Уильям Биб

На островах Дарвина

Путешествие на Галапагосские острова

БИБЛИОТЕКА ЭКСПЕДИЦИЙ И ПУТЕШЕСТВИЙ

УИЛЬЯМ БИБ

НА ОСТРОВАХ ДАРВИНА

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ГАЛАПАГОССКИЕ ОСТРОВА

ПЕРЕВОД М. СГОРЕВОЙ (ТИТОВОЙ)

ПОД РЕДАКЦИЕЙ проф. И. Ю. ШМИДТА

С 23 ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

МОСКВА 1930 ЛЕНИНГРАД

Б 59

Путешествия

Типография Изд-ва „Молодая Гвардия". Ленинград, В. О., 5 лин. 28. Зак. Изд. № 3997. 1'лавлит № А-64329. Печатных лист. 8. Тираж 5.100 экз.

Статформат As 148X210 мм

ПРЕДИСЛОВИЕ

Архипелаг Галапагос, эта небольшая группа необитаемых и пустынных вулканических островов, брошенных в Тихом океане на самом экваторе, примерно в тысяче километров от берегов Южной Америки, – колыбель дарвинизма. Чарльз Дарвин, тогда еще молодой, начинающий натуралист, посетил эти острова в 1835 году, во время своего знаменитого путешествия на корабле „Бигль", и провел на них пять недель в прилежной научной работе. Здесь под влиянием наблюдений над замечательным животным миром островов, надо думать, возникли у него первые ясно формулированные мысли о происхождении видов одного от другого, об их взаимной связи, родстве и о расхождении возникающих видов. Недаром Дарвин так много отводит места Галапагосским островам в своей книге „О происхождении видов".

„На островах встречается 26 видов наземных птиц, – пишет он, – и 21, быть может, 23 из них – виды местные, созданные, как предполагают, тут же. Однако, близкое сродство большей части этих птиц с видами американскими во всех признаках, в нравах, в ухватках, даже в голосе очевидно. То же и с прочими животными, а также с растениями… Натуралист, глядя на жителей этих вулканических островов Тихого океана, отстоящих на многие сотни миль от материка, однако, чувствует, что он стоит на американской почве. Какая тому причина? Почему бы видам, которые предполагают созданными на архипелаге Галапагос, носить на себе столь очевидный отпечаток сродства с видами, созданными в Америке?… Я полагаю, что этот великий факт не может быть объяснен по обыкновенной теории независимых творений, между тем как по теории, защищаемой в этой книге („Происхождение видов"), очевидно, что острова Галапагос могли бы принять пришельцев, либо случайными путями, либо через прежде сплошную сушу, из Америки. Очевидно также, что такие пришельцы подверглись бы изменениям, причем начало наследственности, од-накоже, обнаруживало бы их первоначальную родину

Зародившись на пустынных островах, эти мысли развились затем в стройную теорию, перевернувшую все прежние представления о происхождении животного и растительного мира…

И вот, через 88 лет по следам Дарвина направляется на эти замечательные по своей природе острова выдающийся американский натуралист, вооруженный всем современным арсеналом научных знаний, опытный наблюдатель, которому зоологическая наука обязана многими ценными открытиями, в то же время и талантливый, увлекательный рассказчик, Уильям Биб. Окруженный группою молодых помощников, он в короткий срок производит весьма серьезное обследование фауны островов и добывает для науки бесчисленное множество новых ценных наблюдений и фактов, проливающих свет на природу и происхождение островов и их фауны. Собранные этой маленькой экспедицией коллекции представляют драгоценный вклад в науку и служат материалом для целого ряда работ крупных специалистов. Вместе с тем Уильям Биб умеет рассказать о своих наблюдениях с таким захватывающим увлечением, что, несмотря на отсутствие каких-либо особых приключений, описание его путешествия читается как сказка… Но эта сказка – быль… Наблюдения Биба – наблюдения натуралиста, изощренного опытом и не переступающего ни на шаг за пределы научности. Он умеет в них найти и выделить общее среди частностей и полетом мысли заинтересовывает и увлекает читателей.

Мы надеемся, что эта сказка-быль об островах, лежащих „на краю света" и сыгравших такую крупную роль в истории человеческой мысли, сказка, рассказанная одним из самых выдающихся натуралистов нашего времени, будет интересна и для русского читателя.

Проф. П. Ю. Шмидт

ОТ АВТОРА

Книга эта могла бы быть озаглавлена „Шесть тысяч минут на Галапагосских островах", потому что из двух с половиной месяцев, употребленных на путешествие в целом, только сто часов были проведены собственно на островах. Но, не взирая на этот короткий срок, все, чего ожидали мы от посещения этих мало исследованных участков земли, сбылось в полной мере.

Мы вышли из Нью-Йоркского порта на паровой яхте «Нома» 1 марта 1923 г. и возвратились 16 мая, сделав путь в 16 000 километров, причем восемь раз пересекли экватор.

Кроме Галапагосских островов, мы короткое время пробыли в Чарльстоне, Ки-Весте, Гаванне, Колоне и Панаме.

Галапагосский архипелаг представляет собой небольшую группу островов и островков, которых насчитывается в общем около шестидесяти; он находится на самом экваторе, в Великом океане, в девятистах километрах от Экуадора, к территории которого и принадлежит. Так как время, которым мы располагали, измерялось часами, то решено было не проникать далеко в глубь больших островов: исследовать их центральные вулканы не удавалось даже таким экспедициям, которые продолжались год или более. Но и острова меньших размеров, обозначенные крошечными точками даже на крупной карте, настолько интересны, что именно на них-то и провели мы большую часть своего драгоценного времени. Таким образом на последующих страницах читатель встретит больше описаний мелких островов, таких, как Эден, Гай-Фаукс, Дафнэ, Сэймур и Тоуэр, чем огромных пустынных пространств Индефетигебля или высоких, образованных лавовыми потоками плоскогорий на острове Джемса или на Альбемарле.

Нам удалось, несмотря на весьма малое время, бывшее в нашем распоряжении, собрать достаточное количество живых существ, которые были переданы нами в Зоологический парк. Между ними есть виды, представители которых еще никогда не бывали пойманы. Из Панамы мы привезли обезьян, опоссумов, небольших попугаев и соек, а с Галапагосских островов – пингвинов, бескрылых корморанов, вилохвостых чаек, ястребов, голубей и пересмешников.

В Американский музей мы доставили материал для постановки в нем двух групп игуан; мы привезли для них и образцы растений, камней, раковин и песка; туда же поступило много фотографий и картин акварелью и масляными красками, а также гигантская черепаха, двадцать четыре игуаны и семейство морских львов.

Для отделения тропических изысканий Зоологического общества нами было доставлено: 90 акварелей, 40 картин масляными красками, 46 рисунков пером, 400 фотографических снимков и около 3 500 метров кинематографической ленты; мы собрали также 160 шкурок птиц, много гнезд и яиц; 150 пресмыкающихся, 200 рыб, 3 000 насекомых и много других научных объектов, а также 300 страниц описаний, отчетов, заметок и каталогов.

В продолжение полугода после нашего возвращения на основании наших материалов появилось двадцать две научных статьи в журнале „Zoologica", издаваемом Нью-Йоркским Зоологическим обществом.

Рассказать в отдельности о работе каждого члена нашей экспедиции нет возможности. Все были в одинаковой мере воодушевлены с первого момента, как вступили на палубу „Номы", и до конца; все четырнадцать человек единодушно и с дружным энтузиазмом работали, каждый по своей специальности.

Настоящая книга отнюдь не претендует на сколько-нибудь полный очерк сведений о флоре и фауне Галапагосского архипелага. Она – не что иное, как беглая запись наших отдельных наблюдений, кристаллизация особенно ярких и характерных впечатлений, полученных от моря, птиц, пресмыкающихся, рыб и насекомых; их своеобразие в окраске и форме заставляло нас нередко сожалеть о том, что каждую из шести тысяч минут пребывания на Галапагосских островах мы не могли растянуть на часы или дни.

Экспедиция У. Биба на острове Тауэре.

Брукинг. Купер. Мак-Кей. Мерриэм. Митчель. Гофман. Бии, Роз. Уилер.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОТ НЬЮ-ЙОРКА ДО ПАНАМЫ

В холодный февральский день я шел по набережной Бруклина. Десятки судов, укутанные на зиму и запорошенные снегом, стояли похожие на какие-то бесформенные массы, на куколки гигантских бабочек. Одно из этих судов должно было теперь пробудиться от сна. Мы избрали нарядную, комфортабельную яхту „Нома", которая должна была служить нам плавучим домом многие дни. Волшебное слово – „экспедиция на Галапагосские острова" – было произнесено, и начались радостные приготовления. Предположено было направиться сперва в Панаму и через канал в Великий Океан, прямо на эти замечательные острова, для того, чтобы исследовать там все, что возможно, и привезти образцы животных и растений, какие только нам попадутся

Глубокой ночью, в час, когда чаще всего умирают люди, „Нома" пробудилась к жизни и вынесла нас в открытое море…

В таком путешествии, как наше, существуют всегда три периода, представляющие каждый особенный интерес и возбуждающие особый вид радости: это – периоды ожидания самой работы и воспоминания о сделанном. Но бывает один неповторяющийся момент, которого нельзя забыть, хотя бы после него и пришлось пережить много интересного и радостного: это – -момент, когда находишь первую интересную добычу. Пусть это будет даже нечто довольно обыкновенное, пусть оно попалось случайно и погибло вскоре после поимки,- – все равно: впечатление остается огромное.

На третий день нашего путешествия сачок на длинной палке, опущенный с борта в воду, зачерпнул немного морских водорослей – саргассов. На первый взгляд среди них не было ничего, кроме мелких витых ракушек морского червя, белых с коричневым, и легкой бахромы гидроидов. Водоросль положили в аквариум кают-компании; и вдруг то, что казалось полуувядшей длинной травой, зашевелилось и поплыло само по себе. Мы бросились к аквариуму, и восемь пар глаз с радостью устремились на эту первую нашу находку. Сквозь стекло на нас смотрели большие круглые глаза без век, глаза небольшой рыбы – единорога. Наглядевшись, она тихо поплыла вдоль стенки, угрожающе приподняв кверху свой тонкий меч – шип или рог – впереди спинного плавника.

Глядя на нее, невольно думалось: как могла эта рыбка, такая нежная, полупрозрачная, выдержать бешеный шторм прошлой ночи, когда огромные валы перекидывались через нашу палубу, все захлестывая и разрушая на пути? Невольно проникаешься удивлением перед приспособленностью живых существ к окружающей среде и к условиям жизни. Рыба эта плохо идет на удочку, и мясо ее горького вкуса и даже ядовито. Вот приблизительно все, что мы о ней знаем. Теперь я старался представить себе, как она живет.

В молодом возрасте убежищем ей служат пловучие водоросли саргасса, эти удивительные растения Саргассового моря. Представьте себе, что над нами в высоте плавают плотные массы облаков, то серых, то коричневых, то олив-ково-зеленых, а под ними и в них самих непрерывно движутся какие-то странные существа; если ветром внезапно отнесет их в сторону, то при наступлении тишины они поспешно опять забираются в свое надежное прикрытие. В таком виде должны казаться рыбам эти пловучие кусты, Животным, населяющим их, вечно грозит опасность сверху, от прожорливых чаек, внизу – от жадных рыб, и защитить их может только их цвет и форма, движение и инстинкт,

Молодая рыба-единорог (Monacanthus) живет в водорослях, пока не окрепло ее странное оружие – зазубренный, ядовитый меч на спине, пока не затвердела острая чешуя, не сформировалось окончательно костистое тело, горькое и несъедобное ни для какого животного.

Мир, населяющий пловучие водоросли, весьма разнообразен. Кроме раковинок, мы находили там креветок, защитный цвет которых – цвет воды: они совершенно прозрачны, и их усики шевелятся так же, как шевелятся стебельки водорослей в струях воды. Попадаются в саргассах и морские анемоны. Эти крошечные, движущиеся живые цветы, всего в восьмую долю три-четыре миллиметра в поперечнике, красновато-желтые или прозрачно-серые, с тонким лиловым ободком вокруг ротового отверстия, распускались и закрывались на наших глазах. Они быстро шевелили своими щупальцами-лепестками и проворно ползали по водорослям.

Чем дальше в океан, тем больше нам попадалось живых существ. Вообще надо заметить, корабли имеют какую-то притягательную силу для морских животных. Не говоря уже о чайках, которые всегда в огромном количестве летали за нами в продолжение дня и с наступлением ночи исчезали неизвестно куда, чтобы вновь появиться утром, нас постоянно сопровождали стаи дельфинов и акулы.

Дельфины, по-видимому, вертятся около кораблей просто только из страсти играть. Они кувыркаются, погружаются в воду, ныряют под киль корабля, опять выплывают и выпрыгивают из воды. Постоянно видны их серые, блестящие тела и острые морды. Когда темной ночью стоишь у борта корабля и вокруг все черно, сквозь плеск волн и журчание воды слышатся странные звуки: это дышат дельфины. То с одной стороны, то с другой доносится из воды дыхание этих млекопитающих, и трудно себе представить что-либо более странное, чем эти живые звуки среди безбрежного черного океана.

Нам удалось убить преследовавшую нас акулу. Поднимая на борт ее тяжелое серое тело, почти в два с половиною метра, мы заметили несколько крепко сидящих на ее коже прилипал (Echeneis). У этих странных рыб спинные плавники превратились в длинные присоски, которыми они плотно прикрепляются к телу акулы, путешествуя с ней вместе и питаясь остатками ее пищи. Вреда они приносят ей не больше, чем ракушки, покрывающие киль корабля.

Прибыв в Колон на Панамском перешейке, мы высадились на берег, предоставив нашей яхте итти по Панамскому каналу; сами же мы следовали за нею по берегу.

Над бухтой Колон в небе высоко над нами парили два аэроплана, описывая спирали и петли, а еще выше их, будто смеясь над человеком и его изобретениями, реял гриф: он без шума, без пропеллера описывал такие же спирали на своих почти неподвижно распростертых крыльях.

Панамские джунгли представляют собою интереснейший мир: он кишит всевозможными живыми существами, и в нем происходят всякие странные вещи. Там видели мы сотни прелестных, пестро расцвеченных птиц, наполняющих воздух щебетанием и пением. В ручьях и ямах живут креветки, а однажды я увидал лежащее поперк потока большое бревно, которое вдруг двинулось и поплыло против течения. Это был крокодил, высматривавший добычу своими маленькими золотистыми глазами.

Появление огромной водяной черепахи заставило усиленно биться мое сердце натуралиста. Но особенно интересны были япоки – водяные опоссумы, прелестные животные величиною с большую крысу; волнистая шелковая снежно-белая шерсть их разрисована бледно-серыми пятнами на спине.

Из-под камня показалась длиннохвостая ящерица и остановилась, прильнув телом к земле и высоко вытянув шею и голову кверху. Потом она побежала по открытому месту, что-то вынюхивая, и вдруг я увидел, как она превратилась в двуногое: поднявшись на задние лапы, передние прижимая к груди, она сразу стала похожа на маленького динозавра.

После двухдневных блужданий по джунглям мы вышли к морю и прибыли в Панаму, где познакомились с Синдбадом. Синдбада я нашел в самом неподходящем обществе и приобрел его, чтобы приобщить к нашей компании.

Синдбад – только прозвище; настоящее его название – паукообразная обезьяна, по латыни – Ateles ater. Синдбад сидел, привязанный на веревке в узкой улице, а против него, в расстоянии трех метров, выстроился ряд панамцев, невинное занятие которых состояло в том, чтобы плевать на него с этого расстояния. Две пальмы стояли в отдалении, и все внимание Синдбада устремлено было на них. Он сохранял все свое достоинство и полнейшее равнодушие к окружающему. Местные спортсмены, повидимому, очень напрактиковались, потому что проявляли большое искусство. Нельзя сказать, чтобы я был охотником нарушать чужое веселье, но тут я прекратил это интересное состязание, купив Синдбада. И когда длинная рука его обняла меня за шею и он вопросительно заглянул мне в глаза, я согласился с мнением Бриана: да, действительно, многие человеческие существа не состоят ни в малейшем родстве с таким джентльменом, как Синдбад! Он стал жить с нами, был кроток и очень весел. Больше всего ходил на задних ногах и, что особенно замечательно, умел смеяться, – не просто молча скалить зубы, как другие обезьяны или собаки, но действительно смеяться в голос, когда его щекотали или когда он выкидывал с нами какую-нибудь ловкую штуку.

Пять дней провели мы на Панамском перешейке, чинясь, запасаясь льдом, провиантом, водою и углем. Шум города, свет, блеск, движение, все плоды цивилизации были к нашим услугам. Но задача, стоявшая перед нами, заставляла нас радостно думать о ней и стремиться все дальше и дальше, в неведомое…

Будто для того, чтоб оставить в нас особенно сильное впечатление, город поразил нас удивительным зрелищем: когда мы медленно выходили из залива, направляясь в открытое море, сигнальные огни ста пятидесяти судов, стоящих в порту, как жемчужины, белели на фоне черного ночного неба. И вдруг со всех сторон заблестели ослепительные белые лучи. Они шевелились, пересекаясь, выхватывая из мрака то часть набережной, то волны, то освещая облака, то простираясь туда, далеко-далеко, как нам казалось, в бесконечность. Это был волшебный праздник огней! Но мы постепенно удалялись, и вся эта красота сливалась, исчезала. Вот виднеются только отдельные тонкие светлые линии, вот уже только одна – две блестки, точно крошечные светляки, там где-то, вдали… Но еще минута – и они исчезли… Человек со всей его техникой и машинами больше не существовал. Черная вода плескалась вокруг бортов яхты, билась в мой иллюминатор, и темная ночь, первая наша ночь в Великом океане, окутала нас со всех сторон.

Ловля рыбы на острове Индефетигебле.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПЕРВАЯ ПРОГУЛКА ПО ОСТРОВУ ИНДЕФЕТИГЕБЛЬ

Далеко в Тихом океане, у экватора, против берегов Южной Америки, есть группа вулканических островов, известная триста пятьдесят лет назад под названием Заколдованных островов, а теперь называемые Галапагосскими. Английский путешественник XVIII века Джон Байрон видел их, взбирался по их потокам остывшей лавы и дивился отсутствию пугливости у тамошних птиц. Робинзон Крузо побывал на них, – его доставили туда спасшие его морские разбойники, и, надо думать, он благословлял судьбу, избавившую его от несчастья быть выброшенным на эти неприветливые берега при крушении судна.

Как мы увидим далее, соприкосновение человека с этими островами на всем протяжении истории связано с вой- нами и всякими лишениями: жаждою, голодом и таинственными случайностями.

Первые известные нам сведения о Галапагосских островах относятся к далекому туманному прошлому» когда вождь племени древних инков Тупак Юпанкви, дед Атаху* альпа, во время своего морского путешествия по Тихому океану открыл огненную гору, названную им Нинакумби. Это было задолго до первого путешествия Колумба. Если го был один из Галапагосских островов, что весьма вероятно, то Юпанкви посетил, надо думать, и другие, так как он вывез оттуда негров и трон из меди.

Холодное течение Гумбольдта, возникающее в американских водах, идет прямо к северу вдоль берегов Чили и поворачивает слегка на запад у Перу; отклоняясь от материка Южной Америки, оно направляется в Тихий океан и омы* вает берега Галапагосских островов. Температура его на 15 – 20° ниже нормальной для экваториальных вод. В бьь лые времена это течение, несомненно, способствовало занесению сюда пингвинов и южно-полярных тюленей, ветре-чающихся теперь на этих островах. То же течение, в связи с продолжительными штилями, было в 1535 году причиной высадки в архипелаге Галапагосских островов испанского епископа, направлявшегося в Панаму. Ему мы обязаны самыми первыми сведениями об этих островах, об их ручных птицах и гигантских черепахах, на спине которых свободно может уместиться человек. Испанцы здесь едва не умерли от жажды и поддерживали жизнь лишь жеванием толстых, мясистых листьев кактуса, пока в конце концов им не удалось отыскать небольшое количество воды во впадинах скал.

Позднее здесь появились пираты с добычей из Перу, поджидавшие у островов удобного случая для новых набегов. Порою мы наталкиваемся на описание инцидентов вроде следующего. Судно Диего-де-Риваденера, измученного выжиданием попутного ветра и погибавшего со своей командой от голода, выбросило в море молодого юнгу, чтобы изловить плававшую вокруг корабля гигантскую черепаху. В этот момент неожиданно поднявшийся ветер унес судно так быстро, что не было возможности вернуться и спасти несчастного, цеплявшегося за черепаху и тщетно молившего о спасении. Пират Вудс Роджерс зарыл здесь будто бы огромные сокровища, награбленные им у вице-короля Перу. Предполагают также, что инки бежали сюда, спасаясь от испанского завоевателя Писарро, с громадным количеством драгоценных камней и золота.

Со времени войны 1812 г. история Галапагосских островов становится несколько более точной. Адмирал Портер оставил нам длинное, интересное описание своих приключений, а также и очерк естественной истории архипелага. Он объясняет название „Заколдованные острова" чрезвычайной трудностью для корабля покинуть их, благодаря затяжным штилям и изменчивости подводных течений, задерживающих неделями суда вблизи от места последней якорной стоянки.

Модель острова Индефетигебля. В центре – предполагаемый вулкан. Спереди – три отделившиеся островка: Сеймур, Дафнэ и Эден.

Трудно передать словами все наши переживания на рассвете четвертого дня, после того, как мы отбыли из Панамы. Они так живо сохранились в моей памяти, что я мог бы воскресить любой звук, любой запах, любые краски. С мостика нашей яхты я заметил низкое облако на юго-западе горизонта, не рассеивавшееся вместе с туманом, который поднялся с моря или спустился с неба; оно как бы сомневалось, примкнуть ли ему к облакам или же упасть в море дождем.

В предрассветной мгле, позабыв об облаках, я занялся наблюдением над огромным стадом дельфинов, лениво и медленно, точно во сне, перекатывавшихся в морских волнах. Одним могучим движением переворачиваясь в воде, они всплывали на поверхность и, описывая дугу, исчезали снова под водой. Очевидно, все они, одновременно уловили шум нашей яхты, и, хотя их было около двухсот, они, как один, выпрыгнули из воды, повернулись в воздухе, и, подобно осколкам взорвавшейся бомбы, снова зарылись в воду. Дельфины направились прямо на нас и плыли перед самым носом судна, продолжая выпрыгивать на воздух с распростертыми плавниками и снова шлепаясь в воду, отчего получался звук, похожий на ружейный залп.

Верхний край странного облака на горизонте был резко отграничен, чего не бывает с облаками. В конце концов густой туман над высокими пиками рассеялся, и я увидел землю, это были Галапагосские острова, их вулканы – остров Индефетигебль. Он был так массивен и так не соответствовал тем описаниям, которые нам были известны из книг, что мы долго не хотели верить своим глазам. Только лишь различив Гордонские скалы, Барингтон, острова Северный и Южный Сеймур, Дафнэ, Иервис и др., мы убедились, что это действительно Галапагосские острова.

Мы медленно шли на северо-запад, прямо на Индефетигебль, и не могли насмотреться на все диковинки, которыми кишело море. В течение трех последних дней нам почти не попадалось ни пернатых, ни представителей морского царства. Теперь же глупыши то-и-дело вспархивали над волнами, как мотыльки, кружились крачки, уверенными взмахами крыльев напоминавшие стрижей, и два альбатроса парили над яхтой – зрелище для меня неожиданное в такую пору года. Акулы плыли почти бок-о-бок с нашим судном; два котика вынырнули и осмотрели яхту от верхушек мачт до ватер-линии, – это были два единственных представителя этой группы, которых я видел у островов.

Но едва ли не самым интересным зрелищем был огромный парусник – рыба, по меньшей мере, двух с половиной метров длины, три раза под ряд выпрыгнувшая из воды, поворачивая свой могучий прямой и острый клюв в различных направлениях» Позднее я узнал, что это – единственный случай нахождения парусника в этой части света; но ошибки быть не могло: его видел отчетливо и мой коллега. На следующий день он увидел еще и другого, я же заметил двух парусников, но меньших размеров.

Над нашей яхтой описывали круги пеликаны и фрегаты и низко опускались бакланы, видимо, желая удовлетворить свое любопытство. Но вот громкий грохот якорной цени резким диссонансом нарушил тихое течение окружавшей нас жизни, и мы остановились в Конвейской бухте, в гавани, служившей пристанищем для всех знаменитых пиратских судов во все времена.

Окинув взором растилавшийся перед моими глазами остров, я тщетно пытался уловить хотя бы единый звук с его пустынных берегов.

Итак, свершилось! Греза моих юношеских лет наконец сбылась: я очутился на Галапагосских островах! Дарвин пробыл здесь более месяца, и его наблюдения над жизнью здешних птиц послужили, быть может, первым импульсом, побудившим его создать „Происхождение видов"

С тех времен и поныне острова почти не изменились. Изредка проходила шхуна мимо их берегов или же какое-нибудь судно разбивалось о камни либо о выступающий риф. Протекали, чередуясь, месяцы и годы, но на большинстве из островов пресмыкающиеся, птицы и морские львы по-прежнему видели только себе подобных; для них одних вставало и заходило солнце; целые поколения этих существ жили и вымирали, ни разу не увидев человека.

28 марта 1923 г. я выпрыгнул из моторной лодки, подошедшей к острову, и вброд добрался до берега. Вода была кристально-прозрачна. Маленькая уточка спустилась на воду почти у наших ног. Она усердно гребла своими перепончатыми лапками, крякая и с любопытством вглядываясь в наши лица. Такое отсутствие пугливости у местных птиц, такое поведение их, как в библейском раю во времена Адама и Евы, меня не удивило: оно было мне уже известно из книг; старые рассказы Кука и Дампье подтверждались.

Попытаюсь в немногих строках описать красоты и интересные стороны этих островов. Как известно, фотография производит всегда меньшее впечатление, чем живопись; так и словесное описание может иметь успех только при условии недоговоренности: детали должно дополнить воображение читателя.

Странное чувство безнадежности охватило меня, когда я впервые вступил на землю. Знакомясь в свое время с тропическими джунглями, я там чувствовал растерянность, я старался отыскать какую-нибудь руководящую нить, возможно сузить задание: так сложна и запутанна была окружавшая меня картина роскошной растительной и животной жизни тропиков.

Там немыслимо одному человеку охватить всю сложность взаимоотношений хотя бы на поверхности какого-нибудь квадратного метра. Потому там не чувствуешь и ответственности, что упустил, забыл, не заметил чего-нибудь, заслуживающего внимания. Но здесь, на Галапагосских островах, отчаяние овладело мной по другой причине. Острова эти уединены, жизнь на них сравнительно скудна, и при наличии времени, внимания и уменья наблюдать имеется полная возможность для одного человеческого ума постичь, распознать, распутать все сложные соотношения между животными, растениями и окружающей неорганической природой. Научные экспедиции не раз уже посещали этот архипелаг с тех пор, как Дарвин побывал здесь восемьдесят восемь лет тому назад. Одна из них оставалась здесь в продолжение шести, другая же – восьми месяцев. Специалисты-ученые уже наблюдали, коллекционировали, описывали здесь тысячи животных и растений. Таким образом я имел возможность пользоваться обширным запасом уже накопленных научных сведений. Но вместе с тем я знал, что кратковременное мое пребывание исчислялось днями, почти часами, и часть этого времени уйдет непременно на сон, на питание!… Этот недостаток времени и вызывал мое отчаяние. Взор мой скользил по расстилавшемуся передо мною обширному острову, по целым километрам возвышенностей, упиравшихся в неисследованные вулканы в центре, высотой в несколько километров. В данный момент они были заслонены от наших глаз дождевой завесой, за которой, быть может, скрывались неисчислимые чудеса.

Первая прогулка по неизведанной местности в новой стране – нечто особенно привлекательное, увеличивающее ценность жизни, а в такой стране чудес, как эта, первые шаги столь обильны новыми впечатлениями, что описать их в стройной последовательности почти невозможно. И хотя во время моей первой прогулки по Индефетигеблю меня охватили самые разнообразные впечатления, тем не менее они вспоминаются с удивительной ясностью.

Еще не достигнув берега, кто-то из нас направил свою фотографическую камеру на плававшую у наших ног маленькую уточку, совершенно ручную, и от волнения нажал затвор, не удалив матового стекла. Затем мы вытащили на берег всю нашу кладь и растянули большой холщовый шатер: это было наше главное убежище, дававшее тень для работы художников.

Совершенно случайно мы высадились в самой красивой бухточке побережья, – мы ее назвали потом Гаррисоновой бухтой. Это был кусочек берега полулунной формы с белым песком и с рифами из окаменелой лавы на каждом конце; он обрамлял кристально чистую изумрудную лагуну. Два высоких сухих куста одиноко торчали из песка, служа удобными вехами, видимыми издалека. На мягком белом песке всюду были разбросаны во множестве раковины, каких я не видывал с детства, когда, бывало, выменивал на них, как на драгоценности, птичьи яйца и картиночки. Их было здесь такое изобилие и они были так красивы, эти изящные башенки, конусы, двустворчатки и спирально завитые раковинки, что невольно я опустился на колени и жадно собирал их.

Занимаясь этим делом, я взглянул вверх и вдруг увидел почти над самой своей головой четырех птиц – пару устрицеедов и пару галапагосских чаек, – внимательно следивших за мной. Они были так доверчивы, что, очевидно, принимали меня за морского льва, но, должно быть, за не совсем обыкновенного: это можно было заключить из их сосредоточенного наблюдения.

Устрицееды, живущие на Галапагосских островах, тождественны с таковыми Нижней Калифорнии: у них тоже белое с черным оперение и красные клювы; чайки же, благодаря своей густой серо-коричневой окраске, казались изящными живыми кусочками вулканического пепла: это исключительно галапагосский вид, не встречающийся нигде более. За все время нашего пребывания в Конвейском заливе эти две птицы были нашими неизменными спутниками. Как только мы появлялись на берегу, они нас встречали и бегали взад и вперед по берегу, разглядывая нас с неослабевающим интересом и следя за нашими занятиями.

Временами показывалась и другая пара чаек, но эти первые четыре птицы были, очевидно, неоспоримыми владельцами Гаррисоновой бухты. Когда мы принимались тянуть невод, их воодушевление доходило до крайних пределов. Они подпрыгивали вверх и вниз, когда рыба начинала перескакивать через край сети, и с невероятной жадностью поедали лакомые кусочки, которые мы им бросали. Не успев еще проглотить рыбку, хвост которой торчал у чайки из клюва, она уже готовилась схватить другую рыбешку, бившуюся на песке у ее ног.

Когда мы появлялись на берегу с одними лишь мольбертами, ружьями и фотографическими аппаратами, чайки ограничивались молчаливым наблюдением; зато стоило им только завидеть длинные колья сети, торчавшие из лодки, как они тотчас же их узнавали и принимались приветствовать нас своим раскатистым хохотом; устрицееды же бегали по берегу с поднятыми крыльями и сочувственно гоготали.

Итак, в свое первое посещение я стоял на коленях и жадно рылся в песке. Новой находкой было для меня бесчисленное множество толстых игл морских ежей, пурпуровых и желтых, по-видимому, не поддающихся разрушению от времени. Позднее на острове Тауэр я нашел, что расщеплехвостые чайки строят свои гнезда из этих коротких, палочкообразных игл, употребляя сотни их для каждого гнезда.

А вот и еще находка: замечательно красивый панцирь огромного тропического омара. Каждая его частица представляет собою тончайшую художественную резьбу изумительных тонов и красок. Когда этот представитель ракообразных погибает и когда различные моллюски, рыбы и черви покончат с его мясом и внутренностями, то опустевшая скорлупа его выбрасывается волнами на берег и разбивается о лаву. Рассыпанные по песку мелкие частицы ее в виде миллиардов кусочков художественной мозаики поражают глаз разнообразием красок и тонкостью скульптуры.

С побережья бухты я отправился вверх по песчаному кряжу и очутился сразу в совершенно иной местности. Песка уже не было нигде, а взамен его был совершенно выжженный грунт. После первых часов ходьбы у меня составилось уже представление о типе местности и растительности, в общем одинаковой на всех островах. Хотя обилие растительности было и не всюду одно и то же, но прибрежные низменности были везде одинаковы: всюду сухая и пустынная зона окружала возвышенную, центральную и более влажную область.

Уже после получасовой ходьбы я смог достаточно уяснить себе, почему промышленниками остров никогда не был использован, а посещался лишь пиратами, загонявшими сюда свои суда для починки их на берегу, голодающими китоловами да учеными исследователями, и то на елико возможно короткий срок.

Мне стало также очень скоро понятно, почему внутренность Индефетигебля осталась до сих пор неисследованной. Как и на большинстве других островов, низменная область представляла собой сплошной затвердевший вулканический пепел, испещренный множеством бездействующих, остывших кратеров; редкая растительность, пробивающаяся там и сям в трещинах и расщелинах, существует лишь при условии неустанной борьбы за влагу. Каждый шаг по скользкому вулканическому стеклу, звенящему, как металл, требует осторожности, иначе вы рискуете упасть на кактус или иное колючее растение. При малейшем неловком движении ноги острые, как бритва, края застывшей лавы могут разрезать вам обувь. Изредка встречается подобие луга, являющегося своего рода оазисом. Тут вязкая красная вулканическая глина позволила развиться довольно густому покрову сухой травы.

Однако стоило сделать десяток шагов по этому лугу, чтобы тотчас же с него свернуть и идти лучше по грудам острой лавы. Дело в том, что при малейшем прикосновении к этой траве из нее сыпалось громадное количество семян, покрытых густыми волосками, – они впивались в одежду и в кожу наподобие сотен рыболовных крючков. Когда же такое семечко попадало под платье, то удаление его сопровождалось кровотечением и из пальцев и из тела, притом обычно частица его обламывалась и долго еще давала себя знать. Я никогда не встречал более неблагоприятных условий для ходьбы.

Индефетигебль имеет округлые очертания, и в поперечном сечении протяжение его – около 40 километров. Он повышается очень постепенно, а центральный его кратер достигает высоты в 660 метров и более. Ходят слухи, что в этом центральном кратере есть пресноводное озеро, однако ни один исследователь не подымался выше 300 метров и не приближался к центру этого острова. За недостатком времени и за невозможностью организовать доставку провианта и воды мне удалось пройти не более 8 километров. Проникая внутрь острова, я был окружен холмами и скалами, образованными из звонкого вулканического стекла, продукта деятельности вулканов. Гигантсткие кактусы протягивали вверх свои мясистые, овальные листья, также и кое-какая более низкая растительность ухитрялась каким-то образом завоевывать себе место в расщелинах лавы и добывала питание для своих корней из скудной вулканической пыли и пепла. Среди местной флоры преобладали два сорта растений; колючие растения и растения с толстыми, мясистыми листьями и стеблями. Вся же прибрежная зона почти бесплодна и пустынна. Период дождей, да и то весьма умеренных, длится всего два – три месяца, благодаря чему там легко могли выдерживать лишь растения, содержащие влагу в своих тканях, как, например, кактусы. Что же касается колючих растений, то, хотя большинство из них так давно уже существует здесь, что они стали местными, галапагосскими видами, все же они не утратили своего колючего наряда.

В различных описаниях этих островов много говорилось о бесплодности береговой полосы, и я был крайне изумлен, увидев всю эту местность зеленеющей и большинство растений в полном цвету. Но когда я ближе присмотрелся к этой зелени, то убедился в обманчивости ее маскарадного наряда. Лишь концевые побеги и ветви были покрыты листвою, но так как кустарник преимущественно разростался вширь, создавалось впечатление обилия зелени. Раздвинув же зеленый на вид куст, не трудно было убедиться в полной оголенности веток и стволов, побелевших за время бездождия под лучами солнца и на первый взгляд помертвевших; глубоко под корой они сохраняли однако искру жизни, готовой воскреснуть в следующий сезон дождей, через семь – восемь месяцев.

Оболочка, предохраняющая растение от жары и засухи в течение остальной части года, столь герметически непроницаема, что даже новые дожди не могут ее смягчить. Только лишь верхние ветки доступны внешнему влиянию, и в них-то и проявляется вся жизненная энергия растения.

Пробираясь среди более высоких растений, мне казалось, что я иду среди мертвого леса, украшенного лишь пучками листьев. Однолетние же растения, конечно, были сплошь зеленые, – они растут тут с невероятной быстротой. Вернувшись на берег, я заметил, что многие из мелких растений уже успели за это время расцвести и увянуть.

Период дождей, да и то весьма нерегулярных, длится на островах от января до апреля, и хотя в тот год сезон был запоздалый, но уже в начале апреля он видимо приходил к концу. Желтый тон преобладал в окраске цветов на острове: в бледных типичных цветах кактуса и акации, в нежных цветках с пурпуровой сердцевиной дикого хлопка, а также в цветках древовидного кустарника кордии. Как ни странно, но это были единственные крупные цветы среди всей растительности острова.

При нервом моем вступлении на песчаный берег меня приветствовали местные птицы Индефетигебля: три пересмешника, быстро побежавшие мне навстречу. Один из них тотчас же начал петь, и все трое разглядывали меня с большим любопытством. Всякий видавший этих птиц в садах штата Вирджинии, встретив их здесь, узнал бы в них американских дроздов: те же игривые манеры, слегка приподнятый хвост с яркими крапинами, коричневато-серое оперение, мутно-белое внизу, и темные крылья. Несмотря на отсутствие белых перьев на крыльях и на черный оттенок передней части головы, эти островитяне, казалось, хотели замаскировать свое происхождение; они, однако, выдавали себя при первых же звуках голоса. Это был тот же тембр, то же попурри из всевозможных нот, мягких и резких, характерное для всех пересмешников.

Прежде всего я был изумлен и очарован их доверчивостью. Это были две взрослые птицы и птенец с крапчатыми оперениями; последний спокойно подошел и клюнул сырую песчинку с моего башмака.

Я медленно шел вперед, сопровождаемый этими двумя птицами. Взлетев на ближайший куст, они стали тщательно всматриваться в мое лицо. Куст был поистине достоин этих странных островов: весь покрыт бесчисленными колючками вместо листьев. Человеческая рука не могла бы нигде прикоснуться к ним безнаказанно, но это не мешало пересмешникам перепрыгивать с ветки на ветку, как по бархатной листве.

Научное название этих черноухих пересмешников – Neso-mimus melanotis. Первое, что меня в них поразило, это – быстрота и легкость, с которыми они передвигаются по земле. Я видел их чаще ходящими и бегающими, чем сидящими на кустах. Охотясь за мухами, они перепрыгивали всякие препятствия, при чем даже не расправляли крыльев.

Они были значительно мельче наших американских дроздов, но клюв и ноги галапагосских птиц более развиты, чем у тех. Благодаря тому, что на островах нет крупных деревьев, что насекомые главным образом ползают по земле, а ягоды растут в песке или на самой лаве, а также благодаря близости океана, птицам незачем высоко или далеко летать. Вот единственная причина изощренности в быстром передвижении по земле. Неровность грунта и скудость фауны насекомых затрудняют добывание пищи; вследствие чего клюв птицы выполняет сложное назначение: им они добывают пищу в трещинах лавы, расщепляют мелкие ветки, раскалывают скорлупки крабов и моллюсков и даже обрывают хвосты мелким ящерицам. Все это мне самому приходилось наблюдать. Итак, не касаясь теории причинности и следствия или естественного отбора, факт остается тем же: эти птицы по своей структуре значительно отличаются от континентальных дроздов, прекрасно приспособлены к добыванию пищи и потому благоденствуют на островах. Нагляднее можно представить себе эти изменения в ногах и крыльях пересмешников, если допустить, что у человека при изменении условий существования руки укоротились бы на пять сантиметров за счет удлинения ног на двенадцать сантиметров.

Прибрежная растительность острова Индефетигеблн: кактусы, кустарники, бурсеры и кордии.

Любопытнее всего, что, не вдаваясь в точную характеристику как этих, так и других галапагосских птиц, невольно путаешься в определениях, если отыскиваешь их прямое родство. Несомненно, что здесь мы имеем некогда живших птиц на материке, вероятнее всего, вдоль побережья Пала-мако и Коста-Рики, и впоследствии ставших обитателями большого Галапагосского острова. Последний же, в свою очередь, вследствие оседания превратился в ту группу вулканических островов, на которых до сих пор продолжают жить представители рода Nesomimus, начав уже слегка различаться между собою. Тут, вероятно, действуют причины иные, чем те, которые вызвали общее родовое сокращение крыльев и удлинение ног, и причины эти не столь существенны. Связаны ли они с внутренними органическими изменениями или же с внешними условиями, трудно определить как бы то ни было, но мы имеем здесь пример эволюции в трех плоскостях.

Я бросил моим пересмешникам несколько крошек хлеба, как это, вероятно, делали за сотни лет и до меня различные пираты, посещавшие острова. Птицы тотчас же подлетели к самым моим ногам и преспокойно стали клевать хлеб.

Когда я углубился внутрь острова, ко мне присоединилось другое семейство таких же птиц.

Они держались близко, перепрыгивая с куста на куст и оповещая других птиц громкими, резкими криками на высоких нотах.

Каждая птица подлетала сразу на очень близкое расстояние, вглядывалась в меня умными, живыми глазами и тотчас же опускалась на землю возле меня; затем следовал первый крик, уже слышанный мною и выражавший некоторую тревогу и сомнение,

Неожиданно я почувствовал легкий толчок и царапанье когтями по моему шлему. Подняв руку, я коснулся оперенной ноги и увидел короткоухого филина, чуть было не севшего мне на голову. Отлетевшие на некоторое расстояние пересмешники внимательно следили за новым пришельцем, издавая при этом короткий шуршащий звук крыльями. Этого звука мне больше потом никогда не пришлось слышать, так как я никогда больше не видел пересмешников в состоянии тревоги или испуга, но даже и теперь в их движениях не было явного страха перед этим хищником. В другой раз я видел, как маленький желтогрудый подорожник ударился головой о ветку, спасаясь от соседства филина. Я предполагал, что последний питается кузнечиками и крабами, но в местах, где гнездятся филины, я находил скелеты мышей, мелких птичек, ящериц и остатки громадных стоножек. Этот филин (Asio galapagensis) -прирожденный островной житель; в сущности же он мало чем отличается от других типичных видов, встречающихся во всех частях света. Он изменился лишь в том отношении, как и пересмешники, т. е. имел большой клюв и сравнительно короткие крылья.

Галапагосский пересмешник (Nesomimus melanotis).

Мой новый знакомец, филин, отлетев метра на два, уселся на глыбе лавы и глядел своими желтыми круглыми глазами, немигающими даже при ярком дневном свете; я поднялся в гору на один – два метра, но он снялся и беззвучно улетел, точно сделанный из ваты. Затем он снова сел, а пролетавший в это время кузнечик упал тут же на землю, ударившись об его грудь. Филин, не долго думая, схватил несчастное насекомое и беспощадно его уничтожил. Когда же хищник снова поднялся, то неожиданно появившийся пересмешник принялся клевать оброненное филином крыло кузнечика. Все эти явления, на первый взгляд такие незначительные, производят однако огромное впечатление, – в них отражается жизнь островов, полная случайностей и неожиданностей на каждом шагу.

Не успел я миновать открытый песчаный берег, как мне стали попадаться под ноги мелкие ящерицы тропидуры. Как пересмешники искоса поглядывали на филина, так и ящерицы несколько остерегались пересмешников, которых, во всяком случае, они боялись больше, чем меня. Когда же я пополз на четвереньках, то мог почти дотрагиваться до них руками. Эти ящерицы, от четырех до четырнадцати сантиметров длиною, были окрашены в цвета, присущие островам. Серовато-черный и огненно-пепельные тона преобладают в этой местности, где каждый холм представляет собой потухший вулкан и где каждая тропинка – не что иное, как застывший поток лавы, а растительность пробивается среди туфа и вулканического пепла. Самцы этих ящериц – серые с коричневой спиной, покрытой черными крапинами и полосами. На шее и брюшке смесь розового, красного и густо-черного цветов. У самок же преобладают коричневые тона, и только на голове, плечах и боках ярко огненные крапины.

Ящерицы то и дело шмыгали взад и вперед, выползая из трещин лавы и опасливо поглядывая на летающих птиц.

Будучи до нелепости доверчивыми, они взбирались на все наши вещи. Если мы их преследовали, они самым нахальным образом останавливались, почти давая до себя дотронуться, но затем, вдруг охваченные смущением, начинали мотать головой, усиленно раздувая свой красный зоб. Будучи пойманы, они философски мирились со своим заключением, занимались ловлей мух или же спокойно принимали их из наших рук. Ночью эти ящерицы предпочитают зарываться возможно глубже в песок, вместо того, чтобы укрываться где-либо под нависшим камнем. В небольшой клетке с полдюжины таких ящериц может свободно зарыться в песок, не оставив даже видимого следа на его поверхности. Если же их оттуда выкопать, они долгое время остаются сонными, прежде чем окончательно откроют глаза и поймут, в чем дело.

Пересмешник на гнезде.

Эта порода ящериц, встречающаяся на Индефетигебле, известна в науке под названием Tropidurus albertnarlensis. На остальных островах было найдено еще семь других видов ящериц этого рода, при чем расселение их произошло совершенно аналогично расселению дроздов пересмешников.

Хотя я все больше и больше убеждался в том, что Галапагосские острова были некогда соединены с материком, меня все же интересовал вопрос о возможности вторичного расселения видов этих ящериц с острова на остров. Дважды я находил их забравшимися в нашу лодку, вытащенную на берег. Когда мы стали отчаливать, одна из ящериц убежала, другая же продолжала оставаться до самого нашего прибытия на яхту. В другом случае три ящерицы из пойманных нами убежали из клетки на корабле, и две из них появились лишь через двенадцать дней, когда мы были далеко в открытом океане. Это указывает на возможность случайных переселений их с одного острова на другой на каких-либо плавающих предметах.

Ящерицы эти хорошо переносят неволю, довольствуясь лишь несколькими мухами в день.

Однажды я подкрадывался ползком к первой виденной мною ящерице, чтобы ее сфотографировать, но она оказалась до такой степени непугливой, что почти влезла на мой аппарат. Пока я ожидал, чтобы она отошла в сторону, я заметил, что почти у самых моих ног появился самец и при виде красногрудой самки, гревшейся на солнце, стал с азартом качать головой. Затем он подполз несколько ближе и продолжал кивать, но тут самка приподнялась на своих черных лапах, выпрямивши их, как палки. Изогнув спину дугой, она стала надуваться до неузнаваемости и брызнула слюной в своего поклонника. Бедняга повернулся, небрежно поймал муху и с печальным видом удалился. Мне никогда не случалось видеть у животных такого внезапного превращения и более ярко выраженного нерасположения.

Бродя среди полумертвой растительности острова, я взбирался на скалы из лавы, спускался в овраги, перепрыгивал глубокие трещины, не взирая ни на какие препятствия; оста- навливался я лишь тогда, когда натыкался на ужасающие колючки кактусов или когда из-под ног сыпались камни.

В одном месте, заметив на расстоянии десяти метров высокий и своеобразно изогнутый куст, я направился к нему, считая шаги и приблизительно измеряя расстояние. При мало-мальски нормальной почве и растительности я мог бы добраться до куста, пройдя расстояние в десять шагов в несколько секунд. Но, встретив непреодолимое препятствие в виде барьера из старых кактусов и двух вулканических расщелин, я был вынужден сделать обход к югу, прежде чем добраться до последнего спуска. Для этого путешествия понадобилось уже восемьдесят три шага, при чем, чтобы пройти это расстояние около 50 метров, потребовалось две минуты.

Ящерица тропидур (Tropidurus albermarlensis). Самец.

Продолжая свой путь на запад, я дошел до берега, где на скале из лавы старая черная морская ящерица грелась на солнце; неподалеку от нее стояла голубая цапля в оперении, свойственном периоду гнездования. На первый взгляд она сильно напоминала нашего американского, северного сизого журавля, но совершенно не обнаруживала его пугливости. Она подпустила меня на расстояние трех метров и лишь тогда снялась и медленно улетела. Эта своеобразная птица довольствовалась точно определенным пространством – около 500 метров по берегу и по лагуне: мы ежедневно видели ее именно в этих пределах. Прежде чем я успел отдать распоряжение нашей команде щадить и не уничтожать никаких живых существ на острове, один из высадившихся на берег матросов успел палкой подбить ей крыло и доставить ее на яхту.

Избрав себе местопребыванием корму корабля, цапля появлялась на средней палубе только для получения воды и рыбы. Дня через два птица стала до того ручной, что гонялась всюду за нашей общей любимицей обезьяной и постоянно попадалась нам под ноги, так что пришлось устроить для нее загородку. Так она продолжала оставаться у нас, и, когда мы снялись с якоря в поисках пресной воды, цапля вместе с нами побывала на острове Джемса, на Аль-бемарле и Чатхам. Когда же мы снова вошли в Конвейскую бухту, наш Винсент (так мы прозвали цаплю), неожиданно расправив крылья, грациозно и медленно полетел над водой к своим излюбленным местам.

Дальше дорога в глубь острова шла сквозь барьер из мангровых зарослей по лагуне, полной зеленой тины. В другой раз здесь мне попались утки, но теперь их не было видно на воде. Но вот неожиданно взвились четыре гудзоновские каравайки и пара долгоногих зуйков и стали кружиться над водой. Каравайки с характерным жалобным криком скоро улетят к берегам Аляски, своей летней резиденции, за 10 тысяч километров к северу. Зуйки мало отличались от своих континентальных сородичей, хотя были оседлыми жителями острова. Самка делала вид, что у нее сломано крыло, и надо думать, где-нибудь неподалеку укрывалась семейка ее желтоперых птенцов.

Всего удивительнее однако было то, что обе эти породы птиц характерно отличались от большинства других галапагосских пернатых своей чрезвычайной пугливостью и робостью. Нимало не смущаясь их криком и громким хлопанием крыльев, другие птицы по соседству, казалось, не только не боялись нас, но, наоборот, подлетали очень близко, садились на ближайшие кусты и внимательно к нам приглядывались. За время моего пребывания здесь я глубоко оценил значение как физиологических, так и психологических особенностей их.

Ящерица тропидур, самка, не похожая на самца по окраске.

Мне кажется, что следовало бы разделить галапагосских птиц на две группы: улетавших и не допускавших нашей близости и тех, которые добровольно подлетали к нам, принимая нас за друзей. Такое деление могло бы наглядно и точно отграничить сезонных, мигрирующих птиц, а также сравнительно недавних пришельцев, мало изменившихся и по внешности и по своему характеру, от птиц, происхождение коих относится не только ко временам соединения всех

Галапагосских островов между собою, но и к периоду связи их с материком Центральной Америки.

Крохотная полянка, покрытая красным песком, приютилась между лагуной и рифом из лавы, а в центре ее красовалось овальное заграждение из двойного ряда глыб базальта, за которым, вероятно, скрывалась старая Могила какого-нибудь моряка или китолова, погибшего вдали от родины, а быть может, и пирата, спасшегося от руки палача.

Встревоженный криком караваек, галапагосский мухолов (Myirchus magnirostris) вспорхнул с отдаленного куста дикого хлопка. Он принадлежал к тому же роду, что и наши американские хохлатые мухоловы, и, хотя был всего в две трети их роста, тем не менее сохранил все родственные им черты.

Если доверчивость галапагосских птиц вообще была удивительна, то бесстрашие этого крохотного мухолова поистине поражало нас. Едва успел я отойти на несколько шагов и навести на него свою зеркальную камеру, как он неожиданно подлетел к самой линзе и принялся долбить клювом ее медную оправу. Куда бы я ни шел, всюду на островах меня сопровождали эти мухоловы, хотя и в меньшем количестве, чем пересмешники. Они смело садились на ближайшие кусты то-и-дело взъерошивая хохолки и разглядывая меня своими блестящими умными глазками.

В продолжение получаса первый мой знакомец вместо того, чтобы заниматься ловлей мух, следил за каждым моим движением. Он дважды нарушил свое созерцание, оказав мне услугу поимкой беспокоивших меня двух маленьких оводов. Эти насекомые (Tabanus vittiger), несмотря на свой малый размер, порой изрядно нам докучали.

На мой писк, подражавший голосу молодых птиц, тотчас же прилетели два пересмешника и уселись на ближайшем камне, доставив мне тем удачный момент для фотографирования. Но заметив под кактусом стебелек засохшей травы, они тотчас же позабыли о моем присутствии. Тут я имел возможность наблюдать их поистине удивительные способности бегать. Видимо, они начали вить себе гнездо в кустарнике и к нему-то поминутно совершали свои рейсы,

Схватив соломинку, мухолов сначала бежал вдоль берега, не раскрывая крыльев, затем частью прыжком, частью летом поднимался к дуплу на высоте трех метров от земли; обратный свой путь мухолов совершал тем же способом. Сделав обход, одна из птиц совершенно легко и свободно пролетела над землей, как бы желая продемонстрировать мне, что не утратила эту способность, но в остальных случаях мухоловы скорее походили своим поведением на подорожников.

Казалось предательством воспользоваться доверчивостью птиц и лишить их свободы. Но мы все же побороли свое мягкосердечие, и три пойманные нами мухолова покорно примирились со своим заключением в просторных клетках с прекрасным кормом и уходом. Теперь, после долгих месяцев пребывания в зоологическом саду, они остались такими же ручными и здоровыми, как и на своих родных кустах или, вернее, колючках.

Я побрел обратно вдоль берега Гаррисоновой бухты, где мягко набегали на берег волны прилива, сглаживая сохранившиеся еще от поисков за раковинами следы моих рук на песке.

Над самой моей головой кружился пеликан, почти касаясь моей шляпы и обмахивая меня своими большими крыльями. Он опустился на небольшом расстоянии от меня, то-и-дело запрятывая клюв в перья шеи и внимательно наблюдая первое встреченное им в своей молодой жизни человеческое существо.

В этот момент громадный кузнечик ударился о стенку расставленной нами палатки, и мне удалось его схватить. Научное его название Schistocerca melanocera. Весь испещренный голубыми, красными и желтыми крапинками, он представлял собой одно из самых красивых насекомых, виденных мною на этих островах. Дальше, взобравшись на узкую скалу из лавы, я обнаружил крупную многоножку, окрашенную в ярко-красный и черный цвета, но она успела скрыться в глубокую расщелину. Всюду по побережью за мной бежали по песку устричники и чайки, очевидно, не подозревая, что человек мог употреблять смертоносное оружие ради спорта.

Этим заканчивается мой рассказ о тех мелких событиях, которых я был очевидцем в мою первую экскурсию по Галапагосским островам, событий очень незначительных в словесной передаче, но для меня полных живого интереса. Я не встретил тогда ни огромных зверей, ни ядовитых змей, не испытал никаких опасных или необычайных приключений. И все же я ощутил такую атмосферу таинственности, такое чувство полной непонятности всего происходящего перед моими глазами, что если мне, быть может, и не удалось этого передать достаточно наглядно в предшествующих строках, я сам лично все же никогда не забуду этих первых впечатлений!

Яхта „Нома” на якоре у острова Джемса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

НА ОСТРОВЕ ЭДЕН

Бросив якорь в Конвейской бухте на северо-западном побережьи Индефетигебля, мы нашли наше новое пристанище идеальным во всех отношениях. С севера высились зубчатые контуры острова Джемса, казавшегося с этого расстояния еще более пустынным и громоздким, чем другие острова. Последние вулканические извержения происходили как-раз на этом острове, и мы ежедневно с интересом следили за всякими признаками дыма или огня. В тумане с запада виднелся Альбемарль, но нас более интересовали ближайшие окрестности: остров Гай-Фаукс, возвышавшийся почти прямо перед нами, и западнее всего, на отдалении полумили, маленький остров Эден. Последний был назван очень удачно[1]: многие из первых наиболее ярких впечатлений сложились за время нашего пребывания на его склонах и берегах. На карте он отмечен лишь крохотной точкой – миниатюрный островок всего в полмили по диагонали; тем не менее он, как и другие острова архипелага, имеет несколько правильных кратеров. Фактически весь этот островок представляет собой третью часть огромного, погруженного в море вулкана с небольшими кратерами по склонам и на берегу.

[1 Эден – рай.]

На рассвете второго дня по прибытии на Галапагосские острова мы выехали втроем на маленьком моторном катере и высадились на берег Эдена, усыпанный голышами. Вся внутренняя часть Конвейской бухты так хорошо защищена, что лишь легкая рябь ритмически набегает на берег, покрытый обкатанными осколками лавы.

Непосредственно у самого берега высились отвесные скалы с вырисовывающимися правильными барельефами базальтовых колонн; они раскалывались при первом прикосновении на громадные плоские осколки с заостренными краями, которые могли бы служить готовыми топорами для пещерных жителей. Выше, за чертой наивысших приливов, голыши сменились громадными глыбами черной лавы, местами гладкой, местами же режущей подошвы сапог. Опустившись на колени, я с любопытством наблюдал за движениями крупного моллюска. Он медленно полз по скале, волоча на себе винтообразную раковину желтого цвета с красными пятнами; она то была погружена в воде, то выставлялась наружу.

Но вот, неожиданно до моих ушей долетел хриплый рев и странное фырканье. Быстро вскочив на ноги, я увидел впервые на расстоянии каких-нибудь двух метров от себя южного морского льва. Он был совершенно самобытен в своих приемах, которых мне позднее никогда не пришлось наблюдать у его сородичей. Вероятно, приняв меня за другого морского льва, но скрюченного и безобразного, он приступил к атаке. В первый момент я ретировался и не на шутку струсил; но затем, вспомнив, что храбрость – залог безопасности, я набрался смелости. Морской лев с ревом плескался в воде, то готовясь наброситься на меня, то снова отплывая на несколько метров; затем изогнув спину, он одним прыжком нырнул в воду в моем направлении и опять, высоко взметнувшись и выпрыгнув на воздух, отплыл на безопасное расстояние. Тут я решил выпрямиться из своей согбенной позы и тотчас же увидал, как убывала храбрость страшного зверя. Его громкий рев прозвучал многократным эхом среди скал, и он погрузился в свою стихию. Но вот, хитрыми отступлениями мне удалось убедить соперника в моем намерении покинуть поле битвы, – он снова вынырнул и сразмаху выбросился на берег. Тогда я, в свою очередь, решил перейти в наступление и, прежде чем он успел опомниться, схватил его за задние плавники, Мелкие голыши полетели во все стороны, фонтаном поднялись брызги воды, и она закипела морской пеной, когда обезумев от ужаса, он стал извиваться, шлепаясь о камни. Он вырвался и уже больше не решался появляться близ берега. Мне впоследствии случалось не раз сталкиваться с его сородичами, но они никогда однако не пытались на меня нападать. Очевидно, этот экземпляр был единственным в своем роде по храбрости.

На побережье мы натыкались на бесчисленное множество ярко-красных крабов, составляющих неотъемлемую принадлежность Галапагосских островов. Это были мои старые знакомцы, встречавшиеся мне много лет тому назад на Кубе и в Мексике, а также на скалах острова Святого Фомы и Ямайке. Нигде однако я не видел их в таком изобилии и таких ярко-красных оттенков, как здесь, на фоне черной лавы. Растянувшись на отлогом склоне скалы, я наблюдал, как плавно покачиваются далеко внизу подо мной щупальцы многочисленных морских анемон. Вдруг, совершенно неожиданно вся скала стала как бы покрываться красной пеленой; откуда ни возьмись, появилась целая армия крабов. Стукаясь своими скорлупками, они в страхе выпускали пузырьки слюны и в своей поспешности ползли прямо на меня.

Скоро обнаружилась и причина их паники: это была маленькая серая цапля (Butorides sundevali) с коротким хвостом, очень похожая на нашу северо-американскую цаплю, только иначе окрашенная и более крупных размеров. Возможно, что этим цаплям легко живется здесь на островах, и потому они фактически на две трети превышают в размерах и весе своих континентальных собратий.

Цапля с некоторой подозрительностью следила за мной, потряхивая своим хвостом, но вдруг напала на краба, схватив его за ногу с клешнею. Краб эту ногу тотчас же сбросил. Отлетев на ближайшую скалу, цапля раздолбила клювом крупную часть отнятой у краба конечности и быстро ее проглотила. Немного спустя она снова повторила нападение и снова без труда добыла ногу краба. Я наблюдал и на других островах такой способ питания цапель, при чем, надо сказать, они вполне обеспечены пищей; с другой стороны, у краба утраченная конечность всегда вновь вырастает и потому он расстается с ней без всякого ущерба.

Вокруг крутых утесов и близ пещеры, которой заканчивался берег, кружилась стая пурпурно-красных галапагосских стрижей (Progne modesta). Они меньших размеров, чем стрижи материка, с меньшим количеством белых перьев и живут малочисленными колониями на многих островах архипелага. Дарвин наблюдал их на острове Джемса, а задолго до него еще старые пираты называли их в своих путевых записках „островными ласточками", – эти птицы на мгновение переносили их мысленно к песчаным берегам Англии или к родным кровлям Франции.

В стайке было семь взрослых птиц и один птенец, стремительно кружившиеся и чирикавшие на свой своеобразный лад. Они то и дело подлетали к обрыву скалы, и я догадался, что там были их гнезда. Оказалось, и на самом деле гнезда находились в расщелинах и трещинах скал, при чем одно из них было приблизительно на высоте шести метров; после ряда акробатических упражнений на импровизированной лестнице мне удалось до него добраться. Там я увидел старую птицу и быстро выпорхнувшего и исчезнувшего из вида вполне оперившегося птенца. Продолжая взбираться выше, я каким-то образом своротил огромную глыбу скалы, чуть было меня не задавившую; посмотрев вверх, я увидел еще одного вылетавшего птенца, который на этот раз почти что упал мне в руки, но, во время оправившись, полетел с поразительной уверенностью над водой, огибая ближайшие скалы.

Карабкаясь далее вверх по скале, я наблюдал, как уставшая до изнеможения птичка упала в воду и, порхая по поверхности, добралась до берега. Но ей не посчастливилось: ее схватил здесь огромный красный краб. В поднятых высоко клешнях он крепко держал свою добычу и полз вверх по откосу скалы, сопровождаемый на почтительном расстоянии своими завистливыми собратьями. Решив, что на сегодняшний день несчастный птенец пережил достаточно волнений, я во-время успел отбить его почти неповрежденным из клешней хищника.

Спустившись на берег и продолжая наблюдать стрижей, я был очевидцем следующей интересной сцены. Над скалой порхала ярко-желтая бабочка, ее стал преследовать стриж; в попытке ускользнуть от врага бабочка то опускалась к воде, то снова летела к берегу, то спиралью вздымалась вверх. Она казалась кружащимся в воздухе лоскутком желтой ткани; в конце концов несчастное насекомое попало в клюв стрижа; он с минуту носился с ней над водой, пока в его пасти не исчезли желтые крылышки.

Заинтересованный этим первым наблюдением, я стал следить за дальнейшими подобными примерами. Должен сказать, что мне впервые пришлось видеть птиц, питающихся главным образом бабочками. Не прошло и трех минут, как другие стрижи охотились уже за красной бабочкой, которую им, впрочем, не удалось поймать. В течение последующих двадцати дней, проведенных мною на островах, я уже мог насчитать тринадцать примеров такой охоты на бабочек. Все это совершенно противоположно тому, что мне приходилось наблюдать в других местах. По моим наблюдениям, птицы редко охотятся за бабочками, а здесь, на островах, где такая масса летающих кузнечиков, которые могут служить превосходною пищею, это совсем непонятно.

Но этим не кончились мои наблюдения над стрижами, В их поведении, как нельзя более ярко, сказывается своеобразие жизни на этих островах. На каждом шагу возникали передо мной новые проблемы, безнадежно неразрешимые для натуралиста, располагающего таким ограниченным запасом времени для наблюдений.

Я добыл стрижа, сидевшего в гнезде, где находился неоперенный птенец, и принял его за самку, хотя тут же порхал поблизости и другой родитель, с чрезвычайно блеклым оперением. Вскрытие показало, что птица эта была самцом, обнаружившим полное развитие приспособлений для насиживания, хотя по оперению он не достиг еще и второго года жизни.

Две недели спустя на острове Дафнэ я подстрелил другого самца, также насиживавшего и тоже с оперением молодой птицы. Это были первые примеры совершенной необычности условий жизни на Галапагосских островах. Вскоре же я убедился, что на самом деле это – правило, и отсутствие таких ненормальностей надо рассматривать как нечто исключительное и неправдоподобное. Быть может, в соответствии с этим высиживанием в молодом оперении находится то обстоятельство, что у здешних стрижей период гнездования продолжается дольше, чем у северных их сородичей на материке. Кроме того, у них не наблюдается ежегодной миграции, так как в течение круглого года они не покидают островов. Число откладываемых ими яиц значительно уступает таковому у северных красных стрижей. По моим наблюдениям, на примере девяти гнезд, яиц бывает от 1 до 3, в среднем 1,9 в гнезде.

Тут мы видим ряд интереснейших данных о птицах, на первый взгляд совсем не отличающихся от обитателей наших северных американских полей и лесов. Несмотря на то, что эти птицы достаточно долго прожили на островах, чтобы существенно измениться в размерах и цвете, они остались такими же, как ранее; в то же время вновь усвоенный ими режим питания бабочками нисколько не повлиял на приемы полета, на цвет и размеры их добычи – желтых бабочек.

Обойдя восточную часть мыса, мы очутились в совершенно иной местности. Здесь были глубокие пещеры и трещины, а в нескольких метрах от берега – круглые насыпи, Диаметром в 3 – 3 1/3 метра. На них сидели красивые пеликаны и бакланы с ногами до того ярко-синими, что белоснежные перья на груди этих птиц приобретали лазурный оттенок. Кое-где в углублениях, среди обломков скал и в расщелинах, лежали растянувшись крупные морские игуаны. Величественно набегали высокие волны прилива и разбивались в пену о глыбы лавы. Они проникали глубоко в расщелины скал, сбегая бурлящими ручейками по ложбинкам лавы и скатываясь с клювов птиц и хвостов ящериц. Не имея возможности причалить здесь, мы высадились в прелестной полукруглой бухте, охраняемой с обоих концов огромными глыбами лавы, принимавшими на себя все удары высоких волн. Еще не успев вступить на берег, мы уже дали этому заливчику название Амблиринховой бухты, так как целые дюжины крупных игуан-амблиринхов торчали всюду на черных выступах скал, на далекой песчаной отмели или же выглядывали из густой травы.

Доверчивость галапагосского ястреба.

Наша лодка мягко врезалась в берег, и мы направились, пробираясь среди этой колонии ящериц, едва устранявшихся с нашего пути. Долго мы наблюдали этих странных животных, видимо соперничавших между собою и занятых ухаживанием за неимоверно уродливыми черными самками. Затем я увидел зрелище, о котором скажу подробнее в другой главе. Игуана, около одного метра длиной, лежала, отдыхая частью на песке, а частью на размытом водою камне; в это время крупный красный морской краб медленно взобрался ей на хвост, прополз по спине ящерицы и, уходя, стащил с нее двух клещей. Если бы мои коллеги не были очевидцами этой сцены, я бы не решился говорить о таком удивительном явлении.

Мы все более изумлялись отсутствию пугливости у всех представителей животного царства на Галапагосских островах, но крабы, впрочем, представляли собой в этом отношении исключение. Хотя мне и случалось подходить к ним очень близко, они однако всегда следили за моими движениями. При моем медленном приближении они так же медленно отступали, но стоило мне ускорить шаг, как они мгновенно убегали. Здесь, впрочем, в этой заколдованной бухте Эдена, было три краба, которые за свое бесстрашие могли бы быть прозваны „тремя мушкетерами" В то время как я сходил с лодки, самый крупный из них подошел совсем близко, как бы приветствуя меня. Его огненно-красная скорлупа ярко сверкала на солнце. Приближаясь все ближе и ближе, он комически вращал своими выпуклыми глазами, на стебельках, делая какие-то кабалистические знаки приподнятыми кверху клешнями – знаки, понятные разве только представителям его породы.

Небрежно подвигав клешнями некоторое время, он произвел целый ряд бессмысленных движений, то подымая клешни к вылупленным глазам, то внезапно их опуская. Затем следовали еще более неправильные движения и наконец нечто вроде выбивания барабанной дроби.

Дав ему подойти на расстояние трети метра, я наклонился и погладил его скорлупу. Он разлегся на песке, втянув свои глаза во впадины, и стал помахивать челюстными ножками. Я позволял себе всевозможные вольности, поднимал одну за другой его ноги, поднимал всего его с земли, ставил на голову, слегка похлопывал его по твердой спине. Очевидно, этот краб был или болен или же был каким-то идиотом среди крабов. Когда я начал медленно удаляться, он, к моему удивлению, побрел за мной, и тотчас же к нему присоединился и другой краб. Пройдя еще несколько шагов, я согнал в кучу с полдюжины обыкновенных пугливых крабов и погнал их в сторону ручной пары. Панический страх оказался заразительным, и оба мои ручных краба, смешавшись в общей толпе, обратились в бегство. Непосредственно за чертой берега возвышалась терраса красной песчаной почвы, вся изрытая норами игуан и их следами. Еще далее наблюдался покров растительности, характерной для всех островов. Здесь мне удалось видеть не мало интересного. Прежде всего я встретил безвредную змею. Она была всего 0,6 метра длиною, вся желто-коричневого цвета с продольными полосами. Так же как и ее соседи внизу, игуаны, она была совершенно ручною, позволила взять себя без всякого сопротивления в руки и спокойно свернулась на дне мешка, в который я ее положил. Оказалось позднее, что она питается жуками, кузнечиками и мелкими ночными бабочками. Эта змея принадлежит к особому роду Dromicus, в котором различается 7 отдельных форм, скорее чем 7 видов. Так же как у галапагосских пересмешников и у игуан, у этих змей замечательно чрезвычайное смешение признаков. Многие особенности, которые на континенте служат для различения хорошо обособленных видов, здесь встречаются соединенными у змей одного острова, иногда они комбинируются даже у одной особи. Мы имеем здесь замечательный пример изменчивости, как бы не имеющей никаких оснований: виды получают новые признаки и особенности, различающие их между собою, без какой-либо определенной причины, лежащей во внешних условиях среды. Интересно также, что в одной из змей я нашел два продолговатых яйца, совершенно готовых к откладке. Если на самом деле это – полное число яиц, то змеи эти являются гораздо менее плодовитыми, чем их ближайшие родственники в Центральной и Южной Америке.

Среди травы было разбросано не мало камней, и под ними я открыл не особенно богатую, но очень интересную фауну, характерную и для других островов архипелага. Тут были землистого цвета пауки, несколько скорпионов средних размеров, светлого цвета многоножки, а под небольшими осколками лавы гнездилась очень ограниченная по численности особей колония термитов. Они прорыли свои туннели на глубине многих дециметров, но царицы я обнаружить не смог, несмотря на тщательные поиски. Термиты-солдаты были очень похожи на рабочих особей с необычно удлиненным телом и двигались очень медленно, при чем не избегали света. Жуки попадались редко, из них мелкие коричневые листоеды (Pontomorus) жили в углах наполовину скрученных листьев; все же другие, включая крупных зеленых плотоядных жужелиц-красотелок, скрывались под камнями.

В большом изобилии видны были желтые цветы кордии (Cordia), дикого хлопка, кассии (Cassia), оплетенные вьюнками с белыми цветками. Над ними кружились мелкие черные бабочки и много мелких синих; кузнечики же и ночные бабочки, летающие днем, попадались всюду.

Странное, непривычное зрелище представляла собой окружающая природа. При таком обилии цветов и растительности в воздухе, согретом знойными лучами солнца, не слышалось вовсе голосов насекомых. Лишь один единственный раз как-то долетело до моего слуха слабое отдаленное пиликанье, точно первый появившийся на свет сверчок пробовал свой голос. Даже если появлялась черная пчела, она беззвучно перелетала с цветка на цветок и высасывала нектар из их чашечек; порою одиноко звучало чириканье птицы. Пассатные ветры и те беззвучно пробегали по негустой листве; как-будто бы они дули так долго и так упорно, что для этого уголка света у них уже не оставалось ни единого вздоха.

Пара пересмешников прилетела на берег и, бегая почти у самой воды, выискивала себе пищу. Издали же было слышно щебетанье и еще одного. Но вот вблизи я уловил новый звук птичьего голоса. Взобравшись на высоту 15 метров, я увидел новую птицу. В этой стране, где чувство страха было неведомо ее обитателям, я мог смело двигаться вперед. Раздвигая кусты и карабкаясь по сухой листве, я вскоре добрался до незнакомого пернатого певца, находившегося на расстоянии нескольких метров. Один из родителей заботливо кормил птенца, высвистывая несложное короткое коленце каждый раз, как приносил полный клюв пауков, добытых для своего питомца; эту птичку Дарвин назвал цертидеей (Certidea), и лучше всего оставить за ней это название, так как позднее ее относили к разным семействам и давали другие наименования. Эта веселая маленькая птичка – в очень сумрачном оперении: оно коричневато-оливковое сверху с серовато-белым брюшком.

Эден богат не только своей земной фауной: обширные лазурные лагуны его южных берегов богато населены самыми своеобразными существами. На этих лагунах мы провели в работе целый день из тех драгоценных трех недель, которыми мы располагали. Когда впоследствии нам понадобилось заняться ловлей живых морских ящериц, мы вернулись снова на этот же остров.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ОСТРОВКИ ГАЙ-ФАУКС

Неподалеку от Эдена на карте самого крупного масштаба можно увидеть две – три крохотных черных точки, которыми обозначены островки Гай-Фаукс.

Когда мы в сильный бинокль смотрели на них с палубы „Номы", стоявшей на якоре в Конвейской бухте, они представлялись нам в виде одних только величественных скал с ползающими по ним какими-то черными существами. Отчего их назвали Гай-Фаукс? Впрочем, почему бы и нет? Тот же самый вопрос можно было бы задать и относительно Америки и Шекспира, да и относительно любого из нас. Как бы то ни было, меня это название вполне удовлетворяет; главной моей заботой было снарядить лодку как можно раньше на третий день. Я направился к северо-востоку и остановился у маленького низкого островка по эту сторону главной группы островов, где мы высадились на берегу тихой бухты. Идя по узкому проходу, защищенному скалами, я увидел пять голубей, пивших воду из впадины в прибрежном камне. Это были изящные птицы с оперением светлого винного цвета. Крылья у них были черные с белым, голова сизая и лапы красные. Они продолжали пить, пока я не подошел вплотную; тогда они быстро вспорхнули и улетели.

Продолжая идти дальше, я очутился среди группы прибрежных луж, образуемых приливами. Мне бросился в глаза в одной из них красивый моллюск хитон, и, чтобы достать его, я вошел в воду и стал вытаскивать присосавшееся к камню животное. Руки мои были заняты, и голову пришлось держать над самой поверхностью воды, повернув ее вбок. Вдруг я почувствовал сильнейший толчок, и что-то теплое, гладкое, упругое коснулось моих рук. Я отскочил, и в тот момент из воды прямо предо мной показался детеныш тюленя, морского льва. Плеща по воде задними ластами и уморительно сложив на груди передние, похожие на ручки в перчатках, он необычайно выразительно смотрел мне прямо в глаза и вдруг завыл громко и хрипло. Тотчас же из-за груды громадных камней послышался густой рев, и в воде, огибая скалы, показалась, быстро плывя, самка с двумя детенышами. Увидав меня, она сразу успокоилась, так что это показалось мне даже не совсем лестным. Должно быть, она подумала: „Этот странный предмет во всяком случае не акула, а следовательно, все обстоит благополучно". Она что-то пролаяла своему младенцу и отплыла, поглядывая на меня то из-под воды, то над водою. Я снова занялся моллюском, к великому развлечению четырех тюленят, которые, собравшись в кружок метрах в двух от меня, не пропускали ни одного моего движения. От времени до времени который-нибудь из них подплывал ко мне и обнюхивал с интересом мои пальцы, желая понять, что такое я делаю.

Хитона наконец мне удалось оторвать от камня, к которому он присосался, и я направился вдоль ряда небольших береговых луж, при чем меня сопровождали юные тюлени, очевидно, интересовавшиеся узнать, что будет дальше. На выступающей из воды плоской скале, как видно, служившей тюленьим питомником, множество матерей морских львиц кормили грудью своих сосунков. Огромный самец, плескавшийся в прибрежных бурунах, громким ревом выразил мне свое неодобрение. Но львицы едва удостоили меня взглядом и тотчас же снова мирно задремали, недовольные своим беспокойным супругом.

Одна из самок расположилась на прибрежных камнях наполовину в воде. Набегавшие из океана волны мягко приподнимали ее и ее малыша и опять так же мягко опускали на ложе из морской травы. Увидев меня, детеныш перестал сосать; любопытство превозмогло голод, и он нырнул прямо ко мне. Тогда мгновенно двое из его сверстников устремились на вакантное место, но дремавшая самка проснулась, обнаружила их воровские замыслы и с злобным ревом про гнала самозванцев. К тому времени законный младенец, достаточно удовлетворив свое любопытство, стремительно вернулся ко второму блюду.

Я бросил четырем моим знакомцам убитого мною красного краба. Они нырнули за ним, обнюхали его, но, очевидно, к такой пище не были привычны. Судя по тому, что эти ракообразные нисколько не боятся морских львов и даже спокойно ползают по их телам, я полагаю, что морские львы их не едят. В желудках вскрытых нами экземпляров найдены были остатки одних лишь рыб.

Затем отсюда мы направились к группе из трех островков Гай-Фаукс. Они представляли собою внушительные скалы мелкослоистой породы, с нависшими над ними глыбами базальта и сильно размытые у подножия столетиями бурь. Серый, оливковый и розовый тон этих скал с бледно-желтой прослойкой до того напомнил нам издали вид нашего американского Большого Каниона, что мы все невольно вскрикнули от изумления. С подветренной стороны бурунов не было: тут высокие волны медленно вздымались и опускались, точно спокойная, равнодушная грудь океана. В одном месте – скалы, размытые волнами, отлогой полосой спускались к воде. На границе приливов тянулись густые-густые заросли морской травы, послужившие нам естественным буфером при высадке. Лодка наша врезалась в чащу, и мы, воспользовавшись набегавшей волной, плотно подошли к берегу.

И тут, на этом острове, снова пришлось нам пережить радость созерцания не слишком крупных и сложных, но совершенно неожиданных явлений.

После короткой разведки я поместился на скале в виде естественного грандиозного трона с удобными ручками и спинкой, рассчитанными на великана. Непосредственно надо мной была глубокая трещина в скале, край которой нависал, как нос гигантского корабля.

По острому запаху гнили, доносившемуся легким ветром до меня из этой щели, я решил, что, очевидно, тут было старое ложбище морских львов. И на самом деле, между скалами извивались странные тропы к воде, сильно утоптанные и сглаженные в течение веков грузными телами и ластами огромных тюленей.

Впереди была сплошная скала, постепенно опускающаяся к морю метров на восемь. Над моей головой поднималась также крутая скала метров на 30, обнаруживая наслоения, по которым можно было проследить отдельные извержения и последовательные отложения лавы за многие тысячелетия, задолго до появления здесь пиратов или каких-либо яхт с учеными. Почти рядом со мной, на третьей плоской скале, четыре молодых тюленя следили за мною большими выразительными глазами. Напряженная сосредоточенность их взгляда указывала на то, что они лучше видели в воде, чем в воздухе при ярком свете. Они лежали тихо и по временам, совершенно забыв обо мне, мирно дремали или скребли свою полуобсохшую густую коричневую шкуру. Новый пришелец затеял с ними игру, и все они начали гоняться друг за другом, ползая и изгибая спины, как гусеницы. От их ударов о берег на меня посыпался дождь мелкого песка, который высушил мои записи, заменив мне в данном случае прадедовскую песочницу.

Повсюду сновали красные большие крабы, мои старые знакомцы. Они ловко увертывались от играющих тюленей, хотя потом без всякого страха бежали вслед за ними. Один из них взобрался на край моего походного пюпитра, как это раз уже случилось на Эдене, и довольно внушительно уставил на меня свои на стебельках глаза. Глаза эти были великолепного синего цвета, переходившего в густо-фиолетовый на плечах краба, а красный цвет на его спинке выступал кое-где в виде отдельных небольших монограмм и иероглифов. Тут у меня на виду этих крабов было, вероятно, не менее пятисот; они яркими пятнами усеивали черную лаву и розоватые прослойки скал.

В нескольких метрах от меня родители игравших молодых морских львов безмятежно дремали, растянувшись на камнях. Они не проснулись даже тогда, когда, подойдя к ним, я стал их трогать и толкать. Совершенно неожиданно из-за моего кресла вдруг выползла гигантская ящерица амблиринх, повидимому, древняя почтенная персона. Я наклонился и на память нацарапал своим „вечным пером" на ее серой чешуе собственные ее инициалы „А. С." Молодые морские львы следили за нею, пока она проползала мимо, а затем один из них подхватил перо чайки, опрокинулся на спину и принялся его с аппетитом жевать. Так прошло минут десять, как вдруг они заметили нашу сотрудницу Рут Роз, пробирающуюся по берегу вдоль воды. Заинтересованные, они в волнении заковыляли вниз, чтобы ближе рассмотреть, что это за новая тюленеподобная личность. Минуту спустя все они вместе с нею уже презабавно играли и возились в прибрежной лужице, заросшей водорослями. К счастью, эту сценку удалось заснять на ленту кинематографа.

Впереди, за гребнями прибоя, скользили беспрестанно какие-то серые фигуры, и мне стало теперь понятным, почему юные морские львы в отсутствии родителей всегда держатся близко к берегу. Единственную, но грозную опасность для них представляют собою вот эти неустанно бдительные патрули акул. На берегу тюленям ничто не угрожает, кроме человека.

Большая желтая морская черепаха всплыла на поверхность и снова нырнула; а когда я встал с места, синеногий баклан спустился совсем близко, и с криком пролетела пара чаек. Два устричника, кружась, спустились на полоску берега у воды, а за ними пестрая камнешарка, жительница наших северных стран. Первые две птицы направились прямо к нашему аппарату и прошли без всякого страха между ножками штатива, тогда как камнешарка, взглянув недоверчиво, при первом же моем движении поднялась и стремительно понеслась прочь, огибая остров. Без сомнения, это была не местная птица, а прилетевшая из стран, где живут люди и где царит страх.

Солнце было уже низко, когда я, вскочив в шлюпку, хотел вернуться на катер; но вдруг я услышал за собою какой-то нежный, протяжный, совершенно незнакомый мне крик и повернул обратно. Я увидал серого длинноногого кулика песочника, которого однако точно я определить не мог. Я выстрелил с далекого расстояния, птица была ранена, но улетела, и мы с моим помощником Мак-Кэем стали отчаянно гоняться за нею. Бросив ружье, я бежал по берегу, в то время как Мак-Кэй следовал за нею в лодке. Мы преследовали ее по всем мысам и скалам, ежеминутно рискуя жизнью. Птица оказалась лучшим пловцом, чем я, да и бегала не хуже моего. В конце концов мы все трое почти выбились из сил, но я все-таки настиг ее, нырнув за нею на таком месте, где вода меня покрывала; нас обоих втащили в лодку как раз во-время, иначе бы я разбился об острые, как сталь, обломки лавы. Это было весьма ценное приобретение – птица, гнездящаяся далеко на севере и прилетающая из Аляски сюда, на эти отдаленные острова под экватором.

Оглянувшись с баркаса назад, я увидел, что освещенный косыми лучами солнца голый скалистый склон второго острова почти сплошь до вершины покрыт группами морских львов. Пока мы находились на острове, Мак-Кэй ловил рыбу, и не раз мелкие акулы срывали наживку с его крючков. Но все-таки ему удалось поймать двух редких рыб, ярко-золотых, с пятью продольными голубыми полосами, окаймленными черным.

В последний раз, уже с яхты „Нома" я взглянул на Гай-Фаукс, но на этот раз уже с некоторым чувством собственника; отныне, когда мне встречается на карте черная точка с обозначением названия или безымянная, я чувствую какую-то неудовлетворенность до тех пор, пока мне самому не удастся ее исследовать,

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЧЕРНЫЕ МОРСКИЕ ЯЩЕРИЦЫ

Хотя Галапагосские острова были впервые открыты европейцами еще в 1535 г., лишь триста лет спустя посетивший их Дарвин оставил нам первые ценные научные сведения о жизни на них. Ему мы обязаны также и лучшим описанием жизни и нравов морских игуан, живущих на островах. За десять лет до него эти замечательные ящерицы были впервые описаны Баллом, который назвал их амблиринхами (Amblyrhynchus cristatus).

Едва мы успели раскинуть палатку на берегах Индефе-тигебля в Гаррисоновой бухте как наш художник заметил нечто похожее на небольшого тюленя или змею, плывущую по гладкой, прозрачной поверхности морских вод. Он закричал нам, мы выбежали и впервые увидели черную морскую игуану, вылезшую на берег. Правда, однажды мне случилось встретить крокодилов в слоновых водах, но появление ящерицы в морской воде казалось мне все же не менее удивительным, чем нахождение дельфинов в пресной воде или же пребывание певчей птицы в воде ручья. Впрочем, и то и другое явление мне пришлось во время своих путешествий видеть собственными глазами.

Огромное пресмыкающееся скользнуло в расщелину, и мы потеряли его из виду. Но тут же мы заметили и другую игуану, вылезшую из-под нависшей глыбы скалы. Я успел ухватиться за ее хвост и минут пять тащил из всех сил, но никак не мог преодолеть сопротивления двух десятков мощных когтей ящерицы. Однако постепенно она начала сдаваться, и я наконец успел захватить в руки около тридцати – сорока сантиметров ее хвоста, но так устал, что пришлось уступить свое место другому. В конце концов мы все же победили, но наш первый опыт показал, какою страшною силою обладает это животное. Когда такая ящерица, спасаясь, вползает в узкую щель в скале, она начинает надуваться из всех сил, цепляется тысячами своих чешуек за шероховатости лавы и всей силой своих кривых когтей держится за выступы скалы. Сопротивление ее так велико, что преодолеть его могут разве только морские пираты, жаждущие поживиться мясом игуаны, или зоологи, воодушевленные научным пылом, да и то лишь когда они напрягают все свои силы и нападают на бедного амблирин-ха не в честном единоборстве, а все на одного. Вскоре, впрочем, мы убедились, что незачем было прибегать к стольким усилиям. В первую же мою встречу с морской игуаной я собирался спасаться от нее на четвереньках, взбираясь по скале; но, очевидно, я был принят ею за безвредного морского льва: она подпустила меня очень близко и даже дала себя погладить без всякого страха.

Самым главным отличительным признаком этой породы служит хвост, длинный, плоский, снабженный гребнем, типично приспособленный для плавания: это- единственная существующая в мире порода морских ящериц.

По истечении двух дней мы пришли к заключению, что Галапагосские острова находятся сейчас в периоде пресмыкающихся или, точнее, в периоде пресмыкающихся и птиц. Амфибии и млекопитающие, специально свойственные островам, абсолютно отсутствуют. Впрочем, здесь не мало и рыб. Рыбы-парусники и барбули выпрыгивают из моря, морские собачки вылезают на берег и ползают по скалам, заливаемым приливом.

Гигантские черепахи и сухопутные игуаны господствуют на возвышенной части островов, тогда как маленькие изящные ящерицы-тропидуры снуют всюду под ногами. Береговая же полоса является резиденцией крупных черных игуан; они более чем какие-либо другие существа, виденные мною, служат живою связью отдаленнейшего прошлого с настоящим.

Игуаны достигают иногда 1,32 метра длины и 10 килограммов веса. Многие виденные мною были, на мой взгляд, не менее 1,2 метров длины, из пойманных же нами самая большая ящерица была длиною в метр и весила 6\/3 килограммов. Молодые ящерицы весили всего лишь 125 граммов и были длиною в 30 сантиметров.

На первый взгляд этих ящериц можно назвать черными, когда они мокры, и темно-серыми после пребывания на суше. Это почти так, если не принять во внимание грязно-белой или розоватой окраски брюшной стороны и множества красновато-коричневых крапин на спине и боках. У большинства же индивидов всех возрастов эти пятна образуют поперечные полосы, проходящие через спину, а иногда заходящие и на брюхо ящерицы. Чешуя над глазами и вокруг рта зачастую бывает густозеленого цвета, но эти ящерицы далеко уступают в разнообразии и яркости оттенков своим сородичам, живущим на суше. Нам случалось встречать значительное количество игуан в очень отдаленных друг от друга местностях. Так, например, на Альбемарле и во всех окрестностях Индефетигебля. Вообще же говоря, они известны на двадцати островах архипелага, к которым я в свою очередь могу присоединить Эден и Гай-Фаукс к северо-западу от Индефетигебля.

Несмотря на то, что многие формы игуан получили особые названия, на самом деле имеется все же лишь один вид, как показывают новейшие научные работы, основанные на изучении более двухсот индивидов со всех островов. Это объясняется, конечно, сравнительной легкостью, с которой эти ящерицы перебираются с одного острова на другой. Полную противоположность составляют неспособные плавать ящерицы, как Tropidurus и Conolophus, а равно и сухопутные черепахи; они образуют множество видов на Галапагосских островах.

Я посвятил возможно большее время изучению этих замечательных игуан и убедился в том, что они в высокой степени обладают двумя главными свойствами всех представителей галапагосской фауны своеобразием и отсутствием пугливости. Если набросать зону их распространения, то это будет узкая полоска, окружающая острова, так как граница наибольших приливов является в то же время и границей их странствований по суше и в море. В узких пределах этой зоны протекает их несложная жизнь. Ни засуха, ни смена времен года – ничто не обусловливает их миграции.

Морские ящерицы игуаны (Amblyrhynchus cristatus).

Трещина в скале, плоская поверхность и немного водорослей – вот и все, чем удовлетворяются неприхотливые потребности амблиринха. Дарвин цитирует слова капитана Кольнета: „Они стаями отправляются в море на ловлю рыб” Помимо, очевидно, ошибочного суждения об их занятиях, я склонен сомневаться и в первой части этой цитаты, так как общественные привычки этих ящериц отнюдь не простираются на их питание, которое у них происходит совершенно индивидуально. Дарвин сам отрицает, чтобы их вообще можно было видеть „в ста метрах от берега", так как ему самому не удавалось загонять этих ящериц в воду.

Берега, на которых обретаются эти животные, почти сплошь состоят из размытых водою скал и обломков застывшей лавы. Многие из них до того правильно рассечены, как-будто бы сотни каменщиков веками работали над ними. Кое-где среди лавы попадаются полосы песчаного берега, на которых в отдалении группами растут мангровые деревья. Пассатные ветры неизменно дуют с юго-востока, и потому лишь в хорошо защищенной бухте, позади мола и лавы, море было тихо, и высадка на берег в лодке совершилась без труда. Подобно Дарвину, я тщетно пытался загонять ящериц в воду, но они упорно сопротивлялись, по видимому, чувствуя, что им не сладить с бушующими волнами. Объяснять их сопротивление боязнью акул не приходится, так как последние не подплывают к местам сильного прибоя, и только там, где волнение слабо, они подходят к берегу. В таких местах чрезвычайно трудно загнать игуан в воду.

Мне случалось часто видеть их плавающими в тихих и глубоких бухтах, где волн почти не было и где, если и появлялись акулы, то очень небольших размеров и отнюдь не опасные для игуан.

Убедившись, что игуаны в большом количестве и безбоязненно подходят к месту нашей стоянки, мне однажды захотелось вернуть свободу одной из ящериц, извлеченной нами с таким трудом из щели в скале. Развязав ее далеко от берега, я погнал ее в глубь острова. Она тотчас же повернула обратно к берегу и с сознанием своего достоинства, переступая с ноги на ногу, направилась к воде. Когда игуана плывет, то едва заметны боковые движения ее туловища; волнообразные изгибания хвоста также слабо сказываются. Ноги игуаны во время плавания свешиваются назад, и, лишь плывя близ дна, она отталкивается иногда сильными ударами когтей. Изобилие игуан всюду в береговой полосе и полное отсутствие пугливости у них служат доказательством того, что в жизни их опасностей необычайно мало. Они ведут стадный образ жизни, образуя определенные типичные колонии. Однако во время моих далеких прогулок по острову мне случалось видеть ящериц, совершенно уединенно греющихся на солнце и добывающих себе пищу. Всего лишь раз пришлось мне встретить семейную группу игуан, какие наблюдаются у крокодилов. Между тем на удобных гладких скалах зачастую можно видеть группы из взрослых или же из молодых игуан одного возраста и размера. В одном месте я в течение нескольких дней находил двух очень крупных игуан, укрывавшихся под нависшей глыбой скалы, а в некотором отдалении от них – четырех молодых на совершенно открытом месте. Тут мне удалось наблюдать их игры.

Две молодых ящерицы схватывались и катались, делая вид, что кусаются, подобно двум играющим щенкам. Одна из них высоко поднималась на задние ноги и на хвост и, вытянув передние лапы и когти, несколько минут балансировала в воздухе, прежде чем наброситься на свою подругу. Я лежал, плотно прильнув к скале, и силуэты этих двух борющихся фигур отчетливо вырисовывались на фоне голубого неба. Позы их напоминали мне борьбу ископаемых тиранозавров на картине художника Найта в Американском музее естественных наук; снова, как уже не раз на этих островах, мне казалось, что древние эпохи возвращались к жизни из глубины веков.

Повседневный образ жизни морских игуан весьма несложен. Ночь они проводят в своих порах или в глубоких расщелинах. Утром, около восьми часов, когда день солнечный, они выползают на берег в ожидании отлива и питаются короткими береговыми водорослями, после чего они целыми днями греются на солнце на какой-нибудь излюбленной скале. Мне никогда не случалось видеть ни одной ящерицы ночью на открытом воздухе, даже при лунном свете. Несмотря на то, что часов в шесть вечера вода убывает, они не пользуются этим временем для питания, довольствуясь приемом пищи всего лишь раз в день.

Молодые животные проявляют несколько большую жадность и первыми приходят к месту кормежки. Медленно спускаясь с берега, они быстро принимаются за еду и откусывают водоросль за водорослью, кусая сперва передними зубами, затем боковыми и проглатывая сразу. При еде ящерицы выпускают большое количество пенистой слюны. Они поедают лишь верхушки водорослей, которые вскоре пускают новые ростки. Пищеварение у них совершается очень медленно, и очищение кишечника происходит один раз в четыре – пять дней.

Мне никогда не случалось видеть, чтобы игуаны ныряли в воду в поисках пищи, да в этом и нет необходимости; водоросли всегда находятся в изобилии. Так как заросли водорослей имеются обычно лишь в местах, где поверхность воды в постоянном движении, то набегающая волна иногда покрывает игуан. В таких случаях ящерицы, как и красные крабы, плотно цепляются когтями за песчаное дно, оставаясь неподвижными.

За все время моих наблюдений я не встречал вовсе вра-гов амблиринхов среди галапагосской фауны. Местный ястреб, нападающий иногда на сухопутных ящериц, налетает на игуан изредка, на расстоянии каких-либо двух метров от них, но не вызывает среди последних никакого волнения; да и на самом деле, ястреб любых размеров жестоко пострадал бы от мощных когтей этих ящериц. Стрижи, пересмешники, мухоловки и сухопутные ящерицы явно выражали свой страх перед ястребом; однако лишь очень молодые игуаны прятались при его появлении.

Хвост у игуан никогда не обрывается. Их можно вытаскивать из расщелин, даже захватив за кончик хвоста, и он остается целым, в противоположность тому, что наблюдается у сухопутных галапагосских ящериц (Tropidurus) и у водящихся на американском континенте игуан, которые живут на деревьях.

Морские игуаны без всякого страха общаются с морскими львами: они взбираются порою к ним на спину и не двигаются с места даже тогда, когда морской лев подползает к самому камню, на котором они греются на солнце.

Где бы я ни встречал морских ящериц, мое появление производило на них одно и тоже впечатление: они поворачивали головы в мою сторону, смотрели на меня с живым любопытством и медленно уступали мне дорогу; иногда же я почти наступал им на хвост, и достаточно было присесть на корточки и медленно двигаться за ними, чтобы свободно их захватить. Таким способом мы ловили одну за другой множество игуан и снова их отпускали на свободу. Одну из них мы долго снимали киноаппаратом, следуя за нею, пока она наконец не уползла в свою пещерку. Другая же большая ящерица шла за нами следом на очень близком расстоянии, пока в конце концов не заснула между ножками штатива нашего аппарата. Игуаны с любопытством выползали из своих засад и наблюдали, как мы ловили различных морских животных в лагунах. Для поимки тридцати или сорока ящериц в непродолжительный срок я пользовался прочным удилищем со свободной петлей на конце и набрасывал ее на шею игуан. Таким способом мне удавалось без промаха ловить одну ящерицу за другой, при чем единственной выраженной эмоцией при виде пойманного собрата было любопытство, с которым они поглядывали, как тот на мгновение взлетал на воздух.

Для испытания степени пугливости этих животных я однажды прибег к следующему способу. Небольшую пойманную мною ящерицу я подбросил на петле в воздухе и, поиграв с ней несколько минут, отпустил ее на свободу. Она отбежала на несколько шагов, затем повернулась и стала смотреть на меня, не оказав ни малейшего сопротивления и при вторичной поимке. Шесть раз я повторял тот же прием, при чем игуана становилась все более ручной, тогда как любое другое животное реагировало бы на подобное обращение диким испугом.

Чрезвычайно своеобразную их черту я подметил однажды, лежа в полдень на песке и любуясь бушующими волнами. В этот момент по изрытой каменистой глыбе скалы сползала одна из самых крупных игуан, виденных мною на островах. Длиною она была не менее одного – двух метров, но с места моего наблюдения она казалась в десять раз больше. Голова ее была покрыта грубой чешуей, сходной с черной и дымчатой окраской лавы, а по хребту тянулся ряд игл, напоминавших колючки кактуса. Увидев меня, ящерица остановилась и долго сосредоточенно глядела на меня. Затем с характерной у всех ягуан своеобразной улыбкой, застывшей на губах, она проявила по отношению ко мне полное равнодушие. Дважды качнув массивной головой и испуская при этом легкий пар из ноздрей, она прошла мимо меня к берегу. Если бы к этому прибавить еще несколько огненных искр, то получилась бы полная картина древнего дракона: так она походила на него в этот момент. Ее отдаленный предок, должно быть, с тем же величавым пренебрежением смотрел на древних инков или на первых прибывших на острова испанцев. Судя по ее внешности, она сама была стара, как лава.

Мне не раз случалось подмечать странное фырканье, когда игуаны кормились или боролись одна с другой или же наконец просто следили за мной. Две струи пара показывались тогда из ноздрей и были видны на порядочном расстоянии, после чего на губах у них появлялась густая пена.

Раза два мне случалось видеть, как ящерицы, видимо, с озлоблением пытались укусить друг дружку, однако без всяких последствий; меня же они ни разу не кусали несмотря на мое самое грубое обращение с ними. Правда, не раз доставалось от их когтей, но лишь в тех случаях когда они стремились убежать. При всей своей силе эти ящерицы с крупной чешуей в виде брони, с огромными пилообразными зубами и с двадцатью когтями не обладали ни желанием, ни способностью защищаться. Они не кусаются, не царапают когтями, и ловля их – занятие гораздо более безопасное, чем ловля крупных красных крабов, которые живут вместе с ними.

Как и большинство ящериц, они мало реагируют на звук и с трудом просыпались при моем приближении. Судя по тому, что они сохраняют полное спокойствие даже при звуке близкого ружейного выстрела, я полагаю, что у них слух чрезвычайно слабо развит. Зрение является у них самым обостренным из чувств: они различали меня на очень далеком расстоянии, хотя и не боялись моей близости.

Соперничество и ухаживание у игуан внешне трудно различимы и проявляются с величавой простотой. Высоко приподнявшись на передних ногах, ящерицы усиленно кивают вверх и вниз головой, – вот и все. Когда два крупных самца проходили на близком расстоянии друг от друга, они останавливались, проделывали это своеобразное, якобы угрожающее движение и затем, долго простояв в окаменелой позе, оба шли дальше. Казалось, что тут происходит какой-то психологический поединок, в котором победитель ни единым грубым движением не выражает своего превосходства. Точно так же, приближаясь к самке, самец поминутно останавливается, испуская пар из ноздрей и торжественно кивая вверх и вниз головой. Вот все, чем он выражает страсть, кипящую под его непроницаемой броней, но, судя по многочисленному потомству амблиринхов, этого достаточно.

В Амблиринховой бухте на острове Эден я со своей зеркальной камерой подошел к ящерице на расстояние метра. Игуана лежала частью на песке, частью на лаве; в этой характерной позе мне хотелось ее снять. Сделав первый снимок, я увидел, как к ней подполз большой красный краб; но пока я менял пластинку, краб успел уже доползти до ее головы и, вместо того чтобы повернуть обратно, продолжал лезть вперед. Игуана же только щурила глаза, видимо, опасаясь острых лап краба. Три раза он останавливался, схватывая у нее со спины клеща, и когда он слез, чешуя на спине игуаны еще оставалась приподнятой. Поймав эту игуану, я рассмотрел на ней в лупу еще тринадцать мелких клещиков (Omblymma darvini); они находятся в тесном сродстве с клещами, найденными в большом количестве у сухопутных ящериц.

Мне никогда не случалось находить ни гнезд, ни яиц игуан. Один из моих коллег нашел на острове Эден, на высоте 12 метров над уровнем моря, старую скорлупу яйца, видимо, принадлежавшего этой породе, так как сухопутные ящерицы водятся в областях, расположенных на расстоянии не менее 22 километров от берега. Вот что писал сам Хеллер двадцать пять лет тому назад о кладке яиц у этой породы игуан: „В большинстве случаев они кладут яйца в конце периода дождей. Для этого они избирают песчаные или же усыпанные мелкими голышами места. Гнездо, найденное на острове Альбемарле, с которого была согнана самка, было расположено в трещине скалы, частью засыпанной песком. В этом гнезде было обнаружено шесть продолговатых яиц с полутвердой оболочкой, длиною приблизительно 7,5 и 3,7 сантиметра в диаметре"

В виду этих данных совершенно неожиданной явилась находка нашей сотрудницей Рут Роз ямок на склонах скал на высоте 90 метров от берега, в которых она нашла сморщенную яичную скорлупу. Другими авторами описываются гнезда ящериц в виде неглубоких ямок на берегу острова Эдена и на других островах, – в них молодые ящерицы длиною в 30 сантиметров держатся ночью и в пасмурные дни. У каждой игуаны была отдельная пещерка или норка, хотя встречались норы и с общим отверстием. Игуаны в 25 – 30 сантиметров длины были самыми молодыми из виденных мною, и они мало чем отличались от взрослых. Однако во время всех моих экскурсий по островам мне никогда не попадались мелкие игуаны на берегу главных островов, а всегда лишь на мелких ближайших островках. На Эдене, например, во много раз больше молодых игуан, чем взрослых, а на юго-восточной стороне его находились целые рассадники игуан длиною в 30 сантиметров, тогда как на маленьких островках по соседству были питомники ящериц длиною в 15-20 сантиметров. Все эти пресмыкающиеся имели защитную окраску, хотя казалось бы, что для этого не было достаточных причин. Их трудно заметить даже на очень близком расстоянии. Были случаи, когда я, охотясь за большой игуаной, подползал к ней совсем близко, совершенно не замечая таких же крупных экземпляров почти рядом с собой.

Стадо игуан в прежние времена на Галапагосских островах по снимку Р. Бэка.

В последний день нашего пребывания на островах, когда мы готовились к большой охоте на игуан, я устроил клетку для них из небольшой лодочки; я покрыл ее проволочной сеткой. Эту лодочку мы притащили на буксире к берегам, изобиловавшим ящерицами, и в нее сажали пойманных игуан. Нам удалось их доставить не только в Нью-Йорк, но и поместить в Зоологический сад на другой же день, как мы приехали. Совершив длиннейшее путешествие с Индефетигебля, эти ящерицы еще два месяца спустя превосходно жили там и, по-видимому, существовали одной соленой водой и воздухом. Никакие предлагавшиеся им водоросли и никакие сухопутные растения не заставляли их отказаться от голодовки. Некоторых из них убили, чтобы изготовить большую группу, выставленную в Американском музее естественных наук; несмотря на полное воздержание от пищи в течение ста дней, они, видимо, остались такими же подвижными и сильными, как и в первые дни после разлуки с родными берегами.

Голова сухопутной галапагосской гигантской ящерицы-конолофа (Coholoplius subcristatusj.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В СТЕПЯХ НА ОСТРОВЕ СЕЙМУРЕ

Запасшись углем и водой в Панаме, мы снова вернулись в Галапагосский архипелаг и бросили якорь в Сеймурском заливе на крайнем северо-востоке от берегов Индефетигебля. Далеко на западе был виден Эден, а в тридцати шести километрах в сторону от него – Гай-Фаукс; остров Большой Дафнэ был всего в четырех милях на северо-запад, тогда как Южный Сеймур лежал в трех с половиною километрах к востоку. Последний является третьим придаточным островком Индефетигебля, и мы имели в виду его исследовать. По обыкновению нам посчастливилось напасть на очень удачное место для высадки – большую бухту площадью около километра, с далеко выступающими рифами из черной лавы. Широкий песчаный берег, усыпанный раковинами, опоясывал бухту правильным полукругом, и все вместе взятое производило очаровательное впечатление при ярком солнечном свете. Сейчас же за береговой полосой мы впервые наткнулись на пресноводное озеро, расположенное далеко в глубокой впадине среди скал. На четверть мили южнее на берегу был целый ряд более глубоких небольших озер с прозрачной, но слегка солоноватой водой, которую в случае нужды можно было бы однако пить.

Одним из первых наших открытий в этих опресненных озерках были совершенно новые рачки из отряда ракообразных (Anostraca), которым мы могли теперь дополнить галапагосскую фауну. Это были изящные существа совершенно прозрачные, бирюзового цвета, с оранжевым хвостом и черными глазами. Они оказались видом, уже известным из соленых вод Аргентины, но никем еще не найденным здесь на Галапагосских островах, притом в почти пресной воде.

На этих же озерах мы обнаружили три вида водяных жуков-вертячек. Их подвижные, прожорливые личинки кружились сверху вниз, питаясь чем попало, не исключая и себе подобных.

По обрывам и лавовым склонам росли кое-где кустообразные деревья кордии (Cordia lutea), достигавшие в вышину 4,5 метра. Хотя они были сплошь покрыты желтыми трубчатыми цветами, но их оживляло лишь очень ограниченное число видов насекомых. Больше всего было желтых бабочек каллидрий (Callidryas eubele), попадались и мелкие дневные моли аттевы (Atteva hysginiella), а также из сетчатокрылых перловицы (Chrysopa) и несколько интересных видов жуков. Все эти насекомые обнаруживали, конечно, общую характерную черту галапагосской фауны – отсутствие пугливости. Для поимки бабочек не требовалось сачка; их легко можно было снять с цветка или листа прямо пальцами. Однажды я услыхал треск сверчка, такой же, как на острове Эден. Это был слабый, повторяющийся в продолжение целой минуты звук, особенно выделявшийся среди общего безмолвия, царящего на этих островах. Я, конечно, тотчас же вооружился сачком и отправился на поиски, но, к сожалению, ничего не нашел, кроме нескольких пауков.

Найти насекомое под камнем было бы здесь своего рода событием. На дне высохшей лужи на берегу моря я поймал первую осу, стройное насекомое с красным туловищем, бегавшее по влажной почве. Оса эта оказалась новым, неизвестным в науке видом.

Далее в одной из впадин я обнаружил прекрасно сохранившийся скелет козла с длинными изогнутыми рогами и тут же поблизости еще целых восемь скелетов таких же животных.

Крупные пауки-крестовики в таком изобилии плели паутину, перекидывая ее с куста на куст, что после получасовой прогулки моя рубашка казалась сотканной из серого шелка. Многие из них – длиною в 2,5 сантиметра, с темным телом и длинными оранжевыми ногами. Паутина, которую они плетут, так крепка, что ни одно насекомое не может высвободиться из нее, и зачастую опутанные ею громадные кузнечики и крупнейшие ночные бабочки болтаются в воздухе, как какие-то мумии. Раз даже молодой подорожник (Geospyra), попав в такую паутину, с минуту барахтался в ней, стараясь высвободиться, и, когда я подошел, чтобы помочь несчастной птичке, упавшей на землю, она с трудом улетела.

Характерною особенностью галапагосской фауны является то обстоятельство, что многие группы представлены всего одной или двумя формами. Так, например, здесь существует всего один вид богомола, и на Сеймуре мне попались два совершенно бескрылых экземпляра его, цвета засохших листьев. Один из них сидел возле небольшой продолговатой кучки яичек, покрытых пенистым налетом. Они были совершенно свежей кладки с едва засохшей защитной пленкой. Две недели спустя в моей лаборатории на яхте скорлупка этих яиц лопнула, и из них выбрались два десятка крошечных богомолов в полсантиметра длины. Они сильно отличались цветом от своих родителей; у них было коричневое туловище с резкими бело-черными каймами вокруг глаз, усиков и лапок.

На небольшом местечке с песчаной почвой я наткнулся на несколько ямок муравьиных львов. Одного муравья я даже спас от грозившей ему опасности, но, признаться, руководствовался больше желанием заменить его бесславную гибель смертью ради науки. Он был передан моему спутнику профессору Уилеру, собиравшему муравьев на противоположном склоне горы.

Нагруженный сетками, банками, ружьем и собранными коллекциями, я возвращался от прибрежных луж к месту привала, как вдруг заметил какое-то крупное животное, движущееся среди выгруженных нами ящиков. Я в это время поднимался из котловины с внутренней стороны острова, и перед моими глазами на фоне неба вырисовывался силуэт настоящего дракона. Я тотчас же узнал в нем гигантскую галапагосскую сухопутную игуану (Conolophus subcristatus).

С каждым часом пребывания моего здесь острова эти представлялись мне все более и более своеобразными и все более отдаленными от современной суетной жизни континента. Конан-Дойль или Герберт Уэльс могли бы смело воспользоваться точными описаниями Галапагосских островов и их обитателей, как готовым материалом для какой-нибудь повести из древней геологической эпохи или даже из жизни на другой планете.

Сильные извержения произошли здесь в 1825 году, и вулканическая деятельность на островах прекратилась лишь недавно. За последнее десятилетие неоднократно появлялся из некоторых кратеров дым и огонь. Случайность в колебаниях земной коры нашла свое выражение в том, что Галапагосские острова и посейчас переживают эпоху пресмыкающихся. Этот класс животных царит тут нераздельно от береговой черты до горных вершин, и притом из всех видов ящериц только самые мелкие – плотоядные, все же крупные питаются растениями; поэтому тут нет борьбы за существование, при которой выживает сильнейший, одерживающий верх в непосредственной борьбе. Млекопитающие представлены здесь только несколькими видами мышей.

Подойдя к нашей стоянке, я заметил, как громадное животное обнюхивает наши припасы. Зная уже по опыту, что морские ящерицы безвредны, я опустил на землю всю свою ношу, вскарабкался наверх и схватил ящерицу за хвост.

После короткой борьбы я ухватился за него еще крепче, и только что собрался получше разглядеть свою добычу, как заметил приближающихся издали остальных членов нашей партии. Каждый из них тащил за собою какую-то добытую находку, тщетно стараясь скрыть ее от моих взоров, чтобы сделать сюрприз. Оказалось, что каждый из членов экспедиции добыл по гигантской ящерице, и никто не мог похвалиться, что им пойман первый экземпляр – в результате были пять горьких разочарований!

В то время как мы были заняты рассматриванием наших связанных пленников, откуда-то появились две семейки пересмешников, громким криком выражавших свою радость. Каким образом птицы догадались, что ящерицы были беспомощны, я не сумею сказать; возможно и то, что тут они следовали обычной привычке, охотно допускаемой самими игуанами. Опустившись на игуан, пересмешники принялись выклевывать у них на коже клещей, глубоко засовывая голову им подмышки и между пальцами. Мне самому нужны были эти клещи, но для иной цели, и я, вооружившись пинцетом и склянкой, вступил в конкуренцию с пересмешниками, вероятно, к не малому их неудовольствию. Не знаю сам, что побудило нас быть более осторожными с этими игуанами, чем с морскими, но вскоре мы на опыте убедились, что они не безопасны. Две ящерицы, оказавшись рядом, вступили между собою в драку и немилосердно кусали друг друга. Позднее одного из нас игуана схватила за ногу и буквально прогрызла кожу на башмаке, что заставило нас с тех пор относиться к ним с особым почтением. По темпераменту и по окраске они оказались совершенно отличными от своих сородичей – морских игуан, но тем не менее оба вида ящериц находятся в тесном родстве; одна из них продолжала вести обычный образ сухопутных ящериц, тогда как вид, получивший черную окраску, избрал своим местообитанием берега моря и приспособился к жизни среди обломков лавы и водорослей. Морские игуаны утратили ярко-зеленые и красные тона южно-американских игуан; при ползании по скалам их чешуя приняла на себя серые оттенки лавы.

Игуаны южно-американских джунглей кусаются только, если их раздразнить, но они зато обычно наносят жестокие удары своими длинными хвостами. Обе породы галапагосских ящериц изменились в этом отношении. Морские игуаны не имеют, по-видимому, вовсе врагов и не нуждаются в самозащите. Сухопутные же, с их укороченными хвостами, полагаются всецело на свои мощные челюсти и мелкие, но острые зубы. Впрочем, должен сказать, что они не нападают на себе подобных (за исключением одного случая), а также оставляют в покое и своих морских собратьев, даже будучи заключены в одной тесной клетке. Но в момент поимки или же схваченные за хвост, они кусают все, что только попадется.

Собирая клещей с морских игуан, мы свободно могли осматривать все тело ящерицы, при чем она даже открывала пасть и позволяла разглядывать свои курьезные трехлопастные зубы. Но с сухопутной дело обстояло совсем иначе. Во избежание укуса один из нас должен был держать ящерицу за затылок, в то время как другой был занят собиранием клещей. Огромное широкое туловище этих ящериц с цилиндрическим хвостом резко отличается от сдавленного с боков тела морской игуаны. По своей окраске они были самыми яркими и цветистыми обитателями островов.

Я пришел к заключению, что пойманные нами в низинах у побережья особи лишь случайно забрели сюда, отделившись от главной колонии. Следующая моя экскурсия была направлена на север к неприветливым базальтовым скалам горной части Сеймура, где я набрел на извилистую тропу, поднимающуюся к вершине. Идя по ней, я взглянул через колючую чащу кустов и вдруг увидел огромную ящерицу, медленно ползущую по прогалине и что-то щипавшую… Мое появление ее нимало не испугало, и я подошел к ней на расстояние трех метров. Оказалось, что игуана питается чашевидными желтыми цветами стелящегося по земле травянистого растения трибула (Tribulus). К его толстым, упругим и мохнатым листьям она не притрагивалась, но, завидя, цветок, неуклюжее животное ползло к нему и, быстро покачивая головою из стороны в сторону, принималось его глодать. Иногда случалось, что от цепких когтей ящерицы: слабые растения вырывались с корнями; тогда игуана обеими лапами прижимала растение к земле и, вытянув голову, щипала непокорные цветы. Пример заразителен, и мы с моим коллегой профессором Уилером съели несколько цветков; они оказались очень приятными на вкус. Ящерица эта была до того мало пуглива и смела, что спокойно дала нам приблизиться к ней и заснять киноаппаратом много метров интересной ленты, изображающей это гигантское пресмыкающееся за утолением своего голода.

На полпути до плоскогорья нам пришлось наблюдать борьбу двух огромных бородатых козлов, с яростью толкавших друг друга взад и вперед на узком выступе скалы. Их большие лирообразно изогнутые рога были однако довольно безвредны, и ни у того, ни у другого из них не было достаточно места, чтобы, разбежавшись, далеко отбросить соперника. Тут же поблизости маленький белый козленок уныло блеял, глядя на этот поединок. В этот момент из-за выступа скалы появился наш художник Гарри Гофман со всеми своими принадлежностями; при виде столь необыкновенной фигуры, нагруженной мольбертом, ящиками и фотографическим аппаратом, козлы прекратили борьбу и умчались. За ними по крутому спуску поскакал и козленок.

С вершины высокой скалы перед нами развернулась великолепная панорама; вдали виднелся остров Дафнэ, а дальше, в двух милях – наша яхта „Нома" и длинный низкий профиль Индефетигебля, весь, за исключением береговой полосы, окутанный темно-пурпуровыми дождевыми облаками. Внизу песчаный берег большой бухты отграничивал область пресноводных озер с их густой растительностью. Там душистые кусты бурсеры переплетались с покрытой желтыми цветами кордии (Cordia); своеобразная паркинсония (Parkinsonia) с плакучими ветвями и обращенными назад колючками поднималась рядом с темной дискарией, сплошь покрытой шипами.

Обернувшись назад, я увидел совершенно неожиданное зрелище. Ничего подобного мне не встречалось на остальных островах архипелага. Это была настоящая южно-африканская степь; обширная поверхность земли, скудно одетая древовидными кустами бурсеры и кактусами; в промежутках был травянистый покров и кое-где виднелись выступы лавы. „Нехватает здесь только антилоп", – подумал я, и тотчас же антилопы оказались налицо. Десять силуэтов быстрыми прыжками неслись одна за другой, останавливаясь, только чтобы взглянуть на меня. Впрочем, мой полевой бинокль разрушил эту иллюзию: увы! – это были лишь дикие козы, но, даже рассматривая их в бинокль, почти невозможно было их отличить от антилоп. Те же широко расставленные, отвесно стоящие рога на самом конце головы, в точности напоминавшие рога газели. Этих животных встречалось нам множество и притом чрезвычайно различных темпераментов. Первое стадо коз, замеченное нами, своей дикостью не уступало обитателям африканских степей. Позднее мне удавалось подходить к ним и на очень близкое расстояние, когда они направлялись к озеркам на водопой.

Один из нас совершенно открыто стоял под низким деревом, пока мимо него продефилировала вереница козлов, голов в семьдесят. Вместо того чтобы испугаться его присутствия, они только угрожающе мотали по его направлению рогатыми головами, не желая останавливаться. Уже дюжина таких взрослых остророгих козлов, если бы напали на человека, представляла бы собою не малую опасность.

Застрелив впоследствии двух таких козлов, я удивился замечательной чистоте их шкур. Несмотря на то, что во многих местах почва на этих островах сплошь покрыта колючими травами, шерсть у них была мягкая и лоснистая. Даже в их длинных густых бородах и в шерсти над копытами не было колючек. Я не мог понять, почему повсюду вокруг разбросано такое множество скелетов этих животных.

Если бы причиной их большой смертности была жажда, вследствие отсутствия воды, то было бы больше жертв между молодыми животными; скелеты же, судя по их великолепным рогам, принадлежали взрослым козлам. К тому же при изобилии кактусов и сочных трав гибель от жажды в период засухи представляется мало вероятной. Дважды мне пришлось быть очевидцем яростной драки двух козлов между собою, и очень возможно, что такой бой нередко оканчивается смертью одного из противников.

Бескрылый корморан на Альбемарле; вдали “Нома”.

Вскоре я убедился, что равнина Сеймура являлась главной резиденцией сухопутных игуан острова. Каждый кактус, каждый куст бурсеры или акации служили убежищем игуанам и притом очень крупным. Никогда нам не попадались ящерицы менее 60 сантиметров длины.

Однажды, сидя на земле, я насчитал вокруг себя четырнадцать этих допотопных чудовищ, распластавшихся в тенистых местах. Под кактусами они лежали врастяжку вдоль тени от ствола; под кустами же свертывались клубком в самой густой тени. На фоне тусклой зелени и темной песчанистой почвы они ярко сверкали великолепными красками. Огромные головы, покрытые крупной золотистой чешуей, переливались зеленоватыми оттенками около губ и ярко-желтыми на подбородке. На шее преобладал серый тон, а на затылке и передних лапах – желтый. По всему туловищу и хвосту были разбросаны черные, коричневые и желтые пятна неправильной формы. Повидимому, это было время линьки: у каждой ящерицы отпадающая кожа висела клочьями на туловище и на лапах. По мере того как солнце поднималось выше, перемещались и укорачивались тени, а с ними вместе перемещались игуаны, придвигаясь ближе к стволам кактусов.

Встревоженные нашим приближением, они медленно уползали в свои норы, отстоящие иногда довольно далеко и заметные по круглым дырам в глинистой почве. Эти отверстия вели в глубокие ходы под глыбами окаменелой лавы. Внезапно потревоженные игуаны в панике спасались во все стороны, и тогда трудно было их свернуть с пути. Они стремились напрямик, прибегая к хитрости только в последний момент: видя, что враг их настигает, они обычно залезали в самую гущу колючего куста, и извлечь их оттуда не было уже никакой возможности; легче всего было преследовать их на открытом месте. Забравшись в свое колючее прикрытие, они прибегали к обычному способу выражения своих эмоций – усиленно кивали головою. Там, где растений нет, игуана бросается к грудам лавы, залезает с головой и туловищем как можно глубже в щели и замирает в неподвижности, безмятежно считая себя в безопасности, не подозревая, что врагу прекрасно видна остальная часть туловища. Когда их извлекают оттуда за хвост, они сильно отбиваются и делают отчаянные, но безуспешные усилия изогнуться и укусить вас, прежде чем примирятся со своей участью.

В желудках двух убитых мною ящериц я нашел огромное количество листьев и цветов разных растений; одна из них умудрилась проглотить целых пять плодов кактуса, в другой нашлось три. Долгое время я, лежа на земле, наблюдал за этими красивыми существами, и когда я глядел на них с высоты лишь нескольких сантиметров от земли и очертания их вырисовывались на фоне отдаленных гор, мне представлялось, что это – чудовища не в один метр, а метров десяти длиною.

Мне случилось два раза видеть, как сухопутные игуаны добывают себе плоды кактуса, которые они, повидимому, очень любят. К моему удивлению, они проявляли при этом такую обдуманность поступков, что она казалось близкой к разумным действиям, чего никогда мне не случалось подмечать у других пресмыкающихся.

Две ящерицы подползли вплотную к кусту кактуса опунции, и одна из них, вытянув лапу, стала раскачивать колючий его ствол, ухватившись за него у корня. Мне показалось сначала, что она намеревается на него влезть. Но вскоре я убедился, что это не входило в ее планы. Сперва не видно было никакого результата, но затем на землю упали сразу два плода, на которые вторая ящерица тотчас же набросилась, подхватила их и, не долго думая, проглотила вместе с колючками. В ответ на это первая схватила ее за лапу и стала ее кусать, однако та вырвала лапу из ее пасти и убежала в тень соседнего кактуса. Первая ящерица более и не покушалась на „зеленый виноград", она уныло поникла, закрыв глаза и предавшись мечтам (если вообще ящерицы могут мечтать) о той счастливой стране, где колючие плоды падают прямо в рот и некому их красть.

Я долго не мог поверить, что ящерицы действительно целиком едят мясистые колючие листья опунции, пока не убедился в этом, наблюдая за взятыми мною на борт экземплярами. Содержимое их кишечника представляло собою сплошную массу длинных колючек. Как может живое существо не погибнуть, проглотив твердые и острые, как стальные иглы, колючки кактуса, для меня совершенно непостижимо. Контраст такой пищи с нежными золотистыми лепестками цветов ползучего растения, до которых они так лакомы, поистине поразителен.

Сухопутная игуана – животное преимущественно травоядное, но иногда оно употребляет и животную пищу, доказательством чего служат несколько кузнечиков, найденных мною в желудках двух игуан. Впрочем, это явление редкое, и я не знаю, можно ли верить утверждению одного моряка, который будто бы видел игуан, пьющих кровь убитого козла.

Ящерицы эти, очевидно, способствуют расселению растений на островах, разнося семена всюду на побережьи и в степи; где попадался старый помет их, виднелись и хорошо разрастающиеся молодые побеги растений.

Игуаны находят себе пищу не только на земле; они взбираются на верхушки невысоких деревьев и лазают по кустам, иногда в продолжение целых часов, обрывая цветы и листья. Дарвин в своих путевых заметках во время пребывания на корабле „Бигль" пишет: „Они зачастую влезают на невысокие деревья и, сидя спокойно на ветвях, щиплют листья". На Сеймуре, недалеко от берега, я наблюдал как-то игуану на высоте семи метров от земли; она осторожно ползла в густой листве дерева майтены. При моем приближении ящерица сделала неловкий прыжок, оступилась и грохнулась во всю свою длину на землю; упав на бок, от силы толчка она подскочила, как мяч, но, видимо, нисколько не пострадав, тотчас же убежала на ближайшую скалу.

Когда игуаны не спят, они принимают свою излюбленную покоящуюся позу: хвост, задние ноги и задняя часть туловища на земле, тогда как верхняя часть туловища приподнята и вытянута прямо, голова же поднята вверх; это дает всей их фигуре какой-то величественный монументальный вид. Соперники, встречаясь, выражают свои чувства рядом медленных киваний головою. Во время сна ящерицы лежат обыкновенно распластавшись на земле, часто вытянув лапы назад, подошвами кверху. Их легко изловить, когда они крепко спят; однако они просыпаются при неосторожном шаге. Как известно, у них имеется третий остаточный глаз простого строения, соответствующий верхнему мозговому придатку других позвоночных. По-видимому, он немного действует, так как, если ящерица спит на солнце и начнешь махать рукою между ее головой и лучами солнца, она просыпается.

Замечая мое приближение, игуаны выражали свою тревогу движением кончика хвоста, как это делают кошки, а потом медленно, подобно крокодилу, начинали хлестать им из стороны в сторону, но, как я уже упоминал, хвост, по-видимому, никогда не служит им орудием защиты в борьбе. Затем следует сперва одно медленное, а потом шесть или восемь быстрых и коротких киваний головою вверх и вниз. Если же предполагаемая опасность возрастает, ящерица открывает и закрывает пасть несколько раз под ряд, иногда ворочая во все стороны высоко поднятой головою. Звуков она никогда не издает, кроме резкого шипения. Кончается дело тем, что животное медленно удаляется или при крайней опасности обращается в паническое бегство.

При медленном движении игуана волочит тело по земле, при чем хвост держится наклонно кверху несколько изогнутым. Ускоряя шаг, она все более и более выбрасывает вперед ноги и изгибает и раскачивает туловище, хвост держится при этом горизонтально. Двигаясь с умеренной скоростью, животное напоминает бегущего рысью носорога, хотя сильно изогнутая спина и общий вид делают его скорее похожим на допотопного стегозавра или же на какое-либо иное вымершее пресмыкающееся.

Игуаны на ходу упорно держатся раз избранного направления, и случалось не раз, что, спасаясь от кого-нибудь из моих товарищей, ящерица набегала прямо на меня и проскальзывала иногда у меня между ног. Я наблюдал изумительную тупость этих животных: зачастую, когда мы собирали насекомых или приготовлялись завтракать, откуда ни возьмись, появлялась огромная игуана, пробегала среди нас и внезапно останавливалась в тени до нелепости маленького куста. Тут она тяжело опускалась на землю, едва переводя дух, точно запыхавшийся толстый старый джентльмен. В таком положении она способна была оставаться продолжительное время, повидимому, совершенно уверенная в том, что ее огромное пестрое тело совершенно скрыто от наших взоров тенью нескольких листьев.

Сухопутных игуан водилось ранее очень много на Галапагосских островах – на Джемсе, Индефетигебле, Альбе-марле, Нарбороу и на Южном Сеймуре, но на первых трех они в настоящее время уже истреблены и сохранились еще только на Нарбороу и на Южном Сеймуре.

Причиной гибели этих великолепных ящериц была охота на них людей, употреблявших их в пищу, а главным образом вымиранию их способствовали собаки и свиньи, разведенные на островах и поедавшие их яйца и детенышей.

Я лично часто ел мясо мексиканских и южно-американских игуан, нахожу его превосходным и охотно верю, что многие прежние путешественники только им и питались. Что касается до нас, то мы щадили их, так как каждый пойманный экземпляр представлял слишком большой музейный интерес.

В противоположность морским игуанам, они быстро привыкали к неволе. Вначале мы их кормили плодами кактусов, а потом они прекрасно стали есть консервированную капусту, латук и бананы; вскоре они привыкли есть прямо из рук. В настоящее время, после семи месяцев неволи, из восемнадцати привезенных в Нью-Йорк животных погибло только одно и то вследствие полученных механических повреждений.

Амблиринхи водятся в береговой полосе, но сухопутных конолопов я никогда не встречал ближе тридцати метров от их морских сородичей; юркие же маленькие ящерицы-тропи-дуры сновали повсюду, зачастую даже по телам конолопов.

Однажды я видел красноголовую самку такой маленькой ящерицы, бегающую по широкой спине конолопа, при чем обе, и великан и карлик, проделали весь свой комический ритуал поклонов, как бы торжественно подтверждая какое-то важное соглашение.

Несмотря на скудость растительности верхней степной части Сеймура, все же несколько видов насекомых было представлено в большом изобилии. Всюду кружились большие черные пчелы, усердно добывая из цветов скромное количество нектара. Это были самки, и только дважды приметили мы самцов с их желтыми тельцами, но поймать их не было никакой возможности. Наши северные сумеречные бабочки – полосатые сфинксы – летали здесь в самый разгар полуденного зноя, но размерами они были на четверть меньше наших. Такое измельчание объясняется, по-видимому, условиями жизни на этих островах. Красная бабочка (Ag-raules), например, достигает только трех пятых величины наших бабочек той же породы.

За все время нашего пребывания на Сеймуре дни стояли светлые, ясные, но не знойные; там, куда достигал пассатный ветер, было прохладно. Около десяти часов утра центральные вершины Индефетигебля постепенно исчезали за дождевой завесой, а три часа спустя облака начинали сползать по направлению к нам, на нижние склоны гор. Они скоплялись, поднимались кверху, и отвесные полосы дождя скрывали от нас близкий берег Индефетигебля. Даже в момент нарастания бури тучи могли рассеяться без капли дождя. Иногда же туча разражалась ливнем в непосредственной близости от нас, в то время как наша яхта „Нома" стояла сухая, купаясь в солнечных лучах.

Дожди здесь имели настолько местный характер, что можно было умереть от жажды на каком-нибудь из мелких островов около километра от большого острова, а на последнем в то же время можно было утонуть в любой лавовой впадине, наполненной дождевой водой. Досадно было видеть, как ежедневно, в каких-нибудь двух километрах от нас, шел ливень, тогда как всего несколько часов дождя на растянутые нами брезенты было бы достаточно, чтобы продлить наше пребывание в архипелаге на многие дни.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ОСТРОВ ДАФНЭ. ПИТОМНИК В КРАТЕРЕ

Из всех островов архипелага, попадавшихся нам по пути вдоль северного берега Индефетигебля, больше всего нам понравился Дафнэ. Совершенно неожиданные размеры больших островов нас положительно подавляли; они тянулись на много километров, и центральные их вершины исчезали в туманной дали. Тут же перед нами был островок или скорее – два, которые можно было охватить одним взглядом. Чтобы различать их, я назвал их Дафнэ Большой и Малый. Каждый представлял собою естественный кратер, при чем Малый был совершенно неприступен, круто поднимаясь из воды и заканчиваясь плоской, поросшей кустами вершиной. Дафнэ Большой имеет в поперечнике всего около 1400 метров и его ровные отлогие склоны образуют почти совершенно правильное вулканическое кольцо.

21 апреля я покинул яхту „Нома” и в большой спасательной лодке, буксируя четырехвесельную гичку, пристал к Дафнэ Большому. По дороге мы ловили рыбу, и результаты были интересны: мы поймали два новых вида макрели и двух барбуль. Крупный тунец с желтыми плавниками в метр длиною и весом в 13 килограммов четверть часа не давал себя вытащить. Под конец какое-то морское чудовище увлекло на дно нашу удочку, оборвав ее своим веслом.

Надо было думать, что это был день линьки усоногих раков, так как вся поверхность морской воды на огромном пространстве была покрыта серовато-белыми комочками их сброшенных покровов. Подобрав один из таких клочков, я в лупу насчитал в нем девяносто две невесомые скорлупки морского жолудя.

На полпути к острову нас стали обгонять летящие стаи желтых бабочек и напомнили мне подобную же миграцию, виденную мною в первое мое путешествие по архипелагу. Такое же довольно обычное, но необъяснимое явление наблюдается и среди бабочек континента, родственных этому виду. На Индефетигебле я в продолжение двух дней наблюдал этот полет. Насекомые летели низко над водой со стороны острова Джемса и Альбемарль и в том же юго-восточном направлении продолжали лететь среди кактусов и кратеров. На кряже острова Сеймура я видел многих бабочек, летящих напрямик к морю, навстречу пассатным ветрам и в пасть верной смерти; а в то же время другие на берегу мирно перелетали с цветка на цветок, нисколько не заражаясь примером своих собратьев, охваченных жаждой странствования. Галапагосские каменные стрижи давно уже перестали быть перелетными птицами, а желтые бабочки этих островов до сих пор остаются рабами какого-то инстинкта, на наш взгляд, неразумного, бесполезного и даже гибельного для них.

Насколько известно, только раз или два побывал человек на островах Дафнэ. Впервые посетил их Бэк во время калифорнийской экспедиции и провел тут три дня. Об оторванности этих островов от других можно судить по виду живущей там маленькой ящерицы геккон, с присосками на пальцах: она совершенно отличается от ящериц той же породы на Индефетигебле, всего в девяти километрах расстояния, и по чешуе, и по форме, и по длине головы.

Благодаря тому что путешественники всегда больше интересуются окружающими крупными островами, этот маленький кратер Дафнэ среди голубых вод оставался как-будто в пренебрежении. Оттуда было известно всего девятнадцать видов птиц и три вида пресмыкающихся, но совершенно не было известно растений, насекомых, пауков и змей.

Удивительная особенность этих многочисленных островов архипелага заключается в их внешнем, поверхностном сходстве и в фактическом различии. Приближаясь к Дафнэ, мы видим ту же неровную поверхность лавы, те же разбросанные по ней кактусы и низкие полувысохшие кустарники. Но, исследовав остров, мы единогласно пришли к заключению, что он не похож ни на что нами встреченное ранее. То, что увидели мы в его кратере, останется самым ярким воспоминанием из всего нашего путешествия.

Но прежде всего пришлось нам позаботиться о месте высадки. Белая пелена пены набегала на берег, гонимая юго-восточным апрельским пассатом. Огибая остров, мы приметили три удобных места для того, чтобы пристать, но, когда лодка причалила вплотную, оказалось, что скалы, отвесные с моря, имеют склон ко внутренней стороне острова, доступный благодаря своей крутизне разве только мухе или цепкой ящерице геккон. К востоку простиралась длинная гряда подводных камней, и на ней мирно покоились два крупных морских льва, опрокинувшись на спину и выставив из воды передние ласты. Их грузные тела по временам поднимались набегавшей волной и снова опускались на камни. Это однако не нарушало их покоя, и только прикосновение веслом заставило их удивленно взглянуть на нас и погрузиться в морскую глубь.

Акул повсюду было множество. Они хватали наши удочки и приманку, и почти каждая попавшаяся на крючок рыба, сразу перекусывалась ими надвое. Между тем сквозь прозрачную воду мы видели, как в глубине плавали и акулы и барбули в тесном и мирном соседстве, и никакого признака тревоги или преследования среди них не замечалось. Но в момент, когда пойманная на крючок рыба билась в панике, акула тотчас же хватала ее. Возможно, что их возбуждала кровь на жабрах раненой рыбы, но мне лично думается, что тут было нечто в роде протеста против вмешательства какой-то посторонней силы. Когда мы притянули к береговым камням несколько легко раненых макрелей, с дюжину акул, от одного до двух с половиной метров длиною, стали кружиться вокруг лодки.

Мы направились обратно к югу, и там наконец у пологого спуска склона кратера выступающая изрезанная скала дала нам возможность высадиться. В бурный день это было бы вообще невозможно, но тогда мы выскочили из лодки, воспользовавшись моментом, когда ее подняло волной до-уровня скалы.

Внизу на склоне кратера были заросли кактусов и кусто-видных портулаковых деревьев, глубоко вросших корнями в расщелины скал. За них мы цеплялись при подъеме, так как склон был все-таки настолько крут, что сорвавшийся из-под ног камень долго катился вниз.

Я быстро достиг вершины, остановившись всего три раза на пути по очень интересным причинам. Спутники мои поднимались по склону вразброд.

У первого попавшегося мне кактуса я увидал трех желтогрудых подорожников: пару родителей, кормивших уже оперившегося птенца. После десятиминутного наблюдения за ними я на примере убедился в причудливости привычек, созданных островною жизнью. На мое появление птицы реагировали прежде всего любопытством. Слетев с колючего мясистого листа кактуса, самка спустилась у самых моих ног, чирикая и вертя головой во все стороны. Если бы ее птичьему мозгу доступны были сравнения, наверное я показался бы ей морским львом, странно стоящим на задних лапах, не опасным, но, впрочем, довольно уродливым. Птенец попытался последовать за нею, но, не доверяя своим слабым крыльям, вернулся обратно. Я двинулся вперед, и родители вновь принялись кормить своего малыша, принося ему семена – странную пищу для молодой птицы, и только два раза увидел я, что они дают ему маленьких гусениц. Затем неожиданно самец схватил сухую травинку и полетел с ней к гнезду в кусте бурсеры. Вслед за ним полетела и самка и стала вплетать травку в хрупкое сооружение; после этого последовало опять кормление птенца, а там опять работа над гнездом. В конце концов я схватил рукою самку, скрывшуюся в гнезде, при чем она довольно сердито меня клюнула. Испуга она не проявила и, когда я посадил ее на соседнюю ветку, она не улетела, а преспокойно стала приглаживать свои помятые перышки. В гнезде оказалось одно свежеотложенное яичко.

Позднее, при исследовании птиц, я убедился, что оперение подорожника не достигало полного развития, соответствующего брачному периоду, но тем не менее он обнаруживал половую зрелость. При вскрытии самки я в ней нашел уже вполне сформированное яйцо и готовый желток.

Тут на примере одной этой птичьей семейки я имел доказательство спаривания на Галапагосских островах птиц весьма различных по размерам туловища, крыльев и клюва; у зрелого самца – не вполне соответствующее оперение: самка, усердно кормящая молодого детеныша, в то же время вьет новое или поправляет прежнее гнездо, в котором уже лежит яйцо свежей кладки: положительно, это какая-то безумная страна, поскольку дело касается птиц и бабочек!

Продолжая подниматься, я заметил какой-то белый клочок под небольшим пластом лавы и с любопытством направился к нему. Оказалось, что там, в надежном прикрытии, сидит одна из самых красивых птиц в мире – красноклювый фаэтон, обладающий отвратительнейшим голосом. Принадлежа к той же семье, как и альбатросы, кормораны и пеликаны, фаэтоны однако должны быть от них выделены. На лету они до странности быстро машут крыльями, в отличие от паренья фрегатов и плавного полета чаек. Оперение их снежно-белое, с тончайшими черными полосками, клюв красный, а от хвоста тянутся два длинных, гибких пера.

Заглянув под навес скалы, я мог хорошо рассмотреть каждое заостренное перо, белки глаз, широко раскрытый зазубренный красный клюв птицы. Ясно, что это была птица не местная: ее стихия – безбрежные пространства океанов, и тут она только для того, чтобы вывести птенцов. Но она принесла с собой весь свой страх, всю злобу на непрошенного гостя, заложенные в нее опытом предков. Когда я наклонился к ней, из расщелины скалы выбежали две маленькие ящерицы: они, повидимому, нисколько не боялись рассерженной птицы. Казалось бы, что здесь, на Дафнэ, и в столь надежном убежище, фаэтонам, вооруженным острым пилообразным клювом, нечего бояться. Однако неподалеку от расщелины лежали два высохших мертвых птенца и взрослый фаэтон, а в узкой впадине с другой стороны гнезда я увидел остывшее яйцо фаэтона, по цвету и рисунку столь же красивое, как и оперение птиц. На бледно-розовой скорлупе его пестрели крапины и точки роскошного пурпурового цвета. Наличие тут яйца легко объяснимо: неловким движением старая птица легко могла его столкнуть в эту ложбинку; но мертвые птицы-это уже была загадка, и объяснить ее можно только семейными ссорами или трагедиями ревности.

Колония синеногих бакланов на дне кратера острова Дафнэ.

Отстранив рассерженную птицу, я открыл причину ее волнения: за нею виднелся светло-серый комочек, похожий на сухой мох, неподвижный, пока я его не тронул; но тут он начал шевелиться, как плохая заводная игрушка, издавая странные скрипящие звуки и дергаясь клювом взад и вперед. Длинный пух вполне скрывал крылья и ноги, едва выдерживавшие тяжесть маленькой птицы. Ее дымчатую головку с бледно-голубыми глазами можно было ясно разглядеть, лишь когда она вытягивала ее вперед.

Месяцев через пять после открытия мною места гнездования фаэтона мне случилось беседовать в Нью-Йорке с Бэком, побывавшим на Дафнэ в 1901 г. На одном из снимков, показанных им мне, я тотчас же узнал ту расщелину в скале,, где нашел птенца и остывшее яйцо. Итак, в течение двадцати двух лет ряд поколений этих птиц избирал то же самое место для гнезд! На Дафнэ сезон гнездования фаэтона продолжается, по крайней мере, от апреля до конца ноября.

Кое-где на крутых склонах видны были молодые бакланы с зеленоватыми ногами, ярко выделявшиеся белоснежным оперением на фоне лавы и зелени. Они встретили меня криками, а родители их так близко стали летать вокруг меня, что на своем лице я ощущал ветер от движения их крыльев. В одном месте, где наблюдался сильный восходящий ток воздуха, целая семейка птиц держалась почти без движения на высоте трех метров над землею. Они разглядывали меня с ног до головы, как разглядывает летчик мелькающий под ним ландшафт.

С высоты острого гребня кратера вид был великолепный. Гладкое, как зеркало, море ультрамаринового оттенка омывало вулкан, отвесной стеной поднимающийся из глубины вод. На линии горизонта в северном направлении я различал острова Джемс, Джервис, Альбемарль, Дункан, Нэмлес, Эден, Гай-Фаукс и весь величественный склон Индефетигебля. На северо-востоке круто вырастал из воды совершенно неприступный Дафнэ Малый, увенчанный зеленой короной довольно высоких деревьев.

Я стоял на южной стороне гребня кратера, который ровной каймой огибал весь остров и только с востока был прерван впадиной. Противоположный склон, обращенный в сторону пассатных ветров, представлял собою голую скалу, покрытую низкой зеленовато-серой растительностью.

В шести метрах подо мною под защитой склонов кратера росли густые древовидные кусты бурсеры, достигавшие четырех с половиной метров высоты. Они мешали мне видеть дальше, и я хотел уже повернуть обратно, чтобы исследовать внешний склон, как ясно услышал издалека донесшийся свист, который в джунглях служил нам сигналом, означавшим: „прямо вперед". Повинуясь этому зову, я стал спускаться, пробираясь сквозь заросли. Отовсюду слышалось щебетание черных маленьких птичек, которые были в разгаре ухаживания за своими самками; но те однако не обращали на них никакого внимания, всецело заинтересованные странным двуногим существом, дерзко ворвавшимся в их царство.

Полоса зарослей бурсеры внезапно оборвалась, и я оказался стоящим на выступе скалы. Поразительная картина открылась передо мной. Со всех сторон все глубже и глубже вниз спускались склоны кратера, и дно его на десятки метров подо мной представляло собой огромную сверкающую белизной круглую площадь. Мне показалось, что она усеяна мухами, но в бинокль я убедился, что это было несметное скопище гнездующих птиц, крупных, коричнево-белых бакланов. И только когда некоторые из моих спутников спустились на белый песок, я отдал себе отчет в громадных размерах кратера: люди казались какими-то жуками, ползающими по впадине. Порою крохотный белый мотылек, описывая большие круги, пытался подняться до края кратера и снова опускался на его дно. Но то, что я принимал за мотылька, было не что иное, как огромный баклан с размахом крыльев более полутора метров. В ту минуту, как я направил свою зеркальную камеру, чтобы сделать снимок, поле объектива пересекла большая темная птица и опустилась возле двух белых точек. Посмотрев в искатель, я увидел черного галапагосского ястреба, сидящего на гнезде в пятнадцати метрах подо мной.

С восточной стороны кратера я нашел удобный спуск вниз и по расщелине добрался до самого дна. Тут моим глазам представилось поразительное зрелище: передо мной было скопление не менее шестисот штук синеногих бакланов, и эта порода, видимо, монополизировала себе весь кратер. Других птиц не было видно, кроме подорожников в окружающих кустах и ястребов высоко на краю кратера. Повидимому, бакланы гнездятся в кратере уже бесконечный ряд лет, никогда его не покидая. Повсюду видны были их яйца, юные птенцы и взрослые птицы. Все путешественники наблюдали то же самое и в июле и в ноябре; нет месяца, когда бы кратер пустовал. Я насчитал около 400 гнезд, если можно так назвать небольшие углубления в песке, утоптанные птичьими лапами; в каждом из таких углублений было одно – два яйца или такое же количество птенцов, или наконец на нем сидела взрослая птица.

Фотографические снимки дают более ясное представление об этих птицах и их жилищах, чем самое подробное описание. Одного только фотография представить не в силах: это – ярко-голубого цвета ног и перепончатых лап, цвета, который, казалось, затмевал и сверкающий белизною черный оттенок скал и даже коричнево-белое оперение самих птиц.

Гнезд с двумя яйцами было больше, чем с одним, и та же пропорция соблюдалась в количестве птенцов. Много говорилось о том, что из двух птенцов одного выводка неминуемо погибает младший или собственной смертью, или убитый родителями. Но тут, очевидно, этот спартанский обычай не соблюдался: птенцы одного и того же выводка, разного роста и хорошо упитанные, здравствовали пребла-гополучно. Я видел, как оба родителя сидели на гнезде, подсунув под яйца свои большие перепончатые лапы. Когда я осторожно хотел отстранить самку, чтобы сфотографировать ее яйца, она сначала сопротивлялась, но потом сошла с яиц, показав свои синие лапы.

Бакланы этого вида водятся по всему материку от Нижней Калифорнии до Чили. Но там они зачастую несут по три яйца, хотя обычно их и там бывает все-таки два. У галапагосских же синеногих бакланов трех не бывает никогда, и часто одно яйцо составляет весь комплект. Это вполне объяснимо теорией сохранения вида, если принять во внимание, что галапагосские птицы почти не имеют врагов, тогда как бакланы материка постоянно подвергаются нападениям чаек и хищников.

Нас поразила сравнительно прохладная температура в кратере. Несмотря на то, что он замкнут со всех сторон, движение воздуха в нем чувствовалось гораздо сильнее, чем снаружи. Очевидно, воздух, нагретый отражением, тепла от белого песка, поднимался вверх, и его место занимал тотчас свежий воздух, входящий через ущелье с восточной стороны.

Но бакланы, находившиеся на дне кратера, все-таки, повидимому, страдали от жары, судя по раскрытым клювам у взрослых и птенцов. Однодневные птенцы были голы и уродливы; более взрослые слегка покрыты пухом, который с возрастом становился все гуще, пока наконец птенец не делался похожим на круглую пуховку. Потом постепенно между плечами появлялись коричневые перья, а у месячных птиц оперение бывало уже вполне закончено. Птицы, покрытые еще первым пухом, но с хорошо развитыми перьями крыльев, казались чрезвычайно смешными. Из белого пуха нелепо торчали громадные крылья, буквально волочившиеся по земле, когда птенцы неуклюже переваливались на своих больших лапах. Эти тяжелые крылья казались уродливыми придатками по сравнению с роскошными крыльями взрослых бакланов.

В течение всего детства молодые птенцы крепко держатся места, долженствующего изображать их дом. Только когда их пух начинает заменяться перьями, они присоединяются к компании своих сверстников и, как манны небесной, ждут сверху даров от своих родителей, появляющихся из неведомого им внешнего мира.

Совсем иное представление о белом свете имеют те бакланы, которые ютятся на высоких прибрежных скалах. Пробираясь вдоль такой гряды, я видел, как из гнезда в первый раз вылетел совсем оперившийся баклан. Он сначала довольно храбро ринулся вперед, но потом заколебался в воздухе, как аэроплан, убавивший скорость хода ниже семидесяти трех километров. Все чаще и чаще стал он махать крыльями, приведенный в ужас видом волн, и в конце концов, перекувырнувшись, шлепнулся в воду. Вынырнув на поверхность, он судорожно загреб к берегу, вылез и попал прямо в многочисленную компанию крупных морских игуан, безмятежно гревшихся на солнце.

Тут же на дне глубокого кратера молодые бакланы в течение первых месяцев видят только застывшую лаву, выгоревшую растительность, а над собою – почти неестественно синее небо. Должно пройти не менее трех месяцев, пока они настолько окрепнут, что смогут подняться в воздухе и кружиться вдоль стен кратера; и если только баклан вообще способен удивляться чему-нибудь, то он должен пережить сильнейшее волнение в тот момент, когда, впервые перелетев через кратер, увидит со всех сторон необъятную даль ярко-синего моря. До этого времени соленой воды для него не существует, о внешнем же мире он имел представление только по проплывающим в вышине облакам, по полетам своих родителей и по рыбкам, которых он, в наполовину переваренном виде, извлекает из их вместительных глоток.

Кое-где валялись высохшие трупы мертвых бакланов; очень молодых птиц среди них я не заметил, все они принадлежали более или менее взрослым птицам. Об этом свидетельствовали почти вполне окостенелые черепа трупов, оголенные ветром от перьев.

Здесь, несомненно, типично выявляется закон, по которому выживает наиболее приспособленный; критический момент в жизни птенца наступает тогда, когда родители механически и инстинктивно прекращают его кормление, и, если он не в силах вылететь из кратера, он погибает.

Даже взрослые птицы с трудом поднимаются вверх. Они доверчивы до нелепости, и когда я пытался их пугать, чтобы заставить их подняться и полететь, они неохотно начинали махать крыльями, топтаться кругом, сбивая с ног сидящих птиц, и только потом лениво поднимались в воздух. Но из кратера они все-таки не вылетали, а, покружившись над моей головой, снова опускались в свои гладко вытоптанные ямки.

В местах, особенно густо заселенных птицами, из-за шума, производимого ими, немыслим был никакой разговор. Это было нечто вроде рева медной трубы вперемешку с резким свистом. Я убил и ревуна и свистуна и нашел, что это были самец и самка. У них и глаза оказались совершенно непохожими: желтые у самца и желто-коричневые у самки, с более широким, чем у самца, зрачком. На солнце зрачки и у того и у другого одинаково сокращались, но нельзя допустить, чтобы это указывало на то, что бакланы принадлежат к ночным птицам. По возвращении моем я узнал, что доктор Мерфэй обнаружил то же самое различие между самцем и самкой у бакланов, живущих на Перуанском побережьи, из чего явствует, что тут не имеет значение изолированность Галапагосских островов,

Близ стен кратера, на его дне, по камням в большом количестве водились ящерицы-гекконы. В Галапагосском архипелаге на шестнадцати островах различается восемь видов этой маленькой ящерицы. Здешние гекконы были около 8 сантиметров длины и ютились под пластами лавы. Как и другие обитатели этого острова, они были удивительно доверчивы и не двигались даже тогда, когда мы приподымали осколки шлака, под которыми они сидели. На пепельно-серых их спинках пестрели черно-коричневые крапины, неодинаковые у разных особей. Даже у этих маленьких ящериц была чисто островная особенность: я два раза подметил, как в полдень, когда набегали облака, они выползали из своих норок и бежали, отыскивая место, освещенное солнцем. Вид протянутой к ним руки заставлял их остановиться неподвижно, но при малейшем прикосновении они мгновенно, как молния, исчезали за камнями.

Как у всех их сородичей в Гвиане и других местах, хвосты их легко отрывались, и собранные нами для коллекции гекконы были почти все бесхвостыми. Первый замеченный мною геккон сидел под камнем, который отчасти прикрывал также и яйцо фаэтона. Едва я успел протянуть руку и коснуться ящерицы, как она исчезла, а ее отвалившийся хвост, извиваясь, подпрыгивал на камнях. Я опять осторожно приподнял плоский камень: там совершенно спокойно сидел геккон, ожидая, что я буду делать дальше и не обращая никакого внимания на то обстоятельство, что половина его тела, навсегда для него утраченная, умирает в судорогах тут же рядом. Я не забуду впечатления от этого неистового верчения оторвавшегося хвоста. Очевидно, оно имеет целью привлечь внимание врага, чтобы дать возможность ящерице спастись. Все восемь маленьких мышц сокращались без потери хотя бы единой капли крови, а затем ящерица скоро начнет опять отращивать себе хвост, которым она снова одурачит какого-нибудь врага – естествоиспытателя или же хищную птицу; других врагов в этом уединенном кратере у гекконов не имеется. Пища их состоит из мелких насекомых и червей, которых одолеть им под силу: одна ящерица проглотила гусеницу, маленького мотылька и муху, у другой в желудке оказалось два клопа, две гусеницы и паук и наконец третья содержала в желудке двух жучков, несколько гусениц и несколько мелких семян.

Поднимаясь со дна кратера к гребню его, я шел вдоль откоса и на полупути увидал ястребиное гнездо, замеченное мною еще сверху. Птица отлетела на несколько метров при моем приближении и кружилась поблизости, пока мы фотографировали и рассматривали строение гнезда. Оно было заложено на выступе скалы и с каждым годом дополнялось и увеличивалось, достигнув величины трех метров вдоль склона горы, а по перпендикуляру – двух метров; толщина его стен местами доходила до полутора метров. Материалом служили почти исключительно ветви древовидной бурсеры, высокой и безлистой, растущей у верхнего края гнезда. Последним добавлением к гнезду был десятисантиметровый слой сучьев и настил из тонкой травы и сухих листьев в 5 сантиметров толщиною. Я смог рассмотреть пять или шесть ежегодных достроек к гнезду, и, судя по этим легко размеченным слоям, вся его масса насчитывает от пятнадцати до восемнадцати гнездований.

В гнезде лежали два еще теплых яйца, а в глубине, у основания гнезда, я нашел третье, очевидно, прежних лет, хотя и не разбитое, но совершенно высохшее яйцо.

Когда мы покидали этот интересный остров, он поразил нас новыми неожиданностями. Два раза наша яхта шла вблизи него, но даже в бинокль мы не могли различить на нем морских птиц, для которых он служит убежищем. В течение недели мы производили исследования в девяти километрах от Дафнэ и лишь раза два заметили одинокого, точно заблудившегося баклана. Птицы, очевидно, летят далеко на север прямо к месту своей рыбной ловли не стаями, а в одиночку, в противоположность тем длинным вереницам птиц, утром и вечером летящих от острова Тауэра и обратно. Снаружи ничто не выдавало присутствие бакланов, гнездящихся внутри Дафнэ в неисчислимом количестве. Можно лишь пожелать, чтобы маленький островок этот подольше сохранил свою тайну от всеразрушающей руки человека! Ведь достаточно было бы высадиться сюда экипажу одной шлюпки, чтобы в несколько часов была уничтожена вся колония птиц.

Гигантская черепахи.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГИГАНТСКИЕ ЧЕРЕПАХИ

Мы покинули Конвейский залив 4 апреля и направились к острову Джемсу, отделенному от Индефетигебля расстоянием в 27 километров. Обогнув западную часть острова, мы увидели скоплявшиеся над его берегами облака, которые, казалось, обещали пролиться столь желанным для всех нас дождем. Вид большой паровой яхты, мечущейся по Тихому океану в поисках дождя, несомненно, был несколько комичен по своей необычайности. К счастью для нас, эта погоня за бурей ни разу не принимала трагического оборота. На этот раз однако скопившиеся тучи не дали нам ничего существенного, кроме надежды на пресную воду и эстетического зрелища облаков, громоздящихся и расплывающихся в причудливые формы.

Остров Джемс выглядел мрачно и грозно, сохраняя следы недавних вулканических извержений. Величественные центральные его кратеры, очевидно, давно угасли, тогда как мелкие, образовавшиеся на внешних склонах, были еще недавно в действии. Они покрыли остров наслоениями застывшей лавы, потрескавшейся во всех направлениях.

Менее чем в три часа мы прошли расстояние в 51 километр и, войдя с северо-западной стороны в залив острова Джемса, бросили якорь в трех с половиною километрах благополучно от берега. Волнение казалось слабым, однако широкие ровные волны, по которым так легко скользили наши шлюпки, разбивались о песчаный берег с ужасающей силой. Откатываясь, они вздымались почти под прямым углом и бросали наши шлюпки из стороны в сторону, в то время как следующий вал, набегая неожиданно с треском и грохотом Вагнеровской симфонии, грозил разбить обе лодки. Нам удалось однако выскочить на берег и вытащить лодки. Оглянувшись назад и видя, как вдали, за изумрудными горами волн, буквально исчезала наша „Нома", мы с трудом представляли себе, как мы будем обратно возвращаться на яхту.

Придя в себя после сложной высадки и оглянувшись вокруг, я понял, что здесь мы вступили на классическую почву. Дарвин провел целую неделю на этом берегу, вблизи того самого места, где мы находились; здесь-то он и написал свои замечательные заметки.

Набегавший прилив быстро смыл с песчаного берега следы наших усилий при высадке, но выше, за чертой прилива, был виден ряд хорошо сохранившихся странных следов, в виде глубоких зубчатых выемок в темном песке. На краю берега под кустами виднелось много глубоких округлых впадин; это были разоренные гнезда морских черепах, наполненные разбросанными остатками их панцирей. Кое-где вдоль берега были раскиданы черепашьи яйца, выделявшиеся на фоне темного песка, как мячи гольфа на зеленом лугу; будучи все одинакового размера, цвета и формы, они, по-видимому, лежали здесь с давних пор, и на каждом из них сбоку замечался след зубов. Очевидно, остальные яйца были унесены и съедены каким-либо животным, но каким, мы совершенно не могли себе представить, пока не увидели на илистой почве множество следов раздвоенных копыт диких кабанов.

Я направился к лужайке в северном направлении и туг наткнулся на следы трагедии из жизни черепах. Когда-то, давным-давно, старая морская черепаха с великими усилиями пробиралась вверх над песчаной полосой берега, выискивая себе удобное место для гнезда. Она просовывала под колючие кустарники свою старую сморщенную голову и ползла все дальше и дальше, пока наконец не запуталась в колючих ветвях, как в ловушке из стальной проволоки. Жизнь этих черепах протекает очень медленным темпом, а потому, надо полагать, и погибала она очень медленно, испытывая, вероятно, мало страданий в своей длительной смерти. Затем солнце, дождь, зной и сырость начали свое дело, а также и всеразрушающие бактерии, для которых не существует ни расстояния, ни изоляции и которые чувствуют себя так же свободно на острове, как и в центре большого города. Постепенно все эти силы, работая совместно, растворили и рассеяли атомы тела старой черепахи, предоставив их ветрам, песку и течениям; в данный момент от этого тела осталась лишь мозаика из выветрившихся костей, череп, застрявший в колючках, да огромный панцырь, опутанный иглистыми ветвями кустарника.

Панамский епископ, случайно во время шторма заброшенный вместе с экипажем своего корабля на Галапагосские острова, описывает виденных им гигантских черепах таких размеров, что они свободно могли нести человека на своей спине.

Дарвин, побывавший здесь в молодые годы на корабле „Бигль", сообщает о них интереснейшие сведения, полные живой и меткой наблюдательности. Но едва ли не самый широкий опыт в изучении этих животных принадлежит моему приятелю Р. Бэку, совершившему много путешествий со специальной целью собирания черепах для музея. В 1905 г. он составил чрезвычайно интересное описание этих удивительных животных. Оно было напечатано в седьмом томе „Ежегодника Нью-йоркского зоологического общества"; но так как последний имеет лишь узкое распространение, привожу здесь некоторые краткие выдержки из статьи Бэка.

„За последние годы многие экспедиции побывали в Галапагосском архипелаге, откуда было вывезено более 150 черепах, как мертвых, так и живых. Последняя группа, доставленная в Сан-Франциско на шхуне „Мария Закс", была препровождена в Лондон для Вальтера Ротшильда.

Крупнейшая черепаха, привезенная на этом судне, была найдена близ вершины большого кратера в восемнадцати километрах от берега, и для того, чтобы принести ее, понадобилось двенадцать человек. Насколько известно, это – крупнейший из всех когда-либо виденных там коллекционерами экземпляров.

Только немногие годы места обитания крупнейших черепах подвергались вторжению и нападению со стороны людей, но быстрота, с которой они уничтожаются, дает основание думать, что они просуществуют не долее, чем американские бизоны, совершенно исчезнувшие с тех пор, как на них началась охота.

Видя на одной из гор большое количество черепах крупных размеров, мы были удивлены отсутствием более мелких. Но через несколько дней нам пришлось встретить в этой местности множество одичавших собак, заброшенных сюда парусными судами, и остается лишь удивляться тому, что все же еще сохранились крупные черепахи. С момента кладки яйца и до достижения черепахой размеров в 30 сантиметров дикие собаки являются для них постоянной угрозой, и вряд ли удается уцелеть одной черепахе из тысячи. Мы, конечно, не видели ни одной, так как, по словам туземцев собаки их поедают тотчас же по вылуплении из яйца.

При той быстроте, с которой теперь уничтожаются черепахи, возможно, что в течение каких-нибудь нескольких лет на горе не останется ни одной из них. Судя по способам, применяемым охотниками за черепахами для добывания из них жира и для доставки его на материк, можно с уверенностью сказать, что крупные экземпляры просуществуют не долее нескольких месяцев, если охота на них поведется энергично.

В доказательство того, что было сделано в этом направлении охотниками, я сделал два снимка с котловины прибрежного пруда, где находилось наибольшее количество черепашьих скелетов. Их там было около ста пятидесяти, а в другом углублении на расстоянии полукилометра – еще одной сотней больше.

„Легкость, с которой они переносят неволю, и огромный интерес публики, наблюдающей медлительное движение огромной черепахи, прожившей сотни лет, делает их желанными обитательницами любого зоологического сада".

Хотя вследствие чрезвычайно ограниченного времени, бывшего в нашем распоряжении, мы не могли заняться поисками черепах в глубине островов, тем не менее мы тщательно высматривали их следы, но, к сожалению, ничего, кроме кое-где разбросанных костей, не находили. Наконец мы решили организовать небольшую экспедицию со специальной целью найти хотя бы одну черепаху. Четверо из нас отправились к острову Дункан, находящемуся в расстоянии 44 километров от Сеймурской бухты. Там черепахи водятся на скалистом берегу, защищенном небольшими островами, и ползают по склонам северного его кратера. Внутренние склоны, не менее крутые, чем внешние, заканчиваются большим вулканическим кольцом на высоте двухсот восьмидесяти метров, дно же вулкана имеет три четверти километра в поперечнике.

Решено было двоим спуститься вниз, а двоим остаться на краю кратера. Роберту Мак-Кею посчастливилось найти первую и единственную виденную нами на Галапагосских островах черепаху. Пробираясь вниз, охотники вынуждены были отдохнуть в тени небольшого кактуса, так как спуск был очень утомителен, а температура в кратере чрезвычайно высока. Затем они занялись поисками черепашьих следов, перекликаясь с остальными членами экспедиции, оставшимися далеко наверху, что было возможно только благодаря великолепной акустике. Дно кратера состояло главным образом из высохшей глины, в которой виднелось множество черепашьих нор и следов. Пройдя ползком полпути среди колючего кустарника, Мак-Кей неожиданно набрел на черепаху и оповестил нас о своей находке громким криком, огласившим весь остров.

При помощи добытого шеста и веревки черепаха была поднята вверх над изрытой поверхностью лавы и пронесена сквозь густые заросли кактусов и других колючих кустов. Спуск с внешней стороны вулкана, в особенности после заката солнца, был еще более затруднителен из-за ускользавшей из-под ног почвы и колючих кустов. Было уже поздно, когда мы добрались до наших лодок и при меркнущем свете направились к яхте. Уже будучи на борту "Номы", мы особенно оценили труд Бэка, который переносил значительно более крупных черепах на берег на расстоянии многих миль.

Кладбище гигантских черепах на острове Альбемарле, истребленных пришельцами из Эквадора для добывания жира.

Наш экземпляр принадлежал к виду Testudo ephippium и весил двадцать один килограмм при длине в 55 сантиметров. Нам удалось заснять нашу черепаху для фильма в различной обстановке.

Меня особенно заинтересовала ловкость, с которой эта черепаха взбиралась по чрезвычайно крутому и неровному откосу кратера, совершенно недоступному для обыкновенной черепахи. Часто спотыкаясь, она упрямо шла вперед, раз избрав себе определенное направление. Ее загнутый книзу панцирь имел по краям глубокие зазубрины. Неоднократно на крутом подъеме черепаха беспомощно скользила назад и только благодаря случайно попадавшимся выступам в скале спасалась от неизбежного падения: она цеплялась за выступы своим панцирем, в то время как огромные лапы, вооруженные когтями, помогали ей двигаться вперед. Однажды она добровольно отступила на несколько десятков сантиметров и обошла крутой обрыв. В более или менее мягкой почве широкие плоские ступни ее ног почти не оставляли следов, но когти глубоко уходили в песок, отчего в нем получались странные вертикальные углубления. Начиная двигаться с ровного места, черепаха поднимала высоко свою голову, оглядывалась кругом и затем, избрав себе определенный путь, снова решительно ползла вперед.

Спустившись в первый раз вниз близ берега Индефетигебля, она стала поворачивать в сторону под прямым углом, заставив меня таким образом держаться одной стороны, и поползла в глубь острова. В следующий раз она оказалась повернутой к морю и внезапно описала полукруг. В действительности же она совершенно не умела ориентироваться, и ее повороты и кружения были абсолютно бессмысленны. Она, очевидно, не видела и не слышала шума моря, но тем не менее упорно продолжала направляться внутрь острова.

Наш экземпляр был средних размеров, но все же мы были удовлетворены, что удалось увидеть хотя бы эту представительницу того множества черепах, о которых писали другие исследователи. Она, казалось, покорилась судьбе и даже перестала шипеть или окончательно запрятывать свою голову под панцырь. Ван Денбург, наблюдавший черепах, доставленных в Калифорнию в 1902 г., пришел к следующему заключению:

„Разнообразные породы черепах Галапагосских островов отличаются главным образом по своей форме. В их строении нет существенных различий, какие наблюдаются среди ящериц и змей архипелага. Значение различий в форме однако чрезвычайно трудно оценить. Потому-то черепахи мало проливают света на историю и образование архипелага. Но есть, впрочем, и весьма интересные стороны в изучении этих животных.

Гигантская черепаха, карабкающаяся по лавовому склону.

Черепахи живут или во всяком случае жили на островах: Абингдон, Чатхэм, Худ, Чарльз, Барингтон, Индефетигебль, Джемс, Джервис, Дункан, Нарбороу и Альбемарле. На последнем их было несколько видов, тогда как на каждом из остальных островов водится какая-нибудь одна определенная порода черепах и других никогда не находилось; потому факт существования многочисленных видов черепах на Альбемарле очень интересен.

Несмотря на способность этих животных прожить во всяком случае несколько дней, плавая на поверхности океана, они абсолютно беспомощны в воде. Плавать они не умеют, а могут лишь носиться по волнам, предоставленные воле ветров и течений.

Прибитые волнами к берегу, измученные, расшибленные о скалистые берега, они обычно живут не более нескольких дней. То обстоятельство, что на каждом острове, за исключением Альбемарля, водится только один вид черепах, служит доказательством того, что никакого перемещения среди этих островных пород не происходило. В противном случае это воспрепятствовало бы их обособленности или же выражалось бы присутствием нескольких пород на одном и том же острове.

Если допустить, что переселение черепах с одного острова на другой не происходит, то нет основания предполагать, что когда-либо и в прошлом они пробрались сюда отдаленного материка и водворились на каждом из островов в отдельности. Откуда они появились здесь, также неизвестно. Судя по этим черепахам, отпадает взгляд на острова как на океанические, самостоятельно возникшие из глубины вод и заселенные занесенными сюда животными. Скорее нам следует признать, что Галапагосские острова представляют собою остатки большого материка, некогда занимавшего это пространство и, вероятно, заселенного черепахами одной породы; постепенное, частичное затопление этого материка разделило его возвышенные области, образовав таким образом острова, и наконец происшедшее разъединение черепах на островах было причиной их дробления на обособленные породы или виды.

Я вполне разделяю взгляд Ван Денбурга относительно образования Галапагосских островов, думая также, что они возникли вследствие оседания. Я даже иду далее, не находя иного объяснения происхождения их флоры и фауны, как прежним, непосредственным их соединением с главным материком вдоль линии центральной Америки – Панамы. Но он ошибается, говоря, что "в воде эти черепахи абсолютно беспомощны", так как мы, выбросив нашу черепаху за борт, сняли длинную ленту для фильмы, изображающую, как она плавала на поверхности вод в двух километрах от берега. Она плыла нисколько не пытаясь сохранить равновесие, и значительная часть ее панцыря была видна из воды, вследствие чего голова могла свободно опускаться и высовываться над водой.

Гигантская черепаха, плывущая в море.

Но удивительнее всего была ее способность превосходно плавать. Черепаха плыла по направлению к гребной лодке, в которой я сидел, и, видя, что на нее не взобраться, повернула к яхте, вытянув голову высоко над водой. Затем она вдруг направилась по диагонали, видимо, сознательно преодолевая довольно сильное течение воды. Я видел движение ее глотки во время дыхания, без малейшего погружения ее туловища. Во всяком случае эти существа прекрасно владеют своими движениями в воде.

Неделю спустя наша черепаха неожиданно издохла. Туловище ее было несколько истощено, хотя все же еще несколько упруго; потому столь быстрая смерть, несвойственная этим животным, у которых и жизнь и умирание идет замедленным темпом, становится непонятной. Возможно, конечно, что вообще жизненная энергия последних представителей этого вида черепах очень ослабела. Кишечник и небольшой желудок черепахи были значительно обременены, и я склонен думать, что смерть произошла от большого количества проглоченной соли. Судя по этому, отпадает предположение о способности черепах переплывать большие расстояния как с континента, так и с острова на остров-

Наш дунканский экземпляр питался свежей и сухой травой, а также листьями и ягодами бурсеры.

В нью-йоркском зоологическом саду в данное время находится галапагосская черепаха почти в метр длиною и весом в 134 килограмма. Она превосходит наш экземпляр на 60° о в длине и в семь раз тяжелее.

Галапагосские сухопутные черепахи считаются самыми долголетними животными на всем земном шаре, и наиболее крупные из них насчитывают от четырехсот до пятисот лет существования.

О предках их мы ничего незнаем, но интересно однако при этом упомянуть, что гигантские черепахи, чрезвычайно схожие с этими, были обнаружены в виде ископаемых на острове Кубе.

Бухта на острове Тауэре.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

СВЯЩЕННОЕ УБЕЖИЩЕ НА ОСТРОВЕ ТАУЭРЕ

Все, что я видел удивительного в жизни, попадалось на моем пути случайно и внезапно. Одни из последних, но не меньших чудес был для меня остров Тауэр. Мы уже второй раз держали путь на Галапагосские острова и 17 апреля рассчитали, что, продолжая идти с той же скоростью, достигнем Индефетигебля на следующий день в сумерки так что пришлось бы всю ночь стоять в открытом море. Поэтому с трех часов мы слегка изменили направление, повернув на северо-запад к острову Тауэру, который нам был известен только как самый северо-восточный остров архипелага. Погода была превосходная, и Тихий океан по обыкновению мягко и спокойно катил свои волны.

Час спустя мы обогнали огромное стадо дельфинов, плывшее в нашем направлении со скоростью около восьми узлов. Их было, по-видимому, до трех тысяч голов, и все они шли в одну линию, от десяти до пятнадцати штук в ряд, на протяжении полумили. В бинокль можно было различить сплошную массу сбившихся в кучу тел, и, вероятно, столько же их было и под водою.

Время от времени выпрыгнувший в воздух дельфин поднимал брызги, переливавшиеся на солнце всеми цветами радуги. Дельфины, повидимому, переселялись в другую область моря вследствие какого-то изменения в течении или в температуре, а следовательно, и в пище. Над ними одиноко парил фрегат.

На следующее утро стало появляться больше птиц, а из гряды разорванных облаков показалась низкая, темная линия берега, покрытого деревьями.

Вскоре перед нами показался весь остров Тауэр, и в три часа мы были почти в километре от него, но прибой тут был так силен, что невозможно было пристать, и мы медленно обогнули северный конец острова. В это время все воздушное пространство наполнено было птицами, и вокруг мачты на-шего беспроволочного телеграфа бесчисленные стаи альбатросов и бакланов кружились, ударяя клювами по ее вершине. По крайней мере, пятьсот птиц стремились усесться на тонкую рею мачты. По обеим сторонам яхты носились тысячи красноногих бакланов, так близко, что их можно было коснуться рукой. По всем направлениям сновали гигантские акулы, а по временам из воды выскакивала чорт-рыба и опять грузно шлепалась в воду.

Издали невысокий мыс показался нам более защищенным, и мы в шлюпках направились к нему. Но по мере нашего приближения к острову все выше и выше выроста-ли скалы, сверху донизу покрытые гнездящимися птицами. Целая туча этих птиц реяла в воздухе над островом на огромной высоте.

То же явление, хотя и в меньших размерах, я наблюдал на Флориде, где стаи парящих в воздухе пеликанов столбом поднимались над сушей.

Мыс оказался совсем не таким, каким мы видели его в бинокль с яхты. Он был так крут, что волны не только не перекатывались через него, но разбивались об его утесы, вздымаясь на высоту трех метров. На миг они точно неподвижно замирали в воздухе, затем ускользали в стороны, чтобы опять через секунду белой пеной взлететь кверху. Стоило ошибиться на несколько сантиметров – и лодка разбилась бы о камни. Хотя я и мог выпрыгнуть на берег, но вернуться потом было бы слишком рискованно, как для меня, так и для лодки, а потому мы обогнули остров. Вдали, на расстоянии двух миль, „Нома" следовала параллельно нашему движению. Все дальше и дальше шли мы вдоль неприступной линии береговых скал, и все так же у нас над головами тучами кружились чайки, бакланы и морские ласточки. Я никогда не видывал подобного множества птиц на таком сравнительно ограниченном пространстве.

Мы наметили себе новое место для высадки: на этот раз это была песчаная бухта. Но набежавшие две огромные волны высоко подняли нашу лодку, и, если бы мы спешно не повернули обратно, третья волна неизбежно разбила бы нас о берег.

Приближались сумерки, и перед нами совсем близко чудесный остров был залит лучами заходящего солнца и сплошь покрыт белыми бакланами и краснозобыми фрегатами.

Я готов уже был отказаться от мысли о высадке и собирался вернуться на яхту, как, пройдя три четверти пути, мы заметили прорыв в линии скал; это был узкий проход зеленой водой, как бы заливчик, но на самом деле он оказался проливом, и, когда мы очутились в его устьи, перед нами открылась одна из самых великолепных бухт, когда-либо виденных мною. На карте остров Тауэр представляет собою прямоугольник, девяти километров в длину и два в ширину. В самой южной его части находится эта бухта около двух километров в поперечнике, с очень узким входом, почти незаметным для проходящих по открытому морю судов. Одно только имя можно было дать такой ценной находке, и я назвал ее „бухтой Дарвина".

Мы быстро прошли эту бухту и высадились на берег за полчаса до заката солнца, но и этого времени было достаточно, чтобы убедиться, какой огромный интерес представляет собою остров и его жизнь. Мы решили сократить наше пребывание на Индефетигебле и Сеймуре, а на возвратном пути пробыть три дня на Тауэре. Мое описание острова и относится к этому нашему посещению острова на обратном пути.

Девять дней спустя, 27 апреля, заря осветила перед нами равнину острова Тауэр. На северо-западе остров Абингдон как-то странно пылал красным светом. На самом же деле солнце в течение утра совершенно не появлялось из-за слоя облаков, которые пролились коротким ливнем около полудня, после чего засиял яркий солнечный день.

От рассвета и до семи часов многочисленные стаи бакланов двух видов летели с острова на юго-запад по направлению острова Джемс. Вспомнив, что морские птицы с острова Дафнэ каждый день улетали на север, я заключил, что на пересечении линий полета с Тауэра и с Дафнэ, а именно почти на экваторе и на 90е 30' зап. долготы, должно находиться место, особенно обильное рыбой. Инстинкт, заставляющий пеликанов с Флориды лететь за рыбой за семьдесят или девяносто километров от берега, побуждает и этих птиц лететь далеко в море, хотя они могли бы найти себе обильную пищу и вблизи своих гнезд.

Когда мы с юго-запада приближались к Тауэру, нам ясно виден был узкий вход в бухту Дарвина, о громадных размерах которой мы бы и не подозревали, если бы не видели ее прежде. Тысячи краснозобых птиц, точно гигантские цветы, усеивали вершины скал. В километре от берега лот не достиг дна. Затем внезапно он показал 50, 42, 32 и 24 метров. Мы дали задний ход и выслали старшего офицера делать промеры. В середине бухты оказалось 9 метров глубины, но к востоку бухта значительно углублялась. Залив представлял собою огромный кратер погрузившегося в воду вулкана.

Мы сели в шлюпки и направились к берегу, а час спустя, оглянувшись, увидали „Ному4' в 450 метрах от нас, у входа в бухту; она собиралась бросить якорь вблизи северных скал, на глубине 34 метров.

Бухта была округлой формы, и узкий выход в море, направленный на юго-запад, был судоходным. Со всех сторон высились неприступные скалы, достигая 30 метров, а с севера к материку берег возвышался в виде ряда резко отграниченных друг от друга террас. Волнение в бухте было так слабо, что мы спокойно могли пристать к берегу в любом месте. В крайней северной части ее, за невысоким рифом, скрывался очаровательный белый песчаный берег, образуя бухточку, переходившую дальше в тихую лагуну, окруженную широкой полосой низкого берега. Отсюда тоже легко можно было добраться до вершин скал по каменным уступам, напоминавшим Хеопсову пирамиду. Изумительное сочетание красок представляла собою вся картина: светло-изумрудная вода, белый песок, черная лава и разбросанные по ней зелеными пятнами кактусы и другие растения. Повсюду золотом горели на солнце желтые цветы кустарников и кактусов. Сведения о жизни на острове Тауэр крайне скудны. Мало кто к нему приближался, еще меньше людей побывало на нем. До сих пор открыты были здесь 24 вида птиц, 21 вид растений, один вид ящерицы, два вида муравьев, один вид сверчка и один вид кузнечика.

Галапагосский коричневый пеликан. На нем мухи-паразиты.

Наиболее замечательными обитателями острова были птицы. Небо представляло собою густую, движущуюся сеть летящих альбатросов, бакланов и чаек. Кусты и скалы кишели птицами, сидящими на гнездах и на яйцах. Преобладали среди них фрегаты. С утра, по-видимому, самок на гнездах сменяли самцы, предоставлявшие своим подругам охотиться за рыбой. При нашем приближении к острову тысячи самок фрегатов неслись за мачтой беспроволочного телеграфа, и среди них не было ни одного самца. Возможно, что любопытство является характерной чертой только одних самок. Родство различных видов между собою чрезвычайно запутано, но весьма интересно. Я охотно провел бы целые недели в этой колонии птиц, наблюдая их нравы и бесконечную цепь всяких драматических происшествий среди них. Всюду почва была густо покрыта одним видом растения, родственным крапиве, но не жгучим, как она. Это была менцелия, достигавшая 61 сантиметра вышины, густо переплетавшаяся побегами и заканчивавшаяся пучком темно-зеленых листьев. Волосатые стебли и побеги менцелии покрыты клейким веществом, и стоило пройти по этому упругому зеленому ковру или посидеть на нем, чтобы оказаться сплошь покрытым густым слоем листьев. Небольшие мелкие цветы были желтой окраски. Это растение служило материалом для постройки гнезд фрегатам и красноногим бакланам, живущим бок-о-бок с ними на окружающих скалах. Но близкое соседство, как я скоро убедился, далеко не являлось залогом их взаимной дружбы.

Мне удалось проникнуть в самую глубь колонии птиц, пробираясь по густой заросли менцелии. Вскоре я набрел на нечто вроде кресла из лавы и песка и уселся в него. В шести метрах от себя я увидел восемь гнезд: три гнезда фрегатов и пять – красноногих бакланов. Внизу, под чащей ветвей, сновали чайки и случайно залетевшие голуби, а по временам ко мне подбегал пересмешник, что-то про себя чирикая и с любопытством разглядывая меня.

Почему бакланы, подобно голубям, чайкам и своим сине-ногим сородичам, не выбирают удобного места для гнезд, трудно объяснить. Они, несомненно, избавились бы от половины жизненных невзгод, если бы не строили таких жалких гнезд всего на высоте каких-нибудь 60 сантиметров от земли. Что же касается фрегатов, то, как мы увидим далее, эта привычка имеет достаточное основание.

Неподалеку от меня в грубо сплетенном из веток гнезде сидел самец фрегат. Наклонив голову к земле, я увидел, что яиц под ним нет. Резким контрастом с его темным оперением, ногами и клювом был громадный зоб, красный, как пламя, и раздутый, как пузырь. Этот зоб был так велик, что совершенно закрывал собою всю птицу. По-видимому, растяжение его от воли птиц не зависит, потому что мне случалось видеть глубоко спящих фрегатов, у которых голова и клюв покоились на этом пузыре, как на надутой воздухом подушке. Они даже летали с таким раздутым зобом, с трудом стараясь сохранить равновесие. Цвет фрегата всего красивее, когда солнце находится за спиной птицы, сидящей в гнезде; лучи пронизывают ткани кожи и сгущают алый колорит оперения, бросая отблески на ближайшие листья растения и на самую птицу.

Я подошел к гнезду и тронул птицу. Она не выразила особенного протеста, даже не попыталась клюнуть меня, а только отвернулась. Тогда я взял ее за конец огромного крыла и приподнял ее насколько мог выше. Птица спокойно расправила другое крыло, плавно поднялась в воздух и полетела. Она поднималась так легко, будто зоб ее был наполнен водородом.

Я снова опустился в свое каменное кресло, и тотчас же до моего слуха донесся металлический шелест крыльев. К гнезду быстро спустился другой фрегат, выхватил из него один из прутьев и улетел с ним с тою же быстротой, с какой игрок в поло на всем скаку схватывает мяч и мчится с ним дальше. За первой птицей стали подлетать все новые, и к тому времени, когда возвратился хозяин, часть ветвей была уже растаскана. Спустившаяся затем в свое гнездо птица сейчас же начала его поправлять.

Однако фрегат вскоре был охвачен новым волнением: откинув голову назад, он начал втягивать ее в плечи, выпятив зоб и широко распластав длинные, острые крылья. Точно в агонии метался он и вдруг начал издавать удивительно странные звуки: это был ряд нежных, жидких нот, напоминавших отдаленный крик луня или совы. Трудно словами изобразить эти звуки. Самка сверху отвечала ему тоном выше и спускалась с неба узкой спиралью. Затем в продолжение нескольких минут птицы сидели одна около другой, различными способами проявляя свой экстаз.

У самки не было красного зоба, но вместо него твердые белые перья на груди. Самец опять стал подниматься вверх, отдавшись на волю ветра, не делая при этом ни одного движение крылом. Он поднимался все выше и выше, пока не стал казаться чуть видной красной точкой. Но внезапно с наполовину сложенными крыльями он камнем упал на землю, как-раз в то место, где несколько его собратьев нападали на баклана.

Оказалось, что злосчастная птица похитила из гнезда до смешного маленький прутик, но держала его не выпуская, атакованная со всех сторон. Кончилось тем, что один из фрегатов набросился на нее и обе птицы взлетели кверху, повиснув на мгновение в воздухе и сцепившись когтями. Баклан сдался и выронил прутик, который на лету был подхвачен одним из осаждавших. К своему удивлению, я узнал в нем моего знакомца-фрегата, потому что он присоединился теперь к своей самке. Тут последовало проявление радости по поводу возвращенного имущества; украденный прутик был без особой тщательности всунут в плетеное дно гнезда и… провалился сквозь него и упал на песок.

Когда четверть часа спустя я оглянулся опять на гнездо, я увидел, как к нему украдкой пробирался по земле пересмешник. Он схватил тот же самый прутик и с немалыми усилиями взлетел с ним к своему круглому гнезду на ближайшем кактусе. На этом и кончается история прутика.

Я обратил внимание на то, что из каждых пяти фрегатов один глубоко сидел в гнезде с опустившимся, как проколотый воздушный шар, зобом, в таком виде скорее напоминавшим темно-красную сморщенную кожу. Это были самцы, всерьез принявшие на себя скучные домашние обязанности. Под каждым из них было по одному белому яйцу. Для них уже не существовало удовольствия раздувать свой красный зоб или переливчатыми трелями встречать свою самку. Теперь, когда она возвращалась, он встречал ее небрежным воркованием, приподнимался немного с места и снова плотно усаживался на яйцо.

Я заметил еще нечто весьма интересное: в двух случаях, когда в гнездах были яйца, и в третьем, когда в гнезде был птенец, воры-фрегаты эти гнезда щадили и не крали из них прутьев в отсутствии родителей. В то же время пустые гнезда без яиц или птенцов постоянно подвергались нападению грабителей. А между тем, как известно, в других частях света разоряются не только гнезда, но и птенцы из них вытаскиваются и заклевываются соседними птицами той же породы.

Затрудняюсь сказать, являются ли приведенные мною три примера доказательством своеобразной воровской чести среди птичьей колонии на этом острове. Склонен думать, что да, потому что зачастую самки и детеныши одной и той же стаи или стада животных пользуются покровительством остальных.

Около полудня ко многим самцам возвращались их самки. Взамен красного зоба у этого пола наблюдались белые перья на груди, а иногда красноватый налет на них, указывавший на их неполную зрелость. Глаза у самок окаймлены полоской розовой кожи – отдаленный намек на великолепное красное оперение их супругов. Но на Галапагосских островах, как и повсюду в мире, любовь слепа и цветов не различает.

Странною особенностью в жизни этих своеобразных птиц было присутствие около них птенцов прошлогодних выводков. Последних легко было узнать по их белым головам и светлому оперению, похожему на оперение самок; но тут существовала целая градация оттенков, от самых светлых тонов до темно-рыжих пятен на светлом фоне.

По крайней мере, три четверти всего молодняка держались вблизи новых гнезд своих родителей. Питались они отдельно от последних и обычно летали вместе со своими сверстниками. Но, опускаясь на землю, каждая молодая птица садилась непременно вблизи определенной пары старых птиц. Однако родители их к себе не подпускали, ничем не проявляли своих родственных чувств и даже как-будто их не узнавали. Но вместе с тем и никакой другой птенец не был бы ими допущен так близко к гнезду. Бедные юнцы сидят целыми днями, уныло нахохлившись и довольствуясь близостью к родителям, поглощенным теперь друг другом или заботами о новом яйце или детеныше. Эти подростки производили жалкое впечатление: слишком юные для того, чтобы обзаводиться собственной семьей, они уже переросли тот возраст, когда о птенцах заботятся их родители.

Отношения между фрегатами и красноногими бакланами сводились к тому, что одни неизменно были грабителями, другие – жертвами грабежа, одни – паразитами, другие – тружениками. Интересно было бы знать, кто из них основал колонию? По всей вероятности, бакланы, после которых явились воинственные фрегаты. Благодаря тому, что обе породы птиц гнездились вперемежку, бакланам приходилось постоянно пролетать среди врагов. Несмотря на то, что клюв баклана значительно сильнее клюва фрегата, он не всегда оказывает ему услугу; этим клювом он до крови может ранить руку человека, может на месте убить молодого годовалого фрегата, чему я был свидетелем, но, атакованный врагами в воздухе, баклан бессилен. Обыкновенно случалось, что он лишался и ветки, которую нес в гнездо и большей части рыб, добытых для семьи, – хорошо, если ему удавалось сохранить хотя бы одну из них. Благополучное возвращение баклана в гнездо выражалось шумной радостью супругов, слышной по всей колонии.

Даже с зобом, полным рыбы и с зеленой веткой в клюве, атакованный баклан громко и гневно кричит. Он вертится и кувыркается в воздухе, показывая чудеса ловкости, но фрегаты, как тени, следуют за ним, парализуя всякие его усилия.

У этих бакланов крупная голова с сильно развитым клювом и прекрасное, как у чаек, коричневое оперение. Когда птица прямо смотрела на меня, опустив свой длинный клюв, она удивительно напоминала циркового клоуна; клюв у красноногих бакланов имеет зеленовато-желтый оттенок, переходящий к концу в голубой. Основание клюва и узкий лоб – розовые, окаймленные блестящим черным. Вокруг глаз ярко-голубая кожа, самый глаз – желтый, а веки – бледно-голубые. Если ко всему этому добавить ярко-красные ноги, то получается полное сходство с шутом. Вся эта пестрота представляет странный контраст с каким-то озабоченным и в то же время степенным общим видом птицы. Голос баклана резкий, он издает ряд хриплых звуков наподобие трещотки. Хотя и бакланы и фрегаты во многих тропических странах гнездятся бок-о-бок и довольно много писалось уже об их нравах, тем не менее подробно их никто не изучал. Мы также не располагали достаточным временем для этого, но, судя по всему, что мы успели заметить, такое изучение было бы весьма желательным.

Красноногий баклан.

Фрегаты – истинные дети воздуха, они напоминают в этом отношении колибри. Крылья их чрезвычайно длинны, узки и очень сильны по сравнению с размером и весом тела. В то время как у чайки тридцать маховых перьев, у фрегата их сорок. Различия между отдельными породами морских птиц особенно заметны на птенцах. Птенцы бакланов, как красноногих, так и синеногих, по внешнему виду мало друг от друга отличаются, но когда я их брал и сажал на руку, побуждая лететь, они на это реагировали весьма различно. Птенцы красноногих бакланов и фрегатов с удивительной силой и ловкостью цеплялись за каждый палец, переходя с одного на другой, или с руки на руку, работая при этом не только ногами, но также и крыльями и клювом. Того же возраста птицы синеногих бакланов и фаэтонов просто стараются соскочить вниз на ровное место и спрятаться в какую-нибудь тень. Эти примеры прекрасно иллюстрируют привычки разных пород выбирать места для гнезд: первые два вида всегда вьют гнезда в кустах и деревьях, вторые – на земле или в расщелинах скал. Инстинктивная боязнь упасть на землю имеет большое значение в жизни птенцов: в случаях выпадения из своих неустойчивых гнезд детеныши красноногих бакланов и фрегатов могут по ветвям снова до них добраться.

В конце концов я встал со своего каменного кресла, к величайшему удивлению окружавшего меня пернатого населения, не выразившего однако ни малейшего страха. Направляясь к западу вдоль берега, я стал медленно взбираться по выступам скал и дошел до места, откуда передо мной во всю ширь раскинулась бухта Дарвина. Здесь я лег в тень на отлогой скале и продолжал наблюдать жизнь на Тауэре. Вдали виднелась „Нома" с мачтами, сплошь усаженными птицами, главным образом бакланами; а над нею в воздухе густой движущейся сетью летали фрегаты. У подошвы моей скалы видно было наполовину обмелевшее после отлива озерко, которое кишело молодыми желтоголовыми цаплями и чайками, охотившимися за оставшейся тут рыбой.

Пара небольших голубоглазых голубей мелкими шажками подошла ко мне и гуляла по моим сапогам, пока не признала во мне живого существа. Тогда они вспорхнули, шурша крыльями, а затем, как-будто притянутые магнитом, опустились на соседнюю скалу и, вертя головками, принялись меня разглядывать. Я привстал, и тут повторилась старая, как мир, история, которую я сначала не понял. Ведь дело происходило на Галапагосских островах, где чувство страха не было известно. А между тем самка, видимо, всеми способами почему-то старалась меня отсюда удалить: она бросилась грудью на землю, беспомощно била крыльями и судорожно двигалась, подскакивая на обеих ножках сразу. Головка ее металась из стороны в сторону, клюв был широко раскрыт, как в предсмертной агонии, и совсем не по-голубиному она издавала какие-то глубокие, грудные звуки. На минуту перестав, она приблизилась к своему самцу, и оба стали ползать, как мыши, то под камень, то обратно. Я старался отыскать причину их волнения и наконец заметил в нескольких метрах от себя плоский осколок камня. Я приподнял его, и там оказалось гнездо галапагосских голубей- немудрое сооружение из нескольких стебельков травы и прутиков, на которых сидела пара покрытых белым пухом, хорошо упитанных голубят. Несмотря на то, что хлынувший свет обнаружил их пещерку в скале, они не проявили страха. Это было только одно из ничтожных явлений из еще неведомого для них внешнего мира. Прилетевшая мать скользнула мимо моей руки, устремляясь к своим драгоценным близнецам. Я осторожно опустил пласт лавы и вернулся к своему месту. Мать приняла это за добрый знак, перестала разыгрывать свою маленькую трагедию и, взглянув на меня последний раз, скрылась в гнезде.

Зеленоногий баклан.

В первый день мне попались всего только штук шесть таких голубей, и только после усердных поисков мы убедились в их многочисленности на этом острове. В ста метрах от места нашей стоянки мы нашли восемь голубиных гнезд: четыре с яйцами и четыре с птенцами.

Слева подо мною я заметил колонию из семи пар вилохвостых чаек. По временам они, слетая со своих красиво окрашенных яиц, усердно обчищали перышки. Интересный контраст представляли собою эти черные, изрытые пласты лавы и нежная чайка, плавно вылетавшая из-за груды острых камней, где остался ее пушистый, как одуванчик, птенец.

Пространство, отделяющее меня от залива внизу, состояло из ряда миниатюрных каньонов, рифов, склонов и трещин в лаве. Местами причудливые скалы в виде зубчатых башен сменялись цепью невысоких гор, среди которых блестели озера и ручьи с кристально чистой морской водою цвета изумруда; эта вода подымалась и стекала по таинственным подземным каналам, и, несмотря на отдаленность от берега, в ней водилась самая разнообразная рыба яркой окраски. Впрочем, озера эти лежали на сравнительно низком уровне. Выше, у подножия скал, были давно образовавшиеся озера, темные, покрытые пеной и наполнявшиеся водою только во время сильных бурь. Следы этих бурь были налицо, в виде бочек, досок, обломков деревянной мебели, плетеных корзин, сундуков, дверей и лестниц – печальных остатков давно погибших судов.

Нижние озера блестели на солнце, как драгоценные камни, оправленные в тусклую платину. Они были одновременно и зеркалом, отражающим предметы, и прозрачной, как воздух, средой. В них, как в зеркале, отражалось небо, и не надо было поднимать глаз, чтобы видеть каждое легкое облачко в высоте, каждое перышко, роняемое перелетающим краснозобым фрегатом или изящным фаэтоном. Но стоило подойти ближе и заглянуть в воду, как таяли облака, исчезали из поля зрения птицы и из глубины появлялся подводный мир. Там плавали рыбы невиданной красоты: рыба-зебра, как-будто перевязанная блестящими лентами, какие-то другие рыбы, синие с пурпуром и белыми полосами на спине, и еще другие, с желтыми хвостами и красными головами. Многие из нашей партии занялись ловлей их на приманку из кусочков теста. Пойманная рыбка переливалась вся цветами радуги; сине-оранжевые плавники и золотистые крапины дополняли гамму цветов спектра. Но как только ее клали на камень, чтобы срисовать, она через минуту сделалась черной, как сажа; тогда ее опять опускали в ведро с водою, и она снова блистала всеми яркими оттенками красок, точно сбросив черный покров. Во время ловли тут же кружился пересмешник, таская кусочки теста из ящиков и с крючков и расплачиваясь за них короткими мелодичными руладами.

В воздухе у самого моего лица мелькнула маленькая оса, таща за собою паука, почти таких же размеров, как и она сама. Я употребил все свое искусство, чтобы поймать ее в сачок, но, увы, в нем ничего не оказалось, кроме нескольких игловидных осколочков лавы-

Присутствие ос на Тауэре до сих пор не было отмечено, и только один вид из этой группы известен с других островов.

Пока я шел вперед по берегу залива, вокруг внутренней его бухты, картина менялась через каждую сотню метров. То встречались груды камней, выброшенных вулканами, то вдоль изрезанного края бухты высилась шестиметровая стена кораллов, о которую плескались волны. Кораллы – явление редкое на этих вулканических островах. Дальше тянулись заросли мангровых деревьев, и в их ветвях на высоте 15 метров от земли вили свои гнезда бакланы. Из-за деревьев виднелся мелководный пролив с белым песчаным дном, где грелась на солнышке дюжина морских львов, опрокинувшись на спину и выставив из воды ласты.

Подойдя к впадине, я в первый раз на этих островах подвергся нападению. Только-что я наклонился, чтобы разглядеть какую-то морскую улитку, как что-то выпрыгнуло из воды на полметра кверху, извиваясь у самого моего лица. Я отскочил в изумлении и увидел угря-мурену не длиннее 60 сантиметров, темно-оливкового цвета, с мелкими белыми крапинами. Брошенный в него камень его не испугал, и угорь продолжал подпрыгивать, разинув пасть. Когда я пошел дальше, он преследовал меня, стрелой проносясь из одного озерка в другое и выпрыгивая из воды всякий раз, как приближался ко мне. Никогда еще не случалось мне наблюдать столь злостной ярости и такого удивительно смелого нападения на врага сравнительно гигантских размеров. В этот момент древнее испанское название острова Тауэра – Quita Sueno, „Кошмарный остров" – показалось мне как нельзя более метким.

Когда угорь исчез, я заметил, приглядываясь к этим озеркам, образуемым приливом, что они служили настоящим полем битвы для бесчисленных скопищ раков-отшельников. На первый взгляд мне показалось, что все моллюски на берегу сошли с ума: они прыгали, носились во все стороны, с совершенно несвойственной улиткам живостью. Все дело было в том, что в пустых раковинах моллюсков засели раки-захватчики, и теперь, сотни их сражались друг с другом. Летели во все стороны отхваченные в пылу битвы щупальцы и клешни; отшельники в азарте вылезали из своих раковин, отчего происходила непрерывная вынужденная смена жилищ. Миролюбие и добрые нравы, повидимому, отсутствовали в этих мелких прибрежных озерках на Тауэре.

По всему побережью на скалах водилось много морских игуан, но среди них мне не попадалось крупных экземпляров: длина почти всех не превышала 35 сантиметров, большинство же было и того меньше. Очевидно, это был местный, островной, карликовый вид.

Последним моим воспоминанием о Тауэре была прогулка в глубь острова, где на расстоянии километра от берега одни лишь гнездившиеся всюду бакланы своими перепончатыми лапами напоминали о близости моря. В небольшом амфитеатре, образованном скалами и разогретом солнцем, я присел в тени шестиметрового куста кордии. Он весь горел на солнце сотнями своих ярко-желтых трубчатых цветов. Зной, цветы, синее небо, загроможденное облаками, отдаленная песня пересмешника – все это было как-будто и обычным, но вместе с тем на всем лежал отпечаток сказочности. Чего-то недоставало во всей этой природе, что-то отличало ее от природы других тропических стран. Листья растений были совершенно неповрежденными: их не тронула ни одна гусеница, не вырезала в них круглых дырочек ни одна минирующая личинка.

Я стал прислушиваться: от всей этой массы цветов не доносилось до моего уха жужжанья пчел и мух, не слышно было и легкого веяния от полета бабочки или густого металлического гуденья летящего жука. Полнейшая тишина царила в мире насекомых, только изредка прерываемая треском кузнечика. Следов насекомых также нигде не было заметно, ни паутин, ни куколок, ни личинок. Под обломками лавы скрывались от зноя и птиц немногочисленные гусеницы, принадлежащие ночным бабочкам. После тщательных поисков я обнаружил под древесной корой несколько светлоокрашенных многоножек, а под камнями – скопившихся там крохотных серых мотыльков и черно-коричневых сверчков. Тут же попадались и мелкие бескрылые жуки и пауки под цвет лавы.

Самыми многочисленными представителями беспозвоночных были здесь равноногие раки, мокрицы, что, принимая во внимание сухость местности, кажется чрезвычайно странным. Насколько я заметил, на Тауэре было всего лишь два экземпляра москитов, и оба меня укусили, при чем одного я поймал. Всюду, куда бы я ни шел, я оказывался центром внимания восхищенных или, по меньшей мере, любопытствующих птиц; подражая их чириканью и щебетанию, я дополнял их хор, но потом нашел еще лучший способ для их приманивания.

У пары красноногих бакланов, сидящих в гнезде надо мной, происходили, повидимому, какие-то ужасные семейные неурядицы. Доносившиеся оттуда непрерывные гортанные крики не привлекали однако ни малейшего внимания пернатого царства. Мелкие пичужки и подорожники, как ни в чем не бывало, продолжали перекликаться, летая по своим делам, как-будто безмолвие в мире насекомых распространялось и на птиц. Я взобрался наверх и схватил за ногу одного из бакланов в гнезде. Тогда оба они, позабыв свои супружеские счеты, сосредоточили внимание на мне. Мое ухо не различало оттенков в их выкриках, таких же скрипучих и хриплых, как прежде, но, заслышав их, все мелкие птицы в один момент слетелись со всех сторон. Некоторые подлетали совсем близко и с величайшим интересом смотрели на меня.

Очевидно, мне удалось достигнуть большого разнообразия в характере криков бакланов, потому что я сделался объектом сосредоточенного и долгого наблюдения всех обитателей долины. Больше всего здесь было пересмешников, затем следовали подорожники – черные и длинноклю-вые, голуби и наконец мелкие птички с конусовидными клювами.

Когда я во второй раз приподнял кверху баклана с целью вызвать сенсацию среди мелких птиц, короткоухий филин беззвучно полетел, уселся на ветке над моей головою и уставился на меня большими желтыми глазами. Птички почтительно дали ему место, хотя в их манере чувствовалась некоторая робость. Факт, что они не бросились от него врассыпную, указывает на то, что он редко питался птицами. У этого экземпляра я нашел в желудке трех крупных кузнечиков, двух пауков, двух многоножек по 15 сантиметров каждая, одного таракана и гусеницу и наконец вдобавок – остатки какой-то попавшейся ему легкомысленной черной птички…

Мы покинули берег Тауэра вечером 25 апреля. Залив был также красив, как и в первый раз, когда мы его увидели, и также густой сетью летали над ним птицы.

Тауэр исчезал за горизонтом, и великолепный закат горел над морем, как пламя вулкана. Затем взошла полная луна: сначала она блеснула из-за черной тучи маленькой искрой, затем засияла красноватым серебром во всем своем великолепии…

За нами далеко по глади моря тянулась искристая лунная дорога до самого горизонта. Там, затерянные в неоглядном океане, словно купаясь в волнах, вырисовывались Эден, Гай-Фаукс, Дафнэ, Тауэр, Индефетигебль. Золотая полоса забегала и несколько вперед нашей яхты. Быть может, это служило предзнаменованием золотых дней, которые еще ожидают нас впереди на этих зачарованных островах…

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие проф. П. Ю. Шмидта 5

От автора. 7

I. От Нью-Йорка до Панамы 9

II. Первая прогулка по острову Индефетигебль 15

III. На острове Эден 39

IV. Островки Гай-Фаукс 50

V. Черные морские ящерицы 56 VI. В степях на острове Сеймуре 69

VII. Остров Дафнэ. Питомник в кратере 84

VIII. Гигантские черепахи 98

IX. Священное убежище на острове Тауэре 109

1 p. 10 к.

Content

Уильям Биб
На островах Дарвина

Путешествие на Галапагосские острова

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОТ АВТОРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ ОТ НЬЮ-ЙОРКА ДО ПАНАМЫ

ГЛАВА ВТОРАЯ ПЕРВАЯ ПРОГУЛКА ПО ОСТРОВУ ИНДЕФЕТИГЕБЛЬ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ОСТРОВКИ ГАЙ-ФАУКС

ГЛАВА ПЯТАЯ ЧЕРНЫЕ МОРСКИЕ ЯЩЕРИЦЫ

ГЛАВА ШЕСТАЯ В СТЕПЯХ НА ОСТРОВЕ СЕЙМУРЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ОСТРОВ ДАФНЭ. ПИТОМНИК В КРАТЕРЕ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ГИГАНТСКИЕ ЧЕРЕПАХИ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ СВЯЩЕННОЕ УБЕЖИЩЕ НА ОСТРОВЕ ТАУЭРЕ