгана тогда в доме ведьмы первая наткнулась. Только не верьте ей насчет ведьмы-колдовки. Брехня все злая. Мамаша Гени Елисеева пусть и цыганского рода-племени была, а человек здравомыслящий. В Тарусе при музее хором руководила, сама соловьем пела. А на картах местным гадала, они ж, дураки, всему верят. Шастали к ней в лес на Кручу: «Раскинь да раскинь колоду».

— Намек прозрачный ясен. — Гектор улыбнулся. — Мы с женой сейчас прямо к Улите нагрянем.

— Карпов у нее вроде снова дома ошивается, — проскрипел Милон Поклоныч. — Где-то носило его — и вдруг опять к бывшей зазнобе приперся. И его расспросите. Они тогда вместе с гражданином Савельевым, подельником, мальца нашли. Сына Гени. Савельев-то помер от рака, а Карпов — Карп — живехонек. Вдруг он, алкаш, тоже… того… зажурчит насчет мальца, если, конечно, во вменяемом виде, а не зюзя-зюзей. Все, пока! Меня буренки наши ждут.

И скотник повернулся к ним спиной весьма демонстративно. У Кати в тот миг возникло стойкое ощущение: их с Гектором, приезжих, чужих, словно сбагривают с рук. Сначала фермер, затем скотник… Вроде не отшивают, рассказывают понемногу интересные и важные факты, но отфутболивают: фермер — к скотнику, тот — к некой Улите с Карповым.

— Восьмибратов — фамилия нашего производителя сыра «Комте», — известил ее Гектор, когда они по навигатору искали кукуевскую пристань — ориентир.

— Он нам не представлялся, откуда ты узнал его фамилию? Два звонка, три мейла твои? — Катя лучилась любопытством.

— Даже не потребовалось дергать источники, — скромно пожал плечами Гектор. — На стене у них реклама, на плакате ссылка на сайт. Я глянул, когда ты выбирала молочку. На сайте их продукция. И сыр «Комте». А в пояснении к продукту указан производитель «Экоферма Восьмибратов И. П. и сыновья». И еще: «батяня» Минотавра — мент бывший.

— Мне его лексикон показался странным для скотника. Гек, а ты почему его полицейским счел?

— Шестерка[8]. Он меня тоже просек. Наверняка служил на малой должности. Либо сошка-опер, либо участковый. Сейчас на пенсии. Не ясно лишь, с чего он вдруг в скотники подался на ферму. Для бывшего представителя власти «на деревне» — явное понижение статуса.

— А что в коробке, Гек? — тихонько спросила Катя.

Большой картонный контейнер Гектор забрал по пути в постамате на Татарской улице, когда они лишь начинали свое путешествие в Кукуев. И контейнер не давал Кате покоя своим таинственным содержимым. У постамата Гектор лаконично нарек контейнер «сюрпризом», а затем Катя отвлеклась и забыла о нем. Но когда сумку-холодильник грузили в багажник, контейнер вновь бросился ей в глаза.

Гектор притормозил, обернулся, легко поднял одной рукой увесистый контейнер с заднего сиденья, оторвал крышку. Внутри — ларчики с секретом — еще три коробки: большая и две поменьше. Катя сдвинула крышку большой: мужские черные резиновые сапоги. Во второй — женские резиновые сапоги изумрудного цвета. Упс!

— Деревня. Хлябь. — Гектор, улыбаясь, кивнул в окно внедорожника. Асфальт фермерской бетонки давно закончился, и они месили грязь по разбитому проселку. — Боты — сила!

Катя рассматривала зеленые «боты». Покосилась на свои мягкие замшевые мокасины, в них она надеялась не натереть ноги во время путешествия. Открыла крышку третьей коробки — ярко-красной, круглой. Клубника в шоколаде, видимо-невидимо. Обожаемые Катей конфеты.

— Избушка Харитовой прямо по курсу, — объявил Гектор.

Возле раскисшей от дождей сельской дороги обитала Улита. Дальше — распаханное поле. Еще дальше — Ока и пристань.

Глава 10

Недомолвки

— А вы у меня уж вторые за сегодня покупатели! Днем-то женщина на машине приехала яблочков моих купить медовых, сладких. Этакая курва… то есть модница на серебристой машине. Немолодая… но уж разодетая… в кожанке, в джинсах да в кепке американской с козырьком. А перед вами парень на мотоцикле-грохоталке тоже остановился у лавочки моей за забором. Я с крыльца спешу: думала, и он покупатель. А он вдруг газанул — и прочь. Может, ведро мое украсть хотел?

Улита в первую их встречу показалась Кате просто болтливой пожилой деревенской теткой, с обветренным красным лицом в прожилках, крупными рабочими руками. Одета она была в замызганную куртку и обвисшие на широком заду спортивные штаны с лампасами. Рысьим взглядом она «шарила» по незнакомцам, постучавшимся в ее калитку. Домишко ее напомнил Кате дом бакенщика из рассказа Симуры: вросшая в землю деревенская изба в три окошка с резными наличниками, выкрашенная голубой краской. Ветхая и требующая ремонта. Починкой занимался хилый, на вид испитой мужичок в брезентовой куртке и кепке, он заделывал в штакетнике здоровенную дыру на углу участка. У запертой калитки по сельскому обычаю — лавочка. На ней выставлено ведро, полное мелких яблок с червоточинами.

— Наверняка Карпов, — шепнул Кате Гектор, заметив незнакомца у штакетника, когда они вышли из внедорожника.

— Здравствуйте, нас с фермы в Лушево специально к вам послали за овощами и свежими яйцами — вы вроде продаете, — объявила Катя хозяйке голубой избы. Двигалась та, не отрывая подошв бот от земли, плавно, будто ползла или плыла среди грядок, парников и вскопанной земли.

— Ктой-то послал вас ко мне? За кого мне свечку в церкви в благодарность ставить? — прищурилась Улита, оценивающе зыркая своим рысьим взором на черный внедорожник, замшевую куртку Кати и коричневый пиджак Гектора, надетый поверх серого худи с капюшоном.

— Некто Милон Поклоныч, хозяйка, — отрапортовал Гектор.

— Не подох еще… то есть старый все коровам хвосты крутит… Ой, да вы за яйцами ко мне! — Улита, оборвав первые две фразы, предательски сорвавшиеся с ее губ после обещания «поставить свечку», всплеснула руками — сама подобно курице-наседке — и зачастила насчет «вторых за сегодня покупателей».

— Урожай ваш приобретем. — Гектор с высоты своего роста обаятельно ей улыбнулся. — А поведаете нам, как нашли труп Гени-цыгана одиннадцать лет назад, заплатим за урожай двойную цену.

Мужик в кепке бросил стучать молотком по штакетнику и направился к ним.

— Проходите на участок. Яйца я вам отберу у несушек моих. — Улита распахнула калитку.

— Вы Карпов? — Гектор обратился к испитому типу. — Слыхали мы с женой, именно вы с Савельевым обнаружили тогда и пацана, сына Гени-цыгана. Не поделитесь воспоминаниями?

— Вроде не менты вы, а чо столько вопросов-то сразу? Шибко крутой, да? Да ты кто вообще есть? — хмыкнул Карпов, от него за версту несло перегаром. — Савка давно покойник. И мне кака така надобность языком трепать? Чо ты у меня купишь взамен, крутой? Я не батрачу, огородов не сажаю.

— Карп, а ты потрепись с нами по-свойски, никто ж не услышит. — Гектор дружелюбно начал его искушать. — Уплату я обеспечу. Самой твердой валютой.

Он вернулся к «Гелендвагену», открыл багажник и достал из своего армейского баула (в нем он возил немало вещей — от навороченных гаджетов, ноутбука до боксерских перчаток) непочатую бутылку водки. Катя знала: Гектор всегда возит с собой водку — ею он вместо антисептика обрабатывает ссадины и раны, порой прикладывается к бутылке в горький час и частенько расплачивается водкой с разными забулдыгами за оказанные ими услуги. При виде водки Карпов изменился в лице.

— Слеза, — просипел он. — А чо мне скрывать про цыганское отродье? Дело давнее, похеренное. Ну да, с Савкой мы тогда в июле вечером на него случайно наткнулись. Брел он по просеке. А мы навстречу. Увидели его, остолбенели.

— Почему? — спросила Катя.

— В крови засохшей изгваздался. Малец, а кровищи на нем! — Карпов присвистнул. — Мы с Савкой, зачем шли, в момент забыли. Решили сначала: тачка его сбила. Кинулись к нему. Начали тормошить. Спрашиваем: «Что с тобой? Авария?» А он ни гу-гу. И вроде не раненый, целехонький. Чумазый, грязный, в крови, и одежка на нем сырая. Ливень хлестал намедни и с утреца тогда тоже, к вечеру распогодилось… В волосенках у мальца — хвоя, трава, то ли в лесу под корягой спал, то ли под елкой от людей ховался. Волчонок сущий!

— Но потом он вам что-то сказал на дороге? — продолжила Катя.

— Ни словечком не обмолвился. Пялился дико и вдруг начал вырываться и орать благим матом. Истерить. Мимо грузовик проехал, водила едва шею не свернул на нас, однако не остановился. Мы с Савкой сдрейфили: еще пришьют нам волчонка окровавленного. Мол, это вы ему вред причинили. Начали мы метаться, останавливать транспорт. Трактор с фермы подвез нас в Кукуев до опорного пункта. Прикатили мы на тракторе в сумерках, а участковый тогдашний Милонопоклонов опорный пункт на висячий замок уж закрывает и к своему мотоциклу с коляской. Он в тот день на пенсию вышел, ехал в район ключи сдавать. И вдруг мы с пацаном! Он сам не стал вникать — позвонил в район. Нам всем запретил опорный пункт покидать, сидели мы в тамбуре. Явился к нам опер из района. Он всем и занялся.

— Фамилию опера помнишь? — осведомился Гектор.

— Буланов, — глухо ответил Карпов.

— Неужели испугались вы с Савкой на дороге пацана? — Гектор недоумевал. — Пятиклассника? Или ситуации общей? Вы ж срок вроде мотали с дружком?

— Милон Поклоныч донес? — скривился Карпов. — Вы ж с фермы от него прямиком к нам с Улитой.

— Неважно, кто мне слил эту информацию, — улыбнулся Гектор. — Вопрос мой ясен? Пятиклассник Серафим Елисеев напугал вас до икоты?

— И он тоже, — мрачно ответил Карпов. — Видели бы вы его тогда…

— А где вы его встретили? Далеко от дома ведьмы?

— Прилично. Километров пять, может, больше, кругом глушь, дорога-то, считай — старая лесная просека.

— По-вашему, именно мальчик убил отца? — вмешалась Катя.

— А то кто же? Я ж кровищу засохшую на нем своими глазами тогда видел. Чья кровь-то, если он сам не раненый? Не сбитый тачкой? Естественно, папаши его — Генки-цыгана. Мы пока в опорном ждали, глядим, еще грузовик остановился. Улита моя пожаловала. Ее до опорного наши кукуевские подбросили. Орет благим матом: в доме ведьмы Генку-цыгана сожгли-зарезали!

Улита, словно по зову Карпова, появилась из курятника с берестяным коробом с яйцами. Гектор вручил Карпову бутылку водки.

— Лучше б деньгами дали, — недовольно изрекла Улита. — Ужрется он.

— Цыц! Дура! — вскинулся Карпов.

— Ужрешься ведь, скотина! А забор мой?

— Я сказал: заглохни, карга! — Карпов злобно повысил голос и сунулся к ней.

— Тихо, тихо, не пререкаться! — Гектор поймал его за куртку, дернул легонько назад. — Вы, уважаемая хозяйка, обнаружили тело убитого. Помните подробности?

— Перцев купите у меня из парника, — повелительно объявила Улита, вручая Кате короб с яйцами и гневно косясь на водку в руках Карпова. — Помидоры спалились, нет помидоров. Огурцы-кубарики желтые. Возьмете их. И яблок тоже ведро. И кабачок.

— Отлично. — Катя шла ей навстречу. — Все нам очень пригодится. Особенно ваши воспоминания о тогдашних событиях.

— Мертвяк мертвяком он лежал во дворе дома мамаши своей, цыганки, — вздохнула Улита, увлекая их к теплице. — Наполовину его сожгли, наверное, дождь помешал, загасил пламя. А в пасти его — коса острием. Укусил он ту косу зубами, когда его, словно упыря, к земле пришпилили. Жуть меня объяла! Я ведь грибы в лесу собирала и почуяла вдруг гарь и смрад могильный. Пошла на запах. Он уж разлагаться начал той стороной, до коей огонь не добрался. Мухи, слепни его облепили. Выходит, прикончили его долгонько до меня. Я к калитке-то на вонь пришла, а калитка настежь, я — во двор. Дверь дома тоже настежь. А он посередь двора. Мне месяца три потом в кошмарах ночами все виделось. Я пулей через лес — и на дорогу. Машинам машу, кричу…

Карпов, всецело занятый бутылкой, внезапно вновь вскинулся. Кате показалось, он собирается вставить свои пять копеек. Но Карпов промолчал. Заскорузлые мозолистые пальцы его любовно гладили этикетку.

— Неужели одиннадцатилетний ребенок убил отца — взрослого, сильного мужчину? — усомнилась Катя.

— Болтали в Кукуеве: Генка-цыган шибко пьяный был перед смертью, вроде менты то установили точно. Пьяного и пацан оглушить способен, а потом добивать всем подвернувшимся под руку, — резонно ответила Улита из парника, сбирая свой урожай. — Но семейка у них вся гнилая, порченая. Бабка Генки слыла в народе злющей ведьмой. Едва ведь не сожгли их с муженьком на Круче в оные времена… Порчу она на скот, на кур напускала, бабы ее подозревали. — Улита появилась с полиэтиленовым мешком, полным красных сладких перцев. — Прикидывалась-то образованной, певицей себя мнила, хор вела в Тарусе, но цыганка всегда с чертом дружила. А Генка — с мамашей Аксютки, матери Волчонка… Бодаевы они обе. Он же с Райкой Бодаевой долгие годы роман крутил. Она у него работала, упаковочный цех они поднимали вместе. С него и пошло все его богатство. Стерегла она его, словно сука кобеля. А он вдруг на дочку ее Аксинью переключился! На молодое мясцо его потянуло. Райку побоку, а дочку ее обрюхатил. Райка Бодаева его возненавидела люто. Свадьбу-то они вопреки ее желанию сыграли. Райка его убить готова была, но… продолжала у него пахать, бизнес вертеть. Куда денешься? Деньги ведь крутятся! А дочура ее Аксюта недолго Генкой тоже владела. Родила ему наследничка и… Он ее подружку бывшую школьную охмурил, деньгами подмазал. Счастливцеву Ариадну. Она в Тарусе работала, Генка с ней там подальше от семейства… шуры-муры. Аксютка узнала, пошли у них скандалы-разборки. Разводиться с ней начал Генка-цыган, имущество делить. А она на него, по слухам, пьяная с ножом бросилась. Зарезать его дома хотела! Он сынка в охапку и убег от нее, полоумной… Дом у приятеля своего снял. Она и туда ходила. На всю улицу орала, убить его грозила, сердце ему из груди вырвать. Он от греха в дом ведьмы на Кручу утек — вроде на рыбалку. А Счастливцева Ариадна в то же самое время сгинула без следа.

— Сгинула? — Катя смотрела на Улиту.

— Пропала. Никто ее больше в Кукуеве не видел. След ее простыл.

— Наверное, уехала? — предположила Катя.

— Или от пересудов сбежала? Ну да, конечно… Или где-то подохла. Родни у нее нет, в Кукуеве некому было ее искать. Короче, не знаю я ничего, а врать не хочу. — Улита выпрямилась. — Деньги платите. За перцы, кабачок да яблоки мне. — И она назвала сумму.

Гектор извлек из кармана пиджака мобильный.

— Телефон диктуйте, я вам на номер скину, — предложил он.

— Кой черт еще тебе, верзила, номер? Чегой-то я буду с баблом на номере здесь делать? Куда сунусь? — Улита злобно воззрилась на него. — Деньгами нормальными плати мне! Бумажными.

Катя достала кошелек из сумки-кроссбоди. Муж не заморачивался с наличными. Обходился беспечно мобильным и картами. А она предусмотрительно запаслась для путешествия в глубинку. Сумма скромная, пусть и даже тройная, по запросу хозяйки за ее овощи и яйца. Она отдала деньги Улите. Заметила взгляд Карпова — алчный, острый, — наблюдавшего за товаркой, прячущей купюры в карман шерстяной кофты.

— Слышь ты… — просипел он.

— Замолчь, пропойца! — Улита хлопнула по карману. — Мои бабки, не твои. Отлезь.

— Да я не про то… Ты им открой, чего ты нашла у дома Генки-цыгана тогда. Они еще бабла отстегнут.

Улита поджала губы, черты ее посуровели. В тот миг Кате показалось: их собеседница борется с желанием заполучить еще денег и другим, гораздо более сильным и скрытым чувством… Инстинктом самосохранения? Ощущением опасности?

— Не мели языком, придурок! — окрысилась она на Карпова. — Еще со вчерашнего не очухался, а уже вновь в «пузырь со слезой» вцепился. Мозги он пропил, не слушайте вы его. Не находила я ничего тогда. Я труп с косой в башке узрела и утекла в момент. Я и менту все честно выложила. Он в протокол записал мои показания.

— Хорошо, ясно, — оборвала ее Катя. — Спасибо вам. За яблоки мы заплатили, но ведро — слишком много, оставьте, еще продадите покупателям. Нам штук десять отберите, пожалуйста.

За калиткой у лавки Улита, сопя, начала выкладывать яблоки.

— С какой радости-корысти копаетесь в делах наших кукуевских? — полюбопытствовала она. — Вы ж туристы по виду. Москвичи.

— Мы знакомые Серафима Елисеева, — пояснила Катя. — Он вырос, возмужал. Хочет доказать свою невиновность малой родине.

— Волчонок? — подал голос из-за забора Карпов. — Ну вы даете! Одно слово… москвичи! Вы с ним аккуратнее. Возмужал, говоришь, отродье цыганское? Ну-ну… Он и вас ночкой темной обоих косой — бац! И секир-башка.

Глава 11

Град кукуев

— Накидали нам баба и ее сожитель много всякого разного, — произнес Гектор, разворачивая внедорожник к пристани. — Факты, слухи, сплетни. Выбирай, налетай… Но! Она ведь и правда что-то нашла тогда у дома ведьмы. Но даже за мзду отказалась нам рассказать. Заметила? Ее прям перекосило от жадности, когда ее Карп заложил… И все равно она промолчала. Нашла важную улику, хранит тайну одиннадцать лет… Или нет? Боится кого-то?

— Немало мы услышали, — согласилась Катя. — Гек, давай оставим Улиту на потом. Без пяти шесть. Симура где нас ждет?

— На городской площади, он мне вчера, прощаясь, скинул название кафе.

— Гек, меня не отпускают слова Карпова про кровь, засохшую на нем, — призналась Катя печально. — Получается, он действительно нам лгал вчера. Кровь свидетельствует только об одном — он находился с отцом во время убийства. А нас уверял, что сбежал от пьяного папаши.

— Свернуть ему щассс шею? Чтобы не огорчал тебя враньем? — хищно предложил Гектор. — Одно твое слово — и нет оборзевшего лгунишки.

— В результате казни мы вообще никогда не откроем тайну дома ведьмы, главную загадку Кукуева, — в тон ему ответила Катя, вздохнув. — А она начинает меня пробирать до костей.

— О! Град Кукуев! Моя прэээ-эээ-лесссть! — Гектор царственным жестом указал вперед, небрежно удерживая руль одним пальцем. — Обитают здесь сплошные ку-ку-кукуйцы и ку-ку-кукуйки. И попрятались они все от нас, москвичей. Блин!

Град Кукуев раскинулся на невысоком косогоре, плавно спускавшемся к пристани на Оке. На противоположном берегу темнел густой лес. Он начинался и сразу за пристанью. Кукуев грибом вырастал из девственных дубрав, рассеченных Окой. У пристани стояла на якоре баржа, груженная песком. На причале громоздились деревянные контейнеры с оконными рамами и дверями.

— Глянул мельком в интернете про кукуевские корни, ценности и достопримечательности, — продолжил Гектор. — Они с былинных времен торговали исключительно лесом. Село располагалось вокруг Кукуевской пристани, а потом купцы-лесопромышленники воздвигли свои конторы и лабазы. Пни, стружки, опилки… Ни кафешантана, ни этуалей. Ценности патриархальные, кондовый Домострой. Кутить со своим самоваром гоняли в Тулу. А интеллигенция Серебряного века принципиально селилась на дачах в соседней Тарусе.

— Улита упомянула пропавшую из Кукуева Ариадну Счастливцеву, — заметила Катя. — Наверняка назвали ее в честь дочери Цветаевой. Ариадна Эфрон тоже маленькую дачу себе построила в Тарусе в память о матери. Но куда могла деться Ариадна Счастливцева?

— Разберемся, — пообещал Гектор и сбросил скорость: они ехали по центральной улице Кукуева. По обочине на трех лапах скакала дворняга с обрывком веревки на шее. Козы паслись на проплешине между заборами.

Град Кукуев показался Кате неприветливым. Сравнения с уютной, пусть и слегка сонной, но милой Тарусой он не выдерживал. Тоже сонный… нет, дремотный… затаившийся за своими заборами. И сумрачный в свете догоравшей над Окой вечерней зари. Фонари вдоль дороги еще не зажглись. Тени царили в Кукуеве. И крадущаяся из окрестных лесов ночная тьма. Вокруг главной площади несколько старинных домишек. Бывшие купеческие конторы, выкрашенные желтой охрой, в которых располагались местные магазинчики. Приземистое здание в стиле сталинского ампира с тремя колоннами и козырьком в виньетках из хлебных колосьев — городская администрация. Крепкие новые частные кирпичные коттеджи на просторных участках за высокими заборами, и вперемешку с ними старинные мрачные лабазы: верх из темного сгнившего дерева и каменный низ. На отшибе — две серые хрущевки и девятиэтажка, каменным зубом смотрящаяся на фоне вросших в землю деревенских изб в три окошка с чердаками-скворечниками и старенькими «Ладами» под навесами.

Шесть вечера — вроде самый час пик. Но главная улица Кукуева совершенно безлюдна. Никто не спешит с работы домой… И машин нет. Лишь на заасфальтированной площадке у продуктового магазина остановился мотоциклист, затянутый в кожу. Снимает мотоциклист свой черный шлем.

Симура… Бродяга Кэнсин прибыл на их встречу. Не опоздал.

Гектор остановил «Гелендваген». Вышел и помог Кате выбраться. Левую руку он вскинул под углом со сжатым кулаком и опущенным вниз большим пальцем. Приветствие байкеров. Не «Виктория» их знаменитая, с поднятыми двумя пальцами, символ мира, а более сложный жест, типа: «Ну, здравствуй. И живи, пока я разрешаю».

Катя, в отличие от мужа, причислить студента мехмата МГУ к классическим байкерам затруднилась. Мало ли у кого мотоциклы сейчас? Симура на приветствие Гектора просто рассеянно помахал им. Гектор крепко взял Катю за руку и… повернулся к Симуре спиной, повел Катю за собой прямиком в продуктовый магазин.

— Гек, а он…

— Плюшки. С корицей твоих любимых наверняка нет, но на ужин выпечкой разживемся. Бубликами кукуйскими. — Гектор с улыбкой подмигнул Кате. — А пацан сейчас сюда подгребет. Пусть побегает за нами, лгун.

В торговом зале воняло квасом. На полу стоял ящик с бутылками, одну из которых из-за неплотно пригнанной пробки «расперло» от тепла. Она исходила белесой пеной. Растекшуюся лужу шваброй собирал в ведро продавец в синей робе. Катя и Гектор прошли мимо морозилки с пельменями на развес к стеллажу с хлебом. Его аромат — душистый, аппетитный — перебивал квасной запах. Катя взяла половинку «ржаного» и четвертушку «деревенского». Гектор искал плюшки на стеллажах, не нашел.

— Сейчас пробью вам покупку. — Продавец, он же кассир, прислонил швабру к морозилке, не закончив уборку.

Катя обратила внимание: продавец возрастом лет за двадцать, темноволосый, крепко сбитый, спортивный, но… изуродован кем-то. На его щеке от глазницы до подбородка большой рваный шрам. Даже нижнее веко повреждено им. Из-за шрама, когда он смотрит в упор, создается впечатление косоглазия. А без шрама выглядел бы симпатичным: смесь азиатских и кавказских черт, широкие плечи, нос с горбинкой.

В магазине появился Симура, забрал с хлебного стеллажа белый батон, завис у витрины с нарезками.

— Колбасы мне сырокопченой и сыра, — попросил он продавца со шрамом.

Тот дотянулся до товара, достал упаковки и…

Дальнейшее заставило Катю задуматься.

Продавец со шрамом буквально впился взглядом в Симуру. И тот ощутил чужое внимание. Они смотрели друг на друга. Затем Симура расплатился картой, сгреб покупки и вышел вон.

На площади он прервал молчание, обратился к Кате и Гектору:

— Спасибо за приезд. К матери моей сейчас отправимся все вместе? — Он оглянулся на магазин. Продавец со шрамом вышел наружу и не спускал с них глаз. — Я ей звонил с дороги. Она дома.

— Отлично. Навестим для начала твою мать, — принял его предложение Гектор.

А Катя… она сама все оборачивалась на продавца со шрамом, когда садилась в машину. При Симуре на площади она решила не обсуждать с мужем сцену в торговом зале. По пути поделиться тоже не успела: буквально через три минуты мотоцикл Симуры, следовавший впереди них, затормозил у двухэтажного кирпичного дома за трехметровым забором, опутанным сверху колючей проволокой.

Глава 12

Мать

Катя впоследствии вспоминала встречу с матерью Серафима, Аксиньей Елисеевой, в девичестве Бодаевой, со смешанным чувством. Они с Гектором сразу очень много узнали о прошлом семьи и одновременно явились свидетелями тяжелой, крайне болезненной, почти чудовищной сцены между матерью и сыном.

На звонок Симуры в калитку грянул злобный лай псов.

— Мать, загони своих кобелей! — крикнул Серафим. — Я к тебе в гости с друзьями!

Они ждали снаружи. Их не впускали.

— Дом ваших родителей? — уточнила Катя.

— Отец построил его для себя и семьи еще до моего рождения. — Симура вновь нажал звонок калитки, долго не отпускал. — Сюда, в коттедж с ванной и со всеми удобствами, он перевез бабку с дедом с Кручи. Бабка моя была цыганкой из табора, певица хора. Отсюда ее «Скорая» в старости увезла в больницу. А вам здешние наврут — в доме ведьмы она скончалась.

— Нет, нам о ее смерти ничего не известно, на ферме в Лушево нам лишь сообщили, что она цыганка с Целины, из Казахстана, — мягко ответила Катя. — Вы здесь провели часть детства?

— Да, отсюда меня родители возили в школу в Тарусу. Отец мне построил беседку в саду, играть и решать задачи по математике даже летом, в каникулы. Резную, она похожа на дом на Круче наших стариков, тоже голубая, ажурная.

— У вашего отца имелся ведь еще сын от первого брака? — осторожно продолжила Катя.

— Брат Тимур когда-то тоже жил здесь. А затем папа его отослал в Москву учиться. Тетя Света его опекала в Москве. Но он умер еще до моего рождения. Я лишь его фотки видел.

— Отец особняк на тебя записал? — словно между прочим поинтересовался Гектор, разглядывая колючую проволоку на заборе.

— Нет, не успел. Но он мой по наследству, — ответил Серафим. — И матери тоже. Папа ведь с ней не успел тогда развестись. Мы сонаследники. Она безвылазно торчит здесь со дня его смерти.

— Ваша мать больше не выходила замуж? — Катя подняла голову и вслед за Гектором оценила колючую проволоку наверху — ржавая… с прежних времен она на заборе, и ее не меняли. И крыша дома из некогда добротной импортной металлочерепицы вся в заплатах от протечек.

— Я ж сказал вам в кафе: она пьет. Но к ней разные мужики ходят постоянно. Она теперь здесь местная…

— Кто? — спросил Гектор.

— …шлюха.

— Не надо мать оскорблять, парень. — Гектор обернулся к нему.

— Но вам ведь полная правда нужна для расследования. Лучше я вам выложу факты, чем местные доброхоты. Мать всем дает, кто ее захочет. Наверное, она отцу мстит подобным образом. Распутством.

Лязг. Грохот. Собачий лай. Калитка распахнулась. Они увидели Аксинью Елисееву, пьяную, еле державшуюся на ногах. Катя подумала: если Аксинья родила сына в девятнадцать, то сейчас ей всего сорок один год. А перед ними опухшая, растолстевшая, опустившаяся «тетя Мотя»! От юности, привлекательности ничего не осталось. Лишь волосы — густые, длинные, до поясницы. Ими она, подобно русалке, наверное, и соблазнила годившегося ей в отцы Елисеева… Волосы тоже поредели, спутались, а лицо ее выглядело словно смятая бумага.

— Мама, здравствуй. Я звонил, и я здесь. Впусти нас. — Симура двинулся на мать.

Во дворе у забора две большие клетки — в них метались, гавкали ротвейлер и алабай.

— Кого с собой притащил? Кто они? — прохрипела Аксинья Елисеева.

— Это мои знакомые. Они мне помогают разобраться с нашим семейным делом. Ты знаешь, о чем я. Они вместе со мной докажут мою невиновность в убийстве отца. С дороги!

Пьяная женщина попятилась, давая возможность им всем войти лишь на пятачок у самой калитки, дальше не пустила. Царапнула по Кате взглядом и уставилась на статного, высокого Гектора. Поправила на голове криво сидящий ободок — бархатный, засаленный, но от «Дольче и Габбана», роскошь прежних времен. Пьяные попытки кокетства… Жесты, позы… Сильно накрашенные глаза, мутные от спиртного, массивная золотая цепочка на шее. Облезший бордовый лак на обломанных ногтях. Запах, от нее исходящий — смесь перегара, табака, пота и приторных духов. Аксинья Елисеева улыбалась Гектору, демонстрируя желтые, прокуренные зубы.

— Нанял частных детективов себе, сынок? На какие шиши? — Она разговаривала с Симурой, но не спускала глаз с Гектора.

— Они оба профессионалы. Расследовали убийства. Они поприсутствуют, а мы поговорим, мама.

— О чем? Явился не запылился, как тогда в Тарусу с теткой Светой, — выпереть меня из дома?

— Мы с теткой не собирались тебя выгонять отсюда. Она и в Тарусу пригласила тебя повидаться, намеревалась…

— Выходит, она и тебя к рукам крепко прибрала? Светка — мастерица! Она братцем твоим единокровным командовала. В койку его, дурня, затянула, привязала к себе, стерва жадная! А Гена-то ворона вороной. Не подозревал тогда про шашни сестрицы московской со своим наследничком.

— Мама, мой брат давно покойник. Оставь его. Лучше давай поговорим про наши дела семейные, — оборвал ее Симура.

— О чем мне с тобой, убийцей, толковать? — Кокетливая, жалкая, распутная улыбка, адресованная Гектору, погасла на устах Аксиньи Елисеевой. Лицо ее потемнело, ожесточилось.

— Я отца не убивал, мама! Я тебя всегда уверял: я невиновен!

— А кто ж тогда его на Круче сжег, если вы там вдвоем были? И больше никого!

— Я его не убивал!

— Им можешь заливать. — Пьяная Аксинья ткнула в сторону Кати. — А я тебя видела, когда сообщили мне. И менты мне сказали: в крови отца ваш сын с ног до головы. До смерти не забуду. Я ужаснулась: кого я родила в муках на свет? Дитя или мутанта? Адское отродье? И немудрено, учитывая обстоятельства твоего появления на свет, Сима.

— Обстоятельства? — Катя решила вмешаться в дикий диалог матери и сына. — Откройте сыну их.

— Его отец… Гена мой, меня ж изнасиловал, — выпалила Аксинья Елисеева.

— Мама! — ахнул Симура.

— На корпоративе новогоднем. Напоил меня шампанским, дуру, девчонку. Предложил отвезти домой на тачке. Джип-то наш помнишь, сынок? Мне бы, идиотке, поостеречься: он меня и в офисе часто зажимал, трогал. За грудь хватал, в лифчике соски щупал. Домогался меня. Но стояла новогодняя ночь, петарды рвались в сугробах… Башка моя кружилась от шампанского, я согласилась. А Гена меня прямо в джипе, где тебя потом в детское кресло сажал, на заднем сиденье изнасиловал. Залетела я от него. Не желая родила тебя, убийцу!

— Врешь! — Симура побледнел. Он повысил голос: — Мне тетка совсем иначе ваше знакомство описывала. Отец тогда с бабой Раей сожительствовал. Годы их связь тянулась. А тебе замуж за него самой хотелось, назло твоей матери!

— О, сынуля! Тебе тетка Света в постели и не то еще про меня на ушко нашепчет. Я желала выскочить замуж за Генку-цыгана? Любовника матери?! — Пьяная, почти потерявшая над собой контроль Аксинья — мать, женщина, вдова — подбоченилась: — Мне было девятнадцать лет. Я танцами в Тарусе занималась. Танго, вальс… Я выиграла областной конкурс красоты. А твой папик — лысый, с брюхом, жаба жабой! Скопидом! Если бы не залет… не ты в моем животе, чертов зародыш, я б на него и не глядела даже. За мной парни ухлестывали вроде этого красавца, под два метра! — Аксинья ткнула пальцем в Гектора, хранившего молчание. — Добивались моего внимания! Увивались за мной! Жениться предлагали!

— А ты в отца влюбилась. И ты его бешено ревновала, — не отступал Серафим. — Ты на моих глазах на него с ножом кухонным из ревности бросилась! И когда мы с ним от тебя сбежали в дом Тиграна, ты за нами бросилась следом! Отца «изменщиком» обзывала, прикончить грозилась. И ты…

— Ну, что я?

Стоп. Катя замерла. Истерика, хвастовство Аксиньи… их вдруг как будто ножницами отрезало. Аксинья словно разом протрезвела. Короткий вопрос задан сыну ледяным тоном.

— …это ты его убила, — тихо произнес Симура.

— Гадина… отморозок… меня, мать родную… при посторонних смеешь обвинять… — Аксинья сжала кулаки и шагнула к сыну.

— Отец тебя бросил! Разводился, а ты его отдать другой женщине не могла. Ты его убила. Я часто размышлял, повзрослев… Облить горючкой — только ты способна… никто больше. Явилась на Кручу… и расправилась с ним.

— Сволочь ты! — заорала Аксинья. — Правильно мы с матерью от тебя, твари лживой, тогда отказались! Не захотела я с тобой больше дела иметь. Ты меня в убийстве обвиняешь… Подонок! Ты сам его убил на Круче! Он ведь довел тебя. Ты забыл про его издевательства? Давил он тебя дома, словно червя, да, видно, мало! И на Круче, куда вы вдвоем от меня скрылись, он над тобой изгалялся. Наверняка воспитывал тебя, пьяный, уму-разуму учил. Он ведь обожал всех учить, давить, командовать! Он лупил тебя. А ты ему отомстил. Подкараулил его сонного!

— Отец меня не бил. Мы с ним рыбачили. Поймали сома. Я его вез в лодке в брезенте. — Симуру всего трясло от волнения. — Тебе отлично известно: отец на меня никогда руку не поднимал. Он и на тебя руки не поднимал! И с бабой Раей всегда вежливо обходился. А она его еле терпела. Я в ее глазах читал злость. Отец при мне лишь однажды сорвался на твою подругу.

— Евдоха меня тогда защищала. Она всегда стояла за меня, а не за Генку с Арькой!

Катя вновь насторожилась: в бедламе семейного скандала внезапно мелькнул призрак Ариадны Счастливцевой, исчезнувшей без следа. И возник новый фантом — некая Евдоха, подруга Аксиньи.

— Помнишь Евдоху? — продолжала Аксинья. — Генка ей врезал, клыки передние почти выбил. Я ее в ванной у нас дома умывала, вся раковина в крови… А ты, поганец, глазел. А потом уполз наверх решать свои задачки по математике. Хоть бы посочувствовал. Я Евдоху таблетками от боли пичкала, а ты улыбался, созерцая ее лицо перекошенное, синячищи ее… Ты ж сострадания к людям не ведаешь. Евдоха, подружка моя, Генку тогда засудить могла за побои, посадить в тюрягу. Она меня пожалела, я ее на коленках молила не вмешивать ментов… А ты, гаденыш, вырос и нанял себе бывших легавых и сейчас при них смеешь меня, мать, обвинять в убийстве! Еще слово вякнешь — я тебя прокляну!

— Мать!

— Прокляну! — Аксинья на нетвердых ногах приблизилась к сыну. Заглянула ему снизу в глаза. — Ну? Рискнешь?

Симура молчал. Его мать тоже. Бешено лаяли псы в клетках.

Катя почти жалела об их с Гектором участии во всем происходящем…

— Пошел вон, говнюк! — властно, совсем трезво приказала Аксинья Елисеева сыну. — И своих знакомцев забирай. Не то я на вас собак спущу. А посмеешь со Светкой, теткой — любовницей своей, затеять дележку нашего дома по суду с адвокатами, явлюсь в Москву. Сердце из груди вырву и ей, гадине ненасытной, и тебе — выродку. Убийце!

Глава 13

Дом ведьмы. Странности начинаются

Выгнанные взашей, Катя и Гектор за воротами негостеприимного дома Елисеевых хранили молчание. Серафим вытер рукавом байкерской куртки глаза. Слезы или пыль дорожную смахнул? У него зазвонил мобильный, он глянул на дисплей — искаженные черты его лица разгладились. Он отошел в сторону. «Завтра вернусь, — донеслось до Кати и Гектора. — И я по тебе сильно скучаю. Но мне необходимо задержаться… Целую… твои сладкие губы… И еще ты знаешь где».

Возбуждение, юношеское нетерпение, нежность… Кате невольно сразу пришли на ум слова его матери Аксиньи про тетку-любовницу. Светлана Елисеева — сколько же ей лет? Правда, она не родная сестра его отца, а троюродная, разница в возрасте у них с братом может оказаться солидной. Но она в оные времена опекала еще старшего сына Елисеева Тимура, погибшего при невыясненных пока обстоятельствах, и вроде соблазнила его, по обвинениям Аксиньи. Неужели и двадцатидвухлетний Симура — звезда кафедры теории чисел — попал в ее сети? Аксинья, пусть и пьяная, яростная, неистовая в своей озлобленности, но она им сейчас не лгала про сестру бывшего мужа. А Симура в кафе выдал им неправду насчет наплевательского отношения тетки к нему — воспитаннику, чьей опекуншей и законным представителем она являлась в детстве и распоряжалась его имуществом. «Он именно с ней общается по телефону… И в кафе тогда тоже они ворковали. Тетке Свете Бродяга Кэнсин столь пылко обещает вернуться и целует ее губы. Невероятно! Нет, нет… У него наверняка есть подружка — сверстница», — одернула себя в размышлениях Катя. Но следующая фраза Симуры: «Плевать нам на сплетни, я люблю каждую твою морщинку, каждую складочку на теле» — заставила ее вернуться к своим подозрениям.

Катя вопросительно посмотрела на Гектора. Шлемоблещущий тоже все слышал. Но оставался невозмутим.

— Наши планы на вечер? — поинтересовался он коротко, когда Симура закончил беседу и вернулся.

— Я звонил с дороги и бабе Рае, — ответил тот. — Она удивилась. Всполошилась. Согласилась встретиться. Правда, только завтра. Сегодня она допоздна в своем офисе. Заявила мне, что у нее в цехе крупные неполадки с оборудованием. Баба Рая расстроена: бизнес для нее — все. Она человек дела. Трудоголик. Железная леди у нас в семейке. Завтра в восемь она нам рандеву назначила.

— Вечера? — уточнил Гектор.

— Утра. — Симура развернул мотоцикл. — И не дома, и не в офисе. У поворота на Птичий мыс. Ей удобно, по пути в цех.

— Бабушка разве живет не с дочерью? — Катя кивнула на дом Елисеевых за колючей проволокой, охраняемый алабаем и ротвейлером.

— Они с моей матерью когда-то ютились в однушке в хрущевке — заметили, наверное, развалюхи. А затем баба Рая начала работать у отца в фирме. Она брала кредиты в банке и построила сама себе коттедж рядом с возводимым тогда экоотелем, воспользовалась его инфраструктурой, подключилась к их водопроводу, электричеству. Еще до моего рождения она свила собственное гнездо.

— Плюс-плюс. В восемь, с первыми лучами солнца, — кивнул Гектор. — А слабо, самурай, сгонять в дом ведьмы на ночь глядя? Прямо щассс?

— Хотите видеть, где убили отца? — Симура обернулся к Кате.

— Да. — Катя твердо кивнула. Гектор Шлемоблещущий под занавес желает понаблюдать Симуру на месте трагедии. Пытается закончить день с максимальной пользой для их авантюрного предприятия.

— Выдвигаемся, — почти приказал Гектор. — Дорогу-то, самурай, найдешь?

Симура нахлобучил свой черный мотоциклетный шлем. Гектор и Катя сели во внедорожник.

Лес, лес, лес… сумерки сгущались. А они мчались по разбитому проселку, рассекавшему чащу. Впереди — красные габаритные огни мотоцикла. Он вел их за собой. Ни одной машины не попалось им навстречу. В просвете среди деревьев — узкая багряная полоса на темнеющем вечернем небе. Похожая на длинную кровавую рану… от косы-литовки… Взмахнули ею и… распороли осенние тучи…

Лесной проселок сменился заросшей колеей с выбоинами и ямами, полными воды. Мотоцикл впереди вилял, объезжая их. Никто сюда не заглядывал с давних пор. Потом и колея закончилась, они ехали сквозь лес и внезапно уперлись в гнилой черный забор, потемневший от непогоды. Симура остановился. Гектор тоже. Достал из армейского баула фонарь, помог Кате выбраться наружу. Вековые ели окружали их. В заборе среди буйных кустов — еле заметная калитка. Ни замка, ни цепи на ней. Симура попытался ее открыть, у него не получилось. Калитку плотно опутали заросли, обвил засохший вьюнок.

— Выбить ногой проще пареной репы, — заявил Гектор. — Тебе, правда, ее потом на место прилаживать придется, молотком стучать. Не оставлять же двор настежь. А давайте махнем через забор? Легко.

Но Симура упрямо пытался открыть калитку.

— Пенаты, зашибись! — Гектор плечом отодвинул его и потянул калитку на себя. Гнилое дерево затрещало. Гектор дернул сильнее и, ломая ветки кустов, разрывая вьюн, расширил проход. Симура первым юркнул боком в щель.

— Катюша, осторожно, здесь гвоздь ржавый торчит сбоку, — предупредил Гектор.

Катя в сумерках, естественно, не заметила никакого гвоздя. Гектор снова мощно дернул калитку, встал спиной к деревянному столбу, отгораживая от него Катю. Прижимаясь к мужу, она протиснулась на участок. А Гектор повернулся, включил фонарь и посветил на столб. Он ощупывал здоровенный ржавый гвоздь, вылезший наружу и согнутый под необычным углом. Катя видела в свете фонаря: Гектор изучает именно место сгиба, касаясь его пальцами. Что его привлекло в старом гвозде?

Впереди маячили сплошные заросли. Катя попыталась продраться сквозь них. Ветки хищными пальцами моментально вцепились в ее длинные волосы, распущенные по плечам.

— Тихонько, не дергай. — Гектор бережно освободил ее. — Иди прямо за мной.

И он начал продвигаться вперед, прокладывая всем корпусом сквозь сплошные заросли кустов путь для себя и Кати. Сбоку тоже трещали ветки: Бродяга Кэнсин ломился на свой участок. Вокруг царил мутный, душный, сырой сумрак, их частоколом обступали со всех сторон старые деревья с узловатыми стволами, покрытыми зеленым мхом. Кроны их были подобны шатру.

Дом ведьмы среди девственного леса, тронутого красками осени.

Стоп.

Катя замерла.

Деревенская изба в три окошка с резными наличниками, выкрашенная голубым цветом… Она отлично помнила описание Симуры в кафе, да и после он его повторил, сравнивая дом своих предков с беседкой, выстроенной для него в детстве отцом. Почти Пряничный домик из детской сказки, обиталище чудовища…

Но где же он?

Бревенчатый сруб под шиферной покатой крышей, представший перед их взором на участке, черный от дождей и непогоды, имел всего одно окно. Никаких резных наличников. На бревнах — следы коричневой краски… Дом ведьмы когда-то давно раз за разом красили обычным суриком. Сбоку прилепилась ветхая терраска. Крыльцо в три ступени — из бруса с навесом — довольно просторное, широкое.

Симура ошарашенно уставился на дом. На лице его — искреннее недоумение. Почти испуг.

— Мы с женой несколько иначе представляли пенаты по твоему описанию, — хмыкнул Гектор. — Где же резные наличники?

— Я… я не знаю… Они были! Я помню! — Симура обеими ладонями потер глаза, будто морок прогонял. — Дом не тот!

— В смысле — не тот? — спросил Гектор. — Мы не туда приехали? Ты ж вел нас. Мы следовали за тобой.

— Вел… Здесь была всегда одна дорога…

— Куда? К дому ведьмы? — Гектор разглядывал сруб, крашенный суриком, под шиферной крышей.

— Я по навигатору гнал к речной станции. В навигатор ее забил! — Потрясенный Симура обернулся. — Невозможно заблудиться. Речная станция внизу на Оке. Причал. Дед же мой был бакенщик! А дом их с бабкой рядом, на Круче.

И он ткнул в глубину заросшего участка.

— Но это не тот дом! — воскликнул он с дрожью в голосе.

— Наверное, вы все же ошиблись, — предположила Катя. — Мы свернули не туда.

— Мы не сворачивали! Вы ж свидетели: нет никаких поворотов в лесу. Но дом… дом другой! — Симура уже почти кричал. — Он был голубой. И окошки другие. Наличники я помню. Я же не сумасшедший!.. У меня с собой ключи от нашего дома. Но он не тот!

Он выхватил из кармана байкерской куртки связку ключей.

— После расследования полиция ключи твоей тетке Светлане вернула? — уточнил Гектор. — Хибара-то на тебя была записана, да? Ей, опекунше, и отдали, не матери с бабкой.

— Ключи от того дома. Настоящего. — Симура, казалось, не мог прийти в себя от шока. — А этот… другой!

— Ключи годятся к замку? Проверь сам, — велел ему Гектор.

Катя терялась в догадках: что происходит? Где они вообще? Куда занесла их нелегкая?

Симура медленно взошел на крыльцо. Сунул ключ в замок.

— Не подходит! — воскликнул он радостно. — Я ж говорю: дом… исказился!

Катя, словно в самом начале их знакомства с этим невероятным делом, ощутила холод внутри. Она не могла определить: пугает ли ее сейчас больше обстановка — сумерки, тени в кустах и дом ведьмы, изменившийся за одиннадцать лет до неузнаваемости, — или же его нынешний молодой хозяин? Во взоре Симуры недоумение и… страх.

Гектор поднялся на крыльцо. Проверил связку.

— Ключ от навесного замка. А здесь врезной, — пояснил он. Сам нашел в связке ключ, вставил, повернул, чуть нажал и… дверь со скрипом отворилась.

Симура попятился, едва не упал со ступенек.

— Ключ именно от этого замка, парень. — Гектор вытащил ключ, осмотрел его, затем посветил фонарем на дверь, на раму, оглядел замочную скважину. — Все чисто. Никаких следов взлома никогда не существовало. Полиция закрыла дверь на замок. Ключ они сначала изъяли, затем отдали твоей тетке.

— Но это другой дом! Я наш дом отлично помню! — Симура вновь истерически повысил голос. — Я ж не рехнулся!

— Ты с теткой, оказывается, все же мать навещал, пусть и в Тарусе, — напомнил Гектор. — Хотя нам с женой в Серебряном Бору и Сене рассказывал другое. А сюда ты не заглядывал все одиннадцать лет?

— Нет!

— Проверим дом внутри. Затем участок.

— Нет. Сначала участок!.. — Симура буквально слетел с крыльца. — Я внутрь сейчас не хочу… Не пойду я! Просто наваждение…

Он кинулся прочь от сруба из бруса в заросли.

Сумерки сменились тьмой. И уже не понять: то ли лес кругом, то ли сад заросший, запущенный. Кусты смородины — Катя споткнулась в них обо что-то. Ржавое корыто… ведро.

Она оглянулась на мрачный силуэт бревенчатого сруба. Елисеев-старший… Генка-цыган, полусожженный, израненный, перед этим домом валялся мертвый? Или перед тем, другим — голубым, в три окошка с резными наличниками? Они с Геком не догадались конкретно и точно расспросить Улиту о самом месте происшествия… Им и в голову не могли прийти необъяснимые странности с местом убийства!

И разве за одиннадцать лет могло все вокруг превратиться в дремучие заросли? Правда, в доме ведьмы и тогда никто не жил, дед и бабка-цыганка еще до появления на свет младшего внука переехали с Кручи в кирпичный особняк за колючей проволокой в Кукуев. В их прежнем обиталище все ветшало, приходило в упадок…

Гектор спрыгнул с крыльца, взял Катю за руку. Она оборачивалась на дом.

— Круча наша… — донесся из темноты растерянный голос Симуры.

Из кустов они вышли на открытое место. Никакого забора — внизу Ока. Справа в стороне — огоньки, небольшой причал. Речная станция. И на воде огни — маяки, обозначающие фарватер и мели для барж. Круча не гиблый обрыв, нет, всего лишь высокий берег, подмытый волнами.

— Вниз вела деревянная лестница, — сообщил Симура. — К дедовскому сараю и мосткам. В сарае дед держал лодку и отец оставлял моторку и лодку резиновую, мы на ней ходили на рыбалку.

— Когда поймали сома? — Гектор посветил фонарем вниз. — Там остатки гнилых ступенек. И часть перил.

Катя, испытывая жгучее неуемное любопытство, сунулась было сама смотреть. Гектор поймал ее.

— Спокойствие, только спокойствие. — Он светил фонарем вниз, рискованно балансируя вместе с Катей почти на самом краю. — Мостков нет, а гнилушка-избушка, сарай внизу, — живехонька. Симура, а где лодки ваши сейчас?

— Кажется, тетка их продала через компаньона отца Тиграна, она упоминала. Но давно уже. Ни я, ни она сюда не приезжали из-за лодок!

— Охотно тебе верю. А там что? — Гектор, увлекая Катю прочь от края Кручи, посветил вбок, в заросли лопухов.

Они приблизились: яма с бурой водой, черные доски и остатки «стульчака». На всем тоже следы сурика.

— Уборная, — ошеломленно прошептал Симура. — Наш скворечник-туалет.

— Отсюда ты созерцал плывущие по Оке баржи, восседая на троне? — Гектор озарял желтым пятном фонаря яму деревенского туалета.

— Да. — Симура опустил голову.

— Участок ваш, дедовский. А дом — чужой? — хмыкнул Гектор.

— Я не знаю… я просто в шоке. Я же помню тот наш дом на Круче прекрасно.

— Айда теперь внутрь, — велел ему Гектор.

Они вернулись к срубу. В кустах у его стены металлический шкаф. Гектор его открыл — газ баллонный. Рядом другой шкаф, на замке. Гектор рванул дверцу — замок треснул и слетел.

— Бензиновый генератор, — объявил он.

Взошли на крыльцо. Гектор снова осветил дверь и раму, притолоку, косяк. Нечто привлекло его внимание сбоку, на бревнах. Он провел ладонью по шероховатому потемневшему дереву, колупнул. Катя не увидела ничего, кроме выщерблины, словно щепка отлетела… Но Гектор отвлекся: из дома до них с Катей донесся изумленный придушенный возглас Симуры. Внутри пахло плесенью и сыростью. Желтое пятно фонаря скользило по бревенчатой стене. Захламленная терраска, кухонка с газовой плитой без окон, низкий современный холодильник. Большая печь.

— Наша печка. — Симура потрясенно разглядывал ее, словно чудо чудесное. — Мы ее топили тогда с отцом. Дрова в поленнице у забора.

В двух комнатах, точнее, одной просторной, разделенной перегородкой из досок, — зеркало у окна, старая советская «стенка», стол, раскладной диван с пятнами. И за перегородкой в помещении без окна — ничего, пусто.

— Спальня деда с бабкой, кровати их отец разломал и сжег в печи: от клопов. — Симура разглядывал дощатый пол. — Я спал за перегородкой на раскладушке.

Сложенная раскладушка прислонена к стене из бруса. Симура приблизился к дощатой перегородке.

— Здесь зияли дырки, свет меня разбудил, — сообщил он и… палец его скользнул по дереву, нашел одну дыру в перегородке — след от сучка, вторую…

— Когда вы здесь жили и рыбачили, ты спал на раскладушке за перегородкой, а отец твой — на раскладном диване в комнате? — уточнил Гектор.

Симура кивнул и прошел в «залу» к дивану, покрытому толстым слоем пыли.

— Ладно, закругляемся, — объявил Гектор. — Полиция одиннадцать лет назад здесь все обшарила, осмотрела, изъяла все улики. Вниз к лодочному сараю сейчас, во тьме, спуститься сложно. Отложим на потом. Запирай опять на замок свои пенаты.

— Вы уезжайте. А я останусь здесь, — сказал Симура.

Катя не вмешивалась. Парень сам решает. Но ей не хотелось бы оставлять его в доме ведьмы одного ночью. А причина? На душе было неспокойно…

— Точно? Охота переночевать здесь? — спросил Гектор.

— Мне надо разобраться. Подумать.

— Вольному воля. — Гектор внимательно его изучал. — Генератор включишь. Может, он еще пашет. Я тебе сейчас бензина солью. Поделимся топливом с тобой.

— А здесь хранились свечи.

Симура сомнамбулой шагнул к «стенке», секунду колебался, выдвинул ящик серванта и… достал толстую белую оплывшую свечу. Он уставился на нее, будто не веря, а затем разжал пальцы, и свеча шлепнулась на пол.

Он вышел на крыльцо их проводить. Гектор вел Катю через проход в зарослях. Они уже потеряли Симуру из вида во тьме, но знали: он смотрит им вслед. Они почти физически оба ощущали его пристальный взгляд.

— Катя, твои впечатления? Позарез надо мне тебя послушать, — объявил в машине Гектор, включая зажигание.

— А у меня нет слов, Гек, — честно призналась Катя. — Он свой собственный дом не узнал!

— Прикинулся идиотом? Разыграл нас? — Гектор вырулил на лесную колею в темноте.

— Я не знаю. Гек, ты видел его лицо? Разве он гениальный актер? Он обычный двадцатилетний студент.

— Не обычный. Подозреваемый в убийстве.

Катя молчала. Муж ждал от нее комментариев, выводов, догадок, предположений. А она пока не в силах даже описать свои эмоции и ощущения от посещения дома ведьмы. Они вновь мчались сквозь лес. И он не отпускал их. Гнался за ними по пятам. Лишал их покоя и способности правильно оценивать скрытое в его чаще, за хвойным пологом.

— Парадокс, Гек, — молвила Катя, глядя во тьму. — Если Серафим — убийца отца, мы с тобой выступаем на его стороне. Против всех. Против града Кукуева.

Гектор резко повернул голову к ней:

— Убийца… А мы… ты на его стороне. Катя, ты целиком и полностью на стороне убийцы. Случалось и прежде, а?

Он не отрывал глаз от нее. Сразу забыв про Кукуев, лес, тьму. Катя поняла, о чем ее муж думает сейчас. Совсем не о тайнах дома ведьмы…

И она уже отринула их от себя.

Вспомнила иное. Гораздо более важное для них с Гектором.

Их долгий разговор после возвращения из клиники.

Гектор тогда рассказал ей все. О годах скитаний по Кавказу, Ближнему Востоку, Сирии… О командировках, боях с террористами, поисках тех, кто покалечил его под сенью горы Тебулосмта. О возмездии каждому из своего личного списка приговоренных к ликвидации. Отмщение…

Водку он больше не пил. Говорил, потом умолкал надолго, вспоминая детали… Задыхался…

Катя слушала его, не перебивая. Не задавала вопросов, ждала, когда его голос срывался и он гасил в себе всколыхнувшуюся внутри ненависть, давил глухие рыдания, рвавшиеся наружу… Катя лишь крепко, очень крепко обнимала его, защищая — от себя самого. От разрушительной жестокой памяти, от угрызений совести… Всем своим существом она делила с ним его боль.

Никто, никто в целом свете не видел таким полковника Гектора Игоревича Борщова-Петровского. Ни враги, ни знакомцы во всех уголках Востока… Друзей-то он не имел… Лишь Катя знала его, своего мужа, настоящим… истинным Гектором из Трои.

Он умолк. А она открыла ему без утайки свое сокровенное — самый страшный день в жизни, когда сидела в заложниках в оружейной комнате и ждала неминуемой смерти — либо от того, кто ее захватил в заложники, либо от своих же коллег из полиции. Спецназ ведь готовился закачать в оружейный бункер спецсредство, газ, не рискуя открытым штурмом. А с газом — рулетка: либо откачают потом в реанимации, либо — конец. Катя, в отличие от мужа, во время исповеди не могла сдержать рыданий, признаваясь Гектору в животном ужасе, испытанном тогда. Никто ведь не собирался ее вызволять, отбивать у преступника в опасной схватке. Все стремились быстро прикончить его газом и отрапортовать, сведя к нулю собственные минусы и просчеты, не боясь в случае невезения пожертвовать жизнью сотрудницы пресс-службы. И Катя, давясь слезами, шептала Гектору:

— Именно тогда что-то сломалось у меня внутри. Глаза мои открылись на происходящее. Я поняла: мне не на кого надеяться. А потом я встретила тебя. И лишь один ты, Гек, поставил ради меня жизнь на карту, закрыл меня собой во время взрыва в Жаворонках, поймав осколок…

И она поцеловала его шрам от осколка.

А потом спросила его:

— Значит, ты всех прикончил, кто истязал тебя?

— Да, — ответил Гектор.

— Или кто-то живой остался?

— А что? — Он смотрел на нее пристально. И печально.

— Я подумала: если некто скрылся, заполз в щель в Катаре, в Иордании, Кувейте… Мы с тобой в Турцию отправляемся, в Трою, а могли бы вместо нее заняться поисками. Продадим нашу квартиру на Фрунзенской, мою бывшую. Деньги потратим на возмездие. Террорист, чеченец, знает тебя, а меня — нет. Я тебе помогу достать змею из норы.

— Катя, я тебя не узнаю, — прошептал Гектор, целуя ее губы.

— Я больше не служу в полиции. Мы с тобой теперь единое целое.

— Даже если бы кто-то из них остался, — ответил ей Гектор тогда, — я бы никогда не допустил твоего участия. Мои дела есть мои дела. Но никого больше нет. С последним я расквитался за месяц до нашей с тобой встречи в Староказарменске. Я работал в Конторе в 66-м отделе, но слух клубился: последнего из моего списка засекли в оазисе на границе Ирака с Ираном. И я подписал очередной «сирийский контракт» на полтора месяца. Грохнул игиловца, командира отряда в Ракке, — это входило в мой контракт, а затем уже сам, один, перешел сирийскую границу и рванул на машине к оазису.

Гектор тогда умолк. Перед его глазами всплыла незабываемая страшная картина. Гребень песчаного бархана. Пустыня. До границы с Ираном — десять километров. Внизу — его арендованный джип, простреленный в пяти местах. А они с Шамилем, чеченцем, бывшим боевиком, на бархане. Оба в крови. Гектор захватил его в оазисе, на женской половине дома, где тот прятался, прикончив его охранников. Шамиль в схватке исполосовал его кинжалом — прадедовским, знаменитым, им он не раз хвалился на камеру, перерезая горло захваченным в плен… Гектор сломал ему обе ноги и обезоружил. Всадил его кинжал ему в грудь. На гребне бархана он сидел и смотрел на умирающего врага. А тот, изрыгая проклятия, хрипел: «Я ж тогда в ущелье вставил тебе катетер и прижег твою рану в паху факелом! Этим я тебя спас, ты бы кровью истек! Факелом издревле всегда прижигали подобных тебе! Даже в султанском гареме. А после я поднял тебя на ноги! Погнал, заставил идти! Если бы не я, ты бы подох. А я подарил тебе жизнь! Всевышний не простит тебе моей смерти! У меня тоже больной старый отец, кто о нем позаботится? У меня шесть жен и пятнадцать детей! Ты меня выследил, победил, а теперь спаси! Я жить хочу! Отвези меня к врачу через границу! Пес! Гяур! Ibn Zana![9] Полуевнух!!»

По холеной бороде Шамиля текла слюна, смешиваясь с удом и розовым маслом. Он орал и царапал песок. Гектор наклонился и… выдернул кинжал. Шамиль испустил дух.

— Гештальт мой закрыт, — объявил Гектор Кате. — Теперь мы с тобой едины. И порядок у нас следующий: тебе все целиком, без остатка. И вся моя кровь до последней капли — тебе. А ты — что сама мне подаришь, тем и счастлив буду. Даже когда ты на меня просто глядишь… у меня сердце заходится.

— Нет, Гек, порядок у нас другой, — твердо возразила тогда Катя. — И тебе все целиком. Без остатка. Ты мой муж. Я с тобой — во всем. Везде. И до конца.

Погрузившись мысленно в тот их знаковый разговор, Катя полностью отрешилась от Кукуева, сосредоточилась на муже.

Гектор остановился.

Она увидела место, выбранное им «сюрпризом» для их проживания.

И у нее захватило дух!

Глава 14

Бабка

На следующее утро Катя и Гектор на встречу с Раисой Бодаевой, бабкой Симуры, опоздали. Гектор гнал на большой скорости по навигатору. С поворота на Птичий мыс они заметили съехавших с дороги на песчаный пляж мотоциклиста и вишневый кроссовер. Симура беседовал с женщиной в деловом костюме. Их фигуры выделялись на фоне пустынного пляжа, реки и хмурого осеннего неба.

Катя подумала: окрестности словно в их с Гектором «локации», куда они добрались вчера вечером. Пейзажи, исполненные одиночества, величия и красоты… Но пляж Птичьего мыса принадлежит экооотелю, в летние месяцы он переполнен отдыхающими. А в поле за поворотом к нему вдалеке маячат мрачные фабричные строения.

Вчера на КПП охраны экоотеля Гектор забрал ключи, и они свернули на безлюдную бетонку, освещенную редкими фонарями. В излучине Оки, в плавном изгибе ее русла образовался полуостров с широкими заливными лугами. Здесь располагались «скандинавские» коттеджи на большом удалении друг от друга. Два предназначались для компаний, а третий, самый дальний, — для пар, ищущих уединения. Вид, открывавшийся с веранды коттеджа и из панорамного окна (одна стена дома представляла собой сплошное стекло), даже ночью заставил Катю замереть от восторга. Осенняя луна плыла среди туч, освещая заливной луг, полого спускавшийся к Оке. В черной воде — яркая лунная дорога… Ширь, простор, воля… Словно они с Гектором одни в целом свете, затерянные среди луговых трав на бескрайних речных берегах…

«Скандинавские» коттеджи в прежние благодатные времена заказывали в Швеции со всем оборудованием — от душевой кабины до электроплитки и посудомойки на небольшой кухне. Бытовая техника хоть и не новая, но работала исправно. Помимо кухни в коттедже была спальня с окном во всю стену, а в ней электрокамин да широкая кровать. «Нам больше с тобой ничего и не надо», — хрипло прошептал Гектор, сбрасывая пиджак, сдергивая через голову худи, заключая Катю в объятия. И сразу они обо всем забыли. Даже об ужине, а столько ведь накупили. Уже в постели среди ночи, ощущая волчий голод, решили все же поесть — обошлись творогом да бутербродами с маслом. Заснули в третьем часу…

— День добрый, мы Борщовы-Петровские. Моя жена Катя. Я — Гектор. Ваш внук, наверное, уже поставил вас в известность о нас и о наших общих делах, — представился Гектор Раисе Бодаевой, когда они подъехали на пляж Птичьего мыса.

— Серафим мне намедни и сейчас много всякого-разного наговорил. — Раиса Бодаева оглядывала их с тщательно скрываемой неприязнью, подозрительностью и недоумением. — Довольно неожиданно. Я слегка в растерянности.

«Что-то не похоже», — подумала Катя. Перед ними с Гектором деловая женщина — и по облику, и по сути. Собранная, сдержанная, ухоженная и… хотя неброско, но почти роскошно одетая для «глубинки». Дорогой серый брючный костюм люксового бренда. Бабка Симуры небрежно носила его с модными кроссовками. А под пиджак надевала кашемировый свитер. Внешне она напоминала Джейн Биркин в ее зрелые годы. Правда, волосы красила в стальной цвет, скрывая седину. Подтянутая, поджарая, следящая за собой в свои «прилично за шестьдесят», она выглядела намного лучше, свежее, здоровее сорокалетней дочери-алкоголички.

— Серафим, оставь нас. Пройдись, подыши воздухом, — властно велела она внуку.

Симура молча повернулся и побрел по песчаному пляжу. Он сел поодаль на корягу, вынесенную рекой на берег. Одинокая фигура… черный, нахохлившийся вороненок, выпавший из родного гнезда… Катю посетило предчувствие: не дождутся они с Геком и от «бабки Раи» сведений в пользу внука.

— Он мне выдал: «Хочу доказать свою невиновность в убийстве». А вы, мол, ему помогаете искать доказательства. И планируете создать о нем документальную книгу. — Раиса Бодаева явила им резкий, четкий профиль. — Супружеская пара — писательница и спецагент, воевавший в Сирии. Так он вас представил мне. Где он вас откопал?

— Мы случайно познакомились через его приятеля. Я бывший полицейский криминальный журналист, работала в пресс-центре, муж тоже служил в силовой структуре, он полковник. — Катя отвечала на неприязненные вопросы Раисы вежливо. Сначала надо удовлетворить ее законный интерес о вмешательстве посторонних в их семейную драму, а затем уж задавать щекотливые вопросы. — Зверское убийство, где главным подозреваемым проходил малолетний ребенок, — крайне редкое и резонансное происшествие. Не скрою, для меня подобные материалы представляют профессиональный интерес. Ваш внук подписал с нами соглашение об использовании информации нашего общего расследования. Серафим сознательно идет на риск будущей публичной огласки всех событий одиннадцатилетней давности: он категорически отрицает все обвинения, навешанные на него в малолетнем возрасте. И желает отыскать истинного убийцу.

— Но это же он сам убил родного отца. — Раиса Бодаева понизила голос до шепота, словно боялась: внук услышит ее. Ветер донесет до него ее слова. — Полиция и прокуратура провели тщательное расследование. Думаете, легко мне, его родственнице, говорить вам подобное сейчас? Да и тогда… я никуда показаться не могла — ни в Кукуеве, ни в Тарусе. Дочь моя заперлась от пересудов дома. А я деловой человек, у меня работа, бизнес, мой цех. Каждый день, выходя в офис и на предприятие, я ловила на себе косые взгляды. За моей спиной шептались. Распространяли о нашей семье отвратительную чушь.

— Позволите нам с мужем задать вам вопросы? — спросила Катя.

— Пожалуйста. Я, естественно, обрадуюсь, если Серафим снимет с себя и с нашей семьи подозрения. Камень свалится с моей груди… Но… это именно он убил Геннадия.

— Мы вчера присутствовали во время его встречи с матерью. Серафим обвинил ее в убийстве из ревности, — сообщила Катя. — А она ему: «Ты — плод изнасилования». Якобы ее муж… Геннадий Елисеев изнасиловал ее в девятнадцать лет.

— Бред невероятный! Аксюта вам и ему брякнула подобное? Она трезвая была? — сухо осведомилась Раиса.

— Подшофе, — вмешался Гектор, состроив сочувственную мину.

— Тогда понятно.

— С их слов нам известно, что вы якобы находились в длительных близких отношениях с Геннадием Елиссевым. — Катя тщательно подбирала слова. Стараясь не задеть, не оскорбить Раису Бодаеву, а то все и на Птичьем мысе быстро закончится, подобно скандалу в фамильном доме с колючей проволокой.

— Одиннадцать лет миновало, а семейное грязное белье постоянно ворошат. Лучше я вам скажу, не то в Кукуеве небылиц вам в уши надуют злыдни. — Раиса подняла воротник пиджака, озябнув на свежем речном ветру. — Мы с Геннадием встречались… нет, практически жили почти двенадцать лет. Обычная история — босс и подчиненная, служебный роман: я у него работала в фирме. Сначала бухгалтером, затем финансовым менеджером, потом главным менеджером по производству. Мы с ним начинали наш бизнес в цеху. Геннадий тогда имел семью, сына. Потом развелся… Это было давно. Еще до рождения Серафима и брака моей дочери с Геннадием. Аксинья выросла на его глазах. Я устроила ее после колледжа на работу в фирму. Наши отношения к тому времени с Геннадием уже практически сошли на нет. Мы охладели. Он обратил внимание на мою юную дочь. Насчет изнасилования — ерунда, выдумки пьяные Аксюты… Да, Гена порой был несдержан в койке, предпочитал жесткий секс с женщинами, мог даже придушить во время… ну, вы понимаете. Искал дополнительной остроты ощущений. Но изнасиловать… Нет! Трусоват, законопослушен он для подобного безобразия. Если бы я тогда получила хоть малейший намек на насилие в отношении моей дочки, я бы его стерла в порошок. Уничтожила. Но не было ничего подобного. Скажу больше: моя дочура сама вешалась ему на шею. И тому немало свидетелей на фирме, в офисе. Аксюта с детства самоочаровалась Геннадием: мы иногда брали ее с собой в Москву, Петербург, жили в хороших отелях, посещали рестораны. Для моей дочери Геннадий с детства стал символом богатой, сытой праздной жизни. Целью… дичью на ее женской охоте. Она тогда против меня бунтовала. Совершала резкие поступки мне назло. Неприятно матери оказаться в подобной ситуации. Но я стерпела. Аксюту Гена не насиловал. Смешно даже подумать! Она ж его прямо в офисе сама соблазняла… Они дверь на ключ запирали в обеденный перерыв. И все знали. И мне докладывали, фальшиво соболезнуя.

— Но брак Елисеева с вашей дочерью тоже не сложился, дал трещину. — Катя снова выбирала слова. — У нас есть информация, что он изменял ей с ее школьной подругой Ариадной Счастливцевой.

— Зачем вам вся эта грязь? — почти огрызнулась Раиса Бодаева, уже не сдерживая злости.

— Ваш внук упорно твердит о своей невиновности. В Кукуеве немало людей, находившихся с вашим бывшим зятем в сложных отношениях, — пояснила Катя терпеливо. — А где непростые и неприязненные отношения, отыщется и повод для расправы. Нам с мужем уже сейчас ясно: кроме вашего внука есть и другие, способные на убийство… Гени-цыгана.

— Ариадна училась с Аксютой в одном классе, — холодно отчеканила Раиса Бодаева. — Они не дружили в школе. Занимались в танцевальной студии в Тарусе. Ариадна — летунья по жизни, часто меняла работу, занятия, а в тот год устроилась учительницей танцев. Ее связь с Геннадием началась в Тарусе. До нас доходили лишь слухи про их перепихоны и тайные встречи. Мою дочь сплетни выбили из колеи. Она ведь обожала мужа. После моих слов вы могли подумать, что она вышла замуж по расчету. Но нет. Моя дочь фанатично любила мужа. Особенно после рождения Серафима. У Аксюты развилось нечто вроде нимфомании. Геннадий отдалялся, а она пуще липла. Он изменил ей — раз, второй. Он, ходок по бабам, и мне ведь изменил с ней. А своей первой жене — со мной.

— Ариадна Счастливцева исчезла, — заявила Катя. — Вроде бы в то же самое время, когда убили вашего зятя. Одиннадцать лет назад. Никто ее больше не видел в Кукуеве.

— Да плевать на шалаву! — Раиса демонстрировала всем видом полнейшее равнодушие. — Ариадна блудила с Генкой в Тарусе, а в Кукуеве она отрезанный ломоть. Есть она, нет ее — всем до лампочки.

— Куда же она могла подеваться? — не отступала Катя.

— Кстати, я же застукала Генку со шлюхой в Тарусе, — вспомнила Раиса.

— А когда именно?

— Они сбежали с Серафимом на рыбалку. — Раиса прищурилась. — В развалюху на Круче, внук наверняка вам рассказал. Удрали они от Аксюты. Еще раньше Геннадий забрал у нее Серафима и съехал до окончания бракоразводного процесса в коттедж в Лушево.

— Рядом с фермой Восьмибратова? Гостевой дом, сдаваемый фермером оптовикам? — уточнил Гектор. Он практически не вмешивался в беседу Кати и Раисы Бодаевой. Но слушал с большим вниманием.

— Именно. Правда, коттедж не Восьмибратова, принадлежит Тиграну Тараняну. Он его тогда предоставил в распоряжение Геннадия.

— Перебрался ваш зять с внуком туда после скандала, когда Аксинья бросилась на него с кухонным ножом? — спросила Катя.

— Насвистели наши злыдни. Успели! — Раиса тяжко вздохнула. — Они разводились. Ссорились. Аксинья в мужа намертво вцепилась, она его не отпускала. Бесилась, страдала, пила… А он от нее, словно заяц, зигзагами петлял. Она и в гостевой дом на ферму пьяная завалилась, в дверь стучала, орала, угрожала. Генка тогда в чем был с перепугу подался на Кручу, прихватив Серафима. Того морально травмировали и пугали их дикие склоки.

— А в Кукуеве знали о его передислокации с мальчиком в дом ведьмы? — поинтересовался Гектор.

— А то нет! От здешней гопоты не скроешь. На народе живем. — Раиса презрительно поморщилась. — Они там спрятались на своей чертовой рыбалке. Но я Гену видела днем в Тарусе у супермаркета со шлюхой в коротких шортах. Катили они тележку с продуктами к его джипу: она бесстыдно клеилась к нему, а он ее за ягодицы лапал прямо на парковке, распутник!

— А Серафим, ваш внук? Присутствовал? — продолжила Катя.

— Его я тогда не видела. Я случайно мимо проезжала, решила купить в супермаркете минералки из-за жары. Наверное, Серафим по магазину шастал, чипсы себе искал.

— Выходит, вы столкнулись с Елисеевым в Тарусе непосредственно перед его убийством? — Гектор смотрел на Раису с высоты своего роста.

— Никому не ведомо точно, когда именно его, беднягу, сожгли на Круче. Полиция не определила. Его в закрытом гробу хоронили.

— Кто из сотрудников полиции, проводивших расследование, с вами контактировал? — задала Катя важный вопрос.

— Майор Буланов, опер из уголовки, — ответила Раиса. — И зампрокурора Гурмыжская. Она взяла дело под личный контроль. Она со мной долго беседовала… И потом вызывала меня к себе. Нас с Аксиньей к Серафиму какое-то время не допускали.

— Они оба до сих пор служат в органах?

— Зампрокурора Гурмыжская умерла десять лет назад. Кстати, следователь тоже потом скончался, говорят, от цирроза печени. А майор Буланов живой. — Раиса помолчала. — Его уволили из полиции.

— За что? — Гектор вновь заинтересовался.

— И его по состоянию здоровья. В Кукуеве болтают: Леху Буланова боженька наказал. Уж за какие грехи… Живет он отшельником в доме покойной мамаши, никому не нужный и всеми забытый. Вы и Буланова навестите? Его «фазенда» за картофельным полем, он поставил себе незаконно дорожный знак: «Кролики на продажу». Именно он раскрыл обстоятельства смерти Геннадия столь быстро. Ему мой внук лично сознался в убийстве. Все в протоколы они записали. Чистосердечное признание…

Раиса Бодаева провела по лицу рукой, будто смахивая невидимую паутину.

— Буланов мне тогда: «Пацан — законченный подонок. Ваш внук — опасный преступник, психопат! — воскликнула она сипло. — Но в тюрьму его никто не посадит по малолетству. О чем я, майор угро, дико сожалею». Я сидела перед ним ни жива ни мертва. Сердце мое разрывалось. Вам Серафим наговорил с три короба, да? Вы ему верите?

— Мы разбираемся. Стараемся вникнуть в ситуацию. Да, считайте, мы с мужем верим и… помогаем ему. — Катя пыталась излучать оптимизм, но и ее голос дрогнул.

— Убийце? — Раиса глянула на нее. — Вознамерился стать беленьким внучок, пушистым и добрым?

— Разве вам бы самой не хотелось установить правду — виновен он или нет?

— Мы с дочерью одиннадцать лет жили с клеймом «родня Волчонка». Его ведь Волчонком в Кукуеве с тех пор прозвали.

— А еще «отродьем», — перебил ее Гектор. — Кукуев-град слишком щедр на кликухи. Сыплются они на нас словно из рога изобилия. Внук — Волчонок, бабка его по отцу — Ведьма, зять ваш и по совместительству бывший амант — Генка-цыган. Прежний здешний участковый — Милон Поклоныч.

— А еще есть Тиграша… Таранька Носатый у нас, — криво усмехнулась Раиса Бодаева. — Тигран Таранян. А меня за глаза люди окрестили Фабрикантшей. А у меня не фабрика, всего-то цех по производству упаковки — даже не средний, мелкий бизнес.

— Слышали мы с женой от Серафима, у вас на производстве проблемы, — опять с непередаваемой сочувственной миной заметил Гектор.

— Линия полетела на… Автоматизированная, — по-простецки выругалась Раиса. — Хоть плачь, хоть рыдай. Цех встал. Мы в полной, извините, «ж».

— Цех перешел к вам во владение после гибели Елисеева? — Катя подобный же вопрос задавала и фермеру Восьмибратову.

— Я цех через полгода после смерти Геннадия сначала арендовала у Тиграна Тараняна. К нему все елисеевское в руки само приплыло, движимое и недвижимое: предприятия, уставной капитал. Через год я вложила прибыли и кредиты в покупку цеха. С него мы с Геной начинали бизнес когда-то. Еще выбирали: выгоднее запустить цех колбасный либо упаковочный? Выбрали вместе упаковку. Я всю жизнь в цеху. Развивала производство, налаживала контакты с торговыми сетями, базами, ритейлом. Решила после смерти Геннадия сама остаться у руля. Но я выкупила цех у Тиграна в кредит. И выплачивала его девять лет. По иронии судьбы, цех стал окончательно моим, начал приносить живые деньги — и одновременно по закону подлости сломалась голландская автоматика в цеху. Поставок сейчас ни фига нет. Запчастей тоже нет. Закупать где-то новую линию… Колоссальные расходы и катастрофические убытки. Мы рискуем вообще схлопнуться к зиме.

— А с чего компаньон Елисеева загреб весь бизнес себе целиком? — удивился Гектор.

— У них имелось соглашение: не допускать дробления и не привлекать третьих лиц — совладельцев. А еще под занавес Геннадий крупно задолжал Тиграну. Он приобретал недвижимость в Москве, квартиры, брал кредиты, тратил много. У них же с Тиграном не концерн — скромное предприятие по производству торговых павильонов было, цех да ферма убыточная тогда. Дочь моя, оставшись по закону вдовой Геннадия, в результате ни крохи из его бизнеса не получила. Цех я арендовала и выкупила с огромным трудом. Это не наследство. Он мне потом и слезами достался.

— Вашему внуку отец отписал все квартиры в Москве. Ими распоряжалась его опекун — тетка, — напомнила Катя. — А вы с дочерью не захотели заниматься воспитанием Серафима?

— Во-первых, нам его долго не отдавали. Следствие тянулось год, — сухо ответила Раиса. — Серафим находился сначала в спецприемнике для малолетних преступников, хотя никакого суда не состоялось… Затем он лежал в больнице на обследовании. Психиатрической… Оттуда его перевели в закрытый коррекционный специнтернат. И лишь потом встал вопрос о передаче его родственникам. Моя дочь… она наотрез отказалась от него. Она не простила ему убийства Геннадия. Она его боялась, он внушал ей омерзение. А я человек занятой. У меня работа с утра до ночи. Я никогда не воспитывала Симу. Простите, когда Аксюта его родила, мне было всего сорок пять лет. И стать в сорок пять бабкой?! А после убийства Геннадия я… опасалась жить с внуком под одной крышей. Он непредсказуем. Взбредет еще в голову — и меня прикончит, дом подожжет. Светлана Жемчужная, тетка, его бы тоже не взяла под крыло — если бы не его квартиры. Уверяю вас. Она его быстренько сплавила в частную математическую школу — подальше от себя.

— Ваша дочь при нас с мужем обвинила Светлану в сожительстве с Серафимом, — произнесла Катя. — По ее словам, он повторяет судьбу погибшего брата Тимура. Тот якобы тоже состоял с ней в отношениях. Подобное возможно, на ваш взгляд?

— Или это все оголтелые пьяные измышления вашей дочуры? Типа изнасилования? — ввернул Гектор.

— Тимур погиб в результате несчастного случая за два года до рождения Серафима. Вроде от удара током, но обстоятельства туманны. Его смерть Геннадия потрясла. Про роман Тимура с теткой я слышала от Тиграна. Он сам в те далекие времена ухлестывал за Жемчужной. С Тимуром Елисеевым у нее большая разница в возрасте, ей было в те времена тридцать пять, а Тимуру — двадцать. Он учился в институте в Москве, взял академический отпуск — и они вместе с теткой отдыхали то на Кипре, то в Греции…

— Жемчужная — цыганка? Получается, она родственница Елисеева со стороны его матери? — спросил Гектор.

— Элита их рода. Столичные они штучки… Она в те времена работала в театре «Ромэн» художником по костюмам, дважды успела выйти замуж и развестись. Про ее роман с Тимуром лопух Гена даже не подозревал. Тайна хранилась под спудом, — усмехнулась недобро Раиса. — Незадолго до убийства Геннадия они начали крупно ссориться с Тиграном из-за бизнеса и долгов, и тот ему намекнул на связь его кузины с сыном и на странные обстоятельства гибели Тимура. Вроде дыма без огня… Несчастный ли вообще был то случай? Или нечто совсем противоположное. Но я не в курсе. Подробности знает Тигран, он же на Жемчужной жениться жаждал… Нахапал компромата наш Тиграша Носатый. Намек поверг Гену в ярость. Он подобного сестрице прощать не собирался. Но вскоре погиб на своей Круче. А насчет Серафима… Я затрудняюсь комментировать слова дочки. Я не общалась с Серафимом годами. Он учился в университете. Тетка совратила Тимура, могла соблазнить и моего внука-студента. Она же распоряжалась всем его имуществом — все продала… Правда, сейчас ей к шестидесяти. Но тяга к зрелым женщинам — семейная черта у Елисеевых. Дед Серафима женился на цыганке на двенадцать лет старше, стелился у ее ног. Я ее, Раду Жемчужную, помню с детства: царственная женщина. Королева, хотя и в возрасте. Все мужики кукуевские ее хотели. А наши курицы люто ненавидели, завидовали ей. Пела она соловьем, а внешне на Каллас походила… Порода, стать, шарм. Даром, что ютились они почти до седых волос в избе без удобств на Круче своей. Первая жена Геннадия, ныне покойная, мать Тимура, старше его на десять лет… Выводы делайте сами насчет отношений внука с теткой Жемчужной. В молодости она тоже славилась красотой. Это все? Мне пора в цех. — Раиса Бодаева резко оборвала беседу.

— Простите, последний вопрос: некая Евдоха… о ней тоже упоминала ваша дочь вчера. Вроде ее подруга. — Катя поняла: надо закругляться и не упустить еще важные сведения.

— Евдокия… Дуня Ежова, — поморщилась Раиса Бодаева. — По-кукуевски Евдоха-стукачка.

— Стукачка? О, my precious-s-s-s![10]! — голосом натурального Горлума выдал заскучавший было Гектор Троянский. — Заражен аки чумой нынешним повальным пороком ябедничества и славный, честный, работящий Царьград Кукуев?

— Дура набитая она, — отрезала злобно Раиса. — Возомнила себя невесть кем. Эталоном морали и добродетели. Сейчас они с Аксютой редко общаются, Евдокия ж трезвенница. Но одиннадцать лет назад она фанатично опекала мою дочь. Еще со школы так повелось, командовала, помыкала ею.

— Они дружили? — осторожно уточнила Катя.

— Евдоха была свидетельницей на свадьбе дочуры. Меня они с Генкой даже не позвали тогда. — Раиса выдержала паузу.

— По словам Аксиньи, Елисеев жестоко избил Евдокию Ежову. А повод? — Катя торопилась: Раиса уже садилась в свой вишневый кроссовер, демонстративно поглядывая на дорогие наручные часы.

— Аксюта нажаловалась Евдохе на измену мужа с его шлюхой… с Арькой Счастливцевой. А у Евдохи-стукачки один способ мести. Она накатала еще в те времена донос на Генку в полицию — якобы он использует труд незаконных мигрантов, они у него на фабрике вкалывают без документов. Трясли нас менты по ее доносу! А скрывать не стали, мол, сигнал поступил от неравнодушной общественницы Ежовой. Гена в гневе врезал ей, как у нас в Кукуеве говорят, «по сопатке».

— Доносчику — первый кнут, — кивнул Гектор. — Не сдержался мужик.

— А Серафима Елисеев бил? — тихо спросила Катя.

Раиса пристально, остро глянула на нее. Включила зажигание.

— Я не знаю, — ответила она, тоже понизив голос.

Глава 15

Опер

— Какая фемиии-и-на! — возвестил Гектор голосом Паниковского-Гердта, когда Раиса Бодаева умчалась на вишневом кроссовере, а ее внук все еще медленно плелся к ним по песчаному пляжу. — Самурай! — окликнул он парня. — Ночными впечатлениями от колдовской избушки поделись с нами, а?

Симура молчал.

— Пенаты-пенаты, встаньте к лесу передом, ко мне задом, — не унимался Гектор. — Ну и?..

— Не считайте меня шизой, — взмолился Симура. — Умом я понимаю: раз я узнаю Кручу, тубзик и все внутри — печку, перегородку, я должен и снаружи наш дом… ментально принять. Но я не могу. Я же прекрасно помню наш дом! Голубой, с резными наличниками!

— Успокойтесь, — мягко попросила Катя. — Все очень странно. Но отыщется разумное объяснение.

— Симура, дружище, меня самого нормисы[11] порой полоумным зовут, — утешил его и Гектор. — Мне фиолетово, по меткому выражению вояки — знакомца моего бати. Колись лучше: генератор-то врубал? Со светом небось спал?

— Генератор в норме, — лаконично ответил Симура. — Лампочка в комнате вспыхнула и… сразу перегорела. От сырости, наверное.

— Вы остались в полной темноте? — Катя невольно содрогнулась. Она не могла определить причину, пугающую ее… Изменившийся дом ведьмы… Зигзаг памяти того, кого все считают садистом-отцеубийцей…

— Я запалил свечу. — Симура глянул на нее и отвернулся.

У Гектора сработал мобильный. Он прочел сообщение.

— Зашибись! У Полосатика сна ни в одном глазу — с рассвета чешет к нам. Уже на подлете, просит встретить. — Гектор быстро написал ответ. — Выдвигаемся. На площади Царьграда Кукуева, у сельпо я ему стрелку забил.

Арсений Блистанов поджидал их возле продуктового магазина. В мешковатых джинсах, куртке нараспашку и бейсболке козырьком назад, с рюкзаком и электросамокатом он напомнил Кате прежнего беззаботного Полосатика. Но выражение его лица при виде Симуры заставило ее вновь встревожиться. Они поздоровались.

— Катил из Москвы на двухколесном? — Гектор кивнул на электросамокат. — Зашибись, Сеня.

— Каршерингом добирался до Тарусы. Мой рыдван в автосервис загремел. Я решил не откладывать, вчера весь день корпел в архиве, все сделал по вашему приказу, Гектор Игоревич… то есть, я хотел сказать, по вашей просьбе, Катя. — Полосатик-Блистанов повернулся к Кате. — Каршеринг Кукуева не достигает, цивилизация обрывается в Тарусе. Я их тачку оставил на стоянке и поймал такси.

— В конце улицы за картофельным полем ку-ку-кукует бывший опер Буланов, — объявил Гектор. — Сеня, наверняка тебе знакома его фамилия, раз поворошил ты анналы в архиве. Нагрянем к коллеге? Без предупреждения, снегом на голову?

— Можно я не поеду к нему? — выдал неожиданно молчавший Симура.

— Буланов вел ваше дело, — напомнила ему Катя. — Он чрезвычайно важный свидетель для нас. И вы… именно ему признались в детстве. На мой взгляд, лучше вам присутствовать при нашей беседе с ним. Но выбор за вами, лично я не настаиваю. Гек?

— Я как ты, Катя, — ответил Гектор, встречаясь с ней взглядом.

— Зато я настаиваю категорически! — подал голос Полосатик-Блистанов. — Опять виляешь? Уже в кусты? Давай быстро с нами к этому мужику!

Симура поник. А Полосатик-Блистанов с грохотом загрузил электросамокат в багажник «Гелендвагена» и сел на заднее сиденье. Симура оседлал мотоцикл, газанул. Из магазина появился молодой продавец со шрамом.

— Гек, заметил продавца из продуктового? — спросила Катя уже в машине. Симура следовал за ними на мотоцикле, не обгонял. — Он явно знает Серафима. Они или ровесники, или продавец чуть постарше. И у него жуткий шрам на лице. Неплохо бы его при случае тоже расспросить.

— Сделаем. Легко. — Гектор крутанул руль и свернул на разбитый проселок, рассекающий бескрайнее картофельное поле, раскинувшееся за частным сектором Кукуева.

Возле леса вдали виднелись два дома. Один вроде заброшенный барак черного, сгнившего от дождей дерева с выбитыми стеклами. Второй — одноэтажный… выкрашенный в голубой цвет, с резными, темными от непогоды наличниками. Обиталище бывшего опера уголовного розыска Алексея Буланова до боли напоминало дом ведьмы из детских воспоминаний Серафима… Катя видела: Гектор тоже отметил сходство. Он затормозил у самодельного дорожного указателя: палка, а на ней прибитая фанера с надписью фломастером: «Кролики на продажу. На СУП и на РАЗВОД». Они вышли и вчетвером направились к калитке из штакетника, забор местами завалился. А дом вблизи оказался совсем ветхим: голубая краска на стенах облезла, между бревнами зеленел мох. Яблони и смородина густо разрослись, скрывая обзор участка.

Внезапно их уши резанул дикий животный визг.

Вопль боли!

— Эй, хозяин! — громко окликнул Гектор, распахивая незапертую калитку.

Им никто не ответил. Вокруг — запустение, нищета, разорение. Ржавая садовая тачка, вросшая в землю лавочка с треснувшей спинкой, черный от копоти самодельный мангал, полный углей. На веревке сушилось белье — полотенца, мужские рубахи.

Визг! Словно наждаком провели по стеклу и усилили звук стократно!

— Буланов! Вы дома? — вновь громко окликнул Гектор.

Они завернули за угол (Симура сначала плелся позади, но, услышав визг, резко остановился — бледный и разом вспотевший).

Клетки — ящики из досок и сетки рабицы с дверцами — выстроились вдоль всего забора. В клетках кролики, белые и пестрые. Катю поразила погнутая тележка из супермаркета, столь необычная на деревенском дворе. В тележке — битком до самого верха кроликов. Они отчего-то даже не пытались выпрыгнуть наружу, сидели друг на друге. Рядом с клетками — деревянная колода, вся в крови. В чурбак всажен тяжелый острый топор.

Гектор шагнул вперед и заслонил собой Катю от человека, стоящего рядом с чурбаком, куда он, услышав голоса, вонзил топор.

Мужчина в рабочем комбинезоне, рукава его клетчатой теплой рубахи засучены до локтей. В левой — тушка кролика с наполовину содранной шкуркой.

— К-к-кто так-к-к-кие? З-за к-к-кролями?

Катя собрала в кулак всю свою волю. Хотя ей хотелось повернуться и бежать без оглядки с тошнотворного места кроличьей казни.

— Мы не за кроликами… Здравствуйте… Мы с мужем Борщовы-Петровские, я Екатерина, а это Гектор, мы к вам по делу о старом убийстве в доме ведьмы, — ответила она. — Я в прошлом полицейский криминальный обозреватель, думаю написать книгу о здешней трагедии. Мой муж — полковник…

— Полковник Гектор Борщов?

Катю при вопросе Буланова поразили две вещи: осведомлялся он о ее муже, но пристально глядел на Симуру. И тот тоже уставился на опера Буланова — бледный, явно ошеломленный встречей через одиннадцать лет. Никаких сомнений: общаясь в прошлом с одиннадцатилетним Серафимом Елисеевым, опер Буланов моментально узнал его в возмужавшем и, несомненно, изменившемся с течением времени Симуре. Кроме сего парадокса Катю не просто удивила, ужаснула манера речи самого Буланова: он вещал с усилием, нечленораздельно, глотая слога, и из уголка рта его тянулась нить слюны. Катя затруднилась навскидку определить его возраст — сутулый, исхудавший, полуседой человек стоял перед ними.

— Он самый, — ответил Буланову Гектор. — Ранение? Контузия?

— Инсульт, мать его… — Буланов выругался трехэтажным матом, не стесняясь даже Кати, полностью игнорируя ее. — А о тебе, полковник Борщов, я слыхал. Еще когда в розыске пахал. Значит, жена твоя, журналистка, книжицу собирается про него сочинить? — Он ткнул окровавленным пальцем в сторону Симуры. — Привет, Серафим. Давно не виделись. Не убил он еще кого-то?

— Нет. — Катя напрягала слух, чтобы разобрать бормотание не отошедшего от паралича Буланова. — Он настаивает на своей невиновности. Мы с мужем помогаем ему докопаться до правды. И капитан полиции Арсений Блистанов из Подмосковья, — она представила Полосатика, — тоже заинтересован в установлении истины по делу.

— Еще один коллега? — прохрипел Буланов. — А ты почему не по форме? Разгильдяй разгильдяем в своем барахле модном. Нос воротишь от моих кролей? Тебе мой забой мелкого домашнего скота не по вкусу? Подивись на меня, капитан. Меня по болезни из-за инсульта из органов выперли, пенсия у меня — ложись и помирай. На работу кто возьмет инвалида? А кроли — мой хлеб, мой заработок сейчас. Если бы не кроли, я бы с голоду подох. Честно я вкалывал: взяток не брал, ничего не накопил за восемнадцать лет беспорочной службы. С Подмосковья ты ко мне вместе с самим знаменитым полковником Гектором Борщовым явился в Кукуев… Неспроста ведь? Зацепили его на чем-то крупном? — И он вновь ткнул окровавленным пальцем в Симуру.

— Никого мы не цепляли. Я сейчас в отпуске, и это дело частное, они просто мои друзья, — спокойно ответил Буланову Арсений Блистанов. — А «кроли» ваш деревенский доход. Сами разводите их, сами… живодерствуете!

— Да пошел ты, чистоплюй! — Буланов, брызгая слюной, заикаясь, вновь изрыгнул мат. — Ты веган, да? Я подобных тебе в органах насквозь видел. Мамкины сынки… Одно название — полицейские. А Елисеев… — Буланов повернулся к Симуре. И швырнул наполовину ободранного кролика на колоду. — Ты чего зенки на меня пялишь? Ишь ты, вырос, высокий вымахал… Гладкий, ухоженный, весь из себя… Байкер? Морда сытая, красивая. Любуешься на меня, убогого паралитика?

— Мне жаль, что вы больны сейчас, — тихо произнес Симура.

— Лепи горбатого, жалко ему меня! Ты мне, цыганское отродье, небось сам наворожил паралич. — Буланов саркастически усмехнулся и вытер мокрый от слюны подбородок. — Околдовал меня, Волчонок? Отомстил мне?

— Буланов, мы в состоянии поговорить нормально? — бросил ему Гектор. — Или продолжим пререкаться?

— С тобой, Борщов, потолкую. Жена твоя пусть слушает молчком. Не бабьего ума дело. Книжку она вознамерилась писать! Ишь ты! — ухмыльнулся зло Буланов. — А Серафим пошел на… Посторожи калитку мою снаружи, Волчонок! Брысь!

Симура пошел прочь, скрылся за яблоневыми деревьями и кустами. Катя пожалела: зачем они затащили его на «кроличью ферму ужасов»?

— Серафим уверяет нас в своей полной невиновности в убийстве отца! — выпалила она, решив со своей стороны проигнорировать грубость бывшего коллеги про «бабий ум».

— А вы повелись? Полковник Борщов, и ты? Ты ж известный профи — волкодав, а он Волчонок бешеный. Неужто не чуешь, кто перед тобой за интеллигентной миловидной личиной скрыт? — Опер Буланов заковылял к чурбаку. Двигался он боком, по-крабьи, но довольно шустро. Выдернул топор из чурбака.

Гектор шагнул вперед. Буланов швырнул топор на траву, сам же опустился на чурбак, достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Жадно закурил.

— Я ж то дело одиннадцать лет назад раскрыл по горячим следам. — Он выпустил дым из ноздрей. — А ты, полковник, со своим капитаном-шестеркой теперь копать под меня явился?

— Зачем мне под тебя копать? На кой черт ты мне сдался? — светло улыбнулся ему Гектор. — Напротив, приехал я из столицы тебя послушать, майор. Похвались былыми подвигами.

— Он убил родного папашу. — Буланов демонстративно пустил дым в сторону Кати. — Дело читали? Способы разные использовал. Долбил, колол, протыкал, резал, жег. Кончал. Я труп увидал во дворе их чертовой хаты — и вот здесь у меня, — Буланов ткнул себя в грудь, — все закаменело. Подумал, никакой пощады ублюдку мелкому. Нелюдем он родился, и сейчас, уверяю вас, внутри он тот же самый. Вам он чего-то наплел… А я его и тогда, и сейчас насквозь… Вернулся он в Кукуев — жди новой беды.

— Но в вашем городке имелись прочие фигуранты, способные на убийство Елисеева, — вмешалась Катя, вновь не обращая внимания на вызывающее пренебрежение, излучаемое в ее адрес Булановым. Он же больной, неадекватный человек, психика его после инсульта травмирована. — Например, его жена Аксинья, не желавшая развода, его теща Раиса Бодаева, в прошлом его любовница, компаньон Тигран Таранян, вроде получивший максимальную материальную выгоду от его смерти. Некая Евдоха, жестоко избитая Елисеевым. И список можно продолжить…

— Я их всех проверял, дорогуша, — хмыкнул Буланов. — За дурака меня держишь? Я их всех под лупой тогда разглядывал. Ближайшие родственники в подобных преступлениях всегда в числе главных подозреваемых. Азбука сыска! Теща Елисеева, бабка Серафима, — законченная стерва. Сквалыга и лгунья. Она много лет Елисеевым сама вертела, когда они сожительствовали. Женить его на себе пыталась. Прибрать к рукам все его капиталы. Да ее чуть удар не хватил от злости, когда Елисеев вместо их долгожданной свадьбы в загс повел ее доченьку, уже на шестом месяце! Они ж тогда оба — жених и невеста — всерьез ее опасались. Мести ее ревнивой — еще подсыплет отравы в шампанское им за свадебным столом. Оттого и на торжество не позвали. И несколько лет с ней вообще не общались семейно… Лишь на фирме, в цеху, Елисеев с ней контактировал вынужденно. А дочка ее Аксинья в конце их супружества на Елисеева вообще с ножом кухонным бросалась. Едва не порезала его. Я их через сито обеих просеивал. И Тиграшу… Тараньку Носатого — сволочь он редкая, буржуй. И Евдоху-стукачку проверял, и других. Но правда одна — Елисеева… Генку-цыгана прикончил его же выродок. Сынок родной Серафим.

— Он тебе признался в убийстве — потому и виновен? — спросил Гектор.

— Он мне написал чистосердечное признание.

— Под твою диктовку? — Гектор смотрел на него.

— Он малолетка. Я его пальцем не трогал. Если это ты имеешь в виду. — Буланов выпустил дым и в сторону Гектора. — Знаем обхождение с лицами, не достигшими возраста наступления уголовной ответственности. Все по закону. Комар носа не подточит. А про тебя слухи, полковник Гектор… Троянец, хуже в органах витали. Пускал в расход ты разную шваль, террористов-бородачей беспощадно. Не церемонился.

— Он воин, а не палач! — воскликнул молча слушавший «пререкания» Полосатик-Блистанов. — Не смейте его оскорблять. Ну больной вы, инвалид, но совесть тоже поимейте!

— Не палач он! Ох, умора! — расхохотался, брызгая слюной, заикаясь на каждой букве, Буланов. — Небось, когда инфу выбивал из бородачей, вешал их на сук за ноги, словно я своих кролей!

— Гек, пошли отсюда! — резко бросила разгневанная Катя. — Чао! Будьте здоровы, Буланов, не кашляйте.

— Погоди… Катя, постой. — Гектор поймал ее за руку, крепко сжал. — Спокойствие, только спокойствие. Мы еще с майором не закончили. А разговор крайне интересный, хотя эмоциональный.

— Ты за сведениями по елисеевскому делу ко мне из Москвы приперся неспроста, полковник. Стерпишь и мои резкие эскапады, — хмыкнул Буланов и прикурил новую сигарету. — Я на пенсии, инвалид, живу в Кукуеве и от соседей и прочих добропорядочных законопослушных граждан тоже дерьмо глотаю. Не подох, дышу, а они на меня, еще живого, словно муравьи на труп медвежий сползаются, жалят. Наплетут и вам про меня разного говна. А если гикнусь, никто и бровью не поведет. Свыкся я с реалом.

— Ясно. Жесть, — кивнул Гектор. — Ответь на вопрос: тело Елисеева пролежало во дворе немало времени вроде. А мальчик… его на дороге случайно нашли два уркагана бывших. Где он бродил столько времени?

— Да в лесу ховался со страха, — ответил Буланов. — Натворил и шарахался от людей.

— Про дом голубой с резными наличниками он тогда на твоих допросах не упоминал? Не в нем он прятался?

— Какой еще, на хрен, голубой дом?

— А некая гражданка Харитова по прозвищу Улита… она вроде что-то обнаружила на месте убийства, тоже по слухам. Возможно, важное, а? — Гектор спрашивал спокойно, неторопливо.

— Улитка трупешник обгорелый нашла и обоссалась со страха! — хмыкнул Буланов. — Мне про нее бывший участковый Милонопоклонов разную чушь тогда болтал.

— А именно?

— Я не вникал. Я убийство раскрывал. Я пахал тогда сутками. А Улитка, хоть и пыхтела дважды на нарах по мелким статьям, к убийству абсолютно непричастная. Полковник, Троянец… да не деревенские лохи мы в Кукуеве, усек? Помимо чистосердечного признания Волчонка имелись у нас еще веские доказательства его неоспоримой вины. Вещественные. Убойные улики!

— Его отпечатки на канистре с горючкой? — уточнил Гектор.

— Во! Точно! И еще — самое главное — кровь его папаши. Он ею весь перемазан был. Группа крови полностью совпала.

— А ДНК?

— Да пошел ты. — Буланов швырнул окурок под ноги Гектора. — Умный шибко, да? Ливень тогда хлестал в те дни, пацан вымок. Хотя следов крови на нем полно осталось. Ты профи, сам знаешь все насчет влаги и ДНК. А группа крови совпала. Какие еще доказательства нужны? Пальчики, кровь и основное — чистосердечное признание. Царица доказательств!

— А уголовное дело при наличии серьезных улик почему длилось год? — Катя с великим усилием справлялась с гневом, не собираясь прощать даже инвалиду-инсультнику и бывшему коллеге оскорбления в адрес мужа. Но надо, надо, надо спрашивать Буланова о главном! Гектор уголовно-процессуальные тонкости знает не слишком хорошо.

— Зампрокурорша мне палки в колеса ставила, — ответил Буланов и вновь вытер мокрый от натекшей слюны подбородок.

— Гурмыжская? — спросила Катя.

— Она. — Тон Буланова внезапно стал иным. И Катя не смогла оценить перемену: нечто сложное, вдобавок замутненное нечленораздельной речью больного — вызов, раздражение… но и печаль.

— А на каком основании дело прекратили? — не отступала Катя. На ее взгляд, и выражение лица Алексея Буланова другое сейчас — не прежнее злое, но и не смягчившееся. Странное!

— Дело читайте, если доберетесь до него. Сами узнаете, — отрезал Буланов.

— Мы непременно изучим уголовное дело, — пообещала Катя. — В местном продуктовом магазине трудится продавцом парень — почти ровесник Серафима. У него особая примета — шрам во всю щеку. Кто он? И где поранился?

— Ишхан не продавец, он управляющий менеджер. На должность его Таранян назначил, магазин ему принадлежит. Ишхан, по слухам, ему дальняя родня на седьмой воде. Он когда-то пацаном в Тарусе в школе учился. Но он не одноклассник Волчонка, тех я всех помню, лично допрашивал. Они пацаны тарусские, ни хрена про Кукуев не знали. А Ишхана Таранян к родне армянской назад сплавил. Появился он в городе недавно и сразу магазином начал командовать. Торговать. Морду ему располосовали где-то у них… У Арарата. Полковник! Троянец… тебе ж лучше моего ведомы их кавказские выкрутасы. Слово за слово — и поножовщина.

Они внезапно услышали шорох, треснула сломанная ветка. Гектор нагнулся, поднял с земли обрубок полена и, размахнувшись, закинул его далеко в заросли кустов и яблонь.

Тень… Черная байкерская куртка мелькнула среди пожелтевших листьев. Приглушенный возглас, быстрые шаги прочь.

— Он нас подслушивал. — Буланов с усилием поднялся. — Эй, гаденыш! Я тебя насквозь секу, рентгеном! Меня ты не обманешь. Я за тобой еще тогда хотел быть смотрящим по жизни. Но болезнь чертова меня подкосила. Случится беда в Кукуеве — значит, ты за старое взялся!

Он потрясал стиснутыми кулаками.

— С кем вы связались? — бросил он Кате, Гектору и Блистанову. — Зачем народу книга про законченного подонка? Других тем нет?

— Почему? Есть. Например, тема про вас — честного, не бравшего взяток и мзды майора уголовного розыска, раскрывшего сложное убийство по горячим следам, — ответила ему за всех Катя.

— И меня в своей будущей книжонке отметишь? — ухмыльнулся горько Алексей Буланов. — Дарю тогда тебе бесплатно мое нынешнее кукуевское прозвище — Кроликовод. «Что в имени тебе моем? Оно на памятном листке оставит мертвый след, подобный надписи надгробной…» Вся сучья кукуевская благодарность мне, полицейскому, за охрану их жизней, имущества, их мещанского благополучия отразилась в кличке.

— Запомним, — за Катю невозмутимо ответил Гектор. — Последний вопрос к тебе, майор. Тушки кроликов вроде с головами на рынке продают. А ты зверюшку расчленил зачем-то. — Гектор указал глазами на маленькую кроличью башку с ушами, валявшуюся у колоды.

— Я себе на суп. Рагу из кроля. По-французски, — ответил Буланов.

Он наклонился, пошарил за колодой. За ней приткнулась в траве старенькая магнитола. Над местом кроличьей казни внезапно громко зазвучала ламбада. Алексей Буланов встал и, притопывая одной ногой, волоча другую, вихляя бедрами, размахивая окровавленными руками, начал танцевать под нее.

Потрясенной Кате в тот миг он показался совершенно безумным.

Глава 16

Находки

— Наслушался комплиментов себе в кустиках? — поинтересовался Гектор у Симуры, когда они покинули «кроличью ферму ужасов».

— Не верьте Буланову. Я отца не убивал. — Симура старался не встречаться взглядом ни с ним, ни с Катей, ни с Блистановым. Его, видно, терзал стыд за то, что он подслушивал.

Внезапно, словно поддавшись порыву, он добавил:

— Мне надо срочно уехать. Я вернусь в Кукуев завтра в полдень. Но сейчас не могу остаться.

— Только попробуй свинтить, — угрожающе произнес Полосатик-Блистанов.

— Меня ждут. Я обещал.

— Не смей отваливать! — выкрикнул Блистанов.

— Да пошел ты! — Симура оседлал мотоцикл. — Катя, Гектор Игоревич, я завтра вернусь к двенадцати, и мы продолжим. А сейчас, извините, я вас покидаю.

Он оседлал мотоцикл и… вихрем умчался от дома опера Буланова в неизвестном направлении. Гектор мог его остановить, но не стал. И Катя отпустила Симуру. Спросила у Полосатика-Блистанова:

— Арсений, вы не в курсе, к кому он отправился?

— Понятия не имею, — ответил Блистанов.

— Некая Светлана Жемчужная… — Катя созерцала Полосатика — густой румянец заливал его пухлые щеки. — Вы о ней не слышали?

— Его тетка. В уголовном деле упоминается. Я читал ее допрос. Ее тогда признали законным представителем.

— Арсений, без Серафима нам даже удобнее изучить скрины из уголовного дела, привезенные вами. — Катя старалась его успокоить. — Займемся документами у нас, заодно и пообедаем.

— Катенька, а если я другой план предложу? — возразил Гектор. — Парень удрал от нас, избушка ведьмы пустует. Надо кое-что проверить на Круче днем, пока светло. Обед и бумажки-протоколы отложим, а?

И Катя согласилась с мужем. Ей стало интересно: Гектор Шлемоблещущий нечто задумал. Гектор забил в навигатор «речную станцию». По дороге они подробно рассказали Блистанову обо всех невеселых новостях града Кукуева, странностях, недомолвках и о своих беседах и встречах. Дорога вела их мимо дома Улиты. Катя указала на него Блистанову, сообщив о «той, кто наткнулась на тело и обнаружила на месте убийства еще что-то загадочное, не приданное ею огласке». Катю опять поразила схожесть обиталища свидетельницы с «голубым домом с резными наличниками» из видений Симуры. И его идентичность с развалюхой опера Буланова. Катя внезапно поняла: подобных домов в глубинке сотни и, возможно, тысячи. Стандартный тип деревенских строений многолетней давности. А голубой колер стен — некогда единственный из доступных помимо сурика на полках сельпо[12] советской эпохи.

Лес — сумрачный, безмолвный в пасмурный осенний день — будто проглотил их, когда они почти добрались до Кручи. И оказались, словно в брюхе библейского Левиафана, внутри сырой лесной утробы, насыщенной запахами мокрой хвои, смолы, прели, грибов…

Возле забора дома ведьмы Гектор остановил «Гелендваген». Арсений Блистанов озирался по сторонам. А Гектор сразу подошел к калитке и отыскал торчащий из нее согнутый ржавый гвоздь. Он вновь ощупал его, расшатал одним пальцем — гвоздь крепко сидел в дереве.

— Калитка была распахнута, — произнес он, словно размышляя о чем-то.

— Гек, почему тебя старый гвоздь интересует? И вчера ты его изучал. — Катя с любопытством тоже разглядывала гвоздь: обычный плотницкий, длинный, но согнут причудливо, будто его узлом завязать пытались, но не вышло.

— Катя, я нечто подобное уже встречал когда-то. — Гектор дернул и вытащил гвоздь наружу. — При выстреле.

— В тебя стреляли, конечно. — Катя на миг ощутила тьму перед глазами. — Гек…

— Промахнулись. Катеныш, ну ты что? — Гектор наклонился близко к ней. — Я здесь, с тобой. Метил в меня дебил один, руки тряслись с перепоя, попал дуриком фе-е-ерично прямо в гвоздь, торчащий из стены в паре сантиметров от… Ну, короче, гвоздь согнулся почти аналогично.

Катя забрала ржавый гвоздь с ладони мужа. Сама рассматривала диковину.

— Я тот гвоздь вырвал из стенки и присвоил, — продолжал Гектор. — Хотел даже сделать из него медальон. Талисман на удачу. А потом потерял. Но я его отлично помню. Здесь просто один в один.

— Выстрел? В доме ведьмы? — удивилась Катя. — В кого? В Елисеева не стреляли, оглушили, а затем добивали ломом, косой… и огнем.

— Калитку в момент выстрела распахнули настежь, судя по положению гвоздя в ней, он в дереве изнутри торчал, а не снаружи. — Гектор взял у Кати гвоздь и сильным движением вкрутил его обратно в гнилой штакетник. — Я могу и ошибаться. Вероятность-то малая совпадения. А ствол и правда в деле не фигурирует. Оставим железку на прежнем месте.

Он снял свой коричневый пиджак, оставшись в худи, открыл багажник, извлек из недр моток крепкой веревки (он его всегда возил с собой). А на участке повел Катю и Полосатика-Блистанова (тот разглядывал «избу» из бруса, крашенную суриком, подозрительно и брезгливо) сразу к Круче.

— Я спущусь, проверю развалины лодочного сарая, — объявил он, привязывая конец веревки к стволу росшей недалеко от обрыва старой толстой яблони.

— Гек, я с тобой! — Катя не занималась хайкингом в горах и вообще никогда никуда не спускалась при помощи веревок. Но она не собиралась отпускать его одного. — Там ступеньки деревянные!

— Гнилье, по ступенькам опасно, могут рухнуть, а перила фрагментами сохранились. — Гектор с верха обрыва оценивал спуск. — Ладно, сделаем. Твое желание — закон.

Катя, словно Жихарка, хотела было вскарабкаться ему на спину — она видела в жутком блокбастере «Спуск» подобный способ хайкинга в пещерах. Но Гектор просто обнял ее левой рукой, приподнял, удерживая на сгибе руки словно на сиденье, а правой забрал в кулак веревку и…

— Ох, мать моя начальница! Гектор Игоревич! — ахнул Полосатик-Блистанов, когда Гектор с Катей — отнюдь не пушинкой — просто сверзся вниз, держась за веревку свободной рукой, пружинисто отталкиваясь ногами от глинистой стены обрыва. Катя, зажмурившись, крепко ухватилась за его шею. Она полностью ему доверяла, не ведала страха, отдавалась его силе и ловкости, упиваясь ощущением: они едины, они — одно целое с ним!

Остов лодочного сарая бакенщика они увидели у самой кромки воды. Крыша его местами провалилась. Дверь сорвали с петель. Внутри пахло тиной. Катя едва не поскользнулась на глиняном сыром полу. Гектор снова ее удержал. У входа валялась груда воняющих плесенью лохмотьев темно-зеленого цвета.

— Резиновая лодка Елисеева, точнее, ее останки. — Гектор наклонился. — Моторку тетка Жемчужная через Тиграна кому-то сбыла с рук. А на резиновую, наверное, сразу покупателя не нашлось. Здесь и здесь… и здесь дыры… Крысы прогрызли лодку, поэтому никто не купил.

— На этой лодке Серафим с отцом плавал на рыбалку, когда они поймали уйму рыбы. — Катя тоже осматривала резиновую рухлядь.

— Сома. — Гектор вдруг на секунду умолк и продолжил: — И Симура его вез в брезенте. На лодку данного типа легко поставить мотор. И он у Елисеева тогда имелся. Но они сплавали на рыбалку ночью тихо. Елисеев-старший греб на веслах. Шума он избегал.

— Что ты хочешь этим сказать, Гек? — Катя перешагнула через сдутый борт лодки, прогрызенный крысами: нечто вдруг привлекло ее внимание. Или ей померещилось? Отблеск?

— Удочки — вещь интимная, — ответил Гектор. — Хотя махать веслами, имея лодочный переносной двигатель, стремно. Интересно, а далеко они тогда догребли?

Катя осторожно ступала по резиновому дну лодки в дырах. Свет из провалов крыши сарая проникал внутрь. Снова тускло замерцало у борта на дне. Катя наклонилась и… потащила с усилием нечто из резиновых складок.

Обрывок тонкой цепочки…

Она показала ее мужу.

— Серебро? Железка? — Гектор повертел обрывок в пальцах.

— Скорее, серебро, оно темнеет от влажности.

Вдвоем они тщательно обшарили лодочное дно, но больше ничего не нашли. Поднялись наверх уже иначе: Катя наконец-то испытала способ из «Спуска» — на спине Гектора, крепко обхватив его за шею. А он легко поднялся вместе с ней за пару минут, быстро перебирая веревку и подтягиваясь.

Полосатика-Блистанова находка — обрывок цепочки — особо не впечатлила. Правда, он заявил:

— Здесь якорное плетение. Мне когда-то на выпускном в школе одноклассница похожую серебряную цепочку дарила, с себя сняла, мол, не забывай меня. Но я не принял. Мы с ней уже расставались. А цепочка — сущая дешевка.

— Она валялся в лодке Елисеева, на дне. — Катя спрятала обрывок в кошелек: не потерять бы. — Рекой ее не могло в сарай занести.

Гектору все не давал покоя ржавый гвоздь в калитке. Он вновь вернулся к нему. Стоял и оценивал из калитки заросший участок.

— Отсюда видимость ноль, — произнес он задумчиво. — Хотя место для засады и удачное вроде бы, но лишь из чащи. — Он повернулся к лесу. — Если ждать кого-то, выходящего из калитки с участка. А сам дом ведьмы заслоняют кусты и деревья.

Он направился к дому, Катя следовала за ним неотступно. Они пробирались сквозь «пролом» в кустах, проложенный Гектором накануне: боярышник, черноплодка, рябина, малина, смородина, крыжовник, жасмин — все сплелось… Гектор взошел на крыльцо.

Дверь дома ведьмы заперта Симурой на ключ. Гектора дверь не интересовала. А вот бревна бруса на некотором удалении от дверной рамы вновь привлекли его пристальное внимание. Разведенными руками он смерил дверь и затем расстояние от рамы до…

Щепка… Катя вспомнила: вчера он нашел вроде бы некий изъян в брусе, выщерблину…

— Катя, дай мне свою пилочку для ногтей, — попросил Гектор.

Катя достала из сумки-кроссбоди пилку, вечно болтавшуюся на дне вместе с пачкой антибактериальных салфеток и любимой дымкой для волос. Гектор медленно провел ладонью по брусу. Пальцы его скользили по темному дереву с остатками сурика.

— Если дверь распахивают полностью, ею здесь на стене все заслонено. Но если ее приоткрывают на две трети, то…

Он не договорил, ковырнул пилкой несколько раз возле выщерблины, что-то осторожно поддел и…

— Зашибись!

В его пальцах — сплющенный металлический цилиндр, покрытый древесной пылью.

— Пуля! — Гектор подбросил цилиндр, словно фокусник, на ладони.

Катя ошеломленно созерцала пулю. Они внезапно, сами не желая того, очутились на пороге чего-то совершенно нового, грозного, еще никому не ведомого, пропущенного всеми — тогда, одиннадцать лет назад. У грани еще одной неразгаданной тайны!

— Пуля? — Полосатик-Блистанов, казалось, не верил своим глазам. — Но в деле нет вообще никаких упоминаний про огнестрелы. Гектор Игоревич, баллистическая экспертиза тоже отсутствует!

Глава 17

Архив

На обратном пути из дома ведьмы Гектор озадачил Блистанова:

— Вечером игры-стрелялки с френдами в Сети отставить, даркнет тоже побоку, Сеня, лекарство от деревенской скуки для тебя следующее:

а) пробьешь Харитову Антонину по прозвищу Улита, избушку ее Катя тебе показала. Она, по словам Буланова, сроки мотала — проверь по базе, когда, статьи и круг ее подельников по старым делам;

б) позвонишь Симуре, где бы его ни носило, и узнаешь для нас телефоны его матери, бабки и тетки. Первые явно не желали с нами контактами делиться. Тетка пока вообще вне досягаемости. Телефончики елисеевской родни нам пригодятся.

— Улиту мы завтра втроем проведаем вновь, — пообещала Катя. — После находки Гека надо попытаться выяснить: правда ли в словах Карпова или блажь пьяная ради денег?

— Пробьешь Харитову по базе, Сеня, и я ее завтра прошлыми криминальными шалостями слегка прижму, — усмехнулся Гектор. — Колись, лоханка, не то я тебя…

— Гек! — Катя искренне заволновалась — сапфировые искры-чертики в серых глазах Шлемоблещущего просто зашкаливают!

— Спокойствие, только спокойствие. — Гектор моментально стал серьезным, но искры никуда не исчезли.

— А мне пуля покоя не дает! — выпалил Полосатик-Блистанов. — С ней как поступим, Гектор Игоревич?

— Пуля сильно деформирована, — ответил Гектор. — Калибр 9–18, унитарный патрон. «Девятка». Тип пули Hollow Point. Но ее сплющило при ударе, хотя древесина не камень. Есть вопросы к пуле у меня.

— Гек, она же сначала, наверное, попала в гвоздь при выстреле и отрикошетила в сторону двери, — предположила Катя.

— Нет, Катюша, чистая фантастика. Траектории не совпадают. Избушка колдовская вообще не видна из калитки за деревьями. Произвели два выстрела, не один. Загадка для меня — их последовательность. Либо первый выстрел был в кого-то, выходившего из калитки. Пуля попала в гвоздь, согнула его и канула для нас. Гильза тоже. Вторично стреляли уже либо в прячущегося в доме, либо в выходившего из него, когда фигурант лишь приоткрыл дверь на две трети. Дверь в доме ведьмы крепкая, тяжелая, она давно просела, распахивается с усилием. Промах — и пуля в бревне. Либо все происходило с точностью наоборот — последовательность пальбы зеркальная. По-любому, стрелок дилетант. Дважды в молоко. Явно не канас[13].

— Выстрел, пуля, возможно, и не относятся к убийству Елисеева, — высказала предположение Катя. — С его родителями жители Кукуева враждовали, мать-цыганку боялись, вдруг в нее кто-то стрелял задолго до гибели ее сына?

— Согласен. Версия, — кивнул Гектор. — Пуля в стенке и одиннадцать лет могла сидеть, и сорок. Гвоздь ржавый… По нему давность не определишь. Вероятность существует.

— Надо нам сканы из дела прочесть, — подвела итог Катя. — Гадать бесполезно.

— Но пулю-то отдадим на экспертизу? — взмолился Полосатик-Блистанов.

— Я сам сделаю. — Гектор кивнул. — Позже. Когда поедешь в Москву, я тебе скину номер одного знакомого баллистика — он мне должен… Я попрошу — он исследует пулю сам негласно. Ему отвезешь нашу находку, улику. Окажется, что все пустые хлопоты — ладно, пусть. Не особо расстроимся. По пуле установить конкретный ствол — та еще морока. По гильзе, естественно, проще. Сведения одиннадцатилетней давности в обычной оружейной базе на Елисеева-покойника тоже вряд ли хранятся. Но удаленное из базы официально не исчезает, оседает в других накопителях. Я кое-кому озвучу проблему.

— Два звонка — три мейла? — улыбнулась Катя.

— Скажем, три-четыре, — широко улыбнулся ей в ответ Гектор. — Пусть мои должники по покеру пошуруют среди удаленных из базы Росгвардии, но не потерянных безвозвратно файлов: имелся ли одиннадцать лет назад в семье Елисеевых зарегистрированный ствол? Но если он паленый — любые мои источники бессильны. Увы…

Катя знала: Гектор Шлемоблещущий сам отлично разбирается в вопросах баллистики, но хочет в данной ситуации привлечь опытного эксперта, и не из полицейского ЭКУ. Рангом серьезнее. Ставки в деле явно повышаются…

По пути заглянули в экоотель. Полосатик-Блистанов снял для себя одноместный номер. Он планировал ночевать в отеле в Тарусе, но Катя и Гектор его отговорили: «Неужели гнать на самокате туда десять километров?»

В «скандинавском коттедже» Гектор быстро разжег мангал, объявив:

— Сначала обедаем. Еде — время, делу — час. А то я свою Катю знаю: насмотрится фоток со жмуриком, мигом аппетит улетучится.

Катя вымыла под краном дары Кукуева: яблоки и перцы Улиты, мясо фермера Восьмибратова, нарезала сыр. Гектор уложил стейки, перцы и яблоки на решетку мангала. Сыр беспечно плюхнул прямо на мясо, когда оно подрумянилось с одной стороны до хрустящей корочки и он его перевернул. Обедали на открытой веранде, где стоял садовый стол, диван и кресло. Гектор принес из внедорожника солдатское одеяло, которое возил среди прочего в армейском набитом бауле, заботливо укутал в него Катю от осенней прохлады, проверил Wi-Fi (роутер исправно работал и ловил даже на веранде). Полосатика-Блистанова очаровал пейзаж: заливной луг, живописная излучина Оки, желто-зелено-багряный лес на противоположном берегу, тишина… Полное уединение, кристальная чистота воды, воздуха, пасмурного неба — пастельные, размытые краски… Коттедж-куб с панорамным окном во всю стену его тоже впечатлил.

— В Кукуеве меня поразила одна вещь, — признался он. — Дисгармония жизни людей среди полной гармонии природы. Реал в нереале просто! Ехали сейчас с вами, и дикие контрасты вокруг: разбитые проселки, пыльный, словно выпавший из времени городишко и вдруг — экоотель европейского типа, чистая Швейцария, а здесь — типичная Скандинавия с удобствами и комфортом. Для туристов — все, для местных жителей — ничего. Живут в избах рядом с курами и кролями, словно сто лет назад. Хотя в округе немало и зажиточных, классных современных домов за высокими заборами, но все равно цивилизация отдыхает. Она заканчивается в Тарусе: там каршеринг, супермаркеты, кофейни почти московские, знаменитые музеи, отели для туристов, катера — по Оке кататься…

— А в Кукуеве — лес, — ответила Катя. — Но и он щедр на сюрпризы.

— Насчет катера, хорошо, ты мне напомнил. — Гектор накладывал на тарелки с мангала готовые стейки и горы гарнира. — Вернется самурай завтра, сгоняем в Тарусу все вместе. Арендуем катер и сплаваем на нем до места, где они с отцом тогда поймали сома.

— Гек, а Серафим узнает то место? — усомнилась Катя. — Он дом дедовский на Круче считает «изменившимся», зачарованным злой ведьмой из сказки.

— «Тут помню — тут ничего, в середине отрезало!» — хриплым голосом Доцента из «Джентльменов удачи»[14] выдал Гектор. Поставил перед ней тарелку с мясом, уселся рядом на диван.

— Пусть попробует не узнать! — пригрозил Полосатик-Блистанов, набивая рот мясом и печеными яблоками. — Я его по методу Кроликовода — за ноги и на сук!

Он вроде шутил, но выражение его лица при упоминании Симуры вновь заставило Катю насторожиться. С Полосатиком творилось непонятное…

После обеда Катя собрала посуду, загрузила ее в посудомоечную машину на кухне коттеджа, вытерла садовый стол, Гектор принес на веранду свой навороченный ноутбук, Полосатик достал из рюкзака свой, не менее продвинутый, и флешку с данными из архива. И они открыли файлы.

— Оба-на! Зашибись! — присвистнул Гектор, рассматривая фото крупным планом трупа Елисеева во дворе дома.

Катя ощутила тошноту. Она готовилась, прекрасно помня обо всех «ужасающих обстоятельствах», выложенных Блистановым в их первую встречу. Но…

Реальность оказалась страшнее.

Долго, очень долго все вместе читали файлы, затем Гектор сказал:

— Катя, хочу тебя послушать. Твои выводы после изучения документов.

— Арсений, вы не все отсканировали из уголовного дела, — заметила Катя.

— Я не мог все, в архиве они вообще к моему повторному запросу начали цепляться, я мобильником орудовал чуть ли не исподтишка, сканы делал. Порядки в архиве стали — жесть! Да там четыре толстенных тома! Один вообще целиком посвящен допросам одноклассников Елисеева и училок его. Я наискосок читал — они и правда все из Тарусы, опер нам не соврал, про Кукуев ничего не знали. А училки и директор школы и отца и Серафима хвалили: семья закрытая, обеспеченная, но Елисеев-старший деньги школе жертвовал, а наш Серафимчик шестикрылый учился без нареканий, математика, английский — вообще на отлично. Я отсканировал основное по вашему совету, Катя.

— Ладно, обойдемся неполными данными. — Катя на секунду умолкла, собираясь с мыслями, суммируя изученное. — Труп Елисеева лежал во дворе, близко к дому и далеко от калитки и обрыва. У крыльца пустые водочные бутылки разбросаны, рядом с трупом орудие убийства — лом. Коса всажена в труп. Канистра закинута на крыльцо дома, под навес. Дверь дома распахнута. Возможно, убийца хотел и дом поджечь, но отказался от этой идеи по некой причине. Дождь (про него наши свидетели упоминали), прошедший в те дни вскоре после убийства Елисеева, не намочил канистру под навесом, и на ней сохранились отпечатки… — Катя пролистала файл и нашла заключение дактилоскопической экспертизы: — «Следы пальцев рук Елисеева Серафима — на боковой поверхности из пластмассы и на ручке канистры. Иных отпечатков не выявлено». На ломе эксперты-криминалисты не нашли вообще ничего, даже следов крови. Ливень все смыл. Но характер причиненных Елисееву ранений в области поясницы, левого бока и… нижней части спины…

— У него глубокая рана на ягодице, — кивнул Гектор, изучивший результаты судебно-медицинской экспертизы.

— Вывод патологоанатома — все эти три раны характерны именно для лома, его острия, — закончила Катя.

— Словно дикарь копьем бил! — ввернул Блистанов. — И в задницу даже!

— На лезвии косы-литовки обнаружены следы крови Геннадия Елисеева и его ДНК, — продолжила Катя. — Спина и верхняя часть туловища от огня не пострадали. Внутренности частично выгорели. Одежда повреждена огнем, найдены расплавленные фрагменты мобильного телефона. Еще у Елисеева тупая травма затылка, патологоанатом считает — его ударили ломом и он упал, но был жив. А коса, застрявшая в челюсти…

— Ему голову хотели косой снести! — выпалил Блистанов.

— Думаю, в агонии и в болевом шоке от нанесенных ломом ран он перевернулся. Если раны на спине, значит, он сначала упал, оглушенный, ничком, — заметила Катя. — В агонии перевернулся на спину: видите, на фото он лежит навзничь. Возможно, он кричал от боли… И косой убийца совсем не промахнулся, нет… метил острием прямо в челюсть, в рот, заставляя его замолчать.

Катя содрогнулась. Симура… его отец… на снимке черная от копоти, наполовину обугленная масса с изуродованной головой… Катя на миг закрыла глаза, отгоняя видение. Гектор накрыл ее руку на столе своей ладонью.

— Судебные медики действительно не пришли к однозначному выводу насчет причины смерти, видите, в заключении отмечено: «Содержание углекислого газа в сохранившихся тканях превышает девять процентов». Гибельная доза при пожаре, — продолжила Катя. — Но патологоанатом отмечает и возможность острой кровопотери. Елисеев прощался с жизнью страшно, истекая кровью и горя одновременно. По поводу давности смерти — тоже неопределенность: сутки-двое. Есть еще справка метеопрогноза тех дней. — Катя вновь пролистала файлы в ноутбуке Гектора. — Дождь, оказывается, шел неоднократно. И возможно, вовсе не он прекратил горение… Оно само остановилось, сожжена оказалась лишь та часть тела, куда попала воспламеняющая жидкость.

— Да, полыхает там, где солярка или бензин. — Гектор кивнул. — Я такое видел на Кавказе и в Сирии… Выходит, и погода — не ориентир.

— Побочный фактор, Гек, — сказала Катя. — Весьма навредивший исследованиям одежды, изъятой у Серафима. — И она пролистала файлы, ища экспертизу. — Выводы: на одежде мальчика обнаружена кровь первой группы, именно первая группа у его отца. У самого Серафима четвертая группа. ДНК, судя по выводам, они не смогли идентифицировать из-за «поврежденной структуры и многочисленных посторонних примесей ДНК живых организмов».

— Влага. Опер Кроликовод снова нас не обманул, а насчет примесей — если мальчишка бегал по лесу, спал на дерне, в хвое — там же живности мелкой полно, ее ДНК. — Гектор вновь кивнул. — Все сходится.

— Не все, даже на первый взгляд, — возразила Катя. — Даже на мой не столь опытный взгляд, Гек. Но я чуть позже расскажу про нестыковки. Итак, протокол осмотра места происшествия весьма тщательный, с большим количеством снимков двора и дома, комнат. Но… никаких упоминаний в нем о согнутом гвозде калитки. На фото просто распахнутая настежь калитка крупным планом — и все. Правда, указано: внутри, на участке в метре от калиточного бетонного столба, — осколки стекла. А за калиткой на расстоянии метра — фрагмент отсутствующего дерна на земле, рыхлая влажная земля. Насчет пули тоже ничего нет. И неудивительно: ее же не нашли тогда в стене. Баллистической экспертизы нет, Арсений нас предупредил. Сам осмотр начался в шесть вчера, и час окончания не указан. И повторного осмотра в дневное время полиция в доме ведьмы и на участке не проводила.

— В июле темнеет поздно, пахали они до ночи, отрабатывали все. А насчет пули, почему они ее на заметили… — Гек усмехнулся. — Я ведь гвоздь похожий уже встречал. Но и я сначала просто решил его выдернуть. Ты, Катя, об него могла пораниться в калитке. Когда местные менты вкалывали на месте убийства, они сновали туда-сюда, из дома во двор, обратно. Входная дверь дома была нараспашку, на нее и внимания не обращали, ведь следы взлома отсутствовали. А находившееся за дверью вообще никто не видел. Запирали дом уже в темноте при свете фонариков. Кто выщерблину в старой стене рассмотрит?

— Вместо баллистической имеется подробная почвоведческая экспертиза. — Катя открыла новый файл. — У крыльца валялись лопата и мотыга. На них не обнаружено следов крови, но на лезвиях нашли глину. — Далее Катя процитировала по тексту экспертизы: — «С большим содержанием сильвина». Эксперт пишет: лопатой и мотыгой обрабатывали почву с сильвином. Но во взятых образцах с участка Елисеева и из фрагмента сорванного дерна и травяного покрова возле калитки сильвина не обнаружено, почва совершенно иного состава. Лично я про сильвин никогда вообще не слышала, — честно призналась Катя. — Теперь о результатах осмотра дома внутри, обеих комнат. Фотографии крупным планом — и судите сами, обстановка не нарушена, хаос вполне житейский: на столе посуда, тарелки, бутылки из-под водки и коньяка.

— Батарея, — хмыкнул Гектор. — Квасил самурайский папаша капитально на своей Круче. Но где пузырь из-под шампанского? Самурай упоминал: купили они вроде и шампань в супермаркете.

— И никаких следов пойманной или очищенной рыбы. — Катя открыла панорамное фото большой комнаты. — Ни жареной рыбы на сковородке, ни плавников, отходов, чешуи в тазу или ведре.

— Успели съесть и выбросить, на участке сор закопать, — предположил Полосатик-Блистанов.

— Удочки в углу приткнулись. — Гектор кивнул на фото на экране ноутбука.

— На снимке комнаты за перегородкой — раскладушка, на ней матрас, подушка и постельное белье. Там спал Серафим. Полиция наверняка и белье изъяла тогда, но экспертизу не проводили, — заметила Катя. — Пятен крови визуально не обнаружили и не стали отправлять криминалистам. А на диване, где спал Елисеев, постельное белье отсутствует.

— Спал пьяный, не раздеваясь, прямо в одежде, — констатировал Блистанов.

— Логично, — согласился Гектор. — Они из съемного гостевого дома от Аксиньи в чем есть удрали с пацаном в пенаты, туалетную бумагу и то позабыли в горячке, не до постельных принадлежностей было мужику.

— Но для мальчика они нашлись, — заметила Катя. — Согласно данным экспертизы, на бутылках, поверхностях мебели — следы отпечатков Серафима, фрагментарные, и второго лица. ДНК обоих — отца и сына. Понимаете, у Елисеева эксперты не смогли снять образцы отпечатков пальцев — руки же огонь повредил. Но полиция сделала вывод: раз ДНК обоих, выходит, и отпечатки тоже их двоих.

— Логично, — вновь согласился Гектор.

— Перейдем теперь к нелогичному. Весьма странному, — объявила Катя. — Чистосердечное признание и протокол допроса Серафима Елисеева.

— Это первое, что я отсканировал для вас! — воскликнул Полосатик-Блистанов. — Он признается в убийстве папочки.

— Да. Но какими словами, оцените текст чистосердечного признания. — И Катя зачитала со скана: — «Я, Елисеев Серафим, года рождения… ученик пятого класса школы номер… города Тарусы, чистосердечно признаюсь и глубоко раскаиваюсь в следующем: я убил своего отца Елисеева Г. И. во время ссоры из-за бытового конфликта. Отец был сильно пьян и начал меня избивать. Я вырвался и убежал во двор, а он погнался за мной, но споткнулся и упал, пьяный. И я ударил его ломом по голове сзади, а потом начал бить его ломом по спине. Он, еще живой, перевернулся, и я ударил его косой по голове. Схватил канистру, облил его и поджег». И это текст, написанный одиннадцатилетним школьником? «Бытовой конфликт», «начал меня избивать», вообще слово «начал» пестрит, бросается в глаза — суконный язык полицейского протокола налицо. И ни слова про отброшенную на крыльцо канистру в попытке поджечь дом …

— И выскочил тогда пацан наружу прямо со спичками или зажигалкой, как чертенок из бутылки, да? — Гектор словно прикидывал в уме варианты. — Кроликовод ему надиктовал «признанку». Факт. Но Буланов нигде в документах не мелькает, его фамилия упомянута лишь в протоколе осмотра места среди других членов опергруппы. И его подпись под ним.

— Единственный в деле протокол допроса Серафима уже в присутствии законного представителя — чиновника из отдела соцзащиты — весьма короткий, — продолжила Катя. — Почти слово в слово ответы повторяют чистосердечное признание. Добавлено Серафимом лишь о его блужданиях в лесу: «…Испугался, убежал в лес, заблудился, где бродил — плохо помню, намок под дождем, спал в лесу, наконец выбрался на дорогу».

— Кстати, он же родился и вырос в Кукуеве. И дом ведьмы они с папашей посещали частенько, чтобы порыбачить. — Полосатик-Блистанов хмурился. — Не верю я в его «блуждания»: он окрестный лес наверняка знал прилично, гулял, грибы собирал, деревенский пацан. Врет он! Он действительно «ховался» тогда от людей, по выражению Кроликовода, страшась содеянного.

— Серафим на допросе нигде не описывает дом дедовский «голубым с резными наличниками», — задумчиво произнесла Катя. — Сейчас же у него, взрослого, словно идея фикс.

— Развивай дальше свои мысли про нелогичное, — попросил Гектор.

— Список свидетелей, — ответила Катя. — Арсений, вы всех выписали, да?

— Всех! — воскликнул Полосатик-Блистанов. — Даже тридцать шесть его одноклассников, пять училок и директрису школы включил.

— Отлично, спасибо. — Катя скользила взглядом по «школьному списку» из отдельного тома уголовного дела. Она искала свидетеля по имени Ишхан. Нынешний молодой продавец из магазина со шрамом… Хотя Буланов упомянул: он не одноклассник Серафима Елисеева, правда, учился тоже в Тарусе перед своим отъездом из Кукуева. Но мальчик по имени Ишхан в списке не числился. — Итак, среди свидетелей, опрошенных за год расследования: мать, бабка, Харитова-Улита, Карпов и Савельев, нашедшие Серафима на дороге, компаньон Елисеева Тигран Таранян, арендатор Восьмибратов — фермер, Евдокия Ежова — подруга матери, пенсионер МВД, прежний участковый Милонопоклонов, старший оперуполномоченный майор Алексей Буланов — он допрошен следователем (ныне покойным) из-за осмотра места убийства. И самая последняя в списке — тетка, Светлана Жемчужная, она же постановлением признана законным представителем Серафима. В списке отсутствует Ариадна Счастливцева.

— Я в архиве дело прочел, данная особа вообще нигде в документах не упоминается, — сообщил Полосатик-Блистанов. И спросил: — Почему Серафима допросили только один раз?

— Он малолетка, Арсений, — ответила Катя. — По делам, где фигурирует малолетка, даже в роли подозреваемого в убийстве, обычная практика. Считается, ребенок уже и так сильно травмирован… Буланов получил от него чистосердечное, следователь — подтверждение его вины на первом допросе, он же не отрицал написанное в чистосердечном признании. И они сфокусировались сразу на экспертизах и вещественных доказательствах его вины: кровь первой группы на нем, аналогичная крови отца, ДНК только их с отцом в доме, отпечатки пальцев мальчика на канистре… Вполне достаточно для предъявления обвинения и в рядовой практике, но здесь следователю изначально было ясно: до обвинения вообще не дойдет из-за недостижения главным подозреваемым возраста уголовной ответственности.

Гектор, внимательно слушавший Катю, спросил:

— Есть еще странности?

— Да! Необъяснимые логикой уголовно-процессуальные заморочки, — ответила Катя. — Основное расследование длилось семь месяцев — из-за многочисленных экспертиз. Хотя данные психолого-психиатрической экспертизы отсутствуют, а ведь Серафим лежал в больнице, по словам его бабки, — наверняка ему проводили комплексное обследование. Возможно, просто не подшили, по причине… Смотрите: вынесено постановление о прекращении уголовного преследования Серафима Елисеева. Основание — недостижение им возраста уголовной ответственности. И дальше — представление прокуратуры за подписью зампрокурора Руфины Гурмыжской, отменяющее постановление. И — расследование вроде продолжилось.

— Документы в конце второго тома, — ввернул Арсений Блистанов. — В третьем томе подшиты лишь протоколы допросов школяров и училок. А в четвертом — новые постановления и представление.

— Проходит еще два месяца, и снова выносится аналогичное первому постановление, — заметила Катя. — И опять зампрокурора Гурмыжская его отменяет. Дальше — никаких новых экспертиз, допросов. И потом уголовное дело… заметьте: не прекращается, а приостанавливается! Повод: «Местонахождение подозреваемого известно, однако реальная возможность его участия в деле отсутствует». Серафим не уехал в дальние страны, не очутился запертым в психушке, он учился в Москве в частной школе. Но выбор пал на данное основание из статьи УПК.

— Поясни нам с Сеней процессуальные тонкости, — взмолился Гектор. — Простыми словами, по-нашему, по-бразильски?

— Компромисс, Гек, — уверенно ответила Катя. — Выбран туманный повод для приостановки следствия из-за конфликта с прокуратурой, конкретно — с Гурмыжской. Видимо, она сомневалась. А следствие и, самое главное, опер Буланов — нет. Гурмыжская настаивала на продолжении расследования. Буланов уперся. В результате выбрали компромисс. Многое за кадром осталось. Их отношения между собой тогда. Сейчас в живых лишь Буланов с последствиями инсульта. Немало материалов и в его оперативно-розыскном деле тогда копилось, но он ими не делился.

— То есть, по-твоему, прокурорша Гурмыжская не верила в виновность мальчишки? — уточнил Гектор.

— Я считаю — да. — Катя отодвинула ноутбук. Гектор закрыл файлы и выдернул флешку. Поглощенные работой, они пропустили и потрясающей красоты закат, и синие сумерки, окутавшие дом, луг и Оку.

Вокруг стремительно темнело.

Напившись чаю, ухватив «на дорожку» из круглой коробки, выставленной Катей на стол, полную горсть «клубники в шоколаде», Полосатик-Блистанов засобирался в отель.

— В довесок тебе еще задание на сегодня, — объявил Гектор. — Проверь, не числится ли в базе данных без вести пропавших Ариадна Счастливцева, уроженка Кукуева, проживавшая в Тарусе.

Блистанов закивал, жуя «клубнику в шоколаде», а Гектор быстро набрал сообщение кому-то, отправил и сразу позвонил адресату:

— Привет. Штормит в Тортуге и штиль на Лимпопо?[15] Да, да, и не говори… Все суета сует и томление духа. И нет ничего нового под солнцем Пальмиры… Я к тебе с просьбой, друже. Окажи услугу. Я тебе скинул список фамилий — пробей, за кем числятся в базе стволы. Без разницы: боевые, охотничьи, травматы. В списке дамы — их особенно… И еще — меня интересует точная дата регистрации стволов. Что? Нет, я с тобой в покер не сяду. Нет, с тобой исключено… У тебя семья большая. Карты — зло, я не шучу. И последний вопрос: ты рыбак заядлый, в Оке водятся сомы? Да? — На лице Гектора отразилось разочарование. — И крупные? И в окрестностях Тарусы и Кукуева? Понял… Даже рекордсмены веса?

Попрощавшись с собеседником, он напутствовал Полосатика-Блистанова, уже взгромоздившегося на электросамокат:

— Ты к нам завтра, Сеня, не спеши спозаранку. Сам поспи. И нам дай с моей обожаемой женой время… Понял меня?

— Есть, Гектор Игоревич, — отрапортовал Блистанов и укатил в сторону бетонки, ведущей к экоотелю.

Гектор и Катя смотрели ему вслед.

— Прогуляемся по берегу? — предложил Гектор.

Держась за руки, они направились в густых сумерках через луг к Оке. Прошли по песчаной отмели до середины излучины. Тихий плеск волн… Крик ночной птицы — протяжный, древний… Катя остановилась, ночной пейзаж завораживал ее. Гектор сзади обнял ее, заключая в кольцо своих рук.

— «За каймою цветов — многоголосие, хоры птиц на дубах… Там вода льется студеная. По прибрежью камыш в шапках зеленых спит…» Алкей[16]. Словно про здешние места он писал. — Баритон Гектора звучал низко и хрипло.

Катя повернула голову, встретилась взглядом с ним — и таким полковника Гектора Борщова-Петровского не знает никто. Лишь она, его жена…

Гектор поцеловал ее. Им не хватило дыхания.

Потом, не выпуская ее из объятий, шепнул:

— Хочу еще тебя послушать. Только наше с тобой, не для чужих.

— Сначала очень-очень мое… чисто личное, Гек, — тоже шепнула Катя.

— Поделись со мной.

— Поразительное ощущение у меня: кукуевское дело не работа моя теперь, понимаешь? Не мои прежние должностные обязанности криминального журналиста из пресс-службы: узнавать, раскапывать, затем описывать, создавая положительный образ полиции. Никто ведь меня больше не заставляет, не требует пресс-релизы, публикации в интересах ведомства… Абсолютная свобода. Полная честность и объективность возможны. И я обрадована… слегка растеряна… И я в душе ликую, Гек! Я снова в теме. Мне интересно!

— Книга получится?

— Я еще первую, про Хан-Тенгри, до конца не написала. Но я, наверное, уже созрела для книг. Правда, между репортерством и детективом — дистанция грандиозная. Знаешь, Гек, я готова внутренне. Касательно здешних событий… После твоей находки на Круче… пули… Я уже не сомневаюсь. Из кукуевской тайны тоже в будущем выйдет неплохой роман. Все так запутывается!

Катя говорила про книгу, а думала — о нем, о муже… И о советах доктора Асклепия.

— Значит, продолжаем. — Гектор улыбался. — И я с тобой в деле. Меня самого зацепил град Кукуев за живое. Да и за пацана… Бродягу Кэнсина обидно.

— Теперь про Серафима и компанию! — подхватила Катя. — Я совершенно не ожидала…

— Чего? — Гектор слушал очень внимательно.

— Они слишком охотно и быстро идут с нами на контакт! — выпалила Катя горячо. — Практически все в Кукуеве, кроме Буланова, но и он сквозь зубы кое-что нам рассказал… Помню, в полиции — от свидетелей порой слова не добьешься. Просто отшивают. Игнорируют, увиливают. А здесь все нам моментально и добровольно, без нажима выливают ушаты сплетен, слухов, сведений друг про друга, причем весьма нелицеприятного, острого характера. Невероятно! Непривычно для меня. Я гадаю: неужели с писателем-самозванцем, — Катя усмехнулась, — люди общаются охотнее и продуктивнее, чем с полицейским при исполнении?

— А то! — Гектор засмеялся. — Кто ж сомневается, Катеныш?

— Но вдруг они… каждый из наших собеседников, преследуют некую конкретную цель?

— Какую?

— Например, отвести подозрение от себя и переключить внимание на других. Убийство в доме ведьмы в Кукуеве до сих пор не забыто. А если не только прокурор Руфина Гурмыжская желала продолжения расследования? Но и прочие кукуевцы? Вспомни слова пенсионера Милон Поклоныча: «Производство возобновляется». В тоне бывшего местного участкового не только любопытство заключалось — горячее пожелание.

— Еще странности? — спросил Гектор.

— Убежденность родни Серафима в его виновности. Я надеялась, ну уж мать и бабка станут заступаться, защищать его с пеной у рта: «Нет, он не способен на убийство!» Но они наперебой внушали нам обратное. И алкоголичка-мамаша, и деляга-бабка — обе открытым текстом заявили: «Именно Серафим убил родного отца». Я, наивная, от них ждала наибольшего количества версий, намеков на прочих подозреваемых. От Раисы Бодаевой мы кое-что получили, но все равно крайне мало…

— Весь Кукуев дружно ополчился на мальчишку. И фермер… И Кроликовод из угро, — согласился Гектор. — У Буланова максимум информации — настоящей, истинной. Не слухов — пересудов. Навестим его снова?

— Нет, — отрезала Катя. — Видеть его не желаю. К нему мы с тобой больше ни ногой. Он тебя оскорбил.

— Защищала меня, вспыхнула порохом. Любовался я тобой… С ума по тебе схожу…

— Гек, Гек! — Катя увернулась от его намерений: выражение лица Гектора Шлемоблещущего красноречивее слов. — Мы разговариваем о серьезном. Сосредоточься.

— Мужик-опер серьезно болен. — Гектор чуть отстранился, продолжая удерживать Катю в кольце рук. — Нищий, всеми брошенный, не отошедший от паралича. Озлобился на весь свет. Но источник сведений он архиполезный.

— Ты его прощаешь, я — нет, — ответила Катя. — Обойдемся без его сведений и его хамства.

— Порой с отморозками проще, чем с бывшими коллегами. Да? Мне знакомо. Ладно, отставить Кроликовода.

— Среди документов есть еще один нюанс, — продолжила Катя, успокоившись. — Гурмыжская отменяла постановления о прекращении уголовного дела, заставляла следователя и Буланова копать дальше, а они… точнее, Буланов, ведь именно на его плечи при затягивании сроков ложилась основная розыскная работа, ее откровенно динамили.

— С чего ты решила?

— Третий том подшивался после представления Гурмыжской, и в нем лишь допросы учителей и одноклассников Серафима. Самое простое сделал Буланов, самое легкое — на протяжении месяцев он выдергивал к следователю тех, кого искать даже не нужно.

— Имитировал кипучую деятельность? Манкировал своими обязанностями? — уточнил Гектор.

— Именно. Причина — пока загадка. Возможно, Буланов находился в плохих отношениях с Гурмыжской. Но вдруг все гораздо сложнее, Гек? Расспросить в местной прокуратуре про отношения одиннадцатилетней давности покойного зампрокурора и уволенного опера нам не удастся. Придется смириться. Подготовимся и к неудачам.

— Вдруг кто-то из местных все же решит посудачить про Кроликовода и прокуроршу? — усмехнулся Гектор. — А насчет готовности — зачет. Расслабляться нам не стоит. Чувство у меня, словно… Ну, я рассказывал тебе, когда был один в командировках, искал всех из моего списка… И здесь у меня похожее — чистая «шестерка». Немало камней за пазухой припас для нас град Кукуев.

— И не только он, — молвила Катя. — Полосатик с нами темнит, Гек. Он не лукавит, но постоянно уклоняется от правды. Их отношения с Серафимом меня беспокоят.

— Твои выводы?

— Полосатик наш отлично знает, к кому уехал Серафим. Сдается мне, он сам знаком со Светланой Жемчужной, теткой. Но вида не подает. Беседы по телефону Серафима… с женщиной явно старше. Его покорность: позвали — он помчался вихрем. Плюс слова его матери про сожительство с теткой, про его брата Тимура… Бабка Раиса наветы дочери не опровергла. Налицо треугольник, Гек. И весьма причудливый, учитывая возраст Жемчужной. И еще — Полосатик на Серафима имеет влияние. Он им даже… слегка помыкает. Порой угрожает ему. Для меня загадка — цель Полосатика. Она существует, иначе бы он не взялся за кукуевское дело в собственный отпуск и не привлек бы нас, настаивая столь горячо. Но… все туманно. Резон для него? В чем он?

Начал накрапывать дождь. Тьма по-паучьи выползла из леса на противоположном берегу, залила чернилами реку и луг. Настало время возвращаться.

Они были уже в постели, когда ливень и ветер с реки ударили в стекло, распахнув верхнюю фрамугу. Гектор поднялся закрыть. Он стоял спиной к Кате, всматривался во тьму с непогодой. Катя любовалась им: облитый серебристым светом луны, плывущей в разрывах туч, обнаженный, мускулистый… родной, желанный!

— «Конница одним, а другим пехота, стройных кораблей вереницы — третьим, — тихо произнесла она. — А по мне, на черной земле всех краше только любимый!»[17]

Гектор обернулся, протянул к ней руку:

— Иди ко мне!

Катя встала с кровати, приникла к мужу.

Стройных кораблей вереницы… никакой конницы, никакой пехоты… на черной земле лишь они вдвоем…

Два силуэта на фоне окна в объятиях друг друга.

Глава 18

Камень за пазухой

Утром — сто дел разом. Полосатик-Блистанов явился с новостями точно к завтраку. За окном сеял мелкий дождик. Катя заваривала всем растворимый кофе, привезенный с собой, и одновременно писала сиделке сообщение насчет курьера, везущего продукты от фермера Восьмибратова. Гектор отыскал в интернете капитана в Тарусе, катающего почти круглогодично туристов по Оке в усадьбу Поленово и по индивидуальным маршрутам, и заказал катер с предоплатой. Сразу позвонил Симуре, включив громкую связь. Тот, запыхавшись, заявил:

— Скоро выезжаю, в полдень жду вас на старом месте в Кукуеве.

Но Гектор ему лаконично приказал:

— В час дня в Тарусе у пристани, нас ждет круиз по Оке, самурай.

Закончив разговор с Симурой, Гектор объявил вроде совсем не в тему:

— Сильвин — это калийная соль. Обычное удобрение для почв. На лопате и мотыге Елисеевых следы калийной соли, согласно экспертизе.

— Добавляли они лопатой и мотыгой удобрения в грядки. — Катю в данный момент занимал не сильвин из почвоведческой экспертизы, а морось за окном. Она скептически разглядывала свои замшевые мокасины и прихваченные в путешествие на смену любимые «конверсы». Переживут они непогоду и прогулку по реке?

— Самое простое и логичное объяснение. — Гектор кивнул, не отрываясь от мобильного, он вроде что-то искал опять. — Правда, какие грядки копали Елисеев с сыном? И самое интересное — где? Почва на их участке на Круче иная по составу. На соседских огородах Елисеев себе на закусон картошку воровал? Но соседей у дома ведьмы нет. К тому же процент содержания сильвина, калийной соли в образцах с лопаты и мотыги крайне высок. — Гектор сравнивал файлы в мобильном, куда скачал себе все скрины из уголовного дела. — Превосходит параметры обычных удобрений, используемых аграриями, почти втрое. Ладно, разберемся. — Он убрал мобильный в задний карман потертых серых джинсов. — Сеня, уроки вчера выучил?

— Так точно, Гектор Игоревич! — Полосатик-Блистанов поглощал творог и бутерброды с маслом и сыром с завидным аппетитом. — Значится, так, гражданка Харитова Антонина, Улита, дважды отбывала наказание по статьям «Групповая кража» и «Групповой грабеж». По второй судимости у нее УДО. Среди обвиняемых по делу о грабеже — Карпов и Савельев, клички Карп и Савка. Последний состоял с ней в гражданских отношениях. Сожитель. Кроме указанного, в возрасте шестнадцати лет ее ставила на учет детская комната милиции по подозрению в хулиганстве: убийстве домашнего животного, принадлежавшего гражданке Елисеевой-Жемчужной. Тогда статьи о «жестоком обращении с животными» еще не существовало в УК.

— Матери Гены-цыгана? — уточнил Гектор.

— Выходит, да. Подробности — жесть: Улита убила кошку ломом и соорудила из него и кошачьего трупа тотем перед домом Елисеевой-Жемчужной у речной станции. Улите хотели вменить статью «Хулиганство», но ограничились внушением, пожалели, видно, девчонку тогда, не захотели портить ей биографию из-за кошки. Но тюрьма ее все равно не миновала.

Катя слушала Полосатика-Блистанова, уже забыв про хлябь за окном.

— Перед Тарусой прямо сейчас навестим Улиту, — заявила она твердо. — Гек, я сначала сама с ней попытаюсь потолковать, ладно? Купим у нее еще овощей, да хоть курицу, но подогреем ее память! Если она все же упрется, тогда уж ты вмешаешься, хорошо?

— Твое желание — закон. — Гектор улыбался ей. Встал и, словно читая ее мысли про обувь не по погоде, достал из стенного шкафа коробку. Эффектно продемонстрировал Кате зеленые резиновые сапоги, удерживая каждый двумя пальцами — указательным и большим.

— Улита семью Елисеевых знает с давних времен, — продолжила Катя, косясь на зеленые «боты» в руках мужа. — Лом, значит, фигурировал еще тогда, во время ее живодерства… Она ненавидела мать Елисеева? За что? Не перешла ли ее злоба и на самого Гену-цыгана? Улиту считали добросовестным свидетелем, даже Буланов… А правду ли она говорила? Точно ли случайно она наткнулась на полуобгоревший труп? Канистра на крыльце, дом хотели поджечь изначально, но что-то помешало довести замысел до конца. Ливень? А если сама Улита прикончила Елисеева? Кошка его матери и лом… И ломом же его самого били на Круче. — Катя медленно подбирала слова. — А потом она вернулась… порой они возвращаются, да? Захотела довести замысел с поджогом до конца и… забрать нечто, указывающее на нее саму в роли убийцы. Некая вещь, улика… известная ее приятелю Карпову… С ней что-то неправильно… Нашла Улита ее у дома ведьмы, тогда и хранила все одиннадцать лет? И люди в Кукуеве знали? Или только Карпов? Крайне опасно держать у себя годами подобное. Словно по лезвию ножа ходишь: вдруг убийца рискнет улику вернуть? А если вещь ее собственная… все сразу встает на свои места.

— Насчет Ариадны Счастливцевой — облом, — продолжил Блистанов после паузы, явно переваривая и сытный завтрак, и услышанную от Кати версию с новым фигурантом. — Нет ее в базе данных о пропавших без вести.

— Выходит, жива-здорова, — ответил Гектор. — Или же… второй вариант. Нет ее на свете. Но в базу она не занесена.

— Гек, помнишь слова Симуры про дни их с отцом на Круче? И сведения его бабки Раисы? — Катя снова размышляла вслух. — Мы теперь точно знаем: Елисеев сбежал с сыном в дом ведьмы из съемного гостевого дома впопыхах из-за ревнивой, неуравновешенной жены. Ты еще смеялся — забыли туалетную бумагу. Но затем они перед своей рыбалкой отправились в Тарусу за покупками. Приобрели в супермаркете туалетную бумагу, много-много спиртного и даже шампанское… И на стоянке магазина Елисеева вместе с Ариадной Счастливцевой засекла Раиса, его бывшая любовница и теща. Она обозвала Ариадну «его шлюхой». Вопрос: Ариадна с Елисеевым рассталась тогда на стоянке? Или нет? Для кого он купил шампанское? Где его пил, раз бутылки не видно на снимках с места происшествия? И еще красноречивая деталь, упомянутая в нашу первую встречу Симурой: он, мальчишка, сначала всегда сидел в маленькой уборной на Круче с распахнутой дверью, считал облака и баржи на Оке. Но потом ему отец велел дверь закрывать… Почему?

— Хочешь сказать, тогда с ними в доме ведьмы находился некто третий? — Гектор смотрел на Катю. — Я тоже прикидывал вариант с шампанью и «шлюхой».

— Не было там тогда никакой шлюхи! Никакой Ариадны Счастливцевой! — почти зло вдруг отрезал Блистанов. — Зачем домысливать ерунду? Серафим и отец — они вдвоем находились в той хибаре. В доме ДНК лишь их обоих по экспертизе. И отпечатки пальцев только двоих.

Катю покоробил его тон. Ну и Полосатик! Разозлился на пустом месте при обсуждении… «А с дактилоскопией не все так однозначно», — пронеслось в голове у Кати.

— Тихо, тихо. Не пререкаться, — вмешался Гектор. И Блистанов словно опомнился, еще гуще покраснел.

— Дверь уборной-скворечника сначала была нараспашку… Симура прекрасно помнит… А затем отец велел дверь закрывать… от постороннего? Одиннадцатилетний мальчик и… взрослая женщина. Ариадна, — не сдавалась Катя.

— Если бы тогда с ними в доме находился третий фигурант — любовница отца, Буланов бы установил это непременно. Не скроешь такого, — не шел на попятный и Блистанов.

— Ариадна пропала. Исчезла, — подвела итог Катя.

Она натянула резиновые сапоги. Потопала, даже лихо отбила степ в них.

— Боты — сила, Гек! — возвестила она громко, решив разом сбросить накал страстей в их утренней дискуссии. — Эх ты, зеленоногая!

Гектор тоже облачился в резиновые сапоги. Он сменил пиджак на потертый кожаный бомбер, прихваченный из дома, Катя достала из дорожной сумки куртку-дутик с капюшоном: на реке ветрено, зябко. Гектор пожертвовал Полосатику-Блистанову свой дождевик из армейского баула. У него сработал мобильный — пришло сообщение.

— Зашибись! — Он быстро читал: — Сведения по стволам… Из всего списка наших знакомцев — ку-ку-кукуйцев стволы имеют: Тигран Таранян — охотничий карабин «Сайга», охотничий карабин «Вепрь», на фермера Иван Восьмибратова тоже зарегистрирован охотничий карабин «Сайга» и травмат «Фантом»… калибр «девятка». Регистрация у обоих старая, пятнадцатилетней давности, постоянно переоформлялась и обновлялась. На Раису Бодаеву тринадцать лет назад зарегистрирован травмат «Оса», крупнокалиберный. Их перелицовывают под боевые, подобно «Фантомам». И… о, зашибись! МР-78 калибра девять — самый убойный из травматов — у гражданки Ежовой Евдокии. Причем регистрация — одинадцать лет назад, в июне… Незадолго до убийства Елисеева.

— Я когда перешел из министерского отдела «К» на землю, в Полосатово, Гектор Игоревич, — заявил Блистанов уже в машине на пути к дому Улиты, — просто обалдел: сколько оружия в руках населения скопилось! Даже у полосатовских дачников, элиты, а уж про глухомань, про народ простой — вообще молчу. Арсеналы по погребам спрятаны.

— В своем лесу ку-ку-кукуют — ворон стреляют. — Гектор, беспечно бросив руль и даже не глядя на дорогу, быстро писал еще кому-то свои «три мейла — два звонка». — По Геннадию Елисееву насчет стволов пока ничего не пришло. Но у его тещи и одновременно бывшей зазнобы — пушка под подушкой!

С кукуевского шоссе свернули на знакомый проселок к участку Улиты на отшибе. К дому по тропинке спешила компания: двое мужчин, молодой и дед, и пожилая женщина в резиновых сапогах и болоньевой куртке с капюшоном.

— Улитка, мразь! — орала она на всю округу. — Чем коз наших обкормила?! Все три козы мои подохли в хлеву, а вчера дристали весь день! Тебя люди видали — ты им давала яблоки свои поганые, червивые! Окромя яблок еще что?! Выходи! В глаза мне глянь, соседка! Держи ответ перед нами: отравой ты коз наших угощала?!

— Улитка! От нас не спрячешься! Выходи подобру-поздорову! — орал и мужик в замызганном камуфляжном комбинезоне. — Не то спалю тебя вместе с хатой твоей вонючей!

Он размахнулся и швырнул через штакетник в сторону дома Улиты — голубого, с резными наличниками — камень. Тот глухо ударился об стену. Гектор резко остановил «Гелендваген» — выскочил из него. Но мужик в комбинезоне успел запустить в дом Улиты новый камень — и… с грохотом обрушилось стекло в окне.

— Прекратить! Отставить базар!! — прогремел Гектор. Голос его разнесся над полем, пустырями, заглушая истерические вопли хозяев коз.

Вокруг стало тихо-тихо. Владельцы коз мгновенно струсили, умолкли. Но затем начали почти жалобно жаловаться именно Гектору, игнорируя Катю с Блистановым:

— Она коз наших отравила… А недавно у Любимовых-свинарей кабанчики подохли: думали, чумка африканская, оказалось — яд поганки, из ветклиники сообщили по анализам! Лушка Любимова — свинарка все на Улитку грешила, жаловалась намедни в магазине, грозилась на нее смертным боем. Мы сами слыхали. А теперь и у нас козы сдохли, пеной изошли…

— Убью паскуду! — Парень в камуфляже сунулся в калитку Улиты.

— Остынь! — Гектор дернул его назад — вроде несильно, но дюжий сельчанин сразу отлетел от калитки. — С ума вы посходили? Эй, хозяйка! — окликнул он Улиту. — Не бойтесь. Мы с женой у вас овощи покупали, помните? Я не дам вас в обиду. Выходите.

Ему никто не ответил.

Катя подумала: «Гектор защитит Улиту от ярости односельчан, и его покровительство сыграет нам на руку. Напуганную Улиту легче будет раскрутить насчет находки… А возможно, и насчет ее вранья, если она не только свидетель…»

Вопль ужаса!

Старуха-соседка, распахнувшая калитку, издала его и… попятилась. Но словно неведомая сила потянула ее на участок. Дед поспешил за ней, Гектор тоже. И Катя следом на ватных ногах… Потом Блистанов и селянин в комбинезоне. Они все увидели Улиту, распростертую на раскисшей от дождя земле возле курятника. Ее шерстяная кофта распахнулась на груди. На футболке, спортивных брюках — бурые пятна. Лицо изуродовано, рассечено беспощадными мощными ударами. В мокрых волосах — земля, куриные перья.

Улита была мертва. Кровь из страшной раны пропитала землю, почернела. От трупа уже исходил тошнотворный запах.

— Убили ее не сегодня, а вчера, — быстро шепнул Гектор Кате. — Раны, похоже, от лопаты: я видел, когда саперной бьют, лезвием. Но около трупа лопаты нет, вообще никаких предметов. Стой здесь, я сейчас. Сеня, связь отставить! Не звони ментам, снимай панораму и крупные планы.

Гектор обернулся к парню в камуфляже:

— В дом со мной не сдрейфишь заглянуть? Убийца внутри мог спрятаться!

Катя поняла: отлично зная про отсутствие убийцы, раз давность смерти приличная, Гектор желает проверить дом внутри, но зайдет туда не один — только с другим свидетелем. Он не позволяет Полосатику извещать полицию, точнее, вообще не хочет звонка именно Блистанова коллегам, а добивается от него видео и фотографий участка и трупа.

— Вызовите полицию, пожалуйста. Немедленно! — попросила Катя соседку Улиты, едва Гектор и храбрый селянин скрылись в доме. — Мы постояльцы экоотеля, у хозяйки на днях покупали яйца и овощи. Снова заехали за ними, — пояснила она, стараясь сохранять присутствие духа над телом Улиты.

Но соседка в ступоре лишь пялилась на труп, а затем начала блажить на всю округу:

— Люди, соседи! Убили, убили! Свинари Любимовы Улиту насмерть уходили за хряков своих потравленнных! Лушка-свинарка намедни грозилась в магазине Улите шею свернуть!

На крики и шум к дому Улиты уже спешил кукуйский народ.

Гектор вышел из дома вместе с селянином.

— Полный разгром внутри. Явно искали нечто, все перевернули, — шепнул он Кате. — Карпова нет, а я думал, его труп в доме… Обоих их замочили. Но нет. Лишь ее одну. Быстро отсюда! Сеня, оставить звонки коллегам! Мы не сторожа им здесь. Сами пусть поторапливаются. Все необходимое мы уже увидели, отсняли. Через пару минут здесь будет полный бедлам. Смотрите, толпа сюда валит.

И он увлек их за собой к «Гелендвагену». И прочь, прочь от голубого дома с наличниками, оскверненного новой жертвенной кровью.

Глава 19

Рыбалка. Странности продолжаются

В машине Катя на секунду закрыла лицо ладонями. Видение мертвой, изуродованной Улиты сверлило мозг. «Соберись, — приказала себе Катя. — На работе собиралась и здесь сумеешь. Не ради книги, не ради себя и своих новых писательских амбиций, ради него, Гека, дойдешь в нашем общем с ним деле до конца». Когда она отняла от лица ладони, Гектор, управляя внедорожником одной левой, правой взял ее за руку и не отпускал всю дорогу до Тарусы.

— Серафиму про убийство ничего при встрече не говорим. — Катя пыталась проявить твердость, но голос ее срывался. — Я сама ему позже сообщу. После поездки на катере.

Гектор кивнул и глянул в зеркало на Блистанова, сидевшего сзади:

— Сеня, уразумел?

— С какой стати? — возмутился Полосатик-Блистанов.

— Моя жена тебя просит, ты исполнишь, — лаконично ответил Гектор.

— Конечно, да… Но, Катя, Гектор Игоревич, убрали важную свидетельницу, едва лишь она заикнулась вам про скрытую ею улику! — не унимался Полосатик-Блистанов. — А если ее вчера прикончили, то… Ну, Серафимчика ведь не было с нами всю вторую половину дня!

Катя тоже посмотрела в зеркало на Блистанова. И слова: «Но вы же, Арсений, отлично знаете, куда и к кому он умчался», — едва не слетели с ее губ.

— В хате Улиты бардак, — сообщил Гектор. — Правда, постель не разобрана, спать она еще не легла, выходит, не ночью напали на нее. И произошло это не в доме. Беспорядок возник не из-за ее сопротивления — в противном случае и посуду бы побили. На плите сковородка с жареными грибами, они испортились. Через всю кухню на веревке белье сушилось и разная дрянь — мухоморы с поганками. Веревку бы сорвали непременно при драке… В шкафу все полки опустошены, вещи на полу, ящики вывернуты, с вешалки верхняя одежда сброшена в кучу. Напавший явно искал у нее в доме нечто спрятанное. Но уже после убийства. Расправился он с ней во дворе — возле ее несушек. Она за яйцами метнулась с кухни… Яичницу к грибкам сварганить. Плита у нее газовая, газ баллонный, и она плиту выключила. Или же газ погасил потом убийца, не желая пожаром сразу привлечь внимание к дому. Судя по трупу, обстановке, грохнули ее вчера, в промежуток примерно часов с трех дня и дотемна. Карпа след простыл. При обычном раскладе он один из первых подозреваемых. Но, учитывая тайну Улиты, я бы на него поставил три к семи. Карпов знал про находку все годы, и ему было фиолетово… Если и до прочих в Кукуеве слухи доходили, то и они годами не выказывали интереса. Даже возможный настоящий убийца из местных. Но как только в Кукуев явились мы с расспросами… и Улита — мертвяк.

— И шестикрылый Серафим… в Кукуев сонный заявился, и он ей грудь рассек… башку разбил лопатой, — пропел тихонько Полосатик-Блистанов.

Катя не отреагировала на его стеб и намек. Подумала: «Сколько всего важного Гектор успел заметить и запомнить за пять минут, пока находился в доме Улиты».

Таруса встретила их умиротворением, безмятежностью и тишиной. Маленькие провинциальные города замирают осенью по окончании дачного и туристического сезона. Но омытая дождем Таруса — особое место. Катя сравнивала ее с Тарусой из своего прежнего путешествия с подружками по «цветаевским местам». Ничего не изменилось, осталось на своих местах: городской парк с памятниками Цветаевой и Ахмадуллиной, набережная с видом на Оку, главная широкая улица с отремонтированными купеческими домами в два этажа, бутик-отель «Онегин» с его столичным комфортом и уютом, белая колокольня…

Симура встретил их у пристани. В черном дождевике, с большим рюкзаком за плечами. На багажнике его старого, футуристического вида «Кавасаки» приторочен второй набитый рюкзак. Они поздоровались.

— Катер нас ждет на причале, самурай, — объявил ему Гектор. — Покажешь место рыбалки?

— Охотно, — ответил Симура. — Я его часто вспоминал. Там очень красиво: тихая заводь, песчаный берег. Река делает поворот за Кручей. Мы с отцом поймали тогда сома. Место словно с пейзажей Левитана сошло. Я даже видел его на одной его картине в Сети.

— Твоя мать танцами занималась в Тарусе, — сказал Гектор. — Где располагалась танцевальная студия?

— В том доме. — Симура указал на бордовый особнячок с вывеской «Кондитерская» на удалении от пристани. — Я помню маленьким себя — лет пяти, мама брала меня на уроки танцев. Я сидел и смотрел. Потом она танцы забросила. А сейчас вместо школы — кафе.

«И не спросишь теперь в закрытой школе танцев про Ариадну Счастливцеву», — пронеслось в голове Кати. Гектор, видно, подумал о том же.

— В школе танцев в то лето работала одноклассница твоей матери, Ариадна Счастливцева, — произнес он. — Мать твоя при нас обвинила ее в связи с твоим отцом. И бабуля Раиса этот факт не отрицала. Она видела Геннадия с Ариадной на стоянке у супермаркета в день, когда вы приехали с Кручи за туалетной бумагой и выпивоном. Ты, правда, в этот момент где-то болтался сепаратно.

— Да? Я не помню. Баба Рая не упоминала при наших редких встречах, — равнодушно ответил Симура.

— Давай начистоту, самурай. — Гектор надвинулся на него: — Колись. Кто с вами еще был тогда на Круче? Третий!

— Третий? — искренне удивился Симура. — О чем вы, Гектор Игоревич? Только мы с отцом вдвоем. А потом я от него убежал. И я не видел его убийцу.

— Разве Ариадна со стоянки супермаркета не отправилась с вами в хибару на Круче?

— Нет, — ответил Симура. — Я про Ариадну вообще ничего не знаю. Если отец с ней и встречался, то без меня. Я уже взрослым от тетки Светы узнал про их связь. Ну и мать про нее орала…

Его тон — абсолютно спокойный, выражение лица отрешенное. Катя расстроилась: «Гек задал один из самых важных вопросов ему в лоб… Надежды возлагал немалые, я тоже. И — результат нулевой. Про обрывок серебряной цепочки, найденной нами в их резиновой лодке, теперь его бесполезно спрашивать».

— Лады. Шуршим[18] дальше. — Гектор, казалось, сразу потерял интерес к теме, вновь крепко взял Катю за руку и повел ее и всех к пристани.

Маленький частный прогулочный катер уже ждал их у причала.

— Салют, Речфлот! Из Вологды в Керчь? — приветствовал Гектор лихого и бывалого капитана. — Скатаем по реке до одного местечка? Он укажет. — Гектор кивнул на Симуру и приподнял Катю, тщетно пытавшуюся справиться с посадкой в утлое суденышко с причала самостоятельно. Гектор, держа ее на весу, просто запрыгнул в катер. Помог и Полосатику-Блистанову, тот, суетясь, едва не рухнул за борт.

— Найти легко, — воодушевленно объявил Симура капитану. — Место на полпути от Кукуева до Тарусы. За речной станцией поворот русла. Я еще помню вышку сотовой связи на холме. Волшебное, чудесное место, не пожалеете о поездке даже в ненастье. — Симура обратился к Кате, натянувшей на голову капюшон: — Оно мне часто снилось. Символ счастья… перед кошмаром наяву.

Бывалый капитан воззрился на Симуру, но промолчал.

Их первое путешествие по Оке осталось впоследствии в памяти Кати событием, уравновесившим своей красотой все ужасы города Кукуева. Перед видами, открывавшимися их взору, даже страшное убийство Улиты ушло в тень. В пелене дождя, в клочьях тумана… среди свинцовой воды, туч, ароматов влажной земли и листвы, травы, среди шири и глади речной, воли и вечного непоколебимого покоя, безлюдья, дремучих девственных осенних лесов и дубрав плыли они в неизвестность. Реальность существовала, но параллельно — в зазеркалье Оки, за непролазной прибрежной чащей. Показалась Круча и речная станция на берегу. Бакены, отмечающие фарватер. На них мокли под дождем нахохлившиеся чайки. Гектор, стоя у борта вместе с Катей, прикрыл ее полой бомбера, привлекая к себе.

— Пережили Улиту? — шепнул он, склоняясь к ней. Его каштановые волосы увлажнились от мороси.

— Да, вместе. — Катя убрала волосы с его лба, стерла дождевые капли с его щеки.

— Сотовая вышка — ориентир! Совсем близко уже! — воскликнул возбужденно Симура.

Река сделала плавный поворот, и… они вклинились в молочные струи тумана.

— К берегу, к берегу! — махал Симура. И капитан послушно направил катер с середины реки вбок.

Берег выплыл из мглы — и увиденное повергло их в недоумение.

— Здесь? — хмыкнул Гектор.

— Ну да… но я… — Симура вцепился в низкий борт катера, внезапно резко подавшись вперед.

— Где ж твой обещанный пейзаж Левитана? Брег песчаный?

— Гектор Игоревич! — Симура обернулся к ним с Катей. Его лицо исказила судорога. — Ориентиры — вышка сотовая, поворот реки… я не ошибся! Но место… оно тоже изменилось до неузнаваемости!

— Капитан, правьте к берегу, — попросил Гектор. — Мы прогуляемся, подождете нас полчасика?

Катя еще раз порадовалась несказанно зеленым «ботам — сила», когда капитан причалил к узкой полоске жидкой жирной грязи (никакого пляжа, никакой отмели) и они «десантировались», по выражению Гектора, на сушу. Взошли на холм по скользкому пологому склону. И очутились в лесу с многочисленными полянами-проплешинами.

— Вы здесь рыбачили тогда? — Полосатик-Блистанов озирался по сторонам. — Где же волшебная заводь?

Катя подумала: путешествуя по реке внутри царственного живописного пейзажа, они внезапно оказались в единственной уродливой его части. Впереди возник овраг, до середины наполненный дождевой водой. Возле него почти не росло травы и кустов. Голая площадка желтой глины и черное пятно.

Приблизившись, они увидели старое кострище. Его тоже не поглотила приречная флора. Гектор задумчиво разглядывал его.

— Здесь вы с отцом костер палили? — спросил он Симуру.

— Мы зажигали костер, да! Но в месте, которое я отлично помню, оно у меня просто перед глазами стоит, — выпалил Симура. — А вокруг все другое.

— Ты ошибся? — не выдержал Полосатик-Блистанов. — Черт знает куда нас завел!

— Я не мог обознаться! Нет другого поворота реки и сотовой вышки. — Симура затравленно озирался по сторонам. На взгляд Кати, он сейчас вел себя словно на Круче, когда не узнал свой дом ведьмы. — Но место фальшивое! А я его помню тем, настоящим!

— Спятил? — Полосатик-Блистанов зло улыбнулся. — Послушал бы сам свою хрень сейчас.

— Сеня, завянь, — бросил ему Гектор. Он пошевелил носком резинового сапога черные мокрые угли. — Когда вы с отцом костер именно здесь раскладывали, ты, самурай, плеснул горючку из привезенной с собой канистры, да? — Он повторил свой давний вопрос.

— Отец меня попросил, — ответил Симура.

— А что в костре горело? Сжигали вы с батей… — Гектор смотрел на Симуру.

— …дрова, ветки, хворост. Мы грелись, Гектор Игоревич, но совсем не тут, а…

— …в пейзаже Левитана. — Гектор снова ковырнул носком сапога угли, и… тускло блеснуло закопченное стекло.

Гектор поднял темный осколок, предъявил на ладони Кате. Толстое стекло, используемое для бутылок шампанского.

— Айда дальше! — скомандовал Гектор.

Они обогнули по краю овраг, двинулись сквозь лес, но не прошли и пятидесяти метров — впереди деревья вдруг расступились, и они очутились на открытой местности на гребне холма. Внизу серела заброшенная, заросшая сорняками бетонка. А за ней — вновь нечто удивительное. Катя никогда прежде не встречала подобного: вроде обширный карьер, но не песчаный, обычный, а истинно марсианский или лунный кратер — черный, с волнами отработанной породы.

— Сильвиновые разработки, — пояснил Гектор, достал мобильный и отыскал в интернете нужную информацию. — Добыча калийной соли для Подмосковья и соседних областей — редкость, залежи есть в Егорьевском районе и недалеко от Серпухова. Но лишь в окрестностях града Кукуева сильвин прежде добывался открытым способом. Запасы соли расположены очень близко к поверхности. Перед нами промышленная разработка, но законченная, запасы давно истощились. А овраг с водой — природный карьер сильвина. И в нем тоже залежи у поверхности, но запасы ничтожны, его даже не использовали никогда.

Катя созерцала сильвиновый карьер — резкий контраст в сравнении с синей Окой, заливными лугами и лесной дремучей чащей в осеннем багрянце. Безжизненный, соленый, пустынный, мертвый… он казался ей не лишенным своеобразной суровой красоты. Гектор нагнулся, поднял небольшой комок глины у себя под ногами.

— Катенька, дай мне пару-тройку сухих салфеток, пожалуйста, — попросил он.

Катя извлекла из сумки-кроссбоди пачку бумажных платков. Гектор завернул в них комок глины.

— А ручка или фломастер есть? — Он улыбнулся Кате. — Может, и блокнот затерялся в сумке?

Катя по старой репортерской привычке до сих пор возила с собой все! Ну просто все!

Гектор вырвал листик из ее маленького блокнотика, начертал на нем ручкой цифру 1, положил на место, откуда взял комок глины, и сфотографировал на мобильный. Затем снял на видео всю панораму окрестностей и сильвиновый карьер. Свернул из листа блокнота кулечек и сунул в него завернутый комок глины. Когда они вернулись к оврагу и кострищу, он проделал то же самое, беря комки глины из разных мест проплешины, фотографируя листки из блокнота с цифрами 2, 3. Его внимание привлекла кочка — в тот момент Кате она показалась именно кочкой болотной, густо поросшей осокой. Но никакого ведь болота — лишь овраг, природный карьер калийной соли… Бугорок с сочной свежей травой выделялся на лысом берегу оврага с черным пятном старого кострища. Гектор вырвал дерн, зачерпнул пригоршню глины, запаковал тщательно. Написал на листе блокнота цифру 4 и сфотографировал место. Катя отыскала в сумке влажные салфетки — подала мужу. Гектор протер грязные руки. Бумажные кульки с глиной он рассовал по карманам кожаного бомбера. Катя заметила: четвертый кулек он запрятал отдельно, во внутренний карман.

Симура и Блистанов наблюдали за его действиями молча. Блистанов — с явным неодобрением, а Симура — с неподдельно искренним любопытством.

— А зачем вам, Гектор Игоревич, здешняя грязь? — поинтересовался он.

— Образцы почвы я взял, — спокойно объяснил им всем Гектор.

Они вернулись на катер. Стоя у штурвала рядом с капитаном, Гектор осведомился:

— Кэп, сомы в месте нашей стоянки водятся?

— Насчет сейчас врать не стану, не знаю, — охотно ответил капитан. — Но лет двенадцать назад, по рыбацким слухам, именно у провала — оврага на берегу водился в Оке нашей здоровенный сомище. Его Соляной Царь прозвали. Буренок он летом на водопое выдаивал, сиськи их, вымя усищами щекотал. Козленка в воду затянул, едва не утонул тот. А сюда он заплывал порой. Водица вроде здесь солью отдает из-за калийника с отвалами. Сому-извращенцу нравился здешний рассол.

— Соляного Царя поймали? — спросила капитана Катя.

— Ага, по слухам. — Капитан усмехнулся: — Кому-то тогда крупно свезло.

Глава 20

Полосатик

— Экипаж трапезничать желает! — скомандовал Гектор, указывая на кафе на набережной с видом на Оку, когда они причалили к пристани Тарусы и попрощались с капитаном катера.

Пока брели неспешно до кафе, он шепнул Кате:

— После обеда отправлю Полосатика в Москву с пулей и образцами. Ты Симуру просвети насчет кончины Улиты. Я Полосатика придержу, не в масть ему сейчас соваться в вашу беседу.

— Да, Гек, лучше пока поговорить без него, — согласилась Катя.

В уютном кафе с итальянской кухней взяли три пиццы на четверых, Гектор себе — борщ. «Наконец-то дорвался до первого! Нормальное питание!» — наслаждался он каждой его ложкой. Кате он заказал клубничное мороженое на десерт. Полосатик-Блистанов не устоял перед огромной порцией жареной картошки фри. Симура к пицце интеллигентно попросил у официантки ванильный фраппе и «навынос» еще две пиццы.

— Возьму на Кручу, — пояснил он Кате. — Я вещи с собой привез и лампочек купил.

— Не лучше ли вам пока пожить у бабушки? У нее комфортные условия. — Катя не упомянула про дом матери Аксиньи — после их встречи под лай псов язык не поворачивался предлагать.

— Баба Рая меня к себе не зовет, — ответил Симура, пробуя густой кофейный коктейль фраппе из высокого бокала. — Она меня боится, избегает. Я сбросил Сене все контакты: ее, тетки и матери. Если вам нужно — они теперь у него есть. Ничего, я приспособлюсь. Вкручу в доме лампочки, генератор заведу, затоплю печку. Меня даже электрочайником снабдили.

Катя перехватила взгляд Полосатика-Блистанова в сторону Симуры — горящий, ненавистный. Ей почудилось, именно слово «снабдили» привело их с Гектором друга в ярость. Кто снабдил? Светлана Жемчужная, названная столь небрежно Симурой «теткой»?

— Вы привыкаете к… дому ведьмы? — Катя обратила внимание на воцарившуюся за их столом тишину. Гектор и Полосатик-Блистанов даже есть перестали. Внимали. Они обедали на открытой веранде кафе под навесом, специально выбрали ее: прочие посетители кафе расположились в зале из-за моросящего дождя, а веранда пустовала.

— Я пытался вчера разобраться сам с собой, меня мучила бессонница. Я же понимаю: я в полном чертовом ауте… Раз я принял Кручу и дом внутри, я обязан принять и дом снаружи. Но я… не могу. Я помню наш настоящий дом на Круче, где мы были с отцом! Я осознаю: у меня проблемы с мозгами. Но я не псих. Я не сижу на колесах, я здоров! — Симура не поднимал глаз от тарелки. — И сегодня опять на реке… Полный мрак! Я не ошибся, я вел вас по точным, проверенным ориентирам. И отыскал наше с отцом место рыбалки. Но… и оно было тогда другим, а увиденное нами я не узнаю!

Он сильно волновался. И Кате в тот миг почудилось: они на пороге некой новой тайны… Их ждет встреча с чем-то весьма странным, непредвиденным и грозным. И дело не только в складе ума и характере Серафима. А в событиях из его прошлого, пока скрывающихся в густой тени. Катя впервые тогда подумала о некоем мощном психологическом феномене, вызванном… Где-то о нем она читала или слышала… Но пока не в силах вспомнить — призрачная нить от нее ускользала…

— Ку-ку! — бросил Симуре через стол Полосатик-Блистанов. — Рожденный ползать… то есть кукуевец — не врать не может. Не только нам врешь, но и всем и всегда — привычка с пеленок.

— Заткнись, — прошипел Симура уже зло.

Покинув кафе, они направились на главную площадь Тарусы, где оставили машину и мотоцикл. Гектор кивнул Кате — «продолжай с ним разговор»! А сам сразу прибавил шаг, уводя Блистанова вперед.

— Сеня, ты с нами сейчас в Кукуев не поедешь, — объявил он строго. — Я глянул расписание автобусов, через десять минут с площади отправляется рейсовый до Новоясенево. Расклад архисрочный, Сеня. Повезешь от меня на экспертизу пулю и образцы почвы. — Гектор подвел его к «Гелендвагену», открыл багажник. Достал из армейского баула тщательно упакованный пакет с пулей и несколько резиновых перчаток — в каждую он положил кулечки с образцами почвы, завязал узлом резину. Все это богатство всучил Блистанову. — Прячь в рюкзак, вези аккуратно. Самокат оставь в машине, тебя с ним в автобус не пустят. Я тебе скину адреса, фамилии и телефоны — прямо из Новоясенево рванешь по обоим адресам: они допоздна пашут. И баллистик, и ведущий эксперт. Они мне оба должны, отработают все по максимуму. Я им отправлю подробные сообщения, пока ты пилишь до Москвы. Пуля не быстрое дело. Просто оставишь ее баллистику. А насчет глины дождешься в Москве результатов, они меня известят — я тебя, скатаешь снова в ту частную лабораторию. Заберешь у эксперта дополнительное оборудование, я его закажу. Доставишь мне все сюда. Задание понял?

— Так точно. Но ваша жена, Гектор Игоревич, обещала сообщить Серафимчику насчет Харитовой. — Арсений Блистанов слушал Гектора, но сам наблюдал за приотставшими Симурой и Катей.

— Моя жена скажет ему, когда сочтет нужным.

— Но это же он убил Улиту! — прошипел Блистанов. — Вы… не поняли, нет? Он следы заметает. Боится нашего расследования! Он и тогда грохнул папочку, и сейчас — главную нашу свидетельницу. Он украл у нее улику — она наверняка прямо на него указывала!

Гектору не понравился его истерический тон: капитан Блистанов впервые столь прямо и недвусмысленно озвучил свое истинное скрытое отношение к Серафиму. Гектор подумал: «Катя бесконечно права насчет происшедших с Полосатиком перемен».

— Сеня, на парня множество улик указывало еще на стадии следствия. Отставить блажить! — Он резко оборвал Блистанова. — Автобус не ждет опоздавших. Одна нога здесь — другая там. Я на тебя рассчитываю. И я тебе сейчас помогаю. Ты пойми: всем нашим подозрениям и домыслам пока грош цена без досконального всестороннего изучения весьма давних, туманных событий на Круче и вокруг нее. Пуля и образцы почвы — улики. Они прольют свет на факты, оставшиеся за бортом следствия. Мы без них вперед не продвинемся.

— Хорошо, Гектор Игоревич, я еду по вашему заданию к экспертам. — Полосатик-Блистанов помолчал, а потом произнес с плохо скрываемой злостью: — А насчет хитрожопого тихони Серафимчика с его шизоидным аутом имейте в виду. С вами-то он не справится. Вы ему не по зубам. А вот ваша жена… Не дай бог именно она окажется его следующей… целью.

Блистанов явно хотел сказать «жертвой», но при виде разом изменившегося, потемневшего лица Гектора намеренно смягчил фразу.

А тем временем Катя медленно шла рядом с Симурой. Он, держа в охапке коробки с пиццами, рассказывал ей про Тарусу своего школьного детства.

— Серафим, новости плохие… — Она с трудом вклинилась в поток его оживленных фраз.

— Плохие новости? — Он удивился.

— Харитову убили. Улиту. Мы с мужем утром вместе с односельчанами нашли ее тело во дворе.

Катя намеренно не вдавалась в подробности и следила за его реакцией. А реакции — ноль. У Симуры и «бровь не шевельнулась».

— Жаль ее. Но я старуху практически не помню. Знаю: она тогда нашла тело отца. Но сам я с ней до того момента вообще не сталкивался. Да и позже тоже. Кто же убил ее, по-вашему, Катя?

— А ваши соображения? — в свою очередь задала вопрос она.

— Старуха — бывшая уголовница, все в Кукуеве знали ее прошлое. Подобных ей обычно приканчивают люди из их же круга общения. Из криминала.

Катя почувствовала прежний противный холодок внутри. Равнодушие сквозит в тоне внука бабки-цыганки, чью кошку много лет назад ломом убила Улита и создала из нее чудовищный тотем. Фраза Улиты в разговоре с ними. Катя тогда на нее и внимания не обратила, но сейчас…

Гектор, проводив Блистанова на рейсовый автобус, поджидал их возле «Гелендвагена».

— Сеня нас срочно покинул. Дела, дела у капитана полиции даже в отпуске, — объявил он. — А наши планы на вечер в Кукуеве?

— Мне неожиданно вчера позвонил прежний компаньон папы Тигран Таранян, — выдал Симура, словно разом отринув от себя «плохие новости». — До него дошли сплетни насчет моего возращения домой. Я ему честно назвал причину: желаю доказать свою невиновность. И он меня поддержал. Я ему и о вас рассказал. Он не против встретиться с нами, поговорить. Ради памяти отца и моего светлого будущего. Но только завтра. Сказал, он целый день завтра в офисе на предприятии. И к нашим услугам.

— Плюс-плюс. — Гектор распахнул перед Катей дверь внедорожника и помог ей сесть на место водителя. — Навестим завтра компаньона. Потолкуем. Самурай, гони к себе на Кручу, вкручивай лампочки. А мы с женой найдем чем заняться.

— Подруга матери Евдокия Ежова по-прежнему обитает у себя, то есть у мамаши, их дом на окраине, прямо на шоссе Таруса — Кукуев, — продолжил Симура, пропуская стеб Гектора мимо ушей. — Я спросил о ней Тиграна Ашотовича — он мне: «Она по-прежнему живет в своем доме, впрочем, куда она свалит? Кто и где ее ждет?»

— Твоя баба Рая нам ее окрестила Евдохой-стукачкой, — усмехнулся Гектор. — Предлагаешь заглянуть к подруге матери на файф о клок?

— Все равно нам по пути, — резонно ответил Симура. — А баба Рая вам не назвала прозвище ее мамаши? Ежовойстаршей?

— Нет, — ответила Катя. — А вы с детства помните и ее прозвище?

— Еще со школы. Ее мать работала в администрации. Чиновница вечно на голове сооружала грандиозный начес. В городе ее прическу звали «Вшивый домик». Однажды она публично выступала, ленточку перерезала алую — помпезно открывала новодел. И ее начес, точнее это был шиньон, вдруг отстегнулся. Из него на глазах собравшихся вывалились комки. Она себе по еще советской привычке — ну, рожденная ж в СССР, — ради пышности прически чулки рваные и обрезки старых колготок под накладной шиньон совала и шпильками прикалывала. С тех пор ее в Кукуеве прозвали Вонючий чулок — по примеру Пеппи. — Симура коротко хохотнул. — А мы, пацаны, ее дразнили. У нее от позора с головой стало плохо. Из администрации ее вышиб… то есть уволили.

На лице Гектора промелькнула брезгливость, но он промолчал. А Катю поразило: сколько всего разного, пестрого, весьма взрослого, оказывается, хранится в детской памяти Серафима Елисеева.

Симура на своем «Кавасаки» вновь указывал им путь к дому подруги матери. Катя, с опаской управляя громоздким внедорожником, сказала:

— Гек, мне покоя не дают слова Улиты. Помнишь, она упомянула про покупателей, явившихся к ней перед нами? Женщина-туристка, модница в летах и… мотоциклист. Он остановился у ее калитки, не купил ничего и сразу умчался, едва она решила проверить, не украл ли он ее ведро с яблоками с лавочки.

— А Полосатик прямо обвинил его в гибели Улиты, — произнес Гектор. Сидя рядом с Катей, он писал в мобильном и отсылал мейлы экспертам-«должникам» насчет срочных посылок, увезенных Блистановым. — Сеня-то не просто сам убежден. Он нас жаждет всячески подтолкнуть к мысли: мы настоящего убийцу ищем, а он, блин, перед нами.

Глава 21

Подруга

Добротный, из силикатного кирпича дом Евдокии Ежовой за аршинным забором по деревенской традиции выходил окнами на проезжий тракт, но выгодно отличался от окрестных развалюх. Достаток объясняла прежняя должность матери Ежовой с ее возможностями по благоустройству родного гнезда. Но все, все перечеркнул инцидент с чулками в фальшивом шиньоне. Если прежде Ежовых побаивались в Кукуеве, то сейчас…

У дома клокотал скандал. Катя, Гектор и Симура, припарковавшись на обочине, моментально оказались свидетелями яростного противостояния двух женщин примерно одного возраста — чуть за сорок.

— Накатаешь еще телегу на меня, Евдоха, выдеру тебе патлы по одной волосине! — угрожала невзрачной растрепанной женщине в вязаном кардигане яркая пышная брюнетка в розовом худи. — Я у себя на участке хозяйка, желаю — в купальнике летом хожу, а хочу — по осени голышом в купель после бани окунаюсь. Тебе соседка Малофейкина нажаловалась — я, мол, ее мужика телом завлекаю. А ты сразу строчить по инстанциям!

— Валька, опомнись! Не писала я на тебя заявлений! Я вашего семейного дерьма не касаюсь! — отбивалась Евдокия Ежова.

— Ты сама — дерьмо! Ноль поганый! Стукачка! Еще один твой донос на меня — и лысой в Африку тебя отправлю!

— Катя, ты ей вопросы задавай, — тихо произнес Гектор, когда они втроем шли к скандалившим женщинам. — Но склоню ее к сотрудничеству я сам. Вспомню дни златые в 66-м отделе. — Он поймал недоуменный взгляд Симуры и пояснил ему: — Отделе по интимной близости с населением и прочими структурами. Выше нос, самурай, щассс из Евдохи инфа словно горох из козы посыплется.

— Дамы, дамы! Тихо! Тихо! Сорри… Пардон, но вас могут неправильно понять, — возвестил он, лучезарно улыбаясь багровым от ярости теткам. — Я бы не советовал столь публично и громко выяснять отношения… Почти несанкционированный митинг. Ай-яй-яй… Крайне неосмотрительно… Прям чревато!

И он вновь ослепил улыбкой а-ля Джерард Батлер разом притихших скандалисток.

— А мы ничего… сразу уж и митинг! Мы просто по-соседски толкуем меж собой. Говорить уж запрещено? Ну пока, Евдоха! — Брюнетка в розовом, настороженно и одновременно с любопытством уставившись на статного, обаятельного, подозрительно дружелюбного чужака, моментально засобиралась прочь. — И заруби себе сказанное, поганка, на своем лисьем носу!

Евдокия Ежова, по-кукуевски Евдоха-стукачка, и правда напоминала затравленного зверя — не лисицу, но росомаху в капкане. Мелкие черты кукольного личика, выдающиеся надбровные дуги, заметные морщины на лбу, жилистая длинная шея и оттопыренные уши, выпирающие сквозь жидкие распущенные волосы в стиле «Галадриэль Эльфийская». Пожухлая внешность не вязалась с ее крепкой квадратной, почти мужской фигурой и сильными длинными руками.

— Тетя Дуня, я вернулся, — сообщил ей Симура.

— О! А я гляжу: ты или не ты, Серафим! — Евдокия Ежова скользнула взглядом по Кате. И удивленно разглядывала Елисеева-младшего. — А кто с тобой?

— Кто мы, откуда и зачем — гостайна, Евдокия… как вас по отчеству? — оборвал ее Гектор.

— Леонидовна. — Низкорослая и длиннорукая Евдокия задрала голову, уставясь на возвышающегося над ней дерзкого незнакомца.

— Вы местная общественница, неравнодушный гражданин и кладезь этого самого. Мы у вас сведения купим за хорошую цену. — Гектор разговаривал привычным тоном «настоящего полковника Гектора Троянского»: небрежно, развязно и одновременно властно. С Евдохой-стукачкой он не церемонился. — Наши вопросы — ваши ответы. Тема — убийство его отца. — Он кивнул на Симуру. — Слухи, сплетни, домыслы, версии, соображения — тогда и сейчас. Нас все интересует. Оплата в зависимости от объема, правдивости и ценности информации.

Евдокия Ежова колебалась, раздумывая секунд пять, и… согласно кивнула. Если она и писала на земляков доносы — то явно с выгодой для себя.

— Самурай, у нас договор. Расходы делим, — обратился Гектор уже к Симуре. — Мы с женой заплатим гражданке общественнице за себя половину суммы, остальное ей на мобильный переведешь ты.

— Мне к дантисту в Тарусу надо. — Евдокия облизнула губы. — Дерут в клинике три шкуры. Пятерка. Учтите, я никогда раньше денег за… сигналы не брала. Мне просто сейчас срочно требуется на зубы.

— Материальная незаинтересованность, бескорыстность — хоругви наши, Евдокия Леонидовна. Но любая работа должна вознаграждаться. Треп языком — тоже. — Гектор все лучезарнее улыбался Евдохе. — Итак, означенная вами сумма на кону.

Гектор выразительно посмотрел на Катю: теперь включайся.

Но Симура опередил первый Катин вопрос:

— Тетя Дуня, я пытаюсь доказать свою невиновность в убийстве папы! — выпалил он.

— А я никогда и не сомневалась в тебе, Сима, — ответила Евдокия Ежова. — Не верила клевете на тебя. Какой из тебя, ребенка, был убийца? Я ж тебя помню с пеленок. Ты рос тихий, послушный. Примеры решал, задачки по математике. Вечно за компом своим. И разве бы ты справился с Генкой тогда? Говорили, он в доску пьяный был на Круче, поэтому, мол, ты с ним совладал. Но я и мысли не допускала! Генка — здоровый пятидесятилетний мужик с брюхом, кулак у него тяжелый был… А ты — малолетний ботан. Повесили на тебя, мальца, его смерть.

Катя насторожилась. Нечто новое! Наконец-то среди кукуевских обитателей появился фигурант, высказывающий прямо противоположную общепринятой точку зрения. И не обвиняющий подобно остальным Серафима в убийстве. Катя решила подавить в себе брезгливость в отношении «общественницы». Разговор с Евдокией обещал немало интересного.

— Тяжесть кулаков Геннадия Елисеева вы ведь на себе испытали, да? — спросила она. — Он набросился на вас во время ссоры. Даже зубы вам выбил.

— И на меня вам настучали уже? С тех пор и ремонтирую, — усмехнулась Евдокия, отвечая Кате, но поглядывая на Гектора. — Я тогда ему дала сдачи. Я не спускаю обид никому.

— А на жену Аксинью, вашу подругу, он поднимал руку? — продолжала Катя.

— Он ее едва не придушил во время секса однажды, — быстро ответила Евдокия. — Уже после твоего рождения они подобным грешили: забавлялись на супружеском ложе. — Она ухмыльнулась Симуре. — Слушай, мотай на ус, Симочка. Папуля твой старенький уже был, хотелось ему рожна в койке. Чуть не задохнулась тогда Аксюта, сама мне говорила. Но ей подобное обращение даже нравилось. А папика твоего с испуга едва инфаркт не хватил: убить же мог ее легко в экстазе и сесть в тюрьму. У него с того раза вся охота к Аксюте испарилась. Импотентом он стал полным. Но лишь с ней, женой законной, а с прочими б… блудил.

— Аксинья ревновала его к любовнице Ариадне Счастливцевой. С ножом кухонным бросилась незадолго до убийства, — напомнила события Катя.

— Много вы уже дерьма кукуевского насобирали, душечка, — улыбнулась ей Евдокия. — Я вам еще добавлю за ваши кровные. Арька Аксюте со школы дико завидовала. Аксюта нашего круга особа: мать ее, Райка Фабрикантша, обеспечила их обеих, коттедж отличный отгрохала, одевала Аксюту всегда прилично, модно. Подружка моя по блату даже конкурс красоты областной выиграла. Отстегнули они жюри взятку. Арька же голь нищая, мать ее вечно болела, Арька после школы ее бросила, сбежала сначала в Тулу, потом в Тарусу перескочила. Жила с женатиками взрослыми, искала себе спонсора. Гену, когда он в импотента превратился с Аксютой после удушения, черт в ребро двинул. Ушел мужик на фоне семейных драм в загул, и Арька его легко захомутала. Он явился для нее трофеем в их с Аксютой заочном противостоянии. Но жениться Гена на ней не планировал, хотя с Аксютой уже активно разводился. Она его достала своей требовательностью в постели и ревностью. А самое главное — пьянством. Квасить и беситься она стала от стресса.

— Вы с ней по-прежнему дружите?

— И не встречаемся даже. — Евдокия Ежова поджала губы, выдержала паузу. — Сима не даст мне соврать: Аксюта — конченая алкашка. И еще… после тех событий в доме ведьмы все от их семейства отвернулись. Она меня просила помочь тогда с похоронами Генки, он же не успел до конца развод оформить, похороны ей достались — вдове. Но я отказалась наотрез. Он меня оскорбил, он посмел меня ударить! И мне его хоронить?! Я его не простила. Аксюта на меня тогда обиделась смертельно. А в чем я перед ней виновата? Я удары от Генки стерпела ради нее и прежде ей старалась помочь, отвадить Генку любым способом от стервозы Арьки.

— Ариадна пропала бесследно, — заметила Катя. — С момента событий в доме ведьмы ее в Кукуеве никто больше не видел.

— Она из Кукуева удрала еще девчонкой, а после смерти матери халупу их на дрова дачникам тарусским продала, — пояснила Евдокия. — Она и прежде исчезала надолго из поля видимости, вокруг нее всегда вертелась уйма мужиков. Они ее на курорты возили. Гена у нее не один тогда был. Наверное, она просто тихо улизнула от скандала. Подалась куда-то с очередным ухажером.

— Серафим, извините, но я вынуждена задать прямой вопрос о вашей матери, — обратилась Катя сначала к Симуре, а затем к Евдокии: — По-вашему, Аксинья могла расправиться с мужем столь зверским способом?

— Легко, — вздохнула Евдокия. — Я бы и Райку Фабрикантшу не сбрасывала с гамбургского счета, но… случись все не одиннадцать, а лет двадцать назад. Тетя Рая тогда очень долго не могла простить Генке измены. Они ведь ее и на свадьбу не пригласили. Побоялись беды. Правда, зло — вещь бессрочная, копится в душе, а потом наружу хлещет… Короче, они обе у меня на подозрении.

— Мы слышали про свадьбу. — Катя кивнула. — Вы являлись свидетельницей со стороны невесты, да? А кто — со стороны жениха?

— Тигран Таранян. Наш кукуевский Таранька Носатый. На дудуке он нам играл армянские напевы жалобно. Они с Генкой расчувствовались, пили коньяк, развезло их. А мы с Аксютой вдвоем танцевали свадебный вальс, она уже глубоко беременная, в белом платье-парашюте с фатой, а я в джинсах да косухе с заклепками — за кавалера. Нам же по девятнадцать было всего. Жених Генка и его компаньон в бизнесе Тиграша мне сущими стариками казались. Я до слез тогда жалела Аксюту. Назло матери она у нее Генку отбила, залетела сразу и… фактически продала себя ему по молодости, по глупости.

Катя слушала Евдокию внимательно. Сказанное ею в некоторых аспектах совпадало, но в других — весьма отличалось от сведений Раисы Бодаевой.

— А позже супруги Елисеевы помирились с Раисой?

— Он родился. — Евдокия вновь глянула на Симуру. — Время сгладило все. Райка Фабрикантша смирилась с потерей любовника. Да и состарилась она. Ее деньги и работа всегда интересовали, а сейчас предприятие по производству упаковки — ее главный любовник. С Аксиньей она даже не пересекается.

— Откуда вы знаете?

— Я в курсе всего, — заверила Катю Евдокия. — Еще вопросы?

— Не доходили до вас слухи про старшего сына Елисеева Тимура и его тетку Светлану Жемчужную? — Катя решила воспользоваться ее словоохотливостью. — Аксинья при нас обвинила ее в неродственном отношении и к Тимуру, и… — При Симуре она не стала продолжать.

— Аксюта взахлеб мне про них сплетничала тогда. Тимур погиб за два года до их свадьбы с Геной. В ванну к нему фен вдруг упал. Током его вдарило. «Скорую» тетка вызвала, но врачи парня не откачали. Генку в скорби не насторожило, что все случилось-то в московской квартире Тимура, ему Геной подаренной. Они находились с теткой вдвоем, Тимур в ванной голый, а квартира — однушка и диван-раскладушка… Тимуру двадцать, Светлане тогда тридцать пять, разведенка баба… Не чухнулся лопух Генка и после, когда выяснилось: Тимур, оказывается, написал завещание, оставив квартиру, отцом подаренную, «самому дорогому и близкому человеку — Светлане».

— Аксинья про них узнала не от мужа, — заметила Катя. — Кто же ее просветил?

— Тигран. Он сам хотел на Светлане жениться тогда, скрепить узами их общий бизнес с Генкой. Он-то, ревнивец, в момент просек ее шашни с Тимуром. — Евдокия намотала на палец жидкую рыжую прядь. — Но до поры до времени Тигран помалкивал, все за Светкой ухлестывал, она ж освободилась… Жемчужная его бортанула. А в то лето, когда у Тиграна с Генкой коса на камень нашла из-за бабла, он Генке открыл правду про отношения его троюродной сестрицы-цыганки с его старшим любимым покойным сыном. И намекнул на загадку его внезапной гибели. Генка рассвирепел. Аксюта в паузе между запоями мне клялась: муж Светке Тимура не простит. Но… как мы знаем, гикнулся он внезапно.

— А Тигран и Геннадий крупно поссорились из-за бизнеса незадолго до убийства, да? — Катя — сама наивность и любопытство.

— Аксюта мне и прежде жаловалась: Тиграша мужа облапошил, ограбил. Подмял весь общий бизнес под себя в счет долгов. Аксюта психовала — ей-то при разводе ничего не светило из доли бизнеса. Но потом она пронюхала: Генка вроде нашел покупателей, согласных выплатить его огромные долги Тиграну и забрать долю в бизнесе, даже сверх они давали денег Генке, очень хотели их завод и ферму. Ну и цех в довесок. Генка всерьез намылился тогда все им продать и уйти на покой. А Тиграна не устраивали новые партнеры, они и его могли подмять. Думайте сами — решайте сами. Когда все закручивается по спирали, и… вдруг одного компаньона жизни лишают.

— Но ферму арендовал в те времена ее нынешний владелец Восьмибратов, — заметила Катя.

— Она ему сейчас миллионы приносит. Не глядите, что сам он вкалывает: мужик от сохи и вся его семейка. Он не местный. Вроде из Питера. Тогда, одиннадцать лет назад, арендовал Восьмибратов убыточную ферму, планировал поднять хозяйство, выплатить компаньонам стоимость и купить ферму. Пахал он, вкладывался, а Генка засобирался ферму загнать вместе с заводом. Вряд ли бы Восьмибратов обрадовался. Его — арендатора — вон вышвыривали. Он не мог тогда за ферму реальную цену предложить. А Генка снижать планку не соглашался.

— Острый конфликт бизнес-интересов возник в то лето у Елисеева и с компаньоном, и с арендатором, желающим выкупить ферму, да? — уточнила Катя.

— Ага. Генка-цыган-то в гробу давно сгнил, а Тиграша Таранян и Ваня Восьмибратов-Кувалда удвоили свои капиталы. Благоденствуют, — криво усмехнулась Евдокия.

— А почему Восьмибратов — Кувалда?

— По слухам, он порой на ферме кувалдой бычков забивает собственноручно. У них оборудование стоит голландское, гуманное. Но… видно, натура Вани драйва требует. Питерский ж парень! Кувалда для расправы — это ж чисто питерское ноу-хау. Размахнется кувалдой — и бычок брык у него, дохленький. — Евдокия жалостно покачала головой. — Ну, не он один, в деревне все поголовно сами скот забивают. Наш Кукуев — большая деревня, у людей домашнее хозяйство, подворье. Генку-то ломом приканчивали… Не сыскал убийца кувалды в доме ведьмы? А свою с фермы побоялся принести.

Евдокия царапнула взглядом уже не только по Кате, но и по бледному молчаливому Симуре.

— Восьмибратов и Раиса Бодаева выкупили ферму и цех непосредственно у Тиграна Тараняна после смерти Елисеева, — сказала Катя. — Но Тигран властен был им не продать, правда? Оставить за собой или найти других покупателей, более выгодных.

— Ага. Но сбагрил им. Тихо и быстро, — вновь усмехнулась Евдокия. — Я еще тогда гадала: шума не хочет Тиграша? Захапал себе бизнес и не желает больше никаких конфликтов? В смерти Генки сын-малолетка облыжно обвинен, но… вспыхни вновь свара между Таранькой Носатым, Кувалдой и Фабрикантшей, они ж способны против него сговориться, потребовать нового, тщательного расследования. Судите сами — узелки тугие… Еще вопросы?

— Теперь про пушку, честно и откровенно, — вступил в беседу Гектор.

— Пушку? — Евдокия уставилась на него с искренним изумлением. — Чью?

— Вашу, Евдокия Леонидовна, — кивнул Гектор. — «Девятка» — травмат повышенной убойности, приобретенный вами аккурат в июне одиннадцать лет назад. Вы его не перерегистрировали. Это есть нехорошо… Чревато… Куда только смотрит Росгвардия? Предьявите мне травмат здесь и сейчас, ну?

— Вы о чем? Травмат? Первый раз слышу!

— Ствол несите. Рабочий он до сих пор? — Гектор слегка повысил голос. — Или мастерам чинить отдавали?

— Чинить? Ствол?

Катя следила за выражением лица Евдокии. Гектор прозрачно намекает на переделку травматического пистолета в боевой с помощью подпольных умельцев-оружейников. И Евдоха, несмотря на наигранное удивление, отлично понимает, о чем речь.

— Смысл ваших вопросов темен для моего короткого женского ума, — ядовито отрезала Евдокия. — Травмат… Кто вам про меня налгал? Зачем он мне?

— У вас, неравнодушной гражданки, общественницы… спортсменки, комсомолки и просто красавицы, — изрек Гектор голосом «товарища Саахова», буквально ослепляя Евдокию широкой дружеской улыбкой, — вагон недругов, злопыхателей. Дама-соседка вот только что грозила избавить вас от шевелюры. Для самозащиты травматы приобретают, Евдокия Леонидовна. Штука полезная. Я б вам его щассс смазал, почистил, а? Бонус с нашей стороны, — искушал Евдокию Гектор.

Но Евдоха-стукачка не поддалась «настоящему полковнику Гектору Троянскому».

— Меня оклеветали враги, — отчеканила она. — И я даже знаю кто. Его мать, — Евдокия ткнула пальцем в Симуру. — Аксинья вам про меня подло наврала! Я никогда не владела оружием.

Катя подумала: скоропалительно их собеседница зачисляет в неприятельский стан прежнюю закадычную подругу. Она намеренно не касалась в беседе темы убийства Улиты, хотя с момента обнаружения трупа прошло немало часов и слухи явно достигли окраин града Кукуева. Катя ждала: Евдокия сама вот-вот озвучит экстраординарное происшествие, потрясшее горожан, и выскажет собственные версии и подозрения. Евдоха действительно резко поменяла тему:

— Накиньте по тыщонке с носа, — заявила она самым деловым тоном. — Еще кое о чем вам расскажу. Не о пустой ерунде типа пушки, о реальном.

— Дайджест огласите, — велел Гектор.

— Про Аксюту-предательницу и ее закидоны со времен школы. — Евдокия обернулась к Симуре, доставшему мобильный и уже собравшемуся перечислить ей свою долю мзды. — Все в Кукуеве до сих пор помнят ее пьяную истерику у гостевого дома на ферме, куда Генка от нее свалил. И тебя, Симочка, прихватил от греха подальше. Спасая тебя! Нож-то кухонный Аксюта под полой и туда приволокла, сердце мужу грозилась из груди вырезать. Где нож, там и коса… Косой на Круче она ему прямо в рот звезданула: «Поцелуй, муженек, железку, если меня лобзать гнушаешься». Я вам за отдельную плату предоставлю исчерпывающую информацию про ее девичество. Психопатка она та еще.

— Жирно вам будет, тетя Дуня, добавки! — заявил внезапно и громко Симура. — Вместо спасибо хочется мне взять нитку с иголкой и зашить ваш поганый рот!

— Дрянь! — прошипела Евдокия. — Яблочко от яблони!

А вначале она вроде заступалась за него. Катя решила закругляться с расспросами. Отметила: Симура при встрече с матерью сам обвинил ее в убийстве отца, но он не стерпел намеков в ее адрес от бывшей подруги.

Глава 22

Околоточный на покое

С Евдокией Симура все же расплатился следом за Гектором, перечислившим ей на номер «гонорар». Оседлал мотоцикл и рванул прочь. Катя окликнула его: они не договорились точно насчет завтрашнего визита к Тиграну Тараняну. Но рев мотоцикла заглушил все.

— Никуда он не денется, — успокоил ее Гектор. — Психанул самурай.

— Не позавидуешь ему — выслушивать подобное о своих родителях, — расстроилась Катя. — Но он сам заварил кашу, точнее, они с Полосатиком.

Гектор кивнул. Он о чем-то думал. Кате показалось — не об их подопечном и его нервах, не об услышанном, о другом. А Симура укатил недалеко — на площади перед продуктовым магазином уже поджидал их.

— Самурай, завтра мы вместе едем к отцовскому компаньону. — Гектор остановил внедорожник рядом с мотоциклом и высунулся в окно.

— Удобнее Тиграна Ашотовича застать в обеденный перерыв на фабрике. Ровно в полдень встречаемся здесь, я покажу дорогу. — Симура выглядел мрачным и подавленным.

— У нас с Катей вопрос к тебе. Твой отец носил ювелирку?

— Ювелирку? — удивился Симура.

— Медальон либо талисман на цепочке? Серебряной?

«Дошло дело и до находки в резиновой лодке», — думала Катя, слушая с интересом.

— Папа носил браслет, серебряную цепочку с брелоком — цыганский оберег от сглаза. Еще бабушкин, — ответил Симура.

— А куда тот браслет делся? — продолжал Гектор, он и Катя помнили: в протоколе осмотра места происшествия среди предметов, найденных на трупе или рядом, украшение из серебра не значилось.

— Не знаю. — Симура газанул. — До завтра! Приятного вам вечера!

— Хана ниточке. — Гектор увлек Катю к продуктовому магазину. — Мужик в лодке зацепился браслетом за удочки или скарб рыбацкий. Порвал.

— Гек, цепочка серебряная тонкая для мужского браслета, — заметила Катя. — Хотя в прошлом его носила их бабка…

В магазине она сразу направилась к хлебному стеллажу за душистым свежим «Деревенским» из кукуевской пекарни. А Гектор — в смежный закуток, где торговали хозтоварами, инструментами, сельским инвентарем и бытовой химией.

— Помочь? — окликнул его продавец Ишхан. — Разберетесь?

— Спасибо, сам найду, — заверил его Гектор.

Катя с хлебом подошла на кассу. На шрам на лице Ишхана она намеренно не глядела, но когда оплачивала картой покупку, обратила внимание на его руки: шрамы от порезов имелись у молодого торговца — и на тыльной стороне кистей, и на ладони.

— Простите, вам знаком парень на мотоцикле? — спросила она.

— Турист? — Ишхан протянул ей бумажный пакет для хлеба. — Прикольный мотор у чувака. Навороченный. А туриста вашего я не знаю. Выбрали? — обратился он к подошедшему к кассе Гектору. — Гвозди строительные «Гигант». Их мы в коробке продаем, а если вам надо обычные — то упаковкой по пять кило.

Гектор молча расплатился и убрал небольшую коробку в карман кожаного бомбера. Ответ Ишхана насчет туриста и мотоцикла он слышал. А Катя сразу про гвозди забыла — наверное, Гек хочет сравнить новый с тем, ржавым, согнутым из калитки дома ведьмы. В «Гелендвагене» Гектор предложил:

— Заглянем под занавес на ферму? Без четверти восемь уже, но их лавка до девяти открыта, я в прошлый раз расписание читал.

— Поедем. Свежего молочного купим. Мясо у нас еще осталось. — Катя не желала признаваться в резком охлаждении к фермерским стейкам после слов Евдокии про «питерский драйв и кувалду». Зачем портить Геку аппетит?

— Времени прошло с утра достаточно, слухи про Улиту достигли и фермы, — произнес Гектор. — Сдается мне, направивший нас к Улите Милон Поклоныч еще на своем посту у буренок. А повезет, и с Восьмибратовым побеседуем, исходя из новой о нем информации.

На ферме, куда они добрались уже в темноте осеннего вечера, Восьмибратов отсутствовал. В молочной лавке последних припозднившихся покупателей обслуживал его сын. Гектор спросил его про Милонопоклонова. Молодец охотно сообщил: «Старик всю неделю, пока его жена гостит у родных, ночует на ферме в комнате охраны. Найти его можно у стойл». Он начал собирать продукты, заказанные Катей. А они направились к коровнику. Территория фермы ярко освещалась по всему периметру. Гектор указал на камеры на столбах. Милона Поклоныча они обнаружили под навесом рядом с его воспитанником — быком. Тот меланхолично вкушал сено из кормушки. А бывший участковый, ныне скотник, пристроившись рядом на перевернутом ящике, ужинал крутыми яйцами, сметаной, прихлебывал из бутылки молоко. Солил горбушку и угощал ею быка.

— Хлеб-соль, добрый вечер, отец! — приветствовал его Гектор.

— Снова пожаловали? — осведомился Милон Поклоныч. — Чуяло мое сердце. По Кукуеву про вас вовсю уж тары-бары: нагрянули вместе с Волчонком знакомцы его — Сам Крутой да жена его, журналистка-писательница. Триумвират! — Милон Поклоныч жуя воздел на нос круглые очки с треснувшей дужкой, замотанной скотчем, вперился зорко в Гектора и Катю. — А мне вы заливали: дело возобновили производством, эх!

— Тактическая уловка, отец. — Гектор пожал широкими плечами. — Виноват, схитрил.

— Харитову… Улиту вашу убили, — произнесла Катя. — Мы к ней утром заглянули опять за овощами, а она…

— Ну да, лепи мне, старому оперу, горбатого. За огурцами они к ней! — Милон Поклоныч вытряхнул из кудлатой седой бороденки хлебные крошки.

— Вы не опер, вы местный участковый на пенсии, — вежливо поправила его Катя. — Я в прошлом полицейский криминальный обозреватель пресс-центра подмосковного главка, муж мой полковник, не из МВД.

— Видно ястреба по полету, не наш, больно уж дерзкий, скорый, — усмехнулся Милон Поклоныч. — Ишь ты… книгу она писать… писательница! Прикрытие… Не сметь со мной вилять! Он, Волчонок, штоль нанял вас расследовать приватно для него смерть его папаши?

— Вы угадали, вы крайне проницательны, — ответила Катя, решив не вдаваться в подробности их договора с Серафимом.

— Генка-цыган сынку немало оставил московского добра, есть деньги у пацана на сыщиков частных. — Милон Поклоныч вздохнул, явно завидуя. — Меня бы тоже нанял, а? Я б ему подсобил.

— Идея. Отец, намекни ему, — дружески посоветовал Гектор. — Я прям в шоке, честное пиратское… Ты, отец, с опытом профессиональным, знанием обстановки, контингента в Кукуеве — и… на ферме! Скотником простым!

— Ты меня навозом не попрекай, — строго осадил его Милон Поклоныч. — Я мужик потомственный, деревенский. Все мои пращуры крестьянствовали. Думаешь, после отставки мне должности разные хорошие не предлагали? Я всех посла… то есть отказался.

— Властью, значит, пресытился, отец? — изумился Гектор. — Отринул венец и державу града Кукуева?

— Не зубоскаль! — Милон Поклоныч сверкнул очечками. — Я теперь себе на уме. Наблюдаю обстановку со стороны. Народ тоскует, ищет виноватых, вконец озлобился: в Сети друг дружку поносят, оскорбляют, травят. В нашей округе свары, скандалы вспыхивают доселе невиданные с мордобоем — из-за пустяков! Здешний контингент без догляда, без пастыря — стадо… В Кукуев участкового после меня за все годы начальство так и не сыскало. Нема охотников! Леша Буланов, наш майор, небось видели каков. Инвалид. Злой аспид, в житухе разочарованный. А на ферме — воздух свежий, покой, скотинка добрая, душевная. Ваня Кувалда… то есть Восьмибратов, меня не обижает, платит налом. И продукты к столу всегда свежие, мясо парное едим мы с женой! Презент от хозяина моего. Вы-то тоже, как я вижу, подались на вольные хлеба. Но в час недобрый судьба нас вместе свела. Опять кровью запахло в Кукуеве.

— Полиция прояснила детали убийства Улиты? С вами, бывшим участковым они не делились подозрениями? — спросила Катя, в душе уверенная в осведомленности Милонопоклонова.

— А то! Заглянули ко мне на огонек часика за два перед вами, — ответил тот важно. — Приезжают к нам с другого берега Оки из УВД Бобылева, к Тарусе мы не относимся. А заречные спецы в делах кукуевских шибко плавают. Задержание они провели по горячим следам, по инструкции уже отрапортовали начальству.

— И кого же закрыли? — Гектор излучал живейший интерес.

— Любимовых, свинарей, забрали в ИВС — и женку, и благоверного ее. Весь Кукуев слыхал, как Лушка Любимова в магазине угрожала смертью Улите за потравленных свиней. В доме Улиты при обыске коллеги бледные поганки нашли сушеные. А хрюни либимовские именно от грибного яда окочурились. Заодно увезли на допросы соседей Харитовой, ломившихся к Улитке утром насчет своих коз, тоже отравленных. Суеты-маеты теперь с подозреваемыми у оперов заречных — непочатый край. — Милон Поклоныч горько усмехнулся.

— По нашей информации, Улита одиннадцать лет назад могла наткнуться в доме ведьмы на некий предмет… улику, указывающую на истинного убийцу, — осторожно заметила Катя. — Мы с мужем пытались узнать у нее, но она все отрицала. Вы не слышали тогда или после… ничего про ее находку?

— Нет. Ишь ты… Истинный убийца… В Кукуеве шепчутся: вернулся Волчонок домой, а за ним — беда по пятам. Но заречные коллеги задержали по горячим следам Любимовых-свинарей да соседей Харитовой. И есть резон: Улита против Волчонка никогда не свидетельствовала, так чего ему ее убивать сразу по возвращении? Мотив-то где?

— И вы тоже Серафима подозреваете в убийстве отца и Улиты, подобно горожанам? — поинтересовалась Катя.

— У меня своя соображалка, — отрезал Милон Поклоныч. — Ты мне лучше сама скажи, красотка: вы деньги Улите давали?

— Мы расплатились за овощи и яйца.

— Налом?

— Да, наличными.

— Карп… Карпов видел, как вы ей деньги отстегиваете?

— Карпов присутствовал. — Катя кивнула.

— Сумма смешная, отец, — пояснил Гектор. — Она, правда, за свои деревенские деликатесы втридорога запросила, но все равно — гроши.

— По вашим московским меркам — гроши, — поморщился Милон Поклоныч. — Ох уж ваша Москва, достала… шикует все… Для Улиты — приличный навар. Они с Карпом при вас цапались из-за денег?

— Пикировались, но не ругались особо, — ответила Катя. — Именно Карпов упомянул про находку Улиты на Круче.

— Тень на плетень наводил. Карпа коллеги сыскали и допросили. Он когда-то с Улитой шуры-муры крутил, а сейчас лишь набегами между запоями ей по хозяйству подсобляет. Коллегам клялся: починил ей штакетник, пообедал и домой к себе утек спать. — Милон Поклоныч задумчиво погладил кудлатую бороденку. — Слышь, ястреб… Дай мне свой номерок, а? Вдруг пригодится? Еще встретимся?

— С респектом, отец. Скину, диктуй. — Гектор позвонил старому участковому, и тот, старательно тыкая пальцем в телефон, добавил его в контакты. — А еще вопросики разрешишь?

— Валяйте. — Милон Поклоныч отвлекся — скормил соленую корку быку, нежно почесал его за ухом.

— Общественница Ежова Евдокия, случайно, не твой прежний источник?

— Автономный сливной бачок баба, — профессионально ответил бывший участковый. — Журчит по любому поводу и без такового.

— За ней ствол в базе числится, травмат мощный, — продолжал Гектор. — Но в разговоре с нами его наличие она отрицала.

— Травмат она себе приобрела давно — сразу после инцидента с Генкой-цыганом, по морде ее отхлеставшим за телегу насчет безобразий с мигрантами на фабрике. Насплетничали вам уже небось про их драку. — Милон Поклоныч отвечал, поглаживая быка на цепи. — Мне по инстанции пришла копия разрешения на владение оружием. Я еще служил — дело-то в июне было. Говорят, это Аксинья ее подбила на покупку ствола. У ее мамки Раисы тоже имелся зарегистрированный травмат. Зажиточные местные хранят «пукалки» для обороны: мало ли кто ночью в хоромы вломится? Грабители? Насильник? А я штуку одну подглядел тогда за Евдохой чудную. Гнал я из заречного УВД на мотоцикле, прихватило меня поперек живота недалеко от Выселок. Заехал в лесок поглубже. Слышу: бухает где-то. Я решил проверить — выстрелы ж! Июнь — охота запрещена. Пробираюсь тихонько и вижу — ба! Евдокия в кожанке, в джинсах, с травматом своим. Держит его неумело обеими руками, в фильмах бабы схоже представляют из себя этих… супергерлс. И лупит она по пустым консервным банкам на бревне — и все мимо. А потом…

Милонопоклонов на секунду умолк. Перед глазами его возникла картина из прошлого. Евдокия Ежова, закончив стрелять, подходит к бревну проверить мишени. Но все консервные банки целехоньки. Выстрелы в «молоко». Она извлекает из внутреннего кармана косухи белую картонку — участковому Милонопоклонову в его засаде в кустах не разобрать детали. Евдокия прислоняет картонку к двум банкам. Стоя всего в шаге от новой цели, она вскидывает пистолет и стреляет. Картонка отлетает далеко в сторону, к зарослям, где затаился участковый. Евдокия прячет пистолет и уходит. Милонопоклонов ее не окликает, не задерживает — она ведь не нарушила никаких законов. Травмат ее зарегистрирован, тренировалась в стрельбе она в лесу, вдали от людей. Картонка, поднятая им с земли, оказывается свадебной фотографией, где изображены жених Генка-цыган, его невеста Аксинья и двое свидетелей — Тигран и она, Евдоха-стукачка. В снимке на месте лица Геннадия резиновой пулей мощного травмата пробита дыра.

Катя и Гектор слушали бывшего участкового, не перебивая. Катя представила себе Евдокию с пистолетом у дома ведьмы. Гек утверждал: стрелок явно не снайпер, дилетант…

— Мы пытались пообщаться с Булановым, — после паузы произнесла Катя. — Но он не расположен обсуждать убийство Елисеева. Он считает это дело личным достижением, раскрытием по горячим следам. В уголовном деле — чистосердечное признание Серафима и допрос…

— А вы уж и архив успели перелопатить? Ловко! — усмехнулся Милонопоклонов. — Ишь ты, книжку она задумала про наш казус Кукуев! Про меня-то напишешь, красотка?

— А то! — в тон ему ответила Катя. — Непременно. Вы — дух Кукуева, словно античный мудрый бог Пан среди своих стад, лугов и дубрав.

Лесть… Она и прежде на работе открывала перед Катей многие двери и сердца. И Милон Поклоныч, не слыхавший про античного бога Пана, поддался, подобрел.

— Почитаю про себя, позже книжку мне пришлешь с автографом, — приказал он. — Валяйте, коллеги, спрашивайте еще.

— Из уголовного дела ясен острый конфликт, возникший между прокуратурой и следственно-оперативной группой. Особенно у зампрокурора Гурмыжской с опером Булановым. Он и следствие выставляли виновным малолетнего Серафима, Гурмыжская в его вине сомневалась, выносила представление за представлением, заставляла продолжать копать. А Буланов либо не исполнял ее поручений, либо делал все чисто формально. Они откровенно враждовали, и все отражалось на ходе дела.

— Любовники они были пылкие, сначала тайные, а потом и явные, — выдал Милон Поклоныч.

Катя замерла.

— Зашибись! — И Гектор выглядел по-настоящему удивленным.

— Руфина Марковна Гурмыжская, прокурорша, и наш Леха Буланов — лихой тогда опер, свободный, разведенный, моложе ее намного. За год до событий на Круче их связь началась. Таились они первое время от всех: муженек Гурмыжский шишка был в областной администрации, выше метил, в Москву переводом. Жене в ее пятьдесят с хвостом он внимания не уделял, а она баба умная, образованная, сладкая, круглая, чернобровая. Груди — дыни налитые, волосы — смоль, зад в три обхвата. Женщина! Богиня! — Во вспыхнувшем взгляде Милона Поклоныча за стеклами очечков — сумасшедшинка, восторг. — Буланов в нее врезался по уши. Вечерами из заречной прокуратуры умыкал ее на тачке оперативной в лес или в баню, и они блаженствовали. Он ее все под себя подминал — она авторитетная баба, мечтал ли он с ее помощью в карьере взлететь… или, может, просто хотел ее, сладкую женщину, шибко? Уводил от мужа, мол, дети твои выросли, бросай его, стань моей навеки. А она колебалась. У них с муженьком — выяснилось-то потом уж — капитал был скопленный: в Туле, в Калуге, в Бобылево четыре квартиры они совместно на детей записали, кроме их большого дома с гаражом, с машинами дорогими. Боялась она дележа, развода, огласки. Буланов-то Леха ей жизнь обеспеченную не мог предложить. Простой сельский опер, взяток не брал, честный мужик, крутой, смелый, хотя и… жесткий. Жестокий даже. Ссориться они начали на почве отношений, Леха Буланов назло Руфине Марковне погуливал с девицами на стороне. Недалеко от супермаркета заправка, рядом чайная старинная наша тогда еще работала, считай, притон для шоферюг: с самогоном, караоке и проститутками. Шалавы туда стекались со всей округи и из других мест. Леха в чайную не по службе стал заглядывать: то одну деваху снимет, до другую. Восьмого марта, в международный женский праздник, с Натахой его люди видели — он ее прямо в авто того-с… Не местная, приблудная, молоденькая шлюшка. Руфина Марковна не стерпела измены, порвала с Булановым. И стали они словно журавль с цаплей… И вдруг в июле убийство в доме ведьмы, и они — любовники-враги — в деле сообща! Друг перед дружкой они выкаблучивались. Леха ей: я, мол, дело раскрыл, добился от малолетки чистосердечного, мент я настоящий, сила-мужик. А она ему: дурак ты, изменщик, не выйдет по-твоему, не позволю верх взять надо мной, не дам прекратить дело, паши дальше. Я вам больше скажу: если бы не их ревность и свара любовная, ход-то у расследования, возможно, иной оказался тогда — более справедливый, спокойный, умный. Оба они на мальца… на Серафима плевали. Им лишь свои хотелки да гордыня глаза застлали.

Катя слушала затаив дыхание. Ну и поворот!

— Руфина Гурмыжская умерла. У Буланова — инсульт. Нечто плохое случилось еще между ними? — спросила она тихо.

— Долго они по ходу елисеевского дела собственные отношения выясняли. Потом вроде договорились. Но… Буланов условие выдвинул: «Разводись, выходи за меня». А она уперлась. Ее мужа уже в Москву переводили, куда-то на самый верх. Отказалась Гурмыжская ради карьеры мужа и Москвы от майора Буланова. А он, дурила… от ревности и обиды совсем сбрендил. Написал на ее муженька рапорт в СК. Сигналы к нему и раньше поступали насчет махинаций Гурмыжского с бюджетными средствами, он им ради Руфины хода не давал. После проверки Гурмыжского арестовали. Руфина Марковна сразу после его задержания нагрянула к Буланову — в Кукуеве он тогда обосновался, в опорном пункте (я ж его освободил, уйдя с должности). В тот день, помню, решил я к Лехе заглянуть, потрепаться. Поднимаюсь на крыльцо опорного, слышу: голоса в кабинете.

Милонопоклонов вновь на секунду умолк, вспоминая…

Он приоткрывает дверь своего прежнего тесного кабинета. У зарешеченного окна в клубах сигаретного дыма двое: опер Буланов стоит почти навытяжку, опустив руки, смотрит в глаза зампрокурора Гурмыжской, а она… Руфина, бледная от ярости, с темными прядями, выбившимися из аккуратного пучка, наотмашь бьет его по лицу:

— Подонок! Предатель! Доносчик!

И — новая пощечина.

— Я ушел от греха подальше тогда, — тихо произнес Милонопоклонов. — Оставил их, любовников, наедине разбираться. Руфина вернулась домой… инфаркт у нее случился. Умерла скоропостижно с горя. Буланов еще пару лет на должности проскрипел, вида он не показывал, но переживал ее смерть сильно. А потом прямо в УВД у него инсульт во время оперативки — бац! И капец, вся жизнь под откос. С тех пор бедствует. В Кукуеве его не любят, сторонятся. А муж Гурмыжской схлопотал десятку, вышел летом нынешним по УДО. И, по слухам, поклялся посчитаться с Булановым — за себя и жену. Отомстить люто даже параличному. Они свой век прожили, а Серафим-малолетка попал в их безумные жернова и не выскочил. Счастье — возраст его мелкий, а то бы и в колонию на годы загремел.

Они попрощались с Милонопоклоновым, Гектор забрал в лавке собранный заказ, а Катю все не отпускал рассказ старого участкового. На обратном пути с фермы она хранила молчание.

Кукуев многогранен. Они с Геком обязаны принимать его полностью, без исключений, без деления на белое и черное. Граней вообще не существует. Или они столь зыбки, обманчивы, противоречивы… Урок ей на будущее: пожелтевшие от времени документы уголовного дела не способны отразить реальную картину происходящего. Из них стоит черпать лишь самое необходимое, голые факты, но полагаться на бумаги полностью — бессмысленно. Опер и прокурорша… Алексей Буланов и Руфина Гурмыжская… их взаимоотношения по документам из архива одни — в реальности совершенно иные. А если правило действует и насчет Серафима, его чистосердечного признания, показаний свидетелей? Только экспертизы — научные, независимые, материалистичные — основа для умозаключений, версий. А все остальное — слова, слова, слова… Правда? Ложь? Или то и другое одновременно? Но разве подобное возможно?

— Катя… — Гектор за рулем не отрывал от нее взора. — Задумалась? О них?

— Да, Гек. Я бы никогда не вообразила их парой. Для меня — нонсенс. А у них был служебный роман… трагический, роковой. Я ошиблась, когда решила: Гурмыжская сомневалась в виновности Серафима, имея веские доводы, возможно улики. А перед нами сплошной человеческий фактор, ее эмоции, чувства к Буланову. Подозреваемый в убийстве мальчик… наш Симура для них обоих тогда был пятое колесо в колеснице.

— Точно. Очень хочу тебя еще послушать.

— Тогда опять сначала мое чисто личное… лишь с тобой, Гек, могу поделиться, больше ни с кем. Во дворе Улиты я вела себя, по собственной оценке, странно… — Катя подбирала самые нужные слова. — В прошлом примчалась бы на место ее убийства по заданию пресс-службы и хвостом ходила бы за всеми: оперативниками, криминалистами… От меня словно от осы назойливой отмахивались бы, но я все равно лезла бы с вопросами. А сегодня утром мы с тобой явились, увидели мертвое изуродованное тело. Ты сориентировался быстрее меня: в дом попал, картину запомнил, а я… бесполезной себя ощутила. — Катя на секунду умолкла. — Моей прежней работы больше не существует. Раньше мы бы сами вызвали полицию, все разузнали от коллег. А сегодня утром мы просто уехали. Новости получаем обиняком, косвенно… Умом я понимаю: мы поступили правильно, но сердцем… я еще не привыкла к новой роли. Хотя по поводу моего увольнения из полиции я не сожалею, я даже рада, Гек! Я освободилась.

— Я знаю, о чем ты. И со мной было похожее. Я тебе помогу. Я с тобой. Спасибо за откровенность. — Он взял ее руку и поцеловал в запястье.

Катя сплела его пальцами со своими, уже сама не отпускала его. Гектор резко крутанул руль свободной рукой и свернул с шоссе — они ехали по пологому берегу Оки, по заливному лугу, среди еще не пожухлой высокой травы.

— Теперь о нашем расследовании, — молвила Катя. — Обрывки моих сумбурных мыслей. Наш Симура, он обвиняет мать в убийстве отца в пылу ссоры, но не терпит обвинений в ее адрес прилюдно от прочих, даже от ее бывшей подруги. Парадокс, а?

— Мать есть мать. Пусть в действиях самурая нет логики, но зато по-мужски.

— Про саму Аксинью, — продолжила Катя. — Все о ней нам твердят: Раиса, Евдокия и прочие — она ревновала Геннадия, страстно его любила, отбила у мамаши, женила на себе, терпела от него многое, но… мы-то от нее самой слышали совершенно иное.

— Что? — Гектор заинтересовался.

— Ссорясь с сыном, она про мужа вещала вскользь, о своей любви к нему — ни словечка, а весь свой пыл направляла на их имущество, собственность. Тигрицей отстаивала дом, она им владеет лишь наполовину. Злилась насчет Светланы Жемчужной, распоряжавшейся московскими квартирами ее мужа… И еще. Евдокия нам проговорилась: оказывается, и одиннадцать лет назад, готовясь к разводу, Аксинья уже тайком наводила подробные справки про бизнес мужа, его отношения с партнером, его намерения продать свою часть.

— Ширму использовала бабенка? — спросил Гектор. — Намеренно представлялась матери и подруге ревнивой истеричкой, а сама корыстная стерва? Но ей же ничего особо после Елисеева не досталось. Лишь их дом в Кукуеве. Правда, неплохой. Но задорого не продашь. Далеко от Москвы.

— На Серафима отец записал личную недвижимость. Аксинья — мать, — продолжала свою мысль Катя. — Лишь по стечению обстоятельств опекуном над Серафимом признали не ее, а троюродную тетку. И все досталось той. А могло достаться Аксинье. Вдруг она просто ошиблась в своих корыстных расчетах тогда?

— Замочив муженька в доме ведьмы, в чем ее собственное чадо обвиняет? — закончил ее мысль Гектор. — Катеныш, нестыковка: Аксинья сама отказалась от опекунства над сыном. Следовательно, и от его отцовского наследства.

— Они нам все именно так преподносят, — не сдавалась Катя. — Но истина… где-то рядом, Гек! Аксинья — алкоголичка, ей могли органы соцзащиты отказать в опекунстве. В семье, по их мнению, царила нездоровая, опасная атмосфера, раз малолетний сын подозревался в убийстве. И Серафима отдали не матери. И не бабке под опеку. А привлекли дальнюю родственницу — Светлану Жемчужную.

Гектор слушал очень внимательно.

— Что еще тебя настораживает?

— Неожиданный звонок Тиграна Тараняна Симуре, — продолжила Катя. — Из головы у меня не идет он. Понятно, до старого приятеля отца доползли слухи про возвращение его сына в город, и он захотел пообщаться. Но, Гек…

— Что?

— Меня мучает вопрос: Тигран звонил Симуре до убийства Улиты, когда все в доме перевернули, ища таинственную улику, или же после?

Гектор усмехнулся:

— Зашибись, Катеныш! Ну ты даешь.

— Именно Тигран получил максимальную выгоду от смерти компаньона, — напомнила Катя.

— Послушаем его завтра. У Восьмибратова тоже флеш-рояль[19] — ферма с миллионным доходом.

— Гек, а вдруг причина совсем не в корыстных мотивах? Человеческий фактор… подобно ситуации опера Буланова и Гурмыжской, когда все, все летит к черту: профессиональный долг, даже милосердие…

— Еще?

— Наша поездка по Оке к месту рыбалки. Симура опять его не узнал! Я за ним наблюдала — он не прикидывается. У него в памяти место рыбалки другое, он не врет нам.

— Вел нас по приметам, и капитану место знакомо. И сом в затоне водился когда-то. И сильвиновый карьер рядом, а вокруг — земля-солончак. И кострище, Катя… А в нем осколки бутылки от шампанского, — перечислил Гектор. — Жгли в том костре нечто крупное. Или немало вещей. Но костных останков нет.

Катя глянула на мужа. Вот о чем он, оказывается… Она ощутила легкий озноб… Костер…

— Парень не помнил дом, а он — тот самый, хотя отличный от его грез, — продолжил Гектор. — Раз дом на Круче тот, значит, и место рыбалки правильное. Нам надо его лучше исследовать. Понять, просчитать алгоритм происшедшего в доме и… у кострища.

— Мы с тобой еще должны выяснить, куда делась Ариадна Счастливцева, — подхватила Катя. — Среди пропавших без вести в базе ее нет. Она отсутствует, потому что жива или же заявлять о ее пропаже просто было некому? Ты сам сомневаешься. Ощущение у меня — Раиса Бодаева последней видела ее тогда на стоянке тарусского супермаркета вместе с Геннадием. Но Раиса уехала прочь, а они? Расстались? Тогда, получается, последней Ариадну видел сам Геннадий. Симура ее не помнит, он вообще отрицает поездку Ариадны с ними на Кручу. Значит, Ариадна не покидала в тот день Тарусу? Что с ней было дальше? Она тайком ото всех скрылась от семейной елисеевской свары? Ее соперница Аксинья с ножом бросилась на мужа дома, а затем явилась и к его временному убежищу. Она смертью мужу грозила, но каковы были ее намерения в отношении Ариады-разлучницы? Счастливцева уехала, всерьез опасаясь за свою жизнь? Или же…

— Нечто третье. — Гектор кивнул. Он секунду раздумывал, затем притормозил. — Попробую ее найти — живую или… неживую.

Забрал с панели «Гелендавгена» мобильный и набрал номер.

— Тьма, пришедшая со Средиземного моря… Пропал Ершалаим. Я, это я, узнал? — бросил он собеседнику. — Тихо, тихо… сразу полез в бутылку? Я по делу к тебе. Нет, не насчет счетчика. Видишь, я терпелив, вхожу в твое материальное положение… Подожду еще, а ты поработай для меня, оторви задницу от стула.

Катя глянула на мужа. Лицо Гектора ожесточилось.

— Некая Ариадна Счастливцева, уроженка Кукуева, жительница Тарусы, ей сейчас сорок один — сорок два года. В прошлом преподавательница танцев. Местонахождение неизвестно. Пропала из Тарусы одиннадцать лет назад. Отыщи мне ее, если живая. СНИЛС, ИНН, Госуслуги и все другое… Не мне тебя учить. Что? Я, естественно, и сам в состоянии, но даю шанс тебе частично со мной расплатиться. И счетчик не включаю. Пока. Ты мне ее найди, я занят. Учти: она могла сменить фамилию, выйти замуж, и не однажды. Что? Если не значится нигде? Все равно — шанс твой, часть долга спишу. Приказ понял? Давай, шевели ягодицами!

— Гек, — тихонько позвала его Катя, когда он дал отбой.

— Что?

— Осторожнее с ними. Пожалуйста!

— С бывшим коллегой из 66-го отдела? — Гектор опустил голову. — Пристроился. Прилип к новой кормушке. Катя, с ними иначе нельзя… Он исполнит. Он мне столько задолжал еще с прежних времен, по гроб не расплатится.

Они домчали до излучины Оки, до своего кукуевского коттеджа. Катя решила снять грязные резиновые «боты — сила» на открытой веранде, не пачкая пол внутри. Присела на диван. Гектор подошел, опустился на одно колено.

— Руки испачкаешь. Я сам. — Он стянул с нее сапоги, носки, забрал обе ее ступни в кулаки. Начал бережно, нежно и одновременно сильно массировать ей ноги, нажимая пальцами на точки на пятках, носке. — День нелегкий, да? Утро с Улитой… Измучилась ты, устала? А я еле дождался, когда вернемся. — Он наклонился и поцеловал ее ногу у щиколотки.

Продолжая делать ей тибетский массаж стоп, резко придвинулся всем корпусом.

— В душ. — Катя мягко освободилась от его хватки. — Учти, ты еще лев в сапогах.

В душевой кабине она потоком пустила горячую воду, наполняя все паром. Через минуту Гектор распахнул стеклянную створку: сапоги, куртку и худи он скинул, но вошел к Кате прямо в джинсах — мокрых от дождя, перепачканных глиной. Катя сама расстегнула ему пояс.

Когда они наконец уснули, Кате приснился сон. Больше всего она страшилась появления в кошмаре Улиты с ее разрубленным окровавленным лицом. Но от навязчивого кошмара даже во сне ее защитил муж. Он предстал в Катином сне истинным Гектором из «Илиады». Его мощный высокий прыжок — сальто назад. В их Трое… воинский прием, доступный лишь избранным. В их Трое колесница ахейская с острыми серпами на колесах, вселявшая в сердце Кати ужас и ненависть, смертоносная колесница, символ неотвратимой Судьбы, мчалась прямо на него… В прыжке-сальто Гектор вознесся над ней в тяжелом вооружении гоплита, в шлеме с конским черным султаном… Он победил судьбу!

Катя проснулась в слезах. В восторге! Сердце ее выскакивало из груди. Она обняла Гектора… С каждым их днем, с каждой минутой ее любовь к мужу росла…

Глава 23

Компаньон

— Серафим, дорогой мой! Вырос ты! Настоящий мужчина стал! — Тигран Таранян сердечно приветствовал Симуру, едва он, Катя и Гектор оказались в его просторном офисе, пройдя через фабричный КПП и заводской двор. — Добро пожаловать домой!

— И я рад вас видеть, Тигран Ашотович. — Симура улыбался компаньону отца. — Вы совсем не изменились.

— Я постарел, Серафим. — Кряжистый, невысокий Тигран Таранян в свои «за семьдесят» красил волосы и брови и выглядел шестидесятилетним подтянутым брюнетом без единого седого волоска. — А ты хорош. Похож стал на бабушку свою, красавицу Раду, мать Гены. В их род ты удался, дружок.

Памятному визиту на местную фабрику по производству торговых павильонов и дачных помещений предшествовало чудесное утро на Оке. Ночью и на рассвете шумела непогода с дождем, еще в девять моросило, а затем солнце внезапно выглянуло сквозь свинцовые тучи, заливая луг и реку осенним золотом.

Когда Катя собиралась в путь, сушила феном волосы, одеваясь, Гектору неожиданно позвонил Полосатик-Блистанов. Катя слышала их разговор по громкой связи:

— Гектор Игоревич, доброе утро вам с женой! Отчитываюсь о сделанном вчера, — вещал Блистанов сквозь дорожный шум. — Прибыл — убыл в обе лаборатории. Баллистик, если по навигатору забить, вообще, оказывается, сидит в филиале центра долголетия. Ни фига себе замаскировался! Пулю отдал, баллистик принял — велел ждать. Он с вами свяжется. А комочки грязи тоже отвез. Спец получил ваши «три мейла». Матерится тихо. Но мне пробубнил, что сам займется. И оборудование приготовит. То есть я приеду в Кукуев или завтра к вечеру, или послезавтра рано утром. Раз вы приказали мне дождаться результатов и все захватить с собой.

— Точно, — ответил Гектор. — Ты где-то и сейчас путешествуешь?

— По домашним делам, — ответил Полосатик-Блистанов. — Все, пока. Мы на созвоне.

А Симура ждал их ровно в двенадцать на прежнем месте. Производственные корпуса фабрики Тиграна Тараняна (Гектор по дороге к главной площади Кукуева отыскал промышленный сайт в интернете и огласил Кате каталог и услуги) располагались за поворотом на ферму, в пяти километрах от Кукуева, в неофициальной промзоне у края заповедных глухих лесов. Промзона и новые современные ангары представились Кате чужеродной язвой в царстве великой девственной природы, окружавшей их с Гектором всего час назад на уединенной излучине в синей петле Оки, среди воды, неба и криков чаек. Но, по словам Симуры, бывшая фабрика отца кормила и обеспечивала работой половину населения городка. А четверть кукуевцев плюс люд из окрестных сел трудились в цехе по производству упаковки, принадлежащем его бабке Раисе.

— Одобряю твое возращение домой, — возвестил Тигран Таранян, похлопывая высокого Серафима по плечу. — Как и намерение разобраться со смертью отца. Я никогда… слышишь, ни на единую секунду не верил в твою вину. Я во всем тебя поддержу, сынок. Положись на меня. Твои знакомые? — Он обернулся к Кате и Гектору: — Я рад, здравствуйте! Мальчик не один здесь благодаря вам обоим. Он все рассказал мне по телефону.

— Мы с женой, в общем-то, и по его, и своему делу к вам, Тигран Ашотович, — объявил Гектор. — Выпускаете вы павильоны типовые и беседки, а если индивидуальный проект у вас заказать?

— О, без проблем! — Тигран Таранян в момент оживился. А Катя поняла: Гек использует их опробованный с фермером Восьмибратовым и Улитой прием — сначала надо купить, а потом уж донимать фигуранта вопросами про давние, опасные и щекотливые события.

— У нас с женой дома, на участке в Серебряном Бору, развалины дачи тридцатых годов, мы бы хотели, пока мы в длительном отъезде, руины ликвидировать, а на их месте построить типа… — Гектор показал Тиграну в мобильном фото маленького горного тибетского дома. Он и прежде говорил о нем Кате: «Тибетский рай в шалаше лишь для нас с тобой в одну комнату, где только наше ложе, печка-буржуйка и чайный столик. А снаружи веранда — помост для медитаций».

— О, интересно! — Тигран разглядывал снимок. — Тибет. Гималаи. Вы там бывали, да? Дерево темное, благородное. Охотно берусь построить вам на участке аналог в виде зимней отапливаемой беседки. Бревна из старого сруба я вам достану, найдем в заброшенной деревне, а еще закуплю топляки — их из Оки вылавливают, многолетний топляк дубовый, водой отлично обработанный, не путать с гнилым! По чертежу торгового павильона возведем за два месяца. Хотите, прямо сейчас калькуляцию расходов менеджер составит на материалы и работу? Черепицу для крыши закажем аутентичную из Китая.

— Отлично. Катя, твое мнение? — спросил Гектор.

— Непременно закажем, и прямо сейчас! — Катя подумала: они сразу расположили собеседника к себе, разыграв роль выгодных клиентов. Но и сами в плюсе. Ибо да сгинут навеки мрачные руины бывшей маршальской дачи, хозяина коих расстреляли еще в тридцатые! Когда-то в Катин самый первый, вместе с майором Вилли Ригелем, приезд в Серебряный Бор Гектор в минуту безнадежного отчаяния обещал ей те зловещие руины поджечь. Но тибетский чайный домик с буржуйкой идея несомненно лучше. Символ Гималаев, где он, ее муж, хотя бы на краткий миг обрел душевный покой и мир.

Тигран Таранян позвонил менеджеру по поводу сметы, а сам гостеприимно предложил им располагаться на диване и в креслах.

— Я к вашим услугам, — галантно обратился он к Кате, сразу подобрев.

А она прикинула в уме: ухоженный, импозантный, пожилой, но деятельный компаньон Елисеева-старшего, скорее, на стороне Милонопоклонова и Евдокии в вопросе невиновности Симуры. Итак, в полку не разделяющих общую кукуевскую точку зрения «Волчонок и есть убийца», кажется, прибыло. Но Катя все же решила уточнить:

— Тигран Ашотович, выходит, вы никогда не верили в версию следствия о причастности Серафима к смерти отца?

— Одиннадцать лет назад не верил и сейчас мысли не допускаю. — Тигран Таранян зорко глянул на молчаливого, отрешенного Симуру.

— Почему?

— Да оттого, дорогая моя, что я знал его отца Гену, знал с пеленок самого Серафима, он рос на моих глазах. Знал его деда Илью и бабушку Раду. Наши родители дружили с шестидесятых. Мой отец заведовал клубом в Тарусе, а Рада руководила хором. У дяди Ильи имелся старый мотоцикл с коляской, и он возил каждый день жену на работу и обратно и всегда прихватывал моего отца, дабы он не тащился десять километров до Тарусы пешком по бездорожью. Отец садился сзади на их мотоцикл. Серафим, у тебя любовь к байкам наследственная! — Тигран Таранян улыбнулся. — Бредни, распространяемые по Кукуеву, насчет ведьмы-цыганки, — злобная клевета средневековых необразованных тупиц, не верьте наветам! Клуб в Тарусе, где работали тетя Рада и мой отец, посещала в шестидесятых сама Ариадна Эфрон, и Ахмадулина с Евтушенко заглядывали на огонек. В клубе самодеятельный театр ставил «Живой труп», и тетя Рада играла Машу, пела под гитару. Елисеевы и мой родитель — настоящая сельская интеллигенция, пусть и нищая, советская, вынужденная в те времена мотаться на электричке в Москву за колбасой, но обладавшая подлинной, не пропагандистской духовностью. А мы с Геной дружили с пяти лет. В школе держались вместе, нам обоим щедро доставалось от хулиганья по национальному признаку. Его звали цыганским отродьем, а меня дразнили Таранькой Носатым за мой армянский шнобель. Гена за меня порой кидался в драку, он меня защищал. А тебя, Серафим, он обожал, помни это всегда! Он и при разводе с твоей матерью пытался защитить именно тебя от драм. Увез тебя на Кручу, где мы когда-то в детстве сами с ним играли и рыбачили. Серафим — плоть от плоти семьи Елисеевых, он просто не способен на убийство. — Тигран Таранян повернул к Кате свой чисто римский профиль.

— Вы дружили всю жизнь, но накануне смерти Елисеева, по нашей информации, у вас возник конфликт из-за бизнеса и средств. — Катя решила держаться твердой, даже жесткой линии беседы без обиняков.

— Вам порасскажут… — Тигран Таранян махнул рукой. — Да, мы спорили с Геной тогда. Даже ругались, бесились. Он гнул свою линию, я — свою. Бизнес и капитал не свалились нам с неба, мы заработали состояние своим горбом. Мы преуспели. Но на склоне лет Гена устал. Он желал все сбагрить, продать. Его вымотали работа, семейные неурядицы, он жаждал покоя. А я не хотел делить бизнес с разными московскими проходимцами, найденными им, стремящимися все захапать себе. Но мы бы с Геной тогда договорились, нашли компромисс. Уверяю вас: если бы не его гибель, мы бы все непременно уладили.

— Есть у вас подозрения, кто способен был убить вашего друга и компаньона? — прямо заявила Катя.

— Я много размышлял тогда… и потом частенько. Прикидывал разные вещи. — Тигран Таранян помолчал. — Не сочтите меня, простите, Иудой… подобным той несчастной обделенной судьбой женщине.

— Вы про Евдоху-стукачку? — быстро ввернул Гектор.

— Именно. Вы с ней уже пообщались?

— Да, — кивнула Катя. — Весьма информированная, словоохотливая особа.

— Только она, безумная и злая, могла убить Гену столь зверским, бесчеловечным способом! — выпалил Тигран Таранян. — Я поясню свою мысль. Их отношения с Аксиньей в чем-то напоминали наши с Геной. Мы оба в детстве считались изгоями в кукуйском социуме из-за нерусского происхождения: Гена — наполовину, я — полностью. Евдокия после скандала с ее маман, когда та публично опозорилась со своей жуткой прической, для всех в Кукуеве — одноклассников и взрослых — превратилась в Чучело… Помните знаменитый фильм? Ее травили нещадно, насмехались над ней и над матерью, бывшей чиновницей, мстя той за прежнее высокомерие. Народ здешний их просто растоптал в своих насмешках: в Сети, в комментах, в шепоте за спиной. Парни над Дуней в старших классах беспощадно издевались, она не вышла замуж, сейчас, в сорок лет, кукует кукушкой. Многолетняя травля наложила на характер несчастной отщепенки тяжкий отпечаток. По сути, она законченная психопатка. Единственный человек, жалевший ее с детства, — Аксинья. Сейчас Дуня продолжает мстить землякам и заодно всему неласковому к ней и ее мамаше миру в Сети, в своих многочисленных «обращениях» в правоохранительные органы, в своих доносах. Но одиннадцать лет назад весь ее пыл обращался на защиту Аксиньи. Она, например, будучи свидетельницей на ее свадьбе, за бокалом вина открыто мне сетовала: мол, Геннадий стар для Аксюты, он ей не пара. Она называла отношения Гены к Аксюте «скрытым лолитизмом». Гена вызывал у нее чувство отвращения. Но она до поры до времени таила свою неприязнь. Когда же семейная лодка Гены разбилась, Дуня страстно приняла сторону Аксиньи и бросилась в бой. Она считала, что Гена украл у нее закадычную подружку, а затем причинил Аксинье боль и страдания своими изменами. Она отомстила ему, когда Аксинья пожаловалась ей на неверность Гены. Накатала на него кляузу в силовые структуры. А он взбесился! Отхлестал ее по морде! Ужасно… для выходца из интеллигентной, пусть и провинциальной семьи, скажете вы. Но Дуня… чертова Евдоха его просто довела до белого каления. Сколько крови из нас выпили тогда проверки на фабрике… Все, все смешалось в доме Облонских, понимаете? — Тигран Таранян горестно покачал головой. — Желание Дуни отомстить Гене за унижение и побои и ее жажда защитить интересы Аксиньи при разводе. Умри Гена неразведенным, его личная недвижимость через тебя, Серафим, досталось бы твоей безрассудной матери. Но произошла ужасная следственная ошибка. Тебя, Серафим, заклеймили чудовищем, а настоящий убийца — учтите, я лишь высказываю свое личное мнение и никого официально не обвиняю, — выскочил тогда сухим из воды.

— Вы не пытались озвучить свою версию майору Буланову или зампрокурора Гурмыжской? — осторожно поинтересовалась Катя.

— Буланов меня трижды допрашивал. Я намекал. Но у него уже сложилось свое непоколебимое видение ситуации. — Тигран Таранян вздохнул. — В прокуратуру меня не вызывали.

— Вся недвижимость вашего друга оказалась в руках его дальней родственницы Светланы Жемчужной, опекуна Серафима. — Катя решила зайти и с другого конца: — Мы слышали об интимной связи Жемчужной со старшим сыном Елисеева Тимуром, он ей завещал свою квартиру в Москве. А его смерть вроде не походила на обычный несчастный случай.

Катя терпеливо ждала ответа Тиграна. В ее памяти всплывали рассказы других фигурантов: именно Тигран в прошлом «открыл глаза» другу детства на роман Жемчужной и Тимура и ставил под сомнение обстоятельства его гибели. Гектор не вмешивался. А пауза затягивалась…

Вошел менеджер с распечаткой сметы тибетского домика. Тигран Таранян проверил ее и подал Гектору:

— Прошу, ознакомьтесь на досуге. Если устроят мои условия, я вам все построю. А насчет Светы… — Тигран Таранян еще помедлил. — Вздор. Вранье. Она достойная женщина. Тимур просто находился под ее присмотром в столице. Наплюйте на злые сплетни — между ними ничего не было. Он сам по неосторожности уронил фен в ванну, трагедия стряслась в новогоднюю ночь, они вернулись из гостей. Тимур в стельку надрался. В память о той трагедии Света и приняла под свое крыло тебя, Серафим, когда от тебя фактически отвернулись мать и бабка. Помни всегда и об этом. Светлана вырастила тебя, дала приличное образование — на него требовались немалые средства, она их тратила. Но она сохранила тебе самую дорогую квартиру из всей недвижимости, на Кутузовском… Мать и бабка кинули тебя на произвол судьбы в трудный час. Но цыгане не бросают своих, понимаешь? Гена мне вечно твердил: «Мои ромалы, подобно твоим армянам, всегда друг за дружку горой».

Катя посмотрела на мужа: не дождутся они с Геком наветов и намеков на Жемчужную, на коей сам Тигран в оные времена желал жениться. Елисееву он в запале их вспыхнувшего бизнес-конфликта мог высказывать подозрения насчет Жемчужной, но с ними… чужаками, да еще в присутствии Серафима, откровенничать не намерен.

— Мне пора возвращаться к работе, — словно подслушав мысли Кати, объявил Тигран Таранян. — У нас заказов сейчас много. Жду вашего звонка по поводу сметы. — Он протянул Гектору визитку. — Чем могу еще вам служить, уважаемые?

— Еще пару минут у вас отнимем, последний вопрос. — Катя заторопилась. — Вам принадлежит продуктовый магазин в Кукуеве. Его управляющий, он же продавец, молодой парень Ишхан. Нам сказали — он ваш родственник и воспитанник. У него лицо располосовано и руки, шрамы… Что с ним случилось? И где? Когда?

— Ишхан Рустамзаде — сын моей троюродной сестры из Нагорного Карабаха, у нас в роду все оттуда, — ответил Тигран Таранян. — Его отец азербайджанец… Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте: армянка и азербайджанец на фоне Карабахской войны. Ишхан — плод любви, но горький… Его мать затравили за связь с врагом, а его отец погиб в перестрелке. Я забрал Ишхана к себе тогда, ибо его, полукровку, в родных местах считали парией — и армяне наши, и азербайджанцы. Он настрадался дома. Но и здесь не прижился, проучился недолго в школе, где его дразнили «задницей» из-за фамилии Заде… Мать по нему тосковала, я его отправил обратно к ней. Спустя годы, в связи с последними событиями в Нагорном Карабахе, он вновь вернулся ко мне. Ему больше некуда податься. Он работает у меня, намеревается открыть свое торговое дело со временем.

— Его, значит, в Карабахе порезали? Пометили полукровку? — произнес Гектор мрачно.

— А где же еще? Где еще возможны варварство и жестокость — только на войне, «той далекой, на гражданской». Где «ты надеяться устанешь…»[20]. Где люди: соседи, родственники, бывшие добрые знакомые, прежние друзья, односельчане, сваты… убивают, уничтожают друг друга… Кстати, Булат тоже приезжал в Тарусу и приходил в сельский клуб наших с Геной родителей. Я его помню с гитарой, в клетчатой ковбойке. Он нам тогда пел… Словно в воду глядел.

На выходе с КПП, когда они покинули владения Тиграна Тараняна, узнав от него вроде бы не так много, у Симуры неожиданно зазвонил мобильный. Он сразу отошел.

— Да, звонил тебе утром, — донеслось до Кати. — Просто так… хотел слышать твой голос. Очень хотел… Не разбудил тебя — и отлично. И я скучаю ужасно… Но еще не могу вернуться, у меня здесь дела, пойми…

Дал отбой и сам обратился к Кате и Гектору, словно отвлекая их внимание от беседы:

— Баба Рая со мной за час до нашей встречи с вами неожиданно связалась. Приглашает к себе домой на Птичий мыс. Она сегодня там. Их цех закрылся на неопределенное время. Сказала мне, что отправила всех сотрудников в неоплачиваемый отпуск. А меня желает видеть.

— У нее какие-то новости? — насторожилась Катя.

— Она не распространялась, просто позвала к себе в гости, я ответил: «Ну хорошо». Поедемте к ней все вместе сейчас?

Он вновь оседлал мотоцикл и указывал им, по обыкновению, дорогу до дома своей бабки.

На живописном берегу Оки, почти рядом с экоотелем и пляжем, — несколько современных коттеджей из красного кирпича за высокими заборами, подъездная дорога с фонарями. У крайнего коттеджа Симура остановил мотоцикл, и почти одновременно с ними к дому Раисы Бодаевой подрулил с другой стороны серебристый кроссовер. Он яростно сигналил. Раиса на гудки открыла калитку — она встречала гостей в джинсах, кроссовках, в длинном кашемировом кардигане. Из кроссовера вывалилась растрепанная румяная Аксинья, тоже облаченная в мешковатые широкие джинсы и вельветовую куртку. Катя сразу поняла: Аксинья управляет авто нетрезвая.

— Сынуля, чао! — бросила Аксинья Симуре. — Мам, я не опоздала к обеду?

— Все уже на столе, — сухо ответила ей Раиса. — Опять нализалась?

— Не канючь.

— Заходи, не маячь. — Раиса посторонилась, пропуская дочь на участок. — Серафим, и ты тоже. Откуда ты ко мне?

— Мы были на фабрике у Тиграна, — ответил Симура. — Откровенно поговорили.

— О чем? — бросила ему Аксинья, задержавшись в калитке.

— Обо всем, мама.

— А он исповедался тебе? — Аксинья запустила длань в растрепанные длинные волосы, расчесывая их пятерней.

— По поводу?

— Своих прежних намерений, сынуля. Пока дело тянулось, он мне все названивал и настырно советовал упрятать тебя в дурдом… Частный… коррекционный интернат для несовершеннолетних дебилов. — Аксинья уставилась на высокого сына. — И даже оплатить там твое содержание мне предлагал дядя Тиграша — в память о твоем папочке.

— Закрой рот! — громко приказала дочери Раиса Бодаева. — А вы…

Она смерила взглядом Катю и шедшего позади ее Гектора.

— Извините, но у нас семейный совет. Я пригласила дочь и внука. Не сочтите меня грубой, но посторонним здесь не место.

— Это вы нас простите за невольное вторжение, — вежливо ответила Катя. — Мы с мужем уже уезжаем.

— Чао какао! — хрипло крикнула с участка Аксинья, услышавшая слова матери. — И ваааще, на кой ляд вы Симке сдались, когда у него теперь есть мы! Семья!

Глава 24

Тибетский чай

— Не расстроил нас бан бабули Раи, самобранка ей наизнанку! — заявил Гектор, разворачивая «Гелендваген» прочь от дома Бодаевой. — Кстати, благостный Тиграша — сосед негостеприимной Фабрикантши по Птичьему мысу, вон его фазенда. — Он указал на ближний к пляжу экоотеля коттедж за кованым забором.

— Откуда узнал? — с любопытством спросила Катя. — Неужели успел пробить и его? Когда?

— Визитка Тиграши с номером и адресами фабрики и… Птичьего мыса, домовладение шестое. — Гектор широко улыбался. — Они оба присосались к инфраструктуре экоотеля при строительстве. А мы с тобой, Катеныш… знаешь что сейчас сделаем?

— Нет. — Катя тоже улыбалась.

— Двинем в Тарусу пировать над Окой. — Гектор вырулил на кукуйское шоссе. — Та пиццерия мне понравилась, но в Тарусе есть и круче.

— И правда, Гек, Тигран чересчур благостный, — заметила Катя по пути. — Я не уловила ни малейшей фальши в его словах при разговоре. И даже духом воспрянула: он на стороне Серафима, не верит в его вину. Значит, постарается искренне помочь. Оказывается, говорит Тигран в глаза одно, а делает иное — это если верить Аксинье. Меня озадачило сказанное ею про Тараняна.

— В смысле?

— Для чего Тигран внушал ей мысль про частный коррекционный интернат для мальчика? Зачем пытался с помощью матери его туда поместить? Он же не верит в версию следствия. Для него Серафим не преступник, не убийца.

— Возможно, ему известно о психических отклонениях пацана, — ответил Гектор. — Гена-цыган мог делиться со старым другом Носатым, мол, голова набекрень у моего младшего. А ведь мозги у него точно в раздрае — мы сами убедились с тобой, раз он свои пенаты не узнал и место рыбалки.

— Я встревожена его психическим состоянием, — призналась Катя. — Знаешь, Гек, я когда-то, собирая материал для публикации, читала про один поразительный феномен… Но я сейчас не уверена… То ли перед нами или нет… Я еще подумаю, ладно? А потом тебе скажу.

— Умница моя, — похвалил Гектор. — А по-моему, если Тиграша и правда пытался изолировать мальчишку, целью было — отсечение Жемчужной от него и столичной недвижимости Елисеевых. Тиграша просек: Аксинье парня органы соцзащиты не оставят. Но, возможно, согласятся на ее предложение насчет частного коррекционного интерната. А Тиграша подобным образом мстил своей несостоявшейся пассии — Жемчужной. Типа, отвергла меня когда-то, ну и опекуншей над чужим капиталом не станешь, не позволю.

— Наверное, — кивнула Катя. — Но Тигран просчитался. Жемчужная завладела и недвижимостью, и Симурой. Гек, она ему звонила, когда мы уходили с фабрики. А он ей, оказывается, утром, но не разбудил… Ты видел его лицо в момент разговора с теткой? Он в нее влюблен!

— Я смотрел на тебя, — признался Гектор.

— Гек!

— Что? — Он притормозил, повернулся, придвинулся всем корпусом к Кате и… поцеловал ее.

«Гелендваген» повело на обочину, а они целовались…

— Мы о серьезных вещах. — Катя чуть отстранилась, откинула ладонями растрепавшиеся волосы. — А ты…

— Что я? — Гектор, не отпуская ее, зарылся лицом в ее волосы.

— Чуть в столб не врезались! — Катя и сама его не отпускала, не могла…

— Здесь нет столбов, целина, — прошептал он и вновь ее поцеловал.

В Тарусе «Гелендваген» подрулил к известному среди туристов ресторану с видом на Оку. Пока Катя изучала меню, он написал сообщение капитану катера. Капитан моментально вышел на связь. Катя сама заказала у официанта двойную порцию борща для мужа (Гектор возликовал: «Первое!»), пиццу на двоих и свой любимый салат с помидорами и моцареллой. Гектор попросил еще для нее мятный капучино, а себе двойной эспрессо — «по нашей с тобой традиции». Просмотрев винную карту и выбрав приличное красное, велел официанту запаковать две бутылки с собой: «Явится Полосатик, нажарим опять мяса на мангале и напьемся».

После обеда отправились прямо на пристань. Гектор приветствовал капитана, ждавшего их, договорился насчет грядущей поездки на место рыбалки:

— Например, завтра во второй половине дня, а? Возможно ли забрать нас не с тарусской пристани, а с излучины, где арендуемые дома экоотеля?

Капитан отвечал:

— Все в наших силах, пригоню катер к вам, отвезу и подожду у затона с карьером.

Путешествие обещало ему прибыль: туристический сезон, по его словам, закруглился, хотя навигация сохранялась до середины ноября.

Расставшись с капитаном катера, они еще долго гуляли, взявшись за руки, по набережной Тарусы, по ее чисто дачным улочкам, мимо музея Цветаевой и тайного сада Ракицкого[21] — почти мистического по своей красоте и запущенности, стояли над Окой, на высоком берегу.

Мчались в коттедж на излучине в наплывающих сумерках…

Гектор, решив срезать путь к излучине, свернул на раскисший от ливней проселок в картофельных полях. Кате местность показалась знакомой: поле с пожухлой ботвой, темные борозды убранного урожая, вдали — роща и заброшенный барак, а рядом — голубой деревенский домишко, словно из кошмара Симуры.

Через картофельное поле опрометью бежал человек.

Он размахивал руками, явно пытаясь привлечь их внимание. Их внедорожник — единственный на проселке…

— Помогите! Стойте! — донесся до них заполошный крик.

Человек перескочил через канаву и буквально бросился под колеса их машины. Гектор резко затормозил. Они увидели фермера Восьмибратова — багрового от кросса по пересеченной местности, задыхающегося, взмыленного.

— В чем дело? — Гектор выскочил из машины. Катя за ним. Вид обычно флегматичного, солидного Восьмибратова напугал ее.

— Кроликовода зарубили! — заорал Восьмибратов. — Там! — Он кивнул в сторону голубого домишки с наличниками.

— Вашего бывшего опера Буланова? — Гектор глянул в указанном направлении — их с владениями Буланова разделяло огромное картофельное поле и… море грязи после ночного ливня.

— Его! Леху Кроликовода! Кровищи везде…

— В машину марш, — скомандовал Гектор, подтолкнув ошарашенного фермера к внедорожнику.

И в следующую минуту они уже гнали по бездорожью, «Гелендваген», ревя мотором, буксовал в непролазных хлябях, но Гектор выбирался из ям и ухабов.

Труп Буланова они увидели возле распахнутых настежь кроличьих клеток. Бывший опер града Кукуева лежал ничком. В спину ему вонзили его же собственный топор.

Кровь пропитала траву и землю. Рядом стояла ржавая тачка, полная скошенной травы.

Но не топор в спине поразил, ужаснул до предела Катю.

Кролики…

Выпущенные из тесных тюрем — белые, пестрые, они не разбежались по участку. Нет, они сплоченной зловещей стаей окружили бездыханное тело своего хозяина, кормильца и палача… Они прыгали по окровавленной спине Буланова, скакали на его пояснице, ногах, сновали вокруг трупа, жадно нюхали запекшуюся кровь и жевали траву, пропитанную ею… Некоторые восседали в тачке и грызли пучки заготовленного для них корма. Завидев Гектора, Катю и фермера, «кроли» не порскнули прочь, в кусты смородины. Они пялились на чужаков бусинами глаз. Они словно не желали подпускать никого к телу их хозяина.

— Пошли вон, б… пушистые! — вне себя заорал Восьмибратов. И швырнул в «кролей» чуркой.

Не помогло! «Кроли» не покинули труп Кроликовода. Белоснежные мордочки некоторых из них перемазала кровь. Потрясенной Кате на миг померещилось: они кусают, терзают труп своего палача…

Гектору пришлось осматривать мертвое тело под их зорким неусыпным надзором.

— Вы здесь что-то трогали? — спросил он Восьмибратова.

— Нет, я прикатил, а он…

— Позже нам все расскажете. Звоните в полицию, — приказал Гектор, наклоняясь над трупом.

Катя тоже приблизилась. Один из «кролей», наверное самый безумный, почти персонаж из сказки про Алису, белым шаром метнулся ей под ноги. Она отшатнулась, едва не упала, споткнувшись о колоду — на ней когда-то Кроликовод казнил свой маленький ушастый верный народец.

— Убили его несколько часов назад, трупные пятна на кистях крупные, синюшные, — произнес Гектор. — Катя, дай мне салфетку, нет времени в машине перчатки искать.

Катя вытащила из сумки сразу несколько бумажных платков. Гектор вновь наклонился над телом и через платок нажал пальцами сбоку на шею мертвого Буланова.

— Пятно под ухом бледнеет при надавливании, очень медленно восстанавливается. Значит, убили где-то в промежутке от двенадцати часов до суток. В тачке — трава, он ее нарвал…

— Кроликовод всегда спозаранку за травой ходил, — сообщил испуганный Восьмибратов. — Встанет с рассветом и за жрачкой для длинноухих чешет в любую погоду потихоньку. Сам все в одиночку, кое-как, без помощников, бедолага.

— Сейчас половина седьмого. — Гектор глянул на часы. — Учитывая трупные пятна, не полностью сформировавшееся мышечное окоченение и тачку с травой, давность смерти — десять-одиннадцать часов. Удар топором — единственный и смертельный. Если бы его били топором в позиции стоя, не попали бы точно между лопаток, он бы закрылся, повернулся боком. Пусть он инсультник, инвалид, но все равно двигался бы, уклонялся… Нет, его, скорее всего, сначала толкнули — и он, потеряв равновесие, грохнулся ничком. Убийца схватил топор из колоды и ударил в спину, рассекая тело глубоко.

— А вы здесь зачем оказались? — спросила Катя Восьмибратова. Она легонько оттолкнула ногой мельтешившего рядом безумного кроля, приказала себе, стиснув зубы: «Помогай Геку, не раскисай! Участвуй! Смотри! Спрашивай! Запоминай!»

— Я к нему приехал за мясом! За кроликами! У нас с ним договор на реализацию сельхозпродукции! Я беру у него мясо кроличье оптом и продаю в нашем магазине при ферме. Леха мне вчера вечером сам позвонил. — Восьмибратов выхватил из кармана ветровки мобильный, демонстрируя Кате номер Буланова. — Говорит: «Ваня, дуй ко мне завтра, я кролей мочу, всю морозилку доверху забил». У него дома морозильная камера, я ему сам привез давно для продукции. А шкурки он отдельно скорнякам в Тулу сбывал, к нему оттуда тоже оптовик наведывался регулярно. Я утром и днем на ферме занят по горло, управился к вечеру и поехал к Кролиководу. Захожу на участок — мать честная…

Восьмибратов все еще задыхался — от бега, от волнения, от страха. Он частил, жестикулировал. Катя подумала: «Он перед нами с Геком словно оправдывается, отчитывается. Но с какой стати? В прежние времена, если бы я ему показала „корочку“ — это одно, но сейчас мы с ним в равном положении случайных очевидцев. А он с нами столь откровенен…»

— Ничего не трогайте и особо здесь не топчитесь, — посоветовала она Восьмибратову. — Звоните в полицию.

— Да! Сейчас! — Фермер набрал номер в одно касание.

— Участок зарос, с травы-муравы следов не особо снимешь, — заметил Гектор, пряча бумажный платок в карман коричневого пиджака. — Волосы у Буланова и одежда, куртка брезентовая, сырые. Еще один маяк по поводу времени убийства — до окончания дождя. Лить перестало после девяти утра. Насчет ДНК убийцы…

— Полиция на нем ДНК отыщет? — Восьмибратов, закончив вызывать «102», уставился на труп с топором в спине.

— Вряд ли, — ответил Гектор. — Влага — враг криминалистов.

— Гек, я дом проверю! — объявила Катя.

Она поспешила к дому, лишь бы не созерцать мертвеца и жутких… другого слова и не подберешь, «кролей». Они теперь плотной стайкой окружали и Гектора, будто отгоняя его прочь от тела Кроликовода.

Голубая хибара с резными наличниками оказалась закрытой на висячий замок. Катя поднялась на крыльцо, сама тщательно осмотрела дверь и косяк, через бумажный платок подергала и замок — крепкий, железный. Нет следов взлома.

— Гек, заперто! Убийца в дом не заходил, — возвестила она, возвращаясь.

— Подстерег Буланова у клеток. Забор низкий, перелезть проще простого, да и калитка у него без щеколды. — Гектор вновь наклонился над трупом, буквально отпихивая лезущих ему под руку кроликов, и быстро, профессиональным жестом провел ладонями, обернутыми в чистую бумагу, по его бедрам, проверяя карманы замызганных вельветовых штанов. — Ключница у него в кармане оттопыривается и мобильный!

Вой полицейской сирены… Полиция — оперативник и патрульный из Заречья — примчались на удивление быстро. Выяснилось, что они весь день работали в Кукуеве, устанавливая поименно покупателей продуктового магазина, где свинарка Любимова угрожала расправой Улите, а свидетелей оказалось чуть не полгорода. Под занавес Катя и Гектор оказались свидетелями почти фантасмагоричной сцены.

— Кыш! — крикнул на кроликов юный патрульный, светя на них и на труп фонарем.

Но «кроли» не желали уступать — их не напугал даже вой полицейской сирены. Облепив бело-пестрым роем труп Кроликовода, они тупо пялились на свет фонаря. И вновь жевали… И тогда молодой опер достал табельный пистолет и выстрелил в воздух.

Ба-бах!

Кролики лавиной устремились в заросли и… сгинули в сгущающейся тьме. Оперативник — явно еще новичок в свои двадцать — сразу позвонил коллегам, достал папку с протоколами и начал старательно задавать вопросы. Катя и Гектор отвечали лаконично: «Мы супруги Борщовы-Петровские, московские туристы, проживаем в коттедже экоотеля, возвращались из Тарусы, и нас остановил фермер, попросил о помощи». Полицейские их отпустили, взяв у Гектора контакты, Восьмибратова опрашивали чуть дольше. Гектор уже разворачивал «Гелендваген» от голубого дома с наличниками, когда вдали завыла новая сирена — то спешила уже из дальнего Заречья оперативная группа с криминалистом и следователем. На звук выстрела и сирены в поздний час к дому на отшибе начал потихоньку стекаться кукуйский люд. Но если владения Улиты окружала толпа любопытных, то к участку Кроликовода местные подходили и… особо не задерживались. На участок их не пускал патрульный, вставший на пост у калитки, а со стороны картофельного поля клетки и тело было не разглядеть сквозь заросли и ночной мрак… Местных зевак интересовал единственный вопрос: кому выпадет жребий хоронить Кроликовода? Судачили: раз он мент, пусть «они, органы» его и хоронят, «не мы же»… Горькое пророчество опера Буланова о своем полном забвении, некогда высказанное в раздражении Кате, Гектору и Арсению Блистанову, сбывалось…

В коттедже на излучине силы покинули Катю. А слезы опять… брызнули.

— Гек, сколько раз обещала себе держаться, не реветь… и раньше тоже, когда работала… Но не могу… — Всхлипывая, она размазывала слезы по щекам. — Не привыкну. Никогда!

— К смерти не адаптируешься. — Гектор помог ей снять куртку, стащить водолазку через голову. Взял одеяло и укутал в него. — Когда душа саднит — плачь, Катеныш. Я здесь, рядом… Щассс, приготовлю тебе одно проверенное лекарство.

Он зажег электрокамин напротив кровати, включил чайник, нашел на кухне среди набора посуды ковш, засыпал туда смесь своего черно-зеленого китайского чая, припасенного в путешествии, заварил кипятком, отыскал в холодильнике пачку сливочного масла с фермы и почти две трети пачки бросил в чай. Водрузил ковш на плиту, одновременно мощными движениями ложкой сбивая все в густую смесь.

Разлил напиток по кружкам. В свою добавил щепотку соли.

Знаменитый тибетский чай. Катя его еще не пробовала. Всхлипывая, отхлебнула и… Она ждала чего угодно… бурда масляная… Но горячий напиток оказался хотя и непривычным, но удивительным… Катя глотала тибетский чай, и внутри все у нее словно отпускало, смягчалось: горло, гортань, тело — напряженное, онемевшее, отяжелевшее от шока и усталости.

— Вкусно? — спросил Гектор.

— Твой любимый суп и… травами пахнет, дымом, чаем. И я сразу согрелась.

— Я сам тебя согрею, пей до дна. — Гектор сел рядом на постель, обнял ее крепко за плечи, привлекая к себе. — В Гималаях с первым снегом меня сенсей-лама заставлял проводить на холоде по два часа в одном лишь тонком дагаме[22] во дворе монастыря. Глубокая медитация… Я сосулькой коченел. А он в конце приносил мне пиалу чая. И себе тоже. Мы пили и смотрели на Кайлаш во льдах. И я ощущал себя очень даже живым… Теплым.

— Добавь и мне соль, — попросила Катя. — Хочу как ты.

Она попробовала тибетский чай уже с солью и… даже посмаковала во рту масляный бульон с ароматом дыма и трав. Силы возвращались…

— Гек, мы расследуем совсем темное дело, — произнесла она тихо. — Большая часть его пока для нас в абсолютной тени. Мы появились в Кукуеве, не прошло и нескольких дней — и двое важнейших свидетелей мертвы. Если Улита что-то нашла тогда на Круче, то Буланов… несмотря на свою упертость и любовное соперничество с Гурмыжской, обладал самой подробной информацией. Пусть не давал ей хода, добившись признания от Серафима — личного трофея в пику Гурмыжской… Но хранил! Он знал, возможно, некие факты, не всплывшие во время следствия или намеренно им отодвинутые в сторону, представлявшие угрозу для убийцы.

— Весомый повод для его ликвидации сейчас, когда… все вновь завертелось вокруг дома ведьмы, — согласился Гектор. — Буланов после инсульта на серьезное сопротивление убийце был мало способен, слаб физически.

— Я перебираю их в уме… всех… Тигран — он принял нас на фабрике после полудня. Даже если он явился к себе в офис точно к началу рабочего дня, он вполне мог рано утром убить Кроликовода, когда тот вернулся с травой. И его соседка по Птичьему мысу Раиса… она вообще сегодня дома, не в цеху, кто ее бы увидел утром у Кроликовода? Никто. Им обоим до его дома близко через поля. Аксинья полностью предоставлена сама себе, приехала к Буланову утром, а? И Евдоха со своих выселок могла подгрести… Она бы и пешком дошла.

— Самурай нас вчера покинул, умчался на Кручу с лампочками и пиццей. А на зорьке ясной вернуться в Кукуев, посчитаться с бывшим ментом. Правда, мотоцикл бы его услышали… шумный он, заметный, но Симура мог загнать свой байк в лес и прогуляться к Кролиководу.

— В Кукуеве его вновь первого обвинят. Но помнишь, Милон Поклоныч нам еще про одного теневого фигуранта упоминал? Муж Гурмыжской, по рапорту Буланова отправившийся в тюрьму. — Катя медленно подбирала слова. — К событиям на Круче он имеет лишь косвенное отношение, через покойную жену, но он же грозился отомстить Кролиководу. И он вышел на свободу по УДО. И еще Восьмибратов. — Катя вспомнила фермера над трупом Буланова. — Он теперь словно в роли Улиты оказался, обнаружив тело. Но мы и ее в убийстве Елисеева подозреваем. А вдруг именно Восьмибратов утром убил Буланова, а к вечеру явился разыграть из себя добропорядочного свидетеля? В телефоне Восьмибратова сохранился звонок ему Буланова — если полиция запросит распечатку звонков, их контакт сразу всплывет. Закралось бы подозрение, не отправься Восьмибратов к Кролиководу за замороженными тушками. За кадром у нас — Светлана Жемчужная. Недосягаемая для нас пока, но регулярно беседующая по телефону с Симурой. Если сведения Буланова и находка Улиты представляли для Жемчужной угрозу, она вполне могла явиться тайком в Кукуев… Я опять про слова Улиты про ее покупателей, приехавших до нас. Мотоциклист… и модная женщина в летах на серебристой машине. Туристка… Кто она? Откуда? И где сейчас?

— Узнаем у самурая, водит ли его тетка тачку, и я попрошу Полосатика пробить ее по базе ГАИ. — Гектор помолчал секунду. — Есть еще один, Катя.

— Кто, Гек? Всех уже перебрали. Вообще нам не известный?

— Ты мне сказала насчет вывихов психики Серафима: «Я подумаю сначала, оценю». — Гектор разлил остатки тибетского чая по кружкам, добавил соль. — Ну и я подумаю, ладно? Не хочу огульно ни обвинять, ни подозревать даже пока… Позже озвучу тебе. Или он для нас невидимка, или маячит на глазах, но мы… его не засекли.

— Это я не замечаю. А ты уже взял на прицел призрака. — Катя смотрела на мужа: Гектор был сосредоточен. — Хорошо, поделимся этими идеями позже, когда сами определимся… внутри.

Глава 25

Пробы

— Поспи подольше, — шепнул Гектор утром. — Мы сегодня никуда не торопимся. Вроде… А я потренируюсь на улице.

Но Катя встала вслед за ним. Утро на Оке выдалось серым, пасмурным и теплым. Над рекой господствовал густой молочный туман. Катя вышла на веранду. Гектор подтягивался на стропилах ее крыши. Плотно захватил ногами за спинку тяжеленное садовое кресло и быстро, мощно подтягивался вместе с ним. Катя откровенно любовалась Шлемоблещущим. Вернувшись в коттедж, она захлопотала по их нехитрому отпускному хозяйству: загрузила в стиральную машину джинсы мужа, перепачканные глиной, их одежду, извлекла из дорожной сумки чистые джинсы ему и себе. Разбила на сковородку все яйца Улиты (вздыхая печально: продукты пережили свою хозяйку), заварила растворимый кофе, разложила готовую глазунью по тарелкам, достала кефир, молоко и йогурт из холодильника, а Гектор все подтягивался на стропилах. Число упражнений перевалило уже, наверное, за третью сотню.

Во время завтрака позвонили оба: Полосатик-Блистанов и Симура. Первым Полосатик.

— Гектор Игоревич! — вещал он по громкой связи вновь среди дорожного шума. — Готова экспертиза у почвенника! Он вам сбросил мейл? Нет? А мне сейчас написал: «Экспертиза не представила большой сложности, данные совпали»! Я уже еду к нему. Все оборудование в лаборатории хакну — и сразу к вам. Я тачку забрал из ремонта вчера. Буду у вас на Оке к трем часам ориентировочно!

Следом объявился Симура.

— Гектор Игоревич, доброе утро! Чем мы сегодня занимаемся? — спросил он взволнованным тоном.

— Самурай, ты сегодня свободен, у нас с женой дела, — ответил Гектор, включивший для Кати снова громкую связь.

— Вы слышали новости?! — Голос Симуры срывался. — Буланов убит! Я вчера от бабы Раи вечером завернул в магазин на площади. А там народу… И все про убийство судачат наперебой. И сирена полицейская выла в городе.

— Мы слышали. — Гектор был невозмутим. — Есть соображения у тебя, кто его прикончил?

— Я всю ночь гадал! Я не знаю. Это по нашему делу, да? Но он же полная развалина был, инвалид. — Симура волновался все сильнее. — Я не трус, Гектор Игоревич, но я сам теперь стал нервничать… Не представлял себе сложность всей затеи.

— Теперь представляешь. Будь осторожен в пенатах, — посоветовал Гектор. — Место уединенное. Твоя баба Рая не смягчилась вчера во время семейного совета, а? Не перебраться ли тебе к ней, к цивилизации поближе?

— Она все равно меня не желает под одной крышей. Ей со мной дискомфортно. Мы вчера просто обедали семьей, — ответил Симура. — Если сегодня я вам мешаю… — Он, умный и чуткий, подобрал намеренно самое точное слово для ситуации. — Тогда я уеду с ночевкой. А завтра в полдень опять вернусь.

— В Москву, в Москву? — совершенно «МХАТовским» бархатным баритоном времен актеров Кторова и Массальского осведомился Гектор. — К тетушке? А она водит машину?

Пауза.

— Вы угадали, — туманно ответил Симура. — До завтра. Привет вашей жене.

— Полосатик нарисуется в три, на половину четвертого я вызываю сюда капитана с его калошей, — объявил Гектор Кате. — И поплывем в даль светлую!

— Надо приготовить горы еды, — встрепенулась Катя. — Полосатик голодный прикатит. И кутить с вином у мангала мы не успеем.

— Рубон в обозе[23]. Прогноз до конца дня — пасмурно, без осадков. Катеныш мой строгий, айда гулять.

Они шли по берегу к Птичьему мысу, держась за руки. И Гектор продолжил:

— Ты вчера перебрала их всех на причастность к уже трем убийствам — прошлому и нынешним. Кто от смерти Елисеева выгоду получил и опасался подвохов от старушки-норушки и опера. А меня интересует больше общая картина. Не разрозненные фрагменты, мазки, а фреска целиком.

— То есть? — Катя ощутила любопытство и радость: дело, пусть кровавое и ужасное, запутанное и сложное, заставившее ее вчера рыдать, явно захватило Гектора Троянского. Он не просто заинтригован, он полностью погружен в тайну дома ведьмы. Катя вспомнила слова доктора Асклепия. Что ж, его мудрый совет исполнен. Отныне они с мужем — соратники, объединенные общей целью.

— Все события, предшествующие смерти Елисеева, и последующее их развитие, — объяснил Гектор.

— Теперь я очень-очень хочу тебя послушать. Продолжай!

— Итак, еще в мае, за два с половиной месяца до убийства, Елисеева Гену-цыгана, отпрыска «истинной сельской советской, пусть и нищей интеллигенции, исполненной идеалов шестидесятников», превратившегося в провинциального буржуа, атаковала череда невзгод и проблем: он приближался к финалу в скандальном разводе с молодой женой, встречался с любовницей Ариадной Счастливцевой, конфликтовал из-за бизнеса с Тиграном, одновременно ссорился и с Восьмибратовым, не желая продавать тому ферму по заниженной цене, и не просто поругался, а подрался с Евдохой из-за ее доноса. На мужика обрушилась лавина! В мае разъяренная Евдоха приобрела травмат и тренировалась в стрельбе резиновыми пулями по банкам, но метила на фотке в Елисеева. Пуля, найденная нами в стене дома на Круче, не резиновая, настоящая. А у Евдохи в запасе имелось больше двух месяцев на поиск оружейного мастера и переделку ствола в боевой. Одновременно с этими событиями Аксинья дважды покушалась на жизнь супружника: дома с кухонным ножом и незадолго до убийства Елисеева — у гостевого дома на ферме. Струсивший Елисеев якобы для защиты нервного и впечатлительного сына слинял вместе с ним в дом своего беззаботного пионерского детства. В чем был: почти нагой, сирый и убогий — почесал мужик, местный воротила и капиталист, с мальчишкой под мышкой. Даже без туалетной бумаги. Правда, на дорогой своей тачке — джипе «Чероки»… Посидели они с Серафимом в доме ведьмы, поскучали, Серафим — истинное дитя природы — в те почти сказочные времена справлял естественные надобности на деревенский манер в дощатом скворечнике над Окой, распахнув дверку настежь, выглядывая оттуда в большой грозный мир, и подтирался, по его собственному признанию, лопухами. То есть голимой органикой.

— Гек! — Катя не желала смеяться, но не сдержалась.

— «Спокойствие, только спокойствие». Да, дело — жесть. Но не повод нам раскисать и падать духом. — Гектор теперь сам откровенно любовался порозовевшей от ходьбы, оживленной Катей. — Чистые же факты тебе излагаю. Надоело ли папаше отсутствие привычного комфорта, или же по иной причине: допустим, кто-то Елисееву звякнул на Кручу и назначил стрелку у супермаркета… например, Ариадна, но они с сынком сели в свой джип и вернулись в большой мир на короткое время. Бабуля Рая засекла своего Гену-аманта с Ариадной на парковке. История самой бабули Раи противоречива и неоднозначна. Она ревновала Гену и к дочке, и к любовнице… Правда, с разрыва их отношений минуло одиннадцать лет тогда, внук уже подрос. Но сердце женщины — загадка. — Гектор с непередаваемой миной глянул на Катю. — Чувства, испытанные бабой Раей, завидевшей ветреного любовника с молодой пассией… Плюс? Минус? Ноль? А ее дочура Аксинья? Ты правильно ее по полочкам разложила: вроде бы ревнивая алкоголичка, фанатично влюбленная в престарелого мужа, а на самом деле расчетливая проныра, разнюхивающая детали про его пошатнувшийся бизнес, долги компаньону, вклады в столичных банках и недвижимость.

— Ты еще одно «событие накануне» не назвал, Гек, — напомнила Катя. — Тетку, Светлану Жемчужную, и ее… ауру.

— Точно. Кроме камнепада кукуйских передряг довеском Елисеева оглушила открытая его другом Тиграном правда или неправда насчет тайного московского романа его цыганской кузины с юным Тимуром и острые, болезненные подозрения о причинах его внезапной гибели. Жажда мести и разборок с кузиной… Меня крайне интересует психологическое состояние самого Елисеева в те месяцы. Мужик был на пределе… Побег на Кручу — не блажь, но акт спасения. Он шагнул за Рубикон, вырвался из порочного круга, забрав Серафима с собой. Оставив дрязги, бизнес, партнера, жену, дома, ферму, фабрику, цех… Схватил в охапку лишь сына, единственное свое сокровище, утешение на склоне лет.

Катя внимательно слушала мужа. Гектор открывал для нее удивительную, оригинальную сторону «фрески».

— Анализируешь подобно писателю, а не детективу, скованному рамками дознания, — заметила она. — Я многому у тебя учусь, Гек. Но и в плане творчества тоже теперь… Надо же, мне и в голову не пришло настолько глубоко и точно проанализировать жизненную ситуацию самого Елисеева. А ведь жертва в книге — всегда один из главных персонажей.

— Мужик в летах в полнейшем раздрае сбежал в лес, — продолжил Гектор, окрыленный ее похвалой. — «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины»[24]. Компенсировать душевную смуту и боль он собрался… чем? Рыбалкой? Резиновая лодка, удочки. Но рыбалки недостаточно. Затоварился в супермаркете дешевым спиртным, купил даже шампанского… Пил? Топил горе-злосчастье? Один или в компании с Ариадной? Она рванула на Кручу вместе с любовником? Если да, отчего пацан ее не помнит? Или она осталась на стоянке… ты тоже задавалась этим вопросом… Вообще, что происходило в доме ведьмы ночью накануне их поездки к затону на резиновой лодке? Пацан спал за перегородкой, он вспомнил дырки в досках от сучков, они существуют в реале до сих пор. Его одиннадцать лет назад разбудил свет сквозь них из соседней комнаты… А вдруг нечто еще? Неизвестное нам событие, он либо… забыл его по загадочной пока причине, либо утаивает от нас намеренно? И он путался с брезентом, помнишь?

— Нет. Я не обратила внимания, — честно призналась Катя.

— В первую нашу встречу в кафе. Сначала сказал: вез что-то завернутое в брезент, когда они плыли к месту рыбалки, вроде удочки… А потом поправился: нет, в брезенте лежал пойманный сом, их трофей с отцом, когда они уже возвращались… Плюс отсутствие постельного белья на разложенном диване в комнате на снимках из уголовного дела. А белье пацана на раскладушке присутствует на фотках. Плюс огромное кострище у оврага в затоне.

Катя не перебивала, ждала продолжения с великим нетерпением.

— Но фреска все равно пока местами лишена частей — весьма существенных и важных. — Гектор помолчал. — Возможно, сплаваем сегодня к сильвиновому карьеру, проверим и… найдем. Пусть не все, но двинемся дальше уже с более полными исходными данными.

— Ариадна пропала с тех времен, — молвила Катя. — Надеешься нащупать, словно в мифе, ее нить?

— Ага. Мы с тобой понимаем друг друга с полуслова.

— А если нить навеки оборвана… схожа призрачностью с серебряной цепочкой из лодки? Браслет Елисеева? Не браслет… Чье-то другое украшение? Кто подскажет?

— Тогда размотаем заветный клубочек с другого конца. Не выйдет — я, блин, разрублю гордиев узел, — заверил Гектор. — Жду с нетерпением нашего заплыва, если честно!

— И я, — подхватила Катя. — Ты суммировал события «до». За обозримой гранью пока — выстрелы, два, по твоему убеждению: пуля, попавшая в гвоздь и в стену дома. Психологическое состояние Симуры, не поддающееся на данный момент вообще никакому логическому объяснению, с его аутом… И нынешние убийства.

— И много чего еще впереди, — мрачно усмехнулся Гектор. — «Шестерка» меня никогда не подводила. В воздухе витает грядущее.

Вернувшись в коттедж, они занялись приготовлением «рубона». Гектор разжег мангал, жарил мясо. Катя на столе веранды ножом с усилием пилила зачерствевший хлеб. Трое голодных мужчин на горизонте: Полосатик, Гектор и капитан, время самое обеденное. Гектор забрал у нее нож и «легким движением руки» разрезал окаменевшую буханку на ровные ломти, крутанул нож и подбросил его жестом фокусника. Катя налила в термос растворимый кофе, быстро наделала сэндвичей с мясом, расплавленным сыром и печеными перцами Улиты. Завернула «рубон» в бумажные полотенца с кухни. Лишь только управились, нагрянул Полосатик-Блистанов. Его старенькая машина показалась на подъездной дороге к коттеджу.

— Привет! Ой, как вкусно пахнет! Я есть хочу! — объявил он по своему обыкновению. — Дайте мне хоть что-то пожевать. С утра не ел. У меня на съемной квартире в холодильнике мышь удавилась!

Катя вспомнила его признание: у матери-генеральши он не живет, отделился. И едой не запасается, не успевает. Она вручила ему огромный мясной сэндвич, налила кофе.

Гудок! Капитан на катере! И — вихрь суеты, сборов! Катя натянула зеленые «боты — сила», помня о раскисших кисельных берегах у сильвинового карьера.

— Оборудование грузим, Гектор Игоревич! — Полосатик-Блистанов, терзая суперчизбургер, открыл багажник.

Кате под словом «оборудование» представились громоздкие металлические контейнеры. Но… Гектор извлек из багажника небольшой пластиковый чемодан, приоткрыл крышку, проверил. Достал еще самый обычный кофр для пальто на молнии, в нем звякал металл.

— Все на борт, подробности рейсом, — скомандовал он. Закинул на плечо рюкзак с ноутбуком. Подхватил одной рукой чемоданчик, а другой Катю, еле успевшую запереть дверь коттеджа, — тоже с рюкзаком, набитым провизией, и термосом с кофе. Вместе с Катей на одной руке и грузом Гектор в резиновых сапогах прошествовал по мелководью к катеру и забрался на борт. Полосатик-Блистанов промочил ноги в кроссовках, шлепая по воде, волоча кофр под мышкой.

— Чертов инвентарь! — ругался он.

И поплыли, пируя на вольном просторе! Попивая кофе из бумажных стаканов. Капитан, вкушая угощение, уступил Гектору штурвал: «Доверяю. Вы — человек наш, бывалый, морской». И Гектор сам вел катер по тихой Оке. А Катя, стоя рядом с ним у штурвала, поглощая с аппетитом мясной сэндвич, подставляла лицо свежему ветру.

Жизнь! Счастье!

Они и представить не могли, что припасли им сильвиновый карьер и его просоленные, почти марсианские окрестности.

Миновали вышку сотовой связи на холме — первый опознавательный знак Симуры. И у Гектора моментально звякнул мобильный, пришли запоздавшие сообщения. Сеть на середине реки то ловилась, то сигнал пропадал, но в окрестностях вышки связь начала работать.

— О! Зашибись! Наконец-то! По стволу самого Гены-цыгана ответка, — объявил Гектор, возвращая штурвал сытому благодушному капитану и читая мейл. — Мой запрос на файлы из дубль-базы, откуда не удаляются сведения даже после смерти владельцев. За пятнадцать лет до гибели на Елисеева был зарегистрирован карабин «Сайга-9», весьма необычный выбор для любителей охоты. Кстати, к нему подходят патроны девятого калибра.

Катя, обдумывая новость, спросила с любопытством:

— А твой черный чемоданчик?

— Мини-лаборатория. Комплект оборудования для полного исследования почвы в полевых условиях, исчерпывающий срез всего выдает. Самый обычный инструмент для агрономов, ботаников, ландшафтных дизайнеров. Но она и в других вещах крайне полезна.

— В каких, Гек?

— Допустим, в недалеком прошлом у Лимпопо похоронили игиловцы где-то тайком своего аятоллу Гасана Абдурахмана ибн Хаттаба, не пережившего бой с садыками, с намерением позже сделать из могилы мавзолей для паломничества. Район спецам-поисковикам примерно известен, но нет конкретики. Ставятся датчики на землю, программа рисует картинку, анализируя почву, выделяя участки с повышенной органикой, определяет место. Дальше — дело техники.

— И ваш эксперт-почвовед мне про органику бубнил, — деловито сообщил Полосатик-Блистанов. — Но я не врубился. Термины колхозные! Чернозем!

— Он мне написал уже, — улыбнулся Гектор. — Самый главный вывод — три мои пробы идентичны составу почвы с сильвином, найденной одиннадцать лет назад на лопате и мотыге Елисеевых. Я эксперту ранее скинул весь файл почвоведческих исследований. То есть ковыряли лопатой и мотыгой не где-то вообще у карьера, а именно в местах проб, недалеко от кострища. И лишь четвертая проба — мимо в сравнении со старой экспертизой. В ней процент органических соединений зашкаливает. До берега доберемся, учтем именно четвертую пробу. Я участок сфотографировал в прошлый раз.

— Неужто почвенник — божья коровка тоже с вами в покер режется? — ухмыльнулся Полосатик-Блистанов. — Лысый смурной толстячок — нудный и въедливый.

— Он отличный профессионал, — заступился за «должника» Гектор. — В покер он не садится, он тащится от букмекерских ставок на спорт. А ставки — вещь коварная. Кредитов нахапал и бабла у меня когда-то занял за кружкой пива — гасить.

— Отчего вы, Гектор Игоревич, в покер никогда не проигрываете? — не унимался Полосатик-Блистанов. — Я тоже хочу! Я теорию игры изучаю самостоятельно в интернете. Термины… Техасский холдем. Надо составить из своих карт и пяти общих наилучшую комбинацию…

— Я с комбинациями не особо заморачиваюсь, они — чистое везение, а я с Фортуной не дружу, — усмехнулся Гектор. — У меня партнеры сбрасывают карты.

— Чем вы их заставляете сбросить? Харизмой?

— Правило простое, Сеня. Ставишь все. Плюс то, чего нет. И увеличиваешь сумму в десять раз. Мало партнерам в десять — в сто. До валидола, понимаешь? — Гектор Шлемоблещущий делился секретами с Полосатиком-Блистановым, но бросал взоры-молнии на Катю. Слушает ли жена?

Катя внимала, беря себе на заметку для семейного будущего!

— То есть вы блефуете? — горячился любознательный Блистанов.

— Нет, Сеня. Блеф не для покера. Расчет. Психология. И риск.

— Но ваши должники… пусть они вам в пух продулись, но они же могут и не платить, не оказывать вам услуги, правда? — спросил Полосатик-Блистанов. — При гусарах-дворянах карточные долги делом чести считались, а сейчас… где она, честь? Пошлют подальше, и все.

— Пошлют? Они? Меня? — Гектор, казалось, совершенно искренне изумился.

— Понял. — Полосатик-Блистанов тяжко вздохнул. — Короче, мне ни фига не светит. Сколько ни учи на пару с моим чат-ботом тонкости техасского холдема.

— Доставил! — доложил капитан. — Вы на берег, я на якорь. И жду сколько надо.

Катя, «десантируясь», вновь зеленых ботов даже не замочила, вынесенная на сушу на руках мужем. Но ее «боты — сила» моментально увязли по щиколотку в размытой ливнем глине. Хлюпая по грязи, Катя первой вскарабкалась на пологий холм. Все на прежнем месте: чахлый лес, проплешины, видно черное пятно старого кострища. Овраг… А дальше за деревьями сильвиновый карьер. Она глянула на небо. Среди сизых ватных облаков рдел багровый закат: утром явно похолодает, запоздалое сентябрьское тепло плавно уступает место октябрьской ветреной погоде. Осень, осень…

Гектор тоже оценил небеса.

— Поспешим, пока светло, — скомандовал он. Открыл чемодан. Любопытная Катя увидела внутри маленькие датчики с дисплеями на рукоятке и длинными щупами.

Гектор забрал их все, оглядел проплешины, сверился в мобильном с фотографиями мест проб и начал аккуратно вонзать датчики в глину — по периметру вокруг кострища и рядом с участком под номером четыре, в отличие от всей остальной почвы густо заросшим осокой.

— Вышка сотовая близко, интернет стабильный, — объяснил он Кате по ходу эксперимента. — Если бы оказались не в Сети, программу мне бы пришлось вручную настраивать по показаниям датчиков. Та еще морока считывать и загружать. — Он извлек из рюкзака свой навороченный ноутбук, поставил диск, присланный вместе с чемоданом экспертом. — Чуть подождем. Программа сама по датчикам начнет анализ и нарисует картинку.

На экране ноутбука, который Гектор держал в руках, возникли первые данные. Цифры, проценты… затем сканированный общий план всего участка, охваченного датчиками. Гектор набрал на клавиатуре коды. Картинка стала меняться, вибрировать. Запульсировал красный круг — сначала широкий, но потом медленно сужающийся.

— Гек, тебя именно органика интересует, да? — осторожно поинтересовалась Катя. — Не калийная соль?

Гектор кивнул и вновь набрал коды на клавиатуре. Катя ощутила знакомый уже мандраж… Алый круг на экране явно стремился к двум… нет, к трем датчикам…

— Здесь, — Гектор указал на пятно травы-осоки, — в двух метрах от участка моей четвертой пробы.

Вместо круга на экране загорелся алый маркер и замигал. Гектор извлек из рюкзака мощный армейский фонарь и вручил Кате.

— Ты светлячок, — объявил он, распределяя роли. — А мы с Сеней — стройбат. — Гектор достал из кофра на молнии две увесистые саперные лопаты. — Ну, Сеня, кто быстрее выроет траншею, а?

Сердце Кати упало. Органика… могила террориста ибн Хаттаба и метод ее поиска… Неужели и здесь?! На месте той давней рыбалки с сомом?!

Гектор мощно вогнал лопату в грунт и начал копать. Полосатик-Блистанов потешно поплевал в ладони и тоже… ковырнул лопатой раз, другой, третий.

— Глина — резина, — говорил он, постепенно втягиваясь в ритм.

Гектор снимал лопатой слой за слоем, не пытаясь сразу выкопать глубокую «траншею». Сначала осока, затем дерн, глина… спутанные корневища… снова глина… Закат догорал на небе, тлел, гас… Со стороны карьера ползли сумерки. Катя включила фонарь, освещая место раскопок. Пахло сыростью и мокрой землей. Внезапно лезвие лопаты Арсения Блистанова глухо ударилось обо что-то.

— Погоди, теперь архиосторожно. — Гектор достал из рюкзака две пары резиновых перчаток, протянул Блистанову и сам натянул, нагнулся и начал раскапывать тугую, неподатливую глину руками.

— Катеныш, посвети прямо сюда, — попросил он.

Катя направила фонарь и…

Черное, грязное…

Часть бедренной кости с суставом, лишенным плоти…

— Ох, мать моя, начальница! — ахнул Полосатик-Блистанов и отшатнулся.

Катя вдохнула — трупного запаха не ощущается. По-прежнему несет сыростью и… плесенью, а еще речной водой и тиной с берега. Гектор вновь взялся за лопату и показал Блистанову: бережно, легонько убираем верхние пласты, добираясь до…

В желтом пятне фонаря возник в земле остов — ребра, тоже лишенные плоти…

А затем Гектор уже снова руками раскопал черный череп с клочьями измазанных глиной волос…

— Труп похоронен лицом вниз, — произнес он хрипло. — Сеня, теперь совсем без нажима, а потом вообще лопату отставить.

В течение следующих сорока пяти минут они окончательно освободили от грунта все кости. Катя с содроганием созерцала скелет в его тайной могиле.

— Никаких следов одежды, даже сгнившей, — констатировал Гектор. — Человека похоронили совершенно голым. Давность смерти, судя по полному скелетированию и распаду связок и сухожилий… более десяти лет.

— Одиннадцать? — тихо уточнила Катя, вцепившись в фонарь.

— Двенадцать, пятнадцать, двадцать, тридцать. Навскидку не определить. Даже радиоуглеродный анализ останков при археологических раскопках имеет крупные погрешности. А у нас совсем «молодое захоронение» по меркам археологов, но давнее для криминалистов.

— Кто это такой, черт возьми?! — выпалил Полосатик-Блистанов, вонзая лопату в грунт. — Гектор Игоревич, кого мы откопали по вашим пробам?!

— Труп явно женский, — констатировал Гектор, глядя на череп с клочьями волос. — Видимых повреждений на затылке и на костях скелета я не вижу. Остальное за патологоанатомом. Мы не вправе здесь ничего сейчас трогать. И переворачивать тело.

— Гек, перед нами Ариадна Счастливцева, — произнесла Катя. — Мы ее нашли!

Гектор секунду созерцал могилу, затем кивнул:

— Мы с тобой к катеру. Сеня, твой пост здесь. Твоих коллег вызовет сюда капитан, быстрее дело обернется, чем все наши звонки в «112».

— Мы нашли Ариадну! Исчезнувшую! Пропавшую тогда без вести! — взволнованно твердила Катя, когда они скользили вниз по склону в темноте. — Гек! Глина здешняя на лопате и мотыге Елисеева… Отец и сын тогда не рыбачили! Они свершили ее тайные похороны!

В темноте Катя не видела выражения лица мужа.

— Эй, на борту! — громко позвал Гектор уже у кромки воды. — SOS! Капитан, вызывайте срочно спасателей и полицейский катер!

— Проблемы? — крикнул с борта капитан.

— Здесь покойник! — Гектор повысил голос: — Спасателей сюда и полицию! Координаты вам известны. Пусть выдвигаются мигом! Мы посторожим находку.

Глава 26

Подозрение

Заречная опергруппа прибыла на катере вместе с сотрудником МЧС — начальник уголовного розыска с помощником и экспертом-криминалистом. Все — усталые, вымотанные до предела бесконечными дежурствами и рутиной деревенские мужики-трудяги.

Ждали их Гектор, Катя и Полосатик-Блистанов аж два часа.

— Сидеть долго, — объявил Гектор, уводя свой маленький отряд подальше от жуткой могилы на холм с видом на Оку и катер, стоявший на якоре. — Земля холодная, сырая. Щассс сделаю нам кресло.

Гектор подошел к засохшему дереву с толстым дуплистым стволом. И Катя, и Полосатик-Блистанов увидели его фирменный удар ногой в прыжке с поворотом в стиле Маг Цзал! Сушняк переломился точно в месте удара у комля, дерево с треском обрушилось на землю под углом. Они втроем разместились на сухом бревне.

— Что думаете по поводу тетки-жмурика? — горячился Полосатик-Блистанов. — Если мы откопали Ариадну Счастливцеву, то выходит… тогда, одиннадцать лет назад, они вместе, папаша и наш Серафимчик, пришили ее на Круче и тайком здесь зарыли, да?!

— Труп неопределенной давности, Сеня, — ответил Гектор. — Похоронить женщину могли задолго до событий в доме ведьмы. Хотя, учитывая прочие наши находки и улики… совокупность всех данных… Я думаю, мы нашли именно ее — пропавшую без вести Ариадну.

— Давайте сейчас, до приезда полиции, договоримся насчет наших показаний, — предложила Катя. — Придерживаемся одной линии, не путаемся в деталях. Моих бывших коллег непременно заинтересуют и наша поездка сюда на катере, и чемоданчик-мини-лаборатория. Мы, законопослушные граждане, исполнили долг — вызвали их на место обнаружения тела. Но закон не обязывает нас делиться собственными версиями и догадками.

— Я легенду для полиции еще раньше придумал, на всякий пожарный, — сообщил Гектор. — А если мы явились к сильвиновому карьеру для…

Он изложил легенду. Они ее обсудили и запомнили. А затем Катя сообщила Полосатику-Блистанову про убийство опера Буланова. Известие произвело на него эффект грома и молнии. Блистанов вскочил с бревна.

— Улита — раз! Теперь Кроликовод-живодер — два! — прошипел он. — А прежде любовница и сам папаша! Неужели вы оба и теперь сомневаетесь в его причастности ко всему?! Да он же маньяк! Урод! Этот наш самурай Серафим! Мочила со школы! Еще неизвестно, кто убил Ариадну, может, они и на пару с папиком ее грохнули, а по мне — Серафимчик явно тогда сам постарался: прикончил папину любовницу, и отцу его пришлось срочно заметать следы!! А потом настала его очередь! Серафимчик и его пьяного убил!

— Сеня, не ори, — лаконично приказал Гектор. — Тебя капитан на катере услышит.

По прибытии в ночи на место происшествия зареченская опергруппа особого энтузиазма не проявила. Старший опергруппы честно признался: сначала решили, в заброшенный карьер пьяный загремел, а здесь тело черт знает какой давности. Возможно, еще со времен сильвиновых разработок покоится в земле, а их прикрыли четверть века назад. Тем не менее они дотошно опросили свидетелей. Катя, Гектор и Блистанов, придерживаясь легенды, пояснили: мы из Москвы, остановились в экоотеле на Оке, супружеская пара Борщовы-Петровские и наш давний знакомый — капитан полиции из Полосатово, в отпуске. Гектор развил свою легенду дальше: «Я арендовал мини-лабораторию аграрно-геологического анализа почв, хочу с компаньонами вложиться в частном порядке в добычу остатков калийной соли в старом карьере и окрестностях у оврага, для чего и ставил датчики. Один замигал, мы заинтересовались: вдруг старый клад в земле зарыт? Начали раскопки…»

Удивительно, но сельские полицейские из Заречья отнеслись к легенде с пониманием и доверием: мол, у нас по берегам Оки часто самовольно роют разные «черные археологи» — ищут разбойничьи клады «атамана Кудеяра и татаро-монгольского ига поганого»! Катя по прежней своей репортерской привычке деловито поинтересовалась: сколь долго продлится эпопея с судебно-медицинской экспертизой останков и где ее станут проводить? В Заречье или же в Калужском областном бюро судмедэкспертиз? Ждала вопроса: «Вам-то какое дело, собственно?» Но деревенские опера не лукавили и не огрызались: «Все затянется на долгий срок, труп-то большой давности. Работать по нему в Заречье некому, отправим в калужское бюро. Пусть они разбираются с неопознанным скелетом».

Взяв контакты, полицейские отпустили их с миром, и в коттедж на излучину они добрались уже в три часа ночи.

Насчет заселения по новой среди глухой ночи в экоотель Полосатика-Блистанова и речи не шло. Он остался в коттедже до утра. Катя, хотя и устала безмерно, сна ни в одном глазу не ощущала. Включила чайник на кухне, заварила опять всем черный растворимый кофе покрепче. Гектор зажег в спальне электрокамин. Выставил на кухонную стойку две бутылки припасенного красного вина.

— Сеня, разговор у нас с Катей к тебе. Насухую не получится, — объявил он, откупоривая обе бутылки, выливая содержимое одной в ковш и ставя его нагревать на плиту. — Глинтвейн без корицы.

Полосатик-Блистанов плюхнулся на кухонный диван, Катя притулилась рядом. Гектор разлил горячий «глинтвейн» по кружкам и сел боком на низкий подоконник.

— Неопределенность дольше затягивать невозможно, Сеня, — заявил он. — Пей вино. И колись насчет ваших общих дел с Серафимом. Откуда ты его вообще узнал? Почему он согласился с тобой и обратился к нам за помощью? Чем ты его… шантажировал?

— Гек! — сразу вмешалась Катя.

— Приколы и увертки кончились. Пошли дела серьезные. — Гектор смотрел на покрасневшего Полосатика-Блистанова. — Ну, Сеня, давай. Мы с Катей ждем.

— Именно сейчас надо вам меня дожать, Гектор Игоревич, когда я с ног валюсь после нашего сумасшедшего круиза? — тихо спросил Арсений Блистанов. — На потом нельзя отложить?

— Откладывать поздно. — Гектор подлил ему еще горячего вина. — Пей. Полегчает. И давай начистоту. У Серафима с теткой роман. А ты… тоже в интересе червовом к мадам Жемчужной?

Полосатик-Блистанов залпом осушил почти всю кружку. И… внезапно сипло расхохотался. Кате даже показалось: у него пьяная истерика. Сразу поплыл с кружки красного? Или у Сени сдали нервы?

— Смешно? — бросил Гектор.

— Просто умора! — Полосатик-Блистанов сам потянулся к другой бутылке и налил себе еще вина. — Подпаиваете вы меня, язык мне развязываете… Плавали — знаем… подколы ваши… И ладно, к черту! Напьюсь хотя бы раз в жизни до свинячьего визга.

— Арсений! — Катя теперь обратилась к нему. Почти умоляюще.

— Вам же тоже интересно узнать про меня и Серафимчика? — обернулся к ней Полосатик-Блистанов. — А вы, Катя… помните мой чат-бот и его предсказания?

— Конечно, — ответила Катя.

— Бот мой выдал тогда в Полосатово: он Скорпион по гороскопу. — Блистанов ткнул в сторону Гектора: — Скорпионы — чудовищные ревнивцы. Скорпиона бесит даже взгляд другого мужчины в вашу сторону. Умолчим о прочем.

— Арсений, нет поводов для нас верить измышлениям бота-прорицателя…

— Все впереди, — многозначительно пообещал Кате Полосатик-Блистанов и глянул уже с откровенным вызовом на Гектора: — Итак! Колите меня, Гектор Игоревич.

— Ты пытаешься всеми способами уверить нас с Катей в виновности Серафима во всех без исключения убийствах, — произнес Гектор. Он внешне никак не отреагировал на предупреждение о «чудовищной ревности Скорпиона». — Почему?

— Он натуральный маньяк. А вы словно ослепли оба!

— Но маньяка к нам привел ты, Сеня. — Гектор поставил кружку с «глинтвейном» на подоконник. — Ты первый начал разматывать клубок, даже сгонял в архив тайком ознакомиться с его делом, лично сначала пробив его по базе по некой, неизвестной нам пока причине.

— Мне без вашей помощи с ним не справиться. Не остановить мне его без вас. Но и с вами уже… А! — Арсений Блистанов безнадежно махнул рукой и вновь приложился к кружке.

— Способы заставить верить есть разные, Сеня, — спокойно продолжил Гектор. — Некоторые выбирают слова, убеждение. Другие — более умные, хитрые и… жестокие подкрепляют слова поступками.

Катя насторожилась. Надо удержать их беседу под контролем, а то их обоих сейчас занесет… И все потом горько пожалеют о сказанном. А если не пожалеют — то еще хуже, больнее в сто раз…

— О чем вы, Гектор Игоревич? — холодно осведомился Арсений Блистанов. Его слегка развезло от горячего «глинтвейна».

— Наиболее отвязные в пароксизме обвинений и доказывания чужих грехов сами становятся похожи… пусть не на маньяков, на голимых фанатиков. Я встречался с подобными типами, Сеня. Они всегда имели в запасе кучу оправданий. — Гектор помолчал. — И для клеветы на ближнего. И даже для убийств в благих вроде бы конечных целях.

Катя похолодела. Она осознала, куда клонит Гектор… то его невысказанное подозрение насчет «еще одного фигуранта»: либо невидимки, либо «маячившего на глазах с самого начала».

— Сказанное о других, Сеня, порой оборачивается против нас, — продолжал Гектор. — Улита — раз, по твоим словам, Кроликовод — два…

— Серафимчик торчал в Кукуеве, когда их обоих убили! — выпалил Блистанов. — Они жили не тужили в кукуевском захолустье одиннадцать лет, он явился — их не стало.

— А куда ты вчера путешествовал на своей машине? — спросил Гектор.

— То есть? — Полосатик-Блистанов внезапно еще гуще побагровел.

И Кате на краткий миг показалось, что Гектор застал его врасплох.

— Когда убили Улиту, ты тоже находился в Кукуеве, — продолжал Гектор. — Катя раньше показала тебе ее дом на отшибе. К Буланову ты ходил вместе с нами и воочию мог полностью оценить обстановку.

— Гектор Игоревич, вы что?! — Полосатик-Блистанов вскочил. — За кого вы меня принимаете?

— Сейчас, в данный конкретный момент, я принимаю тебя за своего товарища, заплутавшего в трех соснах: ненависть, жажда мести (по неизвестной для нас причине) и… стремление утопить своего знакомца Серафима Елисеева. Подставить его под удар и… подозрение. За моего друга я тебя принимаю, считающего все средства приемлемыми и доступными для выполнения задачи, в том числе и… ликвидацию.

— То есть, по-вашему, я убил старуху и опера-инвалида, стремясь подставить этого урода?!

Катя молчала. Пусть Гек сам разруливает ситуацию… А Полосатик быстро соображает. Создатель чат-бота — умный парень… Вопрос: до чего их довело старое убийство в доме ведьмы? Когда на подозрении оказывается их напарник…

— Ты сам все изложил за меня, Сеня, — произнес Гектор.

— А я еще добавлю: у вас, Гектор Игоревич, с вашими террористами-бандерлогами крыша съехала! — выкрикнул Арсений Блистанов. — Вы… вы со мной словно с тем ибн Хаттабом сейчас… Даже хуже!

— Куда ты вчера ехал, Сеня? — повторил вопрос Гектор. — Свободен был от моих поручений, легко мог сюда тайком вернуться и… наведаться к Буланову. А еще раньше из экоотеля утром на самокате домчать и до бабки Улиты. И после компостировать нам с Катей мозги по поводу виновности самурая.

— Катя, он не в себе. — Арсений Блистанов повернулся к Кате. — Да скажите же хоть вы ему!

— Арсений, откройте нам правду про себя, Серафима и… Жемчужную, — тихо попросила Катя. — Не играйте с нами в прятки. Объясните толком, что вас связывает. Мы ваши товарищи, поймем все.

— Какая еще, к черту, Жемчужная? — прошипел Полосатик-Блистанов и покраснел клюквенно, явно противореча собственным затравленным видом пренебрежительной фразе.

— У вас на лице все написано, Арсений, — продолжила еще тише Катя. — Вы молоды, не умеете притворяться. Ваш чат-бот и вам напророчил — именно вы чудовищно ревнивы и злитесь, когда Серафим нежно общается по телефону с теткой, глубоко тронувшей, видимо, и ваше сердце. Только я не представляю вас в отношениях с женщиной, годящейся вам в матери…

— Да это он, подонок, к моей матери липнет! Они живут вместе! — вырвалось у Арсения Блистанова.

Гектор резко поднялся с подоконника.

— Серафим и ваша мама? Генерал-майор Раиса Козлова?! Они вместе?! — Катя не верила ушам своим. — Но почему… зачем… просто невероятно!

— Матери без двух месяцев пятьдесят семь. Выдала мне: «Моя жизнь теперь лишь начинается». Она почти замуж за этого гада собралась! — Полосатик-Блистанов присосался к кружке с вином, поперхнулся, закашлялся. Гектор постучал его по спине. Он выглядел обескураженным новостью. — Я ей: «Мама, опомнись, перестань позорить себя и семью! Серафим даже моложе меня, ему двадцать два! А ты — пенсионерка!» А она мне: «Замолчи и убирайся вон!»

И капитан полиции Арсений Блистанов закрыл багровое от волнений, стыда и злости лицо ладонями и… всхлипнул.

— Она меня выставила из дома, я им мешаю резвиться, — продолжал он, давясь почти детскими слезами. — Мама моя начальница… генеральша в отставке… и в полном трэше! Я в самый их первый раз явился с дежурства после суток, гляжу — а он, этот хмырь, у нас дома. В нашей ванной моется. А мать в одном шелковом халатике обняла его, поцеловала и наверх повела, в свою спальню. А я оплеванный… голодный… они все в холодильнике сожрали… Я матери по-человечески потом серьезно говорю: «Постыдись!» А мать мне: «Чего мне стыдиться? Серафим — мое позднее счастье». Она косуху себе купила, представляете?! И подстриглась коротко, под девчонку! Она его лелеет. А он к ней словно приклеился, гад! Они все время вместе проводили, а я… в Полосатово сутками пахал… Притащусь на съемную квартиру — голодный… Мать мне даже в день рождения не звонила, не поздравила с двадцатисемилетием, словно и нет меня. А раньше я для нее был всем! На первом месте. Я пробил по базе Серафима — читаю, мать моя, начальница, а он в убийстве малолеткой подозревался! Я бросился в архив… У меня волосы встали дыбом, с кем моя мать на пенсии связалась. С маньяком, убийцей и аферистом!

— Вы донесли до мамы новости из архива? — осторожно поинтересовалась Катя. — Ваша мать многие годы прослужила в полиции, она человек опытный, офицер, истинный профессионал.

— Она тоже, подобно вам, ослепла, — горько признался уже вдрызг пьяный, плачущий Полосатик-Блистанов. — Едва я заикался про подонка, она меня называла неблагодарным эгоистом. Если я ей расскажу про сведения из базы… она либо вообще не поверит, либо сочтет меня доносчиком. Ведь он же несудимый, мало ли кто в чем подозревался… Я решил сам с ним разобраться сначала, установить истину в том старом убийстве. Уж потом матери-начальнице докладывать.

— Но где ваша мама познакомилась с Серафимом? — Катя все еще была ошеломлена новостью.

— В августе, в самое пекло, ехала она на такси по Третьему кольцу. И тачка сломалась. Водила ее высадил. А на «трешке» — сами знаете, такси по «Яндексу» особо не вызовешь: ограждение высокое, не спустишься, до съезда топать километры, и никто не тормозит, если голосовать, просить подбросить, везде камеры, штрафы… Мать шла полтора часа, ей плохо стало на жаре. И лишь один он на своем байке остановился около нее, спросил: «Чем могу помочь вам?»

— Серафим решил помочь, проигнорировав камеры и штраф. — Катя кивнула. — А ваша мама?

— Он, сволочь, — Полосатик-Блистанов снова всхлипнул, — дал ей попить воды из своей бутылки. И предложил сесть сзади на байк. Она взгромоздилась. Он ее домчал прямо до нашего дома в Перхушково. Новый «Безумный Макс»! Я сутки дежурил тогда, а она… ему сразу предложила остаться. И в постель они брякнулись… Мать-пенсионерка голову от него потеряла. Она мне после вещала: «Серафим — вылитый твой отец в юности». Отец мой, нарик и актер погорелых театров, был любовью всей ее жизни. Серафимчик и правда на него очень похож, только папа волосы красил в блондина, а этот — брюнет, темноглазый. Внук цыганки. Он матери сразу признался, и она совсем растаяла: в отце тоже ведь была цыганская кровь. Его предок, трагик Хрисанф Блистанов, женился на цыганке-певице из табора и ревновал ее. Отелло, блин. Даже на дуэли стрелялся с другим актеришкой…

— Но как вам удалось заставить Серафима вернуться к прошлому, к кукуевской трагедии детства? Обратиться к нам с Геком за помощью? — Катя встала и налила Полосатику-Блистанову чая — запить слезы и алкоголь.

— Я ему пригрозил: «Мы полицейская семья, мать — генерал, я капитан, хоть и увольняюсь на гражданку, не держи нас за круглых идиотов. Я про тебя многое нарыл». А он мне сразу: «Все наветы, я отца своего не убивал. Меня заставили тогда признаться». А я ему: «Мне по фигу, я матери все доложу. И она тебя вышвырнет!» И он…

— Что? — поинтересовался Гектор.

— Он сдрейфил! Я за ним наблюдал: он боится, что мать все узнает. Он к ней клопом присосался. Живет у нее на всем готовом. Страшится потерять теплое местечко. Знаете, почему он от магистратуры отказывается? Ради матери, они хотят попутешествовать вместе — от Сочи до Владивостока!

— Арсений, Серафим к вашей матери тоже питает чувства, — осторожно возразила Катя. — Когда они беседуют по телефону, видно… Этого не скроешь.

— Он ей лжет! Он притворяется! — взвился Арсений Блистанов. — Да какие чувства может питать двадцатидвухлетний пацан к тетке, озверевшей от многолетнего отсутствия мужика в постели и секса?!

— Следи за языком. О матери речь! — приказал Гектор.

— Вы, Гектор Игоревич, сами когда-то мою мать моментально отшили, — отрезал Блистанов. — Даже номер ее заблокировали. А она ревела в подушку от обиды. Думаете, я не видел? Вы свою любовь всей жизни искали и нашли. А мать моя, начальница, по женской слабости и глупости пригрела на своей груди не просто альфонса и мошенника, а серийного убийцу! Психопата в натуре!

Катя вздохнула: ну и поворот в деле! Кто бы заподозрил железную леди, единственного генерал-майора — женщину в системе МВД Козлову в сердечной слабости и страстном угаре, пусть и на закате карьеры? Жизнь! Твои сюрпризы фантастичны и непредсказуемы.

— Об истинном отношении к вашей матери Серафим, возможно, поведает когда-нибудь и вам, и нам. Время придет, — мягко пообещала Катя Блистанову. — Теперь мы с Геком вас, Арсений, лучше понимаем.

— Я стыдился вам сразу сообщить всю правду, — глухо ответил Блистанов.

— А какова наша роль с Катей в вашем семейном многоугольнике? — усмехнулся печально Гектор.

— Только вы одни в силах помочь мне доказать вину Серафима и в убийстве папаши, и в нынешних кейсах! — выпалил Полосатик-Блистанов. — К кому в отделе в Полосатово или в министерстве я с подобным рискну обратиться? Кто из коллег мне поможет? Никто. Начнут сплетни про мать разносить из зависти к ее генеральскому званию. А вы… молодцы. Умные, просвещенные, нормальные люди… Мои друзья. Лишь вы способны все расследовать детально и железно доказать его вину. И я с уликами на руках пойду к мамочке и открою ей глаза на бойфренда. А потом я его лично сотру в мелкий песок! — Полосатик-Блистанов стиснул кулак и шарахнул по кухонному столику — кружки подпрыгнули. — Он вообще пожалеет о той встрече на Третьем кольце с моей матерью. Вместо свадебного вояжа он у меня пожизненно на нары сядет!

Взбешенный Полосатик-Блистанов хотел выдать новые бессвязные угрозы, но… у Гектора внезапно зазвонил мобильный.

На часах пять утра.

Кто еще в Кукуеве не спит?

Глава 27

Пластиковые стяжки

— Але! Крутой? Разбудил? Дело — верняк, подсоби мне! — раздался сиплый дребезжащий фальцет по громкой связи, включенной Гектором.

Еще не опомнившейся от разборок с Полосатиком-Блистановым Кате на миг почудилось, что ошиблись номером. Но словцо «крутой»…

— Милонопоклонов? Ты, отец? Аврал на ферме? Твой Минотавр отелился? — Гектор, в отличие от нее, моментально узнал звонившего.

— Цыц ты! Не сметь у меня язвить! — взвился бывший участковый. — Лучше слезь со своей голубки, ястреб, и марш ко мне. Помощь мне твоя потребна срочно! Я и с ними один не управлюсь, а их трое гужуется!

— С кем не управишься, отец?

— С Карпом и корешами его. Пьяные в дым, второй день, по слухам, гудят беспробудно. — Милонопоклонов сильно волновался. — Если брать с поличным, то сейчас или никогда, пока он ослабевший от водки! За помощью я к тебе, Крутой. Мы с тобой на пару Карпа треханем, авось узнаешь от него что интересное. Ну а у меня версия насчет него железобетонная!

— Где встречаемся, отец? — спросил Гектор.

— У поворота на ферму, на шоссе. — Милонопоклонов, судя по возбужденному тону, обрадовался. — Через двадцать минут. Карп у себя в халупе с гостями. Я покажу.

— Милон Поклоныч нечто интересное нарыл. Старая гвардия неусыпно бдит в Кукуеве, — объявил Гектор. — Сеня, трагедию отставить. Соберись. Ты еще пока в органах служишь. Поедешь со мной. Катя… ты останься, пожалуйста. Тебе на сегодня достаточно впечатлений.

— Я с тобой, Гек, — заявила Катя. — И со мной полный порядок. А впечатлений много не бывает.

Гектор с восхищением посмотрел на любимую. Полосатик-Блистанов вытер рукавом худи заплаканное лицо и тоже покосился на них: муж и жена!

Еще не рассвело. Лишь небо над Окой на востоке посветлело. И луна вылиняла, обернувшись небесным прозрачным стеклышком. Они гнали по кукуйскому тракту в предутренней мгле. У поворота их поджидала старая «Нива». За рулем ее — Милонопоклонов.

— Жена-писательница следом увязалась? — просипел он, высовываясь из окна «Нивы», созерцая их всех. — А еще кого с собой прихватил, Крутой?

— Капитан полиции Блистанов, начальник отдела в подмосковном Полосатово, — отчеканил Арсений глухо, он еще не совсем протрезвел. — Я в Кукуеве в отпуске. А у вас проблемы, коллега?

— Чешите за мной, не отставайте, — игнорируя его вопрос, приказал Милонопоклонов, и его белая «Нива» поползла по дороге, кряхтя мотором, подпрыгивая на ухабах.

Поля, поля картофельные, гороховые, бурты кормовой свеклы, турнепса и брюквы, закрытые от дождей пленкой. Лес — еще ночной, окутанный дремой и тьмой… Луг заливной, косогор, а на нем — покосившиеся столбы электролинии, ведущие к нескольким заброшенным сельским домам в заросших палисадниках. «Нива» остановилась, и Гектор сразу притормозил.

— Отсюда пехом к ним. — Милонопоклонов, потирая поясницу, выбрался из машины. — Иначе они сундук ваш на колесах засекут, всполошатся. Крайняя изба слева. Остальные пустуют давно. А крайняя — родительские владения Карпа, он после отсидок всегда домой возвращался. Больше-то некуда.

— С чего вдруг нам с тобой Карпова трясти, отец? — резонно поинтересовался Гектор. Они уже шли следом за Милонопоклоновым к дому на окраине заброшенной деревни.

— Улиту, зазнобу свою прошлую, у Савки-подельника сто лет назад отбитую в драке, он ведь грохнул — вот с чего, — ответил Милонопоклонов.

— Не верю, отец, — возразил Гектор. — И Буланова убили, знаешь ведь уже новость наверняка. Все одно к одному — цепочка.

— Думай свое, но ты — чужак здесь, — отрезал Милонопоклонов. — А я их сорок пять лет, зараз, знаю. Вы Улитке-дуре при Карпе налом заплатили, она их небось в лифчик заховала, а Карп… он же запойный. Денег у него своих нет. Улитке по хозяйству помогал за харчи. И вдруг купюры замаячили в близком доступе!

— Но мы же вам сказали: сумма небольшая была, за овощи и яйца, — вмешалась Катя. — Неужели за нее Карпов решился убить свою давнюю знакомую?

— Карп? Да он за копейку замочит, если водки душа алчет, — хмыкнул Милонопоклонов. — Узнал я про смерть Улитки и сразу на него глаз навострил. Пусть вы свои бредовые сети плетете насчет старого убийства Елисеева, а коллеги заречные свинарей Любимовых закрыли в ИВС — все туфта. Карп! Он ее кончил. Они с дружбанами второй день бражничают у него. На какие шиши, спрашивается? На Улиткины.

— И он же, по-твоему, отец, прикончил Буланова? — удивился Гектор.

— Про Кроликовода помолчу пока. Одно дело — в один день. Правило мое еще со службы, — заявил Милонопоклонов. — Значит, расклад следующий: их дома трое. Карп, Бурляй да Колян Строчков. Сроки раньше мотали первые двое, Колян — тракторист здешний, с пути они его сбили, в компанию свою затянули. По дури своей он заступиться за Карпа могет вполне, кулаки у него — гири. Карп, если жареным запахнет, тоже осатанеет. Бурляй не в счет: трус заполошный, свинтит моментально. Крутой, бери сказанное мной на заметку. Действуй по обстановке. Коллега из Полосатово, капитан, ты тоже на ус мотай. Из троицы меня лишь Карп интересует. Ты, Крутой, его возьми в хате, а я уж к тебе подоспею. И допросим Карпа с тобой на пару. Цыц! Тихо! Их халупа! — Он ткнул в темноту.

И вдруг…

— «Станция Таганская! Доля арестантская!»[25]

Из старого домика с резными наличниками на подслеповатых окнах, выкрашенного в голубой цвет (очередного фантома из кошмара Серафима Елисеева), утробно ревели на всю округу пьяные глотки.

Гектор перепрыгнул через низкий штакетник.

— Сначала я, — объявил он. — Сеня, заходишь внутрь строго по моей команде. Катя, ты — здесь. Отец, и ты дух переведи, запыхался.

— Колян Строчок — дурак честный, ему кулаками помахать да стулом по башке звездануть. А Карп — подлая душа, от него и заточки жди, и пера в бок, — предупредил Гектора бывший участковый. — Ну, Крутой, фас!

Гектор быстро пересек палисадник, лишь мельком глянул в низкое окошко и бесшумно поднялся на крыльцо. Внутри орали уже «Ботиночки он носит Нариман»![26]

Гектор двинул ногой в деревенскую дверь — она не просто слетела с петель, но преломилась в дощатой середине, а дверная коробка треснула. Грохот! Опилки! Пыль!

— Арсений, за мной! — крикнула Катя и, зацепившись курткой, неловко перелезла через низкий штакетник, устремляясь, вопреки наказу мужа, к голубому домишке с резными наличниками.

Внутри с внезапным и столь эффектным появлением на пороге Гектора — немая сцена. За столом с клеенкой, уставленным бутылками, — в ступоре трое: знакомый Гектору Карпов, щупленький Бурляй и огромный, под два метра, смахивающий одновременно на пещерного тролля и австралопитека с выдающейся челюстью и тяжелыми надбровьями, Колян Строчков. Все вдрызг пьяные.

— Ты кто? — Именно Колян первый опомнился от грома и шока. И поднялся во весь свой гигантский рост.

— Вали отсюда, — дружелюбно приказал ему Гектор. — Бурляй, ты тоже пошел на хрен! Карп, ау! Очнись. Марш ко мне.

— Ты Кто Такой Есть? — загремел Колян, хмуря низкий лоб австралопитека в усилии осознать случившееся.

— Чумовой из Москвы! И баба его! — крикнул Карпов, узрев за спиной Гектора на крыльце подоспевших Катю и Блистанова. — Колян, двинь ему в зубы. Пусть кровью умоется! Че они ко мне вяжутся?!

По его злобному, пьяному, истеричному тону Катя поняла: Карпов напуган вторжением. И… не только им, вдруг Милон Поклоныч прав? И убийство Улиты — его рук дело?

— Колян, отвали! — Гектор беспечно отмахнулся от пещерного тролля во плоти, словно от комара. — Ты ж пахарь, Колян! Сеятель здешний, кормилец! Рыпнешься — я тебя покалечу. Три месяца в гипсе — тебе оно надо, а? Уйди просто отсюда. — Гектор посторонился, открывая проход к двери, но… узрев на крыльце не вовремя появившихся Катю и Блистанова, моментально вновь преградил двигавшемуся к нему Коляну дорогу к отступлению.

— Я тебя …! Какого …! — хрипел матом Колян. — Мы дома у себя …! То есть… в гостях! А ты… Кто ты есть?!

Он махал кулаками, стремясь достать длинными, узловатыми дланями Гектора, отступившего на шаг, гибко, быстро уклоняющегося от ударов. Но Колян изловчился, вцепился пальцами в капюшон его худи, рванул и… силища медвежья! Плотная хлопковая ткань треснула, словно батист! Гектор повернулся — и… два его молниеносных удара: пяткой в колено Коляна и одним лишь указательным пальцем в ключицу.

Кукуйский пещерный тролль с воплем боли рухнул на пол.

— Он Ссстрочка зззавалил! — завизжал, заикаясь от страха, тощенький заполошный Бурляй. — Атас!

Он юркнул к двери, где стояли Катя и Блистанов. Гектор перепрыгнул через тело поверженного гиганта, поймал Бурляя за пояс мешковатых порток и, не желая даже на метр подпускать его к Кате, подхватил, легко поднял и… вышвырнул дрыгающую ногами и руками тушку в окно. Звон стекла… Визг…

— Че творишь?! — заорал затравленно Карпов. — Дом мне на… разгромил! Че я тебе сделал?!

— Догадайся. Улиту вспомни. Лопату ее куда унес? Где спрятал? — Гектор пошел прямо на него.

— Сука! — выкрикнул Карп уже яростно. — Не подходи! Убью!

Щелк! В его руке блеснула финка с выкидным лезвием.

Гектор ударом ноги опрокинул стол набок, загораживая Карпову дорогу к двери и Кате, загоняя его в угол в буквальном смысле. Водочные бутылки, сковородка с салом, тарелки — все посыпалось на пол. Карпов в углу, вжимаясь спиной в стену, хаотично размахивал ножом, полосуя воздух. Гектор вспрыгнул, словно пантера, на ребро опрокинутого набок стола и выбил у него нож. Тот отлетел к двери.

— Сеня, не поднимай, просто придержи! — предупредил растерявшегося Полосатика-Блистанова Гектор.

Арсений, опередив Катю, наступил на нож. А Гектор ринулся прямо на Карпова, схватил его за шиворот, отбросил ногой тяжелый стол в сторону и выволок упирающегося, орущего на середину комнаты.

— Взял? — На крыльцо наконец-то взошел и Милонопоклонов, мудро державшийся во время схватки в тылу. — Карп, привет! Дышишь? А у меня для тебя гостинец!

И он, распространяя вокруг себя запах хлева, с торжествующим видом выхватил из кармана болоньевой куртки пластиковые стяжки — фактически наручники. Дернул к себе одну руку Карпова и вторую, обездвиженную ударом Гектора, просунул его кисти в стяжки и закрыл пластмассовый замок.

— Вот ты мне и опять попался, Карпуша! — объявил он с ликованием. — Словно в прежние наши с тобой времена!

Вид его в тот миг крайне не понравился встревоженной Кате: в глазах Милона Поклоныча за стеклами круглых очков — почти маниакальная властность… и нечто еще, до поры до времени тщательное скрытое от посторонних, потаенное в душе, но при виде скованного стяжками, беспомощного, обалдевшего, пьяного фигуранта вырвавшееся наружу… И Катя не ошиблась! Милонопоклонов, сжав старческий жилистый кулак, размахнулся и ударил Карпова в лицо. Гектор даже не успел закрыть собой фигуранта — Милон Поклоныч шустро поднырнул ему под руку и снова кулаком двинул Карпова, разбив ему нос в кровь.

— Живым у меня в третий раз не выскочишь, падла уголовная! — шипел он. — Измордую! И на погосте зарою, и никто тебя не найдет! Отвечай мне здесь и сейчас: ты Улиту грохнул?!

И он попытался ударить окровавленного Карпова снова в зубы, но Гектор резко оттолкнул его.

— Дед! — загремел он. — Опомнись!

— Молчать! — рявкнул фальцетом Милонопоклонов и на Гектора. — Исполнять! Добиваться признанки! Идти до конца!

— У него руки стяжками скованы! Не трогай его! — Гектор одной рукой удерживал за шиворот извивающегося Карпова, а другой отодвигал от него бывшего кукуйского участкового, вошедшего в раж.

— Постыдились бы на старости лет! — поддержала мужа Катя. — Недостойно ни вашего возраста, ни бывшей профессии — бить беспомощного!

— Ты! Писака! — Милон Поклоныч в бешенстве повернулся к Кате. — Чистоплюйка! Цыц! Мне его стыдиться?! Мне? Когда я его дважды лично в тундру на лесоповал отправлял?! Видали мы здесь таких жоп с ручками московских!

— Следи за языком, когда обращаешься к моей жене! — бросил ему Гектор.

— А то что, ястреб? И меня мордой в пол положишь рядом с лопухом Коляном?! — Милонополконов вновь размахнулся и…

Гектор, удерживая трофей, заслонил уже Катю грудью, решив — спятил старый маразматик, но Милонопоклонов, совершив свой хитрый маневр, обманул и его — вновь двинул в зубы скулящему от боли Карпова.

— Ты Улитку грохнул ее же лопатой?! — заорал он.

И… Карпов крикнул ему в ответ — горестно, потерянно, честно и жалобно:

— Я! Я! Я, Милон Поклоныч! Я это! Она, тварюга, сама напросилась!

Пауза.

Чистосердечное признание…

Выбитое «с кровью» у подозреваемого…

— Вот так! — Милон Поклоныч сквозь запотевшие очки победно глянул на Катю, потом на Гектора. Маниакальной властности, разбавленной сумасшедшинкой, в его взоре лишь прибавилось. — Слыхали? Учитесь работать, чистоплюи, с контингентом, пока я жив. Закурить охота? — почти мирно обратился он к Карпову.

Тот закивал — из носа его обильно струилась кровь. Катя достала из сумки антибактериальную салфетку, подала Гектору, и тот сам вытер Карпову лицо и нос.

— Сеня, включай мобильный, — произнес он негромко. — Запечатлей покаяние. Снимай так, чтобы нас с Катей в кадре не было, и сам не маячь, следи.

Полосатик-Блистанов, не принимавший участия в битве, включил камеру мобильного. Гектор сразу отступил от Карпова на шаг, продолжая заслонять от него Катю. Карпов стоял пошатываясь, повесив голову и заученно, но привычно (сразу видно, не первое в его жизни «чистосердечное» признание) забубнил:

— Я ей по-человечески: «Дай денег». А она меня послала на…

— Гражданка Харитова Антонина? — уточнил уже деловито Милонопоклонов.

— Ну да. Улитка моя, Тонька… — Карпов вроде опечалился. А затем кивнул недобро на Гектора и Катю. — Они ей бабла налом отстегнули немерено за яйца и овощи. Жаба ее душила и со мной поделиться, а? Сквалыга… Тонька моя… Я ей Христом богом: «Тонь, ну дай мне! Душа горит!»

— Без самогона? — вновь уточнил Милонопоклонов.

— Ага. — Карпов скорбно кивнул. — А она мне: «Пошел ты на …! Ты уж один пузырь выжрал. Его презент, — Карпов кивнул на Гектора, — хватит с тебя». И тряпкой меня мокрой по морде, типа, освежись! Вроде — пошутила баба… Я смолчал. Стерпел! Она во двор — шмыг, к курям своим, кормить их… Я сидел-сидел, а потом вдруг…

— Показывай все, честь по чести, — подбодрил его Милонопоклонов. Извлек из кармана куртки пачку сигарет, зажигалку, сам запалил и сунул сигарету в разбитый рот Карпова. Тот затянулся глубоко. Милонопоклонов отнял у него окурок.

— Вышел я следом за ней во двор. Она мне лопатку в руки, мол, помет выгреби из курятника. Я ей: «Улитка, хошь, на коленки перед тобой в дерьмо бухнусь, дай мне хоть тысчонку из своей заначки! Подыхаю, войди в мое положение, мразь…» А она обернулась и тошненько захихикала: «Правда, и на коленках за пойлом своим поползешь? И далеко?» И вот тогда я не стерпел! — Карп вскинул голову. — Вместо курячьего помета шарахнул ее лопатой прямо по морде. Она — брык на землю. И хрипит, ногами дергает… Я ее опять лопатой… И еще… Пока не затихла…

— Хату ты ее перевернул, заначку искал? — осведомился Милонопоклонов, вновь давая ему покурить сигарету.

Карпов закивал, затягиваясь жадно.

— Нашел? Много? — Милонопоклонов отнял у него окурок, словно соску у младенца. — И все пропили с корешками?

— Две тыщи их, московские, за яйца и дрянь с огорода, яблоки ее… И еще три в шифоньере, в трусах ее были спрятаны, и еще двадцать — за иконой, — признался горько Карпов. — Остальные капиталы на сберкнижке у стервы жадной.

Катя молча и тоже горестно слушала исповедь Карпова. Итак, убийство Улиты — чистая деревенская «бытовуха». И ни малейшего отношения к тайнам дома ведьмы оно не имеет. Они с Гектором ошиблись, а прав оказался околоточный Милонопоклонов — знаток кукуйских реалий. Катя отметила: Гектор, обычно всегда игравший в подобных обстоятельствах первую и главную роль, сейчас словно намеренно остается в тени… Не харизма Милонопоклонова его подавляет, нет ее у старика. Есть лишь бессердечие и ставший второй его натурой патологический профессиональный азарт. Но убийство Улиты бывший участковый раскрыл. И быстро. Оперативной сноровки у него не отнимешь.

— Ну? Убедилась, писательница? — вновь торжествующе обратился Милонопоклонов к Кате, словно угадав ее невеселые мысли. — Слушай всегда меня в Кукуеве. Уважай меня! Целее будешь со своим Крутым. А ты, ястреб… ну, теперь твой черед. Пользуйся моей добротой, спрашивай подозреваемого в убийстве и про прочие интересующие вас делишки.

— Катя, лучше ты. — Гектор с высоты своего роста наклонился к Карпову… Кате показалось, он сейчас расстегнет пресловутые пластиковые стяжки на его запястьях. Они почему-то вызывали у нее почти физическое омерзение, хотя Катя прежде сотни раз видела на преступниках обычные полицейские наручники. Но стяжки Милона Поклоныча… вызывали у нее тошноту.

Однако Гектор глянул на бывшего участкового, затем на молчаливого Полосатика-Блистанова, выключившего камеру мобильного, и не освободил фигуранта.

— Карпов, расскажите нам про улику, найденную Харитовой в доме ведьмы. Помните, вы о ней нам упоминали? — обратилась Катя к убийце Улиты.

— А зачтется мне? — вопросом ответил Карпов.

— На небесах, — ухмыльнулся Милонопоклонов. — Давай, давай цеди… Не то опять у меня огребешь.

— Ты прямо сразу по сопатке, — пробубнил свойски Карпов. — И раньше меня мордовал все, Савку-то, труса подельника, не трогал, а меня бил… Гильзу она нашла тогда у калитки.

— Гильзу? — насторожилась Катя. — От какого оружия?

— А почем Улитке знать? Она нам с Савкой потом призналась: куст она выдрала у калитки, сорняк, потащила бросать в воду с Кручи, а махонькая железяка оттуда и выскочила.

— Она забрала гильзу? — уточнила Катя.

— На черта ей она? Она тогда обоссалась на Круче. Сказала нам с Савкой: закопала гильзу. От греха.

— А что она взяла оттуда себе? — не отступала Катя.

— Ничего. — Карпов пожал плечами.

— Зачем она вырвала куст у калитки? — Катя глянула на Гектора — тот слушал серьезно. Видимо, тоже вспомнил деталь из протокола осмотра места убийства: «Небольшие участки освобожденной от дерна земли возле калитки». Оказывается, там росли сорняки, выкорчеванные Улитой.

— Она об гвоздь ржавый в калитке руку рассадила тогда в спешке, кровушка ее на кусты закапала, она струхнула — менты ведь по крови многое могут определить. Возьмут и ей убийство Генки-цыгана пришьют, помня про ее ходки на зону. Она куст тот в реке утопила. И другой тоже.

— А почему? — настаивала Катя.

— Она нам с Савкой тогда твердила: на том кусте и рядом с ним тоже на листьях кровь была.

— Кровь? Не ее?

— Не-а, чья-то чужая, засохшая уже. И много! Улитка сказала, все листья в пятнах. Некогда ей было разбираться. Она все сорняки окровавленные вытащила с корнем из земли и с Кручи в реку швырнула.

— У меня еще вопрос к вам, Карпов. Вспомните, пожалуйста, вы со своим приятелем Савельевым, когда нашли Серафима на лесной дороге, его к себе домой не приводили?

— Нет.

— А ваш дом и одиннадцать лет назад выглядел похоже? Голубой колер и наличники резные? — уточняла детали Катя.

— А то! От матери и бати покойного… наследство мое — хоромы. Голубеньким его еще батя покойный красил полвека назад. — Тусклые глаза Карпова затуманились от воспоминаний.

— Точно вы не приводили мальчика сюда, к себе, перед походом в опорный пункт? — настаивала Катя. — Вспомните, пожалуйста! Вдруг покормить его здесь хотели сначала?

— А чем мне Волчонка насытить? Мне тогда самому жрать нечего было, — хмыкнул Карпов. — Вы б видели его тогда в лесу: зверенок сущий! Кормить нам с Савкой еще его здесь! Да он нам бы либо руку оттяпал, либо в горло вцепился. Я вообще тогда хотел его на хрен в лесу оставить, да Савка струсил: найдут другие, на нас же Волчонка потом и повесят, мол, мы его украли да это… надругались! Мы и потащили его поэтому сами в опорный. Эй… дай мне еще курнуть, затянуться, кое-что вам… бонусом открою… любопытное…

Милонопоклонов запалил для Карпова новую сигарету. Сунул в рот. Карпов курил, щурясь от дыма.

— Савка мне по пьянке потом… уже много позже признался.

— В чем? — Кате невыразимо хотелось самой снять с него пресловутые стяжки.

— Не в тот вечер, когда мы Волчонка с ним в лесу нашли, а накануне… Он по шоссе шел и видел: мчал один бабай в сторону дома ведьмы на тачке своей.

— Кто?

Но Карпов, пропустив мимо ушей Катин вопрос, молча курил. Милонопоклонов буквально вырвал у него из зубов сигарету.

— Ну?! — прикрикнул он властным визгливым фальцетом.

— Не запряг еще, понукать, — буркнул Карпов, втягивая голову в плечи, словно опасаясь новой зуботычины. — Твой босс. Перед кем ты сейчас пресмыкаешься ради дармовых антрекотов!

— Восьмибратов? — вмешалась Катя. — Фермер ехал к Елисееву за день до обнаружения вами мальчика в лесу?

— В сторону Кручи он по шоссе чесал на внедорожнике своем, Савка его засек. Но больше он ничего не видел тогда, — ответил Карпов глухо.

Стон протяжный…

Пещерный тролль кукуйский Колян очнулся от обморока, зашевелился среди разбитой посуды и дверных щепок на полу. Гектор подошел к нему.

— Коленка у тебя цела, Колян, — объявил он и протянул поверженному врагу руку. — Ну, раз-два — встали!

Колян заворочался, затем ухватил руку Гектора, и тот его поднял с пола. Колян потер ключицу.

— Пройдет, — пообещал ему Гектор. — Уходи отсюда. Скоро менты приедут. Оно тебе, пахарю, надо — полдня на допросах торчать?

— Ты меня нокаутировал? — просипел Колян, изумленно взирая на Гектора. — Ну ты сила, сволочь!

— Вали, — разрешил ему Гектор.

И Колян, даже не взглянув на скованного собутыльника, похромал из разгромленного дома навстречу яркому, солнечному осеннему утру.

Милонопоклонов сам вызвал заречных коллег. В тоне его сквозило откровенное превосходство.

— Сеня, ты с Карповым остаешься, — велел Гектор. — Сказочку расскажешь: мол, оказал содействие местному пенсионеру правоохранительных органов в задержании опасного убийцы. Тебя еще грамотой под занавес наградят от министра. Матери похвалишься. Когда освободишься от полицейской трескотни, попроси коллег подбросить тебя до экоотеля и отправляйся релаксировать до завтра. Сутки у нас были прикольные, правда? — Гектор усмехнулся. — Отдых необходим.

— Вы меня здесь бросаете с этими двумя… чучелами?! — воскликнул Полосатик-Блистанов.

— Цыц ты! Смеешь меня оскорблять, огарок рыжий? — возмутился Милон Поклоныч. — Чем ты мне помог? Стоял столбом, когда каша кругом заварилась.

— Сеня, мы с Катей убываем, едва заслышим сирену, — подтвердил свое намерение Гектор. — Мы слишком примелькались здешним стражам порядка, понимаешь? И нашему общему делу мелькание сильно вредит. К тому же моя обожаемая жена и так полночи провела на допросе сам знаешь где. Я не могу позволить и дальше ее мучить бюрократической лабудой. Она не создана для протокольной прозы.

Они оставались в голубом доме с резными наличниками еще примерно полчаса, пока ехала оперативная группа. Гектор сторожил на всякий пожарный Карпова, не надеясь особо на отставного участкового и Блистанова.

— Слышь, писательница, — тихонько окликнул Катю Милонопоклонов. — Ты за жопу-то с ручкой на меня не обижайся. Мы все ж коллеги с тобой. Засядешь в будущем строчить свою книжку, опусти про мордобой, а? Наши-то, менты, меня поймут, не осудят. А как еще чистосердечных признаний-то от воров-убийц добиваться? Ну, сунешь ему в морду — он и поплыл, а за сигаретку оттаял… Но ты, писательница, не строчи об этом, хорошо? — Милонопоклонов сквозь очечки заглядывал остро, зло и одновременно заискивающе в глаза Кати. — Ну, прощения у тебя за жопу с ручкой прошу я. Пиши про меня в книжке своей подробно, но частично, ладно? Не нужно знать обывателям про мордобой и стяжки мои.

Сирена ближе, ближе…

Сирена — на околице заброшенной деревни. Гектор, не реагируя на просьбу бывшего участкового, крепко взял Катю за руку и повел за собой прочь — через поле к оставленному в кювете рядом с «Нивой» «Гелендвагену». Катя еле плелась, устала до такой степени за «прикольные сутки», вместившие в себя столь много всего! Ни о чем уже и не мыслила, кроме сна. Она забылась прямо в машине. Видела сквозь дрему мужа рядом — беспечно бросив руль, слегка притормаживая, он набирал сообщение в телефоне:

— Пишу самураю, чтобы не парился, оставался в Москве до завтра, он нам сегодня здесь ни к чему.

Глава 28

Гвозди

Дальнейшее Катя помнила смутно: Гектор по возвращении в коттедж бережно уложил ее, словно ребенка, в кровать, лег сам, опустив рулонные шторы на окнах, не впуская в их «хижину» дневное солнце.

Чувствуя его рядом, слыша его дыхание, Катя заснула.

Она очнулась с немым возгласом на губах. Ей приснился кошмар. Темно в комнате. Гектора рядом нет. Катя дотянулась до его наручных часов на прикроватном столике — 22:33. Она проспала весь день, до позднего вечера! Тихонько встала, в одной лишь длинной футболке прошла на кухню: жутко хотелось пить, в горле пересохло. Гектора нигде не было. Катя приоткрыла входную дверь и увидела Гектора у дома в ярком пятне электрической подсветки. Тоже босой, в одних лишь спортивных брюках, без футболки, он стоял возле деревянных перил веранды. На них — открытая аптечка из его армейского баула. Катя хотела сразу его окликнуть, но ее что-то удержало. Она подалась через порог, оставаясь в тени.

— ОМ-БХУР… ПХУВАТ…

Голос Гектора глухой, хриплый. Тибетская мантра… энергия, огонь…

На глазах зоркой Кати ее муж извлек из стоявшей рядом с аптечкой картонной коробки четыре длинных толстых гвоздя и обеими руками слегка вкрутил сначала пару, а затем вторую в перила, создавая подобие плотного квадрата из торчащих из дерева железок.

Отступил на шаг. Склонил голову. Сжал левый кулак.

— БХУМИДЖАЯЙ ДХИМАХИ (Мантра раскаяния)… ТАННО ДУРГА (Мантра победы над страданиями и болью)…

Катя замерла: Гектор Троянский, сосредоточенный, погруженный в себя, полностью не здесь. Где-то еще… в своей подлинной Трое у горы Ида? Или же в Тибете, у подножия Кайлаша?

— ПРАЧОДАЙАТ! — закончил Гектор и саданул левым кулаком по четырем гвоздям, вгоняя их до середины в дерево. И — второй, подобный молоту, удар его кулака, вонзивший толстенные железные гвозди по самые шляпки.

— Гек!!

Не помня себя, Катя, босая, сорвалась с веранды, перескакивая сразу через две ступеньки, кинулась к нему.

— Ты что делаешь с собой?!

— Катя… — Он словно очнулся. — Я должен… Это печать.

— Какая печать?! — Катя тащила его к аптечке.

— Блок. — Гектор смотрел на нее. — Я тогда дома на тебя напал в пограничном состоянии между сном и… Мой чертов рефлекс… Я тебя чудом не задушил, мог сломать тебе шею, горло… Я сейчас поставил себе блок. Никогда больше, слышишь? Никогда не повторится подобное. Клянусь!

— Блок?! Уродуя себя о чертовы гвозди?! — Катя залила зияющие раны на костяшках его пальцев антисептиком, уронила пузырек с йодом из аптечки. Ее колотила дрожь!

— Блок… Печать запрета и покаяния — всегда через кровь. Иначе никак. Традиция монастыря. Завет.

— Тибетского монастыря? Монахов, читающих мантры?

— Мой опасный проступок. Я обязан искупить его перед тобой.

— Мы же обсуждали дома — ты ни в чем не виноват!

— Нет мне оправданий. В Тибете подобных мне ставили против стенки бойцов в стальных перчатках с шипами и поножах с лезвиями. Я должен.

— Гек, но я так не хочу! — Катя уже плакала, бинтуя его руку. — Я не принимаю твоего долга без вины! Мы одно целое, у меня чувство — это меня сейчас ранили о гвозди… Ты столько всего вытерпел, перенес, пережил — и снова, уже по собственной воле, себя калечишь! Гек, это саморазрушение!

— Печать запрета, — тихо, твердо повторил Гектор. — Одна мысль о причинении тебе боли, вреда, пусть ненамеренно, сводит меня с ума! Катя, мне сдохнуть лучше, чем стать причиной беды.

— Нет!

— Да, Катя.

Он протянул руку и коснулся ее щеки, мокрой от слез. Затем дотронулся пальцами до вогнанных в перила гвоздей — его кровь, их обагрившая, смешалась с ее слезами.

И Катя не выдержала. Всхлипывая, рыдая, она обняла его крепко-крепко, принимая всего целиком… И с тибетской тьмой в душе (оказывается, тьма властвует и в обителях Гималаев), и с его долгом, со всем его несовершенством… геройством, смятением и силой духа… противоречивостью натуры, с его покалеченным навеки телом, истерзанным сердцем, сложнейшим характером, порывами, страстями. И древней, пусть варварской, дикой, но чисто воинской печатью.

Он ее муж. Они едины…

А гвозди остались в дереве… глубоко…

Знаки их теперь общей судьбы.

Глава 29

Версия

— Был бы я без закидонов, нормис нормальный, — Гектор, возбужденный близостью, приподнялся в постели над Катей, заглядывая ей в глаза, — проще жилось бы нам, да?

Рассвет. Первые робкие лучи солнца за окном. На Оке — клочья тумана. Луг заливной в дымке осенней.

— Естественно, — шепнула Катя.

И — его виноватая, печальная улыбка…

— Но тогда бы у меня от тебя не захватывало дух, Гек.

А позже она сидела на веранде, закутавшись от октябрьской прохлады сразу в два одеяла и наблюдала за его тренировкой Маг Цзал. Пила божественный соленый тибетский чай. Все продукты у них закончились.

— Одни у нас тайны и убийства на уме, а в холодильнике пусто, — констатировала Катя.

— Масло! Брусок белеет одинокий в тумане фриджа[27] голубом, — продекламировал Гектор и занялся приготовлением тибетского напитка. Сбивая чай, предложил: — Щассс завтракать махнем в ресторан экоотеля, а?

«Насколько с ним легко, хотя порой и трудно…» — думала Катя.

Собираясь, Гектор поднял с пола разорванное худи.

— Прикиду — кранты, — пожаловался он. — Толстовку теперь в мусорку.

— Я твоим прикидом запаслась, учла прошлый наш опыт, — кротко заверила Катя. Отыскала в дорожной сумке его серое поло без ворота, он обычно носил его под пиджак, не застегивая пуговицы. Достала и его таблетки, прописанные доктором: все дни она следила, чтобы он принимал лекарства регулярно.

По пути в экоотель она спросила:

— Гек, ты все всегда замечаешь. Сколько клеток с кроликами стояло во дворе Буланова?

— Восемь больших клеток, каждая на шесть секций, — улыбнувшись Кате, ответил Гектор.

— Сорок восемь открытых дверок, — задумчиво подсчитала Катя. — Убийца всех кроликов отпустил на волю.

За завтраком они позвонили Полосатику-Блистанову, разбудили его, и тот спешно прибыл в ресторан.

— Докладываю вчерашнюю обстановку, Гектор Игоревич, — отрапортовал он, располагаясь за столом. — Сдали мы со старцем Карпова коллегам. За те пять минут до их приезда Милонопоклонов раз двадцать меня обозвал москвичом, шалопаем и рыжим огарком — фиг, мол, тебе грамота от руководства за задержание. Я ему ответил: «Брали и признание из него вышибали вы, коллега, а мне грамота до лампочки, у меня мать сама руководство — генерал и бывший замминистра». У Милонопоклонова челюсть отвисла, и он сразу завилял, начал заискивать, извиняться. Мол, не обижайся на меня. Я, Гектор Игоревич, прежде по наивности считал: в полиции все равны, все — братаны. Угодничеству и низкопоклонству нет места. Но про мать свои же сплетни распускали, завидуя ее званию… И я постепенно прозрел. А Милон здешний полностью меня отрезвил. Он же на пенсии одиннадцать лет, а стяжки мерзкие купил на «Озоне» и в кармане постоянно таскает. Зачем они ему?

— Привычка — вторая натура. Пригодились кандалы. Пустил сразу в дело, — криво усмехнулся Гектор. — Но благодаря ему Улиту мы теперь можем смело отметать из списка подозреваемых. А ты, Сеня, Серафима в ее убийстве обвинял.

— А вы меня заподозрили, — буркнул Полосатик-Блистанов, поникнув кудрявой рыжей головой.

Катя вздохнула: двадцать семь ему исполнилось недавно, в сентябре, капитана он получил «через звание» — по протекции матери его — начальницы, умница-айтишник, создатель чат-бота, а сущий еще мальчишка! Не инфантильность в Арсении, нет, детскость души… В своем худи оверсайз, бейсболке козырьком назад, на электросамокате… Адски ревнует мать к сверстнику, страдает от одиночества, изгнанный из домашнего гнезда и…

— Я есть хочу! — Завидя заказ, принесенный официантом Кате и Гектору, Полосатик-Блистанов моментально забыл про грусть-печаль.

Катя поинтересовалась: что он возьмет на завтрак? Пшенную «армейскую» кашу — Гектор наворачивал уже вторую порцию — или творожную запеканку? Блистанов попросил у официанта и то, и другое, и еще омлет. За кофе (Гектор вновь заказал Кате мятный капучино, себе — двойной эспрессо, Полосатику — ванильный раф) Катя попыталась осторожно подвести текущие итоги их невероятного расследования. За последние двое суток столько всего стряслось! И Катя озвучила версию, зародившуюся у нее еще у карьера, над вскрытой могилой, и затем подкрепленную информацией Карпова про находки Улиты.

— У сильвинового карьера мы обнаружили именно Ариадну Счастливцеву, — заявила она твердо. — И многое, если не все, теперь сходится именно на ней в одну точку. Ее исчезновение без следа одновременно с событиями в доме ведьмы. Пусть ее нет в базе пропавших… О ней просто не заявили тогда. Мы получили и другие важные сведения: Елисеев-старший, оказывается, сам имел оружие девятого калибра. Пуля в стене его дома и согнутый выстрелом гвоздь… Кровь на кустах сорняков у калитки, замеченная Улитой. Гильза, обнаруженная ею в сорняках. Два выстрела… пуля, гильза, кровь… Наличие крови подразумевает либо чье-то ранение, либо гибель.

— Твой вывод, Катенька? — Гектор слушал с нескрываемым интересом.

— Елисеев стрелял из своего охотничьего ружья девятого калибра в Ариадну дважды, один раз промазал — пуля угодила в стену дома, она бросилась бежать к калитке. Он выстрелил в нее вторично и попал рикошетом от гвоздя. Он ее убил. На кусты пролилась именно ее кровь. — Катя медленно, шаг за шагом строила свою версию. — Любовники встретились у супермаркета в Тарусе, и Ариадна отправилась вместе с Елисеевым и Серафимом на Кручу. Помните другие отпечатки пальцев, обнаруженные криминалистами в доме, те, что не Серафима? По-моему, они принадлежат Ариадне. В доме ведьмы любовники поссорились. И Елисеев схватился за ружье. Ариадна пыталась спастись, ей не удалось. Убийство вследствие конфликта, спонтанное… А после ему уже ничего не оставалось… Пришлось самому вывезти с Кручи Ариадну, похоронить ее у карьера. Он взял с собой Серафима, видимо боялся его одного оставить, мальчик мог убежать, кому-то рассказать. Елисеев с сыном плыли на лодке: они вдвоем и тело Ариадны, завернутое в брезент. Все ее вещи Елисеев забрал с собой. Одежду, постельное белье, бутылки шампанского, распитые вместе, и брезент они сожгли в костре. И серебряная цепочка… На браслет она все же не тянет, слишком тонка. Думаю, это украшение Ариадны, оборванное во время погрузки ее тела в лодку. Могилу Ариадны Елисеев копал своей мотыгой и лопатой. Серафим при сем присутствовал.

— И он ни черта не помнит? — хмыкнул Полосатик-Блистанов.

— У меня и на его счет есть мысли, но я бы хотела сначала его самого послушать по поводу находки у карьера, посмотреть на его реакцию, — ответила Катя.

— Концы и правда сходятся, но есть нестыковки, — заметил Гектор. — Ружье. При обыске никакого карабина «Сайга» в доме ведьмы не нашли.

— А если Елисеев в ужасе от происшедшего утопил карабин в реке? — Катя, поглощенная версией, уже откровенно импровизировала. — Гек, тебе пришел мейл по базе дублированных файлов с информацией насчет давней регистрации карабина, но не о снятии его с учета.

— В «дубль» сведения о снятии могли и не попасть, владелец же скончался. — Гектор помолчал. — Твоя версия, Катеныш, хороша. Многогранник кукуйский в нее вписывается, но… Симура с его не просто провалами в памяти, а… выдумками про несуществующую реальность!

— Гек, у него не выдумки, а нечто иное, гораздо более сложное, феноменальное, — ответила Катя. — Я попробую объяснить его состояние. Но сначала побеседуем с ним про скелет в могиле.

И словно откликаясь на ее слова, Серафим Елисеев объявился — позвонил Гектору. Он уже подъезжал к Кукуеву. Гектор назначил ему встречу в экоотеле.

— Судьба карабина «Сайга», возможно, известна Аксинье, — предположил Гектор, закончив разговор с ним. — Попросим пацана у маменьки дражайшей узнать про ствол.

— Нам еще необходимо знать подробности состояния найденного у карьера тела, — вдохновляясь поддержкой мужа, продолжила Катя. — Ты, Гек, не увидел на скелете повреждений, я вообще ничего не заметила, он жуткий был… черный… Но патологоанатом при обследовании что-то да отыщет на костях. Вдруг след от пули? Я сейчас позвоню Сивакову, попрошу его для нас навести справки в калужском бюро судмедэкспертизы. Я не зря тогда уточняла, куда неопознанный труп направят. Начальник калужского бюро — ученик Сивакова.

И Катя набрала номер коллеги — знаменитого патологоанатома Сивакова, с которым и Гектор познакомился в ходе их прошлого дела в подмосковном Чурилове. Сиваков, прозванный Катей Сизифом, сначала, по обыкновению и рассеянности, не узнав ее по телефону, а потом обрадовавшись, поздравил ее со свадьбой. Новость успела прилететь к нему от его старинного приятеля полковника Гущина.

— Ну, к тому и шло у вас с полковником Гектором Борщовым, я сразу смекнул, как вы друг на друга глядели тогда при мне! — делился Сиваков воспоминаниями.

Катя сообщила:

— Мы с мужем теперь Борщовы-Петровские и просим вас о помощи. — Она кратко, не особо вдаваясь в детали, поведала Сивакову: — При нас с Геком чисто случайно откопали труп неизвестный, неопознанный, большой давности в окрестностях Кукуева у сильвинового карьера. Если возможно — справьтесь о нем у вашего бывшего ученика в Калуге. — И добавила скромно: — Я для будущей книги сейчас собираю материал. Решила творчеством заняться, уйдя из полиции.

Сиваков благодушно обещал узнать для нее по старой памяти и заметил мудро:

— Книга — дело великое. Если талантливо и правдиво написана. Но ты со своим полковником Троянцем явно вновь в гуще неких событий. Неймется вам обоим, молодожены! Счастья вам!

— Спасибо! — по громкой связи, включенной Катей, поблагодарил Сивакова и Гектор. — А вы тоже всегда к нам с женой обращайтесь. Я в долгу перед вами еще за незабвенный Чурилов.

— Моя обожаемая жена! У нее свои два звонка — три мейла, — похвалился он шепотом Арсению Блистанову. — Сеня, сколько бы мы с тобой ни рыли носом землю, у нас по скелетону выпало бы зеро. А старичок сварливый, потрошитель жмуриков, для нее в лепешку разобьется, в разведку сходит.

— Сведения про мертвяка дошли и до опергруппы, прибывшей забирать Карпова, — сообщил Полосатик-Блистанов. — Они у меня спросили: «Вы начальник отдела в Полосатово? Вы ж ночью находились в затоне? А утром уже задержание провели вместе с бывшим участковым?» Я им: «Ну да, наш пострел везде поспел. Не успел я, отпускник, вернуться с одного происшествия, мне местный ветеран органов звонит, просит вмешаться в ситуацию».

— Грамота, грамота тебе на горизонте маячит от министра! — заверил его Гектор. — И легендарная молва про капитана Блистанова Вездесущего. В тебя, Сеня, кадровики клещами вцепятся при увольнении, еще повышение предложат, только бы не слинял на гражданку.

— Я все равно уйду, — ответил Арсений Блистанов.

Он хотел продолжить, наверное вспомнив пластиковые стяжки и приторный подхалимаж Милонопоклонова после оскорблений, но…

В дверях пустого ресторана экоотеля возник Серафим, затянутый в кожу, со шлемом под мышкой.

— Вы сейчас, пожалуйста, помолчите и послушайте оба, — строго предупредила Катя. — Я с ним сама побеседую.

Глава 30

Тетка

От завтрака Серафим категорически отказался. Катя решила, что его досыта накормили в Перхушково перед дальней дорогой. Услышанное накануне от Арсения Блистанова по-прежнему не укладывалось у Кати в голове: Серафим в свои двадцать два и генеральша Раиса Козлова! Влюбленная пара. Но факт есть факт. И Катя решила в беседе отталкиваться сначала именно от него. Они все покинули экоотель и неспешно брели по песчаному пляжу к Птичьему мысу, где встречались с Раисой Бодаевой. И Катя весьма осторожно и вежливо ринулась с места в карьер:

— Серафим, Арсений сообщил нам с мужем про вас и свою мать. — Катя не видела выражения лица Полосатика-Блистанова, Гектор шел с ним позади. Симура же остался невозмутим. Только глаза его слегка затуманились, словно от недавних воспоминаний.

— Правильно сделал, — спокойно произнес Серафим. — Я еще удивился, когда он мне приказал про Раю молчать и не ставить вас в известность. Зачем вводить друзей в заблуждение, правда? Когда они полностью на твоей стороне.

«Раиса — генерал… и Раиса Фабрикантша — его бабка, — пронеслось в голове Кати. — Для нас возможна путаница, для него, кажется, ни малейшей».

Арсений Блистанов резко подался вперед, внимая их беседе. Он побагровел. И чуткий умный Симура понял его состояние.

— Так лучше, Сеня, — произнес он. — Нам с Раей нечего скрывать и нечего стыдиться. Да, мы вместе сейчас. Да, я люблю твою мать…

— Заткнись! — Блистанов стиснул кулаки.

— Тихо, тихо, Сеня, — мгновенно вмешался Гектор. — Но я ее любил, как сорок тысяч братьев… сыновей любить не могут, — перефразировал он Цветаеву.

— Именно! — с вызовом выдал Серафим. — И мне без разницы, сколько ей лет, и по фигу, Сеня, что ты — ее взрослый сын. А ей мой возраст лишь в радость. И не смей нам завидовать. Ты все равно ничего не изменишь. Лишь потеряешь лицо. Я согласился под твоим давлением вернуться сюда, в Кукуев, не из-за страха перед тобой и оглаской, когда ты мне угрожал. Я вернулся ради нас с Раей. Не желаю выглядеть в ее глазах убийцей и подонком. И докажу свою невиновность. Я полностью отдаю себе отчет, кто она: выдающаяся женщина, многого добившаяся в своей жизни, генерал, офицер, руководитель высшего ранга — пусть и в прошлом. И я не должен опозорить ее собой. Я докажу — и ей, и тебе, ведь ты — ее часть… любимая часть… У тебя, Сеня, всегда была мать… Она… — Голос Симуры пресекся. — А у меня с одиннадцати лет не имелось никого — ни матери, ни фактически остальной родни. А когда мы с Раей встретились, я обрел дом, счастье, надежду на лучшее. Ее любовь, ее нежность, ее забота — она мне дарит их сейчас щедро и безоглядно, забив на пошлые пересуды и сплетни. Больше, чем материнская забота, любовь и нежность… Полный фантастический, тотальный УЛЕТ!

Серафим задыхался. Гектор хранил молчание. Блистанов едва зубами не скрипел.

— Ясно, — в манере мужа лаконично подытожила Катя. И хотела сразу перейти к теме скелета у карьера, но Серафим ее опередил:

— Теперь вы знаете, к кому я срываюсь в Москву, — произнес он, все еще не справившись с волнением. — Вовсе не к тетке Свете. Кстати, она мне позвонила вчера — справлялась, куда я пропал, где обретаюсь. Я ей рассказал про нас всех и Кукуев. Она тоже меня поддержала в моем стремлении, подобно дяде Тиграну. Она желает с вами пообщаться.

— Тетка в Москве? — поинтересовался Гектор. — Нам не с руки пока выдвигаться из Кукуева.

— Она в Мелихово, гостит у друзей. По осени в прежние годы в чеховской усадьбе-музее проводили театральный фестиваль и читку современных пьес, сейчас публичные читки не проводятся, но они все равно собираются — за самоваром. «Почти марксистский кружок», — как шутит тетка.

— От усадьбы Мелихово до Кукуева час с небольшим, — продолжил Гектор. — Так Жемчужная водит машину?

— Лет сорок уже она за рулем.

Катя поняла, о чем думает муж: пусть убийство Улиты отсеклось, но гибель Буланова осталась, Жемчужная вполне могла быстро добраться до бывшего опера в тот день…

— А тачка у нее? — спросил Гектор небрежно.

— «Хонда», серебристый кроссовер, — ответил Серафим. — Отец приобрел его для себя, но из-за развода с матерью переписал на тетку. Она им с тех пор и владеет. Мы ей можем позвонить прямо сейчас по видеосвязи.

— Отлично, давайте переговорим с вашей теткой, — согласилась Катя быстро. Планы менялись. Но наконец-то они вышли на неуловимую Жемчужную! Удача сама плыла в руки.

С реки подул холодный ветер. Он трепал волосы Кати, она подняла воротник замшевой куртки. Серафим набрал номер в одно касание. Гудки…

— Алло, — низкий мелодичный женский голос.

Серафим остановился, поднеся свой мобильный близко к Кате. Гектор и Полосатик-Блистанов тоже приблизились, чтобы попасть в обзор камеры.

— Добрый день, — поздоровалась Катя со Светланой Жемчужной.

На экране жгучая изящная брюнетка: без единого седого волоска, с модной стильной стрижкой, ухоженным смуглым лицом почти без косметики, в белом твидовом жакете и наброшенном на плечи черном кашемировом пальто на фоне осеннего дачного сада. Истинная Кармен…

Катя мгновенно ее оценила и… поняла их всех — и покойного Тимура Елисеева, и Тиграна Тараняна. Перед Кармен устоять невозможно.

— Здравствуйте, приятно познакомиться. Да вас целая компания, — улыбнулась Жемчужная, обнажая ровные белоснежные зубы — явно виниры. — Сима мне все рассказал. А вы…

— Мы Борщовы-Петровские, — Катя коротко представила себя и Гектора. А Арсения Блистанова окрестила близким другом Серафима.

— Мой племянник не убийца моего троюродного брата Геннадия, — мгновенно заверила ее Жемчужная. — Мальчик, вопреки страхам, вернулся домой. Значит, стал настоящим мужчиной. Вырос. Я всегда знала: когда-нибудь сей день наступит. Будет и в его шатре праздник.

— Мы пытаемся ему помочь восстановить свое доброе имя, — продолжила Катя. — Уже столкнулись с большим числом трудностей: дело давнее, все запутано, много неясностей и белых пятен, не расследованных полицией и прокуратурой в те времена. Не скрою от вас: у нас с Серафимом договор и в будущем при успешном исходе дела я использую информацию для написания документального триллера о событиях в Кукуеве.

— Мальчик мне сообщил. — Жемчужная усмехнулась: — Дело ваше — пишите. У нас пока еще свобода слова. Но невеселая выйдет у вас книга. Столько, простите, нечистот выльется наружу. Грязи, клеветы и злобы.

— Насчет злобы и клеветы… — Катя смотрела на экран, на царственную тетку Серафима, вспоминая одновременно его бабку Раду из тарусского Дома культуры, посещаемого в оные времена и цветаевской родней, и Ахмадулиной, и Окуджавой. — Вас не слишком жалуют в Кукуеве. Знаете, по какой причине?

— Догадываюсь, — усмехнулась Жемчужная. — По-кукуйски я хапуга, все нажитое Гениным непосильным трудом себе забрала через опекунство над племянником. — Она кивнула на Серафима. — Отвечу вам: Гена являлся стержнем семьи, стержень сломался, Сима осиротел и оказался в аду. Нам с ним надо было существовать и жить дальше. Деньги сейчас решают все. Его мать-алкоголичка все бы пропила, прогуляла. Его бабка потратила бы наследство не на внука, а на свой цех. А я… нашла компромисс. Отдала племянника в частную элитную школу, благодаря чему он легко поступил на мехмат МГУ. Я не сомневаюсь в его способностях. Я вложила Генины капиталы в его сына. Гена бы одобрил мои траты. Наш общий предок цыган Будулай торговал лошадьми на ярмарках Бессарабии… Было у цыгана две ноги, а Бог ему четыре додал: «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…» — Она улыбалась. — А Сима станет заседать член-корром в Академии наук.

— Вы не приезжали тогда к Геннадию Елисееву в Кукуев? — кротко поинтересовалась Катя.

— Нет, зачем?

— Но у вас же назревал острый конфликт, когда Геннадий узнал про вас и… своего старшего сына Тимура. Про ваш прежний тайный роман с ним.

— Кто вам сказал? — Тон Жемчужной сразу изменился.

— Неважно.

— Я хочу знать — кто? Тигран?

— Нет, — ответила Катя. — В беседе с нами он отзывался о вас крайне уважительно и… уклончиво.

— Но кто? Райка Фабрикантша?

— Мать, — за Катю хрипло ответил Серафим. — Она сразу все вывалила.

— Аксинья — дурочка злая. — Жемчужная покачала головой, сверкнув крохотными брилиантами в серьгах-пусетах. — Я Гене говорила тогда: вспомни нашу цыганскую мудрость: «На дуре женился, сам дураком стал». Но он меня не слушал, она ему многое позволяла в постели… А Тигран… попробовал бы он обо мне без уважения упоминать.

— Ваш бывший жених…

— О, и про нас с ним открылось, — быстро перебила Катю Жемчужная. — Для Тиграна в те далекие годы я… ну согласно поговорке: «Хороша Маша армянская, да лучше Маша цыганская». А когда он получил от меня гарбуза, шпионил за мной. Наплел Гене с три короба про меня и Тимура. Я поведаю правду — не столько вам, посторонним людям, но тебе, Сима, про брата, которого ты не застал в живых. Тимур был хорошим и добрым, но унаследовал дедовскую страсть к женщинам старше себя. Он меня домогался. — Жемчужная опустила пламенный взор, словно вспоминая на пороге шестидесятилетия давние приключения, опасные связи…

— Тетя, я тебя понимаю, — заверил Симура.

— Я тогда совершила роковую ошибку. Я ему уступила — всего один раз в ту безумную новогоднюю ночь. — Жемчужная по видеосвязи глядела мимо Кати на племянника. — Мы с Тимуром, собственно, и не родственники даже были, но Гена мне его доверил… А я повела себя чисто по-женски, эгоистично. Ночь новогодняя прошла, наступило отрезвление. И я заявила Тимуру: «Подобное никогда между нами не повторится». Он распсиховался. Нетрезвый, шальной, не приемлющий отказа, отринувший здравый смысл и стыд!.. Я велела ему остыть под холодным душем в ванной. До сих пор не знаю: либо он и правда случайно уронил фен в воду, либо намеренно сотворил великую глупость, не самоубийство, нет… Решил меня испугать, мол, ударит его током несильно, я стану над ним хлопотать… Врачи «Скорой» мне говорили: «Удар током от фена в ванной — частое явление и летальные случаи редки». Но у Тимура оказалось слабое сердце. Он умер.

Катя слушала Жемчужную. И она открывает сейчас перед ними, точнее, перед племянником свою историю совершенно с иной стороны… Правду? Ложь?

— Сима, не слушай Тиграна, — громко заявила Жемчужная. — И остерегайся его. Мягко стелет Носатый, да под пухом сплошные шипы.

— Вы Тараняну не доверяете? — насторожилась Катя.

— Нет. Темная душа он. Сулил-обещал мне горы золотые в браке, но двуличие его чисто византийское меня всегда отвращало. Это ведь он убил Гену.

— Вы обвиняете в убийстве брата своего несостоявшегося жениха? — Катя решила, что пора давить на «Кармен».

— Они тогда с Геной вошли в полный клинч. — Лицо Жемчужной ожесточилось. — Из-за бизнеса. Гена ему не просто крупно задолжал, он пытался вырваться из его сетей. Тигран бы ему никогда подобного не позволил. У него дети от первого брака учились в Америке, а старший вел бизнес в Брюсселе, к тому же его доила несметная родня в Карабахе: всю орду он кормил, обеспечивал деньгами. И властвовал через деньги над родом своим, и над Геной тоже. А тот взбунтовался, пустился в сомнительные адюльтеры с женщинами, загулял, решил уйти на покой, продав все столичным аферистам. Тигран подобного расклада пасьянса никогда бы не допустил. Он Гену устранил с пути, выбрав самый патовый, острый момент, когда его самого не заподозрили бы напрямую.

— Аксинья нам то же самое говорила и про вас. — Катя шла напролом. — И вы бы не позволили Геннадию разобраться с вами за Тимура, отомстить вам, а он ведь собирался с вами крупно посчитаться. Мотив… Он у всех, без исключения. Прискорбно, но факт.

— Никогда бы Гена меня не убил за Тимура, а я не лишала жизни его. — Жемчужная вскинула голову гордо. — Ваше мнение и ваши подозрения меня не колышут. Вы — чужие. Говорю тебе, Сима, я не убивала твоего отца. Да и как я могла, когда он… одной крови со мной? Мы цыгане. Камень крепок, а цыганское наше сердце — крепче. Для меня Гена не просто родич, но почти… барон. Хотя он всегда чурался казаться уж слишком ромалэ[28]. Сима, детка, не ищи убийцу отца среди своих кровных. Среди нас. Умный сквозь туман видит. Хочешь жить — не слушай птиц, поющих в уши… Ищи зверя лютого в поганом Кукуеве!

Жемчужная почти выкрикнула грубость и моментально изменила тон:

— Прошу великодушно меня простить. Меня зовут. Я должна с вами попрощаться. Те авен бахтале, зурале![29]!

Ее никто не окликал. Они бы услышали по громкой связи. «Кармен» сама, по своей воле поставила точку в беседе. Где и когда сочла нужным.

— Спасибо за уделенное нам время, — поблагодарила ее Катя. — И за откровенность.

— У кого речь красна, у того ум хороший, — светло улыбнулась ей Жемчужная, демонстрируя ослепительные виниры. — Не комплимент вам, а правда. Я получила истинное наслаждение от общения с вами, золото мое.

Глава 31

Воспоминания?

— Маме теперь позвони, самурай, — велел Гектор, когда тетка пропала с экрана мобильного. — Нам надо узнать про ствол.

— Ствол? — удивился Серафим.

— Карабин твоего отца. Позвони мамочке. — Гектор кивнул на его мобильный.

— Но я не помню у папы никакого карабина! — возразил Серафим, тем не менее открывая контакты. Одно касание и…

Гудки… Гудки…

— Вау! Симка! Ты? — По видеосвязи на экране возникла Аксинья — опухшая, нечесаная, заспанная, в шелковом топе на бретельках, открывающем округлые плечи в синюшных тату. — Тебя когда ждать?

— Позже, — ответил Серафим. — Мам, у моих знакомых к тебе вопрос насчет папиного ружья.

— Че еще за ружье? — зло бросила Аксинья, вглядываясь в экран, вперяя взор в стоящего рядом с Серафимом Гектора. — О, приветик! Ты прямо на меня запал, красавец! — захихикала она. — От жены утек? Пацана моего ко мне подсылаешь с разной хренью — повод для свиданки нужен? Загляни на огонек. Или лучше в бар пригласи, в Тарусу.

— Прекрати! — повысил голос Серафим. — Не веди себя словно… продажная женщина!

Едва дело коснулось матери, он, подобно Полосатику-Блистанову, мгновенно покраснел, ощетинился и разозлился. На кого? На Аксинью? Или на них всех — свидетелей ее женской слабости и позора?

— У вашего мужа, Аксинья, одиннадцать лет назад имелся охотничий карабин «Сайга» девятого калибра, — спокойно произнес Гектор. — Его судьба нас интересует. Вы его унаследовали?

— «Сайга»? Карабин? — Выражение лица Аксиньи изменилось с игривого на раздраженное. — Нет у меня никакого карабина. Вы его ружье мне пришить хотите? Он его с собой тогда забрал.

— Когда? — продолжал Гектор.

— Сбегая от меня из нашего дома — вон с ним. — Аксинья подбородком указала на Симуру.

— На Кручу? — уточнил Гектор.

— Раньше, в замок Тиграши у фермы, — буркнула Аксинья. И Катя поняла: она имеет в виду гостевой дом для оптовиков.

— Муж побоялся оставить вам карабин? — усмехнулся Гектор. — После вашей эскапады с финкой?

— Ты чего мне опять шьешь? Финка! Сказанул тоже! — хмыкнула Аксинья. — Ножик махонький кухонный для чистки картошки. Он мне под руку тогда случайно подвернулся. А крокодил Гена струсил, зайцем от меня наутек — «Ну, погоди!» чистое. Я ему: «Гена, Гена, крокодил мой фартовый, цыган мой яхонтовый!» А он пулей от меня к Тиграшке Носатому на съемную хату, несмотря на грандиозный скандал между ними. Карабин он с собой прихватил. Я не знаю, куда он его дел. Продал, наверное, дальнобойщикам или на ферме кому-то загнал. Меня по поводу его ружья менты и не спрашивали даже. Симка, баста с ними заниматься разной …! — Аксинья нецензурно выругалась. — Быстро ко мне, нас семейные дела ждут!

— Платежки накопились, счета за дом, газ, электричество, — пояснил Серафим, отключившись. — Мы же пополам домом владеем и платим отдельно. Прежде тетя Света все дела с мамой вела. Я, когда в универе учился, вник поневоле, платил аккуратно. А сейчас просто…

— Голова не тем занята, да? — криво усмехнулся Полосатик-Блистанов. — Смотри, Серафимчик, долги свои на мою мать не повесь!

— Я хотел уладить проблемы с платежками у бабы Раи за обедом, — игнорируя Блистанова, возвестил Серафим. — Но мать и к ней притащила бутылку джина, нализалась. И они сцепились. Мать бабку в убийстве отца обвинила: «Если не он… (то есть я) его прикончил, значит, ты — старая стерва! Простить ему не смогла женитьбы на мне. Из ревности его на тот свет отправила». А баба Рая ей: «Да какая ревность к тебе, когда он от тебя годами гулял по-черному, искал, с кем перепихнуться, лишь бы не видеть твою рожу пьяную!» Я думал, они подерутся за столом. Но баба Рая вовремя выключила ток… Она умеет. Ее цех вышколил. Они обе заглохли и глядели на меня… молча, словно две совы. Два нетопыря домашних. И я читал их тайные мысли: их обвинения друг другу — всего лишь чисто женская злобная чушь, а подозрения и страхи насчет меня у них — твердые, давние.

— Тогда коснемся и мы подозрений и страхов, — произнесла Катя. Ее поразили, оставив горький осадок в душе, слова Серафима о своей самой близкой родне. Он не стеснялся в выражениях и ничего не приукрашивал из семейной сцены застолья, куда их с Гектором не пригласили. Но пора переходить к главному: — Серафим, вы уже несколько дней живете на Круче, вы признали дом?

— Внутри, — ответил Симура. — Очень много деталей я отыскал, они все в моей памяти. Например, рыболовные крючки в ящике. И чайные ложки с крейсером «Авророй» на ручке бабушки Рады. И вышитое полотенце-рушник, тоже оставшийся от нее. Таборный, старинный. Я им вытирался тогда, когда мылся у колодца. У нас же колодец за кустами на Круче, дедом еще выкопанный, папа меня обливал из ведра, оставляя его греться на солнце. Но снаружи я дом…

— Не принимаете? — подсказала Катя. — До сих пор? В вашем сознании он по-прежнему…

— Голубой, яркий, с резными наличниками, деревенский наш фамильный дом, — тихо ответил Серафим.

— А место вашей последней рыбалки? Затон, где вы поймали сома?

— Он совершенно не тот! Ни малейшего сходства! — Серафим начал волноваться. Катя внимательно за ним наблюдала. — Он был другой!

— Словно пейзаж с картины Левитана? — уточнила Катя.

— Да! Прекрасное живописное место. Рай земной… А на берегу, когда мы высадились, — грязь, овраг.

— И костер, — напомнила Катя. — Вы же помните: вы его с отцом развели вместе. И вы по просьбе отца плеснули в костер горючую жидкость из канистры.

— Костер горел ярко, — произнес Серафим. — Пламя ревело. Я помню. Чуть ли не к небу вздымались языки. Жар и пекло были у костра. Я устал, вспотел, сел на траву, а потом отодвинулся — пламя меня заставило. Глаза у меня зачесались от дыма, но я не мог протереть их — руки были грязные.

— Серафим, недалеко от костра найдена тайная могила, — тихо произнесла Катя.

— Могила? Чья?

Она смотрела на него, изучая: если лжет сейчас, разыгрывая недоумение, он великий актер. Лоуренс Оливье… Только он не звезда сцены…

— В могиле труп неизвестной женщины, — продолжила она. — А давность захоронения — больше десяти лет. Возможно, одиннадцать.

— Я не понимаю: о чем вы? Труп?!

— Мы считаем, тело принадлежит пропавшей без вести Ариадне Счастливцевой, в последний раз замеченной на стоянке супермаркета в Тарусе в компании вашего отца. — Катя метнула взгляд на Гектора, он кивнул — «правильно ведешь линию, продолжай». — Ариадна отправилась со стоянки вместе с вами тогда на Кручу. Я взываю к вашему разуму и вашей детской памяти — что случилось дальше?

Катя резко повысила голос, почти крича на него. Пусть ее вопрос эхом отразится у него в мозгу и душе, породит смятение, смуту, тревогу и возможно… правду?

— Я ничего не знаю про Ариадну! — жалобно и столь же громко вскрикнул Серафим. — Не было ее с нами! Я перебирал в памяти события после ваших вопросов о ней. Когда я мелким ходил с мамой в школу танцев в Тарусе на ее уроки, та женщина тоже появлялась. Я ее вспомнил визуально — брюнетка, очень яркая, в черном коротком платье для танцев, с оголенной спиной… похожая на тетку Свету. Она танцевала сальсу с другой женщиной, ведь школу танцев почти не посещали здешние мужики…

Брюнетка… В памяти Кати всплыли клочья черных волос, измазанных глиной. Ариадна… Все сходится даже в его скупых отрывочных показаниях…

— Она училась с мамой в одном классе, и на танцах мать с ней общалась. И я ее видел, но лишь в школе танцев, маленьким, пятилетним. — Серафим все сильнее волновался. — Но все равно, разве я мог бы ее забыть, если бы тогда она поехала с нами в наш лес?!

— Ваши грязные руки… Глаза вы не почесали. У костра вы сами что-то копали лопатой или мотыгой? Или руками… отбрасывая комья земли, глины? — задала Катя новый вопрос.

— Нет.

— Значит, ваш отец рыл ту могилу?

— Мой отец?! Рыл могилу?!

— Серафим, кого вы похоронили у карьера с отцом? — не отступала Катя.

— Прекратите! Перестаньте! Мы с папой поймали сома! — Серафим резко отвернулся. Его колотила дрожь. — Мы поймали сома! — упрямо, почти механически повторил он. — Я отлично помню сома.

— Кто поймал сома? — вмешался Гектор. — Ты?

— Нет.

— Твой батя?

Серафим замолчал. Он словно пытался воскресить в памяти прошлое.

— Я не знаю, — растерянно признался он. — Сом… я слышал про него от одноклассников. И на улице, гуляя с ребятами. Сом огромный в Оке. И мы его поймали. Наш с папой грандиозный трофей.

— А кто стрелял? — тихо, по-дружески поинтересовался Гектор. — Отец? Или… она?

Симура вскинул голову.

На миг… лишь на единый миг Кате показалось: тень промелькнула у него в глазах, но черные цыганские очи и без теней темны словно ночь…

— Я даже не врубаюсь в смысл вашего, Гектор Игоревич, вопроса! — Серафим резко остановился. — Баба Рая меня во время обеда тоже все пытала: «Где ты ползал сутки или больше, удрав с Кручи? Где бродил, где шлялся? До встречи с двумя алкашами?» Я и ей не смог ответить… У меня будто все ластиком стерлось. Но ведь так не бывает, правда?! Я же не псих, не шиза!

Эхо подхватило его отчаянный возглас и понесло к Птичьему мысу, они почти достигли его в своем променаде по пляжу.

Глава 32

Феномен

— С матерью улаживай домашние дела, — разрешил Гектор Серафиму. — Мы на ферму заглянем и в магазин, затоваримся. А к пяти милости просим тебя в гости на обед. На барбекю. Дом наш на излучине, крайний на лугу, у леса.

— Спасибо за приглашение. Я знаю, где вы остановились, — ответил Серафим. — Я успею закруглиться с мамой к обеду.

Катя отметила: они не сообщали Симуре своего точного адреса на территории экоотеля.

— Гек, он следил за нами, получается? — тревожно спросила она, когда Симура умчался на мотоцикле с пляжа Птичьего мыса.

— Любопытство сгубило… волчонка? — Гектор усмехнулся. — Скорее, засек точную геолокацию моего мобильного при контакте. Не бери в голову, я разберусь.

— «Я же не псих, не шиза!.. А мы уйдем на север и переждем! — кричали они. — И проклятый лягушонок-волчонок с ними!» — Полосатик-Блистанов раздраженно перефразировал мультик «Маугли». — Все пронюхал, успел. И про мать мою, и про вас.

— У него заезженная пластинка крутится в башке, — согласился Гектор. — Иголочка патефона ведет, ведет дорожку и — бац! — спотыкается, и всегда в одних и тех же местах. Голубой домишко с резными наличниками… место рыбалки из пейзажа Левитана… Сом… «Я не псих». Но он среагировал и на мою фразу про выстрел. Его зацепило вроде… Однако затем он вновь закрылся.

— Меня больше не удивляют его постоянные повторения, — заметила Катя. — Они признаки психологического феномена, о котором я когда-то читала и говорила тебе, Гек. Я разобралась внутри себя с моим идефиксом. Готова поделиться с вами.

— Катенька, слушаем тебя внимательно, — оживился Гектор.

— Еще и чертов феномен у него? — окончательно разозлился Полосатик-Блистанов. — Вы, Катя, заблуждаетесь, принимая все его выкрутасы за чистую монету. А он лжец, притворщик. Он отцеубийца, и кровь Кроликовода на его руках, пусть Улита теперь и не в счет!

— Арсений, у нас с Геком уже был случай, когда мы тоже вроде разбирались с неким психологическим отклонением, связанным с потерей памяти, но все в действительности обернулось обманом, подставой, — согласилась Катя. — События в Чурилове заставляют меня сейчас осторожничать с оценками и выводами[30]. И все же феномен… Он не дает мне покоя с некоторых пор.

— Его название? — Гектор положил руку на плечо Кате, словно желая одновременно и ободрить ее в сомнениях, и самому оказаться рядом, бок о бок.

— Конфабуляция, — произнесла Катя. — Весьма редкое явление психики. Простыми словами — ложные воспоминания.

— Вранье? — уточнил Полосатик-Блистанов.

— Нет, Арсений. Конфабуляция не вранье, — возразила Катя. — А состояние психики, памяти, разума, когда факты, существующие в действительности или видоизмененные, сочетаются с абсолютно вымышленными событиями.

— Полуправда? Или полуложь? — спросил Гектор.

— Не полуложь, Гек. Скорее, полуправда. Или точнее, как ты говорил, нечто третье. Вот мы и подошли к нему. — Катя говорила медленно, словно пробираясь ощупью в темноте. — Вся тонкость в оценке. Грань зыбкая… Полуправда, но не осознанная, не намеренная, а принимаемая лицом с феноменом конфабуляции за неоспоримую истину. Данность. Когда мы хотим воссоздать картину прошедших событий, мы пользуемся сведениями и фактами из памяти, заполняя пробелы. Но человек с феноменом конфабуляции заполняет пробелы ложной информацией. Ложными воспоминаниями, принимаемыми им за реальные. С конфабуляцией связана и парамнезия.

— А если снова по-нашему? По-бразильски? — Гектор любовался Катей, плутавшей в трех соснах.

— Расстройство памяти, Гек. Оно и выражается в ложных воспоминаниях, у человека происходит смешение настоящих и вымышленных событий из прошлого. Я могу, конечно, ошибаться, я не психолог, но я когда-то читала про феномен конфабуляции, и он меня поразил. И сейчас, общаясь с Серафимом, я невольно примеряю ситуацию с ложными воспоминаниями на него. И вижу: сколько же совпадений! У Серафима присутствуют одновременно оба главных признака конфабуляции: «иллюзия воспоминаний» и «галлюцинация воспоминаний». Образы в его мозгу — голубой деревенский дом с резными наличниками, место рыбалки — пейзаж с картины Левитана. Он его, несомненно, видел в детстве… тот левитановский пейзаж — в книжке, в интернете, в музее… Ложное воспоминание о месте, затмившее в его сознании неприглядный затон у карьера.

— А его дедовский дом ведьмы затмил голубой домишко? — уточнил Гектор.

— Именно. Внешний облик строения — «галлюцинация». А внутри дома — полная «иллюзия воспоминаний»: дырки в дощатой перегородке, свечи, найденные им по памяти в ящике, бабкины ложки, таборный рушник. — Катя на секунду умолкла, собираясь с мыслями. — Если пейзаж Левитана существует в действительности в виде картины художника, то и голубой дом с наличниками тоже где-то есть, понимаете? Серафим его созерцал и запомнил. И голубая деревенская изба превратилась в его мозгу в навязчивую, постоянно повторяющуюся «галлюцинацию», полностью вытеснившую из его детской памяти истинный облик дома ведьмы.

— А в чем причина появления у человека ложных воспоминаний? — Гектора самого все больше захватывал идефикс Кати.

— Конфабуляция часто сопровождает и другой феномен психики — амнезию. События, когда-то имевшие место, испаряются из памяти, а пробелы заполняются вымыслами. Порой их содержание фантастично и одновременно приближено к действительности. Гек, заметь, феномен — непреднамеренная фальсификация реальности не у психически больного, а у здорового, нормального человека. Ложные воспоминания служат защитой от психотравмы или сильного стресса. Они возникают у взрослых, но чаще у детей, переживших шок или нечто страшное, случившееся на их глазах. Потрясшее до основания их душу и ум.

— Сом? Ложное воспоминание? — спросил Гектор.

— А ты как думаешь?

— Сом… царь-рыбина, он много слышал о ней от сверстников, местные рыбаки мечтали его поймать… Сом — реальность. Но у парня превратилась в «иллюзию воспоминаний», да? По причине… — Гектор на секунду тоже умолк, подбирая слова. — Они с отцом везли в лодке нечто большое, завернутое в брезент… Парень в первую с нами встречу в кафе путался: везли сверток в брезенте то ли на рыбалку, то ли обратно… Сома в затон везти не могли, естественно, но плыли-то во тьме, ночью глухой… То есть к карьеру. Плюс лопата и мотыга, плюс костер, плюс тайная могила и женский скелет в ней большой давности. Везли с собой не рыбу, а… труп. Избавлялись от тела…

— …Ариадны Счастливцевой, — закончила Катя.

— А убийство ее свершилось на глазах мальчишки на Круче. Елисеев застрелил Ариадну из карабина «Сайга» лишь со второго выстрела. Отсюда — пуля в стене, гильза, найденная Улитой, и кровь Ариадны, пытавшейся сбежать, на кустах, вырванных и утопленных той же Улитой. Шок, стресс у одиннадцатилетнего Серафима. В результате — конфабуляция.

— Ложные воспоминания. Оба страшных места — дом, где случилось убийство, и затон, где ее похоронили, — затмились в мозгу Серафима голубой пряничной избушкой и… райским светлым пейзажем Левитана.

— Логично. Новые весомые кирпичики для твоей версии. — Гектор, задумавшись, кивнул. — Хотя опять есть нестыковки. Например, первый выстрел… Его произвели не внутри, а снаружи дома в человека, на две трети открывшего дверь. И не обнаруженный полицией карабин. Но это можно при желании объяснить. Кажется, мы нащупали основную нить прошлых событий. Ты размотала клубок Ариадны, Катя.

— И в результате своей конфабуляции чокнутый Серафимчик потом грохнул ломом и косой папашу-убийцу! — подытожил торжествующе Полосатик-Блистанов. — Если уж и разматывать клубочек, то до самого конца.

Глава 33

Кувалда, пуля, бинты

— Арсений, я понимаю вашу неприязнь к Серафиму, и версия ваша вполне логичная. — Катя старалась одновременно успокоить и утихомирить разошедшегося Блистанова. — Но вынуждена возразить: а вдруг некто, нам еще не известный, расправился с Елисеевым-старшим, отомстив за Ариадну?

— Для сюжета триллера годится, — парировал Блистанов. — А для рутины полицейской — нет. Мы всех фигурантов старого дела выявили. Кукуев не Москва. Городишко с наперсток. Моя версия не детективный сюр, она проста и в результате убедительна.

— Так оссставим ненужные ссспоры, я себе уже, блин, доказал, — пропел хриплым баритоном Гектор, перефразируя песню Высоцкого. — Чем умствовать бесплодно, айда лучше к Восьмибратову на ферму. Затоваримся для застолья и заодно поинтересуемся, куда именно он путешествовал одиннадцать лет назад по дороге на Кручу, когда его заприметил один покойный алкаш и слил другому.

— В первое наше посещение фермы Восьмибратов растекался в вежливой уклончивой болтовне, льстиво именуя своего арендодателя Геннадием Ильичом и прямо обвиняя Серафима в убийстве, — напомнила Катя. — Знаете, дорогие мои, какие бы версии мы сейчас ни выдвигали, у нас налицо не просто нестыковки, а форменный распад двух основных событий: гибель Ариадны и смерть Елисеева. А вдруг фермер сам состоял с Ариадной в отношениях? У нее же вроде имелось немало любовников. И расквитался с патроном? Не фирменной своей кувалдой его прикончил, по ней бы его вычислили сразу. Ломом и косой… А опер Буланов тогда еще заподозрил его, но не дал ход версии. Когда же мы вместе с Серафимом явились в Кукуев с расспросами, Восьмибратов запаниковал и устранил бывшего опера?

— Откуда он проведал тогда про убийство Ариадны? — хмыкнул Гектор. — Если только следил за ней и Елисеевым от супермаркета… Восьмибратов — мужик бывалый, тертый. Одновременно и горожанин питерский, и крестьянин кукуйский. Ферма с миллионным доходом — мотив для ликвидации Елисеева. А ревность из-за тарусской потаскушки… Ну, не знаааю, право слово — so romantic[31], — протянул он непередаваемым тоном.

— Ты уж сам его, Гек, расспроси, — предложила Катя (они подъезжали к ферме). — В прошлый раз он меня вокруг пальца обводил виртуозно. А за тобой он пристально наблюдал на участке Буланова, когда ты осматривал труп и место происшествия. И оценил тебя по достоинству.

— День добрый! Опять за стейками? За творожком ко мне свежим? Слыхали новости? Милон Поклоныч-то наш убийцу старухи-огородницы вычислил и задержал, языки треплют в Кукуеве, с каким-то стажером полицейским. Неужто метят его на должность участкового нашего нового? — Восьмибратов, вышедший из загона с автопоилками встречать их черный «Гелендваген», осекся в шумном приветствии, созерцая выпрыгнувшего следом за ними из машины «стажера» Блистанова.

Гектор поздоровался с ним за руку.

— Поклон Милоныч-то в отгуле сегодня, я его отпустил ради красного денька, — продолжил Восьмибратов. — Я сам вчера целый день с ментами колупался, допрашивали они меня опять по нашему договору с Кролиководом насчет поставок. И сарафанное радио вещало: фазенду-то Карпа-душегуба разгромил кто-то вчистую, дверь снес вместе с косяком, окно с рамой вышиб. И Коляна нашего знаменитого низверг. Еле тот оклемался, в бане вторые сутки отмокает. Плачет с досады.

— Серьезно? Ваш кукуйский Голиаф? — изумился Гектор. — Милон Поклоныч тряхнул стариной, провернул жесткое задержание.

— Или некто скромный, ненавязчивый ему подсобил? — в тон ему ответил хитрый Восьмибратов и шепнул Гектору: — Лично вам собственноручно заказ соберу. Отмечайте, чего и сколько, прямо здесь. — И он всучил стоявшей рядом с мужем Кате планшет с ассортиментом продуктов.

Катя «скромненько, ненавязчиво» погрузилась вроде бы в заказ, выбирая продукты для обеда и холодильника и для свекра с сиделкой с доставкой в Москву. Сиделка прислала ей накануне сообщение, нахваливая фермерскую молочку и мясо на фарш для котлет. Но Катя чутко внимала диалогу мужа с фермером.

— А до меня радиостанция Судного дня донесла любопытный факт, — опять же в тон Восьмибратова продолжил Гектор. — Одиннадцать лет назад накануне явления Шестикрылого Серафима на перепутье… то есть на просеке лесной двум алконавтам, видели и вас, Иван, спешащим на всех парах к дому ведьмы. На стрелку мчались к хозяину Гене-цыгану на Кручу, а?

— Кто вам донес? — Восьмибратов нахмурился.

— Вопрос вторичный. Вопрос первичный: по какой причине вы туда выдвигались? — Гектор глядел на кряжистого Восьмибратова с высоты своего роста.

— Да на хрен он мне тогда сдался. Вы что? — Восьмибратов занервничал.

— А разве у вас не гудела свара из-за фермы? — вновь почти наивно удивился Гектор. — Вы ферму арендовали, вложились, апгрейдили ее «под себя», на прибыль крупную вывели, вкалывая от заката до рассвета, мечтали выкупить со всем голландским оборудованием и стадом мясо-молочным. А Гена-цыган вознамерился вдруг ваши труды пылью развеять, загнать ферму с коровками «варягам» столичным, а вас, питерского крепкого мужика, пардон, под зад коленом.

— Мы крупно тогда повздорили, не стану скрывать, — быстро ответил Восьмибратов. — Но ферма для меня не повод садиться в тюрягу за убийство. Я законы знаю и чту. У меня семья. Я не убивал Гену-цыгана. Ехал я тогда утром не к нему на Кручу. Баржа причалила московская с Южного порта с грузом для меня на речную станцию. Она рядом с домом ведьмы. Автопоилки я тогда заказал из Германии, их доставили. — Восьмибратов ткнул пальцем в синие современные поилки для скота в загоне. — Контейнеры с баржи спешил принять по накладной.

— Честно? — светло улыбнулся ему Гектор.

— На чем поклясться-то? Креста на мне нет, — хмыкнул Восьмибратов. — Но все же, кто капнул?

Гектор молчал. Катю внезапно охватило предчувствие: они все опять на пороге чего-то совершенно нового, непредвиденного, скрытого до сей поры. Она глянула на мужа, на фермера. Заметил его тогда на дороге Савка покойный, а он давно уже в земле сырой. Карпов, с которым он поделился, для Восьмибратова в ИВС недосягаем. Но все же если фермер — убийца своего хозяина и опера Буланова, то и Карпов в опасности.

— Пацан вам настучал? — спросил Восьмибратов. — Помнит. И немудрено. Я ж его тогда едва не сбил ненароком.

— Серафима?! — не выдержала Катя и вмешалась. — Он попался и вам тогда на дороге?

— Да нет, — отмахнулся от нее Восьмибратов. — Не его. А того… на велике… Ну, меченый, с мордой располосованной… Ишхан из продуктового. Приемыш Тиграна.

— А где ДТП едва не случилось? — живо поинтересовался Гектор.

— Примерно в километре от Кручи. Дальше поворот к речной станции. Я утром в восемь торопился на пристань. Он спозаранку пилил впереди на велосипеде, вилял на дороге. Мальчонка он тогда еще был двенадцатилетний. Я по мобильному трепался, не заметил его. Чуть бампером передним велосипед не задел. Он с испуга метнулся в кювет, едва не грохнулся с велика, но вырулил. Я сразу остановился, ребенок все ж… Мало ли… А он на велике свернул в лес и дал стрекача от меня среди елок. Только я его и видел.

Катя внезапно ощутила острую тревогу. Они на пороге неких открытий, о которых даже и не подозревали…

— Выбрали по каталогу? — обернулся к ней Восьмибратов. — Я пошел вам сумки собирать. Подождите меня, воздухом подышите.

— Гек, — шепнула Катя, когда фермер удалился в лавку. — Мне и раньше казалось, что Ишхан из магазина знает Серафима, хотя назвал его туристом. Но тот на него никак не реагирует. Не помнит его, принимает за обычного продавца.

Гектор хотел ответить, но у него внезапно зазвонил мобильный. Он включил громкую связь, убавив звук.

— Борщов, это я, — донеслось до них. — Пулю, присланную тобой, исследовал. Но у меня к тебе прежде шкурный вопрос.

Эксперт-баллист — «должник» объявился с новостями! Наконец-то!

— Привет. Насколько шкурный? — усмехнулся Гектор.

— В ноябре в Измире трехдневный турнир по покеру, ты в теме?

— Да. Мы с женой во второй половине октября в Турцию улетаем надолго. Перекинусь и в картишки, пополню запасы валюты. Измир — город классный, — усмехнулся Гектор.

— Сделай мне приглашение, а? Ты ж акула[32], они тебя боятся, не откажут. Мне онлайн, конечно, вживую не потяну. Вживую там взнос для участников почти как в Вегасе на Мировую серию покера. Но они онлайн тоже организуют для «удаленщиков», и я бы поучаствовал.

— Нет проблем. Но ты не отыграешься, не мечтай. Снова разоришься. Часть прежней недоимки списываю прямо сейчас. На глазах трепещущей публики, — пообещал Гектор. — Итак, пуля?

— Сильно деформированная, хотя ты писал в сообщении «извлечена из мягкой гнилой древесины». Стандартная, выпущена из нестандартного оружия.

— Из охотничьего карабина «Сайга-9», да? — уточнил Гектор.

Катя слушала — редкий для обычного охотника карабин Геннадия Елисеева…

— Исключено, — отрезал баллист. — Пуля почти в лепешку сплющилась. Если бы «девятка девяткой» лупила по цели, пуля выглядела бы совершенно иначе. А здесь либо переделанный…

— Травмат? — перебил его Гектор.

— Именно. Либо обрез.

— Оба-на! Зашибись! Не из пушки Гены-цыгана дважды стреляли, — разочарованно произнес Гектор, распростившись с «должником», глядя на погрустневшую Катю. — И наша прежняя версия сразу летит в тартарары. Прискорбно…

— Я уже окончательно запутался! Голова пухнет! — взмолился молчавший доселе Полосатик-Блистанов. Он с чисто детским восторгом разглядывал сытых коров-«симменталок» в загоне возле поилок и даже пытался одну погладить по толстому боку.

— Зато травмат вновь нарисовался, — попытался утешить и Катю, и Блистанова Гектор. — Убойная пищаль Евдохи-стукачки, а?

— Евдокия Ежова из своего переделанного травмата застрелила Ариадну? — усомнилась Катя. — Но зачем? Или же… Ее вроде Аксинья, по словам бывшего участкового, заставила тогда оружие приобрести. Сама Евдокия испытывала ненависть не к Ариадне, а к Елисееву из-за побоев. Но в него не стреляли, его убили подручным инвентарем. А если вдруг… Евдокия на пару с Аксиньей явилась на Кручу и они вдвоем расправились с Ариадной? Аксинья — из ревности, а подруга ей помогала?

— Застрелили любовницу на глазах двух свидетелей — отца и сына? — продолжил Гектор. — Оставили их в живых, удалились домой чай пить? А позже вернулись и замочили пьяного, успевшего похоронить у карьера тарусскую фею Гену-цыгана? Отчего ж травматом вновь не воспользовались? Лом и коса показались надежнее?

— Согласна, Гек, неправдоподобно, — вздохнула Катя. — И еще Ишхан теперь нарисовался… Куда он ехал на велосипеде в восемь утра? До Кручи ему, по словам Восьмибратова, всего километр оставался.

Вернулся фермер, нагруженный бумажными сумками с молочными продуктами и мясом. Гектор и Катя расплатились с ним, Катя дополнила и подтвердила заказ домашним, назначила время курьеру, Гектор напомнил номер телефона для заявки на въезд в Серебряный Бор.

— А по вашему мнению, — обратилась Катя к Восьмибратову, — к кому мог ехать рано утром юный родственник Тиграна?

— Ишхан? — Восьмибратов остро глянул на Катю. — Дорога либо на Кручу, либо к речной станции — и обе тупиковые. У пристани я его тогда на велике не видел. Но лес у нас большой, а он с дороги в чащобу свернул. Вы Тиграна о нем расспросите подробно.

— Мы говорили с ним о продавце из магазина. Тигран Таранян объяснил: Ишхан — его дальний родственник, полукровка и фактически жертва карабахского конфликта, его отца-азербайджанца убили на той войне, а армянская родня матери его не приняла, — пояснила Катя. Ей показалось: чем больше сейчас узнает от нее фермер, тем больше сам выдаст им информации. — Тигран Таранян ребенком забрал его в Кукуев и отдал учиться в школу в Тарусе. Но мать по нему скучала в Карабахе. И он вернулся домой. А Ишхан в родных местах подвергся травле из-за отца-азербайджанца, его пометили, изуродовав ему лицо порезами. После падения Карабахской республики он превратился в беженца, и Таранян опять его принял, дал работу в своем магазине.

— Парень не наемный персонал, он арендатор у Тиграши, как я когда-то, — криво усмехнулся Восьмибратов, отвечая Кате, но косясь на Гектора. — Только я ферму арендовал с уплатой шестидесяти процентов прибыли, а Ишхан магазин своего дядюшки взял сейчас за пять пальцев на ладони. Скоро он его либо выкупит по бросовой цене, либо вообще Тигран ему дарственную напишет. Я их помню обоих одиннадцать лет назад. Заглядывал по делам фермы к Тиграше на Птичий мыс. Мальчонка Ишхан обитал у него дома, бегал за ним преданной собачонкой — чего прикажет богатый хозяин? Тиграша с ним по-доброму обходился, жалел его, сироту. Его старшие дети от первого брака тогда в Америке учились, Тигран приемыша и пригрел. Типа, карабахская Золушка в сникерсах. Значит, он вам наплел про травмы его… ну, шрамы — мол, дома, в Нагорном Карабахе, его братья-армяне располосовали?

— Наплел? — переспросила Катя. — Но он сообщил нам…

— Странно. — Восьмибратов повернулся к Гектору и повторил: — Чудно.

— То есть? — удивленно спросил Гектор.

— Все возможно в карабахском царстве, правда, сомнительно мне. — Восьмибратов колебался, решая, выкладывать или нет козырь. — Ишхан ведь из Кукуева пропал сразу после новости об убийстве Гены, сожженном на Круче. Тигран позже объяснил всем: мать по пареньку исстрадалась, уехал он домой насовсем. Но я их видел вдвоем. Вместе.

— Когда? Где? — быстро накидал вопросы Гектор.

— Через два дня после обнаружения тела Гены-цыгана. На автозаправке на федеральной трассе. Возвращался я домой в Кукуев, припозднился сильно с развозом заказов на грузовике, остановился бензин залить. Гляжу: знакомый черный «крузак» Носатого. Его самого за рулем не было. Отошел в придорожный туалет. А на заднем сиденье в свете фонарей вижу пацана. И у него голова и все лицо сплошь белыми бинтами замотаны. Я потом чуть отъехал от заправки, притормозил, обернулся, а «крузак» Тиграна вырулил на шоссе и на юг помчался среди глухой ночи.

Глава 34

Любовница

— Нам все равно в сельмаг за хлебом нужно, за плюшками с корицей, — заявил Гектор в машине, выруливая с фермы Восьмибратова. И добавил: — Правда, плюшек с корицей у него нет. Зато он сам в наличии — Ишхан Рустамзаде, карабахский пленник.

Катя покосилась на мужа. Огоньки в серых глазах Гектора Троянского вспыхивают и гаснут, не сапфировые, темные… «И Гек ощутил: мы на пороге событий, о которых прежде не имели ни малейшего представления!» — пронеслось в голове у Кати. Она посетовала на себя: Гектор сразу запомнил фамилию Ишхана, услышанную от Тараняна, а у нее из головы ее ветром выдуло.

Затормозив на площади у магазина, Гектор скомандовал:

— Вы займетесь покупками, я — продавцом. Все четко.

Ишхан за прилавком обслуживал пожилую местную пару, набивавшую сумку-коляску пакетами с сахаром — варить варенье из антоновки. Яблоки из кукуйских садов наполняли деревянные ящики в центре тесного торгового зала. Катя сразу прошла к хлебному стеллажу, увлекая за собой Блистанова, с любопытством уставившегося на изуродованное шрамом лицо Ишхана. Гектор направился к кассе, вроде разглядывал витрину с нарезками, а сам ждал, пока покупатели покинут магазин. Катя попутно взяла с полки три бутылки минералки, соус ткемали и пакет с соком, вручила Полосатику-Блистанову, выбрала на стеллаже буханку ароматного черного хлеба и белую булку.

Пара покупателей, волоча тележку, скрылась за дверью.

— Парень на мотоцикле, Серафим Елисеев, — донесся до Кати голос Гектора, — он ведь вам, Ишхан Румстамзаде, хорошо знаком. А вы его туристом нам представили. Но он здешний. Его отца зверски убили и подожгли в доме ведьмы одиннадцать лет назад.

Ишхан молча взирал на дерзкого пришельца. Катя, подхватив хлеб, поспешила к кассе. Возможно, тоже «шестерка» — тайное предчувствие, как у Гектора, настойчиво советовало ей не оставлять их сейчас лицом к лицу, одних.

— Вы одиннадцать лет назад тоже обитали в Кукуеве. Школьником, несовершеннолеткой. На велике по здешним проселкам гоняли. Дом ведьмы, развалюха… место силы, нет? — Гектор словно лениво, снисходительно рассуждал. — Пацанов влекут разные таинственные локации.

— Я не понимаю, о чем вы, — ответил Ишхан. — Возможно, моих знаний русского недостаточно.

— Языковой барьер? — Гектор сочувственно кивнул. — Прискорбно… А то бы потрепались сейчас про приключения из кукуйского детства. Но ваша лавочка, Ишхан, — почти местный клуб, где собираются обсудить все текущие новости. Убийство старушки по прозвищу Улита и бывшего местного полицейского Буланова. И конечно, про нас, чужаков, судачат и о возращении в город Волчонка… мотоциклиста Серафима, сына жертвы того давнего жуткого убийства. Неужели вы не в курсе?

— Языки болтают, ручей течет, — буркнул недовольно Ишхан. — Я не прислушивался особо. У меня работы в магазине полно. Почему на меня так глядите?

— Как? — спросил Гектор.

— Красивый я, да? — хмыкнул Ишхан и внезапно сильно покраснел.

— Бывает. В схватке порезали?

— Несчастный случай. — Ишхан резко отвернулся, демонстрируя гордый кавказский профиль, упрямый выдающийся подбородок с черной небритой щетиной. — Вас тоже зацепило.

Он кивнул на пластыри на фалангах пальцев Гектора.

— Льва ранят, шакал кровь лижет, — заявил он. — Кто вы есть — обсуждать я с вами детство?

Он намеренно исковеркал последнюю фразу, сделав свой отличный русский (всего лишь присутствовал еле заметный акцент) нарочито ломаным, «мигрантским».

— Ты знаешь Волчонка. Где ты с ним пересекался? Когда? — Гектор лучезарно ему улыбался. — Незадолго до обнаружения трупа его отца ты едва в аварию не загремел. Куда ты направлялся в то утро на велосипеде лесной дорогой?

— Пошел ты! — Ишхан в ответной улыбке сам ощерился словно волк. Выражение его юного изуродованного лица на краткий миг стало страшным, яростным.

Катя струсила: пора вмешаться! Не то…

— Мы еще яблоки купим! — громко возвестила она. — Нам, пожалуйста, полтора кило антоновки. Арсений, сгружайте все на кассу…

Она засуетилась, с усилием всем корпусом оттесняя Гектора от прилавка, одновременно выхватывая у Полосатика-Блистанова — теперь уже вызывающе пялившегося на продавца — бутыли с минералкой, сок, ткемали и пакеты с картофельными чипсами. Ишхан медленно вышел из-за кассы и начал накладывать в пластиковый пакет антоновку из ящиков. Дверь хлопнула, в магазин зашло сразу несколько покупателей. И Гектор отступил.

Но ненадолго его хватило.

— Катя, ты за руль садись, ладно? — попросил он, когда они, расплатившись, покинули магазин и загрузили покупки в багажник. — Пусть убедится, что мы сваливаем.

Сам он сел назад, рядом с Блистановым, разыскивая нечто в своем необъятном армейском бауле.

— Здесь сверни в проулок, и стоп, — попросил он Катю, по-прежнему рулившую мощным внедорожником с великой опаской. — Мы потом дальше по полю срежем до леса и на трассу выскочим. — Он извлек со дна баула маленький гаджет, достал из чехла.

— Ишхан не у Носатого сейчас живет, иначе бы об этом фермер упомянул. А тачка его, скорее всего, позади магазина припаркована, — объяснил Гектор. — Поставлю ему трекер. Хочу знать, где его локация здешняя. Подождите меня пару минут.

Он выпрыгнул из «Гелендвагена». Катя в зеркале видела: он вернулся проулком и легко перемахнул через штакетник запертого деревенского дома на углу, они его только миновали. Хозяева, видно, отправились спозаранку на работу.

Гектор бесшумной тенью проскользнул по заросшему яблонями саду, мимо теплиц, вновь перепрыгнул через низкий заборчик, прошел еще немного и завернул за магазин. Мусорный контейнер… пустая тара… Рядом припаркован подержанный, но весьма приличный кроссовер «Киа» черного цвета. На лобовом стекле сбоку изнутри приткнут оранжево-сине-красный шеврон с белыми зубцами. Гектор секунду его созерцал: тоже маяк, узнаваемая визитка — символ непризнанного Карабаха, канувшего в историю. Авто принадлежит Ишхану. Гектор нагнулся и прилепил свой трекер на магните под кузов.

Когда он вернулся, Катя уступила ему место за рулем. Он достал из баула ноутбук, настроил программу мониторинга трекера и синхронизировал с мобильным. В коттедж на излучину они добрались за четверть часа. И сразу приступили к приготовлению обеда, делая паузу в обсуждении вихря событий, обрушившегося на них за последние несколько суток.

Серафим к званой трапезе не опоздал. Его мотоцикл они услышали еще издали без пяти минут пять. Несмотря на вечернюю прохладу и ветер с Оки, обедать расположились на веранде. Гектор накладывал с мангала всем полные тарелки жареного мяса и запеченной на углях сладкой антоновки на гарнир. Полосатик-Блистанов, отсевший за столом от Серафима как можно дальше, открывал бутылки минералки. И хлебал воду стакан за стаканом: жажда ли его мучила или по-прежнему ненависть к любовнику его матери? Катя хлебосольно, благожелательно угощала их обоих — пусть лучше едят с аппетитом, чем шипят друг на друга.

Звонок на мобильный Гектора. Он глянул на экран, на Симуру, поглощенного стейком. И включил громкую связь.

— Борщов? — раздался негромкий мужской фальцет.

— Я ж тебе сказал, теперь Борщов-Петровский, — ответил Гектор.

— Плевать мне. Очередной никнейм тебя ж не изменит, — хмыкнул незнакомец. — По той твари звоню, тобой заказанной. Не хотел, но сделал. И мы теперь в расчете.

— Подробности. Мне нужно все. Нашел ее? — Гектор напрягся. — Где? В федеральной базе данных о пропавших ее ж нет.

— Тварь жива.

Катя замерла. Она поняла, кто звонит мужу и откуда. Только в пресловутом 66-м отделе, разогнанном и расформированном с подачи Гектора, людей за людей не считали, именуя тварями.

— Ариадна Счастливцева?! Она живая? — Гектор не сдержал эмоций.

— Теперь Ариадна Ихно, а прежде была еще Киселева по первому мужу.

— Ошибка? Это просто не может быть она… Та, кого я ищу!

— Она, она, Геша. — Судя по голосу, усмехнулся бывший сослуживец Гектора по 66-му отделу. — По всем исходникам совпадает: рождена в Кукуеве, сейчас возраст ее сорок два года, работала в Тарусе в разных местах, но одиннадцать лет назад с января по июль — именно в тамошней частной танцевальной школе. Она покинула Тарусу. Махнула сначала в Краснодар, подвизалась в торговом центре менеджером, вышла замуж за местного казачка, вскоре с ним развелась и перебралась в Адлер. Нынешний ее муженек владеет сетью проката пляжного инвентаря. У них частный дом недалеко от Адлера, в курортной зоне, и двое деток-близняшек. Ариадна Ихно, в девичестве Счастливцева, ныне председательша местной районной ячейки «Справороссов». Я ее по партийной линии и нарыл. Чего мне розыски стоили, Геша… Мы в полном окончательном расчете с тобой, — повторил бывший сослуживец. — Пока-пока. Будь… нездоров. А лучше скорей подохни.

— Не дождешься. Долг твой списан, — спокойно ответил Гектор.

Он выглядел оглушенным новостью.

— Ариадна жива, — ошеломленно прошептала Катя. — Гек… ох… тогда все наши прежние версии…

— Зашибись… — Гектор глядел прямо перед собой.

— Но я же вам говорил! — воскликнул Серафим. — Вы меня убеждали: она отправилась с нами тогда на Кручу! Но я ведь вспомнил, как она выглядела внешне, когда я ходил с мамой в школу танцев. Как же я мог забыть ее, если бы она поехала с нами, с отцом?!

— А кто же тогда похоронен в могиле у карьера? — растерянно, почти испуганно спросил Полосатик-Блистанов. — Черт побери! Чей труп мы откопали?!

Глава 35

Деревянное зодчество

«Полосатик уже спрашивал, чье тело в могиле у карьера… В тех же интонациях, теми же фразами… И я ему отвечала весьма уверенно: мы нашли мертвую Ариадну. Но что я скажу теперь?» — Катя ощущала разброд и шатание внутри. Но видела по лицам Блистанова и Серафима: они ждут от нее немедленных объяснений.

— Мы все ошиблись, — произнесла она. — Ариадна Счастливцева жива. В той могиле кто-то другой.

— Кто? — спросил Серафим.

— Я не знаю, — честно призналась Катя. — Мертвец похоронен больше десяти лет назад, возможно, она… покойница вообще не имеет отношения к нашему делу.

— Имеет она отношение. — Гектор потянулся через стол, взял Катю за руку, крепко сжал, ободряя. — Просто она не Ариадна, на которой мы зациклились сразу. Женщина с другим именем и иной судьбой.

— Да, Ариадна тогда осталась на стоянке у супермаркета. — Катя сама сжала руку мужа, благодаря его за поддержку в миг полного крушения всех версий и планов. — Ваш отец, Симура, и она расстались по-хорошему. А затем она покинула Тарусу навсегда.

— Ты супермаркет помнишь, самурай? — поинтересовался Гектор. — Я проверил в Сети: в Тарусе несколько магазинов. Отец отправился с тобой покупать туалетную бумагу и выпивон. Где он затаривался обычно горючим, а?

— Папа дорогой алкоголь всегда ящиками привозил из Москвы, из «Азбуки вкуса», — тихо ответил Серафим. — У нас дома хранился запас. Поэтому мама и спилась. Продукты у нас дома всегда были с фермы и рынка, свежие. А лакомства и деликатесы тоже из Москвы. Я не помню супермаркет, я помню лишь… тележку, я сам катил ее по торговому залу… холод кондиционеров… мне было хорошо, прохладно… а на улице — жара…

— Время до темноты есть, три больших супермаркета в Тарусе до девяти и десяти работают, я проверил. Скатаем прямо сейчас в Тарусу, а? Глянем на месте, — предложил деловито Гектор. — Чем горевать о крахе предположений и умствовать бесцельно, проветримся? Вдруг свежие идеи возникнут, исходя из локации? А нет — потом в баре посидим. Еще гульнем.

Гектор помог Кате загрузить тарелки в посудомойку. Они покинули застолье на веранде и отправились в Тарусу. Гектор попросил Серафима оставить мотоцикл у коттеджа — больно приметный. Серафим устроился на заднем сиденье рядом с Полосатиком-Блистановым, тот отодвинулся от него снова подальше, словно от заразного. По пути Гектор поглядывал в мобильный — трекер, поставленный на кроссовер Ишхана Рустамзаде, пока не подавал сигналов, машина оставалась у продуктового магазина.

Они сначала привычно проехали по главной улице Тарусы почти до набережной и свернули налево — мимо городского парка. Впереди замаячил одноэтажный универсам из стекла с красной вывеской. Серафим глядел на него через окно, а затем покачал головой. Нет…

Двинулись дальше в паутине дачных улиц. Миновали высокий забор музея агронома Ракицкого, уже знакомый Кате. Еще один универсам, с зелеными колоннами и обширной парковой. И Серафим решил зайти в торговый зал. За одиннадцать лет многое, наверное, изменилось. Симура покружил по торговому залу и пожал плечами — «нет, не узнаю ничего, увы».

— Давайте позвоним вашей бабе Рае, — предложила ему Катя. — Она уж точно скажет, в какой супермаркет тогда ездила и видела вашего отца с Ариадной.

— Он должен попытаться вспомнить сам, — возразил Гектор. — Бабу Раю оставим на крайний случай.

Сверился с навигатором и вырулил на улицу, ведущую к окружной Тарусы. Добрались уже в темноте до местного торгового центра, где находилось сразу два сетевых супермаркета. Еще одна большая парковка… Серафим глядел на огни вывесок, облепивших здание.

— Кажется, все же второй, — тихо молвил он. — Но торговый зал тоже изменился.

— Подобно дедовской избушке на Круче, да? — усмехнулся Гектор.

Они вернулись на окружную. На перекрестке у поворота на магистральную дорогу светилась вывеска продуктового магазина с парковкой. Симура скользнул по нему отсутствующим взглядом и промолчал…

Проехали мимо деревенских домов в палисадах, миновали автозаправку, стоянку для дальнобойщиков, придорожное кафе-столовую. Дорога вновь уводила в сторону дачных улиц, в темноту с редкими фонарями…

— Стойте!

От крика Серафима — пронзительного, громкого — у Кати заложило уши. Гектор дал по тормозам. Симура распахнул дверь и выскочил из «Гелендвагена». Он ринулся назад, к строению, еле освещенному придорожным фонарем. Они его пропустили и не заметили даже, но Симура…

Он застыл перед окутанным вечерним сумраком домом — заброшенным, старым, нежилым, с зияющими провалами окон, лишенных стекол, вросшем в землю среди бурьяна и чертополоха.

— Вот же он! — Симура тыкал пальцем в развалюху. — Наш дом на Круче… Но почему он… здесь, не там?!

Деревенский дом — пятистенок с покосившимся крыльцом. Остатки голубого колера на серых, сгнивших от непогоды стенах. Три больших, широких окна, и все с резными наличниками удивительной красоты. Ни время, ни дожди, ни снег не уничтожили истинный шедевр крестьянского деревянного зодчества. Серафим словно сомнамбула двинулся через заросший палисадник, лишенный забора, к руинам… собственной галлюцинации воспоминаний. Он прикоснулся рукой к стене с облупленной голубой краской, погладил деревянное кружево наличников.

— Наш дом на Круче, — повторил он. — Точь-в-точь… каким я его помню.

— Ты сказала: дом где-то существует, — шепнул Гектор Кате. — Изба из кошмара. Заброшенная… Никаких следов огорода или сада вокруг. Нежилое помещение. Стоит прямо у проезжего тракта… Что же здесь было раньше? Одиннадцать лет назад?

Они с Катей оглянулись — и спросить не у кого.

— Столовка для шоферов вполне современная, сетевая. — Гектор кивнул в темноту. — Заглянем вместо бара, раз подобный расклад? Вдруг они в курсе судьбы хибары-призрака?

Но им потребовалось время: Серафим никак не желал покидать свою галлюцинацию из ложных воспоминаний. Путаясь в сухой траве, спотыкаясь о рытвины, он медленно обошел голубой дом с резными наличниками вокруг, забрался на крыльцо, распахнул дверь. Кате показалось — он совершает некий ритуал, почти мистический… Но изнутри нестерпимо завоняло плесенью и… застарелой мочой. Проезжающие-путешествующие, особенно в темное время суток частенько использовали волшебную пряничную избушку из кошмара его детства в качестве уборной.

В сетевой столовке всей компанией двигались вдоль прилавка со снедью на тарелках: взяли горячий чай Кате и потрясенному, находящемуся почти в шоковом состоянии Серафиму, приторный компот Полосатику-Блистанову и суп-харчо Гектору, не устоявшему перед первым. Действовали по проверенному принципу: сначала купить, потом расспрашивать.

— Симпатичный домишко на трассе с ажурными наличниками чуть подальше — прямо экспонат из музея деревянного зодчества, — сообщил Гектор солидной полной кассирше, расплачиваясь картой за всех. — Не знаете, не продается хозяевами?

— Чайная-то бывшая? — Пышка-кассирша с вишневой помадой на губах пожирала глазами высокого статного незнакомца. — Кто ж ее купит, гнилье сплошное.

— Чайная для дальнобойщиков? — Гектор ослепил ее улыбкой. — Сельская? Колхозная? Давно, наверное, ее прикрыли?

— Сто лет назад. — Кассирша следила подведенным глазом за Катей: «Твой мужик, товарка, шибко классный? Не свободный?» Засекла обручальные кольца на их руках.

— Одиннадцать лет назад чайная еще работала? — вежливо спросила у нее Катя, собственнически кладя на поднос Гектора ложку для супа харчо.

— Ага. Шоферня гудела в ней вечерами, самогон глушила, — ответила кассирша. — Я еще школьницей помню: нальют зенки, налакаются спиртяги — вроде «почаевничали» они, а после в кювет кверху колесами летят.

— В чайной было самообслуживание? — Гектор улыбался ей, провоцируя на тотальную откровенность. — Или работали подавальщицы?

— Когда я в школе училась, подавальщицы. — Кассирша, возрастом под полтинник, буквально околдованная обаянием Гектора, таяла. — А позже — эти… официантки. Хостес. Вертихвостки. Если не сказать хуже.

— Нет у вас плюшек с корицей для моей обожаемой жены? — осведомился Гектор.

— Не держим, — отрезала кассирша, сразу поджав накрашенные губы. И, заколыхавшись на стуле, потянулась к лотку с выпечкой. — Вот, нате! Сочник для нее. Вчерашний.

— Чайная, — констатировал Гектор, когда они заняли дальний стол. В кафе то и дело заходили водители с автозаправки. — Слыхал, самурай?

— У меня не укладывается в голове. Это же наш дом с Кручи! Бабушки Рады и деда Ильи! — Симура аж ударил кулаком по столу.

— Вы были в чайной, — обратилась к нему Катя. — Пейзаж Левитана и чайная — старинная, голубого цвета, с очень красивыми наличниками… Они словно язва у вас в мозгу. Гек, — она повернулась к мужу, — помнишь, Милон Поклоныч нам про чайную упоминал? Туда наведывался Буланов. Вдруг он и вас, Серафим, привозил?

— Опер? Меня? В наш настоящий дом на Круче? — Симура подался вперед.

— Нет, сюда, на шоссе. В чайную, — мягко поправила Катя.

«Нечто еще вроде связано с чайной…» Но… тщетно, фантом ускользал: Катя и сама была сильно взволнована столь неожиданным поворотом событий.

— Ладно, самурай, не парься. Почаевничай. — Гектор придвинул к Симуре картонный стакан чая с пакетиком. — А мне суп наконец-то! Все же не зря мы скатали в Тарусу, а?

— Шиза твоя всем уже во! — Хмурый, недовольный Полосатик-Блистанов обернулся к Серафиму и чиркнул себя ребром ладони по горлу. — Достал ты нас.

— Отвали, — огрызнулся Симура.

— Не пререкаться, — утихомирил их Гектор. — Катенька…

— Да, Гек. — Катя глянула на мужа.

— Не выдернуть ли на связь смурного старичка из прозекторской, а?

— Сивакова? Я хотела дать ему достаточно времени для справки у коллеги, ждала от него мейла.

— Он жмуриков своих навскрывается до потери пульса, после наклюкается и запамятует, — усмехнулся Гектор. — Он и по телефону порой респондентов путает.

— Хорошо, Гек. Вернемся в Кукуев, я ему позвоню.

И Катя набрала номер Сивакова, включив громкую связь, едва они вошли в коттедж на излучине.

Сиваков ее опять не узнал! А потом снова обрадовался:

— Молодоженам пламенный привет! А твоему полковнику Борщову, Катя, двойной от меня.

— Простите за беспокойство, — Катя слышала фоном на том конце гул голосов и шум застолья, — я не вовремя?

— Родня жены на дачу понаехала, — пожаловался Сиваков, явно подшофе. — У меня выходной в кои-то веки, а они всем кагалом… Полковник Борщов! Гектор, дорогой мой…

— Слушаю вас внимательно, коллега, — моментально откликнулся Гектор по громкой связи.

— К черту, к черту всю родню гоните от семейного очага! Бедлам у меня на даче воцарился с утра. А они еще с ночевкой норовят! — слезно пожаловался Сиваков в подпитии и сразу привычно переключился на дела: — Катя, я звонил в калужское бюро, переговорил насчет неопознанного трупа из Кукуева. Намекнул: сведения для установления личности помогут. Труп женщины хрупкого телосложения, роста 154 сантиметра, возраста примерно от 18 до 22 лет. Учитывая скелетирование останков в завершенной фазе и полный распад костного скелета — привезли на судмедэкспертизу все же отдельно: череп, позвонки, ребра, берцовые кости и остальное, — давность смерти свыше десяти лет. Но менее пятнадцати, учитывая состояние остатков волосяного покрова на черепе и мумифицирование фрагментов скальпа.

— На костях или на черепе не обнаружено ран или следов от огнестрельного оружия? — сразу уточнила Катя.

— Нет, в погибшую не стреляли.

— Тогда причина ее смерти?

— Механическая асфиксия, — ответил Сиваков. — Абсолютно точно. У нее сломана подъязычная кость и повреждены шейные позвонки. Признаки удушения налицо, когда делается захват горла обеими руками с нажимом большими пальцами под подбородок. Классический почерк маньяка-душителя во время полового акта. Или без оного, если маньяк замещает асфиксией интимный контакт с жертвой. Но в практике случаются и непреднамеренные убийства подобным способом, когда партнеры добиваются более острых ощущений при оргазме.

Катя горячо поблагодарила Сивакова, отключилась, глянула на мужа и…

Серые глаза Гектора темны от расширившихся зрачков. Он отвернулся, словно не желал показать им, всем троим, свое состояние после услышанного о «непреднамеренном убийстве»… удушении…

Катя впоследствии уверилась: все происшедшее с ними в дальнейшем с подачи Гектора — плод именно его острых внутренних переживаний из-за неосознанного нападения на нее, Катю, в пограничном состоянии полусна после концерта и столь памятной и знаковой для них обоих Пятой симфонии Малера.

— Молодая совсем девица, — хмыкнул Полосатик-Блистанов. Он не обратил внимания на помрачневшего Гектора Троянского, воззрился на Серафима: — Ты, жулик, отвечай, ну! Кто она есть? Жертва?!

Симура молчал. Но выглядел напряженно и отстраненно после столкновения в реальности с «настоящим домом на Круче» из ложных воспоминаний, оказавшимся бывшей чайной.

У Гектора зазвенел мобильный.

— Трекер, — объявил он. — Ишхан закрыл магазин до утра. И движется… — он следил за трекером на экране, — в направлении Птичьего мыса.

— Все же он живет у Тиграна, — сказала Катя.

— Не думаю. Наверное, где-то еще. А к своему родичу он срочно двинул после моих вопросов. Тормознул. Стоп машина. — Гектор справился с навигацией и картой, сопоставляя местоположение трекера. — Он у дома Тиграна… поспешил к хозяину держать совет. Ишхан, возможно, помнит, кто чуть не сбил его тогда на дороге рядом с Кручей. Мог определить по машине. Я ему в горячке проговорился насчет ДТП. И он усек: давний случайный свидетель начал болтать об опасном. — Гектор сунул мобильный в задний карман брюк. — Пока все зависло на паузе на Птичьем мысу. Но если он выползет и отправится на ферму…

— Убивать Восьмибратова? — ахнула Катя. — Ты думаешь, он… они с Тиграном… Но Ишхан тогда тоже был ребенком! Двенадцатилетний мальчишка!

— Вопрос у меня: засек ли он Восьмибратова через несколько дней после убийства на автозаправке, когда Тигран лично тайком увозил его, пораненного, с перебинтованной головой прочь из Кукуева? Если вдруг ночью наш карабахский пленник рванет на ферму или еще куда-то… Восьмибратов ведь живет в ином месте, не возле своего коровника… я его остановлю. — Гектор оглядел разом притихший свой маленький отряд. — Итак, Сеня и ты, Серафим… вы переночуете здесь. При контакте с Ишханом вы мне оба понадобитесь. Устраивайтесь на кухне — один на диване, другой на полу, кидайте жребий. В душе горячей воды хватит на всех.

Глава 36

Гордиев узел

Не успел Серафим первым принять душ, как ему позвонила генерал-майор полиции в отставке Раиса Козлова.

— Любовь моя! Ты даже не представляешь, сколько всего на меня навалилось сегодня! Сейчас не могу пока сказать. Позже, когда все выясню сам! — Серафим, зажав мобильник между щекой и плечом, застегивая молнию кожаной куртки, стремглав выскочил на улицу — любезничать с генеральшей.

Полосатика-Блистанова аж перекосило.

— Я с ним в кухне спать не собираюсь! — выдал он мятежно.

И точно, покинув ванную, вытирая мокрые рыжие кудри капюшоном от худи, он тоже отправился на улицу к своей машине и устроился в салоне. Симура, закончив любовную беседу, попросился ночевать в «Гелендвагене», и Гектор и Катя, конечно, ему разрешили. Гектор проверил мобильный: время перевалило за полночь, но трекер по-прежнему не сигналил.

— Задерживается Ишхан у хозяина, — объявил он, устраиваясь сидя в кровати, откинувшись на изголовье.

Катя погасила свет, подошла к окну опустить рулонную штору. В салоне «Гелендвагена» темно, Симура уснул на заднем сиденье. В салоне блистановской «старушки» мерцал огонек. Полосатик, приладив полицейский фонарик над зеркалом, корпел над ноутбуком.

— С чат-ботом ИИ советуется, что делать? И кто виноват? — сообщила мужу Катя, зорко вглядываясь в ночь.

Гектор засмеялся и сразу стал снова серьезным:

— Иди ко мне.

Она легла рядом, положила голову ему на грудь. Он обнял ее обеими руками.

— Помнишь, Евдоха сказала: Елисеев Аксинью в постели едва не задушил, — произнес он хрипло. — И Раиса Фабрикантша тоже упоминала про склонности своего бывшего.

— Гек… — Катя приподнялась, заглядывая ему в глаза.

— Что?

— Я знаю, о чем ты думаешь. Это никакого отношения к нам не имеет.

— У безымянной покойницы сломана подъязычная кость и шея свернута.

— Пусть так. Но я жива. Я с тобой. Здесь. Да, рефлекс был твой, в прошлом служивший тебе защитой, но ты меня от него уберег. Не поранил. Не задушил. Остановился. Даже сравнивать нельзя наше с тобой и это, между прочим, еще даже не проясненное, а весьма смутное, из области догадок. С нашим мы справимся, с худшим справлялись вместе. Ты вон какой у меня мощный, смелый, умный, но… совершенно безбашенный. Гектор Троянский. И потом, твоя тибетская печать… Сила!

Гектор улыбнулся печально, перебирая пальцами ее волосы.

— А если Ишхан не поедет приканчивать фермера? — спросила Катя, переключая его мысли. — У нас есть план?

— Его лавка в восемь открывается, встает он рано, к половине шестого нагрянем к нему в логово. Трекер нас приведет. Если зависнет до утра у Тиграши, двинем прямо к ним. Ишхан не просто свидетель. Он участник событий, пока неизвестных нам. Факт — кровь на сорняках у калитки, виденная Улитой. Другой факт — одежда нашего подопечного тоже была в крови. По группе схожей с отцовской, а вдруг нет? ДНК ведь не смогли определить. Третий факт — Ишхана пацаном исполосовали не в Карабахе, а здесь. Причем произошло нападение в короткий период времени. Восьмибратов утром видел его на дороге целым-невредимым. А через два или три дня после обнаружения тела Елисеева и явления алкашам Серафима Ишхан сидел в машине родича уже с забинтованным лицом. Все вместе наводит на конкретный вывод. Парень сегодня в магазине уперся. Он ключ ко многим загадкам в деле, и одновременно он же — гордиев узел. Я его предчувствовал, помнишь? Но я гордиев узел… распутаю.

— Как, Гек?

— Вот так. — Он страстно поцеловал Катю.

Сигнал…

Но они все равно не смогли оторваться друг от друга, целуясь. И лишь спустя некоторое время глянули вместе на экран.

— Не на ферму он направляется, — шепнул Гектор. — В сторону Выселок.

— К Евдокии Ежовой в гости? — Катя следила за пульсирующей красной точкой, ползущей по карте.

— Выселки — здешний пригород, дома по деревенскому обычаю шеренгой вдоль тракта. А дальше через поле я видел старую котельную и за ней стройку, когда мы Стукачку навещали.

Катя втайне посетовала: она вообще не помнила окрестности Выселок, дом Евдохи и тот бы уже не нашла! А Гектор всю местность разом оценил и запомнил.

— Остановился. — Гектор вновь сверился с картой. — Если Выселки — окраина Кукуева, то он сейчас на окраине окраины.

Они еще немного подождали, следя за трекером. Но алый маркер замер.

— Дома у себя Ишхан. На рассвете его выдернем. А сейчас ты спи. — Гектор не выпускал Катю из кольца своих рук. — Я подежурю.

Катя уплывала в сон: она вновь безмерно устала. День незабываемый, сложный, насыщенный парадоксами, тайнами…

В наполовину закрытое рулонной шторой окно сочились с Оки серые утренние сумерки вместе с осенним туманом.

Катя открыла глаза.

— Пора, — шепнул ей Гектор. Он не спал.

— Гордиев узел не распутывают, разрубают, — заметила Катя, быстро одеваясь. — А ты…

— По обстановке. — Он усмехнулся. — Я — парней будить. Кофе выпьем в пути.

И он успел все: скомандовать мирно сопевшим, видевшим сорок пятые сны Симуре и Полосатику: «Подъем!» — и заварить растворимый кофе в большой термос. Катя, суетясь, лишь бумажные стаканы с собой прихватила.

— А мне мать вчера поздно позвонила, — похвалился Полосатик-Блистанов, прихлебывая черный кофе, когда они ехали к Выселкам. — Озаботилась: куда я пропал?

— Я ее вчера попросил тебе звякнуть, чтобы ты не бесился, — вставил сидевший рядом с ним на заднем сиденье Серафим.

Полосатик-Блистанов поперхнулся кофе.

— Я ей: «Мама, скоро ты прилипалу прогонишь взашей?» — уже совершенно иным тоном выдал он.

— И ее ответ? Мне интересно, — усмехнулся Симура, ладонью откидывая вьющиеся темные волосы со лба.

— А мать мне: «Не лезь в мою личную жизнь, сын. После тридцати пяти лет выслуги и каторжной работы я имею право на простое женское счастье». — Арсений и хотел бы соврать, да не смог: передал диалог с матерью буквально. Повернулся к Серафиму: — Ты, очковтиратель, вроде у тебя ложные глюки пиявками к мозгам присосались, да? Конфабуляция… Я все про нее вчера погуглил в Сети! Не твой случай. Катя, к моему великому сожалению, вы ошиблись в оценках. Он просто нам заливает, разводит нас бессовестно! Ты все помнишь, Серафимчик. Ты пацаном таскался в чайную. Зачем? И с отцом в супермаркет. Бубнил про зал торговый и тележку, кондиционер… Какое место было раньше, а? Чайная или магазин? Магазин или чайная? Ариадну Счастливцеву папик твой оставил на стоянке тогда. И она жива. А мертвая девица откуда взялась? Ариадна контачила с покойницей? Не пялься на меня тупо! Отвечай!

— Что такое конфабуляция? — растерянно спросил Серафим.

Катя и Гектор переглянулись.

— Это, самурай, словно в «Гамлете»: «Я безумен только при норд-норд-весте». А когда южный бриз, ты отличаешь сокола от цапли, — спокойно, сочувственно пояснил Гектор. — Выселки. Трекер к котельной через поле ведет. Где-то есть проселок, тропа туда. Ишхан ведь на тачке катается.

И точно: через пару минут они увидели съезд на проселок, вившийся лентой в еще не убранных полях кормовой свеклы, раскисший от дождей. Гектор круто свернул, прибавил скорость — фонтан грязи из-под колес «Гелендвагена»!

— Я его в магазине рассмотрел, — продолжил Гектор задумчиво. — Шрам на щеке у него не от ножа вроде. Не похож. А на ладони — точно не ножевой, рваный. Он рукой хватался за что-то, защищаясь.

Катя вспомнила протокол осмотра места убийства.

— Битое стекло от водочных бутылок… и много! Во дворе дома ведьмы полиция тогда обнаружила и в протоколе это отразила. Гек, мы читали про осколки.

— Тогда очень крупный осколок. Например… отбитое горлышко от бутылки. Порой оно страшнее финки, — произнес Гектор.

Миновали мрачную старую котельную. Пустой барак для рабочих. Впереди возникло небольшое одноэтажное кирпичное здание, похожее на контору, в строительных лесах, с новой гофрированной крышей. Возле — блоки, мешки с цементом, столбы для ограды и сетка-рабица, сложенная у стены. Похоже, бывшую контору переделывали под просторное жилье. Чуть в стороне — бытовка. От нее отъезжала «Киа». Алый маркер на экране мобильного Гектора вновь запульсировал.

Гектор преградил внедорожником путь кроссоверу Ишхана — тот уже куда-то собрался ни свет ни заря. И выпрыгнул из «Гелендвагена». Ишхан тоже вышел из машины.

— Продолжаем разговор, — объявил ему Гектор.

Катя, Серафим и Блистанов, покинув машину, приблизились к ним. Катя огляделась — место уединенное. Со стороны проселка их сейчас заслоняло здание заброшенной котельной.

— Чего приперлись? — грубо бросил Ишхан. Его кавказский акцент от волнения стал более заметным. — В магазине приставали. И домой ко мне теперь сунулись. Я вас не звал. Убирайтесь!

— Хата твоему родичу принадлежит? — игнорируя его неприветливость, осведомился Гектор, кивая на контору в строительных лесах. — Подобно многому в Кукуеве? Тигран тебя сюда поселил? Слышали мы, что арендованный магазин он вскоре подарить тебе вознамерился. А хата — тоже подарок? Или плата за старую услугу? Или за молчание? Откупается Тигран от тебя, парень?

— Не твое дело. Все это наши семейные вещи, — отрезал Ишхан. — Проваливайте! А не то я полицию вызову. Вы кто вообще такие?

— Вчера ночью тебе Тигран сообщил, кто я, и кто моя жена, и кто капитан полиции Блистанов. Четвертого ты отлично знаешь. Да, наверное, и не вчера справки наводили вы на пару, а гораздо раньше, едва мы появились в вашем богоспасаемом Кукуеве.

— Кукуев не мой, — ответил Ишхан и спародировал горько: — «Мы люди не местные».

— Я много раз был на Кавказе. Я там воевал. Жестокость и благородство, варварство и доблесть, месть и милосердие — все вмещает блистательный Кавказ. — Гектор шагнул к Ишхану, но тот отступил в сторону, держа дистанцию. — Тебе внешность изуродовали не в родных горах. Все случилось здесь одиннадцать лет назад. И ты тогда был маленьким пацаном — жертвой междоусобной войны, одиноким сиротой в чужой стране, пригретый… расчетливым, хитрым типом, сделавшим тебя невольным соучастником преступления. Убийства. Ты достаточно видел и немало знаешь. И ты до сих пор живой. А мог бы уже кормить червей, потому как твой родич Тигран…

— Ты идиот! — Ишхан внезапно начал смеяться — все громче, громче. — Про тебя слухи в городе — ты суперкрутой. Почти Хантер-киллер. Вроде полковник бывший. А ты… просто осел!

— Оскорблениями ничего не добьешься, — спокойно парировал Гектор. — Одиннадцать лет назад Тигран тебя, раненого, спас, увез от здешней полиции… от бдительного, но упертого майора Буланова. А сейчас и майор — покойник. Чуть жареным запахло — и твой родич его убрал. Буланов, возможно, подозревал… И до него слухи доходили о ДТП на дороге на Кручу, где ты едва не погиб. Буланов делал ложные выводы одиннадцать лет назад по ряду личных причин, зациклившись на Серафиме, а сейчас мог все и переиграть… Но не успел. Его грохнули. Я к тому, Ишхан, что старое дело-то усугубляется новым убийством. И ты уже взрослый. С тебя иной спрос. А тогда ты был мелкий. И любые твои действия законом не наказуемы из-за недостижения тобой возраста ответственности. — Гектор почти уговаривал Ишхана Рустамзаде.

Катя слушала мужа: «Гек пока еще осторожно распутывает свой гордиев узел, но когда же начнет… разрубать?»

— Если в дело сейчас вмешается полиция, для тебя, по сути мигранта, все закончится скверно, — продолжал Гектор. — А мы не полиция. Мы вольные стрелки. Я хочу от тебя немного. Я хочу знать известное тебе. Что ты видел и пережил тогда двенадцатилетним мальчишкой, подобно ему. — Гектор кивнул на Серафима, и тот…

Словно у чайной, Серафим сомнамбулой двинулся на Ишхана. Кате вдруг показалось: он повторяет некие свои прежние действия… чисто автоматически, машинально, бездумно… При этом сознание его будто спит… Ишхан резко отпрянул в сторону. Сунул руку в карман ветровки.

— Я хочу знать, кто тебя порезал, — продолжил Гектор. — Мне известно, кто бинтовал твои раны, не обращаясь к здешним врачам, и увозил тебя ночью тайком на тачке. Тигран, твой родич и хозяин. Но кто тебя располосовал? Произошло все непосредственно после ДТП… У дома ведьмы? Ты же туда мчался на своем велике? Ты добрался?

— Пошел ты! — Изуродованное шрамом лицо Ишхана исказилось.

— Нет. Считай, я у тебя в гостях, горец. И я не уйду без ответа. Не в моих правилах. — Гектор покачал головой. — У калитки той… помнишь калитку, мальчик? У калитки траву залила кровь… твоя? На нем, — новый кивок на застывшего Серафима, — тоже была кровь. Твоя, Ишхан? Кто нанес тебе раны? Кто на тебя напал? Кто стрелял?

Все дальнейшее произошло в доли секунды. Симура, словно включившийся робот, вдруг вскинул обе руки и разом опустил — жест поразительный, словно он схватил нечто в каждую руку и резко ударил предметами… Обо что?!

Ишхан сдавленно взвизгнул — и выдернул из кармана ветровки нож с выкидным лезвием. Направил клинок на Серафима.

— Всегда хотел с тобой расквитаться, тварь! — заорал он заполошно. — Из-за тебя я стал…

Замахнувшись ножом, он попытался поразить Серафима прямо в лицо. Гектор рванулся к ним. Ударил ногой по голени не Ишхана — Серафима, сбивая его с ног и уводя в падении от ножа. Симура неловко грохнулся на бок. Промахнувшийся Ишхан с ножом бросился уже на Гектора. Тот гибко уклонился. Левой рукой вроде бы ударил Ишхана в солнечное сплетение, но применил обманный прием, не касаясь его, остановив свой кулак в сантиметре от тела парня, согнувшегося чисто инстинктивно в защите от страшного выпада. Ребром правой руки Гектор, казалось, едва лишь коснулся его шеи.

Ишхан, не издав ни звука, мешком рухнул на траву к его ногам.

Гектор наклонился, проверил его пульс под ухом.

— Отключил его. Он скоро очнется, — объявил он и легко вскинул тело Ишхана себе на плечо.

Руки карабахского пленника и его темноволосая голова свесились вниз. Гектор донес его до машины и затолкал на заднее сиденье.

— Сеня, лови перчатки, забирай его нож. Ты со мной садись назад с той стороны, — скомандовал он, бросая Блистанову резиновые перчатки из баула. — Катя, ты опять за рулем. Симура! Очнись!

Серафим безропотно повиновался Кате, когда она потащила его к машине, помогая сесть на переднее сиденье. После своего странного, необъяснимого жеста он странствовал где-то далеко по своему личному Аиду — преисподней конфабуляции — среди призраков и теней прошлого, затуманенного ложными воспоминаниями.

— Едем с «карабахским пленником» прямо к его хозяину, — заявил Гектор. — Продолжим весьма интересную беседу вместе с ним.

— Мы сейчас знаете чем занимаемся? — осведомился тревожно Полосатик-Блистанов, в перчатках аккуратно пакуя нож в пластиковый пакет по укоренившейся привычке в отработке вещдоков. — Совершаем уголовное преступление организованной группой. Похищение человека. Статья…

— Нет, — возразила Катя, осторожно выруливая на проселок. — Воспрепятствовав агрессивному поведению нападавшего, причинив ему в ходе задержания легкие телесные повреждения, — я цитирую сухой язык полицейского протокола сейчас, Арсений, я много раз так поступала, работая в пресс-службе. Мы везем Ишхана Рустамзаде к его родственнику. Не похищение, а продолжение расследования по горячим следам причин его немотивированной вооруженной агрессии в отношении потерпевшего Серафима, на которого Ишхан сам первый напал с холодным оружием, наверняка официально не зарегистрированным.

— Сеня, слыхал? Моя обожаемая жена! — И Гектор, для охраны карабахского пленника расположившийся сзади, восхищенно показал Кате в зеркало большой палец.

Сползший слегка с сиденья Ишхан привалился к нему боком. Будто доверчиво прикорнул у него на плече.

Глава 37

Пленник

В Кукуеве до всего рукой подать, но дорога на Птичий мыс показалась Кате долгой. Время уже перевалило за шесть утра. Света не прибавилось, напротив, с Оки пришел густой туман и окутал округу: пляж экоотеля, коттеджи, шоссе. По молочной реке в кисельных берегах они и достигли ворот особняка Тиграна Тараняна. Ни дома, ни сада не видно во мгле — лишь глухой забор. Катя посигналила.

В тумане бесшумно распахнулась калитка. Тигран появился на пороге.

— Вы? — Он вглядывался в очертания внедорожника. — Ко мне спозаранку? Надумали подписать договор на постройку тибетской садовой бесед…

Он осекся, узрев Гектора, выпрыгнувшего из машины, вытащившего Ишхана, до сих пор не пришедшего в себя. Гектор вскинул его тело на плечо, словно боевой трофей…

— Ваш воспитанник напал с ножом на Серафима, пытался поранить ему лицо, — в окно внедорожника обратилась к Тиграну Катя, оставаясь пока за рулем. — Мой муж его обезоружил. Ишхан скоро очнется. Мы все решили пока не вмешивать полицию, а сначала привезти его к вам домой.

— Есть разговор к вам, Тигран, — заявил Гектор. — Насчет нашего домика тибетского и… всего остального. Догадайтесь, о чем я.

— Заезжайте на участок. Не мозольте глаза соседям, — произнес Тигран.

Он открыл ворота, Катя медленно тронулась вперед. Гектор, легко неся на плече Ишхана со свесившимися вниз головой и руками, шел рядом с машиной. На участке Катя, Блистанов и Серафим (ни появление Тиграна, ни туман, ни нож разящий в руках сверстника, ни падение на землю, спасшее его от увечья лица, не вывели его из странного, фантастического заторможенного состояния). Блистанов подтолкнул его, и Симура чисто механически зашагал по садовой дорожке, волоча ноги.

Тигран повел их в дом. В окнах просторного холла на первом этаже металлические ролл-ставни оказались опущенными: хозяин, уезжая на фабрику, страшился воров. В холле царил полумрак. Тигран зажег одну-единственную настольную лампу. Гектор сгрузил Ишхана на кожаный диван. Его покрывала тигровая шкура. Облезлая, старая, но настоящая. При виде желтых оскаленных клыков тигриной головы и стеклянных глаз хищника Кате внезапно пришли на ум слова Светланы Жемчужной о чисто византийском коварстве ее прежнего ухажера Тиграна.

— Что стряслось? — тихо спросил он. — Серафим, почему он на тебя напал с ножом?

Симура и ухом не повел. Ноги его вдруг подогнулись, и он осел на пол рядом с диваном, положил руку на тигриный хвост, спустившийся с кожаных подушек. Непроизвольно сжал в кулаке — поймал тигра за хвост…

— Он вам не ответит. Он на грани конфабуляции. — Гектор встал рядом с Ишханом, отсекая его от Кати. — Малоизученный психический феномен. Спасший его разум после страшных событий, происшедших с ним, его отцом и вашим родичем, тогда тоже мальчишкой, на Круче одиннадцать лет назад. И вами, Тигран. И вы были тогда вместе с ними.

— Вы с ума сошли! Что вы несете! — воскликнул Тигран.

— В прошлый раз вы нам бессовестно солгали, — продолжил Гектор. — Ишхана Рустамзаде не уродовали в родных горах на азербайджано-армянской границе. Он получил раны на лице и руках здесь. И вы отлично знаете, где и при каких обстоятельствах. Его видели на велосипеде по дороге к дому ведьмы в тот день. А после, уже с забинтованным лицом, — в вашем «крузаке», когда вы спешно увозили его из Кукуева — от полиции и ее вопросов.

— С нами здесь капитан Блистанов, — подхватила Катя. — Он в отпуске. Но все равно при исполнении. Мы с мужем еле уговорили его после инцидента с ножом не вызывать на место происшествия местных коллег и не сдавать им вашего родственника с финкой.

— Вам бы лучше правду нам изложить, гражданин Таранян, — вставил свои пять копеек и Полосатик-Блистанов суровым тоном «настоящего полицейского». — Факты не в вашу пользу. Старое дело — это одно. Но в Кукуеве зверски убит мой коллега майор Буланов.

— В Кукуеве говорят, что уже задержали из-за убийства Буланова мужа его бывшей любовницы-прокурорши, — быстро возразил Тигран. — Гурмыжского посадили! В курсе вы, всезнайки приезжие, наверняка, кто он и кем когда-то доводилась Буланову его покойная супруга. А Гурмыжский недавно лишь из тюрьмы освободился, куда его Кроликовод из-за своей Руфины Барыни упек!

«Барыня Руфина — прозвище Гурмыжской. — Катя смотрела на тигровую шкуру Тиграна Тараняна. — И до сих пор оно на слуху здесь, а сама Барыня-прокурорша… давно на кладбище».

— Наш друг абсолютно прав. Факты не в вашу пользу, Тигран, — почти сочувственно изрек Гектор. — Именно вы сорвали весь банк после смерти школьного товарища и компаньона Гены-цыгана. Все вам досталось. Вас годами в Кукуеве исподволь подозревали в его устранении. Без улик, без доказательств. А сейчас они есть. Он — главное доказательство. — Гектор кивнул на распростертого на диване Ишхана. — Ваш витязь карабахский в тигровой шкуре. Тогда — пацан двенадцатилетний, но кладезь ценнейшей информации.

— Вы с ума сошли! — повторил Тигран, уже теряя самообладание. — Я не убивал Гену! Серафим! Да взгляни же ты на меня! Я не убивал твоего отца!

— Не кричите. Не врите, — оборвал его Гектор. — Ваш маленький воспитанник был ранен, пострадало его лицо, а вы тогда даже не отвезли его в здешнюю больницу! Его бы зашили, сделали ему пластическую операцию, спасли бы от уродства. Но вы побоялись вмешивать врачей, сами его кое-как перевязали и поволокли в Карабах или, возможно, с рук на руки передали родне где-то подальше от Кукуева, а родственники спрятали Ишхана в Шуше или Степанакерте на долгие годы. Если бы вы не замочили вашего компаньона Елисеева, разве бы вы так поступили со своим приемышем?

— Я оказался в ловушке! Мне не оставили выбора!

— Выбор есть всегда, — наступал Гектор. — Вы сделали свой тогда. Отвези вы мальчика с порезами в больницу в Тарусу, врачи бы сами сразу позвонили в полицию, вас бы начали допрашивать и все всплыло: его поездка на велосипеде на Кручу и… Что там произошло? Ну?!

Тон Гектора… Голос полковника Борщова-Троянского в сирийской пустыне, под ракетным обстрелом отдающего команды…

— Я его не убивал! — закричал Тигран Таранян.

— Пуля… мы нашли пулю… было два выстрела. — Гектор шагнул вперед и сгреб его за грудки. — Ты сначала пытался застрелить школьного друга! Ты промахнулся тогда. И беспощадно добил его ломом, косой, облил горючкой и… спичка! Ты ее швырнул на него. Поджег!

— Нет! Нет! — Тигран, вырвавшись, рухнул на диван рядом с Ишханом. — Это же он в него стрелял!

Катя замерла. Гектор замолчал. Они поняли, кого имеет в виду Тигран.

«Невозможно… невероятно! — вихрем пронеслось в голове у Кати. — А если правда, то… к чему мы все опять пришли?!»

— Кто? — озадаченно спросил Полосатик-Блистанов.

— Он. — Тигран перстом указующим ткнул в карабахского пленника. — Он стрелял дважды и промахнулся. Меня там не было. Все случившееся я знаю лишь с его слов!

Гектор глядел на них обоих. Младшего, в глубоком обмороке, и старшего, казалось, готового лишиться чувств от волнения. Словно оценивал обоих.

— Дальше, — приказал он.

— Мои переживания тогда… вы себе не представляете! — Тигран закрыл лицо ладонями. — И кто вы вообще есть?! Явились сюда, к нам в город, раскопали кучу дерьма… Разбередили все раны… Зачем? Цель-то какая? Журналистка-писательница вы, да? — Он отнял руки и повернулся к Кате. — Вы желаете создать о нас всех книгу? А нашу боль… наши страдания… наши страхи, угрызения совести вы сумеете на ее страницы вместить? Или вы состряпаете детектив-развлекуху на потеху равнодушной толпы?

— Я еще не знаю, — честно призналась ему Катя. — Я попытаюсь описать все. Но получится ли у меня? Хватит ли способностей? Вы спрашиваете: зачем? Мы вас мучаем вопросами, подозрениями… мы же не полиция… Но вы сами при нас объявили Серафиму о полной поддержке в поиске доказательств его непричастности. Вы отступились от тех слов?

— Не столь уж он и невиновен, — отрезал Тигран.

— То есть? — сразу вмешался Гектор.

— Это он изуродовал тогда Ишхана.

Пауза.

Они все вновь потеряли дар речи. Лишь в глазах Полосатика-Блистанова сверкнул огонек.

— Одиннадцатилетний пацан — двенадцатилетнего? Порезал? — спросил Гектор.

— Исполосовал двумя отбитыми горлышками от водочных бутылок. — Тигран покосился на воспитанника. — Хорошо, я вам, в общем-то посторонним чужакам, расскажу все известное мне. Но вы поклянетесь мне здесь и сейчас НИКОГДА не вмешивать в дело полицию!

— Я за всех поклянусь, — молвил Гектор.

Он забрал с придиванного столика коробок спичек, лежавший на узорном подносе вместе с трубкой и пачкой табака. Чиркнул спичкой. Секунду созерцал огонь и… пальцами другой руки медленно погасил его… Знаменитый трюк Лоуренса Аравийского из фильма. Он его воспроизвел по-своему.

Восток… Катя не вмешалась, хотя огонь словно обжег и ее, ведь они были с Гектором одним целым. Восток — Великий, Дикий, не познанный до конца никем. Он, ее муж, лучше знает, как надо на Востоке давать клятву.

И точно! На армянскую душу Тиграна трюк со спичкой произвел неизгладимый эффект.

— И вам не больно?! — прохрипел он.

Гектор бросил обгоревшую спичку на поднос.

— Мое слово — вам. А теперь мы вас слушаем со вниманием. Все подробности. Без утайки и лжи.

— Я приютил у себя Ишхана за год до того рокового лета. Я говорил вам правду про его мать и отца. Но не из-за травли я его вывез из Нагорного Карабаха. А по причине… — Тигран на секунду умолк. — Родня в ужасе мне оборвала телефоны: одиннадцатилетний Ишхан отомстил убийце отца-азербайджанца. Он его убил.

— Мальчишка? — Гектор тоже глянул на распростертого навзничь на тигровой шкуре карабахского пленника.

— Он его застрелил. Нашего земляка, армянина, карабахского ополченца, на глазах соседей. Подошел и выпалил ему в грудь и живот. Дважды. На Кавказе свои законы. Вам, Гектор, наверняка они известны, раз вы посещали наши заснеженные горы с антитеррористическими рейдами. Я пожалел Ишхана, его ожидало незавидное будущее. Земляки меня пугали: он прячет пистолет и может его и с собой прихватить. В Карабахе во время войны было полно разного оружия, кроме того, мужчины повально переделывали охотничье, травматическое под боевое. Когда Ишхан перешагнул порог моего дома, я его — как мужчина мужчину… он же совершил мужской взрослый поступок в свои одиннадцать, отомстив убийце отца, — предупредил: «Сдай мне арсенал». Но он ответил: «Я все оставил дома, в горах». Я не унизил его обыском дорожных сумок. А следовало бы. Через пару месяцев я, вернувшись домой раньше обычного с фабрики, застал Ишхана в его комнате чистившим и смазывавшим переделанный травматический пистолет. Он навинчивал на него кустарный глушитель. Тот самый ствол, из него он и застрелил земляка…

— Ребенок-солдат, — произнес Гектор. — Чем возрастом меньше они, тем ценнее… на Ближнем Востоке, в Африке. Не вызывают подозрений. Я встречал их в Сирии. Но в долинах Арарата?

— Карабахская война была страшной, безжалостной, — тихо ответил Тигран. — Порой не бой, кровавая каша… Все раннее детство Ишхана прошло под знаком междоусобной резни. Я потребовал у Ишхана отдать мне оружие. Но он убежал из дома. А когда вернулся, соврал мне, что утопил ствол в Оке. Он желал меня успокоить, проникся ко мне горячей благодарностью за новую, спокойную жизнь, без стрельбы, крови, взрывов снарядов, здесь, в прекрасном Прибрежье, в лесах… Он меня полюбил, заместив в маленьком сердечке погибшего отца-азербайджанца мной. И я даже не представлял, на что он готов ради моего благополучия. Гена Елисеев в тот год, еще до нашей ссоры, заглядывая ко мне вечерами на бокал армянского коньяка, частенько обещал познакомить Ишхана с Серафимом, взять его на Кручу, на рыбалку… сома ловить… Но затем мы с Геной начали крупно спорить из-за бизнеса. И все происходило на глазах Ишхана, дома. Мы с Геной избегали выяснять отношения в фабричном офисе. Орали друг на друга здесь, в холле, оскорбляли, уличали в воровстве денег. Кучи дерьма мы, прежние школьные товарищи, в гневе и алчности вываливали друг на друга… стыдно вспомнить. Ишхан все слышал. Он начал считать Гену моим заклятым врагом. Последняя наша перепалка произошла, когда Генка явился ко мне требовать ключи от гостевого дома у фермы, куда хотел переселиться вместе с Серафимом от ревнивой жены. Финальную каплю позже добавил я сам: вернулся домой поздно с фабрики, дернул коньяка один и начал жаловаться теням ночным, мол, прежний друг закадычный — подлец и вор, желает меня разорить, пустить по миру… Уехал рыбачить к дому ведьмы, а сам небось уже отправил по электронке письма и формы договора покупателям нашего бизнеса, планирует, вернувшись с Кручи, обобрать меня… Подставить… Уничтожить…

Тигран вновь умолк. Желтый круг от включенной настольной лампы падал на стену у дивана в сумраке закрытых рольставнями окон.

— У Ишхана в тот момент в голове все перепуталось: мои необдуманные жалобы на Гену, его детский ужасный опыт убийства… Он решил избавить и меня от врага, — продолжил тихо Тигран. — Улизнул на велосипеде из дома на рассвете. Тайком. Я его хватился. Мне стало тревожно. Я даже… пошел в его комнату наверху и обыскал сумки, постель. Никакого пистолета с глушителем я, естественно, не нашел. Но места себе не находил, словно предчувствовал. Не в полицию же было мне звонить! Ишхан приполз домой на закате, весь в крови. С рваной раной на лице, залепленной лопухом, и с исполосованными руками. Все дальнейшее я знаю лишь с его слов. Пистолет оказался у него за поясом штанов. Я его изъял, рассмотрел: самодельный глушитель разорвало, а ствол заклинило. Я ему обработал раны. Сам перебинтовал его лицо и руки. Он мне в истерике от боли и страха рассказал жуткие, невероятные вещи! Он добрался на велосипеде до Кручи утром, он знал туда дорогу: все пацаны кукуевские рассказывают страшилки о доме ведьмы. Сообщил: по пути его чуть не сбил чей-то внедорожник, но он спасся, свернув в лес. За забором увидел машину Гены Елисеева, но сам дом казался мертвым, необитаемым, темным. Ишхан легко открыл калитку и проскользнул на участок, спустился по лестнице к лодочному сараю — вдруг враг уплыл рыбачить, но резиновая лодка и катер оказались на месте.

«Все произошло уже после поездки отца и сына в затон у карьера, — подумала Катя. — Елисеевы уже вернулись после ночи у костра… Внедорожник Восьмибратова Ишхан, оказывается, не узнал. Поэтому Тигран и не вычислил опасного свидетеля. А фермер приберегал козыри против него на случай осложнений с продажей ему ферм. Но их не случилось. Тигран отдал ему ферму за приемлемую цену. И Восьмибратов надолго сохранил важные факты в тайне».

— Когда Ишхан поднялся наверх от лодочного сарая и приблизился к дому, дверь внезапно слегка приоткрылась и на крыльцо вывалился Гена… абсолютно пьяный. За его спиной мелькнул Серафим. Гена, по словам Ишхана, прямо с крыльца начал мочиться… ему приспичило. А мой воспитанник… он выхватил ствол и выстрелил в Гену. Попал бы непременно, стрелял-то он с десяти шагов, но пьяный Гена в тот самый миг грохнулся с крыльца, не удержав равновесия. Чудо его спасло. Пьяницам всегда везет. Он даже не заметил Ишхана спьяну, представляете, барахтаясь на траве? И естественно, не услыхал выстрела из-за глушителя. Но Ишхана с пистолетом в руках увидел Серафим. Я не знаю, что стряслось с сыном Гены до появления Ишхана на Круче… но, по словам Ишхана, вид у Серафима был просто безумный. Он напомнил Ишхану волчонка… нет, почти зомби из фильма: волосы всклокочены, а глаза… дикие! Заорав, он спрыгнул с крыльца, нагнулся, выхватил из травы две пустые водочные бутылки и словно с палицами бросился на Ишхана. Тот повернул к калитке, выскочил с участка к своему велосипеду. Обернулся и… вновь выстрелил. Уже в Серафима. Но глушитель разорвало. Он опять промахнулся. А Серафим грохнул бутылками по столбу калитки, отбил оба горлышка и накинулся на Ишхана. Он его полоснул одновременно по лицу и по руке. Ишхан, защищаясь, попытался схватиться за осколок, но глубоко поранил о стекло ладонь, его кровь, хлынувшая из ран, обагрила траву у калитки. А Серафим налетел на него, вцепился… отчаянный, неадекватный, агрессивный до крайности — и вновь ударил горлышком бутылки в лицо, метил в глаза, пытаясь ослепить его… лишить зрения! Я, слушая Ишхана, не мог даже поверить, что наш ангелок Серафим, обожавший задачки по математике, способен на подобное. Но он ведь защищал своего отца от убийцы с пистолетом! И потом, он же цыган, полукровка… Цыганская кровь… цыганская горячка… Они в таборах жестко решают свои дела. Или же он просто был абсолютно не в себе в тот момент, но причины его безумия для меня темны…

Тигран умолк. Сказанное давалось ему нелегко. Он весь взмок. Массировал ладонью сердце сквозь одежду.

— Ишхан тогда вырвался от Серафима, перемазав его в своей крови, и в ужасе бросился наутек в лес. А Серафим ринулся следом за ним. Он гнал его, словно волчонок оленя по чаще — все дальше, дальше… Они кружили по лесу долго. Ишхан признался мне: ему порой казалось, его маленький враг с острыми стеклами-кинжалами отстал, но нет, он вновь и вновь видел его мстительный пугающий силуэт в кустах… Серафим преследовал его безжалостно. Он жаждал Ишхана зарезать, прикончить в чаще… Ишхан пытался и в лесу его подстрелить, но ствол заклинило. Лишь через несколько часов Серафим отстал, видно, заблудился сам в дебрях. А Ишхану повезло: он, чужой в здешних местах, внезапно выбрался на картофельное поле, на проселок. И полями добрался до Птичьего мыса, до моего дома. Окровавленный, напуганный до икоты, сгорающий от стыда за не доведенное до конца убийство Гены и трусливое бегство от младшего Серафима. Как бы вы поступили на моем месте? — Тигран обратился к Гектору. — Обратились бы в полицию? Я — нет. Я его выслушал, наложил ему повязки. И начал названивать друзьям и родственникам из армянской и карабахской диаспор, и на фабрику, партнерам — поставщикам, заказчикам: мне срочно потребовался краткосрочный отпуск для устройства наших с Ишханом дел. А на следующий день в Кукуеве грянула весть: почти одновременно местная шпана наткнулась на Серафима на лесной просеке, он по-прежнему находился в невменяемом состоянии. А старая прощелыга Улита в доме ведьмы нашла полуобгорелый труп Гены с косой, вонзенной ему в челюсть. Но я клянусь вам теперь сам: ни я, ни Ишхан не имеем отношения к его убийству! Когда Ишхан умчался с Кручи, спасаясь от Серафима, Гена был жив и здоров, но мертвецки пьян. Он даже не пришел сыну на помощь! Не разнял их, дерущихся у калитки!

— Ребенок-солдат со стволом с глушителем. — Гектор глядел на Тиграна в упор. — Они всегда на востоке убивают по указке взрослых.

— Но я не посылал Ишхана с его самопалом заваливать моего школьного друга! — воскликнул Тигран. — Он помчался на Кручу тогда по своей воле. Это был целиком его выбор. Он желал мне добра, представляете? Хотел освободить меня от компаньона, разоряющего мой бизнес… устранить моего врага с пути!

— Дальше, — вновь жестко приказал Гектор.

— После обнаружения трупа Гены я с трепетом ждал развития событий. Ждал, когда Серафим заговорит и выложит все и полицейские постучатся в мой дом, требуя допроса Ишхана, и меня потащат на лобное место. Но ничего не происходило. В Кукуеве болтали — у Серафима шок. А опер Буланов всерьез подозревает его самого в убийстве отца. Якобы Серафим ему признался, даже сочинил явку с повинной… И тогда я принял, как мне казалось, единственно правильное на тот момент решение: вернуть Ишхана в Нагорный Карабах. Мало ли что болтал бы Серафим потом про него — мальчик мой, родич мой стал бы здешней полиции недоступен. Но я не мог надолго отлучаться из Кукуева, не навлекая на собственную голову подозрений в убийстве, а они уже плодились в умах здешних обывателей. Поэтому я ночью по-тихому увез Ишхана в Тулу и передал надежным землякам из карабахской диаспоры. А они уже переправили мальчика домой. Обращение к врачам здесь с его ранами означало бы немедленную огласку. А в Карабахе тогда тоже было не до пластических операций… Рана на его лице оказалась запущенной. И он остался изуродованным навсегда. А Серафим словно воды в рот набрал про выстрелы в отца и себя, про их с Ишханом поединок и погоню по лесу. Позже я убедился: он все забыл! А если он и в момент нападения на Ишхана уже находился в некоем пограничном состоянии психоза? Поведение-то его просто невероятное! Но долгие годы я все равно испытывал страх: вдруг он вспомнит? Хотя мы с Ишханом не имели отношения к убийству Гены, но кто бы нам в полиции поверил?

— Поэтому вы настойчиво уговаривали Аксинью поместить Серафима в частный коррекционный закрытый интернат и даже хотели оплатить его содержание? — спросила Катя. — Вам казалось, в интернате… фактически в психушке Серафим уже не представит для вас с Ишханом угрозы?

— Кому есть дело до бреда сумасшедших детей в интернате? Их лепет, их болтовня? Их галлюцинации — тщета. — Тигран опустил голову. — Не трусость меня заставляла, поверьте. Более сложные чувства… Ишхан все же наполовину наш, одной со мной крови. Но вмешались органы соцзащиты, Серафима Аксинье не отдали, видимо, до них дошла информация про ее алкоголизм. Бабка, Раиса Фабрикантша, полностью самоустранилась. И Серафим отправился в Москву к Свете Жемчужной. К цыганской дальней родне. — Тигран помолчал и назвал свою бывшую любовь именем, лишь им обоим памятным. — Мой Светлячок меня бы никогда не подставил, даже заговори Серафим про те ужасные времена. Мой Светлячок нас бы с Ишханом ментам не заложил.

— Сплавляя воспитанника назад в Карабах, вы не опасались за его судьбу, жизнь? — Катя желала выяснить все до конца. — Он же убил на родине человека, вы сами нам говорили о законах гор и своем опасении мести. Полное противоречие налицо.

— От родни убитого я откупился. Заплатил немалые деньги, — ответил Тигран. — Они оставили Ишхана в покое.

По губам Гектора скользнула кривая усмешка и пропала. Блистательный Кавказ!

— Где ствол? — бросил он Тиграну.

— Я его сам тогда сразу утопил в реке. Неужто бы я его хранил у себя?! — воскликнул Тигран.

Катя глянула на мужа. Словно в старой песне: «Пуля пролетела — и ага…» — найденная Геком пуля без оружия бесполезна. Нет пистолета, нет улики, нет доказательства.

— Но место полиции укажете, где утопили? — нашелся Гектор.

— Вы же поклялись не вмешивать полицию!

— Я слово сдержу, — спокойно ответил Гектор. — Но вдруг ваш воспитанник проболтается? Он же вас сейчас шантажирует, нет? Я не прав? Домишко ремонтируемый, откуда мы его выдернули… ваша собственность? Вы уже оформили дом на него? А магазин продуктовый? В городке шепчутся: вы за магазин Ишхану назначили копеечную аренду, вскоре вообще намерены подарить. Мне интересно, вы его вечный благодетель? Или это вынужденный альтруизм?

Тигран изменился в лице. Остро глянул на Гектора.

— Возвращая парня в Карабах, я рассчитывал: он навсегда останется на родине, — медленно промолвил он. — Кто мог подумать, что наш Нагорный Карабах падет? Ишхан превратился в беженца, подобно многим моим землякам. И вновь возник на моем пороге. Я его не звал. Он явился сам. И я его принял. Он меня не шантажировал открыто, нет. Но порой он пристально и странно глядел на меня… Его ведь изуродовали. Пусть моей прямой вины нет, но… я не доглядел тогда, я его не остановил… Начни он болтать сейчас о прошлом, рассказывать, где и как получил шрамы, меня смешают с грязью, уничтожат, разорят… Вы, Гектор, подозреваете, что я приказал Ишхану застрелить Гену Елисеева, и другие поступят подобно вам. Даже хуже. А Ишхану ведь ничего не будет, он тогда тоже не достиг возраста уголовной ответственности. Но повторяю: Ишхан меня пока не шантажировал прошлым. Но пялился порой… не волком, хитрой гиеной, словно прицениваясь… И я счел за лучшее отписать на его имя дом — бывшую контору лесозаготовок, пусть живет, он же оказался, покинув Карабах, фактически бомжом. А магазин, — Тигран понизил голос до шепота, — я приберегаю напоследок. Если с его стороны последует откровенный шантаж, я… швырну ему кусок, отдам лавку. Откуплюсь без вины винова…

Он не успел договорить.

Ишхан рванулся к нему с тигровой шкуры.

Оказывается, он давно пришел в себя и притворялся.

Он вцепился Тиграну в горло обеими руками.

Глава 38

Тени

Все дальнейшее случилось одновременно — в миг единый.

— Задушшшь… Дышшшать нечем! — хрипел Тигран в цепкой хватке воспитанника.

— Отпусти его! — загремел Гектор.

— Лживый подонок… мразь! — заорал, брызгая слюной, «очнувшийся» Ишхан. — Когда я у тебя просил бабло или дом? Когда я тебя шантажировал? Я за тебя был готов умереть! Замочить ради тебя! Я тебя любил как отца. А ты меня сейчас предал. Оклеветал! Подставил!

Их беснующиеся тени отразились на стене в круге света настольной лампы.

— Зачем тебя подставлять? Ты ж ни черта не сумел тогда, — Гектор, ринувшись к Ишхану, сделал выпад, но вновь остановил руку в миллиметрах от шеи «карабахского пленника», не желая бить его по-настоящему. — Ты промахнулся дважды, идиот! Ты никого не грохнул. Ты сам — жертва-малолетка! Мальчишка-солдат, отравленный войной! Брось! Не дури! Оставь его. Иначе я тебя покалечу. Отключкой уже не отделаешься! Ишхан!

Но Ишхан, не отпуская горло Тиграна, рванул того вверх с дивана, рискуя сломать приемному отцу шею.

Тени на стене в свете лампы — извивающиеся змеями, пляшущие драконы, свившиеся в смертельном танце…

Катю поразил Серафим — он не отрывал взгляда от теней на стене. Его лицо исказила судорога.

Словно подброшенный пружиной, он вскочил с пола, продолжая крепко сжимать в кулаке тигриный хвост.

Его взгляд приковали тени, два силуэта на стене: один, впившийся в горло другого обеими руками.

Лицо Серафима изменилось.

Катя с содроганием увидела: сквозь знакомые привычные ей черты двадцатидвухлетнего парня будто проступило нечто иное…

— Папа, ты ее задушишь! Папа, ты ее убьешь! Папа, ты ее… убил!!! — закричал он пронзительно и жутко не своим — чужим, высоким детским тонким голосом, срывающимся на истерический визг.

И… шлепнулся ничком на толстый персидский ковер возле дивана.

Ишхан отпустил Тиграна.

Катя бросилась к Серафиму, опустилась на ковер рядом с ним. Подоспевший Гектор помог ей перевернуть парня на спину. Лицо Симуры покрывала меловая бледность. Он был без чувств.

— Коньяка ему плесни. — Гектор, приподнимая, поддерживая Серафима, обернулся к Полосатику-Блистанову.

Тот опомнился, засуетился, схватив со столика бутылку армянского коньяка и серебряную стопку. Наполнил, подал. Гектор пролил несколько капель коньяка на синюшные губы Симуры.

— Серафим…

Серафим Елисеев открыл глаза. Черные, бездонные цыганские очи его уставились на мир, точно узрели его впервые.

Гектор напоил его коньяком.

— Серафим, — тихо позвал он вновь.

— Тени… — шепнул ему парень. — Меня разбудил свет свечи ночью. Сквозь дырки в перегородке… Я увидел тени на стене. А затем их. Отца и… ее. Голые на диване… Она на нем верхом… Он, приподнявшись, душил ее за горло, она хрипела, билась… Я закричал. А он, пьяный, не остановился. Он ее задушил…

Симура на мгновение умолк, смотрел невидящим взглядом перед собой.

— Я вспомнил, — прошелестел он. И в ужасе вновь зажмурился.

Ишхан боком отодвинулся на диване от зашедшегося в кашле Тиграна и… глянул на собственные руки, исполосованные шрамами.

— Вай-вай! — вырвалось у него. — Чиждылах! Чалям баш![33]

Гектор, отпустив Серафима, сам налил стопку и протянул Тиграну. Тот хватил коньяк залпом. Гектор плеснул в другую стопку — Ишхану.

— Пей, горец.

Под мышки поднял обессиленного Симуру с пола и усадил на диван рядом с бывшим врагом.

— Расскажи нам, Серафим. — Он долил в стопку коньяк и вручил ему тоже.

— Я все вспомнил, — повторил тот, обводя их всех взглядом. — Чайная… голубой дом с резными наличниками. Он меня поразил красотой. Я его разглядывал долго в тот день, когда отец и она… Она ублажала отца прямо в нашем джипе, на обочине. Она голосовала шоферам у чайной. И отец остановился, подобрал ее. Мы втроем немного отъехали, и папа велел мне ждать снаружи, но не выбегать на трассу. Я стоял в бурьяне на пустыре и разглядывал придорожную чайную… узорную резьбу наличников… Мечтал пожить в этом доме прямо из сказки или мульта про Царевича и Серого Волка… А потом папа открыл дверь машины и окликнул меня. Добрый, благодушный, веселый… И мы отправились в супермаркет. Тот, где торговый зал с тележками… И она поехала с нами…

Они все в гробовом молчании ждали продолжения.

— Она была совсем молодой, — прошептал Серафим. — Гораздо моложе мамы. Темные волосы… загорелая… накрашенная… ей было лет девятнадцать… Топ на бретельках, короткие шорты, кроссовки и куртка-джинсовка замызганная… и сумочка… и рюкзак… Мы потом с папой все это сожгли в костре. Старались ничего из ее вещей не забыть. Она сказала: добирается с юга автостопом до Москвы. Денег у нее нет, дает шоферам за подвоз… Торгует собой… Короче, проститутка. Отца она попросила подбросить ее до пристани в Тарусе. Но она ему, наверное, сильно понравилась, и он предложил ей затариться спиртным в супермаркете и отправиться к нам на Кручу, «на рыбалку». Он потом понизил голос и произнес шепотом другое слово, нецензурное… Но я услыхал. А она поняла папу и заржала. Тоненько, звонко… голосишко — серебряный колокольчик…

Пауза.

— В супермаркете я побежал за соком и туалетной бумагой к стеллажам. Еще взял газировку, печенье и чипсы… Все мамой запрещенное, а отцом разрешенное. От кондиционера веяло холодом, и я наслаждался: на улице сильно пекло солнце. — Бесстрастный голос Симуры звучал ровно и спокойно. — Дома, на Круче, я схватил из сумки рулоны бумаги и помчался в нашу уборную. Мне давно хотелось в туалет. Папа мне крикнул вслед: «Сима, дверь закрой, не позорься. У нас же гостья». Раньше-то я сидел в уборной — дверь настежь, глядел на Оку… Сделав свои дела, хотел зайти в дом, но они там закрылись с ней на крючок. Папа выставил мне на крыльцо сок, газировку, печенье и чипсы… Мой полдник. Я долго сидел, играл в мобильном… Ждал, пока они…

Пауза.

— В сумерках отец вновь позвал меня. Они были с ней уже сильно пьяные оба. По участку прошмыгнула бездомная кошка, и она… начала швырять в нее с крыльца бутылки из-под водки. Две бутылки упали в траву у калитки. Она мне призналась, что ненавидит котов. А я пялился на нее… я ее ненавидел в тот момент. Желал ей поскорее свалить с нашей Кручи. Она была ведь… не мама! И поэтому лишняя. А папа накануне мне обещал рыбалку и сома — о нем болтали в Кукуеве. Сом — царь-рыбина, хватавший коров на водопое за их тугое вымя… А она сама оголила сиськи передо мной — стянула топик и начала плескаться у колодца, не стесняясь меня. Папа ей крикнул: «Туся, не совращай мне мальца!» Она хлестала шампанское прямо из горла за столом. И пыталась танцевать брейк, но еле на ногах уже держалась. А папа тоже пил… он млел, разгорался вновь. Отправил меня спать за перегородку. И я заснул под гул их голосов и ее серебристый хохот…

Серафим аккуратно, стараясь не пролить, пригубил коньяк. Повествуя, он держал стопку в руке. Они не задавали ему вопросов. Они просто не находили слов…

— Я проснулся от света ночью. Они запалили свечку у дивана. Огонь я увидел сквозь дырку в доске перегородки. Прямо мне в глаз вонзился лучик и разбудил… Я прижался лицом к перегородке и сквозь дырку увидел тени на стене залы. А потом на диване — их обоих. Папа сидел, откинувшись, а она верхом, и он мертвой хваткой держал ее за горло. А она билась уже слабо… хрипела… ее тонкие руки взметнулись, она пыталась оторвать его пальцы от шеи… Но не смогла. Ее руки упали бессильно… Голое тело выгнулось в агонии. А его вид был дик и ужасен в тот миг, и я…

Серафим всхлипнул, закрыл ладонями лицо.

— Я заорал: «Папа, ты ее задушишь! Папа, ты ее убил!»

Он резко отнял ладони от мокрого от слез лица.

— Отец отвалился к стене, тяжело дыша. А ее голое тело рухнуло назад и скатилось с дивана на пол. Отец сначала даже не понял ни фига… Позвал ее. А она не ответила. Она уже не дышала. Папа ее задушил.

Тени на стене в свете лампы, зажженной среди бела дня в кромешном мраке…

— А дальше? — хрипло спросил Гектор. — Как поступили вы с отцом вместе?

— Я спрыгнул с кровати. Вбежал в залу. Отец пьяный, голый, всклокоченный, перепуганный, жалкий… он слегка протрезвел, возился возле тела, щупал пульс, тряс ее, словно куклу. Потом глянул на меня. Никогда не забуду его лицо…

«Но он же забыл его лицо! — пронеслось в голове Кати. — Он вычистил из памяти все страшное, заместив ложными галлюцинациями… иллюзией… И лишь чудо пополам с новым шоком заставило его вновь заглянуть с той… его собственной Кручи в бездонный омут амнезии…»

— Папа начал плакать и пить водку из горла. Все повторял: «Я не хотел… Девочка бедная… прости меня…» — продолжил Серафим. — Он ослабел и растерялся. А я смотрел на труп на полу и размышлял. Это я ему предложил увезти тело и тайком похоронить.

— Ты? В свои одиннадцать? — вырвалось у Гектора.

— Папа ее задушил и оплошал. — Серафим поднял на него свой темный взор. — Он даже не сразу оделся, забыл про свою наготу предо мной, ребенком. Я ему внушал: «Уравнение с одним неизвестным перед нами…» Я уже тогда увлекался уравнениями вне школьной программы. Если неизвестное останется неизвестным, никто ничего не узнает. Просто надо спрятать тело, так всегда поступают в детективах, а я смотрел сериалы по телику и в Сети. Я сказал папе: «Увезем ее подальше в лес. Она нездешняя, приезжая, кто ее хватится? Нет игрека в уравнении, и его решить нельзя». И папа… он взирал на меня, словно это я был старшим, а он — моим несмышленым сыном… Удивленно и благодарно, с надеждой и страхом.

— Все Он Лжет, — отчетливо, громко, отрывисто заявил Полосатик-Блистанов.

— Я не обманываю, я все вспомнил. — Серафим резко подался к нему.

— Мутишь ты, тварь! — Блистанов сам шагнул к нему. — Трое вас было, да? А про Ариадну Счастливцеву забыл? Твоя бабка твердила: она своими глазами видела папашу с ней на стоянке супермаркета. Бабке врать резона нет. Она говорит правду, а ты, подонок скользкий…

— Нет же, нет! — страстно выкрикнул Серафим. — Не было никакой Ариадны! Я же все вспомнил!

— Твоя бабка ее видела. Урод! — Полосатик-Блистанов резким взмахом руки выбил у него стопку с коньяком.

— Сеня! Отставить базар! — Гектор оттащил его за худи назад, иначе они бы сцепились врукопашную.

— Арсений, подождите, — вмешалась и Катя. Ее страшила мысль: вдруг занавес памяти Серафима в новом конфликте опять задернется уже навсегда и они не узнают важнейших подробностей! — Гек, набери номер Бодаевой, я у нее сейчас выясню при всех.

Гектор отыскал в контактах номер Фабрикантши, продиктованный ему когда-то Симурой, набрал в одно касание и отдал мобильный Кате, включив громкую связь.

— Алло! — раздался голос Раисы Бодаевой.

— Здравствуйте, простите за беспокойство… — Катя старалась говорить спокойно, но ее переполняло волнение. — Нам надо срочно уточнить одну важную вещь.

— У вас с мужем снова ко мне вопросы? — усмехнулась Раиса. — Валяйте, спрашивайте.

— Вы нам сообщили, что незадолго до убийства Геннадия Елисеева вы его видели на автостоянке супермаркета в Тарусе, — Катя подбирала слова, — в компании его любовницы Ариадны Счастливцевой.

— Арьки?

— Вы упомянули: «с его шлюхой».

— Ну да, — хмыкнула Раиса. — Я их видела.

Полосатик-Блистанов сделал рукой жест футбольных фанатов — го-о-ол!! Симура поднялся с дивана.

— Только это была не Арька, — раздалось по громкой связи.

— А кто же тогда? — спросила Раису Катя.

— Я, наверное, от беспокойства нечетко сформулировала мысль, и мы с вами не поняли друг друга, — холодно ответила Раиса. — Шлюха… обычная уличная путана. В Тарусе в те времена работала старая чайная для дальнобойщиков, и путаны туда слетались мухами на мед. Гена подцепил себе самую молоденькую, кажется, Наташку Бабочку, если мне память сейчас не изменяет. С ней переспала половина нашего и соседнего городка. Она всем мужикам пела одну песнь, мол, путешествую автостопом в Москву с юга и денег нет на проезд. Но она никуда не путешествовала, просто сшибала деньги с шоферов на трассе, трахаясь со всеми подряд. Кстати, покойного Кроликовода… майора Буланова, тоже с ней наши кукуевские замечали еще весной — прямо в машине он ее имел, бесстыдницу. Позже она все же куда-то отвалила из Тарусы, видать, действительно рванула в Москву, продавать себя уже в столице. А в июле она еще здесь ошивалась, и Гена, сущий старый кобель, на нее польстился. — Раиса Фабрикантша горько усмехнулась: — Проститутка на него вешалась на стоянке, Наташка Бабочка. А не Ариадна. Я удовлетворила ваше… неуемное любопытство?

— Исчерпывающе. Спасибо вам большое. Теперь все ясно, — вежливо ответила Катя.

Призрак Ариадны, живой и невредимой, за которым они гонялись столь долго и тщетно, поманил их вновь и растаял в тумане — уже навсегда…

— Отец ее один раз лишь при мне назвал по имени, — произнес Серафим, когда связь разъединилась. — Туся… Мы собрали все ее барахло и сняли постельное белье с дивана. Отец притащил брезент, сохранившийся еще от деда Ильи. И мы вместе расстелили его на полу, уложили ее на брезент и закатали, словно в ковер. Голая, растрепанная, с багровым распухшим лицом и прикушенным языком… На шее серебряная цепочка и сердечко-подвеска…

— Вай-вай! — ахнул Ишхан. — Вай, ахперес![34]

— Отец побоялся хоронить ее в лесу в окрестностях нашего дома и шептал мне: «Мы ее увезем на лодке подальше, к карьеру». Мы вдвоем спустили труп в брезенте по лестнице к лодочному сараю, один папа бы ее не донес, я помогал ему. Я оглянулся на наш дом на Круче — темный, безмолвный… Я не желал в него возвращаться ни за какие сокровища мира. Я не хотел даже думать о нем. Он внушал мне ужас. Мы с папой сгрузили в резиновую лодку труп и все собранные вещи в сумках из супермаркета. Стояла глухая летняя теплая ночь. Мы плыли… под звездами. — Симура внезапно криво усмехнулся, вспоминая. — Отец не включил мотор, он избегал любого шума. Он греб веслами. А я на корме придерживал обеими руками брезент… сверток… Мне хотелось его выбросить за борт и покончить разом. Но отец шептал: «Если утопим, труп потом всплывет. Надо похоронить ее в земле». Я сидел согнувшись на корме, вцепившись в брезент, в ее ноги под ним.

— В сома, — молвил Гектор, глядя ему в глаза.

— Ага. Наверное. — Симура пожал плечами и жалко, растерянно улыбнулся в ответ. — Папа сам отыскал то место. Он мне указал приметы: вышка сотовой связи на холме, на ней мигал красный фонарь. И мыс… Мы причалили и потащили тело на берег. Папа не рискнул просто сбросить труп в овраг. Его наполовину заполнила тухлая вода и на поверхности плавал разный мусор, когда мы посветили вниз фонариком. Мы сложили все ее вещи на землю, папа собрал ветки, хворост… много… целую кучу… И велел мне облить кострище горючкой из канистры, мы прихватили ее с собой. И лопату с мотыгой тоже взяли из дома. Костер разгорался, а мы начали рыть могилу. Отец лопатой, а я ковырял мотыгой, но я быстро устал… И папа мне сказал: «Сядь к огню, согрейся, сынок… А я сам ее похороню. Я перед ней виноват. Я сам должен ее упокоить навеки». Он выкопал могилу. Дернул за конец брезент, он его тоже хотел сжечь. Я сидел у огня, жар палил мне щеки. Я наблюдал за отцом. Он разворачивал сверток и бормотал, бормотал… Просил у нее прощения, плакал, рыдал… И вдруг дико вскрикнул. Брезент сполз с ее лица… ужасного в удушье, с закатившимися глазами и вывалившимся языком… Отец за ноги поволок ее к яме и… сбросил на дно могилы. Лицом вниз. Он боялся ее, мертвую, понимаете? Схватил лопату и начал закапывать. А я встал, взял мотыгу и тоже стал сгребать землю к краю могилы, помогая ему управиться быстрее. Мы ее похоронили. Вдвоем с отцом. Там…

Симура всхлипнул и продолжил:

— И поплыли назад, на Кручу. Папа дома сразу из горла выпил целую бутылку водки. А еще одну залпом. И потом третью бутылку — и рухнул на пол совсем никакой. А я сидел… со мной что-то творилось… Я дрожал в лихорадке и… странное состояние испытывал… Будто я уплывал на нашей резиновой лодке далеко… и видел голубой дом с резными наличниками из мульта про Серого Волка и… еще одно райское место… с картины маслом в золотой раме… Пейзаж с рекой, лесом и зеленой травой. Все менялось вокруг меня, и сам я менялся… Я перестал быть прежним. Я стал другим…

Он приложил руку ко лбу. Пошатнулся. Шаркая, вернулся к дивану и сел. Долго молчал. А затем продолжил:

— Рассвело за окном. Я был уже в доме голубом с резными наличниками… внутри… Где-то на самом дне… В темноте…

Они все глядели на него. По-разному. Тигран и Ишхан — с великим изумлением. Блистанов — недоверчиво. И лишь Катя с Гектором верили ему и понимали его целиком…

— Папа зашевелился на полу, — продолжил Симура. — Уставился на меня мутным, пьяным, бессмысленным взором. Он словно меня не узнавал, невменяемый от водки. Поднялся и, шатаясь, двинулся к двери. Я за ним — караулил, вдруг он упадет? А он начал мочиться прямо с крыльца, не стесняясь меня, и внезапно… Нет, я ничего не услышал. Ни малейшего шороха. Я увидел. Его, — Симура кивнул на Ишхана, — тогда мелкого и черномазого… мигранта-приживалу дяди Тиграна. Я его прежде встречал в Кукуеве, но мы с ним не общались. И вдруг он выскочил из кустов с пистолетом в руках и вскинул его, целясь… Папа потерял равновесие и сверзился с крыльца, он-то его даже не заметил, пьяный! Бормотал, матерился… А я видел у приживалы дяди Тиграна пистолет. Я испугался: он ранил папу… Он все расскажет про нас, гад ползучий! Я побежал к нему, схватил бутылки пустые из травы. Он вскинул свою пушку и выпалил в меня в упор — я опять не услышал шума, но сверкнуло, огонь…

— Глушитель лопнул, — вставил Гектор. — Второй выстрел — и пуля попала в гвоздь, торчавший из калитки рядом с тобой, Серафим. А первый выстрел Ишхана в твоего отца угодил в стену дома. Третьего выстрела уже быть не могло из-за заклинившего ствола.

— Я защищался: отбил бутылочные горла и полоснул осколком ему по глазам, но он уклонился, и я порезал ему щеку, его руки. — Симура обернулся к Ишхану. — А дальше — кровавый туман… Он отбивался, визжал… вырвался… Лес… Я его преследовал среди деревьев. Он мог нас с отцом выдать. Я хотел его убить. И тоже зарыть в лесу под сосной. Я видел солнце над верхушками елей. Яркое, жгучее… оно слепило меня, и я ревел от ярости… Затем оно начало угасать… Я очутился один в самой чаще леса. Хлынул ливень. Я упал… хвоя впилась мне в ладони… одежда моя была в чем-то мокром… Я ткнулся лицом в траву… Остального не помню, хоть убейте…

— Футболка и ветровка твоя были в моей крови, — почти дружески сообщил ему Ишхан. — Когда ты бегал за мной по лесу, я истекал кровью, рвал листья, лопухи… лепил к ранам. Пытался тебя завалить выстрелом, подстеречь, но пистолет мой не стрелял. А ты мелькал в кустах. А потом я тебя потерял из виду. Знаешь почему?

— Нет. Скажи. Пожалуйста, — тоже почти дружески попросил Симура.

— Потому что ты, Волчонок бешеный, вернулся в дом ведьмы и прикончил папочку! — прошипел Ишхан.

Глава 39

Нюанс

— Я не возвращался! Я не убивал отца! — воскликнул Симура. — Я уже не мог появиться в том доме на Круче, потому что для меня он уже изменился, став…

— …долбаной чайной с резными финтифлюшками? — ехидно ввернул Полосатик-Блистанов. — Ты ж сам признаешься: ни фига ты не помнишь насчет леса, когда упустил свою жертву. Ты, пытавшийся выколоть мальчишке глаза осколком, жаждавший догнать и зарезать, — разве не способен был ты, выродок, отправиться домой и пришибить в психозе и своего папашу-душителя?

— Мой отец не виноват! Он не хотел! Это произошло случайно! А я отца защищал! Я его оберегал! Спасал! — На глаза Симуры навернулись слезы ярости и отчаяния. — А ты… сам выродок, Сеня! Ты словно Буланов сейчас со мной! Изверг! Мент!

— Прекратите истерить и друг друга оскорблять, — велел Гектор. — Движемся к финалу. Не роняйте себя, пацаны.

— Я не возвращался и не убивал отца! — повторил Симура с жаром. — Я просто знаю — я этого не делал! Я очень любил отца. А он обожал меня. И я люблю его до сих пор, несмотря на его слабости, несовершенство, его пороки и ошибки. И тот трагический, страшный, непоправимый, но случайный его поступок!

— Конечно, не вы убили отца, Серафим, — сказала Катя.

Гектор, Тигран, Ишхан и он… Симура обернулись разом к ней — словно к верховному судье. Или оракулу… Пифии Дельфийской.

— Есть маленький нюанс в деле, — продолжила Катя.

— Нюанс? — Тигран с дивана потянулся за трубкой и табаком. Его рука зависла над подносом.

— Да. Геннадия Елисеева убил не Серафим, а тот, кто забрал велосипед, — закончила Катя твердо.

Гектор мгновенно переместился, заслонил ее от Тиграна.

— О чем вы? — Тигран уставился на них снизу вверх с дивана.

— Ваш воспитанник приехал на Кручу на велосипеде. Он оставил его за калиткой — вы сами нам сказали, Тигран. Когда Серафим за ним погнался с горлышками бутылок, Ишхан, раненный, побежал в лес. А велосипед? — Катя сделал рукой жест. — В протоколе осмотра места происшествия полицией о велосипеде ни слова. Полиция его не обнаружила. И Улита — главный очевидец — велосипеда у калитки не нашла. Иначе бы запомнила. Вопрос: не сама ли Улита украла велосипед? Нет, ей велик без надобности, а продать его в Кукуеве позже было бы невозможно без огласки. Она вообще его не находила. Велосипед Ишхана был и потом исчез. Кто же его взял?

Гектор махнул Тиграну: «Ну? Слово за вами».

Но Тигран молчал. Его красное от удушья лицо побледнело. Кровь отхлынула от его щек.

— Про велосипед знали трое. Ишхан, — Катя кивнула «карабахскому пленнику», — водитель, едва не сбивший его на дороге. Но мальчик не пострадал, аварии не случилось, Ишхан свернул в лес, водитель мог и не знать его дальнейшего пути. И… вы, Тигран. Ишхан же вам все выложил, вернувшись. Ваши действия одиннадцать лет назад в лихорадочном стремлении избежать огласки сведений о выстрелах, переделанном пистолете с глушителем воспитанника, его попытке убить Геннадия Елисеева, драке кровавой между мальчишками и погоне? У дома ведьмы осталась ведь важная улика — велосипед. По нему Ишхана и вас опознала бы полиция. Неужели вы его оттуда тогда не забрали? А заодно напали на пьяного до беспамятства, обессилевшего от стресса…

— Нет! Нет! Я не убивал Гену! Я матерью своей клянусь! Святым Эчмиадзином клянусь! — заорал Кате Тигран.

— Велосипед? — оборвал его Гектор.

— Я… да… да! Чертов велосипед! Я вам все, все расскажу… уже до конца, всю… самую последнюю правду! — Тигран с усилием поднялся с тигровой шкуры, с дивана. — Выслушав паршивца, заливавшегося соплями и слезами, — он метнул гневный взор на Ишхана, — я думал не о себе. Мы же никого с ним, к счастью, не убили. Я пекся о нем. Я не представлял себе ситуации полностью: Ишхан прибежал домой, но Сима тоже мог вернуться из леса на Кручу. А Генка — протрезветь… Сима бы ему рассказал про Ишхана и выстрелы. Генка позвонил бы в полицию. И я, сходя с ума от тревоги, решил…

— Что? — жестко спросил Гектор. — Мы желаем слышать истину, не увертки.

— Я сел в машину и помчался на Кручу. — Тигран покрутил головой осторожно: шея его после мертвой хватки болела. — Вай-вай, я планировал уладить с Геной, утрясти сущий кошмар, обрушившийся на нас… Было примерно полвосьмого вечера, еще светло. Туча висела над лесом, и я подумал: скоро хлынет ливень, не попасть бы под него… Разные пустяки мне тогда лезли в голову… Дождь! Я боялся останавливаться у забора на Круче. Хотя там и нет никого никогда, но ситуация обязывала меня проявлять крайнюю осторожность. Я оставил машину в лесу и пошел пешком. И среди деревьев я заметил…

— Кого? — Гектор уже допрашивал фигуранта.

— …сначала авто. — Тигран поднял на него взор. — Кое-кто явился на Кручу к Гене до меня и тоже не захотел светиться. Оставил тачку в зарослях и прошел на участок тихо.

— А вы? — задала новый вопрос Катя.

— И я ступал на цыпочках. Я взбодрился немного: машина была не полицейская, значит, я еще мог все уладить. Велосипед моего паршивца валялся возле калитки. Ее распахнули настежь и не удосужились захлопнуть… За кустами во дворе мелькнули два силуэта. И я услышал голоса. Гены… он бубнил нечленораздельное… И второй голос…

Пауза.

Они все напряженно ждали.

— Я не счел возможным вмешиваться. — Тигран вздернул подбородок. — В подобной ситуации третий лишний. Всегда. Я просто отступил. Наклонился, забрал велосипед. Не катил его — он бы дребезжал… Я тайком ретировался с велосипедом в руках. Когда я углубился в чащу, до меня донесся…

Тигран обвел их всех взглядом.

— …приглушенный вопль. — Он полез в карман и достал мобильный. — Я не вернулся к дому. Я сел в машину, загрузив чертов велик в багажник. И уехал. Лишь позже я осознал, что тогда произошло.

— Кого вы засекли в половине восьмого вечера во дворе дома вашего друга? — Гектор смотрел ему в глаза.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — криво усмехнулся Тигран, отводя взор. И набрал номер в одно касание.

— Привет, — бросил он в трубку. — Это я. Серафим у меня. Он жаждет, он добивается полной правды. Приезжай. Нам всем пора поговорить. Ты отлично знаешь о чем. Жду тебя дома. Не явишься — ну, тогда у меня руки развязаны, мальчик узнает… догадайся о чем… от меня.

Они не слышали ответа собеседника Тиграна. Лишь узрели перемены в его чертах: гнев, тревогу сменили печаль, опустошенность и еще нечто… более сложное чувство, почти интимное.

— Нам придется подождать моего очередного гостя, — молвил Тигран.

Глава 40

Лес все скроет

Тигран спрятал мобильный и медленно побрел по холлу, напускная моложавость его испарилась. Перед Катей предстал усталый старик с тяжким грузом на согбенных плечах. Он уединился в ванной на первом этаже. Гулко лилась вода, Тигран надсадно кашлял, все еще стараясь отдышаться после асфиксии. Затем раскатисто забулькал унитаз. Ишхан внимал симфонии из уборной с кривой саркастической ухмылкой. Наполнил серебряную стопку до краев коньяком, выпил. Полосатик-Блистанов мельтешил по холлу. На его мальчишеском лице отражалось великое недоумение пополам с подозрительностью и любопытством. Серафим сидел на диване на тигровой шкуре выпрямившись, сложив руки на коленях. Он напоминал школьника старших классов на экзамене.

Гектор поднял металлические рольставни. За окном лил дождь. Настольная лампа в пепельном свете ненастья моментально оказалась лишней. И Гектор ее выключил. Просторный холл еще больше погрузился в сумрак, казалось, тени притаились в каждом углу, под широкой лестницей, в нише над камином и за дверью.

Катя подошла к мужу. Они смотрели на дождь.

— Гек, его лицо во время разговора… — шепнула Катя.

— От Мелихово до Птичьего мыса на машине час. — Гектор наклонился к ней, тоже понижая голос. — Он звонил ей. Он ее сдал.

— Да! Светлану Жемчужную. Гек, она убила Елисеева!

— И все время находилась на расстоянии удара. Не близко, — Гектор был мрачен, — но и не далеко.

— Всегда имела возможность тайком появиться в Кукуеве. — Катя вспомнила немолодую женщину со следами былой красоты и бриллиантами в ушах. Они с Гектором до сих пор не встречали ее, общались лишь по видеосвязи.

— Мужик молчал одиннадцать лет, — продолжил Гектор. — Из-за чувств к ней. Из-за их прошлого. Но когда мы его прижали, он ее… предал.

Шорох дождя…

Хриплое дыхание Тиграна, покинувшего ванную…

Всхлип… Серафим низко опустил голову. Тер глаза ладонью. Наверное, понял, кому звонил прежний друг его отца.

Шум машины за забором…

Автомобиль остановился.

Гектор недоуменно глянул на наручные часы: не больше двадцати минут прошло с момента звонка Тиграна. Всего!

Тигран, шаркая, пополз в прихожую открывать дверь. Гектор хотел последовать за ним. Но Катя удержала его: «Подожди. Не стоит сейчас вмешиваться».

В холле появился гость.

Женщина в черном дорогом стеганом пальто, блестящем от влаги, туго перетянутом в талии поясом. Ее лицо скрывал низко надвинутый от дождя капюшон.

— Тигран, ты ужрался? Какого хрена ты напридумывал?

Голос дребезжащий, властный. Хорошо знакомый и Кате, и Гектору.

Женщина резко откинула капюшон и…

Они узнали Раису Бодаеву.

— Где мой внук? — Раиса швырнула вопрос в пустоту и… узрела в сумраке холла собравшихся.

— Баба Рая? — Серафим медленно встал с дивана.

— Сколько же вас… — Раиса затравленно огляделась. До нее, видно, только сейчас дошло: ее заманили в ловушку. — Причина собрания?

— Баба Рая, это ты убила папу? — спросил Серафим, подступая к ней.

Она отпрянула. Старая лиса даже с капканом на лапе стремится вырваться и сбежать опять в родной лес…

Гектор среагировал молниеносно. Его и Фабрикантшу разделял весь просторный холл, ей до входной двери было намного ближе, но… Гектор все равно ее опередил. Встал в арке между прихожей и холлом, отрезая ей путь к отступлению.

— Сима, ты спятил? — Голос Раисы дрогнул. — И ты пьян? Вы с Носатым наклюкались на пару?

— Ты убила отца? — повторил Серафим, подходя к ней вплотную. Его вновь изменившееся лицо до глубины души поразило и Катю, и всех. Опять сквозь знакомые мягкие юношеские черты проступил некий другой… образ. Но если прежде он имел детский облик, то сейчас — маску… Кого?

— Сима! — Раиса попятилась, ища уже у Гектора, стоявшего в арке, защиты от внука.

— Увезу в лес. В чащу. Вздерну за ноги на сосну и начну отрезать от тебя ножом по куску. Кожу с тебя спущу лоскутами!

Голос Симуры… и он стал иным. Кате померещилось: она уже слышала его, только прежде приправленным невнятной дикцией не отошедших от паралича губ. Но сейчас речь звучала отчетливо, молодо, угрожающе — злобно. Голос опера Буланова до инсульта!

— Сима! — заорала перепуганная Раиса.

— Сдеру шкуру — примусь за мясо твое! Ты признаешься мне во всем! Да или нет?! Ну?

— Да! Да! Это я! Я… Я! Не трогай меня! Не прикасайся!! Не подпускайте его ко мне! — Раиса, взвизгнув от ужаса, спряталась за мощную фигуру Гектора.

А тот отшвырнул прочь Серафима… Симуру… или кем он являлся в тот неповторимый, неописуемый обычными словами фантастический миг ментальной трансформации, непроизвольно, неосознанно копируя чужой голос и манеру изъясняться, слышанную им раньше в детстве, одиннадцать лет назад.

Серафим от толчка в грудь будто опомнился. Мутная яростная пелена спала с его глаз.

— Вы отправили на тот свет своего прежнего любовника и зятя Геннадия Елисеева? — громко спросил Раису Гектор.

Фабрикантша все же обладала железным, несгибаемым характером. Всего мгновение назад вопила от страха, но лишь секунда потребовалась ей, чтобы взять себя в руки.

— Кто меня обвиняет?

— Ваш давний приятель Тигран, — ответила ей Катя. — Вы же к нему сейчас явились по первому зову.

— Я тебя видел тогда, Рая, на Круче вечером, — глухо, обессиленно молвил Тигран. — Нет тебе больше смысла запираться. Здесь все свои собрались. Выкладывай. И покончим с нашим общим кошмаром раз и навсегда.

— Ах, это был ты. А я всегда думала — он. Только память у него отшибло. — Раиса высунулась из-за спины Гектора, кивая на внука.

Серафим смотрел на бабку, будто и ее видел впервые.

— А я тебе тогда привезла новый планшет в подарок на Кручу. — Раиса жалко улыбнулась и плотнее закуталась в пальто, словно ее бил озноб. — Ты отправишь меня на старости лет в тюрьму, Сима? Пошлешь меня гнить на нарах и разменивать восьмой десяток в колонии для воровок и шлюх?

— Нет, — ответил бабке Серафим. — Но ты открой мне… нам ВСЕ. Правду.

— А правда в том, что я убила твоего отца по причине… Да он вознамерился нас всех тогда разорить, а меня вышвырнуть из дела всей моей жизни! Из цеха! — выкрикнула Раиса Фабрикантша.

— Цеха по производству упаковки и тары для супермаркетов? — невозмутимо уточнил Гектор.

— Можете издеваться сколько угодно, но для меня цех был и есть смысл всей моей жизни, — отрезала Раиса. — Я всю себя отдала производству и делу. Ничто не радовало меня больше, чем шум поточной автоматической линии сборки. Солнечный свет, льющийся сквозь окна, вся промышленная эстетика механики, умноженной на компьютерный разум… Заводская жизнь… Современная техника… Симка, тебя завораживают числа, математика — это мои гены в тебе. Меня всегда приводили в восторг расчеты, чертежи, схемы, планы нашей линии сборки… Роботы маленькие, помощники и друзья… А твой отец от неуемного мужского самодурства решил меня лишить смысла жизни. Отнять мой цех! Продать его «до кучи» вместе с частью бизнеса, фабрикой и фермой! Я однажды заикнулась, мол, уступи цех мне, мой босс, мой бывший… мой зятек… А я поднатужусь, наберу кредитов и постепенно выплачу тебе его стоимость. Он глянул на меня, словно я дура тупая и несу сущий бред. И я поняла: он не достоин больше коптить небо. Не бабло он на продаже выручит, а получит от меня в подарок четыре метра землицы на погребение. Я знала: с Кручи Генка способен в одночасье сорваться в Москву к покупателям, к юристам, оформлять продажу доли бизнеса. Я голову сломала, выбирая способ устранения его с пути. Пришла к выводу: несчастный случай лучше всего. Безопаснее.

Раиса Фабрикантша вещала вроде бы спокойно, даже по-деловому. Но лицо ее дергалось, кривилось. А тон — сухой, дребезжащий, циничный — страшил Катю. Нет, не пугал, а ранил ее сердце. Они столько всего уже наслушались, выяснили… Ужасы, трагедии, казалось, куда уж больше… Но Раиса добавляла в кукуйскую тьму и свою щедрую лепту.

— Встретив его в тот день на стоянке с проституткой, я осознала: час пробил, пора действовать. Но я еще из осторожности выждала сутки, — продолжала Раиса. — Пусть перетрахается с шалавой в придорожных кустах, отправив Симку считать ворон — надолго его, Гены-цыгана, все равно не хватит, — рассуждала я тогда. Возраст у Гены не юный, затяжные секс-марафоны не для него. А судя по количеству бутылок водки и коньяка в тележке на стоянке, он продолжит пьянствовать на Круче уже сам, один. И пусть упьется в хлам… Мне легче с пьяным справиться. Я поехала на Кручу вечером следующего дня, после окончания смены в цеху. Меня никто не засек по дороге, но я все равно перестраховалась и оставила машину в лесу. Подошла к дому. Смотрю: калитка настежь, у забора валяется велосипед. Я решила, Гена новый приобрел в Тарусе для Симки, они ж, когда сбежали от моей дочурки Аксюты, вещи дома бросили. И комп Симкин тоже позабыли. А я загодя еще купила для внучка подарочек. Планшет. — Раиса вновь обернулась к притихшему, погасшему, но внимательно слушавшему Серафиму. — Думала: вручу — и внучок дома планшетом займется, заиграется. А я… если Гена не шибко пьян, напою его до свинячьего визга, уведу к обрыву, к лестнице, где лодочный сарай. И столкну его вниз. Если он сам шею при падении не сломает, я его добью — поленом, корягой, их полно на берег Ока выносит. Якобы он сам загремел с Кручи, с лестницы, по пьянке, башкой стукнулся и… пока-пока… похоронный марш. Я еще и «Скорую» ему вызову, она опоздает.

Раиса вздохнула.

— Но мне не повезло, — объявила она. — Я обогнула велосипед на траве, вошла в калитку. Чем-то тухло воняло…

«Запекшейся кровью Ишхана на сорняках, она уже начала разлагаться от жары под вечер», — определила Катя про себя.

— Симка нигде на участке не мелькал, я его окликнула, — продолжила Раиса. — Но у дома нашей семейной ведьмы Рады сплошные заросли, дебри. Генка сидел на крыльце один, пьяный в стельку, расхристанный, всклокоченный, потный. Вид у него был дикий. Ненормальный просто! У крыльца валялись пустые бутылки. А он вцепился в пузырь водки и сосал из горла. Увидел меня, казалось, даже не узнал спьяну, принял за кого-то другого. Забормотал: «Я не хотел, прости… Я не виноват!» Я решила: нет, узнал, паршивый скот, прощения просит за намерение разорить меня на старости лет и вышвырнуть вон из цеха… А он вдруг вскочил на ноги и рявкнул: «Ты? Стерва? Чего приперлась? Вынюхиваешь?» Ну, совсем с курса сбился любовничек мой бывший, бредил наяву. — Раиса зло и цинично усмехнулась. — Я ему: «Где Сима?» А он на меня бараном смотрит… Хрипит: «Где-то бегает, гуляет». Я его хотела увлечь к лестнице и столкнуть… Но он…

— С вами туда не пошел? — спросил Полосатик-Блистанов. Он разглядывал Раису Фабрикантшу с нескрываемой неприязнью, но не из-за ее преступления, нет! А как непредвиденную досадную помеху… непреодолимое препятствие в собственной окостенелой версии о виновности ее внука и своего злейшего врага.

— Генка встал с крыльца. Но он еле держался на ногах от водки. Шагнул ко мне, не удержал равновесия и… упал плашмя, ударившись башкой о нижнюю ступеньку затылком, — ответила Раиса Фабрикантша. — Удар его оглушил… Он валялся передо мной падалью, воняющей перегаром… И меня посетила мысль: он же в полной моей власти!

«Эксперты-криминалисты тогда ошиблись, — пронеслось в голове у Кати. — Они решили: ударом лома сзади Елисеева оглушили и сбили с ног. А он упал сам. И ударился затылком о ступеньку».

— Я стояла над ним и ждала, — продолжила Раиса. — Вдруг подох, расколов себе череп? Освободил нас всех от себя… меня… мою дочь… Но Генка завозился, начал переворачиваться на живот, охая, стоная. И я…

Раиса запнулась. Они ждали, не перебивая.

— Я сорвала шейный шелковый платок, нагнулась — под крыльцом вечно ржавел древний инвентарь. Я увидела лом — железный, тяжелый, острый. Я обмотала платком его конец и… Генка уже встал на карачки, а я воткнула лом ему в спину… Кровь брызнула… Он упал. Я в фильмах видела: копьем бьют, пронзают насквозь. Но какую же силу надо иметь для подобного удара! Я не справилась — при следующем ударе лом соскользнул со спины и поранил ему задницу, он застонал. Я ударила его ломом вновь, но пробила ему бок… Кровища хлынула мне на замшевые балетки. И мои голые ноги оказались все забрызганы, к счастью, я была в летнем деловом костюме, вместо брюк — шорты до колен… А пиджак я в машине оставила… Я запаниковала. Генка не умирал, обливаясь кровью, он перевернулся на спину, хрипел, тянул ко мне руки… Симка мог вернуться и застать нас… Я заглянула опять под крыльцо, ища другое оружие — я уже не могла оставить его в живых. Он бы меня засадил в тюрьму! И в этот миг Генка заорал благим матом от боли…

Тигран, слушавший Фабрикантшу, отвернулся к окну — вспомнил тот единственный вопль, донесшийся до него в лесу от дома ведьмы…

— Коса валялась под крыльцом, я накинула платок на ее рукоятку, выволокла и… Я просто хотела заставить его умолкнуть! Ударила острием в его распяленный в крике рот. А коса застряла в кости. Я дернула и не сумела вытащить. А он все еще был жив. Проклятый! Лишивший меня покоя и счастья в молодости! Укравший половину моей жизни ложью про развод с первой женой, унизивший и растоптавший меня интрижкой с моей дочерью у меня за спиной! Он похитил у меня и ее! Дергая ногами, харкая кровью, он все никак, никак не желал подохнуть! И тогда я схватила с крыльца канистру… тоже стараясь не оставлять свои отпечатки… за ручку ее подняла через платок… И облила его горючей смесью.

— А спички, зажигалка? Или огонь трением добыли? — бросил ей Гектор. В серых глазах его — презрение…

— Представьте, я баба предусмотрительная, запаслась зажигалкой. — Раиса поняла: она омерзительна не только ему. Всем. — Решила, отправляясь после работы в цеху на Кручу: если в доме ведьмы ситуация вдруг выйдет из под контроля… запру Генку внутри и спалю к чертям!

— Вы швырнули канистру на крыльцо тогда, — сказала Катя. — Сжечь дом вам помешал дождь?

— Ливень хлынул позже, я уже возвращалась домой в машине, — сухо ответила Раиса. — А во дворе была великая сушь… Я просто неловко поставила канистру на крыльцо. Руки мои тряслись, канистра упала набок. Генка уже полыхал, я его подожгла. Он не кричал больше. И не шевелился. Я решила: наконец-то он умер…

— Гадина ты старая! — выдал внезапно Ишхан. — Нелюдь! Гиена смрадная!

Он словно забыл о том, что сам ведь стрелял в Елисеева-старшего.

— Я оставила его тлеть. — Раиса медленно обвела их взглядом. — Побежала к калитке — и остолбенела. Велосипед исчез! Я подумала, его забрал мой внук. Что он видел и слышал? Я сходила с ума от страха. Но где мне было его искать? Наш лес без конца и края. Наш лес все скроет… Я скинула намокшие в крови балетки, завернула их в шелковой платок, водой из бутылки отмыла свои окровавленные ноги и помчалась домой. Балетки и платок… дорогой, от Живанши, я позже утопила в Оке. У себя на Птичьем мысу.

— Велосипед забрал я, а не твой внук, — заявил Тигран. — Я слышал ваши голоса с Геной. Но решил: вы сами разберетесь. Вы же… все равно бывшая пара. А в лесу я услышал его крик.

— Отчего же ты не вернулся? — криво усмехнулась Раиса. — Не бросился спасать от меня школьного дружка?

— Я и представить не мог тебя в роли убийцы тогда, Рая. Я же помню вас с ним молодых… влюбленных друг в друга. Лишь когда нашли изуродованный обгорелый труп Гены, я понял, что ты натворила.

— Врешь! — отрезала Раиса. — По морде твоей видела, Тиграша: ты ему и раньше добра не желал. Мечтал, кто бы за тебя угробил Генку… Поэтому ты не вернулся тогда к дому ведьмы. Пустил все на самотек, надеясь в душе…

— Нет. Нет! Заткнись! — Тигран вышел из себя.

— Слушай правду-истину и о себе. Живой Генка был тебе не нужен. Он тебе уже сильно мешал. Но парадокс, Тиграша: убила-то его я, но в Кукуеве почти все, кроме одного упертого опера, приписали молвой его смерть твоим рукам, — усмехнулась Раиса. — И ты, страшась дальнейшего шума и разбирательств, быстро продал мне мой драгоценный цех, едва я тебя попросила. И терпеливо ждал годы, когда я верну тебе за него деньги. И ты уступил Ване Восьмибратову ферму. По аналогичной причине. Мой подспудный, инстинктивный расчет оказался верен. Устранив с пути Генку, я выкупила свой цех у тебя — труса!

— Не слушайте ее! — Тигран обращался уже к Гектору и Кате.

— Дома я лежала в лёжку, наглотавшись таблеток… Я уже была немолода, и такие приключения… — Раиса старалась не замечать их брезгливости и отвращения. — Я тряслась овечьим хвостом от страха. Все ждала: ко мне вломится полиция, мой внук на чертовом велосипеде все выложит ментам. Но текли часы… Ночь миновала. Утром я отправилась в цех, я не могла позволить подозрениям пасть на меня. Позже мне в офис позвонили полицейские. Моего внука в состоянии шока обнаружили в лесу прохожие. У меня едва не приключился инфаркт. Я опять все ждала… ну, сейчас и за мной придут, посадят меня. Симка же им расскажет, что видел меня! И снова — ничего. А потом нас с Аксиньей вызвали сразу и к Буланову, и в органы соцзащиты. И я узнала поразительную новость: оказывается, мой внук признался в убийстве отца и написал чистосердечную явку. С повинной. Гром грянул — и я… прозрела!

— То есть? — бросил Гектор.

— Знамение! Кто-то там, наверху, любит меня[35]. И бережет, — улыбнулась блаженно и совершенно безумно Раиса Фабрикантша. — А на мои тяжкие грехи ему наплевать.

— Вас одиннадцать лет никто не трогал. За что же вы прикончили опера Буланова? — громко спросил Арсений Блистанов.

— Мальчик, ты бредишь.

— Я вам не мальчик. Я капитан полиции. За Что Вы Прикончили Кроликовода?

— Я его не убивала.

Пауза.

— Я вам правду говорю. — Раиса приложила обе ладони к груди. — Я Буланова пальцем не касалась. Да и зачем мне его убивать? Он же меня спас!

— Спас? Вас? — не выдержал Блистанов.

— Именно, мальчик. Леша Буланов… Кроликовод уберег меня от подозрений, от следствия и тюрьмы, свалив все на моего полоумного маленького внука. На нашего ненаглядного Волчонка. Буланов вызывал меня к себе и часами внушал: «Ваш внук — начинающий маньяк и садист. Косой звезданул отца, поджег его тело… Он новый Чикатило! — Раиса хрипло заржала. — Он монстр, но я — честный, неподкупный, проницательный мент, из-за его малого возраста не в силах упрятать его за решетку навечно, руки мне закон связал!» Я вам передаю точный текст майора Буланова на допросе — мне, несчастной бабульке, раздавленной горем и семейным позором!

Визгливый смех ее воистину походил на хохот гиены — метафора Ишхана оказалась точной.

— Буланов тогда сыграл роль моего ангела-хранителя и… великого благодетеля. Спасителей не убивают, — продолжила Раиса. — Это не я его, поверьте. Кстати, менты бывшего муженька Руфины-Барыни, прокурорши покойной, задержали — Гурмыжского. Но, говорят, у него вроде алиби железное: он у ментов заречных куковал в тот день в кабинетах, он же должен отмечаться у них по УДО. Допросили его и отпустили пока… А вдруг и его тот, кто там, наверху, тоже сберег?

Раиса вытащила из кармана пальто смятую пачку, сунула сигарету в рот, щелкнув зажигалкой, закурила, выпуская дым в потолок.

— Сима, внук! — Она глядела на Серафима.

— Да, баба Рая, — ответил он.

— А сейчас, после всей правды, — ты заложишь меня ментам? Швырнешь меня, пожилую, больную, грешную, жадную, жестокую, скверную женщину, причинившую невольно тебе столько горя и несчастий, в тюрьму?

Симура молчал. Не колебался, не взвешивал, не выбирал. Просто не отвечал ей.

— Мне встать перед тобой на колени, внук? И молить о прощении?

— Нет, баба Рая. — У него из груди вырвался тяжкий вздох. — Я хотел узнать правду — я ее узнал. Не я убил отца.

— Вы здесь все будто в судилище. — Раиса обернулась к ним. — Предупреждаю: напишете на меня заяву в полицию — я ото всего откажусь. Ничего не совершала, никого не убивала.

— За одиннадцать лет полиция не нашла против вас ни единого доказательства, — произнесла Катя спокойно, хотя… она содрогалась в душе.

— Тигран? — Раиса глянула на своего обвинителя.

— Я полиции не скажу ничего, — буркнул тот. — Негодник, — он метнул гневный взор на Ишхана, — тоже промолчит. Не нашего ума дело. Ваши проблемы, Рая, семейные. А вы, Гектор… — он глянул на Гектора в арке, — вы мне поклялись. Огнем. Болью. Нерушимо. В нашем общем кошмаре одно тянет другое. Скажи «а» — заставят сказать и «б»… до конца алфавита.

Тигран имел в виду собственные проблемы одиннадцатилетней давности.

— Слово сдержу, — произнес Гектор. — Насчет кошмара — золотые ваши слова.

— Мой муж обещал, мы едины с ним в решении, мы не заявим в полицию, — поддержала Гектора Катя. — Против вас, госпожа… Фабрикантша, прямых материальных улик нет. А слова — лишь слова… Вода. Но местные полицейские вполне способны проявить собственную инициативу в связи с расследованием убийства бывшего коллеги Буланова.

— А вы, мальчик? — Раиса медленно, плавно, пуская дым из ноздрей, обернулась к Арсению Блистанову.

— Я… — Блистанов запнулся. — Оказывается, вы убийца, не он… внучок… Серафимчик шестикрылый. И вещдоков нет, улик против вас — это факт. И самое главное — Гектор Игоревич дал слово. И за меня тоже. А если сказать «а» в вашем кукуйском бедламе, придется… и до «операции Ы» дойти. — Блистанов скривился: — Я… мы все промолчим. Но совесть-то у вас, старуха… есть?

— Совести у меня — полные штаны, мальчик-полицейский. — Раиса затянулась дымом. — Обрадуешься узнать: ищу часто глазами крюк на потолке последние дни… сук крепкий на сосне в нашем лесу… Все, ради чего я работала, грешила, жила, убивала — рухнуло в одночасье. Цех мой закрылся навсегда. Автоматика не подлежит восстановлению — спецы мне заявили: «Деталями для ремонта не располагаем, менять надо все линии целиком. Из Голландии оборудование уже недоступно, а китайским импортозамещать — в трубу вылетим». Один мне путь остался: словно Генка мой покойный, искать покупателя на остатки бизнеса обанкротившегося… Сима, внук!

— Да, баба Рая.

— Я продам все, деньги отдам тебе. На жизнь тебе хватит. Наукой займешься чистой. Математикой своей. — Раиса смяла окурок в кулаке по-пролетарски, словно в цеху. — Я доживу скромно. И коттедж отпишу тебе по завещанию. Не квартиры, конечно, столичные и не прославленная Таруса, но Птичий мыс приобретает постепенно известность. Место красивое. Загонишь и домишко мой потом по приличной цене.

Раиса Фабрикантша публично откупалась от внука. А он хранил молчание.

— Так я свободна? — спросила она. — Могу теперь идти на все четыре стороны, удовлетворив ваше… незаконное, в общем-то, любопытство?

Гектор глянул на Катю — твое решение?

— Мой муж дал слово не вмешивать полицию, — повторила Катя. — Вопросы правосудия не наша компетенция. Да я и прежде, работая криминальным журналистом пресс-службы, никого не обличала и не судила. Я старалась дойти до сути и понять причины… следствия… взаимосвязь фактов и событий. В Кукуеве всего слишком… много. Клубок противоречий и бед, стечений обстоятельств, страшных, непоправимых ошибок, смертей и несчастий. Вопросы правосудия и справедливого возмездия нередко входят в острый конфликт. Но здесь в отношении Геннадия Елисеева — возмездие быстрое и неотвратимое. Свершившееся… Молниеносное.

— Я вас не понимаю. Возмездие ему — за что? — изрекла недоуменно и тревожно Раиса.

Гектор вновь глянул на Катю: они думали об одном. Фабрикантша даже не подозревает о событиях на Круче, случившихся накануне ее появления на сцене.

— Похоже, вы здесь самый главный, — обратилась к нему Раиса. — Так вы отпускаете меня с миром?

— Убирайтесь, — бросил ей Гектор. — Пошла вон!

Но последнее слово все равно осталось за Фабрикантшей.

— Сима! Внук! — позвала она, шествуя к двери. — Поедем со мной домой. Видишь, я тебя не страшусь… ты наорал на меня, угрожал безумно… Но я прощаю тебя. Я тебя не боюсь. Вернемся вместе домой, мальчик… Нам есть что обсудить с глазу на глаз. Без чужих. Мои планы по продаже цеха, завещание в твою пользу. И не только.

Симура на этот раз лишь секунду медлил и… последовал за ней.

Бабка… Внук… Зверски убитый отец… Семья…

Чаши весов… равны?!

Шум мотора за окном.

— Ишхан… — Гектор отыскал в мобильном номер. — Скину тебе контакты врача. Он спец по другим вопросам, но найдет тебе дельного пластического хирурга. Приведешь в порядок физиономию в клинике. Наколотишь бабок в лавке на операцию, если не хватит — я тебе добавлю. И без обид за… — Гектор указал себе на шею.

Ишхан, не обращая больше внимания на своего хозяина Тиграна, достал телефон, показал Гектору номер — высшая форма доверия — скинуть контакты.

— Шноракалутюн![36] Sag olun! Asker![37] — произнес он, двуязычный от рождения «карабахский пленник».

Глава 41

Восемь и шесть

Саундтрек «Vendetta March» Shigeru Umebayashi

К себе в коттедж на излучину Катя и Гектор отправились вдвоем. Арсений Блистанов объявил им: «Мне надо немного побыть одному. Собраться с мыслями». От дома Тиграна он побрел на пустынный пляж Птичьего мыса.

— Катя, они вернутся оба, — сказал Гектор, когда они стояли на веранде и смотрели на Оку в пелене непрекращающегося дождя. — Тачка Полосатика здесь, мотоцикл тоже.

— Полосатик Раису про совесть спросил, — произнесла Катя. — Я все думаю, Гек: совесть ли диктовала ей избегать Серафима долгие годы, не оформлять над ним опекунство, не забирать к себе жить? Или же страх перед ним? Она же считала — именно он взял велосипед, значит, мог ее видеть. Опасения: вдруг он вспомнит?

— Насчет совести ее я дико сомневаюсь, — ответил Гектор. — Она нас нагло убеждала: именно внук убил Геннадия.

— И все же ты ее отпустил, Гек. — Катя взяла его за руку.

— Внук сжалился над ней. Я вот тоже думаю, Катя: чисто христианское у него прощение или же… зумерское? Бабка от него фактически откупилась. Говорят, их юное поколение сейчас крайне рационально и прагматично. Куда только потом их заведет радикальная рациональность? — Гектор усмехнулся.

Катя покачала головой — кто знает?

— Ясно теперь и другое: отчего молчал все одиннадцать лет Тигран, не выдавал истинную убийцу школьного друга, — продолжила она. — Не из-за чувств, с Фабрикантшей у него ничего никогда не было. Циничный расчет им владел. Сообщи он полиции про Раису, потребовалось бы объяснять, зачем он сам явился на Кручу. Даже если бы он соврал: «Я просто мимо проезжал», Раиса на допросах вспомнила бы брошенный велосипед, описала его. И полицейские установили бы, чей он. Ишхан ведь часто гонял на нем по Кукуеву летом. Пусть его уже сплавили в Карабах, но полиция могла слетать и в Шушу. Опер Буланов и в Карабахе бы добился показаний от мальчика, Ишхан бы ему все выложил про пистолет, выстрелы, про свои раны. Буланов и прокурор Гурмыжская никогда не поверили бы в непричастность Тиграна, сочли — именно он, взрослый, коварный, послал ребенка-солдата расправиться с Геннадием Елисеевым.

— С поездкой на рыбалку и сомом в брезенте мы с тобой угадали процентов на семьдесят пять.

— Ты угадал, Гек. И ты отыскал тело. Пропавшая Ариадна спутала нам все карты. Мне бы с самого начала подробнее расспросить Фабрикантшу про встречу на стоянке у супермаркета, но я была совершенно уверена: Раиса нам именно об Ариадне Счастливцевой говорила.

— На ошибках учимся. — Гектор улыбнулся Кате уже ободряюще. — А насчет задушенной бедняги из могилы у карьера…

— Я сообщу Сивакову данные о ней: имя — Наталья, возраст — примерно девятнадцать, брюнетка… Приезжая с юга, путешествовала автостопом, ее часто видели с водителями-дальнобойщиками в Тарусе возле старинной чайной, — перечислила Катя. — Сиваков снова свяжется с калужским патологоанатомом. Пусть скупые сведения, но есть шанс установить ее личность. Наш долг перед ней, Гек… Выполним насколько возможно. Сиваков, конечно, поинтересуется, откуда нам с тобой известно ее имя…

— Сошлемся на Милона Поклоныча, — моментально нашелся Гектор. — Он чайную упоминал, переведем на него стрелки. Легко. Я сам сделаю.

Они умолкли. Катя знала: их мысли сейчас едины. Ни с кем никогда она не ощущала себя так, как с ним… Гектором Троянским, мужем — когда и слова не надобны… С полувзгляда, с полувздоха они понимают друг друга.

— Катя, они вернутся, — повторил Гектор. — Осталась последняя загадка в кукуйском деле.

И он не ошибся.

Вскоре они увидели в пелене дождя шедших по берегу реки со стороны Птичьего мыса Симуру и Полосатика-Блистанова. Оба надвинули капюшоны худи на головы и стоически мокли под ливнем, шествуя неторопливо на приличном удалении друг от друга. Первым брел Арсений Блистанов. А Симура, покончив с семейными делами дома у Фабрикантши, не желал прибавлять шага, нагоняя его.

— Мой рапорт на увольнение подписан! — возвестил Блистанов громко еще издали. — Мать моя начальница под занавес постаралась избавить меня от бюрократической волокиты кадровиков. Я больше не капитан Вездесущий, Гектор Игоревич. Ура! Я отныне вольный человек. — Он оглянулся на приближавшегося к ним Симуру: — Серафимчик, не пришил бабулю сейчас, а? Бритвой по горлу — чик! И в колодец?

— Баба Рая жива. Мы даже с ней успели заверить ее завещание в мою пользу насчет всего движимого и недвижимого у здешнего нотариуса — он ее сосед по Птичьему мысу, коттедж его рядом через дорогу, — ответил Серафим. Он выглядел бледным, но собранным. Даже деловитым. — Баба Рая категорически настояла: поскорее с завещанием уладить. Уверяла меня, тот крюк в потолке или сук в лесу, который она все глазами в последние дни ищет, может ведь и появиться внезапно… И она за себя не ручается.

— Самурай, а ты правда ее простил? — спросил Гектор.

— Гектор Игоревич, я ей не судья и не палач. Да и найдется ли ей вообще казнь за ее зверства с отцом? Пусть она уж сама собой распорядится. Суицид для нее лучший выход. — Серафим остановился у веранды. Он будто не желал пересекать некую запретную черту. Мок под холодными осенними струями дождя. И рассуждал в свои двадцать два по-взрослому… логично, сухо и совершенно безжалостно.

— Ты все узнал. Все вспомнил. Ты доволен? — Гектор глядел на него.

— Я заново родился. Или воскрес. Короче, очнулся от спячки разума. Но без вас я бы никогда не справился. Спасибо вам с женой большое за помощь. За поддержку и заботу обо мне. Чем мне отплатить вам за вашу доброту и участие?

— Всегда пожалуйста, — спокойно ответил Гектор. — Уплата долгов — вещь правильная, Серафим. Я только за… Ну, скажем, из чувства чистой, не замутненной расчетами благодарности открой нам теперь: кто ты есть на самом деле? Настоящий. Истинный. Правильный Серафим Елисеев, не нуждающийся больше в никнейме из манги. В воздухе ведь витает без ответа последний и очень важный вопрос. Ты, наверное, успел меня изучить, я его за бортом не оставлю. Не в моих правилах.

— Опер Буланов, — поддержала мужа Катя.

— Сеня! — окликнул Блистанова Гектор.

— Да, Гектор Игоревич. — Арсений Блистанов, вознамерившийся спрятаться от ливня под крышей веранды, остановился на ступеньке.

— Помнится, ты обозвал Буланова живодером, — заявил Гектор.

— Я? Когда? — Блистанов вспыхнул. — А, на участке, у клеток… вырвалось у меня…

— Неконтролируемая эмоция, да? — Гектор кивнул. — Я все прикидывал, что опаснее: порыв чувств… ярость благородная, стрем души? Или же умысел, спланированный и холодный?

— О чем вы? — Блистанов отвел взор.

Гектор шагнул и… заслонил Катю от них обоих.

— Сеня, ты ж собирался рубиться в техасский холдем, — обратился он к Полосатику-Блистанову. — И?

— Что? — Тот наморщил лоб, стараясь уловить…

— Фолд (пас) или олл-ин?[38] Ну?

— Гектор Игоревич, я не…

— Месть или подстава?

— Подстава? — Арсений Блистанов заморгал и еще гуще покраснел.

— На участке Буланова восемь клеток, и в каждой по шесть секций, — произнесла Катя. — Я сама не запомнила, а Гек заметил. То есть сорок восемь тщательно запертых клеток были открыты, а кролики выпущены на волю. Стояло раннее утро, убийце бы побыстрее скрыться после расправы над Булановым, его могли застигнуть. Пусть дом Кроликовода на отшибе, но он же мясом торговал и шкурками, на дороге к нему даже указатель имелся, явились бы клиенты и застали с поличным убийцу. А он, неразумный, рискованно и долго возился с клетками. Отпирал все сорок восемь замков, распахивал…

— Серафим! Стоять на месте! Мужиком быть! Не слизняком-салабоном!

Катя осеклась.

Голос Гектора Троянского под стенами Илиона… И в пустыне у Пальмиры под огнем исламских боевиков.

Симура резко отпрянул от веранды, но, остановленный приказом Гектора… не побежал.

Застыл на месте.

— Серафим, это же вы убили Буланова. — Катя везла непосильный груз: трудно дается им последний, окончательный вердикт! — Кролики, выпущенные на волю. Не счесть их… Сорок восемь крохотных тюрем с распахнутыми настежь дверцами. Сотни спасенных маленьких душ. Столь красноречивая деталь! Это же вы открыли все клетки после того, как поразили Буланова топором в спину.

Арсений Блистанов круто обернулся к Симуре, едва не грохнувшись со ступеньки.

— Наконец-то в яблочко! — выпалил он в бешенстве. — Пусть с бабкой твоей адовой мы пролетели. Но все равно… ты лжец, подонок! Убийца!

— Я все ждал: вы догадаетесь рано или поздно. Вы умные оба, — произнес Серафим. — Не месть это с моей стороны… Да, я убил Буланова. Я вам, фактически сейчас самым близким мне людям, признаюсь. Только это не месть, Гектор Игоревич… Катя… Я вам скажу правду и о нас с Кролиководом. Пусть из чувства чистой незамутненной благодарности за вашу безграничную доброту ко мне…

Он споткнулся на последней фразе, и тон его внезапно опять странно изменился — вольно или невольно, неосознанно он копировал теперь Гектора. Или передразнивал его?

— Не месть мною двигала! — повторил Серафим, сжав кулаки. — Я многое забыл, вы помогли мне вспомнить. Но единственное, что я точно знал, в чем я был абсолютно уверен: я не убивал отца! Я безмерно любил его всегда. Ради отца я был готов на все. А Буланов тогда заставил меня признаться в обратном. Он завел меня в кабинет. Достал из ящика стола овощечистку…

— Шутишь? — хмыкнул Гектор.

— Овощечистку! — выкрикнул Серафим. — И ножницы. Он мне их показал. Заявил: «Надо говорить правду, отвечать за свои поступки». Достал яблоко, приложил овощечистку к кожице, начал сдирать ее серпантином… Приговаривал: «Надо не лгать, отвечать за содеянное». Я пялился на зеленую кожуру… глаз не мог отвести. А он приложил овощечистку к своей руке, нажал и… кровь брызнула… Всучил мне яблоко, приказал: «Жуй!» Я послушно укусил яблоко. А он забрал ножницы, — Симура как-то по-детски, беззащитно втянул голову в плечи, — зажал лезвиями мое ухо, приговаривая: «Они острые…» Я дернулся, а он заорал вдруг: «Увезу тебя в лес! Вздерну за ноги на сосне и начну сдирать кожу лоскутами! Покончу с кожей, займусь твоим мясом! Ты мне все скажешь! Признаешься!» Я обмочился… обоссался. — Серафим умолк на мгновение. — Я написал чистосердечное признание ему под диктовку. Он меня сломал…

Катя ощутила ком в горле. Она плачет из-за убийцы?

— Он меня растоптал, — повторил Симура. — Именно этого я ему не простил. Когда мы с вами пришли к нему домой и я увидел его, сдиравшего шкурку с кролика… я вспомнил себя в его кабинете с зарешеченным окном. Считайте меня взбунтовавшимся кроликом…

— Прошлое остается прошлым, самурай, — сказал Гектор. — Нет чести убить больного и беспомощного противника. Буланов перенес инсульт. Поэтому ты столь легко справился с ним — толкнул, а когда он упал, рубанул его же собственным топором из колоды. Инвалид не в силах был дать тебе, сопляку, достойный отпор.

— Не вам, Гектор Игоревич, элитному «контрабасу»-ликвидатору, Большому Игроку, замочившему немало террористов-фанатиков за очень большие деньги, учить меня морали! И я его вовсе не толкал. А он не казался беспомощным, — огрызнулся Симура. — Мне не спалось ночью, и я отправился к нему рано утром. Подумал: вдруг мы все же через столько лет, несмотря на нашу первую неудачную встречу после разлуки, найдем общий язык. Он отнесется ко мне по-человечески… перестанет меня обвинять, обзывая Волчонком. Вы же были уверены: Буланов — самый осведомленный человек о деле моего отца… был в силу своей профессии. Если бы захотел, многое мог бы мне поведать. Я бросил мотоцикл в лесу, прошел картофельным полем, а он возвращался с тачкой, полной травы, зашел на участок. Покатил тачку к клеткам. Я перелез через забор. Он открыл сам одну из клеток и вытащил за уши белого кролика, поднес его к лицу и забормотал ему, а потом заметил меня и даже слова мне не дал сказать — покрыл матом и сам схватился за топор. Наверное, решил: я явился его прикончить. Но я в тот момент… просто желал поговорить с ним. А он кинулся на меня с топором. Швырнул кролика, тот шмыгнул к нему в ноги, и Буланов, споткнувшись, упал, топор его отлетел в сторону. Он, суча ногами, корячась на траве, выдернул из-под себя придавленного кролика, стиснул его, кролик завизжал от боли… У меня потемнело в глазах. Я тот взбунтовавшийся кролик… написавший ложную явку с повинной садисту! Я поднял топор и ударил его по спине. Я был в мотоперчатках, на рукоятке не осталось моих пальцев. Буланов умер сразу. А я начал открывать клетки.

— К размышлению тебе, самурай. Буланов поступил с тобой бесчеловечным образом не столько из врожденного садизма, а ради желания произвести впечатление собственными умом и смекалкой на любимую женщину, одержав над ней верх в споре, — молвил Гектор. Он заметно сбавил тон. — Не недооценивай полицию: она скоро завяжет с Гурмыжским и, возможно, сложит два и два. Твой приезд в Кукуев и гибель Буланова. Несмотря на отсутствие твоих отпечатков на топоре и замках клеток.

— Пусть. Только мне баба Рая сейчас дома сообщила: труп Кроликовода до сих пор в морге, — ответил Серафим. — Никто не желает его хоронить. Он не с одним мной подобное вытворял. Люди помнят. Есть и другие замордованные им, на кого он наезжал. Полиции придется проверять длинный список подозреваемых кроме меня. Ну, если вы, конечно… не наведете на мой след.

— Моя жена и я с тобой вместе плечом к плечу прошли долгий путь. И честно были на твоей стороне.

— А сейчас?

— Нет, Серафим, — вмешалась Катя. — Теперь для нас с Гектором оставаться на вашей стороне невозможно.

— Но наш договор по-прежнему в силе, — напомнил Гектор. — Моя жена в будущем напишет книгу обо всем случившемся здесь. В том числе и о тебе, Серафим.

— Да пожалуйста, сочиняйте. — Симура внезапно обессиленно, горько, обаятельно улыбнулся. — Катя, честь для меня какова, а? Целая книжища, фолиант обо мне и нашей семейке… Аддамс. Творите без купюр! Все равно — кто вам поверит? Это ж триллер… криминальное чтиво для развлечения.

— К моей матери чтоб больше на километр не смел подходить! — оборвал резко Симуру Полосатик-Блистанов.

— А уж это не тебе решать, Сеня, — обернулся к нему Серафим. — Она тебе мать, а мне — больше чем мать. Я возвращаюсь к ней. Я ей расскажу все сам. Я ей признаюсь во всем. И пусть она рассудит. Прикажет мне — я сдамся ментам. Прикажет — с моста прыгну. Но я никогда больше не опущусь до явок с повинной. С явками я завязал. А если она… Раечка меня… простит, поймет, то… Не смей вставать у нас с ней на пути! Встанешь — схлопочешь! — Симура-Серафим гордо вскинул голову. — Цыган, пока не умрет, любит бабу и песни поет! Чем горше цыгану живется, тем горячее …! — Он, без пяти минут студент университетской кафедры теории чисел, употребил нецензурную лексику, седлая мотоцикл.

Мотор его взревел. Полосатик-Блистанов бросился к своей машине, плюхнулся за руль.

— Я прямо к ней! — объявил Серафим, газуя мотоциклом. — От меня она узнает правду — обо мне, убийце, о моем несчастном отце — убийце, о моей бабке — ведьме. Обо всем! А ты, Сеня, гуляй!

— Гек, мы должны вмешаться! — воскликнула Катя.

— Нет. Мальчишки превращаются в мужчин. — Теперь Гектор удержал ее. — И совершают поступки. Ошибки. Дерутся на дуэли. Разбивают свои сердца. Мальчишки становятся взрослыми.

— «Спрячь за высоким забором девчонку! Выкраду вместе с забором!» — прокричал им всем Бродяга Кэнсин, навсегда покидая родной Кукуев ради избранницы сердца, годившейся ему в матери.

— Сеня, если припечет — мы с Катей перевяжем твои раны! — пообещал Блистанову Гектор.

— Спасибо! Дальше — я сам! — Арсений Блистанов высунулся в окно машины и тоже дал газу, устремляясь следом за мотоциклом-болидом, рвущимся к горизонту.

— Правых нет. Кругом сплошь одни виноватые, — объявила Катя, когда оба их прежних соратника скрылись из вида. — И мы с тобой, Гек, с точки зрения обывателя, сто раз виноватые тоже. Отпустили всех убийц!

— Это Кукуев, Катя. Здесь все по ку-ку-кукуйски. Это заразно. — Гектор выглядел не мрачным. Скорее, даже печальным, задумчивым…

— Но мы с тобой не станем никого из них судить, — повторила настойчиво Катя. — Если Геннадий Елисеев совершил убийство по неосторожности, то умысел его прежней любовницы и тещи Фабрикантши и его ужасное зверское воплощение — фактически возмездие, наказание ему за содеянное. А роковой поступок Серафима похож на убийство в состоянии аффекта. И если ты отпустил Фабрикантшу, то… Пусть его судьбу окончательно решит та, кого он любит, а не мы с тобой. Хотя, если честно, я до сих пор с трудом принимаю его роман с матерью Арсения. Но чего на свете не случается? Кукуев учит — возможно все. Серафим в свои одиннадцать лет хлебнул столько — взрослому не перемочь. Сначала двойной шок обрушился на его голову: удушение, произошедшее на его глазах, похороны убитой, а затем кровавая драка, где он сам жестоко поранил сверстника, защищая отца. Его психика треснула стеклом, и трещины породили ложные воспоминания. Два самых страшных для него места — дом на Круче, где отец убил свою жертву, и карьер с кострищем и ее могилой — заместились голубой чайной с деревянными кружевными наличниками, принятой им за сказочный домик, и «рыбалкой», «сомом», «пейзажем Левитана». Допрос у Буланова явился для него следующим страшным шоком. Допрос с применением психологического насилия и угроз вбил последний гвоздь в его травмированный мозг. Пережитое годы спустя аукнулось Серафиму. Ничего ведь не проходит бесследно. Никогда. «Взбунтовавшийся кролик»… жертва, повзрослев, сам превратился в убийцу.

— Клубок здешних старых и новых тайн мы с тобой распутали. И помогли Полосатику разобраться во всем. Материалов для будущей твоей книги достаточно. А ты правда сумеешь все это описать? — Гектор смотрел на Катю как-то по-новому. Серьезно и словно в некоем смятении. Будто Катя, его жена, внезапно начала открываться для него с иной, не знакомой еще ему стороны.

— Я постараюсь, Гек. — И Катя глядела в его глаза. — Все сложно, они очень разные и непростые характеры, и грани острые, разящие… И столько боли! Я честно попытаюсь вместить в книгу все. Сюжет того стоит. И — да, без малейших купюр. Получится ли у меня? Ты подставишь мне могучее плечо. С тобой, Гек, я… я сделаю!

Он взял ее руку и поцеловал в запястье. А потом в ладонь.

— Но сначала мне надо закончить триллер о Небесной горе и ее тайне. — Катя улыбнулась. — Оставленный дома на полдороге, он с нетерпением ждет меня. Детектив-приключение, по твоему меткому выражению, типа «Мумия — принц Египта», где сплошные тайны, убийства, путешествия. И трали-вали — море, море любви!

Они оба негромко рассмеялись. Мир вокруг них становился прежним. Кукуйская древняя тьма уползала в дремучий лес.

— А впереди у нас новое путешествие, — объявил Гектор. — Вдруг и оно принесет тебе сюжеты для книг? Завтра мы покидаем Кукуйград, возвращаемся домой, готовимся к встрече с нашей Троей. Но все потом, после… А сейчас, Катеныш мой любимый, мы с тобой. — Сапфировые искры в его серых глазах вспыхнули! Разгораясь все ярче… Он подхватил ее на руки.

— Гек, но сначала заварим чай по-нашему, по-троянски, — шепнула Катя.

Когда тибетский чай был готов, она бросила щепотку соли в его и свою кружку. У них же с Гектором все не как у людей.

Даже чай — соленый.

Примечания

1

Расследование, о котором вспоминает Арсений Блистанов, описано в романе Т. Степановой «Великая иллюзия».

2

Подробно путешествие Кати и Гектора к Небесной горе Хан-Тенгри описано в романе Т. Степановой «Храм темного предка».

3

Голая правда (англ.).

4

«Бродяга Кэнсин» — манга Набухиро Мацуки.

5

Бакенщик — тот, кто обслуживает бакены. Бакен — разновидность буя — сигнальный знак, укрепленный на якоре для обозначения фарватера, мели на реках или озерах.

6

История, которую вспоминает Катя, подробно описана в романе Т. Степановой «Последняя истина, последняя страсть».

7

ПТСР — это психическое заболевание, возникающее у людей, переживших или ставших свидетелями тяжелых травматических событий — война, насилие, катастрофы, несчастные случаи или смерть близких.

8

Шестерка — шестое чувство на сленге военных.

9

Ibn Zana — ублюдок (араб.).

10

Моя прелесть! (англ.)

11

Нормисы — люди стереотипного поведения, разделяющие незамысловатые общественные вкусы, на сленге Сети.

12

Сельпо — сельское потребительское общество.

13

Канас — «снайпер» на сленге спецназа, воевавшего в Сирии.

14

Авторы сценария фильма «Джентльмены удачи» Г. Данелия и В. Токарева.

15

На сленге воевавшего в Сирии спецназа «Тортуга» — порт Таурус, «Лимпопо» — сирийский город Алеппо.

16

Алкей — античный греческий поэт и воин, современник Сапфо (здесь и далее — пер. Я. Голосовкера).

17

Сапфо — древнегреческая поэтесса, современница Алкея.

18

Шуршим — на военном сленге — «работаем».

19

Флеш-рояль — наивысшая комбинация в покере.

20

«Сентиментальный марш», Булат Окуджава.

21

Н. Ракицкий (1888–1979) — известный агроном и садовый дизайнер.

22

Дагам — тибетский плащ из хлопка.

23

Рубон в обозе — на армейском сленге «еда потом».

24

«Божественная Комедия» Данте (Пер. М. Лозинского.).

25

«Станция Таганская» — песня группы «Любэ». Автор слов — А. Шаганов.

26

«Ботиночки он носит Нариман» — песня в исполнении Ю. Морфесси, а позднее ее исполнял Г. Сукачев.

27

Fridge — холодильник (англ.).

28

Ромалэ — цыганом (цыганск.).

29

Те авен бахтале, зурале! — «Будьте счастливы и здоровы». Вежливая форма прощания на цыганском языке.

30

Катя вспоминает расследование, которое они вели с Гектором, описанное в романе Т. Степановой «Мойры сплели свои нити».

31

Так романтично (англ.).

32

Акула — суперигрок. Термин в покере.

33

«Дурак пустоголовый!» — возглас на азербайджанском.

34

Ничего себе, брат! (армян.)

35

Отсылка к одноименному оскароносному фильму 1956 года.

36

Спасибо! (армян.)

37

Спасибо, воин! (азербайдж.)

38

Термины в самой популярной разновидности покера — техасском холдеме. «Фолд (пас)» — сброс карт, поражение. «Олл-ин» — ставка на все фишки. На все. Банк.

Content

Татьяна Юрьевна Степанова
Занавес памяти

Глава 1 Лицом вниз

Глава 2 Овощечистка и ножницы

Глава 3 Ревность

Глава 4 Ужасающие обстоятельства

Глава 5 Бродяга кэнсин

Глава 6 Лом, коса, канистра

Глава 7 Малер. Пятая симфония

Глава 8 Улита из тьмы

Глава 9 Ферма

Глава 10 Недомолвки

Глава 11 Град кукуев

Глава 12 Мать

Глава 13 Дом ведьмы. Странности начинаются

Глава 14 Бабка

Глава 15 Опер

Глава 16 Находки

Глава 17 Архив

Глава 18 Камень за пазухой

Глава 19 Рыбалка. Странности продолжаются

Глава 20 Полосатик

Глава 21 Подруга

Глава 22 Околоточный на покое

Глава 23 Компаньон

Глава 24 Тибетский чай

Глава 25 Пробы

Глава 26 Подозрение

Глава 27 Пластиковые стяжки

Глава 28 Гвозди

Глава 29 Версия

Глава 30 Тетка

Глава 31 Воспоминания?

Глава 32 Феномен

Глава 33 Кувалда, пуля, бинты

Глава 34 Любовница

Глава 35 Деревянное зодчество

Глава 36 Гордиев узел

Глава 37 Пленник

Глава 38 Тени

Глава 39 Нюанс

Глава 40 Лес все скроет

Глава 41 Восемь и шесть

Примечания