Денис Владимирович Макурин

На берегах Северной Двины

© Макурин Д. В., 2022

© Акишин А. Е., иллюстрации, 2022

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2022

О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почётным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушёл из жизни. В память о нём было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2020 году подведены итоги уже седьмого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К началу 2022 года в серии уже издано более 50 книг. Вышли в свет повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Планируется издать в лауреатской серии книги-победители всех конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Чудо над градом архангела Михаила

Вступление. Наши дни

– Мам! Ну мама! Можно я тоже пойду?!

– Пересиди дома, сынок. У тебя температура, не хочу, чтобы ты разболелся.

– Но мне скучно, мам!

– Так ты займи себя чем-нибудь – не маленький уже.

– Ну и чем? Электричество отключили, у смартфона батарейка села.

– Книгу возьми. Почитай!

– Не люблю читать.

– Смотри, что у меня есть.

– Старьё какое-то.

– Игоряш, это тетрадь твоего прапрадеда. Он тут свои воспоминания описывает.

– Про то, как он маленький был, что ли?

– Про чудо! Про то, как Богородица детям явилась. Это в тысяча девятьсот девятнадцатом году случилось, сто лет прошло, твоему прапрадеду Серёже тогда было как тебе сейчас.

– Ну, если как про меня сейчас, тогда можно, – ответил Игорь, нехотя взял распухшую и пожелтевшую от старости тетрадь и начал читать…

Глава I. Явление Богородицы

Помнится, мне тогда было всего двенадцать лет. Жили мы в Архангельске, на Новгородском проспекте. Папа был бондарем[1] и пропадал в мастерской, мама шила на дому, а я с нашей рыжей собакой Альмой слонялся целыми днями по улице. До школы оставался ещё целый месяц, когда с нами всё это произошло.

Третьего августа тысяча девятьсот девятнадцатого года мы играли в «плешь» около дома Перешневых. Рядом крутилась моя Альма. Водящей всё время оставалась Галя Зеленина: она была самая маленькая среди нас, Галчонок одним словом, и, как бы она ни старалась, у неё ничего не получалось.

Для игры в «плешь» девочки сшили специальный мешочек из лоскутков, а чтобы он лучше летал, набили его всякой чепухой: нитками, бусинами, горохом и ватой.

Играя во дворе, мы разбегались в разные стороны, Галчонок пыталась попасть в кого-нибудь этим мешочком, а Альма подвывала и подлаивала нам. Иногда ей удавалось схватить наш мешочек, она немного отбегала в сторону и начинала рвать его зубами. Мы всей гурьбой кидались на Альму, отнимали нашу погрызенную ценность и отдавали Галчонку.

Играли мы так очень-очень долго и даже изрядно подустали к тому времени, когда началась гроза. Как только на дорогу упали первые капли, Альма забралась под дом. Через минуту чухнул настоящий ливень, и мы тоже прыснули в укрытие. Забежав всей гурьбой на крыльцо Перешневых, мы расселись на ступеньках под козырьком. Дождь то бил со всего маху куда придётся, то чуть затихал, то с новой силой шлёпал по лужам пузырями.

– Что же это делается, когда ж кончится? – как-то тяжело выдохнул Витька.

– Дош-ш-ш? – на всякий случай спросил я, посмотрел на Витьку и понял, что сморозил глупость.

– Война эта! Вчера белогвардейцы Лёнькиного папашку арестовали… – Витька пригнулся к земле, подобрал камешек и швырнул его в лужу.

– И Алькиного брата! – вполголоса сказала Галчонок.

– Каждую неделю кого-нибудь арестовывают, – буркнул Витька.

– Тебе-то что?! – вмешалась его старшая сестра Эмилия. – Учись знай!

– А ты не встревай в мужской разговор! – осадил её Витька.

– Ишь какой! Тоже мне! – фыркнула Оля Зеленина. – Мужики нашлися: от горшка – полвершка!

– Кулик невелик, а всё-таки птица! – с восклицанием вытолкнул я Олю под дождь.

– И что будет, когда Красная армия придёт? – продолжал Витька.

– Снова аресты, что ж еще, – еле слышно ответила младшая сестра Витьки Валентина.

– Так, может, пулять перестанут… – вздохнул Витька.

Не успел он договорить, Ольга вдруг выпрямилась, вытянулась, подняла правую руку к небу и затараторила:

– Ой, ребята, что делается! Скорее! Скорее сюда! Глядите-ка! Кажись, Пречистая Богородица на нас смотрит…

– Что опять брешешь-то?! – не поверил Витька.

Дождь почему-то перестал барабанить по крышам и пузырить лужи. Из-под дома выбралась Альма, подошла к Оле и завиляла хвостом. Девчонки высыпали с крыльца и тоже посмотрели на небо.

– Глянь-ко, на небе-то и правда Божья Матерь с Младенцем Иисусом Христом! – удивилась Валя. – Точь-в-точь как на иконах в нашем храме, только здесь Она во весь рост и светится.

– Мальчики, идите к нам! – позвала Галчонок.

– Ага! Так мы и поверили! – огрызнулся Витька.

– Серёжа, ну его! Поди, посмотри! – Юля взяла меня за руку и потянула с крыльца.

– Идём, Витьк, глянем, што ле? – И я мимоходом толкнул Витьку в плечо.

Когда я оказался под открытым небом, то не поверил своим глазам: это была не икона, но что-то, не знаю что. Квадратное, большое, как картина. Хотя нет, наверное, всё-таки икона, только какая-то живая и очень большая, мне даже не пришлось искать её глазами. Всё это чудо было прямо над нами. В облаках парила Божья Матерь, она простирала руки над городом, её сине-голубого и серого цвета одежда слегка переливалась и волновалась на ветру, вокруг головы было свечение, а на коленях сидел Младенец.

Я замер и не знал, что сказать. Девочки тоже умолкли, и даже Оля перестала трещать как сорока. Альма отчего-то прижалась к моим ногам. Мы просто стояли и смотрели, как Младенец Иисус Христос благословляет нас. Он был одет в белые светящиеся одежды, над головой у Него сиял и переливался круг, а от круга во все стороны шли светлые лучи. Мы не могли разглядеть лица Спасителя, но различали, как Он часто двигал руками, а потом сделал движение правой рукой, как благословляют.

В это время вышел и Витька, он тоже взглянул на небо и увидел Царицу Небесную и тоже замер. Мы все стояли и не шевелились, нам не хотелось говорить, не думалось бежать. Мы лишь ощущали свет и тепло в груди и как будто грелись от него. Когда икона начала расплываться, Витька вдруг рванул домой. Через открытые окна мы слышали, что его родитель ремонтировал сапоги, он стучал молотком по гвоздикам и, видимо, прибивал каблук. Тук! Тук! Тук! – доносилось из окна. Тук! Тук! Потом раздались шаги по комнате и Витькин голос:

– Тятя, идёмте! Да оставьте же! Идёмте на улицу! Скорее! Скорее! Вы должны видеть это диво!

Через мгновение Витька показался на крыльце, а за ним и отец. Они спустились, подошли к нам и взглянули на небо. Но икона к этому времени уже полностью растворилась. От неё остался только голубой след, как будто прямо с нашего проспекта начиналась бесцветная радуга. Мы все так и подумали, что вблизи радуга именно такая: прозрачная, лёгкая и голубая.

Витькин папа, Андрей Алексеевич, расстроился:

– Э-э-эх, Виташа! Что хоть было-то?

Но Витька не смог объяснить, а может, не захотел. Наверное, он подумал, что и так должно быть понятно. Андрей Алексеевич вернулся в дом. Мы тоже не стали больше играть. После увиденного каждый ощутил божественное присутствие. Что-то трепетало в груди, как маленькая птичка, и это чувство, это волнение было такое явное, что мы не осмелились заговорить друг с другом об этом. Молча и почему-то боясь встретиться взглядом, мы просто разошлись по домам, каждый со своими мыслями, но думая об одном.

На следующий день я всё ещё чувствовал себя точно так же. И даже мама заметила, что со мной что-то случилось. Родители всегда чувствуют, когда у их детей что-то болит, и даже там, где никому не видно, – в душе. Она подошла, положила свою руку мне на лоб и сказала:

– Ты сегодня смурной какой-то, сам на себя не похож: не шалишь, не горланишь, даже Альму не покормил. Не заболел ли?

– Всё ладно, мамушка. Я просто…

Но мама всё равно догадалась, она усадила меня на стул и стала расспрашивать:

– Серёжа, расскажи, что делается? Что у тебя стряслось? Натворил чего? Или приболел?

Мне казалось, что моё переживание личное и нельзя его рассказывать, но мама не отступала, ещё и Альма подошла, лизнула мне руку, от этого мне стало трудно дышать, в горле что-то защемило, глаза защипало, и я уже не смог удерживать предательские слёзы. Я всё рассказал. Мама прижала меня и погладила по голове:

– Ну что ты плачешь, дурашка? Эту радость надо нести людям.

Альма улеглась рядом и начала бить хвостом. Она то и дело заглядывала мне в глаза и будто бы тоже говорила: «Молодец! Не надо всё в себе держать».

Витька с сёстрами ещё вечером рассказали о видении Богородицы своим домочадцам, их матушка – священнику. Через три дня к нам в гости пришёл настоятель храма, расспросил и записал всё, что я видел. Постепенно переживания и волнения исчезли. Никто из нас не говорил больше о явлении Богомладенца и не договаривался держать его в тайне, просто само так получалось, что не нужно было об этом говорить, и всё.

Глава II. Перед Рождеством

С Витькой я познакомился ещё позапрошлой зимой, это случилось за два дня до Рождества. Мама студень варила, разливала его по тарелкам и выносила в холодный коридор. Я сидел дома и смотрел в окно, как ворона мерила шагами сугроб, а около неё наша Альма кость грызла, да и не очень даже около, шагах в трёх. Разлохмаченная ворона, с торчащим вбок пером, шла себе на уме, шла по снегу: хрук, хрук! Шла, считала шаги: «Один, два, три…» А наша Альма на неё одним глазом посматривала, и ей вдруг смешно сделалось, какая каркуша взъерошенная и как она деловито вышагивает, будто настоящий Наполеон.

Альма улыбнулась, кость отложила в сторонку, голову подняла и всё смотрела, смотрела. А ворона шла и шла в своей птичьей задумчивости: «Пять, шесть, семь…» Она, наверное, и сама не поняла, что слишком близко к собаке оказалась. Альма, видимо, решила, что ворона хитрит и на самом деле это не просто прогулка, а коварная уловка, чтобы утащить сладкую косточку у неё из-под носа. Тогда наша Альма чуть приподнялась да ка-а-ак гаркнет на неё! Ворона от этого даже чуть в обморок не упала. Я расхохотался, а потом гляжу, на дороге мальчишка с салазками стоит и тоже ухахатывается. Тогда я подумал, что он, должно быть, толковый парень, раз ему так же интересно, как и мне. Не раздумывая, я накинул тулуп, запрыгнул в валенки, на ходу надел шапку и варежки, хлопнул дверью и выбежал во двор.

– Привет! – крикнул я.

Парень нахмурился и зыркнул из-под шапки:

– Как звать?

– Серёжа, – ответил я.

– Дай руку!

– Чево? – не понял я и уже хотел сделать шаг назад.

Но он взял мою руку, стянул варежку, сильно сжал её своей и потряс вверх-вниз:

– Виктор Андреич!

Я оглянулся по сторонам:

– Где?

– Бестолковина какая! Я Виктор Андреич! – начал сердиться он и снова потряс мою руку. – Виктор, Витя, Виташа, Витька Перешнев! Усёк?!

– Ага-сь! Теперь усёк, – обрадовался я новому знакомству. – А ты почему здесь толчёшься? Тоже за Альмой с вороной подглядываешь?

– И ничего не подглядываю! Я на реку бегу, там рыбный обоз из Мезени пришёл. Если интересно – айда со мной?

– Ага! – согласился я, кивнув.

– Падай на салазки, ветром домчу! – оживился Витька.

Я уселся поудобнее, Витя перекинул верёвку через плечо и поскакал с воплями: «Я рыбный обоз! Чух! Чух! Чух!»

Когда мы прибежали к реке, там было очень много оленьих упряжек. Все они стояли как попало. К этому обозу то и дело подъезжали подводы на лошадях, мезенцы перекладывали свой улов огромными шумовками, черпали навагу с нарт и пересыпали её подкатившим, а потом гружёные подводы увозили рыбу в город – кто куда.

Мы с Витькой подошли к оленям и начали их гладить. Они были такие хорошенькие: с маленькими рожками, покрытыми шерстью, выпуклыми глазами и мохнатыми носами.

Я стоял рядом с белым оленем и назвал его Снежок. А Витька своего, серого с чёрными пятнами, назвал Серко. Потом Виташка выудил из кармана сухарь, разломил его пополам, посмотрел на меня и спросил:

– Боязно? Вишь, как он носом водит? Они соль любят и сухари! На-ка, дай своему! – и Витька протянул мне половину.

Я раскрыл ладонь перед носом Снежка, он нюхнул разок, выпучил глаза ещё сильнее и тут же слизнул сухаришко своим длинным языком. Похрумтев немного, он ещё раз облизал мою ладонь, да так, что мне сделалось щекотно.

Потом мезенские мужики вдруг всполошились, вспомнили, что Рождество на носу, загикали, закрякали, и обоз пошёл обратно в Мезень. А мы с Витькой остались на реке кататься с крутого берега. Так мы и катались с горы, пока не стемнело, а после этого подружились на веки вечные.

Глава III. Галчонок

С Галчонком мы возле булочной познакомились, той же зимой, что и с Витькой. Пока я в лавке был, Альма меня на улице ждала. Я выхожу с горячей булкой в руках, смотрю, маленькая девочка с Альмы снежинки смахивает, гладит её, разговаривает:

– Хорошая собачка. Хорошая. Дай лапку! Ну, давай же!

И моя Альма действительно ей протянула правую лапу. Девочка поздоровалась, снова погладила:

– Молодец! Молодец! Ну, давай теперь вторую!

И Альма опять ей подала лапу! Главное, мне никогда не давала, а тут здравствуйте-пожалуйста! Вот вам и правую, вот вам и левую!

Я к ним подошёл и прикрикнул:

– Альма, ты чево?! Предательница, что ли? – Потом повернулся к девочке: – А ты чево?! Такая маленькая, а тут чужая собака! Она и укусить может!

Альма завиляла хвостом и начала тянуть свой нос к пахучей булке.

– А мне и не страшно! – И девочка показала язык.

– Вот дурёха-то! Отморозишь свою лопату, будешь знать!

– Ничего и не отморожу! – И она снова погладила Альму.

Это уже специально она сделала, чтобы я занервничал. Я отломил кусок булки и начал подзывать Альму:

– Альм! Альмочка, иди ко мне! На-на-на!

Альма тут же подбежала и склацала кусок.

– Ну и ладно! – сказала девочка и отвернулась.

Я понял, что она проиграла и сейчас заплачет. Что сейчас будет море слёз. И пожалел девчонку:

– Хочешь, и тебе отломаю?

– Угу, – всхлипывая, буркнула она.

Я снова отломил кусок от булки и подал девочке:

– На́ вот! Не жалко!

Она взяла у меня хлеб и бросила Альме.

– А почему вы так собаку назвали – Альма? Почему не Дружок или Шарик? – спросила девочка.

– А-а-а… Это тятя выдумал. Он когда её щенком принёс, у неё были очень большие висючие уши. Он вытащил щенка из-за пазухи, поставил на пол, потрепал уши и сказал «вылитая пальма». Энто дерево такое, в Африке живёт.

– Знаю я! – улыбнулась девочка.

– Ну вот и прозвали щенка Пальмой. Правда, потом у неё голова подросла и сама она немного подвыросла, а уши остались как были и даже меньше кажутся. Вот и осталась от Пальмы – Альма. А тебя-то хоть как звать?

– Галина.

– У-у-у! Такая маленькая и Галина! Давай-ка пока ты будешь Галчонок, а когда подвырастешь и голова у тебя станет нормальная, тогда и лишнее от Галчонка отпадёт.

– Давай! – согласилась девочка Галчонок.

И так мы шли до самого моего дома, болтали о том о сём, отламывали хлебные кусочки, то сами ели, то Альме бросали и даже не заметили, как полбулки слопали. Возле самого крыльца Галчонок спохватилась:

– Ой! А тебя-то как зовут, я и не спросила. – И они с Альмой посмотрели на меня своими большими глазами.

– Давай руку!

– Зачем это? – Галчонок спрятала руки за спину.

– Давай, давай! Не дрейфь!

Она протянула руку, я перехватил булку в левую, а правой взялся за её ладошку и потряс немного:

– Сергей Николаич! – представился я, как в прошлый раз научил меня Витька.

Глава IV. В западне

Мы с Витькой так сдружились, что не разлей вода. На веки вековечные просто. Мы с ним то на салазках, то на катке, то в «чижика» играли. А весной, когда снег сошёл и за сараями колотые бутыли вытаяли, мы с ним рогатки придумали. Тогда по всему городу мода на самострелы была, а мы не хотели как все и поэтому рогатки сделали. Папа ругался: «Негоже дурью маяться! В мастерской бы помог лучше!» Но мы туда лишь за инструментом бегали. Там было всё что нужно: пилки, рубанки, стамески, маленькие топорики с прямым и изогнутым топорищем. Кругом стопками лежали строганые дощечки, обрезки, палочки и неотёсанные горбыльки. На всё это можно было смотреть часами. Только у нас времени не хватало. Мы было возьмём пилу, стамеску или ножик, выстрогаем, что нам нужно, и ищи ветра в поле.

Старые, никому не нужные бутыли за сараями так бабахали, когда по ним лупанёшь, что не хуже винтовки. Другая иной раз так дроболызнет, аж уши закладывало.

И вот мы били из рогаток, спорили, кто лучше стреляет. Бам! – раскокал я одну. Дзынь! – у Витьки рикошет.

Я ему:

– Что ты мажешь, Витька! Не позорил бы лучше свою фамилию. Гляди, как надо!

Натянул резину и – клац! – ещё одну бутыль вдребезги.

– Сейчас увидишь, как могём! – засуетился Витька и тоже зарядил свою рогатку.

Но не успел он выстрелить, как мы услышали всплески и вой собаки.

– Альма! – крикнул я. – Что-то стряслось!

И, бросив рогатку, я кинулся на вой. Витька не раздумывая – за мной.

Отмахав сломя голову почти тридцать шагов, мы увидели, что Альма в западне. Она свалилась в выгребную яму, наполненную до половины, и никак не могла выбраться.

Стены ямы были срублены из брёвен, от времени они стали слизкими. Альма подплывала к стене, но не могла хоть как-то за неё зацепиться. Я тут же упал, подполз к самому краю, но тоже не смог дотянуться до Альмы: было слишком глубоко. Витька подавал мне то доску, то какой-то сломанный стул. Но весь этот хлам не подходил: одно было не то, другое – не сё. В голове у меня всё смешалось, я кричал:

– Да что будет-то, Вить?! Как её вытащить?!

– Не знаю!

– А ты знай! Обдумывай скорее!

Альма била лапами по зловонной жиже, барахталась, выла, захлёбывалась, но выкарабкаться не могла. Стоило ей зацепиться когтями, как она тут же срывалась и уходила в помои с головой. Я лёг на живот, сильнее свесился над ямой и поочерёдно пытался то дотянуться до собаки, то протянуть Альме, что попадалось под руку, но всё впустую.

– Фурыкай быстрее! – орал я на Витьку.

– Да уже! – И он бегал то взад, то вперёд.

– Альмочка, ты держись! Не утопни! Мы тебя вытащим!

Тут Витька вдруг встрепенулся и побежал.

– Ты куда?! – крикнул я вслед.

– Сейчас я!

– Скорей давай!

– Сейчас! Вы продержитесь, главно! Я кого-нибудь на помощь приведу! Уж там… Они уж…Уж непременно!

Альма колошматила из последних сил, жалобно скулила, а я ничем не мог ей помочь. В груди у меня подступало какое-то едкое чувство, защипало глаза, зарябило слезами, я протирал лицо грязным рукавом и всё звал и звал к себе Альму.

Витька прибежал с целой толпой девчонок. У одной из них была прыгалка. Она легла на край ямы рядом со мной и бросила один конец верёвки Альме.

– Собачка, на-на-на! Хватайся, собачка! – кричала она.

– Хватайся, Альма! Хватайся скорее! – орал Витька.

И все остальные тоже хором кричали, и звали, и подзывали, и что-то советовали. И в какой-то момент Альма поняла, что нужно делать. Она подплыла к прыгалке, ухватилась зубами за деревянную ручку, и мы вместе с девочкой потащили её наверх.

Когда мы вытащили несчастную Альму из ямы, она упала на землю и тяжело выдохнула. Я сел на колени, поднял ей голову повыше и начал гладить. Так я её гладил, гладил, и у меня текли слёзы, а она хрипела и утробно урчала, да, точно урчала.

Девчонки сгрудились вокруг и всё колоколили и колоколили без устали. Потом одна из них пошарила в кармане, выудила слипшиеся конфеты подушечки и протянула их Альме.

– На-ка, рыжуля-грязнуля, ешь! – предложила она.

Альма понюхала ладонь, фыркнула, слизала конфеты, жадно проглотила, тут же вскочила, встряхнула шерсть, окатив нас брызгами, и убежала прочь.

Спасая Альму, мы все здорово замузились. Витька взглянул на меня и протянул:

– Лихо же ты разуделался!..

– Влетит, пожалуй, дома-то… – добавила девочка с прыгалкой.

– Шибко влетит… – выдохнул я.

– Пойдём на речку, постираем тебя немного, – предложила та, что была с конфетами.

Пока мы шли к реке, то все перезнакомились. Оказалось, что девочка с прыгалкой была старшая сестра Витьки Эмилия, а та, что с конфетами, – младшая Валя. Девочки, что без конца трещали, как две сороки, – Юля Киселёва и Оля Зеленина. На реке мы немного постирались. Нам ещё здорово свезло, что солнце рассветило вовсю и пригревало, – одежда на нас быстро подсохла, и никто не заболел.

Глава V. Гражданская война

Очень скоро все мы узнали, что такое настоящая Гражданская война. Это когда никто не прав и никто не виноват, но соседи по дому или по улице убивают друг друга, забыв о Боге.

С началом войны начались восстания в порту, аресты, расстрелы на Мхах[2]. На улицах почти не было людей: все прятались по домам. Цены в лавке выросли, а папина мастерская осталась без заказов. Нам пришлось очень худо.

В августе тысяча девятьсот восемнадцатого года в Архангельск пришла эскадра из военных кораблей. День и ночь гремели сходни, гудели пароходы, сновали люди – отряды Антанты[3] высаживались в порту и выдвигались к железнодорожной станции.

Мы с Виташкой и Альмой бегали на берег и смотрели, как шевелятся две реки. Одна была настоящая, где вода, блики, чайки и лодки. Другая – серая, со штыками, человеческая, ровными колоннами поднимающаяся в город. И как на первой реке скрипучие чайки ныряли за добычей, так и во второй – звенели, сверкали штыки в надежде утолить свой голод.

Следом за пехотными полками ползли английские танки и конница. С утра и до вечера скрипели, скрежетали, гремели железные монстры своими гусеницами по булыжной дороге; цокали подковами хриплые кони, лязгали саблями командиры, щёлкали нагайками по зевакам иностранные всадники.

С приходом англичан участились аресты, чаще стали слышны выстрелы на Мхах, появились новые тюрьмы и лагеря. Войска Антанты не защищали нас, а грабили.

Папа как-то сказал: «Теперь обвинения берутся ниоткуда, а люди уходят в никуда».

Он имел в виду остров Мудьюг: люди оттуда никогда не возвращались. Шёпотом его называли Островом смерти.

Через год войны нам явилась Божья Матерь с Младенцем. Моя мама, мои бабушка с дедушкой всегда веровали. Я тоже верил, хоть иногда и шептал в молитвах: «Верую, Господи! Помоги моему неверию!» Но после увиденного вера моя окончательно укрепилась.

Когда нам явилась Богородица, то все мы подумали, что это вестник людской радости, что война скоро закончится и мы заживём как прежде. Ведь не зря же Бог собрал нас в том месте и явил нам чудо. И сначала всё было так – уже через месяц последний британский корабль покинул Архангельск. Но мы ошиблись: нам ещё предстояли страшные, тяжёлые испытания. Через полгода остатки белогвардейцев были разбиты, и Красная армия заняла Архангельск. Начались новые аресты, лагеря и расстрелы.

Глава VI. Человек в чёрной куртке

Рано утром меня разбудил гул мотора. Я тут же прильнул к окну. К нашему дому подъехала машина, из неё вышли трое. Один остался осматривать колёса. Второй зашёл за угол дома. Третий, в чёрной куртке и с наганом на ремне, поднялся на крыльцо.

– Мамушка, солдаты! – крикнул я.

Я подумал, что сейчас раздастся стук в дверь, но «в чёрной куртке» вступил за порог без стука. Я вздрогнул, быстро отпрянул от окна и вышел ему навстречу.

– Обувайся, малец, поедешь с нами! – сказал он сурово.

В это же время из комнаты вышла мама.

– Куда это? – удивилась она. – Не пущу!

Тогда «в чёрной куртке» выудил из внутреннего кармана бумагу и протянул её маме:

– На допрос! Немедленно!

Мама, не читая бумагу, заслонила меня спиной и твёрдо ответила:

– Он ни в чём не замешан! Это ошибка!

– Вам нечего бояться. Проводится следствие по делу о явлении так называемой божьей матери от третьего августа прошлого года. Вы можете проследовать за сыном, если вам так угодно.

Мама, выхватила бумагу, обернулась к окну и, пробежав глазами по строчкам, сказала:

– Ишь какой – угодно!

Дочитав, она сложила листок пополам, повернулась ко мне и спокойным голосом сказала:

– Ничего не бойся, надевай ботинки, я еду с тобой.

Но от этих маминых слов мне и стало страшно. Я почувствовал дрожь и разволновался.

Тот, что был в чёрной куртке, не выходил, не выпускал меня из виду, ждал, когда мы соберёмся, и поторапливал:

– Поживее! Некогда мне с вами расшаркиваться!

Мы с мамой вышли во двор, а «чёрная куртка» за нами. Неожиданно навстречу выбежала Альма, она обогнула нас с мамой и стала облаивать непрошеного гостя.

– Убра-а-ать! – заорал «в чёрной куртке» и тут же схватился за ручку нагана. – Убрать немедленно или пристрелю!

Я бросился к Альме, схватил за ошейник и потянул собаку в дом. Но она упиралась, пыталась вырваться и лаяла, лаяла, лаяла, пока ошейник не перехватил её горло. Альма хрипнула, сделала глоток воздуха и только тогда успокоилась. А я совсем растерялся. Я отчаянно ничего не понимал и не знал, что делать. Моё сердце забу́хало так сильно, что ушам сделалось горячо. Я с трудом завёл Альму в дом, захлопнул дверь и снова выбежал на улицу. Мама отошла к машине, первый солдат уже сидел за рулём, второй – открывал маме дверцу, «в чёрной куртке» дожидался у крыльца, всё так же держась за ручку нагана. Указав рукой на машину и пропустив меня вперёд, он пошёл следом. Но не успел я дойти до машины, как дверь нашего дома распахнулась…

Альма за пару прыжков настигла человека в чёрной куртке и схватила его за ногу. Раздался выстрел, и Альма упала.

Меня затолкали в машину, захлопнули дверцу, и мы поехали. Я сидел и думал об Альме, что она осталась одна, что лежит на земле, что ей холодно и некому пожалеть. Глаза застилала пелена, в ушах звенело, «в чёрной куртке» всю дорогу злобно подталкивал меня локтем и ругался. Я никак не мог понять, за что он так с Альмой? Уж лучше бы меня, ведь это я виноват, ведь Альма меня защищала. Мне почему-то вспомнилось, как она радовалась каждое утро и бросалась обниматься, когда я выносил ей миску с кашей. Как она, бывало, врывалась в комнату, запрыгивала на кровать и облизывала мне лицо, а я отмахивался от неё и пытался прогнать. Я всё думал, думал и не заметил, что плачу. Сижу, плачу, вот просто слёзы градом, а я их не замечаю.

Мама обняла меня, прижала к себе и еле слышно прошептала:

– Держись, сынок. Крепись. Коли уж стряслось – всё проживём.

Но мне не хотелось ничего переживать, мне не хотелось жить. Нечем было крепиться. И едкое, жгучее, горькое чувство щипало в горле. Я рыдал.

Глава VII. Телеграмма

Человека в чёрной куртке звали Бескашин Игорь Андрианович. Был он молодой, худощавый, среднего роста, с неприятным взглядом и резким, ржавым голосом. При ходьбе Бескашин сутулился, руки всё время держал за спиной, будто был он арестант. Изредка всё же встряхивал побелевшие кисти, одёргивал рукава, поправлял чуть съехавшие очки на горбатую переносицу, но, делая широкий шаг, снова закидывал руки назад.

Воспитывался Бескашин без отца и матери, зато дедом – генералом Первой мировой войны Бескашиным Андрианом Георгиевичем. Моя мама хорошо знала Андриана Георгиевича, не раз встречала его в нашем храме, и, когда Бескашин представился, она не могла поверить, что у генерала такой жестокий внук.

Бескашин окончил военное училище, но, в отличие от деда-генерала, вступил в большевистскую партию, рассчитывая сделать карьеру. На этот момент он уже был уполномоченным секретного оперативного отдела Чрезвычайной комиссии по Архангельской губернии, в простонародии – чекистом. В его личном деле, в графе «Характеристика» была одна короткая запись: «Инициативен. Карательную политику направляет на беспощадную борьбу с изменниками, шпионами, контрреволюционерами и предателями Родины». Одной этой записью и можно было бы описать человека в чёрной куртке.

О причине ареста мы догадались не сразу. Оказалось, что увиденное нами чудо взволновало людей и об этом стало известно в Москве. Протоиереи[4] Владимир Попов, Владимир Павлов и Андрей Распопин запечатлели видение в акте и, дабы донести благую весть до паствы, рассказали о явлении Царицы Небесной в газете «Архангельские епархиальные ведомости». Секретный отдел ВЧК в Москве затребовал провести немедленное следствие. Бескашин получил срочную телеграмму: «Допросить подтвердивших явление. Заставить допросом признать, что показания были результатом влияния посторонних. Если же они будут утверждать, что их показания, данные комиссии по обследованию этого явления, правильны, то подвергнуть их медицинскому психиатрическому освидетельствованию».

Первым делом чекисты арестовали протоиереев Владимира Артемьевича Попова, Владимира Леонидовича Павлова и Андрея Михайловича Распопина, обвиняя их в шулерстве и искусственном создании видения. Их взяли под стражу будто бы за то, что они световыми аппаратами одурманили нас, заставили увидеть и поверить в явление, которого не было.

Глава VIII. Допрос

Меня и всех друзей собрали в подвале каменного дома. Нас развели по разным комнатам на допрос. Мама осталась ждать в коридоре. Витьку Перешнева и сестёр допрашивали первыми. Через какое-то время «в чёрной куртке» с наганом пришёл допрашивать меня.

Он снял ремень с кобурой, запер их в железном ящике. Представился:

– Уполномоченный секретного оперативного отдела Архгубчека Бескашин.

В комнату вошёл ещё один военный, с ведром воды и тряпкой, поставил их возле стены, сам сел за стол, заправил лист бумаги в пишущую машинку.

– Нам нужно лишь признание, малец, – строго сказал Бескашин. – Товарищ Приходин всё запишет, и ты свободен на все четыре стороны. Перешневы уже во всём сознались, советую и тебе не юлить.

Как только я оказался в подвале, меня охватили холодный пот, липкий страх, тьма неизвестности. Я думал, что со мной поступят как с Альмой, – стоит мне сказать не то, что они хотят услышать, – меня пристрелят.

Уполномоченный Бескашин снял куртку, повесил её на стул и начал диктовать помощнику:

– Двадцать восьмое сентября тысяча девятьсот двадцатого года. Допрос гражданина Попова Сергея Николаевича в качестве свидетеля по делу номер тысяча двести шесть о дивном явлении, который показал следующее…

Я дрожал, внутри меня всё трепетало, а кончики пальцев закоченели.

– Чево? – еле отозвался я.

– Не чевокать! – оборвал Бескашин.

– Я же ничево…

– Говори по существу: фамилия, имя, отчество, возраст! – заорал уполномоченный секретного отдела.

У меня что-то оборвалось в груди, обмерло. Я был будто в тумане, в каком-то бреду. Мысли путались, и я еле-еле бормотал:

– Попов Сергей Николаич. Тринадцать лет.

– Происхождение и настоящее место жительства?!

– Сын мещанина. Архангельск-город.

– Образование, род занятий, где и чем занимаетесь в настоящее время?

– Учащийся в четвёртом классе гимназии.

– Сведения о прежней судимости: был, не был?

– Впервой.

– Что впервой?!

– Судят.

– Никто тебя не судит, это допрос! – Бескашин повернулся к Приходину: – Это вычеркни.

– Угу, – буркнул Приходин.

Пока я отвечал на вопросы, солнечный луч пробился через маленькое пыльное оконце, задержался у меня на лице. Я зажмурился, пригрелся, улыбнулся. Мне вдруг вспомнилось видение, каким оно было, всё до мельчайших подробностей. На душе у меня стало спокойно, легко, светло. И тогда я подумал: «Солнце сияет ведь не просто так, это не потому, что ему некуда деваться. Это оно меня нашло. Бог ведь всюду живёт: и в этом сыром подвале, и в тюрьме, куда меня запрут, и в земле, куда меня похоронят после расстрела».

– Так! Что рассиропился?! – гаркнул уполномоченный. – Давай показания по существу дела.

И я начал рассказывать, что первой Богородицу увидела Оля. Она позвала девочек, а они – нас с Виташкой. Что сначала мы им не поверили, говоря, что не может быть никакого чуда, но они смотрели и утверждали все, что видят! Тогда и я вышел и стал всматриваться. И действительно, по указанному девочками направлению увидел вдалеке фигуру, сидящую с распростёртыми руками. И пусть лица не было возможно различить, ибо неясно, но я точно знал, и все мы знали, что перед нами Божья Матерь, а на коленях у неё Богомладенец Иисус Христос. Вокруг был свет. И жаль, что такое явление видели только мы, что взрослых никого не было и из квартир никто не выходил.

– Что ты мелешь?! – взревел уполномоченный.

– Чево? – не понял я, что не так.

Бескашин подбежал ко мне, больно ухватил за ухо и с силой потянул вверх:

– Я же сказал – не чевокать! Сказал! Я тебе уши оборву, малец! Сознавайся, кто из попов надоумил?! Я вашу шайку-лейку выведу на чистую воду! Кого в психушку, кого на Мхи отправлю!

Прооравшись, Бескашин уселся обратно.

От всего этого у меня разболелась голова, ухо здорово жгло, на глазах выступили слёзы. Было очень обидно, что мне не верят, а что ещё говорить, я и не знал.

Я вытер слёзы рукавом и продолжил:

– …Дня через три после этого к нам домой приходил священник, расспросил, записал, после него приходили какие-то двое, тоже спрашивали, записывали. Раньше ни священника, ни других приходивших никогда не видывал. При опросе они не упрашивали говорить под их диктовку и не учили показывать, записывали только то, что я говорил. Больше показать ничего не могу.

Уполномоченный вскочил, будто ошпаренный, подбежал ко мне, пнул со всей силы по стулу (я чуть не упал) и заорал мне в лицо:

– Опять двадцать пять! Даже слушать тошно!

Потом он резко развернулся, подошёл к ведру, схватил тряпку, смочил, сложил её пополам и начал неистово хлестать о кирпичную стену. Я вздрогнул, перепугался до смерти и онемел. Бескашин бил о стену тряпкой и орал:

– Будешь говорить правду! Как миленький заговоришь!

Мне показалось, что уполномоченный сошёл с ума. Приходин закурил папиросу и улыбнулся, в комнате сделалось душно и нечем дышать. Я закашлял. Бескашин бросил тряпку, повернулся ко мне и громче обычного крикнул:

– Товарищ Приходин, приведите его в чувство! – Сам тут же схватил ведро и выплеснул всю воду на пол.

Глава IХ. Всё как есть

На следующий день вечером мы, как обычно, встретились у дома Перешневых. Галчонок посмотрела мне в глаза и спросила:

– Как ты, Серёж?

– Альму жалко.

– И нам жалко. А сам? Сильно болит?

– Ухо-то? Пустяки.

– И всё?

– Чево?

– Тебя же так били вчера! Мы с Юлей думали, зашибли совсем. Думали, убьют и всё одно своего добьются.

– Не-е-е, не били меня! Напугали до чёртиков только.

– Но мы же слышали через стенку, как били. И водой ещё окатывали. И потом этот, как его…

– Бескашин, – подсказала Юля.

– Ага! Точно, Бескашин! Вот он сказал, что крепкий был малец, поупирался, поупирался, но и не таких ломали – спёкся. Сказал, что ты всё как на духу…

– А я как на духу и есть, что мы вместе видели, то и рассказал. А вы что? Мне про вас уполномоченный тоже говорил. Тебя же, Вить, первого с сёстрами допрашивали?

– Мы с сёстрами тоже – как было, – начал рассказывать Витька. – Что играли у нашего дома. И вот, кажется, Ольга Зеленина первая крикнула, что видит это диво-чудо, и показала пальцем на небо. Когда я самолично увидел облик из облаков, похожий на икону Божией Матери, тут же побежал за папашкой. На следующий день пришёл священник, через день ещё два. Но никакого влияния на показания под диктовку не было, ни с кем из приходивших я не знаком и не родственник. Умственно больным никогда не был.

Валя с Эмилией тоже подключились и наперебой начали пересказывать допрос.

– Я этим военным и рассказываю: облака солнышко собой затмили, и мы увидели Пречистую Богородицу, будто она на иконе во весь рост. Лица́ было не рассмотреть, оно было туманно, на голове заметно сияние, как оно изображается у святых. Цвет одежды на Богоматери был серо-синим, на Младенце Иисусе Христе светился. Такое видение продолжалось, наверное, минут двадцать, а может, и до получаса. Сходить и сказать об этом взрослым не думали, и были все сильно заинтересованы видением, как будто что приковало к месту явления… – взволнованно тараторила Эмилия.

– А я добавила, что потом облака разошлись, и остался чистый голубой воздух, – оборвала рассказ Эмилии Валюша. – Я об этом никому никогда не говорила, даже в гимназии. Оставалось это у меня всё в тайне, сколько ни старались меня спрашивать в гимназии мои сотоварки, об этом ничего не отвечала.

– Мы с Галчонком тоже показывали только то, что своими глазами видели, хоть и думали, что Серёжка там избитый весь, а врать не стали, – вступила в разговор Оля. – Так и сказали, что в действительности до сих пор этому явлению верим. У божниц крестимся да Всевышнему молимся. Я рассказала, что мы играли на Новгородском проспекте, около дома Перешневых. Был дождик и гроза. После дождика я первая увидела в облаках икону Божией Матери. Была Она одета в тёмно-синюю одежду, и одеяние её как будто стальным переливалось. На руках держала Младенца. Лица́ я у Неё не видела, а также и у Младенца. Рама кругом иконы была белого цвета. Сказала, что такое видение я видела в первый раз, раньше никогда не видывала и за фигурами на небе не наблюдала. Как она исчезла, я не помню, но после, где была икона, осталось чистое голубое небо.

Потом мы замолкли, каждый о своём задумался. Я после нашей болтовни словно ещё раз явление пережил – и год после него, и убийство Альмы, и допрос. Всё у меня в груди кипело, и мысли роились, как пчёлы, и воздуху сделалось мало.

Глава X. Трибунал

На второй день маме вручили повестку, я думал, снова на допрос, оказалось – трибунал.

Возле здания суда, кажется, собралось полгорода. Одни ругались: «Москва! Столица! Ничего хорошего не жди!» Другие – шёпотом: «Трибунал… Судилище… Расстрел…» Третьи молча крестились, вытирали слёзы уголком косынок и молились: «Заступись, Боже! Не оставь одних в трудную минуту! Не дай пасти духом и верою…»

В здание нас впустили по повестке, других оттесняли винтовками, командир конвойной роты матерился так, что было слышно даже в зале суда. Там уже были все мои друзья. Мы переглянулись.

Солдат указал, куда нам сесть. Через какое-то время появился уполномоченный Бескашин всё в той же чёрной куртке, с наганом в кобуре. Завели священников, руки у них были связаны. Зашли судьи. Все стихли. Начался трибунал.

Первым встал Бескашин и железным голосом начал зачитывать жуткие, холодные, мёртвые слова:

– «Секретным отделом ВЧК по делу явления так называемой божьей матери третьего августа прошлого, тысяча девятьсот девятнадцатого года произведено тщательное следствие. Допрошены гимназисты. Задержаны особо опасные элементы: протоиереи Владимир Попов, Владимир Павлов и Андрей Распопин…»

В зале стояла небывалая тишина, боялись даже шелохнуться, и только с улицы доносилась ругань конвойных, кого-то даже пырнули штыком, и женщины умоляли о помощи. Уполномоченный Бескашин продолжал чеканить страшные, нечеловеческие слова:

– «Обращаю внимание трибунала, что на юго-востоке Архангельской губернии как раз в то самое время бились Красная и Белая армии. По всем направлениям, судорожно сдерживая наше наступление, белогвардейцы отступали, несли неисчислимые потери, а упомянутое чудо не что иное, как разрывы артиллерийских снарядов. Из чего можно заключить, что вся эта комедия носила мистический характер и была сделана опытными руками святых шулеров…»

Я не понимал, никто в зале не понимал, какие ещё снаряды? Почему никто не слышал разрывов? Да и Красная армия пришла только зимой. И почему мы, те, кто видел явление, и те, кто записал об увиденном, стали вдруг шулерами? А Бескашин всё молол и молол, постукивая вдобавок кулаком об стол:

– «Протоиерей Попов Владимир в августе прошлого года в Архангельске, руководимый тайными замыслами усиления контрреволюционной агитации, с приданием ей фактора покровительственного вмешательства высших божеских сил, составил заведомо невероятный акт о явлении Богоматери над городом Архангельском, благословляющей город в юго-восточном направлении, чем сознательно старался расположить население к представителям союзной оккупации и возбудить ненависть к советской власти. Тем самым Попов обрекал жителей на продолжение Гражданской войны, голода и эпидемий».

В голове у меня всё смешалось. Я не мог понять, как один священник мог возбудить ненависть к армии освободителей, к столице, к Ленину, к стране. Неужели правда мог? Может, поэтому и трибунал из Москвы прислали, чтобы высшие чины самолично разобрались? Мои мысли прервал судья, он ударил молотком, встал и зачитал бумагу:

– «Трибунал в судебном разбирательстве дела после тщательной проверки всего материала судебного следствия, выслушав объяснения обвиняемых и защиты, постановил и приговорил: „Все обвинения, предъявленные обвиняемым, считать доказанными полностью. Обвиняемых подвергнуть высшей мере наказания (расстрел)“».

В зале все вздрогнули, кто-то упал в обморок, девочки зажмурились и закрыли уши руками, мама сильно сжала мою руку. Судья продолжил:

– «Приняв во внимание важные победы пролетарской революции во всём мире, а также приняв во внимание великую пролетарскую амнистию, трибунал нашёл возможным приговорённым высшую меру наказания заменить пятилетним тюремным заключением».

Эпилог. Строительство храма

– Ну как ты, Игорёк? Выздоравливаешь? – спросил дедушка.

– Ага! Только горло болит, и температура тридцать семь и сколько-то, немного совсем. Но мама сказала лежать, вот и лежу целый день. Скукота…

– Ну, ничего! Полежи. Не сегодня завтра поправишься, тогда и к нам прибегай. Бабушка шанег[5] испечёт.

– Деда, а расскажи ещё раз про ангела?

– Так ведь мы, как с крестного хода пришли, мама тебе с порога всё рассказала.

– А ты ещё раз! Очень интересно, как это он появился?

– Мы сначала возле Успенского храма собрались, а потом на перекрёсток улицы Свободы и Новгородского проспекта прошествовали, именно там сто лет назад явилась Божия Матерь. Наро-о-оду было – множество! А день-то сам видишь какой? Хмурый, дождь! Но всё же люди радость в себе несли, лица светились, сияли от счастья. Когда митрополит совершил молебен у поклонного креста, в небе птицы закричали. Все взглянули и глазам своим не поверили: стаи птиц в виде ангела выстроились. И так у них это явственно получилось, что никому не пришлось объяснять, что ангел в небе.

– А что он делал?

– Радовался, внучок.

– Чему же?

– Тому, что скоро храм в честь явления Богоматери будут строить.

– Да, мне мама про явление Богоматери рассказала. Точнее, вот эту тетрадь дала почитать, там воспоминания…

– Да, да! Знаю эту тетрадь. Мне о явлении Пресвятой Богородицы ещё мой дед рассказывал, а ему – его дед, Сергей Яковлевич. Тебе бы он прапрадедом пришёлся. Так вот он, будучи ребёнком, случившееся в эту тетрадь и записал…

– Ага! Я уж понял!

– А понял ли ты, почему Она им явилась?

– Как-то не очень. Я, если честно, не думал об этом.

– Чудо в тысяча девятьсот девятнадцатом году случилось, дети Пречистую Богородицу увидели и подумали, что это благая весть о скором окончании войны, а выпало – предсказание временного торжества дьявола в Архангельске, в России и во всём мире. Оказалось, что Иисус благословлял верующих на мученический подвиг.

В те годы Гражданская война между белыми и красными шла, настоящее бедствие и несчастье на Русской земле. Время неопределённости и непредсказуемости. Люди одной страны убивали друг друга. Но никто так и не понял зачем. На чьей стороне была правда?

Потом гонения на христиан. Массовые репрессии. Тысячи людей невинноубиенных, сотни тысяч пострадали за веру, за Отечество, за свои убеждения, свои взгляды. Отделение церкви от государства, реквизиция православных ценностей. Святые мощи вскрыты и подвергнуты всяческому глумлению, чтимые иконы были изъяты, монастыри закрыты, церкви и храмы разрушены. Святыни растоптаны, богатства и убранства храмов разграблены.

– А в сорок первом ещё одна жестокая война, затеянная гитлеровской Германией. Зачем они напали на нас? Ведь немцы жили лучше русских. Зачем им нужно было разорять и без того бедные деревни?

Сто лет прошло, и вот наконец-то благословляется строительство храма во имя иконы Покрова Божией Матери на том самом месте, где явилась Она детям. Оттого и ангел к нам спустился, порадоваться вместе с нами и веру нашу укрепить.

И ты, Игорёк, верь! С Божьей помощью и на поправку пойдёшь.

Ледяное море

I

Удивительно, как устроен человеческий разум, какие игры он порой нам подбрасывает. Наш караван из тридцати верблюдов, гружённый мамонтовым бивнем, уже вторую неделю плыл по пустыне Такла-Макан. Кажется, совсем недавно я давал зарок, что не покину родной дом, но прошло лишь чуть больше года, и наша команда вновь подвергает себя невероятным испытаниям, изнывая под палящим солнцем без питья и еды.

Путешествуя среди раскалённых песков, я задавался одним и тем же вопросом: «Какую пользу несут мои мысли людям?» Конечно же это был вопрос, ответ на который не требуется. Всё крайне очевидно – пока мои мысли были при мне, они не несли никакой пользы. После некоторых раздумий я принялся записывать на бумагу всё, что считал важным. Я начал вести дневники, как испокон веков вели поморы свои мореходные книги: выставляя ориентиры, отмечая опасные места.

Первоначально моя тетрадь была мне собеседником, а записи не что иное, как старание познать самого себя, попытка раскрыть своё предназначение. Потом я просто помечал чернилами всё, что казалось важным в моей жизни, как лесные люди делают топором зарубки на соснах, чтобы не потеряться в тайге, так и мне нужны были вешки. В конце концов я стал делать это в надежде, что рано или поздно кто-нибудь прочитает мои записи и всё, что мне пришлось пережить, послужит уроком.

Ключевой записью стало первое, что предложила мне память. Эти воспоминания об одном из январских дней тысяча шестьсот сорок восьмого года, месяцем ранее мне исполнилось всего пятнадцать, и я был самым юным мореходом на корабле ледового класса «Лебедь». К слову, уже тогда кормчий[6] Афанасий Иванович без опаски доверял мне управление судном.

В то морозное утро десять погонщиков правили огромное стадо северных оленей, разбитых на четвёрки. Эта могучая ездовая сила растянулась на сотню саженей[7] и увлекала за собой необычную упряжь из тридцати нарт, приставленных и связанных плотными рядами. На повозке возвышался массивный двухмачтовый коч[8]. Восемнадцать поморов стояли по правому и левому бортам, удерживая шкоты[9], словно вожжи, и поочерёдно, то натягивая, то стравливая их, управляли парусами. В одно мгновение так долго дремавшую тишину разогнали хрипы взмыленных оленей, топот копыт, свист погонщиков и скрипы корабельных снастей. Все эти звуки объединялись в единую невидимую волну, которая ударялась о ледяные торосы и уносилась прочь. Заиндевелый корабль после стольких дней зимовки, после пережитых морозов и вьюг наконец-то мчался по Ледяному морю, закручивая снежные вихры за кормой.

Я стоял рядом с нашим капитаном Афанасием Команиным и следовал его указаниям. Ветер дул с кормовых углов, и обмёрзлое судно шло курсом в бакштаг[10], нам лишь оставалось создавать дополнительную тягу парусами и стремиться удерживать нос корабля за оленями.

В тот радостный день наши приключения не закончились, но многие из нас выжили и получили надежду вернуться домой, снова увидеть своих близких, обнять мати, тятю, жёнку, сестру…

Много позже я соединил разрозненные события, переписал их в хронологическом порядке и представил на суд читателя пережитое мною.

II

Холмогорцы Афанасий, Федот и Семён Команины, прежде чем построить корабль ледового класса на судоверфи у братьев Бажениных, проходили под парусом двадцать лет. До того дня, пока не был спущен на воду двухмачтовый коч и братья не отправились на промысел мамонтовых бивней, они уже изведали и опробовали морской путь к берегам Печоры и Ямала.

По первости они в складчину сшили себе одномачтовую кочмару длиною в девять саженей, подобрали в свою артель[11] ещё шестерых рыбаков и начали промышлять на тони[12] у Каниного Носа. Ловили ставными неводами сёмгу, камбалу и всякую прочую мелкую рыбу, добывали моржовые клыки. Рыбу солили и по зимним дорогам отправляли в столицу, клыки продавали холмогорским косторезам. Через пятнадцать лет уже каждый из братьев имел свой малый коч и команду. Тремя кораблями они стали ходить на Мурман за треской и палтусиной. Тогда-то и взял меня кормчий Команин Афанасий Иванович на свою посудину младшим помощником, или, как у нас принято говорить, зуйком[13].

Свой первый поход на Мурман я запомнил до мельчайших подробностей. Одна тысяча шестьсот сорок пятого года, двадцатого мая, в два часа дня все приготовления были закончены. Афанасий Иванович скомандовал: «Отдать швартовы!» Развязывая швартовный трос на берегу, я замешкался и, запрыгивая в отплывающий корабль, чуть не свалился в воду. Ухватившись двумя руками за борт, я подтянулся и перевалился на палубу. Команда подняла меня на смех.

– Цепучий малец! – басили поморские глотки. – Этот и на Шпицбергене не пропадёт! И в море у зверя добычу отымет!

Раззадоренные моей неопытностью и неуклюжестью, моряки могли потешаться весь оставшийся день. Но в следующий момент на берегу отсалютовала пушка, и кормчий, встав у румпеля[14], приказал: «По местам!» Наш коч отчалил от холмогорской пристани и, сплавляясь по течению Северной Двины, направился к Архангельску.

В двенадцать лет я впервые увидел свой родной берег со стороны, это было до того удивительно, что я забыл про свои обязанности и не выбрал швартовный трос из воды, он так и волочился за нами вместе с накрысником, поднимая бурун. Накрысник – это такой деревянный круг, его нанизывают на трос, и он свободно вращается таким способом, что, когда крыса пытается пробраться с берега на корабль, дощечка проворачивается, и крыса падает в воду. Вот этот накрысник и бурлил в воде, пока лоцман Витусов Мартын Степанович не преподал мне урок.

Лоцмана на коче звали «корабельный вож», а его помощника Лужина Петра, мерившего глуби́ны с носа, – «носовиком». Но об этом я расскажу вам позже. А пока я стоял, облокотившись на борт, и разглядывал убегающий от меня тёплый, чуть позеленевший берег, дрожащие прутики ивы, подтопленные весенним половодьем, привязанные якорями качающиеся на волнах лодки, мальчишек с удочками, седые струйки горького дыма от костров. Всё это было мне знакомо лишь с одной стороны, а теперь я увидел картину моего маленького мира в целом. И мне вдруг нестерпимо захотелось обратно на берег, к ребятам, чтобы рассказать им об увиденном, объяснить, как всё устроено на самом деле. И в груди у меня что-то замерло и стало немного тоскливо оттого, что я покидаю свой дом и бабушку.

Родителей у меня не было, вернее, они были, как и у всех детей, иначе бы я не родился на свет божий, но рано умерли. Заболели, когда я был маленьким, и умерли. Меня, тогда ещё совсем крошечного, качали в зыбке[15], поэтому я их не запомнил. Остались на этой земле только я да бабушка. Она-то меня и воспитала. От родителей нам достался дом и небольшое хозяйство: куры, коза и несколько овец. Бабушка стригла с них шерсть, а потом мастерила из неё платки-окутки, шапки-цибаки и кофты-бузурунки. Все эти вещи мы каждый год выменивали на рыбу у Афанасия Ивановича и его братьев. Когда я подрос и сам мог обеспечивать себя и бабушку, попросился на промысел. Так я и оказался на корабле.

III

Стоило нам отойти на две-три мили от Холмогор, как кормчий у румпеля крикнул:

– Рыскаем, Мартын Степанович! Посмотри-ка, в чём дело…

Корабельный вож перегнулся через один борт, подошёл ко мне, заглянул через второй, сдвинул брови и гаркнул:

– Вредитель на корабле, Афанасий Иванович! Может, за борт его, как крысу? – И лоцман схватил меня за ворот рубахи.

– Отходи зуйка палкой, Степаныч! Впредь наука будет.

Пока носовик выбирал забытый мною швартовый трос, корабельный вож привязал меня к мачте. Били меня деревянной колотушкой, той, что обычно глушат крупную рыбу, чтобы не рыпалась. Били по спине, плечам и ногам. Били, пока я не перестал хныкать и просить о пощаде.

В город Архангельск мы прибыли ещё засветло, но пока капитан подбирал удобное место для швартовки, стемнело. К ужину я не притронулся, дремал, закутавшись в одеяло из овечьей шерсти, а утром меня разбудил кормчий:

– Подъём, Фимка! Спешая работа для всех!

Оказывается, пока я спал, наш купор Егор Буренин доставил с речного рынка пятьдесят новеньких бочек: тридцать из лиственницы для засолки трески и двадцать еловых для моржового сала. Все их нужно было закатить по трапу и уложить в трюме, да непременно таким манером, чтобы во время качки ни одна не шелохнулась. За это дело также отвечал Егор Васильевич. В дальнейшем, уже в море, я узнал, что купор не только закупоривает бочки и поддерживает их в исправности, но и следит за корпусом корабля. Отдельное место на нашем коче заняли бочка с крупной солью-поморянкой и три большие бочки с запасом пресной воды.

На погрузке работала вся артель. Рядом затаривали свои кочи братья Команины Федот и Семён, видимо, они приплыли и присоединились к нам ночью. Но бочки – это не единственное, что мы погрузили на свои корабли. Примерно через четверть часа по Двине подошёл и причалил огромный плот, правил им наш лоцман Мартын Степанович. Как оказалось, это были не просто брёвна, а заранее срубленные и разобранные баня с домом для зимовки. Разделив приплав на три равные части, брёвна также погрузили на палубы кочей.

Пока гудела погрузка кораблей, на берегу полыхал и бесновался костёр, а от огромного бурлящего котла доносился аромат, пробуждающий волчий аппетит. Разгорячённый от огня повар Васька Томилов готовил уху из свежих налимов и картофеля.

Когда с делом было покончено, все потянулись к костру. Хлебая свою пайку, я вдруг почувствовал, как по-настоящему болит моё тело, каждое движение ложкой давалось с неимоверным трудом. Болели каждая косточка, каждая жила и нерв. Ложка казалась неподъёмной, вчерашние побои несправедливыми, долгожданная похлёбка и кусок хлеба – пресными, и только солёные слёзы имели вкус.

После скорого обеда все три команды приступили к осмотру и протяжке груза на своих кораблях, а я помогал нашему повару мыть посуду и чистить от сажи котёл речным песком.

С началом отлива кормчий скомандовал:

– Аврал! Отдать швартовы!

Я спешно отвязал и выбрал трос, вёсельные отчалили и развернули корабль к морю, а через полчаса мы покинули устье Северной Двины и поставили парус.

IV

Когда наш корабль вышел в море, купор Егор Васильевич зачерпнул бадьёй забортной воды и подал её мне:

– На-ко, малец. Отпей кружку-другую.

– Для чего это?

– Чтобы далече море не било.

Но я так и не понял, зачем Егор Васильевич понуждал меня к питью морской воды, и, сделав пару глотков, оставил это занятие без должного внимания. Этот странный ритуал и горечь во рту никак не отразились на моём ощущении счастья. Сколько радости в одночасье свалилось на меня, когда я увидел наше море-морюшко! Никогда прежде ничего подобного не доводилось мне испытывать. Высокое небо будто бы упало и разлилось до самого горизонта. Вокруг не было ничего, за что бы я мог уцепиться взглядом. Были лишь необъятный, вечный морской простор и лёгкий солёный воздух. Глаза вдруг стали мокрыми от волнующего и переполняющего меня чувства. Я всё не мог насмотреться, налюбоваться такой живой, необъятной, непостижимой, но спокойной стихией. Наш парус время от времени сникал и слегка похлопывал, как будто прощался с крикливыми чайками, а потом снова набирал полную грудь воздуха и убегал от них прочь. Афанасий Иванович правил судном и, щурясь от солнца, всё повторял:

– Любо-мило, крещёные. Любо…

Течение и ветер сопутствовали нам в тот вечер, и наше судно шло курсом в фордевинд[16].

Проснувшись рано утром, я обратил внимание, что течение ослабло, а корабль шёл в полветра. Теперь мы плыли вдвое медленнее, по правому борту то и дело виднелась земля, но меня это ничуть не огорчало. Моё морское путешествие продолжалось второй день, и я был на седьмом небе от счастья.

V

Ближе к сумеркам четвёртого дня носовик неожиданно выкрикнул:

– Двенадцать футов под килем!

Через какое-то время он снова отрапортовал:

– Десять футов!

Кормчий тут же дал команду:

– Аврал! Убрать ветрило!

Я, признаться, не понимал, что именно происходит, но схватился за канат и впрягся в общее дело. За считаные секунды парус был подобран к рею[17], а два матроса, взбежав по вантам[18], ловко его подвязали. Наш корабль заметно потерял в скорости, и с того момента его подгоняло лишь слабое течение. Всё вокруг стихло: больше не хлопал парус, перестали пронзительно кричать чайки, вода вокруг корабля уже не закручивалась в водовороты, и только носовик опять и опять выкрикивал отчёт:

– Восемь футов! Семь… шесть… пять…

Я догадался, что глубина меняется и это опасно для судна, но никак не мог сообразить, почему это происходит посреди моря.

– Мезенская губа, – как бы между прочим сказал Васька Томилов, – здесь самые большие отливы. Пойдём, Фимка, поможешь мне с кашей.

Тут же кормчий выкрикнул:

– Отдать якорь!

Носовик выбросил якорь, и судно остановилось. Команда спустилась в жилой отсек пережидать отлив. За вечерней трапезой я спросил у Афанасия Ивановича:

– Почему же мы не ловим на нашем морюшке, а идём к чужим берегам? Быват, и здесь кормиться можно?

– А как же! Ловится, конечно! Испокон веков здесь сёмгу промышляют, а она, братец, имеет высокую товарность на рынке, торгуется наравне с пушниной и жемчугом, поэтому все рыбные угодья принадлежат монастырям: Соловецкому, Николо-Корельскому и Антониево-Сийскому. За двинянами закрепили поля на Мурмане.

– Выжили крестьян-ловцов, выкупили все доходные тоня, – добавил лоцман Мартын Степанович.

– Ты не переживай, Фимка! – подбодрил Афанасий Иванович. – Нам бы лишь в меженное время с промыслом успеть, а пустым домой не воротишься.

– В какое время? – удивился я.

– Между весной и осенью, – пояснил Афанасий Иванович, улыбнулся, призадумался и добавил: – Всё в нашей воле и по плечу, пока ветра дуют умеренные, ночи светлы, а туманы не часты и кротки.

После этого разговора мне стало понятно, почему братья Команины уходили так далеко от дома. Поужинав, я снова поднялся на палубу, чтобы зачерпнуть забортной воды и приступить к мытью посуды. Месяц вспарывал ночное небо, тут и там зажигались звёзды, но всё это я видел тысячи раз и поэтому не придал особого значения. На первый взгляд всё вокруг выглядело обыденно, но каково же было моё удивление, когда я не обнаружил отражения за бортом. Наш коч, стоящий в небольшой луже, окружала сплошная тьма. Перегнувшись через борт, я не услышал ни единого всплеска. Через какое-то время мои глаза привыкли к темноте, и я разглядел якорь, сиротливо лежащий на песке. При желании можно было спуститься и погулять по отмели. Да-да! На вёрсты вокруг нас был осушенный ребристый песок.

С первыми лучами солнца носовик проорал:

– Вода сполняется!

– Выбрать якорь! Наладить ветрило, крещёные! – тут же распорядился кормчий.

Через несколько минут парус был поставлен, и мы снова взяли курс в полветра. В течение утра носовик ещё иногда выкрикивал: «По правому борту отмель-кошка!» Но чем дальше мы шли, тем реже встречались кошки, а пока ещё виднеющийся берег становился всё пустыннее и безлюднее.

VI

В конце второй недели, когда мы в очередной раз пережидали малую воду неподалёку от Каниного Носа, случился шторм. Мы стояли на якоре, под судном было не больше трёх футов. В это время на нас обрушился шквалистый ветер. Небо вдруг сделалось чёрным, молния низверглась, и страшный гром заставил всех пригнуться. Солнце ещё какое-то время выглядывало украдкой, но не успели мы спуститься в отсек, как тёмно-свинцовые тучи украли светило. Волны разыгрались в дьявольской пляске и со страшной силой стали биться о борт. Наш коч развернуло, якорный трос натянулся и стал скрипеть от напряжения. Море в одно мгновение перемешалось и сделалось мутно-белым от песка. Рыхлые шматки грязной пены срывались с поверхности и улетали в сторону берега. Рей и мачта взревели настолько устрашающе, что мне показалось: они тоже вот-вот сорвутся и полетят вслед за пеной. Корабельные снасти стонали, свистели и выли в унисон порывам, а студёное море вставало дыбом и окатывало палубу корабля снова и снова.

С нагонным ветром и вода пошла на прибыль, но, снимись мы с якоря, корабль неминуемо разбился бы. Нас могло опрокинуть на любой из несчитаных кошек или разметало бы о подводные камни-стамики.

От непрерывной качки у меня закружилась голова и стало мутить. Через час такого испытания руки и ноги сделались непослушными, слабыми. Я не мог находиться в отсеке, но и на палубе мне не хватало воздуха. Со мной случилось помешательство: час мне казался минутой, а минута – столетием. Вот тогда-то я и понял слова Егора Васильевича: «Пей солёную воду, чтобы далече море не било».

Первый, кто подошёл ко мне, был повар. Он протянул мне хвост вяленой трески и сказал:

– Жуй солонину, будет легче.

Я жевал сквозь подкатывающую дурноту, но легче не становилось.

– Ты привыкай, Фимка! Главное – первый шторм переболеть, а потом во время качки даже аппетит проявляться будет, – поддерживал меня Васька Томилов.

Но я никак не мог переболеть, и съеденный мной хвост трески отправился за борт.

К вечеру я потерял счёт времени и уже плохо понимал, где нахожусь. Мне думалось, что дни мои сочтены и все мы обязательно погибнем.

Я стоял на коленях, держась за борт, и молился:

– Отец Небесный, возьми меня под Свое особое покровительство! Не оставь меня в этом враждебном мире! Возьми мою никчёмную душеньку. Возьми к маменьке и тятеньке, я так по ним истосковался. Нет мне никакой возможности укрепиться, Ты соединяешь родителей и их чадо, возьми и меня к себе до небес…

В это время ко мне подошёл кормчий, присел рядом, прижал к себе и погладил по голове своей тяжёлой рукой:

– Что ты, сынок? Всё будет хорошо!

– Как же хорошо, Афанасий Иванович? Сгинем все…

– Если не веришь мне, зачем отправился со мной? Верь! Буря стихнет к исходу второго дня.

Он подхватил меня на руки и обессиленного отнёс в отсек. Где-то через час я уснул.

Весь следующий день я ничего не ел. Иногда ко мне подходил Егор Васильевич и отпаивал водой из ковша:

– Ты пей, малец. Пей сколько влезет. Вода дырочку найдёт, это я тебе как купор докладаю. По первости-то все так: сначала в море рвутся, а случается первый шторм, так всякий в лёжку. Ты парень молодцом, иные-то и без шторма заболеть могут, укачает, так они посреди моря за борт просятся… Ничего, мы из тебя ещё кормчего воспитаем. Будет у нас Шупров Ефим… Как тебя по батюшке-то величать?

– Еремеевич.

– Будешь ты, Шупров Ефим Еремеевич, известным русским мореходом и путешественником. Это уж у тебя на роду написано. Я знаю.

Егор Васильевич поправил мне одеяло, встал и пошел прочь.

– Ну, пойду я. Хозяйство осмотреть надобно. Бочки, слышь, за переборкой гремят? Тоже болезнуют.

К вечеру шторм затих, кормчий дал команду: «Выбрать якорь!»

– Противняк заводится, не помешал бы ходу, – пробурчал Мартын Степанович.

– Ничего! Бог милостив, проскочим горло, а там он на пользу пойдёт, – ответил Афанасий Иванович.

При бесполезном встречном ветре парус не ставили, но и без него сильное течение уносило наше судно в положении левентик[19] к горловине Белого моря.

VII

Через шестнадцать дней нашего похода мы обогнули Канин Нос, после горловины ветер распростёрся к весту. Лоцман Мартын Степанович отрапортовал: «Свежий ветер!» А кормчий, завалив румпель, проорал: «Всех наверх! Распахнуть ветрило!»

Этот день был особенный, теперь и мне выпал шанс проверить себя на прочность и познакомиться с новым миром. С ловкостью кошки я просто взметнулся по вантам на самый рей, оседлал его и развязал конец – полотнище тут же развернулось. Парус всхлопнул, как бы просыпаясь и стряхивая складки после долгой лёжки, а матросы на палубе подхватили вожжи, натянули и подвязали концы. По правому борту от нас виднелся чёрный скалистый берег Каниного Носа. На горизонте за кормой распахнулись белые паруса догоняющих нас кораблей братьев Команиных. А впереди открывались лишь вечное небесное море и безначальный простор.

Угнездившись на рей, словно чайка или поморник[20] над обрывом, я отчётливо почувствовал килевую качку. Наш корабль заныривал в волну и, выскакивая из неё, поднимался на другой, но это меня ничуть не пугало, наоборот, раззадоривало. Я веселился, смеялся и раскачивался смелее и смелее, как будто и не было у меня никогда морской болезни. Скоро я ощутил такой прилив сил от ослепляющего солнца, ветра и неукротимой энергии моря, что, вскочив на рей и держась за мачту как можно сильнее, начал раскачивать коч с боку на бок.

Я набрал полную грудь воздуха и закричал что было мочи:

– О-хо-хо! Э-ге-ге-гей! Я – повелитель северных морей!

Мартын Степанович поднял голову и прогудел:

– Глядите-ка, ожил шкилетина!

А все мореходы тут же грянули смехом. Один только кормчий не рассмеялся и крикнул:

– Слезь, бестолковина! Это судно слишком послушное, чтобы выполнять прихоти зуйка!

За четыре дня мы проплыли ещё около двухсот морских миль, а к вечеру субботы, преодолев Поморский пролив, зашли в небольшую бухту острова Колгуев.

VIII

Название этому клочку земли дали поморы в честь рыбака Ивана Калгова, пропавшего без вести в водах, омывающих остров. Вначале он назывался Калгов остров, позднее все стали звать его Колгуев.

Высадившись на сушу, я вдруг ощутил неуверенность, меня закачало из стороны в сторону. Я шагал по твёрдой земле и почему-то приседал. Команда снова подняла меня на смех:

– Вот так скоморшина наш зуёк! Ни дня без потехи! Во-на как выкамаривает. Настоящая походка покорителя северных морей!

Но всё это продолжалось недолго, пока я собирал выброшенные морем сушины для костра. Постепенно ноги мои окрепли, а шаги стали твёрже. Правда, когда я лёг спать, качка повторилась. Стоило мне лишь прикрыть глаза, как меня будто кто-то в бок подтолкнул. Я покачнулся, открыл глаза, а вокруг никого! Снова закрыл тяжёлые веки, и опять толчок. Осмотрелся – и вновь ни души! Так меня подбрасывало до самой полуночи. Подскочу, огляжусь – и снова глаза закрываю. Вертелся, пока окончательно не выбился из сил и не забылся беспробудным сном.

Перед закатом солнца в бухту вошли корабли Федота и Семёна. К тому времени мы успели натянуть парусину на колья и нагреть достаточно воды, чтобы вся артель приняла баню. После помывки и ужина все отдыхали.

На следующий день наша артель разделилась. Одни пополняли запасы пресной воды и провианта, охотясь за оленями. Другие разведывали, есть ли на берегу скопление промыслового зверя. Мне было поручено собрать как можно больше листьев брусники для приготовления отваров.

После воскресного дня мы покинули тихую бухту и направили свои корабли к острову Вайгач.

IХ

Триста миль по Печорскому морю до острова Вайгач показались мне лёгкой прогулкой. Переход был спокойный, ветер полный и попутный. Всю неделю мы шли курсом фордевинд. За эти дни я научился читать мореходные книги, ориентироваться по звёздам и компасу. Впервые в жизни я увидел синего кита, не удержался и забрался на рей, чтобы уже с высоты как следует рассмотреть его. Правда, лоцману моё своеволие совсем не понравилось.

Он разгневался:

– Чайки всю палубу задрызгали, а зуёк будто вяленая трещина болтается!

И наказание не заставило себя долго ждать. Пришлось мне за моего кита два дня мочалом палубу драить и борта оттирать.

Когда мы зашли в просторную бухту Варнека и встали на якорь, я наконец-то узнал, зачем мы проделали такой огромный путь на восток, ведь местом нашего промысла должен быть Мурман, а он совсем в другой стороне.

Оказывается, братья Команины уже давно помышляли пойти к берегам Ледяного моря[21] и добыть там столько мамонтовой кости, чтобы её хватило обеспечить безбедную старость и более уж ни в чём не нуждаться. Но нельзя было отправиться в столь долгий, трудный поход без должной подготовки и знаний. Прежде многие отчаянные сорвиголовы уже отваживались на подобные опасные кампании, но так и не вернулись домой.

Долгие годы Афанасий Иванович составлял подробную мореходную книгу со слов промысловиков. Каждый раз, отправляясь за рыбой и костью, он записывал всё, что удавалось узнать: состояние ветров, какие течения преобладают на пути к Ледяному морю, что представляют тамошние льды, их размеры и крепость, сколько требуется времени и снаряжения, чтобы добраться туда и вернуться обратно. Всё это он записывал, дополнял и бережно хранил у себя под подушкой. Я и сам не раз заглядывал в эту мудрёную лоцию, но разобраться в ней мне было сложновато. Для этих непростых условий требовался и особый корабль.

Пока в Вавчуге строился двухмачтовый коч, братья Команины предприняли первую экспедицию до острова Вайгач. Нам предстояло загодя основать становище на случай зимовки или пережидания штормов: построить жильё, баню, припрятать инструмент и снасти, установить маяк. Также на всём протяжении пути артель вела разведку моржовых лежбищ, пересчёт численности животных в море и их добычу – всё это было необходимо для дальнейшего промысла.

Х

Высадившись на Вайгаче, мы встретили самоедов[22]. Говорили местные оленеводы на самодийском и немного на русском. Слова у них были славянские, но какие-то малознакомые, очень древние. На таком говоре у нас лишь седовласые старики изъяснялись.

Самоеды нам рассказали, что много лет назад русские мореходы уже проходили Северным морским путём до Ямала, они-то и научили их языку. Эта новость лишний раз подтвердила расчёты Афанасия Ивановича, и он ещё больше загорелся мечтой покорить Ледяное море.

Оказалось, что самоеды не живут на острове круглый год, как это нам показалось при встрече. Они приходят на остров с матёрой земли в апреле по последнему льду. Летом на Вайгаче идеальное пастбище: олени никуда не разбредаются с острова и не блудятся на нём, а главное – далеко в море нет их злейших врагов: гнуса, волков и охотников. С приходом морозов и ледостава самоеды перегоняют свои стада обратно через пролив Югорский Шар и уходят на запад, где нет таких лютых морозов, а снежный покров позволяет оленям отрыть ягель.

Почти все самоеды были без зубов. Я спросил у того, кто лучше всех говорил по-русски:

– Что же вы живёте в междоусобных сварах?

– На-ка! Как так?! – не понял ненец.

– Что же вы дерётесь? Вон зуботычины друг дружке отвешиваете!

– Так тоже ненец никогда не дрался, не врал, зла никому не делал. Легко жил.

– Почему же вы ещё молодые, а зубы как у стариков?

– Зубы хорошо мне шли. Но выпали, – рассказывал оленевод. – Сначала тот упал, потом второй. И так у всех. Кушаем строганину[23], зубов и не хватает.

ХI

На острове артель разделилась на три части. Мореходы Федота Ивановича отправились на коче вокруг острова обследовать его берега. Наша команда во главе с кормчим Афанасием Ивановичем наладила промысел моржей. А команда Семёна Ивановича приступила к сборке срубов. И в первую очередь команда Семёна Ивановича поставила баню.

На острове меня особо никуда не допускали, я целыми днями помогал готовить еду и мыть посуду. Всё остальное время мне приходилось багрить прибитые к берегу плывуны, лежины и сучья, пилить их и перетаскивать к нашему новому жилищу. Дров требовалось так много, что вечером я валился без сил и спал всю ночь без снов.

Но однажды на острове со мной случилась целая история. Я, как обычно, багрил принесённые приливом сушины и в поисках новых зашёл очень далеко. Высматривая сверху, что может пригодиться, я заметил, как под обрывистым берегом охотятся купор Егор Васильевич и лоцман Мартын Степанович. Они загнали стадо моржей копьями к отвесной скале и пытались забить самого матёрого из них. Это было не пустяковое дело, как могло показаться на первый взгляд.

Предания старцев о падающих с неба белках и оленях оказались обманом, весь наш хлеб добывался большим трудом и благодаря сплочённости артели. Эти арктические моржи не были похожи на пугливых лахтаков[24], в отличие от морских зайцев, они никогда не сдавались без боя. Взрослые самцы оборонялись огромными бивнями, а от их звериной лютости и дикого характера у промышленников кровь леденела в жилах. Бывали случаи, когда они, видя какого-либо человека на морском берегу, ловили его и разрывали своими зубами. И у этого стада моржей тоже были сторожевые самцы, они ревели и бросались на охотников, подходить к ним было опасно для жизни. Это были тучные, горообразные существа с пучеглазыми мордами и торчащими во все стороны колючими усами. Своими бивнями они наносили сокрушительные удары. Иные цеплялись ими за камни и ползли наверх, другие прикрывали спины отступающих.

В какой-то момент самый свирепый морж набросился на купора и боднул его. Падая, Егор Буренин сломал своё копьё и, не имея возможности защищаться, пополз прочь. Обезоруженный Егор Васильевич уже не представлял угрозы стаду. Победоносно прорычав, страж развернулся к лоцману и ринулся на него со всей своей яростью и беспощадностью. Мартын Степанович ударил моржа копьём, но попал в ласт и только ранил животное. От боли морж окончательно обезумел, взревел и уже готов был проткнуть острыми бивнями охотника, как мне пришла мысль поддеть один из валунов своим багром.

Метни я багор, как копьё, неизвестно, попал бы в моржа или нет. А если бы и попал, то убил ли? И вот я поддел этот валун, а он с огромной скоростью устремился вниз, попутно увлекая за собой ещё один камень, а тот ещё и ещё… На тело моржа обрушились два десятка таких валунов. От ударов он тут же погиб, и только чудом ни один камень не задел лоцмана.

От грохота стадо шарахнулось в сторону и устремилось в море. Толкаясь, наползая друг на друга, давя собственных малышей, они прорывались к воде. В тот день моржи всё-таки скрылись от копий охотников.

Мартын Степанович после спасения от стража посмотрел вверх и похвалил меня:

– Наш паря! Помор!

ХII

Тут я должен рассказать, зачем мы вообще добывали моржей. Дело в том, что помимо мяса у них всё имело высокую цену. Их бивни иногда были длиной в руку человека и среди иностранцев ценились не меньше пушнины. Моржовое сало перетапливалось и использовалось для осветительных ламп. Шкура моржей очень прочная, и из неё выделывали крепкие верёвки. Одну часть добытого жира наша артель продавала в Архангельске, и она шла на городские нужды. Вторую – в Вавчуге, там братья Баженины получали особую корабельную смолу.

Привезённый в Вавчугу жировой слой моржа при высокой температуре кипятился и выпаривался. Полученную клейкую чёрную смолу наносили на корабельные корпуса. Пропитанные швы и обшивка таких кочей не подвергалась вторжению корабельного червя.

Но истребление моржей ради наживы никому не приятное и жестокое мероприятие, поэтому-то братья и стремились к берегам полуострова Таймыр, где бивни мамонтов хранились в земле и где для этого не нужно было никого убивать. К тому же размеры ископаемых в десятки раз превышали размеры моржей, а значит, и бивни стоили в десятки раз дороже.

ХIII

На острове Вайгач мы пробыли до Ильина дня[25]. Бочки для сала были заполнены и закупорены. Запасы пресной воды и провизии заготовлены с расчётом самого долгого перехода. Ко всему прочему мы насобирали противоцинготные лекарства: листья ромашки, брусники, иван-чая, ягоды морошки. Дождавшись попутного ветра, все три корабля поставили паруса и отправились на Мурман за трещиной[26].

Четыре недели мы не видели суши. Всё это время наши корабли шли курсом крутой бакштаг[27]. Зюйд-ост[28] гнал нас к Мурману, но и сильно сносил на север.

Где-то на полпути к месту промысла я вдруг вспомнил о бабушке и понял, как сильно истосковался по дому. Я спустился вечером в тёплый отсек, укутался шерстяным одеялом и задремал. Только сомкнул глаза, как мне тут же приснились лето, родительский дом, заросший огород и как овечка тянулась ко мне и вырывала из руки свежескошенный пучок травы. А потом бабушка распахнула окно и крикнула:

«Внучек, иди, обед на столе простынет!»

«Не докосил ешшо. Прокос осталси».

«Дак ныне кабыть не будет дожжа-то. Завтре докосишь».

«Да я уж теперя, немного осталось!»

«Ну скоро ты там?!»

И тут я проснулся: меня за рубаху тормошил Егор Васильевич:

– Да вставай же, Фимка! Тоже мне помор! Должен спать вполуха, вполглаза, а залёг, будто медведь в берлогу. Иди-ко на палубу глянь!

– Да иду я, иду… – пробурчал я и, почувствовав холод, стал поочерёдно надевать чуни[29] с малицей[30] из оленьей шкуры.

Поднявшись на палубу, я замер, и у меня отнялась речь. Сверху струился нeскaзaнный солнечный свет, как будто не одно, а сразу три солнца взошло в тот день. Вокруг нас дрейфовали огромные льды причудливых форм и гигантских размеров, иные доходили высотой до сорока саженей – и это посреди лета. Одни из них были совсем белые и молодые, другие – многолетние необычайно голубого цвета. В небо ото льдов отражались световые столбы, и в воздухе от этого усматривалось невероятное свечение. Море с этими льдами дышало размеренно-могуче. Волны вздымались плавно и высоко, словно здоровая грудь богатыря-великана. Стоило нашим кораблям приблизиться к ледяным горам на расстояние мили, как все мы ощутили на себе суровое дыхание Арктики.

Кто-то из старых промышленников прошептал:

– Да, это ужо и не наше поле. Это седой батюшко Окиян…

Я невольно начал тулиться за мачту от пронизывающего ветра и накинул капюшон.

– По правому борту несуны, приближаются со скоростью пять узлов! – отрапортовал носовик.

– Батюшко Море-океан, у него не пошалишь, – сказал мне Егор Васильевич. – Любуйся и дивись, не часто так далёко заходим!

К полудню льды окружили нас окончательно, маневрировать становилось всё сложнее. В скором времени стали появляться и более мелкие льдины, размер их не превышал и десяти саженей, но несух становилось так много, что уворачиваться от них не было никакой возможности. Некоторые из этих льдов начали налетать на наш коч и бить острыми краями. Корпус корабля трещал и скрипел. В любой момент льдина могла пробить борт.

Кормчий дал команду:

– Крещёные, а ну расчищай баграми и вёслами на ход корабля! Не то, не ровён час, пойдём на корм косаткам…

Я и ещё четверо промышленников стали отталкивать льдины, но они были такие тяжёлые и затирали так часто, что к вечеру мы полностью выбились из сил. Измождённые непосильным делом, мы не поспевали отводить льдины, и они ударяли всё чаще.

То, что было дальше, показало мне, каким должен быть настоящий мореход. Кормчий поведал нам, что даже в безвыходном положении всегда найдётся решение. Афанасий Иванович, дабы не подвергать судно дальнейшей опасности, приказал выбрать и зацепиться за самую большую льдину, что встретится на нашем пути. Вскоре мы зацепились баграми за подходящую, высадились на оную и стали вырубать в ней проход для нашего корабля. Уже после полуночи всей командой мы завели в неё свой коч и продолжили ход под парусами внутри льдины. Братья Команины поступили так же, и вся наша артель, опоясанная льдинами, начала пробивать себе путь. Два дня стояла холодная погода, шёл дождь и град, все верёвки на судне обмёрзли, а паруса заиндевели. Расталкивая окружающие нас льдины, удары передавались судну, но теперь они были не такими страшными. В дальнейшем эта идея навела Афанасия Ивановича на мысль, что корабль можно снарядить защитным поясом ото льдов ещё при строительстве, навесив дополнительную обшивку, тем самым увеличив его живучесть в незнакомых водах.

Ещё три дня мы лавировали то курсом боковой галфвинд[31], то крутой бейдевинд[32], пока окончательно не отделались ото льдов. К счастью, ни одно наше судно сильно не пострадало. Отцепившись от ограждающих льдин и отпустив их восвояси, продолжили поход. На двадцать шестые сутки непрерывного плавания рано утром мы все заметили, что высоко над нами реют белоснежные чайки, а уже после полудня носовик прокричал: «Земля!»

ХIV

К вечеру первого сентября мы дошли до Рыбачьего полуострова. Вообще-то тресковый промысел гудит с мая по июль, а к осени рыба ловится плохо. Треска и палтус уходят далеко от берега и рассеиваются по всему морю – ищи не ищи, а весь Мурман не перероешь. Но про Афанасия Ивановича сказывали, будто он рыбный заговор знает, у него в любое время и при всякой погоде ловится, оттого-то к нему с охотой и на промысел нанимаются, и даже в очередь по весне выстраиваются.

С высадкой на берег закипела совсем иная жизнь. Теперь авралы случались каждую четверть суток. Братья Команины разошлись по своим назначенным становищам. Артель навела порядки в избах, часть рыбаков собрала дрова, остальные просмолили лежавшие на берегу вёсельные лодки-карбасы. Как только была наловлена наживка, начался промысел трески.

С первыми лучами солнца мы отходили от берега на карбасе и удочками ловили мелкую селёдку. Через час возвращались на отмели и собирали морских червей. В следующие два часа наша лодка снова выходила в море, уже чтобы проверить ярус[33]. Мы переходили от тюка к тюку, снимали улов и насаживали приманку на три тысячи крючков. Руки немели от холодной воды, ноги гудели от напруги. А когда мы опускали последний груз в море, невозможно было разогнуть усталые спины.

Высадившись на берег, все принимались шкерить[34] улов. Сначала у рыбы отсекались головы, затем вспарывалось брюхо и вычищалось нутро: печёнка шла в пищу, а потроха отправлялись на корм мелкой рыбе. Потрошёная треска промывалась и засаливалась в бочки, особо крупная пласталась и развешивалась на ветру. И только после этого рыбаки усаживалась за стол хлебать горячую ароматную уху из тресковых щёчек и взбитой печёнки. В полдень начинался дневной сон. Отдохнув, снова выходили в море, и следующие четверть суток всё повторялось по кругу, даже ночью работа не прекращалась: проверяли ярус за ярусом с факелами. Артель спешила заполнить бочки и до ледостава вернуться домой.

Первая половина сентября выдалась довольно тёплой, бабье лето радовало нас солнышком и безветрием. Но вскоре погода резко испортилась, занудили затяжные дожди, то и дело налетал шквалистый ветер.

Мартын Степанович сетовал:

– Ветер ишь разнуздался! К вечеру опять волну с моря погонит, а к полуночи небесная сила сдвигнеца. И хорошо, если один день буря реветь будет, а то ведь и все три дня нам морюшко выйти не даст. Рыба на крюках пропадёт. Господи, избави нас от лишений, утрат и невзгод!..

Но, несмотря на молитвы, наш улов с каждым днём становился меньше, а сам промысел опаснее. От постоянного недосыпа я стал рассеянным, накапливалась усталость, сказывались сильная качка и постоянно мокрая одежда.

Однажды я не заметил, как крючок зацепился за рукав малицы, Егор Буренин налёг на вёсла, чтобы продвинуть карбас вдоль яруса, и меня утянуло за борт вслед за бечевой. В одно мгновение я пошёл ко дну и даже не понял, что произошло. Не помню, сколько времени я пробыл под водой, как отрезал ножом крючок, как стряхивал с ног чуни, как меня, уже обессиленного и теряющего сознание, втянули на карбас. Запомнились лишь слова Егора Васильевича: «Своих-то морюшко неохотно берёт, и мальца, стало быть, признало…» После полуночи со мной случилась лихорадка.

Говорили, что я три дня пролежал в бреду, и всё это время со мной находился кормчий. Как только я открыл глаза и прокашлялся, он напоил меня отваром из трав, а потом встал, накинул малицу и ушёл. Вернулся Афанасий Иванович только к обеду, в руках у него была крынка молока. Помогая мне присесть, он сказал:

– Ну всё, теперь заживёшь!

Оказывается, пока я был без сознания, команда нашла стойбище саамов, а капитан договорился выменять у них тра́вы и молоко на моржовый бивень. И я, действительно, ожил! К концу недели уже мог самостоятельно вставать и ходить по избушке. Но оставался слаб и беспомощен. Одним вечером я спросил капитана:

– Афанасий Иванович, почему меня море не взяло?

– Только Господу известно почему. Это с Его позволения мы на свет появляемся, Он и призывает нас из жизни сей. Видно, за тебя наш морской заступник Николай-угодник словечко замолвил, вот Бог и миловал.

– Зачем же было окунать и дно показывать?

– Пострадать тебе надобно было…

– Не понимаю, за что страдать? Разве мало мне и без того испытаний выпало?

– Ты Николе земной поклон твори. Рано тебе ещё судить, может, он от более тяжкого будущего тебя отвёл.

– Что же за будущее меня ждёт? В чём смысл моей жизни?

– Всё тебе, как твоему отцу, вынь да положь. А ты сначала, как наш корабль, походи-ка по житейскому морю. Пусть тебя ветра да волны потреплют. С течением поборись или по нему плыви, а там и узнаешь.

Я поднялся и присел на край лежака:

– А вы что же, Афанасий Иванович, и тятю моего знавали?

– Как же! Знавал… – Кормчий склонил голову на грудь и забасил каким-то совсем незнакомым мне голосом: – Добрых пять лет под одним парусом проходили. Славно сшитый человек был. Как наш карбас, ни работы, ни льдов, ни ветра не боялся. Он, как ты, на дно взглянул, а после кашлем изошёлся. Неделю-другую держался и слёг. Нам бы полечить его, а мы с уловом в Архангельск на Маргаритенскую ярмарку спешили, думали обойдётся. Не обошлось. От воспаления лёгких в пути почил безмятежно и отошёл от мира сего. Матка твоя, когда отца схоронила, зачахла. Сердце у неё разлуку не сдюжило, вот она следом в сыру землю и ушла.

– Может, и не моё это испытание, Афанасий Иванович? А вашим душам…

Кормчий не ответил, он посмотрел в окно на волнующееся море, моросящий дождь и загудел тягучую поморскую песню:

– «Море, морюшко, море Белое. Не играй с ладьёй и с моей судьбой…»

ХV

Во второй половине октября, пробиваясь сквозь первую хрупкую шугу[35], все три коча вошли в устье Северной Двины. Братья Федот и Семён Команины остановились в Архангельске, нужно было отставить десятину монастырям, треску и сало они решили сдать по ходовой цене приёмщикам на рынке, а бивни сторговали иностранным агентам. Мы же на своём корабле поспешили в Вавчугу, чтобы до распутицы[36] передать моржовое сало и часть бивней в уплату строящегося двухмачтового коча по соглашению Афанасия Ивановича с братьями Бажениными.

Увидев в Архангельске знакомую пристань, я почувствовал, как моё сердце стало биться сильнее и чаще. Ко мне вдруг подступило осознание того, что очень скоро мы придём в Холмогоры. Осталось совсем немного, и я вернусь к своему дому, притронусь к его тёплой стене, обнимусь с бабушкой, а на обед будут мои любимые шанежки с молоком; наконец-то сяду на крылечко, ко мне подойдёт наша кошка, она будет тереться о мои ноги и мурлыкать. От этих мыслей в груди у меня нарастало волнение. Это чувство было сродни тому, когда после долгой зимы приходит долгожданная весна, когда самая малость, вроде первых ручейков на дороге, первой вербы или первого цветочка мать-и-мачехи, делает сердце размером с земной шар. И чем выше мы поднимались по течению, тем нетерпеливее я становился.

Почти через полгода я вернулся домой. Жёнки встречали своих мужей ещё у пристани, кидались на них с распростёртыми руками, висли на шеях и не могли им нарадоваться. Они хоть и справлялись по хозяйству, но когда муж дома, он и крыльцо поправит, и печь починит. Следом, словно ласточки-береговушки, слеталась шумная детвора, она щебетала, облепляла отцов и путалась под ногами.

Бабушка за это время заметно постарела. Наша кошка всё так же сидела на крыльце, как будто и вовсе с него не сходила. Наверное, она не знала, что кошки должны ловить мышей, а считала обязанностью сидеть на этих ступеньках и ждать меня. В стойле забеспокоились овцы, приглушённо прокричал петух. Дома ничего не изменилось, но я заметил, что вокруг стало как-то тише и жизнь здесь текла иначе: медленнее, размереннее. Не было уже привычных мне авралов, шума ветра и волн, постоянной качки и хлопанья снастей. Всё здесь текло степеннее, чем на корабле. И мне нужно было привыкать к новому укладу жизни.

С промысла я привёз две бочки трески и два бивня. Одну бочку мы оставили себе и были обеспечены запасом солёной рыбы на всю зиму, вторую я обменял на мешок муки и небольшой стожок сена для овец. Бивни у меня выкупили за двести рублей местные косторезы. По сравнению с тем, что бочка трески стоила четыре рубля, деньги я получил просто небывалые!

ХVI

Всю зиму я занимался рыбной ловлей на Северной Двине. Купив у кузнеца крючки и пешню для рубки лунок, изготовил сотню уд. Как только встал первый лёд, я то и дело пропадал на реке.

Сначала я просто рыбачил, потом вырубил прорубь для полоскания белья и каждый день поддерживал её открытой ото льда. Признаю́сь, мы с бабушкой не нуждались в свежей рыбе, и почти весь улов, что я приносил, она раздавала соседям. Бабушка не раз отговаривала меня, чтобы я не ходил и не мёрз на реке, ведь денег нам более чем хватало. Но как бабушка не могла сидеть без хлопот по дому, так и я после своего первого промысла не мог лежать на печи без дела. Тело ныло и болело без труда, а ещё мне так хотелось, чтобы во мне была у кого-нибудь надобность. Я так сильно хотел быть полезен людям, что меня не могли остановить ни мороз, ни вьюга.

И всё же каждодневная рыбалка никак не могла успокоить мой душевный зуд, меня неумолимо влекло в море на промысел. Это было подобно брошенному однажды в землю зерну, и как оно неприметно растёт само собой, так и в душе у меня росла необъяснимая тяга к морским приключениям. Как необъяснимо внутреннее таинство прорастания зерна, так и невозможно поведать о неуловимом чувстве, что так манит и влечёт к парусам и ветру.

С большим трудом я дождался весны. Как только на ивах появились пуховки[37], едва-едва заблестели первые проталины и стало опасно выходить на лёд, я снял все уды и забросил уже не замерзающую прорубь. Но, оставшись без занятия, не перестал приходить на берег каждый день. Пусть в этом теперь не было никакой нужды, но я, как и прежде, пропадал у реки с утра и до вечера. Я приходил на набережную, потому что там было больше солнца, пахло смолой, прелыми водорослями и рыбой. В конце апреля весна света сменила характер, и пошла весна воды. Две недели то сыпал серый снег, то шипели дожди.

С приходом мая день ото дня припекало всё крепче, иной раз и пекло. Вороны суетились, бегали, прыгали, устраивали воздушные игры с погонями, кувырканием и драками. На посеревшем льду белели крикливые чайки. Снег уже полностью сошёл с берегов, и кое-где даже пробились жёлтые цветки мать-и-мачехи. Непередаваемая радость овладела мной, когда на Северной Двине началось движение. Панцирь треснул и открыл дремавшую реку. Чайки брызнули в небо и закричали столь пронзительно, что заглушили звон колоколов. Льдины, словно поморские кочи и шняки[38], начали скользить по волнам и устремились вниз по течению. Но река не хотела так просто их отпускать, и волны устраивали им настоящую толчею, они подбивали и шлёпали льды со всех сторон, словно оплеухами. Одни из них от этого притормаживали и приворачивали к берегу, а последующие нагоняли и взбирались наверх. Нагромоздившиеся друг на друга льдины напоминали парусные суда, а я сидел и смотрел им вслед, и это настроение, это живое движение связывалось у меня с мечтами, с надеждой на радостное и скорое будущее.

ХVII

Как только пронесло лёд и уровень воды в реке начал падать, артельщик Афанасий Иванович собрал свою прежнюю команду. Все мы, усевшись за вёсла, отправились на карбасе в Вавчугу за новым кочем.

Нетерпение команды и капитана ощущалось во всём. Афанасий Иванович неистово ругал гребцов, а те били вёслами по воде, словно никогда их не держали в руках, и окатывали нашего кормчего брызгами с ног до головы. Но стоило нам лишь обогнуть Куростров, как все успокоились, вёсла стали ложиться аккуратно и без брызг, гребцы налегали на них слаженно, и никто не перегребал, а кормчий перестал поносить команду. Наш новый корабль стоял на судоверфи и был виден за две мили. Его борта и мачты блестели на солнце и завораживали. Когда мы высадились на судоверфь и подошли к своему кораблю, над ним воцарилась такая тишина, что можно было услышать ангелов.

За время строительства корпус из лиственницы просох и побелел, и только бушприт[39] с привязанным к нему якорем были чёрными. Белый корпус и чёрный нос чем-то напоминали лебедя. Последующие два дня мы покрыли нашу кочмару чёрной смолой. Сходство уже не было столь явным, но название кораблю «Лебедь» дали единогласно.

Пятнадцатого мая одна тысяча шестьсот сорок шестого года судно «Лебедь» спустили на воду. Карбас был поднят на палубу, и капитан проорал:

– Аврал, братцы! Распахнуть ветрила!

Уставшая от долгого пребывания на суше и окрылённая предчувствием скорого выхода в море команда всё делала вёртко. За день мы прошли около пятидесяти миль, и, обогнув Ухтостров, наш корабль вернулся к пристани Холмогор. Всё это время я помогал нашему купору Буренину Егору искать протечки в корпусе. Обычно, пока доски не размокнут, борта подтекают, и их приходится конопатить. Но на нашем корабле этого не случилось, доски были подогнаны так плотно, что ни одна капля не просочилась через борт.

ХVIII

Наш новый корабль скорополучно прошёл все испытания и готовился к выходу в море. Братья Команины вновь решили идти тремя кочами к островам Колгуев и Вайгач, но в этот раз предстояло промышлять только моржа.

В носовой части нашей кочмары готовилась еда и отдыхала команда. Бочки для моржового сала были уставлены от борта к борту в средний отсек плотными рядами и перевязаны так, чтобы в море их не разболтало. В кормовой отсек сгрузили съестные припасы и орудия промысла. Не дёшево обошлись Афанасию Ивановичу новые железные пики вместо сломанных копий, котлы для переплавки жира и топоры для разделки, но всё это было необходимо для большего прибытка.

На новый двухмачтовый корабль была подобрана и новая артель. Теперь судовая котляна[40] состояла сплошь из промышленников на моржей, но неизменными членами команды оставались: наш капитан Афанасий Иванович, корабельный вож Витусов Мартын Степанович, купор Буренин Егор Васильевич, носовик Лужин Пётр Спиридонович, повар Томилов Василий Агапович, я – младший помощник Шупров Ефим Еремеевич.

Год от года Северная Двина меняет свои глубины и проходные места. Каждую весну смывает быстрым течением песчаные острова и наносит их совсем в других местах. Все эти перемены должен учитывать и предсказывать корабельный вож, а носовик в этом деле его правая рука.

К общей радости, у нас на корабле был самый лучший лоцман за всю историю Холмогор, он всегда следил за малейшими изменениями на реке. По тому только, как и где проходил ледоход, Мартын Степанович заранее определял малейшее смещение русла, какие протоки и полои в дельте мелели, а какими можно было сократить путь. На протяжении целой недели, объезжая по берегу Северную Двину и наблюдая за выносом льда, наш корабельный вож выстраивал в голове какую-то свою, только ему ведомую картину.

Профессия лоцмана всегда была многоуважаемой среди других. Мартын Степанович мог бы совсем не ходить в море, не рисковать своим здоровьем и при этом жить безбедно. Достаточно было встречать иностранные корабли в дельте и провожать их до Холмогор. Но, связав свою жизнь с морем, со стихией воды, дыханием ветров и приливов, Витусов Мартын уже не мог оставаться на одном месте. И как Афанасий Иванович не мог обойтись без лоцмана, так Мартын Степанович каждый год нанимался на корабль, чтобы отправиться на новый промысел.

Два дня нас полоскал и сопровождал сильный дождь, но, к счастью, двадцать третьего мая вышло долгожданное солнце. Сложные манёвры по руслу реки завершились, и мы вновь вышли из устья Северной Двины. Расступились наконец-то тесные берега, а на палубе вдруг стало свежо и бодро, как будто лето окончательно проснулось и умылось ото сна.

ХIХ

В этот раз мы шли не спеша, приноравливаясь не слишком отдаляться от берега и держаться от него на расстоянии не более мили. Афанасий Иванович каждый день отмечал и зарисовывал в лоции места, где стояли какие-либо опознавательные знаки: большие деревянные идолы, «обетные» кресты или пирамиды из камней. Всё это время я находился рядом с ним, стоял у румпеля и выполнял его команды.

Ещё в начале нашего похода Афанасий Иванович сказал: «Ты, Фимка, пойдёшь весьма далече, ежели во всякой експедиции будешь овладевать новой профессией». Но не всякая профессия давалась мне легко. На третий день нашего плавания в море подул пронизывающий ветер и разыгралась сильная качка, капитан забрал у меня руль со словами: «Слабоват ты пока для правила» – и тут же велел помочь нашему повару с обедом. Я немного озяб и поэтому даже обрадовался, что мне предстоит работёнка в тепле, и с удовольствием спустился в носовой отсек.

Томилов Василий поручил мне доварить гороховую кашу и разлить её в плошки. Всё шло хорошо, пока котёл стоял на печи и каша варилась, но как только я переставил посудину на стол, море словно нарочно взбесилось. С первым ударом о борт со стола будто ветром смело уже наполненные плошки, а поднимая их с настила, я поскользнулся и размазал слизкую кашу по всему полу. Потом ударило второй раз, и теперь мне пришлось ловить улетевший котёл. С третьим ударом я снова упал, перемазался с ног до головы, перемазал весь отсек и трап, ведущий на палубу. Попытки отмыть кашу с бортов приводили к тому, что я падал снова и снова. Через какое-то время в отсек стали спускаться голодные моряки, и они тоже поскальзывались, катались и падали. Несолоно хлебавши вставали, отряхивались, но с новым ударом волны бывалые мореходы падали вновь. В конце концов промышленники выбирались на палубу и поносили меня бранными словами, порой такими крепкими, что ими можно было сшить паруса и даже поморский карбас.

После того случая к котлам меня не подпускали, а я решил ни при каких обстоятельствах больше не оставлять прави́ло и получше узнать тонкости рулевого дела.

ХХ

К берегу острова Вайгач мы подошли в середине июля. Ещё за много миль до острова наш корабельный вож проорал:

– В направлении ост-норд-ост[41] земля!

Кормчий сверился с компасом и вывернул румпель, направив наш корабль на ост-норд-ост. Я присмотрелся к линии горизонта, но земли не увидел, подошёл к Мартыну Степановичу и спросил:

– Как же земля, Мартын Степанович? Ведь вода кругом, на много миль ничего, кроме моря…

Мартын Степанович обернулся ко мне:

– Видел, как чайка поймала рыбу?

– Видел.

– Куда она полетела?

Я указал рукой на ост-норд-ост.

– То-то и оно-от! – торжествующе заключил корабельный вож.

– Так, может, она от нашего корабля шарахнулась? Отлетела и проглотила свою рыбину. Зачем ей берег?

– В середине лета у всякой птицы выводок! Поэтому она и полетела на берег, а то бы прикончила добычу, пока не отобрали. Чайки с рыбой в клюве всегда летят в сторону земли, дабы птенцов своих накормить, а ты примечай и мотай на ус, в море без дедовой науки недолог и путь.

Все залёжки и скопление зверя на берегу были изведаны, моряки с ходу вцепились в работу, и к вечеру того же дня был добыт первый матёрый морж.

Уже через неделю артель поставила дело на острове так, что огромные и тяжёлые туши не приходилось перетаскивать на большие расстояния. Поднимая стадо моржей с лёжки, промышленники оттесняли самых крупных самцов и, подкалывая их пиками, гнали к месту переплавки сала своим ходом. Обречённые на гибель, они всё же боролись и размахивали своими бивнями, пытаясь вырваться на свободу. Но никуда не денешься, если с трёх сторон в твоё тело вонзают острое жало.

Когда моржи оказывались на месте забоя, один из погонщиков протыкал жертве грудь, пытаясь угодить прямо в сердце. Некоторые моржи падали сразу же, другие умирали медленно и ещё долго выли, стонали, ревели и рычали не то от боли, не то от злобы к человеку. Всё это действо сопровождалось пронзительными криками белых морских чаек и хрипом чёрных воронов. Они кружили в небе, неистово дрались за право поживиться первыми, а со стороны казалось, будто это посланники рая и ада борются за душу невинно убиенного. К общему облегчению все эти звуки витали в воздухе недолго, ветер с остервенением уносил их за горизонт, в открытое море, тем самым давая нам поскорее забыть о свершившемся преступлении.

Это было жуткое, кровавое зрелище, и самое страшное было в том, что все понимали: чтобы прокормить семью, необязательно было убивать. Ведь обходятся же бондарь, кузнец или пахарь без этого промысла. Можно, как и они, пахать землю, сеять зерно или пасти коров, и не нужно от зари до зари заниматься этим тяжким, небогоугодным делом.

ХХI

Природа острова поражала нас своим разнообразием и богатством. На склонах гор до конца июля лежал снег, а в долине созревала морошка. По обрывистым берегам мы собирали дикий лук, а на болотистых подходах к озёрам – брусничный лист. В море мы ловили омуля и горбушу, а на суше добывали гусей и оленей. Всё это давало нам полноценное пропитание, а построенные загодя баня с избушкой – тепло и уют. За месяц мы могли спокойно заполнить бочки салом, а трюмы – бивнями и вернуться в Холмогоры. Но не таким был Команин Афанасий Иванович. Оставив котлятину промышлять, мы выкрались через узкий, опасный пролив Югорский Шар и вышли в Новое Северное море.

Пройдя ещё тысячу морских миль до Енисейского залива и составив подробное описание берегов, Афанасий Иванович развернул наш коч обратно к Вайгачу.

Полтора месяца мы пробыли в море, и, казалось бы, это была пустая трата времени, но на деле всё обстояло не так. Афанасий Иванович готовился к долгому, изнурительному и непредсказуемому промыслу, и нужно было испытать «Лебедя» не только в тихую погоду, но и в самый страшный шторм. Никто прежде из поморов не промышлял мамонтового бивня, и Афанасий Иванович мог лишь чаять, что добыча будет успешной. Но нельзя было отправляться к неведомым берегам без страховки: поиски мамонтового бивня могли затянуться не на один год, поэтому нужно было разведать все пригодные места для зимовки.

В октябре мы вошли в порт Архангельск, сдали сало приёмщикам и через два дня вновь вернулись домой. Наш «Лебедь» отправился на мелкий ремонт в Вавчугу. Заодно ему предстояло обрести мощный ледовый пояс для плавания во льдах.

Перед Рождеством мы сходили обозом в столицу и продали там все моржовые бивни, и у артели появились деньги на доработку нашего корабля. Всю зиму Афанасий Иванович самолично следил за тем, как пришивали наделку на ахтерштевень[42]. К весне, после такого обновления, форма корпуса не давала льдам ни малейшего шанса сжать и раздавить его.

ХХII

За две навигации я окреп физически и духовно, выучил названия ветров, научился ориентироваться в любую погоду. Теперь я был не в полчеловека, а полноправный промышленник, и место моё было у руля.

На вырученное от бивней серебро Афанасий Иванович помимо своих тетрадей и лоции купил ещё одну мореходную книгу и компас, также он приобрёл новенький квадрант[43], ночеглядную трубу для различения кораблей и льдов в темноте, съестных запасов на три года.

Перед отправлением на палубу погрузили два карбаса. Два мешка с чесноком, вяленую и сушёную рыбу, сухари двойной закалки, морошку, водку, сухие травы – всё это поместили в герметичный средний отсек. Запас пресной воды, пять кремнёвых ружей, рудокопные кирки, пилы, лопаты, мотыги, плетёные корзины для переноса породы, буравы и порох для взрывных работ поместили в кормовой отсек. Тёплую одежду и одеяла разложили в жилом отсеке. С птичьего рынка лоцман принёс на корабль клетку с двумя воронами. Это пернатое пополнение никого не удивило, каждый мореход понимал, что живая птица лучше всяких навигационных приборов укажет, близко ли земля, стоит лишь отпустить её на волю.

Промысел предстоял опасный, доселе не изведанный, поэтому многие промышленники стали роптать: «Давайте на Мурман! Треска – доходное дело! Можно жить!» Но братья Команины были непреклонны, они продали свои малые кочи и оставили нерешительных на берегу. В новую команду вошли двадцать три помора. Когда артель попрощалась со своими родными, кормчий проорал: «Отдать швартовы!»

Так начался мой третий и последний поход в море.

ХХIII

В этот промысел к нам на «Лебедь» нанялся сказитель Хижин Иван Самойлович. Жизнь на корабле потекла совсем по-иному. С утра и до поздней ночи распевал он былины и скоморошины. Время пролетало так незаметно, что порой я забывал, какой сейчас день недели. И когда мы пережидали кроткую воду у острова Моржовец в Мезенской губе, не успели моргнуть и глазом, как начался прилив. Сколько всего было известно сказок, былин и песен Хижину Ивану, точно никто не скажет, но за всё время промысла, кажется, он ни разу не повторился.

Первые семьсот миль мы шли около четырёх недель, а к середине июня дело выправилось, подул свежий западный ветер, и мы встали на курс фордевинд. У острова Колгуев нам повстречались киты белухи, они долго провожали нас, выкатывая на поверхность свои белые, с серебряным отливом, спины, и, выпустив на прощание фонтаны, отворачивали в Чёшскую губу.

К концу июня мы достигли острова Вайгач. Не растрачивая драгоценное время, команда пополнила запасы пресной воды и свежего мяса. Намывшись в бане и постирав рубахи, мы вновь поднялись на палубу и поставили паруса.

Весь июль мы шли по Новому Северному морю, но к концу месяца ветер стих, и паруса были почти бесполезны, нас подхватило течение и понесло на север. Теперь это были неизведанные воды, но мы продолжали идти к заветной цели, к бередившей наши души мечте.

В середине августа погода резко испортилась, дул ещё тёплый, но противный нашему ходу ветер. Стоило кораблю пережить один шторм и вырваться из северных широт, как тут же обрушивался новый циклон, и нас снова сносило к Северному полюсу. К концу месяца распластались такие шторма, каких не помнили на своём веку даже братья Команины. «Последнее дыхание. Матёрая земля остужается, к зиме готовится, – говорил корабельный вож Мартын Степанович. – Как бы нас в вечные льды не затесало».

В начале сентября нам всё чаще и чаще стали встречаться дрейфующие льдины.

ХХIV

Постепенно «Лебедя» окружило ледяное сало[44], оно липло к бортам и утяжеляло корабль. Над морем стали появляться лоскутки пара, и не успели мы оглянуться, как нас окутал густой туман.

Капитан скомандовал:

– Аврал! Сворачивай ветрила, братцы!

Команда подтянула паруса к реям, и судно легло на дрейф. Кормчий открыл клетку и выпустил первого ворона. Вот только день, по всей видимости, оказался неполётный, и ворон, покружив над кочмарой, очень скоро вернулся. Команда закручинилась, мы так и не узнали, далеко ли находится суша.

Туман был словно седая пелена, непроглядная, пугающая неизвестностью завеса. И в этом тумане случилось самое страшное, что только может случиться на корабле. В воздухе повисла липкая и всё захватывающая тревога. Сначала команда начала роптать и шептаться. Потом стали звучать призывы повернуть назад и отказаться от промысла. В следующее мгновение полыхнули беспорядки. Громче всех кричал самый крепкий и ярый помор. Он начал метаться по палубе и уговаривать промышленников повернуть домой.

– Мы не найдём эту землю, у нас не получится! – кричал мореход. – Нужно возвращаться в Холмогоры или мы все умрём!

Но Афанасий Иванович прекрасно знал, чем заканчиваются подобные бунты. Старших на судне убивали или ссаживали в лодку, а в итоге погибали абсолютно все. Без капитана и лоцмана команда на судне была бы обречена. Чтобы избежать мятежа, наш капитан подбежал к смутьяну и со всего маху ударил морехода в скулу. Пока тот не очнулся, кормчий приказал лоцману:

– Связать! Мартын Степаныч, связать по рукам и ногам! И до выхода на землю не развязывать!

Но тут случилась совсем непредсказуемая, непоправимая беда: как только обезумевший мореход очнулся, он схватил багор и, размахивая им, начал отступать до тех пор, пока не упёрся в борт корабля. От безысходности он наотмашь ударил подкравшегося к нему лоцмана и воткнул остриё в грудь Семёну Команину. Оставшись без оружия и в западне, чтобы не быть схваченным и связанным, он перевалился через борт и с криками: «Да пропадай оно пропадом!» – бросился в море. Когда мятежник оказался по ту сторону, над палубой воцарилась полная тишина, все замерли в нерешительности. Раздался всплеск, но больше не последовало ни одного звука, смутьян сгинул в ледяной воде, даже не вскрикнув.

Первым нарушил тишину раненый Семён Иванович, он застонал, присел возле мачты и попросил:

– Брат, помоги!

Афанасий Иванович дал команду:

– Отдать якорь!

Нет! Никто даже не подумал о спасении паникёра. Просто все понимали, что двигаться вслепую опасно, поэтому якорь тут же спускали в море. Купор Егор Васильевич и носовик Лужин Пётр подхватили и отнесли раненого в отсек, а повар Томилов Василий промыл рану и сделал компресс.

Афанасий Иванович весь оставшийся день провёл с братом. Они почему-то припомнили детские годы. Когда-то давно они вдвоём возвращались с косьбы. Покосы велись далеко, и у братьев весь день уходил на этот тяжкий труд, а на игры с дружками совсем не было времени. В тот день Афанасий и Семён возвращались повечеру домой, уж до села недалече оставалось, уж слышно было, как лают собаки и кричат, играючи, ребёнки.

Неожиданно старший Афанасий крикнул:

– Бежим, кто быстрее до ребят!

Тут же засверкали босые пятки. Братья дали стрекача, но через пару шагов Афанасий накололся ступнёй на что-то острое, осекся, шарахнулся вбок и упал на свою косу-горбушу. Падение было столь неудачное, что, навалившись всем весом, Афанасий чуть не отрубил кисть. Кровь побежала ручьём, Афанасий вскочил, но тут же пошатнулся, обмяк и сел обратно. Голова закружилась, он побледнел и уже не мог вымолвить даже слова. Семён не растерялся, стянул с себя рубаху и косой распорол её на повязки. Перетянув кисть и убедившись, что кровь остановилась, Семён побежал за родичами. Вернулся он с дедом на старой кобыле. Афанасия привели в чувство, усадили на телегу и доставили до дому.

Две недели Семён во всём помогал старшему брату и заменял его в работе по дому. Вскоре рука зажила, пальцы ещё немели, но ложкой Афанасий орудовал будь здоров! Хлебая щи, ржаные кисели и каши, он благодарил младшего Сёмку и обещал в тот же год откупить ему любимую рубаху. Прошли многие годы, и теперь братья как будто поменялись страданиями: Афанасий сидел у койки брата, а Семён мучительно хворал. Порез был очень глубокий, сломаны рёбра, к вечеру у Семёна Ивановича начался жар.

Капитан собрал артель на палубе и обратился к промышленникам.

– Посмотрите! – взывал он к здравому смыслу. – Посмотрите, к чему приводит отчаяние! Нам вместе нужно лишь переждать туман, и «Лебедь» пойдёт прежним курсом! Нельзя поворачивать! Такая ваша доля, крещёные, вы со мной на промысел пошли, со мной и воротитесь, а сейчас нам нужно успеть дойти до суши и найти место для зимовки!

Ночью вслед за туманом ударил мороз. Под утро на корабельных снастях выпала куржа[45], даже у нашего лоцмана борода и усы покрылись инеем. Казалось, с рассветом погода наладится, и можно ставить паруса. Но море неожиданно ожило и разволновалось. Туман и ледяное сало тут же разнесло ветром. Иней сдуло со снастей. Солнце ещё не успело выйти из-за горизонта, а вокруг уже ворчал и ворочался шторм. Чёрные волны то захлёстывали на палубу и всей тяжестью тянули на дно, то пытались перевернуть наш корабль. Крупные капли дождя и град хлестали по рукам и лицу. Исступлённо и неистово ревели мачты.

В какой-то момент якорный трос не выдержал и треснул, наше судно понесло с ещё большей яростью и остервенением, но и на этом несчастья артели не закончились, казалось, им не будет конца. В одно мгновение оборвалась жизнь ещё одного промышленника: в разгар бури не стало нашего носовика. Волна стеганула его с такой силой, что он повалился с ног, тут же подкатила вторая волна, накрыла и протащила Лужина Петра по палубе, судно наклонилось, носовик ухватился за борт, но третья волна подхватила и унесла его с собой. В тот же день наш корабль оказался в ледяном плену, волны так разбушевались, что забросили «Лебедь» на несун. Когда корабль застрял среди торосов, часть команды предприняла попытку обследовать ледяной остров. Он был словно живой: ревел, гудел, трещал, торосы ходили вверх-вниз и перемалывали друг дружку, как жернова, кромки острова ежеминутно обрушались. Не успели мы опомниться, как несун рассыпался на части, и только благодаря Николе-заступнику никто не сгинул на этом острове.

Ещё шесть дней бесновалась стихия. Шесть долгих дней наша кочмара безвольно култыхалась в бескрайнем море, пока нас не прибило к ледяному полю. На горизонте отчётливо виднелся высокий берег. Команда была спасена, оставалось лишь перейти на сушу. Но вслед за нами стали поджимать принесённые льдины, корпус корабля зажало, мы снова оказались в западне, и в этот раз нам самим предстояло спасать пленённый корабль.

На седьмой день после ранения у Семёна Ивановича одеревенело туловище. Порез был очень глубокий и никак не заживал, в кровь попал столбняк[46]. К середине сентября паралич перешёл на шею и голову, челюсти сковало так, что раненый больше не мог ни есть, ни пить. Ещё три дня помор боролся за жизнь, а перед самой смертью на него обрушились судороги. Девятнадцатого сентября он сделал последний вдох и, не приходя в сознание, выдохнул с облегчением.

В последний путь Команина Семёна Ивановича провожала вся артель, поморы сняли шапки и перекрестились. Оплакивать промышленника было некому: матушек и жёнок на льдине не имелось, они дожидались дома артельщиков и ещё не ведали, сколько горьких слёз им принесёт Ледяное море. Иван Самойлович окурил тело дымом и затянул вопль:

Скажи, за что наказуешь души наши,

Всемилостивый?

Пошто оставил младу жену без кормилеца?

Пошто сынков оставил сиротинушкой,

Мало-малу дочушку без защитника?

Гляньте, братцы, рубашка-то на ём белая,

Небось снегом по весне её мать белила,

А личушко-то белее снега отого.

Не бывать теперь возврата утере нашей.

Ты прости нас, крещёных,

Не могли упасти, уберечь тебя от напасти…

Не понять нам, здеся ты, а молчишь, не взглянешь,

Горе горькое братовьям тебя морю отдавати…

Долго слушали артельщики запла́чу. Каждый стоял смирно и, понурив взгляд, утопал в своей задумчивости. Но то ли сказитель наш Иван Самойлович тянул песнь сию заунывным голосом, то ли от скорби общей, только дрогнули сердца у промышленников, потекли слёзы по щекам, и уж не я один рыдал, и не один мятой шапкой вытирал мокреть под глазами. А уж под завершение и вовсе плач наш сделался братским.

ХХV

Мы подошли к заснеженному берегу ночью, холодная, тусклая лунность окутывала незнакомую нам землю. На скалистом берегу торчали какие-то остроконечные вершины. В ночеглядную трубу мы разглядели силуэты хижин. Становище спало. Кормчий приказал развести костёр и не подходить команде к обрывистому берегу до утра.

С рассветом мы увидели замёрзшие, покрытые вечными льдами горы, такая суша была непригодна для жизни. Остроконечные вершины оказались не жилищами, а огромными сугробами.

Мы с неимоверным трудом поднялись на скалу и приступили к обследованию побережья. Прежде чем нам удалось обнаружить скособоченную избушку, пришлось пройти около семи миль среди громадных валунов и глубоких сугробов.

Рядом с хижиной из-под снега торчал скелет разбитой лодки. Внутри дома, среди множества предметов, мы обнаружили компас, солнечные часы и мореходные книги. Из записей мы узнали, что найденные предметы принадлежали торгово-промышленной экспедиции, двигавшейся из сибирского города Мангазея на восток. Восемь лет назад их судно разбило льдами, лишь шестерым удалось добраться на лодке до суши. Судя по останкам, все они умерли от голода в одно время. Но самым неприятным оказалось, что нас забросило к берегам необитаемого архипелага Северная Земля.

Когда мы вернулись на корабль, то уже пристальнее изучили найденные мореходные книги и судовые записки. Морякам из старого русского города Мангазея предстояло добраться до устья реки Лены. Торговое судно с названием «Надежда», нагруженное мехами, с большим усилием пробилось через заставу на реке Таз. Судя по записи в книге, на подкуп стражи торговцам пришлось отдать сто сорок рублей серебром.

Столичное войско, призванное охранять Мангазею от разграбления иностранными колонизаторами, на деле изолировало мангазейские земли и самолично их расхищало.

Путь «Надежды» лежал через Ледяное море, когда на них обрушился шторм. Холодные волны вздыбились горами и начали обхаживать посудину по бортам. Кораблю оставалось пройти не больше пятисот морских миль, но его круто развернуло, ветер вырвал парус и сломал мачту. С каждым днём неуправляемый корабль сносило всё дальше и дальше на север, пока «Надежда» не разбилась о льды.

Оставшиеся в живых торговцы добрались до берегов архипелага. Кое-как построили они хижину из прибитых обломков «Надежды» и наладили быт. Но очень скоро у обездоленных закончилась еда, а чтобы добыть съестное, у них не было сил. С приходом холодов пришлось ломать лодку на дрова. В конце концов обессиленные страдальцы умерли от холода и голода.

Пока мы обследовали сушу, средний брат Афанасия Ивановича руководил спасением нашего корабля.

«Лебедя» к тому времени сильно зажало между бескрайними ледяными полями, корабль почти полностью выдавило на поверхность, но киль оставался во льдах. И если бы не защитный пояс, то рёбра-шпангоуты нашего корабля тотчас бы лопнули.

Для начала артель вырубила перед кочмарой длинную сужающуюся полынью, после этого освободила трюм и отсеки от лишнего груза. Затем мореходы сняли паруса, реи и мачты. В носовой части вставили в шпиль[47] во́рот и, выкручивая заякоренный трос, потянули коч на льдину. Намокший трос скрипел, стонал и истязал свою льняную душу, но обледенелый корпус был очень тяжёлый, и корабль не поддавался. Пока команда сбивала и скалывала с корабля ледяную скорлупу, опустился вечер.

С рассветом вокруг кочмары снова закипело дело. Промышленники оживили прорубь, подвязали дополнительные канаты и верёвки к бортам. Несколько мореходов поддевали нос корабля баграми и рычагом через лёд, приподнимали его так, чтобы «Лебедь» выскочил из западни. Работа шла споро и ладно, над кораблём весь день клубился пар, и к вечеру у артели получилось волоком вырвать корабль из ледового плена. Теперь он лежал на правом борту, словно выбросившийся кит.

Два последующих дня мы все вырубали и выпиливали из льда кирпичи, кантовали их к кораблю и, смораживая между собой, возводили стены. Сначала мы наморозили стену по левому борту «Лебедя», затем притянули к ней корабль и, оставив его стоять на киле, подпёрли второй стеной.

К сожалению, на острове мы не нашли пригодного места для зимовки, поэтому со временем обкидали наш корабль снегом, и у нас получилось довольно-таки тёплое жилище. Остатки разбитой лодки и ветхое пристанище торговцев мы перенесли к себе на льдину, чтобы использовать как дрова. Усопших придали мёрзлой земле.

– Будет Божье произволение, и они свидятся с родными, – произнёс напоследок наш ледовый капитан Афанасий Иванович.

После изматывающих приготовлений к зимовке для каждого морехода началась самая долгая ночь в его жизни.

ХХVI

До конца октября мы жили даже припеваючи: не было авралов, а без надобности не выходили из тепла. В окружающей нас безмолвной тихости только слышалось, как за бортом, чуть касаясь друг друга, перешептывались острые снежинки, гонимые северным ветром. Для некоторых из нас зима стала похожа на белый сказочный сон. Мы много рассуждали о том, что нас окружает. Что всё не случайно. И всякий раз приходили к мнению, что без Бога и магии ничто не обходится. Вот, например, огонь в печи. Все знают, как он полезен и опасен, каждый приспособился его разводить и укрощать, но никто не может объяснить, что это за материя и почему она существует. Или порох: воспламеняется и выталкивает картечь – всё понятно, но никто не знает, почему происходит именно так. Или в небе сполохи – красиво! Как вспыхнет, так в груди ворохнётся.

А мороз тем временем крепчал, наш корабль заметало снегом, на архипелаг Северная Земля опустилась полярная ночь. С непроглядной тьмой пришла и новая беда. У нас закончились противоцинготные припасы и водка, чеснок прохватило морозом, а тра́вы были испиты. У всех случилась перемена в настроении, и даже наш сказитель Иван Самойлович не мог своими небывальщинами да неслыхальщинами расшевелить артель. Нам всем не хватало солнечного света, и очень скоро промышленники стали впадать в уныние. Лютой стужи, льдов и снега вокруг нас было больше, чем провианта в среднем отсеке, и уже мало кто надеялся вернуться домой живым и невредимым.

Со всеми случился упадок духа. У каждого в груди проснулась память о доме. Я и сам не заметил, как перестал мечтать о промысле и выловленных рыбах. Мне вдруг вспомнились нежные, трогательные берёзки с серёжками, резные листочки, еловые лапы, зеленеющие луга, как бредут по пыльной дороге коровы с выпаса, и каждая подворачивает к своему двору. Ещё мне пригрезились рассеянные за оградой незабудки. Целое море незабудок. Тёплое, живое, волнующееся море. Я вдруг отчётливо вспомнил, как бабушка мне рассказывала, что ангелы, пролетая над землёй, роняют на неё голубенькие цветочки для того, чтобы люди не забывали о небе. Оттого эти цветы и называются незабудками. Я захандрил, из головы всё не выходило: какое оно, наше голубое небо? Я отвернулся ото всех, укрылся одеялом и всё силился вспомнить: какое оно?

Ко мне на помощь пришёл наш купор Буренин Егор Васильевич, он и вывел меня из чувства гнетущей тоски. А всего-навсего Егор Васильевич заставил меня заштопать малицу. Поселившиеся в моём уме отчаяние и безотрадность он отвлёк несложным делом: разговорил меня и показал, как штопать. Сначала я зашил все дыры на малице, затем исправил износившиеся штаны, после этого стал зашивать куртки купора и повара. К концу месяца я уже отремонтировал всю одежду на корабле, а заодно и потрёпанные паруса. По вечерам Афанасий Иванович принялся учить меня грамоте, а наш сказитель Иван Самойлович – изящной словесности. В закромах у капитана нашлась и книга духовного содержания, за время зимовки я дважды прочитал её. С того момента, как Егор Васильевич вложил мне в руку шило и нити, я каждый день крутился, словно веретено, и не отпускал лишь одну мысль: пока крутишься, ты живёшь, а поэтому не видишь, как день прошёл, и думы твои всё время в дело пущены.

Но не все справились с хандрой, не каждый поборол задумчивость. На третьем месяце зимовки наш повар ни с того ни с сего вышел раздетый на мороз. Афанасий Иванович кричал:

– Вернись на корабль!

– Всё, братцы! Нет опоры для души, впереди только мгла!

– Василий Агапович, как же нет, когда ждут младая жёнка и старики родители?!

– Нет, не могу больше! Лучше сгинуть в лютой стуже, чем сидеть взаперти!

– Завтра! Слышишь меня, Василий Агапович, завтра пойдём на промысел, я видел, как вокруг корабля бродил ошкуй[48]!

Но Васька Томилов не вернулся. Не пришёл он и на следующий день. Когда мы его разыскали, он был уже мёртв. Призна́юсь, мы и сами не знаем, отчего именно так случилось, порешили, что от излишних раздумий.

Василия Агаповича мы перенесли ближе к архипелагу, нашли во льдах продув, что делают для выныривания нерпы, и отдали нашего повара морю.

– Далёко от нас Василий Агапович. Теперя уж на дороге, где тишь и благодать, – начал Афанасий Иванович.

– Пошли ж ему, Господи, царство небесное! – проскрипел Егор Васильевич.

Весь наш артельный мир снял шапки, перекрестился, выдохнул горечь утраты, и загудели бородатые поморы прощальную песню. Замолкнув и постояв с минуту в тишине, Афанасий Иванович выступил перед промышленниками, как на корабле, когда мы дрейфовали в тумане.

– Видно, так уж нам Бог показал, Он правит, Он Создатель. Но всякий, кто со мной по морю ходил, знает, что нашей артели всегда хватит сил вернуться домой! Верьте мне! Световой день на прибыль пошёл, завтра мы отправимся на охоту и добудем свежее мясо. Трое из нас возьмут с собой ворона и отправятся на юг искать матёрую землю, – убеждал он нас.

Мореходы качали тяжёлыми головами в знак согласия, перетаптывались с ноги на ногу и готовились занять себя охотой, промыслом, делом.

Внезапно налетел ветер. Небо затянуло свинцовыми облаками, и тут же сделалось темно, словно ночью. Не усели мы вернуться на корабль, как обрушился снежный буран.

Пурга ревела так неистово, будто это нечисть восстала из ада и заголосила на все лады. Острым и ожигающим снегом нам хлестало по лицу, секло по глазам. В считаные минуты следы, что мы оставили после себя, запорошило, и не было никакой возможности отыскать обратного пути. Нам пришлось остановиться, выбрать ближайший широкий торос и укрыться от крутящихся вихрей. Мы споро вымахали руками податливый снег, подбоченились друг дружке и уселись всем гуртом в вырытую яму пережидать непогодицу.

Ветер ходил по Ледяному морю около часа – свободно, без помех, не встречая преград и чувствуя себя полноправным хозяином. Но вдруг он стих, присмирел. В воздухе что-то притаилось и будто бы запахло весной. Падающий снег неожиданно дрогнул, сверкнули молнии, прокатился глухой рокот. Посреди зимы началась гроза, и это было до того удивительное явление, что мы уже не столько укрывались, сколько силились поразглядеть явившееся чудо сквозь пелену снежных вихрей. «Страшен гром, да Бог милостив! – подбадривал нас Афанасий Иванович. – И этому гневу придёт конец!»

Отгремев, гроза откатилась на многие мили, изнову ожила пурга. И снова северный ветер пытал нас два или три часа, которые казались длиннее суток, но всё же к исходу дня он окончательно ослабел, утих, и мы в полутьме вернулись на корабль. Вьюга нас здорово вызудила, но артель сдюжила это претерпение и природное лихо.

ХХVII

После того как травы и ягоды закончились, мореходы, чтобы не заболеть цингой, стали пить свежую медвежью кровь. Я понимал: иначе не выжить! Это питие мне было под силу, но не по душе. Я зажимал нос пальцами и вливал в себя ещё тёплую липкую похлёбку, но потом весь день не мог притронуться к еде. И когда Афанасий Иванович стал помышлять о том, чтобы начать поиски матёрой земли, я незамедлительно согласился отправиться в экспедицию, лишь бы больше не видеть, как следующий ошкуй отдаст свою жизнь и плоть ради выживания артели.

На поиски матёрой земли мы отправились втроём. Весь вечер и до глубокой ночи каждый укладывал скарб, попутно собираясь с мыслями, преодолевая страх и неуверенность. С рассветом, призвав Господа Бога в помощь, мы выдвинулись на юг. Я нёс укутанную клетку с вороном, купор Егор Васильевич – пестерь[49] с вяленым мясом и сухарями, Афанасий Иванович – заряженное ружьё, тетрадь, компас и подзорную трубу.

За долгую зиму мы полностью утратили способность к длительным переходам. Нам часто приходилось делать привал. Обессиленные и заморенные, мы падали, не чувствуя ног, жадно ели снег и тяжело дышали всей грудью. Отлежавшись, вставали и опять шагали сами, не ведая куда, брали за ориентир вздыбленую льдину и шли к ней. После нас оставалась изгибистая тропа, она то и дело виляла из стороны в сторону, и, как мы ни старались держаться одного направления, следы выдавали наши блуждания в бесконечной белой пустыне.

Ещё одной неприятностью для нас стал долгожданный солнечный свет. Мои глаза то слезились, то слепли от бесконечной белизны и сияния солнца. Голова у меня всё время кружилась, и я то радовался вожделенному солнцу и подставлял ему своё лицо, то, измученный, жмурил глаза и падал на колени. Приблизительно через шесть вёрст на нашем пути стали попадаться высокие торосы и трещины во льдах. Все эти препятствия нужно было огибать, а значит, оставлять вокруг них и без того скудные силы, а главное – тратить драгоценное время. К концу дня мы прошли не больше двадцати вёрст, а выпущенный нами ворон вернулся в клетку, так и не увидев с высоты птичьего полёта пригодной для жизни суши.

К вечеру второго дня мои ноги ослабли, губы потрескались, а мысли путались. Белый снег мне казался чёрным, а голоса купора и кормщика – несуществующими. Впереди сквозь глубокий снег пробивался Егор Васильевич, за ним след в след ступал Афанасий Иванович, я тянулся последним и разговаривал с вороном. Неожиданно купор метнулся и упал:

– Скользко гораздо!

– Не время пластаться! В иную пору отдохнёшь! Встань и иди! – проорал кормчий.

Егор Васильевич встал, проволокся ещё десять саженей и снова упал. Он просто брёл-брёл и в одно мгновение повалился, не говоря ни слова. Когда мы подошли к Егору Васильевичу, он лежал на боку и не дышал. Перевернув купора на спину, мы увидели, что в его руке зажат деревянный крестик. Маленькое напоминание о доме. Это было последнее, что Егор Васильевич держал в руках и о чём думал перед смертью. Сердце кольнуло, замерло, и он повалился в снег. Так бредучи и умер.

Я смотрел, как просто ушёл человек, и ничего не мог с этим поделать. В те минуты мне почему-то вспомнилась моя лихорадка на полуострове Рыбачьем и наш разговор с Афанасием Ивановичем. Тогда я спрашивал его: «Что же за будущее меня ждёт? В чём смысл моей жизни?» Теперь я, кажется, понял в чём. Смысл любой жизни в том, чтобы дать людям осознать её цену.

Я упал на колени, скрестил ладони и начал молиться:

– Наступило время моих страданий, Боже. Дай мне проявить всю силу любви к Тебе и к созданному Тобой миру! Услышь моё благохотение, укрепи мою веру! Надели меня мужеством и не дай посрамиться в столь тяжком испытании! Господи, да будет воля Твоя, а не моя, грешная. Аминь.

Егора Васильевича мы схоронили в трещине, отдав его морю. Очень худой, с белой как снег кожей, в серой одежде он был похож на ангела. Благоговейный, очень светлый, он отошёл ко Господу после долгих мытарств и испытаний. Стоя на коленях, Афанасий Иванович поцеловал Егора Васильевича в лоб, мы подтащили тело к трещине, и отправился наш купор в забытьё, где не было ни голода, ни изнурительного труда, ни болезней.

– И радость, и горе помору – всё от моря, – сказал Афанасий Иванович последнее слово.

Мысленно простившись с товарищем, мы снова пошли на юг.

Каждый следующий шаг я делал с Богом. Я молился и старался не рассеивать мысли, не посылать свою молитву в никуда, а хранить её возле сердца, там, где Бог, чтобы Он слышал, чтобы чувствовал мою тревогу и оберёг меня. Молил Его, чтобы Он не оставил меня, чтобы и у Афанасия Ивановича хватило сил добраться до цели. Ведь пока ты идёшь за кем-то вслед, то чувствуешь твёрдость в душе, но стоит остаться одному, как всё отчаянно меняется, и этого я боялся больше всего.

На третий день нам повстречался ошкуй. Он появился неожиданно, вынырнул из-за тороса и остановился. Афанасий Иванович вскинул ружьё, но почему-то замешкался и не стрелял. Ошкуй обнюхал воздух, взрыл снег тяжёлой лапой, оскалился, рыкнул, чуть поднялся и угрожающе ударил передними лапами о лёд. Затем огромный медведь встал на дыбы и тесанул когтями об торос, но, видимо расчуяв наш человечий дух, он успокоился, снова встал на четыре лапы, развернулся и побрёл прочь. Когда он скрылся, я спросил:

– Афанасий Иванович, почему не стрелял?

– Это не медведь, Фимка, не звирь. Это душа нашего Егора Васильевича бродит. За нами приглядывает.

К вечеру того же дня я остановился и в который раз открыл клетку. Ворон дремал, и мне пришлось его вытряхивать. Недовольная птица хрипло выругалась и зло вцепилась клювом в рукав. Потом он лихо перехватился своими цепкими коготками и поднялся ко мне на плечо. Там ворон немного посидел, поворчал, после чего громко захлопал крыльями и взлетел.

До заката солнца птица так и не вернулась, а это означало, что наш ворон всё-таки нашёл землю.

ХХVIII

С рассветом мы получили необычный прилив сил: фортуна улыбалась нам всем своим светлым ликом. Уже не раз и не два я замечал, что зачастую срабатывает не упорство, сила или труд, а именно удача. В этот раз мы не просто нашли землю, а вышли прямо к людям. В прозрачно-голубом воздухе была отчётливо видна струйка белого дыма. Афанасий Иванович для пущей убедительности расправил подзорную трубу и посмотрел ещё раз, но и без неё наши больные глаза различали столбик дыма, уходящий прямо в небо. Я закричал:

– Люди! Афанасий Иванович, это дым! Значит, там люди!

– Нет! – ответил кормчий. – Это не дым! Это наша дорога, уходящая вдаль!

После этих слов мы обнялись и засобирались в путь. Пестерь и клетку за ненадобностью оставили на льду. Теперь нам нужно было поторапливаться, а излишний скарб[50] отягощал. Афанасий Иванович достал компас, сверил направление, сделал последнюю запись в тетрадь, и мы отправились к спасительному сигналу. Весь следующий день наши взоры устремлялись к горизонту и ориентировались на дым, как на маяк. Каждый сделанный мною шаг я сопровождал всеусерднейшим благодарением Всевышнего за наше спасение, и к паужину[51] того же дня мы добрались до оленеводов.

Семья самоедов очень удивилась нашему появлению. Ещё никому прежде не удавалось вырваться из плена Ледяного моря. Ненцы приняли нас радушно: накормили горячим бульоном из оленины, напоили морсом, сделали компресс на отёкшие веки и уложили спать в протопленном чуме. Меня удивила простота и ласковость ненцев, их услужливость. О бо́льших благах мы не могли и помыслить.

На следующий день Афанасий Иванович попросил оленеводов о помощи всей команде и нашему кораблю. Взамен он пообещал отдать два ружья, все швейные иглы и рыболовные крючки, имеющиеся на корабле. Ненцы согласились, но у них не хватало тягловой силы, и нужно было время, чтобы раздобыть ещё два десятка прочных нарт. Пока шли приготовления к спасательной экспедиции, мы с Афанасием Ивановичем набирались сил.

На третий день пребывания в становище оленеводов моё зрение потихоньку восстановилось. Только тогда я заметил, что у самоедов узкие глаза. Нет, я конечно же видел это годами ранее, но не замечал, не придавал этому значения. А теперь, когда моё собственное зрение пошатнулось, я вдруг рассмотрел у них узость глаз и понял, что у ненцев они обладают врождённой защитой, ограждающей от ветров и слепящего солнечного света, сверкающего на необозримых снежных просторах. После всех моих испытаний для меня многое прояснилось: я прозрел не только глазами, но и душой. Теперь я не просто смотрел, но и видел; не только слушал, но и слышал.

ХХIХ

Через две недели всё было готово к спасательной кампании. Дополнительные нарты выменяли у кочевников по соседству, остальные обновили и усилили. Изо всех имеющихся составили и связали общую повозку. Оленей разбили на четвёрки и впрягли в невиданный доселе караван.

По компасу и записям Афанасия Ивановича мы быстро отыскали нашу артель, а дальше был изнуряющий труд по освобождению «Лебедя» из снежных и ледовых оков. Когда «Лебедь» втащили на повозку, настал самый долгожданный день. Голодные и обессиленные матросы ждали его больше, чем горячего обеда. Как только капитан гаркнул: «Аврал! Пошёл наверх прямые ветрила отдавать!» – ни на секунду не мешкая, восемь матросов устремились по наветренным вантам – освобождать связанные на реях паруса. Два полотнища вывалились с рей, осыпая после себя искрящийся иней.

Оставив паруса висящими на гитовах и горденях[52], все матросы одновременно спустились на палубу и разбежались по своим снастям. В это время десять погонщиков разом засвистели и загикали. Ожидавшие работы северные олени лихо сорвались с места и потянули неуклюжую повозку в сторону дома. С большим трудом мы тронулись с места: скрипя, раскачиваясь, ухая и треща, кочмара покатилась по льду. Почувствовав ветер, «Лебедь» тут же захлопал парусами. И как только мореходы натянули все концы, он расправил полотнища, словно крылья. С парусами повозка помчалась так быстро, что за кормой закружились вихры серебряной пыли. Погонщики правили огромное стадо оленей, не давая им сбавлять скорость. Весь этот караван растянулся на сотню саженей и увлекал за собой необычную упряжь из тридцати нарт, приставленных и связанных плотными рядами. На повозке возвышался, казалось бы, неподъёмный двухмачтовый коч. Восемнадцать поморов стояли по правому и левому его бортам, удерживая шкоты, словно вожжи, и, поочерёдно то натягивая, то стравливая их, управляли парусами. Наш новый повар заканчивал колдовать над горячей кашей со свежей олениной, но в эти мгновения мало кто думал о еде. Так долго дремавшую тишину Ледяного моря разгоняли хрипы взмыленных оленей, топот копыт, свист погонщиков и скрипы корабельных снастей – все эти звуки объединялись в единую, невидимую волну, которая ударялась о ледяные торосы и уносилась на недосягаемый простор. Теперь мы все вместе шли на полуостров Таймыр.

Я стоял рядом с капитаном Афанасием Команиным и следовал его указаниям. Ветер дул с кормовых углов, и наше судно шло курсом в бакштаг, нам лишь оставалось создавать дополнительную тягу парусами и стремиться удерживать нос корабля за оленями. Почувствовав движение корабля, качку и тёплое деревянное прави́ло в руках, я вновь захотел услышать птичий балаган, и на глазах у меня появились слёзы.

К вечеру того же дня мы добрались до Таймыра и пришвартовали наш корабль на заснеженном берегу, возле устья небольшой речушки.

ХХХ

Таймырский полуостров оказался богат пушным зверем: песцом, горностаем, соболем. В реках вдоволь ловились хариус и таймень, а в тундре паслись олени и огромные овцебыки. Но не за ними мы прошли по морям тысячи вёрст: нам нужно было «белое золото».

Непросто было объяснить ненцам, что мы ищем на их земле. Они то и дело предлагали нам мясо, шкуры, рога оленей. Оттого и трудно передать, каково же было их изумление, когда они узнали, что мы собираемся промышлять останки животных, сгинувших много веков назад. Они не верили, что мы прибыли рыть и повреждать их землю. Ненецкие запреты «хэвы» очень строги. Детям и даже собакам нельзя играться с землёй, копать, ковырять её палками. А мы намеревались бить мёрзлую землю порохом и мотыгами.

Оленеводы не знали, чем помочь, и отвезли нас к шаману. «Наш тадибей общается с духами Нижнего мира, – говорил проводник. – Он недуги лечит и от вас колдовскую хворь отведёт!» Ненцы решили: раз наша артель собирается нарушить их запреты и вести раскопки, то мы оскорбили стихию земли, и за это демоны затягивают нас в своё царство.

Старый колдун оказался приветливым, он пригласил нас в чум, выслушал, предложил выпить с ним отвар из целебных трав. Мы с удовольствием приняли предложение, в ответ оставили тадибею вяленой трески и мешочек соли.

Пока мы пили горячий чай, шаман разворошил костёр и посыпал наши головы пеплом. Потом он бросил на землю кости и ударил в бубен маленькой деревянной колотушкой, обтянутой шерстью. Наш разум будто бы повело. Спали мы или не спали, я и не знаю, а только сквозь сон все промышленники слышали, как шаман бил в бубен и пел гортанные песни. Не помню точно, сколько продолжалось сие действо и как колдун указал на место, но только, когда мы вышли из чума, каждый из нас отчётливо понимал, где нужно искать останки мамонтов. В сознании отложились слова: «В ста верстах отыщете поляну, на ней была стоянка первобытных людей. От становища спу́ститесь к заливу, там то, что так жаждали…»

Спустившись к заливу, мы и правда обнаружили узкий заснеженный лаз, уходящий под землю. Из круглого отверстия в угоре[53] вываливался прозрачный пар.

– Земля, яко же и всякий звирь, дышит, – заключил Афанасий Иванович.

Весь следующий день мы разбивали кирками мёрзлую землю и расширяли вход в пещеру. Прорубив себе проход, мы спустились на глубину пяти саженей, половина команды приступила к обследованию многочисленных ходов.

Мореходы, забивая в трещины на стенах припасённые колышки и подвязывая к ним верёвки, прокладывали новые, непривычные для них маршруты. Вторая часть артели отправилась к кораблю за оставшимся инструментом и порохом.

Время для работы в пещере оказалось самым удачным: приди мы сюда летом – она была бы затоплена. Жили мы тоже в пещере, дров на полуострове было катастрофически мало, а под каменными сводами сохранялось земное тепло.

Каждый день мы то расходились в разные стороны, то спускались в нутро мёрзлой земли Таймыра к самому его чёрному сердцу. И нашему взору открывались ледяные стены пещеры, а в этих стенах – уснувшие навечно огромные вольные звери. Всякий обнаруженный нами проход заканчивался небольшим гротом или просторной галереей, там-то мы и разрабатывали стены в поисках кости. Где-то останки мамонтов выходили наружу, где-то приходилось вгрызаться в каменистый грунт и вечную мерзлоту, но каждая раскопка давала нам желанную белую кость. Некоторые бивни принадлежали детёнышам и были чуть больше аршина[54], а самые ценные – взрослого мамонта – в косую сажень. Удивительно, как кости огромных животных пролежали под мёрзлой землёй много веков и не истлели. Они по-прежнему оставались твёрдыми и белыми, будто их только в сей год зарыли.

Когда стены встречались из сплошного камня, в ход пускали припасённый порох. Афанасий Иванович самолично закладывал, запаливал и устраивал взрывы. Он выбегал, падал в снег, и тут же вслед за ним со свистом выскакивал гром. Тундра содрогалась, и где-то в утробе мёрзлой земли что-то кряхтело, трещало и с грохотом отваливалось, а потом ещё долго-долго у входа в пещеру толклись клубы чёрного дыма.

Для артели это были те редкие дни, когда все могли встретиться и помечтать о доме под пригревающим весенним солнцем. Когда дым рассеивался, промышленники снова зажигали факелы и спускались в бесконечные лабиринты Таймыра.

Добытые бивни я отмывал от останков и бережно заворачивал в оленьи шкуры. Потом мы перевозили кости к кораблю и укладывали их в средний отсек. Во всех хлопотах мне помогали наши старые знакомые, правда, при всём радении и усердии ненцы отказывались заходить внутрь пещеры.

– Самый строгий запрет – «хэвы»! Там владения бога Нга! – говорили они. – Нга – злое божество. Он живёт в темноте под землёй, за семью слоями вечной мерзлоты. Он хозяин этого Нижнего мира. Ненцу нельзя под землю, ненец рождён для солнца.

И всё же ненцы не могли отказать нам в услуге и помогали – таков уж у них характер, воспитание предками. Жили они в привычном для них чуме. Я тоже часто ночевал с ними. Однажды у нас случился интересный разговор. Старый ненец пригрелся возле костра и, попыхивая, курил горькую трубку. Тугие, густые облака седого дыма клубились над ним. Если бы он взглянул на небо, то не увидел бы даже луны. Рядом с нами сидел его внук, закутанный поверх малицы в огромную оленью шубу, в которой он казался совсем младенцем. Ребёнок рассматривал всё вокруг сквозь льдинку, как через увеличительное стекло, и в какой-то момент спросил:

– Кто чум выдумал?

– Домашний бог Мяд’ Хэхэ выдумал, – не оборачиваясь и не отвлекаясь от трубки, ответил старый ненец. – Он и от злых духов жилище охраняет.

Маленький ненец поднял льдинку к небу:

– А звёзды кто рассыпал?

– Повелитель неба и солнца – Нум! – ответил старик. – Вон видишь, самая яркая звезда? – спросил он, указывая варежкой.

– Вижу!

– Это его жена Я’ Миня.

– Не похожа звезда на жену.

– Это ничего. Главное – дожидается Нума.

– Дождётся?

– Обязательно дождётся.

– А остальные звёзды тоже его жёны?

– Остальные – это души наших предков, – терпеливо отвечал оленевод. – Человек живёт – и душа в нём, а когда приходит конец жизни и человек умирает, душа возрождается на небе.

Маленький ненец перевёл льдинку на меня и снова спросил:

– А русских кто придумал?

– Тоже бог.

Я даже усмехнулся мальчишке, что он такую ерунду спросил:

– Ну конечно, Бог, как и вас.

– Наши разные боги, – вступился старик.

– Как это – разные боги? Разве мы от ненцев сильно отличаемся?

Старик вынул трубку изо рта и, выпустив дым кольцом, сказал:

– Ненец – значит Настоящий человек! Человек живёт небом и землёй.

– А мы что? Разве не человеки?

– Вы русский человек. Человек ненасытный, жадный. На вас раздвоенность: на дух и плоть. Берёте для плоти, сколько хотите, потом душой болеете. Ненец живёт в гармонии с собой. Он единый с природой, берёт, только чтобы выжить.

Я лёг на снег, посмотрел на звёздное небо и впервые задумался о том, что старые люди, как и дети, видят неприукрашенную правду жизни, только дети чувствуют и ищут правду, а взрослые могут объяснить. Я лежал, думал и пришёл к мысли: отчего же мы, промышленники, не обращаем внимания на то, как живём? Мы только беспокоимся, как нам устроить свои мелкие личные дела.

Но старый ненец будто бы прочитал мои мысли и пояснил:

– Русский человек притёсывает, прилаживает природу к себе, а ненец – себя к природе. Оттого и нет у вас времени замечать, что вокруг. Много в вас суетного.

Я посмотрел на ненца. Может, и правда он мои мысли читал, кто знает? Может, все они колдуны? Но нет, это был всего лишь старик.

ХХХI

К началу июня два отсека были полностью заполнены бивнями и запасами еды. Смастерив из рудокопных инструментов корабельный якорь и дождавшись, когда льды полностью отойдут от полуострова, мы подняли паруса и направили «Лебедя» к архангельским берегам.

Как бы ни была черства душа, как бы ни манили её приключения и дальние края, она всегда летит домой. Каждый в команде работал за двоих, от носа до юта наш корабль блестел чистотой. Волны разбегались от киля в разные стороны, бурлили, кипели, прыгали, заворачивались и, расходясь, сперва утихали, а затем и вовсе растворялись в море. Наши отсеки были заполнены «белым золотом», а души переполнены радостью от скорой встрече с родными и мечтами о безбедной жизни.

Весь путь от Ледяного моря до Северной Двины я почему-то не мог спать в отсеке, что-то тревожило меня. Я выходил на палубу, развешивал гамак, ложился и, прежде чем уснуть, долго смотрел на строгую луну и тусклые звёзды. В такие короткие светлые ночи я любил размышлять о пережитом. Отчего-то всё в моей душе сделалось будто бы наизнанку: и тайны, и смыслы смешались. Мне нужно было непременно что-то понять, но что именно, я не знал. Я задавался простыми вопросами и не мог найти ответы.

Многие мореходы говорили, что невозможно постичь предел человеческой прочности. Но мне показалось, что свой предел возможностей я нашёл в этом промысле, я больше не хотел возвращаться в Ледяное море. В своих думах я пришёл к ясному сознанию, что есть вопросы, на которые нельзя ответить просто или однозначно. Случаются в жизни толкования, где я не в силах занять ту или иную сторону, и обе стороны, борющиеся, во мне равны. И даже после удачного промысла на Таймыре я не мог решить, правильно ли мы поступили, забрав у земли «белое золото». Ведь мамонтов не хищник погубил, не человек истребил, сам Бог свободу отобрал и от посторонних глаз схоронил. У Него какие-то свои счёты с этими гигантами возникли. А быть может, просто не любы они Ему стали, вот Он их и прибрал. Оттого я и мучился в сомнениях: хорошо ли, плохо ли, что мы их на свет божий подняли?

Не стану рассказывать, как долго мы шли домой и как выпрыгивали наши сердца от ожидания встречи с родными. Скажу лишь, что меня никто не встречал. Бабушка не дождалась и умерла ещё зимой; словно предчувствуя, что впереди нас снова ждала долгая разлука, она ушла в иной мир. Овец и козу соседи забрали к себе, а ставни и двери нашего дома заколотили, чтобы лихие люди не хозяйничали.

По возвращении в Холмогоры каждой семье погибшего промышленника была отдана своя равная доля. Спустя год всякий мореход, что возвратился с Ледяного моря, открыл торговую лавку или построил самоличный корабль.

Бо́льшая часть мамонтовой кости была продана в столицу либо иностранным агентам в Архангельске. Правда, оставались ещё самые крупные бивни, и единственно, кто согласился купить их по нашей цене, была правящая династия Китая Южная Мин.

Я же решил остепениться, больше не рисковать и не ходить по морю. Вырученных денег с лихвой хватило бы, чтобы построить мельницу. Одно не давало покоя: когда не стало бабушки, ушла и часть моей души. Дома меня ничто не держало, люди казались чужими, я ощущал себя, будто незваный гость, и даже подумывал перебраться ближе к столице. Но стоило мне узнать, что Афанасий Иванович получил приглашение от императора Чжу Юйюэ, я незамедлительно приступил к сборам в новую, уже сухопутную экспедицию.

Ровдина гора

Вступление

В нашей глухой стороне, в коей неспешно бежит Северная Двина, там, где бескрайние просторы и бесконечная тайга, затерялась деревушка Ровдина Гора. Деревня настолько старая, что никто и не вспомнит, в каком году она появилась и что за люди на горе первыми обжились. Пораскинула деревня свои дворы на большой высоте, откуда до неба рукой подать, это чтобы было удобнее за волшебством наблюдать.

Зимами Ровдина Гора испокон веков серебром да горным хрусталём светится. Весной изумрудными травами покрывается. Осенью – золотом. А летом там такая крупная роса выпадает, словно пригоршни драгоценных камней рассыпали.

Двинской ветер Ровдину Гору вот уж многие века обдувает, снегами по окна засыпает. Он так давно у Ровдино кружит, что помнит, как пошли по реке первые поморские карбасы да заскрипели несмазанные крылья мельниц-голландок.

Иностранцы на Ровдиной Горе завсегда частые гости были, одежду, шляпки для модниц, цветные пуговицы и леденцы монпансье привозили, взамен солёные волнушки, деревянные ложки да глиняные игрушки увозили. С тех пор многое уж кануло в Лету, не хлопают на ветру паруса, не гудят тяжёлые жернова. Правда, одну мельницу в той деревушке и по сей день берегут, по праздникам гостям показывают да истории о ней рассказывают. Вот и я в том краю на фестивале «Света да попутного ветра» был, немного о тамошних жителях узнал, все истории в блокнот записал; их-то вам сейчас и поведаю.

Нити времени

Я, когда за праздничным столом оказался, первым делом у стариков выпытывать начал: при каком царе Горохе коренную избу в деревне срубили да где именно первый фундаментный камень заложили? А старые люди охотно рассказывали: будто с тех самых времён, когда царь Горох с грибами воевал, тогда-то предки на Ровдиной Горе и обжились.

Об этом и летописи велись: мол, люди пришли, дома срубили и семьями обзавелись. Вот только сама деревня долго себе места не находила. Гости из других волостей к ровдогорцам приезжали, а деревню найти не могли. Она то в канаве, то в лесу, а то и вовсе утекла за реку. Оттого-то точной даты образования и нет.

Ровдина Гора по любому поводу юлила. Она то от промозглых дождей, то от палящего солнца укрывалась. То за один угор, то за другой дворы свои прятала. Летом, бывало, раскинет улицу Луговая в поле, вдыхает там пряные ароматы, выгуливает коровушек, а осенью, как дождь хлестанёт, так она улицей Ольховой в рощицу уж пятится, заберётся в глушь и там смолистые запахи впитывает. И так не один год было: она то своими банями по-чёрному к реке помыться спустится, то буйно растущими огородами в овраге от грозы затаится.

Ну и конечно же от ветра часто пряталась. Вот только от него ни в какой щели не укрыться. Всё равно он вокруг вертится, крутится, обязательно к зиме деревню найдёт, со всех сторон обдует, избы выстудит да мокрым снегом обхлещет.

Так сотни лет и прошли, пока деревня себя в надлежащий лад и вид привела. Ну а когда преобразилась да, как на Севере водится, в один ряд вдоль реки выстроилась: глухими стенами – к арктическим ветрам, а окнами – на юг, так и соседями обзавелась, и дорогами, и мощёными тротуарами. Вот только деревня-то не сама себя угомонила – архитектор Печников помог.

Печникова ещё прапрабабушка с прапрадедушкой в Великом Новгороде учили: «Используй, внучок, в любом начинании нити. С ними хоть и дольше и путь по времени длиннее, зато завсегда выйдет ровнее». Печников так и поступал – любое дело нитью размечал. И даже когда Высшую школу инженерии закончил, клубок шерстяных ниток при себе держал.

Архитектора Печникова после выпуска из школы первым делом из столицы на Ровдину Гору командировали, чтобы он там, в деревне, дворы пересчитал, согласно генеральному плану вдоль Северной Двины дома выставил да вспомогательные переулки разметил.

Печников на Ровдину Гору по весне прибыл, шагами её измерил, колышки с одного и другого края вбил да красную нить между ними натянул. Столярам-плотникам братьям Зарубиным велел впредь только по нитке избы строить и ни вправо, ни влево за неё не заступать. Братьям Зарубиным такой порядок пришёлся по душе – чего уж проще! Вот только стоило им приступить к строительству избы, Печников со своими нитками тут как тут. Выросли четыре колышка по углам, от них – нитки: две по диагонали, четыре по краям.

Полдня плотники всё чего-то меряли, размечали – уйму времени потеряли.

А стоило работникам за топоры взяться, Печников опять нитку с грузом протягивает – это, дескать, отвесные углы выравнивать.

Из-за этой возни с нитками братья Зарубины вдвое дольше по времени дом рубили. Но какая в итоге изба получилась! С какой стороны ни взгляни, и ладная, и складная! Стены и углы ровные, скат на крыше – воробьи поскользнутся! Жителям Ровдиной Горы такая изба понравилась; они и себе дома по ниткам запросили. Пусть с клубками по времени дольше, зато хоромы ровнее и деревня красивее.

Потом Печников и ровдогорцы по нитям дороги разбили, улицы, огороды, амбары наметили, а саму деревню колодцем с журавлём по самому центру горы пригвоздили.

Братья Зарубины теми нитями так всё время и пользовались. От улицы до улицы их натягивали, скручивали, раскручивали. В конце концов нити со временем переплелись и нитями времени зваться стали. Только для деревни это было уже неважно: дома-то на Ровдиной Горе к земле приросли и корни пустили.

Звёздный хронометр

Эта история приключилась триста лет назад. В самом центре Ровдиной Горы стояла небольшая изба, а точнее, мастерская. В этой мастерской жил Штырькин Евграф Федотович, изобретатель и часовщик. Был он высок, худощав, интеллигентен.

Одевался на французский манер – в белоснежную сорочку, подштанники и длиннополый камзол. Всегда носил пенсне, а когда выходил на прогулку, надевал приталенный кафтан и брал с собою трость.

Ещё в мастерской у часовщика Штырькина жила серая мышь Мазуня. Она была уже пожилой, подслеповатой, безусой, с чёрным пятном на мордочке.

От своих сородичей она отличалась тем, что не боялась людей и была очень-очень запасливой. Каждый день подбирала и тащила всё, что падало у мастера под стол. И вот однажды в её маленькой каморке совсем не осталось места.

– Зачем?! Зачем мне всё это на старости лет?! – воскликнула Мазуня и, хорошенько поразмыслив, очистила нору.

Часовщик же, увидев кучу полезных деталей на полу, обрадовался и собрал из них механический хронометр. К удивлению мастера, часы получились не простые, они отмеряли не время, а количество зажжённых звёзд на небе. Днём хронометр стоял, а вечером, когда садилось солнце, Штырькин запускал механизм. Он проворачивал крохотный ключ – и начиналось чудо.

Тик! – зажигалась первая звезда.

Она была самая яркая, но такая стеснительная, что разгоралась в полную силу лишь в те часы, когда все её сёстры и братья уже светили вовсю. Очень скоро она ослепительно сияла, и всё же в первые минуты это было лишь робкое мерцание.

Так! – загоралась вторая звезда.

Тик-так! – и ещё две звёзды проявлялись в ночном небе, будто это невидимый художник макнул кистью в серебряную краску и брызнул ею на холст.

Через мгновение механизм набирал обороты, и уже было трудно уследить за волшебством. Стрелки бежали торопливо и бодро, чтобы успеть зажечь все звёзды в отведённое время.

Тик-так! Тик-так! Тик-так! – отсчитывали секунды, а в небе появлялось всё больше и больше звёзд.

Когда счёт шёл на тысячи и в общем-то было уже всё равно, сколько их там, Штырькин доставал из кармана жестяную коробочку с фруктовыми леденцами монпансье, встряхивал её и тем самым приманивал Мазуню. Мастер угощал старую знакомую, подхватывал, подсаживал её себе на плечо, и они вместе выходили любоваться ночным небом.

Тик! – зажигалась звезда прямо над ними.

Так! – появлялась где-то над Северным полюсом.

– Слышишь? – спрашивал Евграф Федотович. – Это наше звёздное время.

Мышь кивала, они улыбались друг другу, а потом вместе смотрели и слушали, как звучит небо: тик-так, тик-так, тик-так…

Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, и к полуночи пружина в хронометре ослабевала, ход замедлялся, стрелки на часах уже не бежали, как прежде, а шагали степенно и умиротворённо. Теперь и звёзды вслед за ними начинали таять.

Ти-ик-так… – засыпали такие недолговечные звёзды.

Ти-ик-так… – небо светлело, и часовщик с Мазуней тоже отправлялись в мастерскую.

Штырькин снимал кафтан, аккуратно складывал длиннополый камзол на стул, ложился на свою жёсткую кровать, забирался под лоскутное одеяло и закрывал глаза. Мазуня забегала в угол комнаты, исчезала в норе и сворачивалась там клубком.

Засыпая, каждый думал о своём. Мышь мечтала сделать новые запасы деталей, чтобы Евграф Федотович собрал правильные часы для счёта любимых монпансье, – слава богу, шестерёнок и пружин на полу всегда хватало. А часовщику виделся механизм нового хронометра, но уже совсем не для звёзд, ему во что бы то ни стало хотелось подсчитать счастливых людей, очарованных этим самым звёздным небом.

Весенняя мельница

По правую сторону от мастерской Штырькина жил повар-испытатель Валентин Пышкин. Как и любой испытатель, он был высокий, широкоплечий, пусть немного полноватый и круглощёкий, но всё же обладающий природной силой.

Одевался Пышкин по-простому, по-деревенски: рубаха-косоворотка, портки, поверх рубашки – льняной фартук, а на голове – белоснежный колпак.

Над входом в его торговую лавку болтался крендель, а на витрине всегда были свежие пряники, пирожные и торты.

Как вы уже могли догадаться, в основном Пышкин испытывал выпечку и сладости: кексы, булочки с изюмом и тянучий мармелад. Жители Ровдиной Горы радовались каждому новому рецепту Пышкина, особенно сладкоежка Мазуня.

Однажды к повару-испытателю пришёл его сосед, часовщик Штырькин (как мы уже знаем, человек самой интеллигентной профессии), и попросил испечь ему французский багет.

– Что ж… – ответил Пышкин. – Придётся постараться. Правда, есть одна загвоздка: на Руси-то испокон веков караваи вширь пекут, а французская булка печётся в длину, значит, и мука нужна обратного помола. Только чтобы такую муку получить, мельница должна не от ветра вращаться, а по ветру. Но, насколько я знаю, этаких-то и во всей Архангельской губернии не сыскать.

Вот и пришлось Пышкину и Штырькину придумывать свою, ровдинскую, мельницу.

Всей деревней выбирали самое открытое и высокое место на горе.

Потом всю зиму столяры-плотники братья Зарубины с сыновьями-помощниками тесали топорами шатёр и лопасти по чертежам голландских умельцев.

А к весне Штырькин изобрёл и собрал обратный механизм. Когда земля покрылась травой, а почки на деревьях распустились тёмно-зеленой листвой, Пышкин выбил стопорный клин и запустил свою мельницу.

День и ночь ровдинская мельница с обратным механизмом, чихая да пыхая мукой на деревню, молола зерно. А рано утром жители Горы проснулись от холода: мельница продула и выстудила всю округу.

Но, как ни странно, выходя на улицу, никто не гневался. Наоборот, ровдогорцы столбенели от изумления: их родная деревня белела, словно её посетили невиданные птицы; они будто сидели на деревьях, расправив свои крылья, и покачивались в такт ветру.

Так расцвела черемуха в мае. Она раскинула тонкие веточки с белыми и прозрачными цветками, солнечный свет окутывал их, а ветер от мельницы колыхал, поднимая вверх, и всем казалось, что это не цветы, а райские птицы или ангелы. И что, если их вспугнуть, они непременно сорвутся и улетят на небо.

С тех пор Валентин Пышкин каждую зиму перемалывал зерно на своей мельнице и обязательно оставлял пару мешков на весну, чтобы точно так же, как и в первый раз – празднично, ослепительно и нежно, перенестись из поздней весны в раннее лето. И если в вашем саду тоже зацвела черёмуха, а на улице неожиданно похолодало, то знайте: это в Ровдиной Горе запустили обратную мельницу.

Электричество

На окраине Ровдиной Горы, в старой избе-завалюшке, жил бездельник и хулиган Семён Шулихин. Ограда у него давно заросла малиной, ставни на окнах перекосились. Он, бывало, с утра встанет, печь затопит, чтобы обед сготовить, да только дымоход не чищен, зола не выгребена, – дым тут же всю избу заполонит.

Или уборку затеет, метлой из стороны в сторону поволожит, пыль поднимет да и бросит это дело, уйдёт на берег реки, распластается там звездой и лежит весь день. Это было его любимое занятие – валяться под солнцем да на отмели песчинки считать. Одевался Шулихин как попало: на ногах обмотки, рубашонка в заплатах. Если холодно, то в рваный тулуп завернётся. Чтобы в лютые морозы окончательно без дров и печки не околеть, Семён по улицам промышлял: ходил, песни распевал да на гуслях бренчал. Иные жители, бывало, пожалеют, в дом позовут погреться, другие просто окликнут – лишь бы не слышать, как он горло дерёт.

Время от времени мимо дома Шулихина разный люд проходил, и потому как его изба была крайняя при входе в деревню, то частенько тот самый люд останавливался, спрашивал:

– Сколько времени, мил-человек?

Сёма Шулихин если видит, что странник спешит, чуть запаздывает, то достанет карманные часы, посмотрит на стрелки и обязательно час-другой прибавит:

– Опоздали вы, батюшко!

Или, наоборот, путник ко времени идёт не спеша, Шулихин тогда часок-другой убавит, приврёт:

– Не спеши, богомолец, у тебя ещё воз времени!

В конце концов странники по вине Шулихина или раньше времени к месту прибегут, а потом своего часу дожидаются, или идут не спеша и обязательно опоздают. И сколько ни просили ровдогорцы: «Не делай никому назло. Делай на счастье!» – Шулихин всё равно по-своему – на вред остальным. Вот за эту самую вредность его однажды молния и хватила.

Весь июль жара стояла, истомились и люди, и животина, и прочие букашки. Всякий об одном у неба просил: «Хоть бы капельку влаги!..» Небо тогда мольбы услышало, низко-низко к земле склонилось, отняло свет у деревни. Заходила, затолкалась чернильно-синяя хмура над Ровдиной Горой. Тяжёлые свинцово-фиолетовые тучи понадвинулись друг на дружку, и, будто дробью, ударило по крышам крупными каплями. Сверкнули молнии, распороли и порвали тьму от края до края, лишь на секунды осветив деревню. Семён в это самое время прохожему соловьём заливал. Небо увидело, что неразумный хулиганит, вместо того чтобы домой бежать. Взяло и, пока он часы в карман не убрал, шибануло по ним молнией. Не было слышно ни крика, ни стона – только гром по Ровдиной Горе прокатился, да такой, будто разом сотни пушек пальнули.

Штырькин тем временем не зевал, бегал по всей деревне и молнии в стеклянные банки собирал. С электричеством триста лет назад очень туго было: получать и по проводам запускать его ещё не научились, а молнии во время грозы всегда в землю ускользали. Вот Евграф Федотович по всей деревне банки и выставлял, иной раз за день с десяток молний улавливал. Половину Штырькин так в банках и оставлял да вместо уличных фонарей вечерами на столбы развешивал. А оставшееся электричество в своей мастерской изучал, подключал к нему различные механизмы, на компасы, часы и термометры искрящиеся и потрескивающие молнии вытряхивал, с разных сторон прилаживал.

После той грозы часы у Шулихина стали ходить очень странно. Он если чего-то ждал, то время шло медленнее, а если спешил – всегда не хватало. Так целый год у Семёна и прошёл: он то на месте топтался и минутные стрелки подгонял, то бежал куда-то и всё упрашивал время подождать хотя бы минуту. Совсем измучился Сёма Шулихин со временем, чуть и вовсе с ума не сошёл. В конце концов Штырькин сжалился над горемыкой и на следующее лето смастерил Шулихину песочные часы, ведь он так любил считать песчинки. А сломанные часы Евграф Федотович починил всё теми же пойманными в банки молниями.

Сначала Штырькин механизм размагнитил, затем по новой наэлектризовал, после чего шулихинские часы лучше прежнего ходить стали. Штырькин ещё немного над ними поколдовал – циферблат увеличил, стрелки удлинил – да на самое видное место, к Пышкину на мельницу, повесил. Лопасти у мельницы от ветра вращались и пружину на часах заводили.

Через какое-то время мастер пару рычагов, шестерёнок и молотков в часовой механизм добавил, колокол внутри мельницы повесил, между собой соединил, да так всё рассчитал, что, когда мельничные часы в колокол отбивали, летом дождь поливал, зимой снег выпадал, и всегда при этом гроза молниями била, особенно зимой это красиво было.

Со временем Штырькин сбор электричества на широкую ногу развернул. Он на крыше своей мастерской громоотвод закрепил, и, когда мельничные часы в колокол ударяли, молнии по громоотводу в мастерскую к Штырькину спускались. Мастер электрические разряды в банки закатывал и в кладовую для сохранности убирал.

А Шулихин с новыми песочными часами покладистым сделался. Всё так же лентяйничал и особо ничем себя не утруждал, но хоть врать да подшучивать надо всеми перестал, и то ладно. А ещё он гро́зы невзлюбил и песочные часы во время ливней подальше припрятывал. Новые часы хоть и были из деревяшек, стеклянной колбы и песка и молнии совсем не магнитили, но кто его знает, что там у неба на уме?

Ночеглядная труба

Поодаль от мельницы, на обрывистом берегу, жил капитан дальнего плавания Никодим Трескин. Его изба была похожа на поморский корабль. Терраса перед домом напоминала палубу, развевающиеся занавески из окон – паруса, а на крыше скрипел флюгер в виде кильки.

Одевался Трескин по обстоятельствам, но обстоятельно. Скажем, ежели он в море на промысел уходил, то на нём была малица, вязаная шапка на рыбьем меху и чуни. Ну а коли за границу путь держал, тут уж форсил в униформе: темно-синий мундир с золотыми эполетами, белые брюки, чёрные туфли, на голове адмиральская треуголка с пером мадагаскарской кряквы. Ещё у капитана Трескина жил кот Кабачок.

Кот был очень толстый и неповоротливый, но, несмотря на это, любил, как и его предки, гулять по крышам. И когда Евграф Штырькин запускал свой звёздный хронометр, Кабачок забирался на крышу, усаживался на тёплую трубу и, щурясь, мечтал.

А мечтал Кабачок стать звездочётом. Вот только у него телескопа не было. Так и жил: звёзды были, мечта была, а телескопа не было.

Однажды вернулся с промысла капитан Трескин, продал на ярмарке улов, заработал деньжат и весь день был на седьмом небе от счастья. У Никодима тоже была мечта: наловить столько рыбы, чтобы вырученных денег хватило на штурвал и рынду. Ему очень хотелось украсить свой дом лакированным штурвалом и блестящим колоколом, чтобы сходство с кораблём было окончательным. И вот ему это наконец-то удалось. Монеты звенели в кармане, оставалось их только потратить.

Довольный, вышел он вечером во двор, сел на лавочку. Сидел Никодим на скамейке час-другой, ножкой болтал, вокруг сирень цвела, птички щебетали, мельница поскрипывала, и вечер обещал сказочный закат.

Смотрел капитан на всё это, и у него душа нарадоваться не могла. Всё бы хорошо, только в какой-то момент приметил Трескин своего кота. А Кабачок сидел на крыше, морду задрал, вздыхал и звёздами любовался. Тяжело так вздыхал, как будто ему воздуха не хватало или потерял чего.

Трескин раз посмотрел, второй. И вроде бы вечер хороший, а кот грустит. Не по себе стало капитану от такой обстановки.

Он бы, конечно, мог не обращать никакого внимания, сделать вид, что не замечает кота. Или рассудить, что у мурлыки пустяковая печаль, и спокойно домой уйти. Только вот воспитание не позволило. Оно и понятно. Иначе это был бы не капитан! Капитаны же с детства воспитывались приходить на выручку. Вот он и спросил:

– Что вздыхаешь, усатый?

Кот, как на духу, всё и выложил: и про звёзды, и про мечту, и про надоевшие «макароны по-флотски» на ужин, и даже про то, что люди под ноги не смотрят – весь хвост оттоптали.

Тут я должен добавить, что капитаны очень умный народ. А то как бы они в кораблях разбирались, и в картах ещё, и в навигации, и во всяких там морских узлах?

В общем, Трескин тут же смекнул, как полосатому помочь. Он ему ночеглядную трубу подарил. Настоящую морскую трубу с семнадцатикратным увеличением. Пошёл к Штырькину, все вырученные деньги с улова отдал и сделал заказ на трубу.

В тот же день изобретатель приступил к работе: разогнул старую медную трубу; с одной стороны закрыл её оранжевым стеклом; потом положил в прибор осколок от метеорита, небольшое облако, свою несбывшуюся мечту; вытряхнул из стеклянной банки прошлогоднюю молнию; залил под завязку горячего отвара из трав; запаял; запечатал; вместо глазка гранёный алмаз завинтил.

И вечером, когда вновь звёзды зажглись, Кабачок уже не грустил. Кот, не помня себя, всю ночь на крыше просидел и в ночеглядную трубу пролюбовался. Правда, на следующий день в небо он перестал смотреть, а перевёл трубу на неспешную реку Северную Двину, а с неё – и на море. С горы да с капитанского дома такой вид открылся, что не только кот, тут уж все жители Ровдиной Горы стали на крышу забираться и в трубу поочерёдно морем засматриваться.

Первым любил подняться Евграф Федотович Штырькин с мышью на плече. Сначала он смотрел сам, потом придвигал окуляр Мазуне. За ними карабкался Валентин Пышкин с круассанами, а после него – Семён Шулихин с песочными часами. Они то и дело толкались у трубы и поочерёдно смотрели на безграничные, бескрайние бирюзовые просторы, на то, как медленно садилось солнце. Всякий раз вода, то спокойная, то слегка волнуемая ветром, плавно дышала волнами.

Вскоре солнце приближалось к горизонту, и море окрашивалось сперва в золотисто-красный цвет, потом оно вдруг становилось ярко-огненным светом, а под занавес, когда солнце полностью утопало в нём, чернело. Вздыхая, что закат длился так коротко, друзья спускались на палубу-террасу, пили чай из самовара и расходились по домам.

После столь волнительных закатов, вернувшись в мастерскую, Штырькин ещё долго не мог уснуть, он раскатывал бумагу на столе и всё примерялся, рассчитывал что-то и чертил, чертил замысловатые паутины. Море так впечатлило изобретателя, что в благодарность за возможность созерцать он решил выдумать самоловную снасть для Трескина. Днём Штырькин прогуливался по окрестностям Ровдиной Горы, заглядывал в потаённые места и целыми часами наблюдал за тем, как пауки плетут свои сети и ловят добычу. Вечером вместе со всеми часовщик любовался закатом, а ночами кудесничал и чародействовал в мастерской.

Через неделю чертежи были закончены. За три дня Пелагея Трещалова и Варвара Глазейкина сшили «рыболовецкого паука» в согласии с чертежами.

Трескин уместил снасть на корабль и тут же отправился на испытания. С тех пор у него и начала ловиться самая крупная рыба.

Днём, как обычно, на вахту заступал Кабачок. С крыши отчётливо было видно, где и когда рыба сбивалась в огромные косяки, появлялся кипун. Кабачок вскидывал ночеглядную трубу и всякий раз напутствовал хозяина:

– Как из устья Двины выйдешь, так «паука» и забрасывай…

Трескин выходил в море, при помощи лебёдки опускал «паука» на дно, а через час вытаскивал на палубу огромных жирных палтусин и самых сильных сёмжин. С того времени капитан каждую путину с уловом возвращался. И по сей день во всём Поморье не встречался удачнее рыбак, чем Трескин с Ровдиной Горы. Кстати, бронзовую рынду и лакированный штурвал он тоже купил и на террасе повесил.

Праздник «Света да попутного ветра»

Задумали как-то муж и жена Гуляевы устроить праздник посреди лета и закатить пир на весь мир. Картофель и жито[55] посеяли, а до сенокосной страды ещё долго, вот и решили зря время не терять, в центре деревни разом и дни рождения, и свадьбы отгулять.

Трескину наказали изловить самых жирных сигов[56] и палтусин. Пышкину – рыбников напечь и ухи «по-ровдогорски» наварить: с морковью, луком, хвостами, плавниками, петрушкой и курицей.

Семён Шулихин уселся за гусли – новую мелодию разучивать. Штырькину Евграфу Федотовичу к указанной дате велели погоду при помощи его механизмов изладить, чтобы не подвела.

Однако как только все за дело принялись, так северный ветер и подул: дождливых туч нагнал, встречную волну поднял. Никодим Трескин полдня по палубе взад-вперёд хмурый ходил, попутного ветра ждал. Кот Кабачок на крыше у ночеглядной трубы сидел и вздыхал:

– Сейчас в море идти надо! Сиги и беломорская селёдка в косяки сбились, архангельские мужики руками, сачками, вилами да вёслами рыбу черпают…

Но лишь к вечеру Евграф Штырькин сообразил, как делу быть: снял лакированный штурвал на террасе у Трескина и в мельнице повара-испытателя приладил. Пышкин тут же смекнул, в чём соль: обратную мельницу запустил, шатёр с лопастями штурвалом на Двину повернул. Мельница прочихалась да как дунула – Трескина на его кораблике за пару часов к морю попутным ветром доставила, а заодно и облака на небе разогнала. Никодим Трескин за день своим волшебным «пауком» рыбы наловил, а вечером обратно с морским приливом прибыл.

Теперь дело за поваром было, а у того тесто не готово, столы не накрыты. Он от мельницы до пекарни пробе́гал, прохлопотал, и всё у него из рук валилось. Уж и солнце к горизонту склонилось, а Пышкин никуда не поспел. И снова Штырькин на выручку пришёл: он свой звёздный хронометр лишь на три оборота завёл, Мазуня хвостом стрелки придержала, солнце так над горизонтом и замерло. Звёзды в ту ночь зажигались как обычно, и каждая на своём месте, вот только горели тускло, иных и вовсе не видно было: дневной свет мешал. От того, что хронометр ход замедлил, на улице не стемнело, поэтому и Пышкин к утру всё успел. И когда Гуляевы всех за общий стол рассадили, а Шулихин на гуслях сыграл и любимую песню проорал, ровдогорцы торжество своё так и окрестили – праздник «Света да попутного ветра». С того времени каждый год его и проводят, а на Севере светлые ночи появились, у нас их ещё называют белыми.

Звёздная пыль

Сейчас уж никто и не вспомнит, что до звёздного хронометра время шагало как вздумается. И планета наша вращалась как попало, безо всякого порядка и умысла. Это уж когда Евграф Штырькин догадался, что время надо делить на летнее и зимнее, тогда только всё уладилось.

Фестиваль «Света да попутного ветра» отшумел и в срок, и впрок. После праздника и белые ночи на убыль пошли, а ещё через месяц осень наступила. Штырькин, как обычно, запускал свой волшебный хронометр, а звёзды в отведённые минуты загорались, каждая на своём месте. Вот только не сразу мастер заметил, что с приходом тёмных ночей и время ускорилось, а попутно и Землю быстрее закрутило, и небосвод к самой Ровдиной Горе приклонило. Чихнуть не успеешь, а уж ночная мгла перед самым носом сгустилась.

Тьма с каждым днём всё ближе и ближе деревню со всех сторон обступала. Она, будто чёрной кошкой, бесшумно, беззвучно подкрадывалась к деревне, опутывала улицы и дома своими чёрными лапками, отнимала у ровдогорцев вечерние хлопоты да укладывала спать раньше поры. С нарастающей темнотой и звёзды отяжелели, нависли над Ровдиной Горой, каждая с кулак величиной. И с каждым днём они всё больше и больше наливались, словно яблоки, и клонились к земле низко-низко. И уж если бы звёзды ещё хоть чуть-чуть склонились, то выше, над ними, было бы не ночное небо, а холодная, непроглядная немота.

Однажды вечером, как это часто бывало, Штырькин решил отвлечься от науки и подышать свежим воздухом на сон грядущий. Часовщик завёл звёздный хронометр, накинул на плечи свой приталенный кафтан, взял из кладовой несколько банок со свежими молниями, приманил Мазуню любимыми леденцами монпансье, усадил её на плечо и отправился развешивать уличные фонари.

Не спеша, постукивая тростью и новыми башмаками о деревянные мостовые, мастер прошёлся по переулку Тайны, наслаждаясь таинственной тишиной и собственными загадочными мыслями. Немного постоял на Набережной Мечты и, вдыхая речную прохладу, полюбовался мгновениями, что цеплялись за неспешное течение Северной Двины. Свернув на улицу Ветра и догоняя быстрым шагом убегающее время, Евграф Федотович уж было отправился домой, но стоило ему подойти к мельнице, как он услышал беседу двух соседок. На мосту Надежды судачили Пелагея Трещалова и Варвара Глазейкина. Они смотрели на небо и поочерёдно ахали да охали:

– Звёзды-то нонче каки! Баско порато![57]

– Охти, матушко, будто яблочки наливные!

– Пожалуй, посшибаю-ка я их завтре ухватом да Валюше Пышкину снесу. Пусть он мне баварский яблочный штрудель испечёт, мука-то у него теперя на иностранный манер.

Мазуня как услышала, так от счастья глазки-бусинки закрыла и чуть рассудка не лишилась. У неё лишь одна мысль промелькнула: «Баварский яблочный штрудель – неслыханное лакомство!» А Штырькин не на шутку перепугался, подумал: «Эти могут! В самом деле посшибают! А ты потом ходи зимними ночами по улице вслепую да в полутьмах комету за хвост лови!» И решил Евграф Федотович во что бы то ни стало созвездия в порядок привести.

Всю ночь напролёт мастер с Мазуней старинные чертежи изучали, разные детали к механизму прилаживали. Под утро всё-таки собрал Штырькин новый звёздный хронометр, с учётом зимнего времени. И с первыми петухами, пока все в деревне ещё спали, часовщик перевёл стрелки на час назад. Звёзды тут же мигнули, встрепенулись, пыль с себя стряхнули, кое-какие и попадали, конечно. Самые красивые, самые яркие пораскололись, поразбились, поразлетелись мельчайшими осколками по всей Ровдиной Горе. Но таким манером Евграф Федотович тьму подразогнал, а звёздное небо на место вернулось. Оттого и на душе стало теплее, а на улице – светлее, ну и день прибавился, понятное дело.

Звёздные осколки и пыль Ровдину Гору словно белым покрывалом укрыли, укутали, теперь-то эта пыль первым снегом зовётся, а триста лет назад в диковинку было.

И когда все проснулись да на улицу высыпали, всякий, к снегу прикоснувшись, от радости и изумления с ног валился. Но громче-то всех Пелагея Трещалова да Варвара Глазейкина восхищались. Они смотрели по округе и поочерёдно ахали да охали:

– Охти, матушко, это откуле столь?! Глянь-ко, белизна-то кака: ни соринки, ни пылинки!

– Надоть такой красотиш-ш-шей впрок запастице!

– Завтре рулонов накатаю да в сундук спрячу, буде дочкам придано!

Свежий воздух

Над Ровдиной Горой всегда было много неба, воды и чистого просторного воздуха, а как ветряную мельницу запустили, так всего этого добра в два раза больше стало. И решили ровдогорцы, чтобы зазря свежий воздух под палящим солнцем не томился да на жаре без толку не пылился, продавать его за границу.

В июне месяце всей деревней в дело и впряглись. Трескин, чтобы перед иностранцами не осрамиться, мундир чинил. Штырькин с Пышкиным бочки подновляли да ремонтировали, а Пелагея Трещалова с Варварой Глазейкиной их дратвой[58] драили, кипятком обдавали да Шулихину командовали:

– Сёмушка, окладывой!

Семён Шулихин тем временем по деревне бегал, шапкой свежий воздух ловил, как слышал, что жёнки зовут, так к ним и подворачивал. Воздух из шапки в бочку переливал, крышку крепко-накрепко забивал и к берегу готовую продукцию перекатывал, а там семья Гуляевых приёмку вела. Пять дней ровдогорцы бочки затаривали и к пристани кантовали.

Столяры-плотники братья Зарубины с сыновьями-помощниками на Ровдиной Горе ещё загодя судоверфь справили. Поставили на широкую ногу строительство больших и малых кораблей.

Всю зиму пилили, строгали, топорами тюкали и по весне свой первый двухмачтовый фрегат «Святой дух» на воду спустили. Как корабль на воде оказался, ровдогорцы всем миром трюмы бочками со свежим воздухом до отказа заполнили, Никодим Трескин паруса поднял, а Пышкин мельницу на корабль направил, и «Святой дух» к вечеру уж по морю шёл.

Гружёный корабль, когда в Белое море вышел, скорость-то поубавил. Но Трескин был только рад: нравились ему неспешные прогулки. Любил он всматриваться в бескрайние просторы.

С упоением глядел Никодим, как раскинулась перед ним, разлилась, расплескалась голубая гладь. Как размеренно дышит, сверкает без ряби, без морщин, без какого-либо, даже самого малого, шума и шороха беззвучное море.

А высоко в небе привычно кружили чайки-поморники и провожали своего старого приятеля:

– Трески-и-и-ин! Кин! Кин! Кин!

Лишь спустя два месяца к английским берегам причалил ровдогорский корабль с драгоценным грузом. Но покуда «Святой дух» в море болтался да пока капитан Трескин на рынке с купцами торговался, воздух-то в бочках повыдохся.

Правда, и Трескин в торговых делах был тёртый калач, не растерялся: бочки расхвалил, цену на каждую в отдельности набил и втридорога их продал. Бочки, что и говорить, на самом деле отменного качества были, под засолку огурцов или рыбы – то что нужно!

Когда спрос на ровдогорскую тару обнаружился, Семён Шулихин себя в том ремесле применил и лучшим бондарем на деревне сделался.

С осени до весны во дворе дощечки строгал да железными кольцами бочки сбивал.

И так он в этом деле поднаторел, что англичане с тех пор бочки только с маркировкой «Ровдина Гора» и закупали: лиственничные – под квас, сосновые – под рыбу, дубовые – под масло, а по особому случаю – из сухого кедрового лесу, но те уж для своих и заморских сказок вроде этой.

Воздушная гавань

Я раньше и не знал, что счастье может быть разным, пока ровдогорцы не просветили и не рассказали историю про «Воздушную гавань». «Ну, счастье и счастье! – думал я. – Как оно может различаться?» А оказывается, нет! Бывает, и отличается друг от друга.

Столяры-плотники братья Зарубины с жёнами, сыновьями да престарелыми родителями жили под одной крышей в огромных двухэтажных хоромах. Все, как один, рыжие да конопатые. Жили небогато и одевались по-простому. Парни – в лапти, штаны да подпоясанные рубахи. Жёнки – в вышитые сорочки, сарафаны, кожаные башмачки.

В плотницких делах сноровистей всех был старший брат, Коля Зарубин, ловко он орудовал топором и рубанком: избу, баню ли «в лапу» срубить, крышу ли тёсом покрыть – это к нему.

Младший же, Демьян, больше резцами да стамесками работал: наличники ажурные, ставни резные – это уже по его плечу.

Сыновьям Зарубиным грубая работа доставалась: лес навалить, сучки срубить, окорить да брёвна на плахи и доски пилами распустить. Жёнки Зарубины по хозяйству: в избе прибрать да плотницкую артель накормить. Всё, что в Ровдиной Горе построено было – дом, мельница или корабль, – всё руками Зарубиных. Всё в деревне на их знании и умении держалось.

Однажды братья Зарубины с сыновьями взялись улицы мостить, деревянные тротуары и дороги по деревне прокладывать, чтобы осенью жителям грязь не месить да телеги по ухабам не разбивать. День работали, неделю, месяц – дело к концу клонилось. Да только столяры-плотники так увлеклись, что не заметили, как дорога уже над обрывистым берегом оказалась. И дальше бы строили, только как по воздуху дорогу проложить?

Старший, Николай, затылок почесал и предложил:

– Надо наши труды террасой завершить. Будет вся деревня приходить, первозданной природой с горы любоваться! Это ли не счастье?

Младший, Демьян, ногой топнул, шапку со всей силы о землю шмякнул и возразил:

– Нет, лучше дорогу вниз спустить, деревянную горку сколотить, чтобы зимой с ветерком прокатиться можно было! Вот тогда и будет всем счастье!

Подумали братья, подумали, сходили домой, чаю с престарелыми родителями попили, ещё раз вслух свои мысли проговорили, совет родителей выслушали и больше спорить не стали – рассудили, что оба правы. А то, что на берегу с размаху нагородили, снизу сваями укрепили. Ограждение из балясин и перил смастерили, получилась просторная, светлая терраса, так далеко выступающая с горы, будто в небе парящая. Её за это «Воздушной гаванью» и окрестили. Рядом с «Гаванью» горку срубили – долгую, пологую, с завихрениями, – час с горы катиться, два – обратно подниматься.

Со временем на террасе лавочки поставили, Штырькин уличное освещение устроил. Половина ровдогорцев летними вечерами приходили, усаживались, слушали, как под горой туман с рекой Северной Двиной шептались, как старые ивы, склонившись над водою, ладошками-листьями водную гладь с заботой оглаживали. И уплывали думы отдыхающих в далёкие края, покидали Ровдину Гору мрачные мысли, и не было счастливее тех людей на всём белом Свете.

Зимой вторая половина деревни на берегу отдыхала: суетилась вокруг горки, сновала вверх-вниз малышня, до позднего вечера не стихала кутерьма. С декабря по март сверкала инеем, толкалась, кричала, пузырилась, хохотала, ойкала детскими голосами Ровдина Гора. И не сыскать было во всей Архангельской губернии счастливее той детворы, что каталась с деревянной горы.

Вот и вы теперь знаете, что счастье бывает весёлое, звонкое да искристое, а иногда и тихое.

Заплутавшее лето

Доктор Сквозняков с рождения носил гордое греческое имя Анисий и обладал таким же гордым выдающимся греческим носом с горбинкой. Но при всех своих достоинствах нос он никогда не задирал, и звали его чаще всего очень по-свойски, по-домашнему – Аниськин.

Жил Сквозняков на продуваемом месте, в небольшом двухэтажном доме, где располагалась всего одна жилая комната (всё остальное пространство занимали кабинеты, смотровые и, самое главное, лаборатория, в которой Анисий Сквозняков изучал, чем питаются и что больше всего предпочитаю на обед микробы).

Одевался Сквозняков всегда одинаково: длинная сорочка, клетчатые штаны, потёртый кафтан, на голове – шляпа с полукруглым верхом под названием «котелок». В руках носил неизменный саквояж, наполненный баночками с вареньем, слухательной трубкой, увеличительным стеклом, сушёными травками и порошками.

Не любил Сквозняков, когда на улице было темно и сыро, и втройне не любил, когда темно, сыро и холодно. Анисий Сквозняков избегал такой погоды, жарко затапливал в доме печь и кутался в шерстяной плед. И наоборот, когда на улице было тепло и сухо, он предпочитал подремать в кресле-качалке на солнце, на свежем воздухе. Но однажды погода сыграла со Сквозняковым злую шутку.

Идущий год уже изрядно постарел, и приближался новый. Грядки на Ровдиной Горе почернели, а погреба распухли от запасов картошки. Листья, подхваченные ветром, кружились над дорогой, а потом стелились под ноги шуршащим ковром. Рябина отяжелела и повисла красными гроздьями, а в небе вдруг раздались клики журавлей. И вот в это самое время, всем на радость, выдался удивительно солнечный день.

Пелагея Трещалова да Варвара Глазейкина тут же заголосили:

– Охти! Денёк-то нонче какой!

– Не иначе Пышкин со Штырькиным обратную мельницу запустили и время года вспять воротили! Буде лето всю пору!

– От учёные головёшки-те! Сколь от ихней науки пользительности! Погодка-то и гулятельна, и грибы по лесу собирательна, а коли на реченьке за лето не успел отдохнуть, то и загароприлепательна.

Анисий Сквозняков послушал да и поверил, что лето вернулось. Устроился под огненно-оранжевым клёном: стол вынес, кресло-качалку, самовар растопил. Присел, чаю с вареньем попил, откинулся на спинку кресла, взглянул в синеву небес, задумался. И вспомнилось ему, как благоухают цветы и весело поют птицы; как качаются на тонких стебельках белые ромашки и жужжат, перелетая с бутона на бутон, упитанные шмели; привиделись Сквознякову фиолетового клевера кругляши, светлые и невесомые одуванчики. И не успел он и глазом моргнуть, как к нему подкралась лёгкая дрёма. Сон сначала сладко поманил, а потом и вовсе утянул за собой все мысли. Пригрелся Анисий на солнце, отяжелели веки, обмякли руки, так он в кресле и уснул. Поплыл над осенней рощицей мерный богатырский храп. И снилось доктору, будто бы он волшебный художник и в кармане у него, в одном – ветры, а в другом – планеты. И разгуливал он по Ровдиной Горе, и во всём некрасивом видел только красивое. Потом художник Анисий остановился где-то в поле, взял с неба тонкий луч, худой, прямой и бледный, собрал все краски дня – зелень травы, жёлтое солнце, голубые васильки – и раскрасил этот луч поярче, изогнул да разлил его по небу. Луч тот вспыхнул радугой, и Сквозняков тут же проснулся.

Проснулся Анисий Сквозняков и не смог разогнуться – оказывается, пока он дремал, ему спину продуло. И так Сквознякова ревматизмом сковало, что малейшее неловкое движение прострелом отдавалось.

Кое-как встал Анисий с кресла и побрёл, согнувшись, домой. Семь дней лечил застудившую спину Сквозняков, и семь дней стояла солнечная погода. Доктор ходил по дому и бесконечно ворчал, что сейгодушное это лето заплутало и всё понапутало. И что Трещаловой с Глазейкиной неплохо бы прописать касторки да компресс из молодых и жгучих листов крапивы на язык, чтобы лишнего впредь не болтали. А обманчивое короткое лето Сквозняков так и прозвал – бабьим. Оно и сейчас так называется.

Тепловой аэростат

Пелагея Трещалова да Варвара Глазейкина по соседству жили. Печи в избах с утра пораньше затапливали, хлеба́ пекли, каши варили. Всегда в одно и то же время на колодец за водой ходили. Встретятся, бывало, поздороваются:

– Здравствуй, матушка!

– И тебе не хворать, Варварушка!

Разойдутся и до вечера в трудах: коровушек своих напоят, подоят, в огороде грядки прополют, в избах порядки наведут. И только после ужина снова свидятся, уж тогда-то всласть и наговорятся. Как с делами домашними управятся, поверх сарафанов приволоку[59] или летник[60] накинут, платки-сороки[61] на головах поправят, да на улицу бегом. Там возле калитки рука об руку в локтях скрестят и идут по деревне, обсуждают, кто что видел, кто что слышал.

– Я вчерась об чём с нашим дохтором Сквозняковым баяла. Сказывал он, будто, штобы от простуды лечице, надоть мне почашше крапиву на язык класть! А ешшо будто сажу из трубы выпахать, с глиной её перемешкать да на лоб те лепёшки прикладывать! – сыплет новости, словно горох, Трещалова.

– Охти мне! А я сёдня не то хенерала россейскова, не то ампиратора заморскова видела. Ох и важны-ы-ый! Высокий, широкоплечий в животе, вся хрудь в арденах и медалях! Усища в разные стороны растопырил, будто таракан. Идёт, памаш, по мосткам, ножками расшаркиват, а у самово брюхо на нос ползёт, что сам и носков у обувки не видит, – рассказывает Глазейкина.

С такими разговорами они до «Воздушной гавани» обычно доходили, постоят там немного, пейзажами полюбуются и домой вернутся. Но однажды увидели они с балкона Луну и опечалились.

– Эвон как пылюхой-то вся покрылась! И цвета рыжево не разобрать.

– Вянет и сохнет, так и вовсе околеет! Некому, памаш, присмотреть за природой-матушкой!

– Кабыть я-то на Луне жила, всю пылюху бы по ветру разогнала!

– Охти, дак, может, слетать на денёк с щёлоком да дратвой?

Пелагея Трещалова да Варвара Глазейкина так весь вечер провздыхали да проойкали, а на следующий день решили дать грязюке бой и устроить на Луне генеральную уборку. Это ведь только в песнях поётся: «…В небе голубом и чистом…»

А на самом деле кот Кабачок в ночеглядную трубу чего только там не разглядел: и пыль с просёлочных дорог летает, и сажа из труб, и дым от костров витает.

Евграф Штырькин тут же надоумил соседок сшить воздушный шар: так, мол, сподручнее до Луны добираться.

Он уже давно в газете вычитал про тепловой аэростат и мечтал построить нечто подобное. Трещалова и Глазейкина, не раздумывая, подоставали из сундуков полотнища да простыни и тут же принялись шар сшивать. Столяры-плотники братья Зарубины сплели из ивовых прутьев большущую корзину. Капитан дальнего плавания Никодим Трескин сети принёс, чтобы шар к корзине привязать. Штырькин за огнеметательный механизм взялся. Чтобы аэростат взлетел, воздух прежде всего нагреть нужно было да в шар направить, а после ещё тепло поддерживать.

Целую неделю Штырькин механизм по вырезке из газеты собирал. Два железных бидона между собой связал. Маслом подсолнечным, болотным газом и углём бидоны заправил. Банку с молнией для запала приладил. Рычаг – чтобы крышки на бидонах приоткрывались. Всю эту горелку к шару подвязал да пару мешков с песком для балласта на корзину повесил.

В назначенный день братья Зарубины баню истопили, воды на камни наплескали, пар вениками через окно в шар перегнали. Пышкин мельницу запустил и на берег развернул. Пелагея с Варварой мётлы, тряпки, вёдра с водой в корзину сложили, сами через борт перевалились, запалом щёлкнули, шар до подъёмной силы горячим воздухом из горелки накачали: «Вшить! Вшить! Вшить!» – и тем же вечером от «Воздушной гавани» отчалили в ту манящую звёздами высь, где Вселенная притаилась.

Летели Пелагея и Варвара да всю дорогу мирозданием любовались. По всему тёмному небосводу, таинственному и глубокому, звёзды были раскиданы. Одни жёлтым мигали и тепло обещали. Другие – синим, жизнь в себе зарождали. Третьи – красным, свет хранили. Иные срывались с неба в ночную бездну и уносили с собой ветер да великую тайну.

Как прибыли соседки к Луне, так всю ночь напролёт от пыли её мели, от сажи скребли, но лишь небольшую полоску оттёрли. Под утро домой без сил вернулись, день отоспались, а вечером опять к спутнице Земли отправились. Так они целый месяц туда-сюда на тепловом аэростате мотались, бочку подсолнечного масла сожгли, тонну угля, весь газ с болота выкачали, но всё тёрли, скоблили, отмывали, швабрами драили, дратвой ширкали, водой обливали. И вроде бы дело подалось, да только на последней неделе там, где чисто было, Луна уж опять темнеть принялась. Бросили Пелагея Трещалова да Варвара Глазейкина свою затею, а Луну с того времени месяцем и прозвали.

Хорошо ещё мельница на Ровдиной Горе по сей день крутится, то справа, то слева Луну обдувает, лишнюю сажу да пыль сдувает. А если бы не ровдинская мельница, то мы бы с вами и узкого месяца в ночном небе не увидели.

Самоходный аппарат

Эта история берёт своё начало с конца жаркого лета. Ещё было тепло и солнечно, ещё стрекотали как сумасшедшие кузнечики, вызывая на сердце волнение и радость. Правда, яркие ароматы трав незаметно сменились на спокойные запахи сырой земли и прелых листьев.

Именно тогда Никодим Трескин неожиданно и загрустил. Откуда вдруг поселилась в душе эта тоска, ведал только сам капитан. Он точно знал, что уже через месяц подуют северные ветра, и начнут пластать безудержные шторма, и не выйти будет в море ни на день, ни на два. И нужно будет закрыть навигацию: спустить ветрило, вытянуть корабль на высокий берег и бросить на суше якорь. Опять придётся забыть о путешествиях на долгую-долгую зиму.

И через месяц действительно дунули северные ветра. Небо, лишь слегка подсвеченное солнцем, продиралось, украдкой проглядывало сквозь тяжёлые облака. Ровдогорцы убирали последний урожай, перепахивали под озимые землю, дым от костров стелился седой бородой по берегу Северной Двины, а Трескин всё больше и больше скучал по медовым запахам лугов, солёному воздуху моря. Он выходил на террасу, садился в плетёное кресло, пил ромашковый чай и слушал только ему слышный тихий шорох опадающей листвы, шёпот сухих трав и бормотание холодных камней.

Когда ноябрь окончательно прогнал с неба свинцовые тучи и больно наступил на пятки октябрю, когда на деревьях не осталось ни единого листочка, а по Двине уже который день несло шугу, капитан и вовсе начал хандрить. Однажды, похлебав горячего бульона, капитан почувствовал, как по всему телу пролилось благодатное тепло. Он прослезился. Мысли в его голове спутались и понеслись куда-то ввысь. Трескин достал из письменного стола перо, чернила, пожелтевшую бумагу и начал слагать стихи:

Снег падает который день.

Он побелил дома, и речку, и твои реснички.

И падать, видимо, ему не лень.

Ложится он на палубу, на снасти, рукавички.

Где я найду тебя и под какой луной?

В какой путине выловлю, раскинув сети?

Холодный, твёрдый лёд встал над рекой —

Не свидеться нам до весны, моя любовь,

Русалочка по имени Жоржетти.

С приходом устойчивых морозов у Никодима окончательно подкосились ноги. Иней окутал деревья, кусты, захватил в свой плен мостовые и крыши домов, а у капитана началась самая настоящая морская болезнь. Целыми днями Трескин шмыгал распухшим от сырости носом, пил надоевший ромашковый чай и вспоминал свою первую любовь, непойманную рыбку, русалку по имени Жоржетти, которой, к слову, может, и не было на самом-то деле. Возможно, русалка всего лишь привиделась капитану.

По ночам Никодима стали мучить кошмары: ему то лохматый налим приснится, то пятилапый окунь, то судак с большими ушами. А то и вовсе рыбы вместо людей, и наоборот. Обычно Трещалова и Глазейкина были в его снах камбалихами, Штырькин – сигом, Пышкин – жирным палтусом, братья Зарубины – снующей навагой, Шулихин – морским ершом. А под водой вместо рыб плавали и охотились друг за другом люди, клацали большими зубами, прятались в морской капусте, рылись в иле, выхватывая пескожилов и прочих рачков, в общем, вели полноценную подводную жизнь, отращивая хвосты, жабры и плавники.

Но в один прекрасный день всё переменилось. С утра пораньше кот Кабачок запрыгнул спящему Трескину на грудь и начал просить еды. Кот цапал хозяина когтями и повторял:

– Есть хочу! Есть хочу! Есть хочу…

Трескин не выдержал, подскочил, схватил первую попавшуюся консерву и высыпал целую банку в плошку коту.

– Коты консервированный горошек не едят! – возмутился Кабачок.

– Ешь и не мяукай! – притопнул Трескин.

– Я и мяукать-то не умею, – промурчал Кабачок. – С детства не приучен.

– У нас не ресторан! Не нравится? Иди мышей ловить.

«Совсем одичал?! Сам ешь своих мышей!» – хотел крикнуть Кабачок, но на шум и спор в двери проскользнул доктор Сквозняков.

– Так, так, так! Что тут у нас? Любопытный случай!.. – забыв поздороваться, затараторил доктор.

Поднимая с пола листы бумаги, исписанные стихами вдоль и поперёк, Сквозняков посматривал то на капитана, то на кота:

– И кто же у нас испытывает душевные муки?

– Я испытываю! – незамедлительно ответил Кабачок и поелозил лапой по груди. – Второй месяц что попало ем. Так и до коликов в животе недалеко.

Но доктор Сквозняков на то и доктор, чтобы безошибочно ставить диагнозы. И он легко определил, кто тоскует от разлуки, а кому просто лень мышей ловить.

– Вам бы, голубчик, развеяться! Тишина на вас плохо влияет… – выписывая рецепт, проговаривал Сквозняков. – С горки, что ли, покатайтесь. И кота с собой возьмите. Ему тоже свежий воздух не повредит.

Никодим Трескин так и поступил. Махнул рукой, мол, была не была, надел вязаную шапку на рыбьем меху, накинул малицу, на ноги – рыбацкие чуни, схватил кота под мышку, во вторую руку – корыто и отправился кататься.

Деревянную горку на обрывистом берегу реки к тому времени уже как следует водой окатили. Мальчишки подстилали под себя солому или ледянку и с гиканьем катились вниз. Трескин, не раздумывая, поставил на краю корыто, уселся в него, посадил перед собой кота и с криком: «Отдать швартовы! Поднять ветрило!» – помчался навстречу неизвестности. После катания с горы Трескин храпел как слон. И когда Кабачок пытался его разбудить, чтобы тот повернулся на другой бок, Никодим только бормотал что-то невнятное.

На следующий день капитан вскочил бодрым, умылся холодной водой, оделся, снова схватил корыто и кота, хотя тот и упирался всеми четырьмя лапами, цеплялся зубами и когтями за всё, что попадало под руку, но всё же был повержен и вместе с хозяином отправился кататься. Вот только в этот раз Трескин не сразу на горку пошёл, а сперва к Штырькину заглянул и попросил мастера увеличить скорость на его корыте. Часовщик, не раздумывая ни минуты, заглянул в кладовую, выудил с верхней полки пылившиеся с лета банки с молниями. Примерил электричество к корыту, почесал затылок, потом хитро подмигнул Мазуне и начал конструировать скоростной самоходный аппарат. Сначала Евграф Федотович приладил пару охотничьих лыж вместо полозьев. Потом к корме прикрутил самовар, справа от него – скороварку, слева – водяной насос. Перед ними нахлобучил старую дугу от упряжи, по бокам – два чугунных утюга для равновесия. На носу корыта привернул штурвал и компас. А в завершение соединил все приборы медными трубками, рычагами и шестерёнками. Когда самоходное корыто было готово, Штырькин с Трескиным взяли аппарат и вынесли его на улицу. Во дворе Трескин уселся за штурвал, кот Кабачок уместился возле ног, а Штырькин натолкал в самовар свежевыпавшего снега. Там, куда раньше загружались угли, теперь метались, сверкали и потрескивали синие молнии, снег в самоваре мгновенно растаял и превратился в пар. Штырькин лишь слегка приоткрыл кранчик на самоваре, пару раз качнул насосом, пар тут же помчался по трубкам в скороварку и к утюгам, что-то ухнуло, крякнуло, бухнуло, стрелка компаса дёрнулась, и не успел капитан прокричать: «Поднять якорь!» – как его быстроходный аппарат сорвался с места. Вот так, без копоти и дыма, покатилась по деревне самоходная машина.

По дороге к реке Трескин останавливался возле каждого дома, заходил к жителям, колотился в двери, стучал в ставни, взахлёб рассказывал, как это здо́рово – кататься с горы, а ещё лучше – на самоходном корыте! Так любо и славно, что даже его кот Кабачок не смог дома усидеть и от катаний в восторге остался. И жители наспех одевались, бежали к горе, прихватив с собой кто что мог, чтобы не пропустить эту нечаянную радость, давно забытый детский задор и веселье, внезапную, неожиданную забаву.

Штырькин Евграф Федотович из дома медный чайник с кипятком на гору приволок.

Валентин Пышкин принёс связку баранок и огромную стопку горячих блинов.

Пелагея Трещалова да Варвара Глазейкина – скатерти и кое-какую посуду для чаепития. Доктор Сквозняков – вазочки с облепиховым вареньем.

Столяры-плотники братья Зарубины с жёнами, сыновьями да престарелыми родителями – наспех сколоченные столы да скамейки. Семён Шулихин – гусли и песни. И закрутилось, загулялось, заискрилось на Ровдиной Горе, так долго дремавшей в тишине. Дети вниз с горы на салазках скатывались, а Трескин на своём самоходном корыте их обратно поднимал.

Весь день на горке катались и звонко смеялись солнышки, заюшки, лапушки, шалунишки, смешинки, забавушки. Всё жило и кипело, взлетало и колыхалось, двигалось вверх-вниз, качалось, трепыхалось, мельтешило и уносилось прочь. Иней переливался всеми цветами радуги. Снег завивался, взлетал, рассыпался и скручивался спиралями.

Все ровдогорцы пришли к «Воздушной гавани», чтобы покататься с горы, чтобы отпраздновать этот солнечный морозный денёк. И название веселью как-то само собой тут же придумалось.

Кто-то крикнул в толпе:

– Ай да праздник на горе!

С того времени и повелось, что гуляния величают праздником «Русской горки» и каждую зиму его отмечают. Да ещё и с размахом русской души: искристо, хохотно, трепетно, тепло, с катаниями, с горячим чаем и пирогами, с песнями да плясками. Сами гуляют и гостей из соседних деревень приглашают. Так что, если будете поблизости, обязательно загляните.

Об авторе этой книги

Макурин Денис Владимирович родился в 1981 году в посёлке Каменка Архангельской области. Окончил Вологодский строительный техникум, работал стропальщиком, каменщиком, мастером, затем прорабом.

С 2015 года увлёкся литературным творчеством. Публиковался в журналах «Юность», «Двина», «Север», «Урал», «Чиж и Ёж», «Солнышко», «Простокваша», «Мурр+» и других.

Денис Макурин автор детских книг «Тайны Мишки Воробьёва, или Гусь Горыныч и прочие загадочные лица», «Новые сказки Севера», «Нёйто, идущий на край Земли». Он обладатель премии имени Рубцова (2019) «За личный вклад в развитие детской литературы, пропаганду книг и чтения среди детей Холмогорского района», лауреат VII Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков.

К написанию сборника «На берегах Северной Двины» автора подтолкнули документальный фильм «Расследование Эдуарда Петрова. Остров скелетов» и книга «Ломоносов и Арктика».

О художнике этой книги

Акишин Аскольд Евгеньевич родился в 1965 году в Москве. Занимается книжной иллюстрацией и комиксами. Публиковаться начал с 1988 года. Участвовал в работе московской студии комиксов «КОМ», которая начала свою деятельность в конце 1980-х годов. Является членом профессионально-творческого союза художников и графиков Международной федерации художников ЮНЕСКО.

В 2005 году во французском издательстве «Actes Sud» был опубликован комикс Акишина «Мастер и Маргарита». В 2007 году художник участвовал в проекте «CITY STORIES» (Польша). В том же году ряд его комиксов вошёл в британские антологии «Лучшие комиксы о войне» и «Гигантская книга комиксов о зомби». Кроме того, иллюстрации Аскольда Акишина печатаются в издательствах «Терра», «Гелиос», «Оникс», а также в газетах и журналах («Elle», «GEOлёнок», «Ступени Оракула» и других).

Примечания

1

Б о́ н д а р ь – ремесленник, делающий бочки.

2

М х и – место под Архангельском, где расстреливали репрессированных в 20–30-е годы XX века.

3

А н т а́ н т а – военно-политический блок царской России, Великобритании и Франции, сложившийся во время Первой мировой войны.

4

П р о т о и е р е́ й – священник.

5

Ш а́ н ь г и (шан́ежки) – пирожки, которые пекут на Русском Севере, Урале, в Карелии.

6

К о́ р м ч и й (ко́рмщик) – иначе рулевой или правитель. Значение слова «кормчий» включает не только управление рулём (выдерживание курса), но и управление кораблём (судном) вообще. Кормчий был специалистом в навигации, выборе пути, лоцманской проводке, ветрах и течениях, глубинах, местных условиях.

7

С а ж е́ н ь – русская мера длины, равная 2,13 м.

8

К о ч (ко́ча, ка́ча, кочма́ра, кочьма́ра) – русское мореходное парусное судно поморов и сибирских промышленников.

9

Ш к о т – снасть бегучего такелажа, предназначенная для растягивания нижних (шкотовых) углов парусов. Также с помощью шкотов оттягивают назад углы парусов.

10

Б а к ш т а́ г – курс, когда ветер по отношению к кораблю дует сзади-сбоку.

11

А р т е́ л ь – объединение людей одной профессии для совместной работы.

12

Т о н я́ – место в водоёме, на котором рыбу ловят неводом.

13

З у ё к – северная птица вроде чайки. Зуйками у поморов называли мальчиков, работавших на промысловых судах.

14

Р у́ м п е л ь – рычаг для поворачивания руля.

15

З ы́ б к а – колыбель, люлька.

16

Ф о р д е в и́ н д – курс, при котором ветер направлен в корму корабля. Про судно, идущее в фордевинд, говорят, что оно «идёт полным ветром».

17

Р е й (ре́я, ре́и) – подвижной поперечный брус на мачтах, к которому прикрепляют паруса.

18

В а́ н т ы – снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются мачты. Помимо своего основного назначения, ванты служат также для подъёма матросов на мачты.

19

Л е в е н т и́ к – положение, когда ветер по отношению к судну дует практически точно спереди. Парусное судно идти против ветра не может, поэтому левентик не является курсом, правильно говорить «положение левентик».

20

П о м о́ р н и к – крупная северная морская птица.

21

Ледяно́е море – имеется в виду море Ла́птевых.

22

С а м о е́ д ы – общее название коренных малочисленных народов Севера России: не́нцев, сельку́пов и др.

23

С т р о г а н и́ н а – замороженная рыба. Одно из основных блюд северной кухни.

24

Л а х т а́ к, или морской заяц, – ластоногое животное семейства тюленьих.

25

Ильи́н день – церковный день памяти пророка Илии (Ильи). Отмечается 2 августа (по н. ст.).

26

То есть в Мурманск за треской.

27

К р у т о й б а к ш т а́ г – курс судна, при котором парус устанавливается под углом к ветру. Обычно на этом курсе парусное судно развивает наивысшую скорость.

28

З ю й д-о с т – юго-восточный ветер.

29

Ч у́ н и – кожаная обувь, напоминающая галоши.

30

М а́ л и ц а – верхняя одежда из оленьих шкур – мехом внутрь и наружу, в виде рубахи с капюшоном и рукавицами.

31

Г а́ л ф в и н д – курс, при котором угол между направлением ветра и направлением движения судна составляет около 90°.

32

Б е й д е в и́ н д – курс, при котором угол между направлением ветра и направлением движения судна составляет менее 90°. Выделяют бейдевинд полный и крутой.

33

Я́ р у с – это рыбацкая снасть: крепкая верёвка, а к ней через 100 см навязаны у́ды (большие крючки). Ярус состоял из тюков. Длина тюка – 180–200 м. Полный ярус – 20–30 тюков. Уды наживляли мойвой или песчанкой, а когда её не было – морским червём-пескожилом.

34

Ш к е́ р и т ь – чистить, разделывать, потрошить рыбу ножом.

35

Ш у г а́ – мелкий рыхлый лёд, появляющийся перед ледоставом или идущий весной во время ледохода.

36

Р а с п у́ т и ц а – межсезонье, когда дороги либо отсутствуют, либо разбиты затяжными дождями.

37

П у х о́ в к а – цветок некоторых растений, покрытый мягкими, пушистыми, сильно разрастающимися прицветными щетинками.

38

Ш н я́ к а (шне́ка, шне́к) – парусно-гребное судно.

39

Б у́ ш п р и т (б у́ г ш п р и т) – горизонтальное либо наклонное рангоутное древо, выступающее вперёд с носа парусного судна.

40

К о т л я́ н а (к о т л я т и н а) – судовая артель промышленников на моржей.

41

О с т-н о р д-о с т – северо-восток.

42

А х т е р ш т е́ в е н ь – задняя оконечность судна в виде жёсткой рамы сложной формы, на которой замыкаются вертикально киль, борт и обшивка; к ней подвешивается судовой руль.

43

К в а д р а́ н т – ранний прототип секстанта, астрономический инструмент для определения высот светил.

44

Ледяное са́ло – густой слой мелких ледяных кристаллов на поверхности воды, форма морского льда, вторая стадия образования сплошного ледяного покрова.

45

К у́ р ж а – изморозь, иней, замёрзшие испарения на деревянной постройке.

46

С т о л б н я́ к – тяжёлое инфекционное заболевание, с острым характером течения и поражением нервной системы.

47

Ш п и́ л ь – механизм на судне с вертикальной осью вращения, служит для вытягивания якорной цепи из воды. Также шпиль используется для швартовных операций, выбирания троса, перемещения груза, выборки тралов, рыболовных сетей и т. д.

48

О ш к у́ й – белый медведь.

49

П е с т е́ р ь – берестяной короб, который обычно носят на спине.

50

С к а р б – домашние вещи, пожитки, имущество.

51

П а́ у ж и н – полдник, еда между обедом и ужином.

52

Ги́товы и го́рдени – простые тросы, подтягивающие паруса.

53

У г о́ р – холм (разг.).

54

А р ш и́ н – старорусская мера длины, равная примерно 70 см.

55

Ж и́ т о – рожь.

56

С и г – рыба семейства лососёвых.

57

Б́аско пора́то – очень красиво (диал.).

58

Д р а́ т в а – прочная просмолённая нить, моток нитей.

59

П р и в о л о́ к а – старинная верхняя одежда.

60

Л е́ т н и к – длинная старинная, расширяющаяся книзу верхняя одежда с широкими рукавами.

61

П л а т к и́-с о р о́ к и – особый головной убор замужних женщин сложной формы, похожий на птицу.

Content

Денис Владимирович Макурин
На берегах Северной Двины

О Конкурсе

Чудо над градом архангела Михаила

Вступление. Наши дни

Глава I. Явление Богородицы

Глава II. Перед Рождеством

Глава III. Галчонок

Глава IV. В западне

Глава V. Гражданская война

Глава VI. Человек в чёрной куртке

Глава VII. Телеграмма

Глава VIII. Допрос

Глава IХ. Всё как есть

Глава X. Трибунал

Эпилог. Строительство храма

Ледяное море

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IХ

Х

ХI

ХII

ХIII

ХIV

ХV

ХVI

ХVII

ХVIII

ХIХ

ХХ

ХХI

ХХII

ХХIII

ХХIV

ХХV

ХХVI

ХХVII

ХХVIII

ХХIХ

ХХХ

ХХХI

Ровдина гора

Вступление

Нити времени

Звёздный хронометр

Весенняя мельница

Электричество

Ночеглядная труба

Праздник «Света да попутного ветра»

Звёздная пыль

Свежий воздух

Воздушная гавань

Заплутавшее лето

Тепловой аэростат

Самоходный аппарат

Об авторе этой книги

О художнике этой книги

Примечания