Лекарь Империи 2

Глава 1

Заметив, что я его вижу, Фырк удивленно пискнул. Потом радостно взмахнул своим пушистым хвостом и, легко спланировав по воздуху, подлетел прямо ко мне, тычась своей серебристой мордочкой мне в щеку.

— Двуногий! Ты меня слышишь! Наконец-то! Я уж думал, ты совсем оглох и ослеп! Я тут тебе такие знаки подавал, такие сигналы посылал, а ты — ноль реакции!

— Ноль реакции⁈ — возмущенно спросил я, стараясь не обращать внимания на его фамильярность. — Так это ты пропал, а не я!

— Ну что ты так сразу, двуногий, с претензиями? — проскрипел он, поправляя свою серебристую шерстку. — Я, между прочим, был занят очень важными делами! Спасал Вселенную от нашествия разумных тапочек! А ты тут, понимаешь ли, без меня чуть не погиб от скуки и переизбытка кофеина! Неблагодарный!

— Хватит набивать себе цену, Фырк, — я быстро его осадил. Этого еще не хватало, чтобы он тут из себя спасителя Галактики строил. — Давай по существу. Где ты пропадал столько времени? И почему так внезапно появился? Я уж думал, наша с тобой астральная связь окончательно накрылась медным тазиком из-за этих гильдейских браслетов.

Фырк как-то странно на меня посмотрел, потом вздохнул.

— Ну, если по существу, двуногий, то все это время я был здесь, в этой самой больничке. Никуда я от тебя не девался. А то, что ты меня не слышал и не видел… ну, тут ты почти угадал. Эти твои дурацкие «кандалы» действительно как-то нашу связь порушили. Технически, так оно и было. Как будто между нами глухую стену поставили.

— То есть, это все-таки из-за браслетов? — уточнил я.

— Да, из-за них, проклятых, — кивнул Фырк. — Они твою «Искру» заблокировали, а наша с тобой связь, похоже, на ней и держится. Нет Искры — нет и Фырка. По крайней мере, для тебя. Но тут, двуногий, фишка немного в другом.

— И в чем же? — я с интересом посмотрел на него.

Фырк уже открыл было рот, чтобы поведать мне очередную вселенскую тайну, но тут в наш увлекательный диалог бесцеремонно встрял Пончик, который до этого с открытым ртом наблюдал за моими телодвижениями и бормотанием себе под нос.

— Илья, а ты… ты с кем-то сейчас разговариваешь? — его круглые глаза выражали крайнюю степень недоумения. — Ты так странно головой вертишь и что-то шепчешь… У тебя все в порядке? Может, тебе отдохнуть надо? А то после такого дежурства…

Я едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Ну вот, приехали. Сейчас он еще решит, что у меня от переутомления крыша поехала.

— Да все со мной в порядке, Семен, не переживай, — я постарался изобразить на лице самую безмятежную улыбку. — просто разговариваю сам с собой. Приятно иногда поговорить с умным человеком.

— Ну, не знаю, Илья… — Пончик недоверчиво почесал затылок. — По-моему, это не очень нормально…

— Да он просто слишком тупой, чтобы понять всю глубину твоего внутреннего мира, двуногий! — тут же встрял Фырк, который, кажется, успел проникнуться к Величко глубочайшей антипатией. — Ему бы только бутерброды с колбасой жевать да истории болезни портить! Оставь его, не обращай внимания!

— Так на чем мы остановились, Фырк? — я проигнорировал озабоченное сопение Пончика. — Ты говорил, что фишка в чем-то другом. Рассказывай. Где же ты все-таки был, пока я тут в одиночестве страдал?

Фырк снова вздохнул, на этот раз как-то очень трагично.

— Да здесь я был, двуногий, здесь! Рядом с тобой! В этой самой ординаторской, потом в палате у этой твоей Захаровой, потом в операционной… Везде, где был ты! Только вот ты меня не видел и не слышал. Эти твои кандалы, они как будто создали вокруг тебя какую-то… непроницаемую оболочку. Я бился об нее, как муха об стекло, пытался до тебя достучаться, предупредить, подсказать… Но все без толку! Ты меня просто не воспринимал! Это было ужасно, двуногий! Я уж думал, все, конец нашей с тобой дружбе! Думал, придется мне снова искать себе нового… э-э-э… компаньона. А это, знаешь ли, дело не из легких! Таких интересных двуногих, как ты, еще поискать надо!

— Но если связь была прервана, — я нахмурился, пытаясь осмыслить его слова, — то как же так получилось, что мы сейчас снова общаемся? Браслеты-то на мне. И «Искра» моя по-прежнему заблокирована.

— А вот этого я и сам не знаю, двуногий! — Фырк развел своими маленькими пушистыми лапками. — Я сам в шоке! Я уж было совсем отчаялся, сидел там, на шкафу, и горевал о своей горькой фамильярской доле… И тут — бац! — как будто что-то щелкнуло! И ты меня снова слышишь! Чудеса, да и только! Может, твои браслеты не такие уж и всемогущие, как казалось? Может, в них есть какая-то… э-э-э… дырка?

Я задумался. Его слова звучали как-то подозрительно. Слишком уж все просто. Браслеты, блокирующие Искру, вдруг дали сбой? Или наша с ним связь оказалась сильнее магии Гильдии?

Не верилось. Что-то здесь было не так. Но задать ему новый каверзный вопрос я не успел.

Дверь в ординаторскую резко распахнулась, и на пороге появился Шаповалов. Вид у него был… ну, скажем так, не очень дружелюбный.

Скорее, как у быка перед корридой. Я сразу понял — он уже все знает. И про Захарову, и про мою самовольную операцию. Сейчас начнется…

* * *

Спустя несколько часов. В коридорах Муромской Центральной Больницы.

Шаповалов шел по гулким коридорам административного крыла больницы, и настроение у него было, прямо скажем, паршивое.

Он вообще не любил вызовы к начальству. А тут еще и разговор явно будет не из приятных.

Интуиция просто вопила о том, что его ждет знатная головомойка. И все из-за этого… Талантливый, зараза, но такой же неуправляемый и проблемный, как дикий мустанг. Прямо как он сам в молодости.

Шаповалов нервничал. А нервничать он не любил еще больше, чем ходить к начальству. И от этого злился сам на себя, на медсестер, на хомяков, на весь этот дурацкий мир с его идиотскими правилами…

В коридоре, у самого поворота к кабинету главврача, он столкнулся с Игнатом Семеновичем Киселевым, заведующим всей хирургической службой. Тот тоже выглядел не слишком радостным.

— Ну что, как ты? — Киселев кивнул ему, когда они поравнялись. — Еще не наложил в штаны?

— А сам-то? — Шаповалов криво усмехнулся. — После твоего звонка и описания «благодушного» настроения нашей драгоценной Анны Витальевны, я уже почти готов писать покаянное письмо Императору.

— Разумовского не убил? — усмехнулся Игнат Семенович.

— Нет пока, Игнат, не убил, — Шаповалов вздохнул. — Хотя, признаться, желание было. Но ты же знаешь, кадры решают все.

— Твой подопечный хоть и с прибабахом, но голова у него варит что надо. Жалко такого терять.

— Жалко! — фыркнул Шаповалов. — Этого подопечного ты же мне и подсуропил! Мне вот сейчас больше себя жалко. Чувствую, отымеют нас сегодня по полной программе. Без вазелина!

— А я, по-твоему, в восторге от этой перспективы, да? — Киселев хмыкнул.

— Да кто ж его знает, — хмуро заметил Шаповалов. — Ты тут чаще бываешь!

— Должность такая, — отрезал Кисилев. — Вечные совещания, отчеты, взбучки от начальства… Привык уже.

— Ну так, может, ты и сейчас привычно отдуешься за двоих? — снова усмехнулся Шаповалов. — Ты же у нас главный, тебе и ответ держать. А я так, скромно в сторонке постою, головой покиваю для приличия.

— Ага, размечтался! — Киселев усмехнулся. — Разумовский числится за твоим отделением, так что основная порция комплиментов от Кобрук достанется именно тебе, Игорек. А я так, для моральной поддержки. И давай-ка ты там будешь субординацию соблюдать, когда мы к ней зайдем. Без своих этих… «я умный, а вы все дураки». А то я тебя не знаю.

Шаповалов только нервно фыркнул в ответ. Да уж, характер у него был не сахар, и сдерживаться, когда его начинали «учить жизни», он не умел.

Они подошли к массивной дубовой двери кабинета главврача. За столом у двери, как всегда невозмутимая, сидела Ниночка–секретарша. Киселев, прежде чем постучать, немного затормозил Шаповалова.

— Так, Игорь, давай еще раз, на берегу. Что делаем-то? Какая у нас общая позиция? Увольняем? Или будем до последнего отмазывать? Косяк-то ведь действительно серьезный. Операция без страховки пациента, без разрешения, адепт в главной роли…

Шаповалов нахмурился.

Увольнять Разумовского ему совсем не хотелось. Несмотря на все его выходки и проблемы, которые он создавал, парень был действительно чертовски талантлив. Такими кадрами не разбрасываются.

— Не знаю, Игнат, не знаю, — он потер лоб. — Талант у него, конечно, от бога. Но и геморроя от него — выше крыши. Но увольнять… это как-то… слишком. Может, обойдется строгим выговором? С занесением в личное дело и лишением квартальной премии?

— Строгим выговором? — Киселев скептически хмыкнул. — Игорь, ты Анну Витальевну как будто совсем не знаешь! После такого она его не то что выговором, она его живьем съест и косточек не оставит. И нас заодно, за то что проморгали. Это будет очень сложно, Игорь. Очень.

— А что делать-то тогда? — в голосе Шаповалова прозвучало отчаяние.

Тут в их разговор неожиданно встряла Ниночка. Она была в этой больнице для всех была «своим человеком», хоть и была секретарем главврача.

— Можете сколько угодно тут «общую позицию» занимать и друг на друга ответственность перекладывать, господа целители, — она смерила их проницательным взглядом. — Но, боюсь, целыми и невредимыми вы из кабинета Анны Витальевны сегодня точно не выйдете. Она с самого утра сама не своя. А когда ей еще и про Разумовского доложили… В общем, готовьтесь к худшему. И валерьяночки прихватите. Побольше.

Шаповалов и Киселев только тяжело выдохнули, мрачно переглянулись, как два обреченных гладиатора перед выходом на арену, и, набрав побольше воздуха в легкие, решительно толкнули дверь.

Кабинет Главного Целителя Центральной Муромской больницы — Анны Витальевны Кобрук — был просторным и светлым, обставленным с безупречным, холодноватым вкусом. За большим письменным столом с аккуратными стопками бумаг, сидела сама хозяйка кабинета.

Эффектная брюнетка с короткой, идеально уложенной стрижкой, в строгом, но элегантном брючном костюме цвета мокрого асфальта. Ей было уже хорошо за сорок, ближе к пятидесяти, но выглядела она гораздо моложе своих лет — подтянутая, энергичная, с острым, пронзительным взглядом темно-карих глаз.

Сейчас эти глаза метали такие молнии, что, казалось, в кабинете вот-вот запахнет озоном.

— Проходите, господа, присаживайтесь, — ее голос был обманчиво-ровным, но в нем отчетливо звенела сталь.

Шаповалов и Киселев вошли и заняли места на стульях для посетителей, стараясь сохранять внешнее спокойствие, хотя напряжение в воздухе можно было резать ножом.

— Вы нас вызывали, Анна Витальевна? — начал Киселев официальным тоном, хотя прекрасно понимал причину вызова.

— Вызывала, Игнат Семенович, вызывала! — Кобрук резко стукнула изящным, но тяжелым пресс-папье по столу так, что Шаповалов невольно напрягся. — И вы оба прекрасно знаете, по какому поводу! Вы вообще отдаете себе отчет в том, что произошло⁈ Вы, два Мастера-Целителя, заведующие ключевыми подразделениями больницы⁈

Она вскочила со своего места и принялась нервно мерить шагами просторный кабинет, ее каблучки яростно стучали по паркету.

— Это же просто вопиющий случай! За гранью добра и зла! Адепт! Который, между прочим, до сих пор находится под следствием Инквизиции Гильдии! И этот… этот индивидуум проводит сложнейшую экстренную операцию на пожилой пациентке! Без моего ведома! Без официального разрешения! Без соответствующей страховки у пациентки, в конце концов! Да вы хоть понимаете, что это не просто нарушение всех мыслимых и немыслимых уставов и протоколов, это самое настоящее подсудное дело⁈ Что нас всех теперь по судам затаскают, и мы оттуда не вылезем до конца своих дней⁈

— Ну, Анна Витальевна, насчет «подсудного дела»… там же такая ситуация была, что не до юридических тонкостей… — попытался вставить слово Киселев, но его голос прозвучал как-то очень неуверенно. — Пациентка была практически при смерти, перитонит, шок… Каждая минута была на счету. Да и потом, это же простая, одинокая бабулечка, откуда у нее деньги на адвокатов и судебные издержки? Какое там заявление в суд… Она, я думаю, еще спасибо скажет, что ей жизнь спасли.

— «Простая бабулечка»⁈ — Кобрук резко остановилась перед ним и впилась в него своим яростным взглядом так, что Киселев невольно поежился. — Игнат Семенович, вы что, первый день в медицине работаете⁈ Или вы с луны свалились и не знаете, на что способны простые бабулечки и их многочисленные «благодарные» родственники, когда дело касается денег и возможности содрать с больницы кругленькую сумму⁈ Вы что, уже забыли гражданку Семейкину⁈ А⁈ Напомнить, чем тогда все закончилось⁈

При одном только упоминании фамилии «Семейкина» Игнат Семенович испуганно выпучил глаза и замахал руками так, будто отгонял от себя стаю невидимых ос.

— Только не Семейкина, Анна Витальевна, умоляю вас, только не она! — взмолился он.

Шаповалов тоже нервно дернулся и как-то весь сжался. Семейкина в свое время немало крови попортила всему руководству больницы и заставила их раскошелиться на нехилую сумму компенсации.

— У меня до сих пор от одного этого имени нервный тик начинается! — проговорила главный врач. — Даже представить боюсь, что сделают родственники спасенной Захаровой, когда мы им выставим официальный счет за проведенную экстренную операцию! А не выставить мы его не можем! Операция была. Факт зафиксирован. Таков закон и порядок отчетности перед Гильдией и страховыми компаниями!

— Да уж, Анна Витальевна, но так бывает, — поспешил добавить Кисилев. — Всем вокруг глубоко плевать на жизнь простого пациента. Главное — бумажки, отчеты, счета. А то, что люди потом последние квартиры продают, чтобы наше лечение оплатить, или в долговую яму на всю оставшуюся жизнь залезают — это уже никого не волнует. Главное — система работает.

Шаповалов криво усмехнулся и развел руками.

— Да уж, — подхватил он, тоже не скрывая сарказма. — Боюсь, Захарова еще раз триста нашего Разумовского проклянет, когда узнает, в какую копеечку ей вылилось его «героическое спасение». Вместо того чтобы тихо-мирно помереть от перитонита, она теперь будет до конца своих дней этот долг выплачивать. Вот уж осчастливил так осчастливил.

— И чем он только думал? Адепт-самоучка! Пациента в такие неподъемные долги вогнал… Ай-яй-яй — Киселев покачал головой. — Или он решил, что больница у нас — благотворительная организация, и мы всем подряд операции бесплатно делаем?

Кобрук резко вскинула на них глаза, и в ее взгляде промелькнуло что-то такое, отчего оба Мастера-Целителя невольно поежились.

— Да какие, к черту, долги, Игнат Семенович⁈ Какие счета⁈ — ее голос снова зазвенел от ярости. — Вы что, оба с ума сошли⁈ Я понятия не имею, как мне вообще эту операцию по документам проводить! Как ее легализовать!

Киселев и Шаповалов недоуменно уставились на нее. Кажется, они не совсем понимали, о чем она говорит. А она, видя их растерянные физиономии, продолжала, и голос ее дрожал от сдерживаемого гнева:

— Операция была проведена! Кем⁈ Адептом! — она почти выплюнула это слово. — Который не имел никакого официального допуска к самостоятельным хирургическим вмешательствам! Вы это осознаете, господа Мастера⁈

Киселев и Шаповалов только молча переглянулись. Аргументов у них не было.

— И это еще не все! — Кобрук сделала шаг к ним, ее глаза метали молнии. — Этот герой находится под следствием Инквизиции Гильдии! Он разгуливает по больнице в магических браслетах, которые ПОЛНОСТЬЮ блокируют его «Искру»! Вы хоть понимаете, что это значит⁈

Шаповалов нервно сглотнул. Кажется, до него начинала доходить вся глубина той пропасти, на краю которой они оказались.

— Я что, по-вашему, должна отправить в Гильдию Целителей официальный отчет, где будет черным по белому написано, что в моей, подчеркиваю, МОЕЙ больнице, адепт без магии и без какого-либо допуска провел сложнейшую экстренную операцию на пожилой пациентке⁈ — Кобрук почти перешла на крик. — Да меня же после такого отчета не просто с должности главврача снимут с позором! Меня из Гильдии вышвырнут прямым рейсом, с пожизненным запретом на любую целительскую практику!

Она на мгновение замолчала, тяжело дыша, потом с новой силой обрушилась на них:

— Потому что у меня здесь, в моей больнице, благодаря вашему попустительству, творится такой бардак и такое вопиющее самоуправство, каких не было никогда за всю долгую историю существования этой самой Гильдии! Вы хоть это понимаете, гении вы мои хирургические⁈

Шаповалов сглотнул. Видеть в таком виде Кобрук он не привык. Да что там… никогда и не видел.

— И… что же нам теперь делать, Анна Витальевна? — его голос прозвучал осторожно.

Кобрук медленно опустилась в свое массивное кресло. Ее плечи поникли, а лицо, еще недавно искаженное гневом, вдруг стало усталым и каким-то… беззащитным.

Она молча смотрела на двух своих хирургов, потом медленно, словно нехотя, подняла руки, окунула лицо в ладони и прикрыла глаза. В кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старинных часов на стене.

— Я не знаю, Игорь, — наконец глухо произнесла она, не отнимая рук от лица. Голос ее был полон такого отчаяния, что у Шаповалова и Киселева мороз пробежал по коже. — Я просто не знаю… Но одно я знаю точно. Отчет в Гильдию о том, что адепт без Искры провел экстренную операцию, я писать не буду. Никогда. Это будет конец для всех нас. И для больницы тоже.

Она снова замолчала, потом вдруг резко выпрямилась в кресле, и в ее глазах блеснул знакомый стальной огонек. Усталость как будто испарилась, уступив место холодной, расчетливой решимости.

— Значит так, Игорь Степанович, — она посмотрела на Шаповалова в упор, и от ее взгляда у того мороз пробежал по коже. — Эту ночную операцию на пациентке Захаровой провели вы. Лично. Как ответственный Мастер-Целитель. Адепт Разумовский вам, возможно, ассистировал, подавал инструменты, не более того. Все необходимые изменения в истории болезни и операционном журнале должны быть сделаны немедленно. И вы, Игнат Семенович, — она перевела свой тяжелый взгляд на Киселева, — лично это проконтролируете. Чтобы ни одной зацепки, ни одной нестыковки. Все должно быть идеально.

Шаповалов ошарашенно уставился на нее. Он ожидал чего угодно — разноса, выговора, штрафа, даже требования уволить Разумовского. Но такого…

— Анна Витальевна, но… позвольте! — он наконец обрел дар речи, и в голосе его прозвучало откровенное возмущение. — Как это «я провел операцию»⁈ Меня же даже в больнице не было ночью! Я не дежурил! Это же подлог!

Кобрук даже не шелохнулась, продолжая сидеть за своим массивным столом. Она только чуть склонила голову набок.

— А это, Игорь Степанович, — ее голос был тихим, но в нем звенела угроза, — уже ваши проблемы.

Глава 2

Скакалка со свистом рассекала воздух моей скромной однокомнатной обители.

Мерный ритм прыжков немного успокаивал, помогал привести мысли в порядок. А подумать было над чем. После вчерашних событий, когда я сначала спас пациентку Захарову от верной смерти, а потом получил за это «благодарность» от Шаповалова в виде двухдневного отгула за свой счет и целой кучи «приятных» бонусов, настроение у меня было, мягко говоря, не очень.

Нужно было поддерживать себя в хорошей физической форме. Это я усвоил еще в прошлой жизни. Хирургу, особенно экстренному, нужна выносливость, как у марафонца, и реакция, как у мангуста. А в этом мире, с его магией и прочими сюрпризами, хорошая физуха была еще важнее. Мало ли что.

Я прыгал и думал.

Думал о ночной ситуации с Захаровой. Мой план, в общем-то сработал. Когда я увидел, что у Захаровой практически нет страховки, я решил, что нужно действовать и напросился на ночное дежурство, чтобы спокойно порыться в файлах больницы.

И я нашел то, что искал. В уставе больницы, в самом неприметном приложении, мелким шрифтом было прописано наличие квот, выделяемых Гильдией на бесплатное проведение сложных операций для социально незащищенных слоев населения.

То есть, теоретически, Захарову можно было провести по этой квоте. Но я прекрасно понимал, что ни Шаповалов, ни уж тем более Кобрук по доброй воле на это бы не пошли.

Эти квоты, скорее всего, были «золотым фондом» для «своих» людей или для каких-то показательных случаев. Мне нужно было загнать их в угол, создать ситуацию, в которой отказать они бы уже не смогли.

Я даже не успел толком ничего придумать, как судьба сама подкинула мне козырь — Захаровой стало плохо. Если бы бригада Зубова была свободна, они бы, конечно, провели экстренную операцию, а потом повесили бы на бедную старушку всю ее стоимость, разорив до нитки.

А так… так операцию провел я.

Адепт без Искры, без допуска, под следствием Гильдии. И теперь больница оказалась в патовой ситуации. Чтобы замять этот скандал и не выносить сор из избы, им будет гораздо проще провести эту операцию по той самой квоте, списав все расходы и сделав вид, что так и было задумано.

А значит, Захарова получит свое лечение бесплатно. Шах и мат, господа бюрократы. Надо будет на следующей смене зайти к ней и аккуратно узнать, выставили ли ей какой-нибудь счет.

Похоже, во всех мирах все устроено примерно одинаково. Деньги правят балом. И если у тебя их нет, то твое здоровье и жизнь, мало кого волнуют.

Печально все это.

Внезапный требовательный мяуканье заставил меня остановиться. Морковка!

Моя наглая рыжая повелительница собственной персоной, наконец-то соизволила явиться со своих ночных гуляний. Она потерлась о мои ноги, выражая то ли приветствие, то ли очередное требование немедленной кормежки.

— А, вот и ты, блудная дочь, — я усмехнулся, наклоняясь и поглаживая ее по шелковистой шерстке за ухом. — Где пропадала? Опять соседских котов строила?

Морковка только громко муркнула в ответ, как бы говоря: «Не твоего ума дело, двуногий, мои кошачьи тайны тебя не касаются, лучше дай поесть». Уже за животных, как Фырк говорю… Дожили!

Я потрепал ее еще раз, сделал пару глотков воды из бутылки, стоявшей на полу, и снова взялся за скакалку. Морковка, убедившись, что немедленной добавки не предвидится, с важным видом уселась на мой старый диван и принялась вылизывать свою безупречную рыжую шубку, искоса наблюдая за моими упражнениями.

Мысли продолжали свой неумолимый бег.

Да, Шаповалов… Игорь Степанович вчера был в ударе. Орал так, что, наверное, в соседнем корпусе стекла дрожали. Сначала отправил меня на два дня в отгул за свой счет — «чтобы было время подумать над своим поведением и несовершенством этого мира».

А потом, через пару часов, догнал меня еще и телефонным звонком и добавил «приятных новостей». Оказывается, я отстранен от операций до особого распоряжения.

То есть, все его обещания о том, что я буду ему ассистировать на всех сложных случаях, благополучно отменяются. Видимо, до тех пор, пока я не исправлюсь и не научусь работать по правилам.

Плюс к этому, мне светит десять ночных дежурств подряд по отделению. В качестве младшего медицинского работника. То есть, буду утки выносить да полы мыть, не иначе.

И это все — в наказание за спасение жизни пациентки Захаровой. А вишенкой на этом праздничном торте стал анонс того, что после этих десяти незабываемых ночей меня ждет еще и целый месяц работы в первичке.

То есть, на приеме первичных больных в поликлинике при больнице.

Я только слышал об этом «чудесном» месте от других адептов, но все в один голос утверждали, что там царит такой ад, похлеще чем на скорой.

Бесконечные очереди чихающих, кашляющих, стонущих пациентов, горы бумажной работы, вечно недовольное начальство…

Бр-р-р. Перспектива, прямо скажем, не из радужных.

Хотя, если так подумать, в целом я еще легко отделался. За одну спасенную жизнь — всего лишь два отгула, десять ночных дежурств и месяц каторги в первичке.

Могли бы и из Гильдии погнать поганой метлой, да еще и штраф какой-нибудь немыслимый впаять. Так что, можно сказать, повезло. Шаповалов, хоть и орал как резаный, но, видимо, все-таки не совсем уж конченый бюрократ. Или просто решил, что такой кадр, как я, ему еще может пригодиться.

Хорошо, хоть Фырк вернулся. Только вот ненадолго. Вернулся и сразу исчез, едва я вышел за пределы хирургического отделения. Мы даже не успели ничего толком обсудить из-за вмешательства Пончика и криков Шаповалова.

Но я намерен разобраться с этими его исчезновениями. Он явно что-то сильно не договаривает, засранец… Только заниматься этим буду завтра, на свежую голову. Сегодня даже при сильном желании не смогу прочитать ни один из тех фолиантов, что взял из библиотеку.

После бессонной тяжелой ночи, все плывет перед глазами. Прыжки на скакалке хоть как-то дают заряд бодрости…

В дверь неожиданно позвонили.

Я удивленно замер со скакалкой в руках. Кого это могло принести так поздно, да еще и в мой отгул?

Я подошел к двери и посмотрел в глазок. На пороге стояла… Вероника! Вот это сюрприз!

— Ты как меня нашла? — это было первое, что вырвалось у меня, когда я открыл дверь.

Она улыбнулась, и от этой улыбки у меня сразу как-то потеплело на душе.

— Ну, ты же указывал свой домашний адрес в личном деле, когда устраивался на работу в больницу, — она хитро подмигнула. — А у меня, знаешь ли, есть свои маленькие секреты и… связи.

Я только хмыкнул. Ну да, конечно, связи. Скорее всего, просто упросила сердобольную кадровичку дать ей мой адрес.

Если честно, я не очень-то хотел, чтобы она видела мое более чем скромное жилище. После ее уютной и ухоженной квартирки моя берлога выглядела, мягко говоря, не слишком презентабельно.

Но что уж тут поделать. Раз пришла, не выгонять же ее.

— Заходи, раз уж нашла, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более гостеприимно, хотя сам немного смутился.

Она легко скользнула мимо меня в квартиру и тут же поставила на пол объемную сумку, из которой доносился умопомрачительный аромат чего-то очень вкусного.

— Я тут тебе поесть принесла, — она снова улыбнулась. — Подумала, что после такого веселого дежурства тебе будет не до готовки. Там борщ домашний, почти как у мамы, пирожки с капустой и с мясом, и еще компот из сухофруктов. Ты же любишь компот?

Я сглотнул слюну.

— Вероника, ты просто ангел! — только и смог выдохнуть я. — Но я не голоден. Совсем.

Как ни странно, острого чувства голода я сейчас не испытывал. Недавно плотно поел. И хоть запахи были слишком соблазнительными — переедать было нельзя. Лучше оставить на потом.

Я вернулся к своей скакалке, делая вид, что у меня тренировка, которую никак нельзя прерывать.

Вероника все поняла.

— Потом поешь значит, — она отнесла пакет на кухню и прошла за мной в комнату.

С некоторой опаской оглядела мою спартанскую обстановку: старый, продавленный диван, заваленный книгами стол, пара шатких стульев, да шкаф, который, кажется, помнил еще времена царя Гороха.

Она деликатно присела на краешек моего матраса, который я обычно использовал вместо кровати, и внимательно посмотрела на меня.

— Ну, как ты? — тихо спросила она. — После всего этого?

Я продолжал прыгать, стараясь не сбиться с ритма.

— Могло быть и хуже, — я старался, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно. — Подумаешь, пару отгулов, десять ночных дежурств санитаром и месяц в чистилище поликлиники. Мелочи жизни. Главное — пациентка жива.

— Что может быть хуже первички? — Вероника сочувственно покачала головой. Она тоже была наслышана об прелестях этого места.

— Могли оштрафовать на кругленькую сумму! — резонно заметил я, переходя на более медленный темп. — Или вообще лицензии лишить. Так что, можно сказать, легко отделался.

— Да, деньги тебе сейчас точно не помешают, — понимающе кивнула она. — Я знаю, какие у вас, адептов, зарплаты.

— Шаповалов так орал, — я усмехнулся, вспоминая недавний разбор полетов, — что мог бы повесить всю стоимость операции Захаровой на меня! И еще долго причитал, что я, мол, даже не представляю, сколько сил и нервов он положил на то, чтобы этого не случилось! Чтобы убедить Кобрук не выставлять больнице счет на мое имя!

— Ну да, Анна Витальевна у нас каждую копейку считает, — вздохнула Вероника. — Нам на скорой иногда за каждый лишний сантиметр использованного бинта приходится отчет писать! А уж за целую неоплаченную операцию… она точно с него три шкуры спустила.

— Вот этого я и не понимаю! — я остановился и вытер пот со лба. — Как можно так цепляться за эти несчастные рубли, когда речь идет о человеческой жизни? Бумажки и отчеты для Гильдии важнее, чем реальный человек, который страдает и может умереть!

— Да ты идеалист, Илья! — Вероника посмотрела на меня с какой-то смесью восхищения и сочувствия.

— Нет, Вероника, — я покачал головой. — Я не идеалист. Я просто за людей. За обычных людей, которые имеют право на жизнь и на качественную медицинскую помощь, независимо от толщины их кошелька. Не могу по-другому! Не могу стоять и смотреть, как человек умирает, если я знаю, что могу ему помочь! Понимаешь? Могу! У меня есть знания и руки! Я хирург, черт возьми, до мозга костей! Я люблю это дело! Я живу этим! А меня ставят в идиотское положение, где я должен выбирать между клятвой, здравым смыслом и страховками! Меня корежит от одной мысли, что я должен был сказать той Захаровой: «Извините, бабуля, денег у вас нет, так что помирайте потихоньку, мы вам только обезболивающее выпишем»! Да я бы себе этого никогда не простил!

Наступило молчание.

Только мой тяжелый вздох да тихий свист скакалки, которую я снова принялся крутить, чтобы выплеснуть напряжение, нарушали тишину.

Что в моем прошлом, технологичном и цивилизованном мире, что здесь, в этой Российской Империи с ее магией и Гильдиями, — везде одно и то же.

Система.

Бездушная, слепая система, которой плевать на отдельного человека с его болью и страданиями. Императоры строят свои великие Империи, а на местах чиновники и целители боятся нарушить инструкцию, боятся взять на себя ответственность, боятся потерять свое теплое местечко

А в результате — страдают обычные люди. И такие, как я, кто пытается что-то изменить, кто не может смириться с этой тупостью и несправедливостью, оказываются крайними.

Тьфу!

Странно, что Вероника молчала. Обычно она всегда находила, что сказать, как-то прокомментировать, поддержать. Я прыгал и искоса посматривал на нее.

А она… она сидела на моем матрасе и, не отрываясь, смотрела на меня. Точнее, не на меня, а на мой голый торс. На кубики пресса, которые я старательно поддерживал в форме, на капли пота, сползающие по напряженным мышцам.

Я был в одних тренировочных серых трико, и, видимо, это зрелище произвело на нее неизгладимое впечатление.

Усмехнулся про себя. Ну что ж, если уж мои медицинские таланты пока не слишком востребованы начальством, может, хоть мои скромные физические данные кому-то пригодятся. Я остановился, бросил скакалку на пол.

— Вероника?

Она как будто очнулась от гипноза, вздрогнула и посмотрела на меня немного растерянным, но в то же время каким-то очень горячим взглядом.

— А⁈ Что? Илья, ты что-то сказал?

— Я спросил, что с тобой? — я подошел к ней и сел рядом на матрас. — Ты так на меня смотрела, как будто привидение увидела. Или, может, наоборот, что-то очень приятное?

Она покраснела, как маков цвет, но взгляда не отвела. Вместо этого она сделала то, чего я от нее никак не ожидал. Она резко подалась вперед и впилась мне в губы жарким, требовательным поцелуем.

Я попытался было немного отстраниться, как-то это все было слишком уж… неожиданно. Да и обстановка не слишком располагала к романтике.

— Вероника, подожди… — пробормотал я, когда она на секунду оторвалась от моих губ, чтобы перевести дыхание. — Не здесь… не в этой… конуре… Давай отложим…

— Мне все равно, где мы! — выдохнула она мне прямо в губы. — Главное — чтобы ты был рядом!

И, не дожидаясь моего ответа, она ловкими, быстрыми движениями расстегнула пуговицы на своей блузке…

* * *

Квартира в центре Мурома

Кристина Волкова, дежурная медсестра хирургического отделения, пришла домой после тяжелой суточной смены совершенно без сил. Но долг есть долг. Раз в неделю, по пятницам, она обязательно навещала своего дядю, Федора Максимовича Волкова, Старшего врача смены на скорой помощи.

Дядя был ее единственным близким родственником в этом городе, и она чувствовала себя обязанной ему очень многим. Именно он, используя свои старые связи и авторитет, пристроил ее на теплое местечко в хирургию, где платили вполне прилично.

Гораздо больше, чем в других отделениях. да и перспективы карьерного роста были весьма заманчивыми. Так что раз в неделю она приходила к нему, убиралась в его холостяцкой квартире, готовила что-нибудь съедобное на пару дней вперед и просто составляла ему компанию, выслушивая его бесконечные жалобы на жизнь, начальство и неблагодарных пациентов.

Она открыла дверь своим ключом и вошла в квартиру.

— Дядя Федор, я пришла! — крикнула она с порога, снимая туфли. — Ты дома?

Из кухни, пошатываясь и глупо улыбаясь, появился сам Федор Максимович. Вид у него был, прямо скажем, не очень. Помятый, небритый, и от него за версту несло перегаром.

— О, Кристиночка, деточка моя, проходи! — он попытался ее обнять, но она брезгливо увернулась.

— Дядя, ты опять пил⁈ — возмущенно воскликнула она. — Ну сколько можно⁈ Ты же обещал, что завяжешь!

— Ну, Кристик, ну что ты так сразу? — Волков притворно надул губы. — У меня же выходной сегодня! А в выходной можно немножко расслабиться! Святое дело! Сам Император велел!

Кристина только сморщила свой хорошенький носик. Ей это все очень не нравилось. Дядя в последнее время пил все чаще и чаще, и это ее сильно беспокоило. Она молча прошла в комнату, собираясь начать уборку.

И тут она услышала голоса. На кухне дядя был не один. Кристина насторожилась и заглянула за дверь.

За столом, заваленным пустыми бутылками и остатками какой-то закуски, сидел Григорий Сычев, старый приятель и собутыльник ее дяди.

Кристина его хорошо знала.

Они с дядей когда-то вместе учились в медицинской академии, потом вместе начинали работать на скорой. Только вот дядя Федор, благодаря своему уму, таланту и пробивной силе, быстро пошел вверх по карьерной лестнице. Стал сначала Старшим врачом смены, потом его даже прочили на место заведующего подстанцией.

А вот Григорий… Григорий так и остался простым фельдшером.

Особыми талантами он никогда не блистал, да и лентяем был порядочным. Только когда дядю назначили Старшим врачом, он, используя свое служебное положение, смог пристроить своего старого дружка на более-менее приличное место, да и то не сразу.

С тех пор они так и дружили — дядя его прикрывал и тащил за уши, а Григорий исправно составлял ему компанию в его пьяных загулах.

Увидев Кристину, Сычев тут же расплылся в сальной ухмылке и отпустил в ее адрес свою обычную пошлую шуточку. Кристина только фыркнула и, пожаловавшись дяде на невоспитанного гостя, вышла из кухни. Она их близко к сердцу не принимала, да и в принципе пропускала всегда мимо ушей.

Дядя для вида погрозил Григорию пальцем, но было видно, что он не слишком-то осуждает своего приятеля.

Кристина, стараясь не обращать внимания на их пьяную болтовню, принялась за уборку в комнате. Но разговор на кухне становился все громче и развязнее, и она невольно прислушивалась.

Тут ее слух зацепился за до боли знакомую фамилию — «Разумовский»! Она замерла со шваброй в руках и подошла поближе к двери.

— … Так ему и надо, этому выскочке Разумовскому! — донесся до нее пьяный, злорадный голос Григория Сычева. — Сам напросился! Мало ему было того, что мы его под Инквизицию подвели, так он еще и перед самой Кобрук решил героизм проявить! Полез поперед батьки в пекло, операцию бабке самовольно забабахал! Ну не идиот ли, а?

— Тише ты, Гриша, не ори, — пробасил дядя Федор, но в его голосе Кристина тоже уловила какие-то злорадные нотки. — Но ты прав, конечно. Разумовский — сам себе злобный Буратино. Мы ему только немного помогли. Направили, так сказать, на путь истинный. А он уже сам, своими ножками, прямиком в пропасть шагнул.

— Немного помогли! — Сычев расхохотался противным, булькающим смехом. — Да мы его, Федя, считай, утопили! Инквизиция ему теперь спуску не даст! А после его ночной операции… Да его же теперь из больницы выпнут, как паршивого котенка! Еще один такой косяк — и все! Волчий билет от Гильдии, и ни в одну захудалую знахарскую лавку его даже на порог не пустят! Будет знать, как нам, старым и опытным, дорогу перебегать!

— Парень, говорят, действительно не без способностей, — Волков задумчиво покрутил в руках стакан. — Но долго Шаповалов его не сможет перед Кобрук защищать. Я слышал — еще один косяк и его выпнут с треском.

— О, да! И я, Федя, я очень даже собираюсь устроить ему такой вот косяк в самое ближайшее время! — пьяно икнув, заявил Сычев. — Уж я-то найду способ, как этого умника подставить! Чтобы знал, как старших не уважать!

— Поддерживаю, Гриша, полностью поддерживаю! — Волков стукнул кулаком по столу. — Выпнем этого Разумовского к чертям собачьим! Чтобы и духу его здесь не было! За нас! За справедливость!

Кристина слушала все это с чувством ужаса и глубокого отвращения.

Так вот оно что!

Оказывается, все эти проблемы Ильи с Гильдией — это дело рук ее собственного дяди. И этого мерзкого Сычева. Они его подставили! А теперь еще и новую гадость задумали!

Нужно что-то делать. Срочно!

Глава 3

Утром Вероника засобиралась на смену. У самой двери она обернулась. Подарила мне долгий, очень обещающий поцелуй. Потом подмигнула и выскользнула за дверь.

Я еще некоторое время стоял, ощущая на губах ее тепло. Потом вернулся в свою опустевшую, но все еще пахнущую ее духами, скромную обитель.

Наша ночь прошла просто отлично. Даже более чем отлично. Вероника была горячей штучкой.

Только вот… это «отлично»… происходило на моем старом, скрипучем матрасе, в окружении обшарпанных стен и под аккомпанемент визжащих батарей.

По моему мужскому самолюбию этот факт бил довольно ощутимо. Я, конечно, не принц на белом коне, но все-таки хотелось бы принимать гостей, в более… приличных условиях.

И время пришло!

Моя зарплата в хирургическом отделении, хоть я ее еще и не получил, должна была быть значительно выше, чем на скорой. А это значило, что я наконец-то смогу позволить себе снять квартиру получше. И желательно поближе к работе, чтобы не тратить драгоценное время и деньги на утренние марш-броски в дребезжащем автобусе.

Решив плотно заняться решением квартирного вопроса прямо с утра, я первым делом направился на кухню, чтобы позавтракать. А завтракать я сегодня решил… вчерашним борщом, который так заботливо принесла Вероника!

Ну а что?

Немного экстравагантно для утренней трапезы, зато сытно, вкусно и, главное, совершенно не хлопотно. Разогрел себе полную тарелку, щедро посыпал зеленью, добавил ложку сметаны (которую тоже нашел в ее «гуманитарной помощи») — и жизнь снова заиграла яркими красками!

После такого плотного и немного неожиданного завтрака я сел за стол и задумался.

Романтика и бытовые радости — это, конечно, хорошо, но пора было браться за дело и решать проблемы. А главная моя проблема сейчас неприятно холодила запястья.

Браслеты. И причина их появления — Марина Ветрова.

Я снова прокрутил в голове все, что знал. Я уже выяснил, что Сеньке нужны очень дорогие лекарства, которые их страховка не покрывает.

Этот факт, скорее всего, и перевесил чашу весов у Марины в пользу того, чтобы обвинить спасителя своего сына. А это значит, что они, скорее всего, не преступники, а жертвы обстоятельств.

На что только не пойдешь, когда твой ребенок тяжело болен, и на его лечение нет денег. Их можно было понять. Вина здесь лежала на тех, кто решил воспользоваться их отчаянием и подсказал такой гнусный план.

И что мне теперь делать? Вариантов было немного.

Первый — попытаться как-то связаться с ними и договориться. Но как?

К Марине Ветровой мне теперь было запрещено подходить ближе чем на километр, спасибо гильдейским кандалам. Любая попытка нарушить этот запрет — и я снова окажусь в кабинете у Мышкина, только уже без шансов на снисхождение.

Оставался ее муж, Василий. Но даже если я его найду, к чему приведет наш разговор? Они, скорее всего, будут до последнего гнуть свою линию, как и на очной ставке. Будут бояться, что я записываю их слова, чтобы потом пришить к делу. Правды от них сейчас точно не добьешься.

Им нужны эти лекарства. Потому что Сенька болен. И это главное.

Черт, как же жаль, что я не успел его посмотреть из-за всей этой суеты с Захаровой! Если бы я мог найти причину отторжения стандартных эликсиров, возможно, я смог бы подобрать более дешевое, но не менее эффективное лечение.

Сейчас идти в больницу не было никакого смысла. Нужно было дать всему начальству остыть и прийти в себя после моих ночных «подвигов». Сеньку до тех пор точно не выпишут, а на своей следующей смене я смогу незаметно заглянуть к нему и осмотреть. Возможно, я действительно смогу найти причину. К нему-то запрета подходить не было.

Но для этого мне нужен был Фырк. Черт!

Очень плохо без нашей с ним связи. Он бы мог и за Сенькой присмотреть, и за лекарствами, которые ему назначают. Или даже за самой Ветровой, когда она приходит в больницу.

Он и в прошлые разы, если исчезал, то появлялся только в больнице. Похоже у него там какой-то источник, который его зовет. Либо… Либо это что-то другое. Но сейчас он, как я понимаю не может покидать пределы больницы.

Блин, надо было срочно найти способ связываться с Фырком. И как-то отвязать его от этой больницы, чтобы он мог следовать за мной, куда бы я ни пошел.

Пойду-ка посмотрю те фолианты из библиотеки, которые я притащил домой накануне. Может, там все-таки есть какая-то зацепка.

Усевшись поудобнее за свой единственный стол, я разложил перед собой древние манускрипты и усердно принялся за чтение. Пытался найти хоть какие-то зацепки о природе Фырка.

Увы, несмотря на все мои старания, ничего нового или по-настоящему конкретного я не обнаружил. В нескольких местах действительно упоминались так называемые «духи-больницы» или «хранители целительных мест».

Но вся эта информация была какой-то расплывчатой, больше похожей на древние легенды и суеверия. Никакой конкретики, а уж тем более инструкций по приручению или вызову таких существ там и в помине не было.

Однако в одном из самых древних манускриптов, я все же наткнулся на интригующее имя — Эллиндар. Было это имя или фамилия, осталось для меня загадкой.

Но рядом с ним стояло очень странное словосочетание: «Хранитель Жизни». Хранитель Жизни? Хм. Что это еще за ранг такой?

Я напряг память, но в официальной системе Гильдии Целителей такого звания точно не припомнил. Там все было четко и понятно. Адепт, Подмастерье, потом три ранга Целителей, следом Мастер-Целитель, потом три ранга Магистров, и на самой вершине — Грандмагистр, десятый ранг. А кто такой этот «Хранитель Жизни»? И какое отношение он мог иметь к Фырку? Вопросы, вопросы… И ни одного ответа.

Голова уже пухла от всей этой информации, старинных рун и витиеватых формулировок. Нужно было сделать перерыв. Проветрить голову.

Я походил по комнате, немного размялся, а потом сел за свой старенький, но вполне боеспособный ноутбук и полез в интернет на поиски подходящего жилья. Это отвлечет меня от исследований.

Как я и предполагал, все приличные квартиры поближе к центру, где располагалась наша больница, были уже заняты. Либо стоили каких-то немыслимых денег, либо представляли собой откровенный «бабушкин вариант» с коврами на стенах и запахом нафталина.

Старый фонд, что тут скажешь.

А все новое, современное жилье строили в основном в спальных районах, подальше от центра, где земля была подешевле. Но меня это не слишком устраивало.

Я человек практичный. И если есть возможность ходить на работу пешком, экономя время и деньги на проезд, то я всегда выберу именно такой вариант.

Это было мое кредо еще с прошлой жизни: чем ближе к работе, тем лучше. Меньше времени на дорогу — больше времени на сон, на учебу, на личную жизнь, в конце концов.

С горем пополам, перелопатив кучу объявлений и отсеяв откровенный неликвид, я все-таки отыскал два более-менее приличных варианта. Обе квартиры находились в старых, но добротных домах, недалеко от больницы.

И, что самое главное, в них был сделан свежий косметический ремонт. Не хоромы, конечно, но после моей нынешней пещеры — почти царские апартаменты. Нужно будет сегодня же созвониться с хозяевами и договориться о просмотре.

Я отложил ноутбук и взял в руки телефон.

Сообщений накопилось прилично. Первое, конечно же, от Вероники. Она успела прислать мне фото, пока ехала на работу в автобусе. Её губки, сложенные «уточкой», и подмигивающий смайлик.

Я улыбнулся. Эта девушка точно знала, как поднять мне настроение.

А вот остальные сообщения были от Кристины Волковой. Она настойчиво просила меня срочно с ней встретиться. Вопрос, как она писала, «жизни и смерти».

Я уже даже не удивился, откуда она взяла мой номер. Вероника смогла раздобыть мой адрес. Кристина была еще пронырливее. Она работала на сестринском посту и у нее был доступ ко всем больничным базам. Узнать мой телефон для нее — дело пяти минут.

Но вот ее настойчивость и формулировка «вопрос жизни и смерти» меня немного насторожили. Ага, так я ей и поверил. Наверняка, очередной способ привлечь к себе мое внимание.

Но игнорировать ее тоже было как-то невежливо. Мало ли, вдруг действительно что-то серьезное. Хотя, если честно, я в этом сильно сомневался.

В общем это подождет. Я набрал первый номер из двух приглянувшихся мне объявлений. Гудки шли долго. Никто не брал трубку. Похоже, этот вариант отпадал сам собой. Или хозяева просто еще спали.

Я набрал второй номер из своего списка. На этот раз мне повезло больше. Почти сразу на том конце провода ответил молодой мужской голос, правда, немного заспанный. Мы не стали долго рассусоливать и быстро договорились о встрече через час. Это было отлично, такой расклад меня вполне устраивал.

Ехать до квартиры было недолго. Примерно полчаса на автобусе. Значит, можно было выдвигаться не торопясь.

Я оделся и поспешил на улицу. Пока бежал к автобусной остановке, в кармане завибрировал телефон.

Снова Кристина Волкова.

Я не сразу услышал звонок из-за шума улицы. Когда наконец достал телефон, она уже успела положить трубку. Я нахмурился. Что ей могло понадобиться так срочно?

Я решил все-таки перезвонить. Мало ли, вдруг действительно что-то важное. Но на том конце абонент был «не абонент». Я пожал плечами. Значит, не так уж и срочно. Больше перезванивать я не стал. Да и она, как ни странно, больше не звонила.

Я приехал по указанному адресу. Обычная пятиэтажка. Немного обшарпанная снаружи, но вполне приличная на вид. Дверь в нужную квартиру мне открыл молодой человек, с которым я говорил по телефону. Звали его Кирилл.

Он провел меня внутрь. Квартира оказалась однушкой, доставшейся ему от бабушки. Но бабушка, видимо, была продвинутая. Или Кирилл постарался перед сдачей. Внутри все выглядело на удивление свежо.

Не дизайнерский изыск, конечно, но очень аккуратный косметический ремонт. Светлые обои, чистый ламинат. Кухня небольшая, но с новым гарнитуром и плитой. Ванная комната тоже радовала глаз — новая сантехника, блестящий кафель, нормальная ванна.

В комнате стояла большая кровать с приличным матрасом, шкаф, стол. И что особенно приятно — квартира оказалась на первом этаже. Морковке будет удобно шмыгать на улицу. Вживую она выглядела даже просторнее, чем на фотографиях в объявлении.

— Стоимость — сто двадцать рублей в месяц, плюс коммуналка, — озвучил Кирилл цену вопроса.

Гораздо больше, чем я платил сейчас. Но и условия несравнимо лучше. Зарплата за прошлый месяц, еще адептская, конечно, этого не покрывала. Но вот следующая… следующая уже будет совсем другой!

Если учесть, что я заберу залог ей у своего нынешнего хозяина квартиры, на первое время точно хватит. Можно будет даже позволить себе не одну, а целых две шаурмы у Ашота! А то и три!

Квартира мне определенно понравилась. Расположение — идеальное, до больницы пешком минут пятнадцать, не больше. Состояние — заезжай и живи. Цена — адекватная.

— Ну что, берете? — Кирилл с надеждой посмотрел на меня, прерывая мои радужные финансовые расчеты.

Я попросил у него немного времени на «подумать». Хотя думать тут, в общем-то, было особо нечего. Вариант был отличный. Но нужно было соблюсти ритуал и не показывать свою крайнюю заинтересованность сразу.

— Хорошо, — кивнул он. — Только учтите, у меня уже есть пара человек, которые тоже интересуются. Так что, если надумаете, не затягивайте с решением. Квартира хорошая, долго пустовать не будет.

Я поблагодарил его и вышел. Позвонил еще раз по тому первому номеру из объявлений. Снова тишина. Ну что ж, значит, судьба. Квартира Кирилла — это то, что доктор прописал.

Телефон в руке неожиданно завибрировал. Входящий вызов. Ага, вот и настойчивая Кристина снова объявилась. Похоже, дело у нее действительно важное, раз она так упорствует.

Я все-таки взял трубку.

— Слушаю, Кристина, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более официально. — Что-то срочное? А то я немного занят.

— Занят он! — тут же накинулась на меня она, и в голосе ее прозвучали откровенно обиженные нотки. — Я тебе весь день звоню, пишу сообщения, а ты меня игнорируешь! Это так теперь принято у великих хирургов — не обращать внимания на простых смертных медсестер⁈

— Во-первых, Кристина, — я усмехнулся, — я пока еще не великий хирург, а всего лишь скромный адепт в кандалах. Во-вторых, не игнорировал, а был действительно занят. Искал себе новое жилье, если тебе это так интересно. А в-третьих, если у тебя действительно что-то срочное, то говори по существу, а не устраивай мне тут истерики по телефону.

Кристина на мгновение замолчала, видимо, переваривая мой ответ. Потом ее голос стал немного тише, но все таким же настойчивым.

— Илья, нам нужно срочно встретиться. Это очень важно. Вопрос… ну, если не жизни и смерти, то, по крайней мере, твоей дальнейшей карьеры.

— Ого, как серьезно, — я хмыкнул. — И где же ты предлагаешь провести эту судьбоносную встречу? В операционной, под светом хирургических ламп? Или, может, сразу в кабинете у главврача Кобрук, чтобы далеко не ходить?

— Очень смешно, Разумовский, — она фыркнула. — Я серьезно. Давай встретимся где-нибудь в городе. В кафе «Ля Мур», например, через часик. Знаешь такое?

— Знаю, — я поморщился. «Ля Мур» была место для свиданий всех влюбленных города и мысль о его посещении мне лично претила. — Но я бы предпочел что-нибудь менее… многолюдное. Давай лучше в парке прогуляемся. Погода вроде неплохая, да и для здоровья полезно. А то от нашего больничного воздуха у меня уже аллергия начинается.

Кристина хихикнула.

— В парке? Какой ты романтичный, Илья! Хорошо. У входа в Центральный парк, через полчаса, — и, не дожидаясь моего ответа, положила трубку.

Я только усмехнулся про себя. Романтичный, как же. Будешь тут романтичным, когда у тебя в кармане ветер гуляет, и на килограмм приличного лука денег не хватает, не то что на кофе в «Ля Мур».

Встретились мы с Кристиной у входа в городской парк, как и договаривались. Она была уже без своего белого халатика, в обычном гражданском платье, которое, впрочем, ничуть не скрывало ее великолепной фигуры. Выглядела она немного взволнованной, но в то же время решительной.

— Ну, Илья, ты как всегда, пунктуален, — она кокетливо улыбнулась мне. — Я уж думала, ты снова решишь меня проигнорировать.

— Я всегда держу свое слово, Кристин, — я пожал плечами. — Особенно если речь идет о таких очаровательных девушках, как ты. Так что там у тебя за «вопрос жизни и смерти»? Не томи, а то у меня еще куча дел. Квартиру нужно снимать, вещи перевозить…

Кристина как будто только сейчас вспомнила, зачем мы, собственно, встретились. Ее лицо сразу стало серьезным.

— Илья, — она понизила голос и огляделась по сторонам, хотя вокруг нас не было ни души. — То, что я тебе сейчас расскажу… это очень серьезно. И очень опасно. Для тебя.

И Кристина вкратце, но очень эмоционально, поведала мне о том разговоре между ее дядей, Федором Волковым, и его закадычным дружком Григорием Сычевым, который она случайно подслушала вчера вечером.

О том, как эти двое пьяных подонков злорадствовали по поводу моих проблем с Гильдией. О том, как они признавались, что это они меня подставили. И, что самое страшное, о том, как они теперь замышляют новую гадость, чтобы окончательно выжить меня из больницы.

— Понимаешь, Илья! — она схватила меня за руку, и ее пальцы нервно сжимали мою ладонь. — Они хотят тебя убрать! Уничтожить! Потому что ты им мешаешь! Потому что ты умнее, талантливее, честнее их всех, вместе взятых! А они… они просто старые, завистливые неудачники, которые боятся потерять свои теплые местечки!

Я слушал ее и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Так вот оно что!

Мои проблемы с Гильдией — это не простое недоразумение или чья-то глупая ошибка. Это целенаправленная, хорошо спланированная подстава! И кто — мой бывший начальник Волков и этот мерзкий алкаш Сычев! Ну, спасибо, удружили!

— Кристина, — я посмотрел ей прямо в глаза. — А почему ты мне все это рассказываешь? Он же твой дядя. Ты ему, как я понимаю, многим обязана. Зачем ты его сдаешь?

Она на мгновение запнулась, щеки ее залил румянец.

— Да, он мой дядя, — тихо сказала она. — И я ему, конечно, благодарна за то, что он помог мне устроиться в больницу. Но… но то, что они задумали… это уже переходит все границы! Это подло и низко! И потом… — она снова запнулась и опустила глаза, — … ты… ты мне нравишься, Илья. Очень. И я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Ладно, не красней, Кристина, — я усмехнулся, хотя на душе было совсем не весело. — Я и так все вижу. Спасибо тебе. За то, что предупредила. Я буду настороже. И обещаю, что не позволю этим двум… нехорошим людям… себя подставить. А с тем, что они уже натворили, я разберусь в самое ближайшее время. У меня на них тоже кое-что есть.

Я понимал, что нам нужно расходиться. Чем дольше мы здесь стоим, тем больше шансов, что нас кто-нибудь увидит вместе, а это сейчас было совсем ни к чему. Но Кристина, похоже, так просто меня отпускать не собиралась.

— Илья, — она снова посмотрела на меня своими огромными, сияющими глазами. — А как же… благодарность? За такую ценную информацию?

Я удивленно приподнял бровь.

— Благодарность? Кристина, ты что, серьезно? Это же слишком меркантильно, тебе не кажется? Я думал, ты это по доброте душевной сделала. Из чувства справедливости.

Кристина снова густо покраснела и смущенно опустила глаза.

— Ну да… конечно… по доброте… — пробормотала она.

Я увидел, как она расстроилась, и мне стало ее немного жаль. Ну что за дурацкие игры!

— Ладно, Кристин, не переживай, — я улыбнулся и легонько коснулся ее щеки. — Я же настоящий мужчина. И я обязательно тебя отблагодарю. Как следует. Когда наступит подходящее время. И ты же помнишь, что за мной теперь еще один должок? За анализы Захаровой. Так что теперь — целых два. Будешь ждать?

Кристина тут же просияла, как начищенный пятак. Ее глаза снова заблестели, а на щеках появился очаровательный румянец.

— Буду! — выдохнула она. — Конечно, буду! Я всегда тебя жду, Илья!

Она была так поглощена своими эмоциями и радужными перспективами нашей будущей «благодарности», что, казалось, совершенно забыла обо всем на свете. Этим я и решил воспользоваться.

Я быстро наклонился, легко чмокнул ее в удивленно приоткрытые губы, подмигнул и, не давая ей опомниться, развернулся и ретировался из парка. Пусть остается в приятном шоке от предвкушения. А у меня были дела поважнее.

Ну и денек!

Приехав домой, я первым делом стал отжиматься. Это помогало мне сосредоточиться, потому что голова шла кругом от всех этих событий.

Подстава от Волкова и Сычева, неожиданное признание Кристины, квартирный вопрос… Ну и денек, однако! Завтра выйдут на работу и разберусь с ними обоими.

А пока нужно было срочно решать вопрос с переездом, пока Кирилл не сдал такой хороший вариант кому-нибудь другому. Зарплата должна была прийти уже завтра, но жить дальше в этой моей берлоге я категорически не собирался.

Я достал телефон и набрал номер своего нынешнего хозяина квартиры. Это был мужчина средних лет, довольно неприятного вида, с бегающими глазками и нагловатой ухмылкой. Звали его Прохор Захарович.

— Алло, Прохор Захарович, это Илья Разумовский, ваш квартирант, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более официально. — Звоню вам, чтобы, как и положено по договору, за месяц предупредить о своем намерении съехать.

— Съехать? — в голосе Прохора Захаровича прозвучало неподдельное удивление. — А что так, молодой человек? Не понравилось у меня? Или денежки закончились?

— Понравилось, Прохор Захарович, все понравилось, — я скрипнул зубами, стараясь не сорваться на грубость. — Просто нашел вариант поближе к работе. Так что, будьте добры, подготовьте к концу месяца мои восемьдесят рублей залога. Я приду за ними, когда буду съезжать.

— Какие еще восемьдесят рублей⁈ — тут же взвился Прохор Захарович. — Какой еще залог⁈ Ты что, договор не читал, когда подписывал, а, Разумовский⁈ Там же черным по белому написано: «сумма в размере месячной платы вносится в качестве оплаты за последний месяц проживания»! Так что никаких денег я тебе возвращать не собираюсь! Ишь ты, умный какой нашелся!

Глава 4

— Прохор Захарович, вы, кажется, немного путаете, — я постарался сохранить ледяное спокойствие, хотя внутри все уже клокотало от возмущения. — Обеспечительный платеж, он же залог, согласно нашему с вами договору, возвращается арендатору в полном объеме при расторжении договора по инициативе арендатора, при условии уведомления арендодателя за тридцать календарных дней. Что я, собственно, и сделал. Поэтому, вы либо позволяете мне дожить этот месяц бесплатно, используя мой залог в качестве оплаты, либо возвращаете мне деньги, и я съезжаю хоть завтра. Я выбираю — забрать деньги. Все по закону и по договору.

На том конце провода на несколько секунд повисла тишина. Видимо, Прохор Захарович не ожидал от меня такой юридической подкованности.

— Да плевать я хотел на твой договор! — наконец проорал он, и я едва успел отдернуть трубку от уха. — Закон ему тут написан, грамотей нашелся! Никто в эти ваши бумажки отродясь не заглядывает! Это так, для проформы, чтобы такие вот умники, как ты, не расслаблялись! Страховка это для меня, понял⁈ Для хозяина квартиры! А не для тебя! Раньше надо было предупреждать, что съезжать надумал, а не за месяц! Ишь, моду взяли, за последний месяц деньги им возвращай! Да я еще посмотрю, что ты там в моей квартире оставил! Может, ты там все обои ободрал и унитаз золотой унес⁈

Тут я, конечно, не выдержал.

— Да что там у вас обдирать-то, Прохор Захарович⁈ — я уже не мог сдерживать своего возмущения. — Обои у вас еще при царе Горохе клеились, а унитаз ваш и даром никому не нужен! Я еще спасибо должен сказать, что за время моего проживания там потолок на голову не рухнул!

— Ах, вот ты как заговорил, хамло ты эдакое! — тут же заорал он еще громче, и в его голосе появились откровенно истеричные нотки. — Значит, я тебе еще и плохую квартиру сдал, да⁈ Развалюху какую-то⁈ Ну все, щегол, меня это не волнует! Живи свой оплаченный месяц, и чтобы через тридцать дней духу твоего здесь не было! А денег ты от меня никаких не получишь! Ни копейки! И точка! И не смей мне больше звонить!

И он бросил трубку, а у меня в ухе еще несколько секунд звенело от ора.

Я несколько мгновений стоял с телефоном в руке, пытаясь унять бушующую во мне ярость.

Ну что за наглость! Что за беспредел!

Этот мелкий, жадный урод не только решил присвоить мои законные деньги, так еще и нахамил мне по полной программе! Первая мысль была — немедленно поехать к нему и набить его вечно ухмыляющуюся физиономию.

Так, чтобы неповадно было людей обманывать и считать себя самым умным. Но я тут же себя остановил. Что это решит? Да ровным счетом ничего.

Такой скользкий тип, как этот Прохор Захарович, еще и побои снимет, да побежит в полицию катать на меня заяву за нападение. И буду я потом не только без денег, но еще и с серьезными проблемами с законом.

А мне это сейчас было совершенно ни к чему, учитывая мое и без того подвешенное состояние в Гильдии. Нет. Тут нужно было действовать умнее. Хитрее. И, возможно, немного… нестандартно. Как я любил.

Я нашел в своих бумагах тот самый договор аренды, который мы когда-то подписывали с Прохором Захаровичем. Перечитал его еще раз очень внимательно, особенно пункт три-точка-пять, подпункт «Б».

Да, все было именно так, как я и говорил.

Закон и договор были полностью на моей стороне. Значит, нужно было действовать официально. Завтра же первым делом, как приду на работу, загляну в юридический отдел нашей больницы. У нас там работали очень толковые ребята, молодые, но уже довольно зубастые юристы.

Может, они помогут мне составить грамотную досудебную претензию этому Прохору Захаровичу. Или, на худой конец, просто подскажут, как лучше поступить в этой ситуации, чтобы и деньги вернуть, и нервы себе не слишком сильно потрепать.

А еще нужно было обязательно разобраться с этой парочкой «доброжелателей» — Волковым и Сычевым.

Раз уж Кристина меня так вовремя предупредила, и я теперь точно знал, что все эти мои недавние проблемы с Гильдией Целителей — это не случайность, а их хорошо спланированная интрига.

Значит, и заявление Марины Ветровой на очной ставке, как я и думал — тоже не ее собственная инициатива. Ее либо очень сильно запугали, либо чем-то подкупили, либо как-то еще хитро обработали, сыграв на ее материнских чувствах и страхе за сына.

Нужно было обязательно выяснить, что там произошло на самом деле. И как они смогли заставить ее пойти на такую откровенную подлость. Скорее всего, как я и предполагал, в этом деле были замешаны редкие лекарства для Сеньки, денег на которые у простой семьи Ветровых просто не могло быть.

Интересно, о чем именно они там договорились с Волковым? И какую цену Марина заплатила за эту его так называемую помощь? Вопросов было гораздо больше, чем ответов. И на них нужно было найти ответы. Как можно скорее. Потому что оставлять это просто так я не собирался.

С этими не слишком веселыми мыслями я и лег спать. Точнее, попытался уснуть. Но сон никак не шел. В голове одна за другой крутились различные схемы «воспитания» Прохора Захаровича, осмотр Сеньки Ветрова и планы по разоблачению коварных интриг Волкова и Сычева.

К счастью, Вероника, видимо, тоже очень устала за свой суматошный день на скорой. Она прислала мне только короткое сообщение с пожеланием спокойной ночи и свою сонную, немного растрепанную, но от этого не менее очаровательную фотографию в пижамке с котятами.

Я улыбнулся и отправил ей ответное «сладких снов». Можно было хоть немного выспаться, не отвлекаясь на ночные переписки и пикантные фотосессии, которые, чего уж греха таить, порядком выматывали.

Утро следующего дня началось для меня, как обычно, с зарядки и завтрака. Сегодня это были остатки вчерашнего борща от Вероники — снова вкусно, сытно и, главное, готовить ничего не надо!

После завтрака я собрался и отправился на работу. Настроение было решительное и боевое.

Сегодня я должен был не только выполнять свои обычные обязанности в хирургическом отделении, но и начать реализацию своих далеко идущих планов по восстановлению справедливости.

Поход на работу прошел без особых приключений — обычная тряска на захудалом автобусе. Девочки на стойке регистрации в главном холле больницы — Машенька и Леночка — снова одарили меня своими ослепительными улыбками и пожеланиями «продуктивного дня и поменьше тяжелых пациентов».

Я уже почти привык к их повышенному вниманию и даже начал находить в этом определенную прелесть. Народу, правда, в холле было непривычно много.

В лифте Фырка снова не оказалось. Но нет, долго скучать мне не пришлось. Едва я переступил порог хирургического отделения, как на моем плече тут же материализовался знакомый серебристый комок меха.

— Ну что, двуногий, не ожидал? — Фырк уселся поудобнее и с довольным видом огляделся по сторонам. — А я вот он, тут как тут! Свеженький, бодренький, готовый к новым подвигам и разоблачениям! А ты, я смотрю, опять всю ночь не спал? Мешки под глазами — как у панды, которую заставили всю ночь бамбук пересчитывать! Небось, опять о судьбах Империи думал?

— Ты где была, нечисть пушистая? — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно строже, хотя в душе был даже рад его появлению. — Почему опять исчез без предупреждения? Я уж думал, ты на меня окончательно обиделся и улетел на свою Альфа Центавру к бурундукам-предсказателям.

Фырк только отмахнулся своей крошечной лапкой.

— Да брось ты, двуногий! Какие обиды? Просто… дела были. Неотложные. А то, что ты меня не слышал… так это все эти твои дурацкие кандалы виноваты! Они же твою «Искру» блокируют, вот наша с тобой астральная сим-карта и барахлит! Помехи на линии, понимаешь?

— Ну-ну, — я скептически хмыкнул. — Очень удобное объяснение. Ладно, потом с тобой разберусь.

В ординаторской, к моему удивлению, никого не оказалось. Шаповалов, видимо, еще не соизволил явиться, а хомяки… без понятия где были хомяки!

Отлично. У меня было немного времени, чтобы спокойно поговорить с Фырком и, возможно, вытянуть из него хоть какую-то полезную информацию.

Я сел за один из свободных компьютеров, включил его и, пока система загружалась, повернулся к своему фамильяру. Специально сел так, чтобы видеть его мордочку и следить за его реакцией.

— Слушай, Фырк, — начал я издалека, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более невинно и доверительно. — А тебе случайно не знакомо имя… Эллиндар? Или, может, ты слышал что-нибудь о так называемых «Хранителях Жизни»?

Фырк на мгновение замер, потом как-то слишком уж спокойно пожал своими крошечными плечиками.

— Эллиндар? Хранители Жизни? — он задумчиво почесал за ухом. — Не-а, не слышал. Впервые от тебя такие странные слова слышу, двуногий. А что это за… э-э-э… персонажи такие? Из какой-нибудь твоей очередной книжки про эльфов и гномов?

Он говорил спокойно, даже слишком спокойно. Но я заметил, как его серебристая шерстка на загривке едва заметно встала дыбом. И это было очень даже заметно, если знать, куда смотреть.

Ага, значит, все-таки слышал. И это имя ему очень даже знакомо. Просто не хочет признаваться.

— Да так, Фырк, ничего особенного, — я сделал вид, что поверил ему. — Просто наткнулся на одно любопытное упоминание в старом фолианте. Думал, может, ты что-нибудь знаешь. Ну, раз не знаешь, так не знаешь. А вот что касается нашей с тобой связи… Пойми, Фырк, если мы с тобой разберемся, что именно ее блокирует или ослабляет, я, возможно, смогу что-то с этим сделать. И тогда ты, может быть, сможешь покидать пределы этой больницы на более длительное время. Разве тебе самому этого не хочется?

— А с чего ты взял, что мне этого хочется, двуногий? — Фырк снова нахохлился. — Меня и здесь все устраивает! Тепло, светло, и мухи не кусают! А главное — всегда есть над кем поиздеваться… в смысле… я хотел сказать, всегда есть кому помочь мудрым советом.

— Да ладно тебе, Фырк, не притворяйся, — я усмехнулся. — Думаешь, я не вижу, что наша связь с тобой в последнее время ослабевает? То ты исчезаешь на целые сутки, то появляешься неизвестно откуда, то вообще меня не слышишь. Это все не просто так. И дело тут не только в этих дурацких браслетах.

Фырк упрямо мотнул своей пушистой головой.

— Все дело именно в них, двуногий! В этих твоих гильдейских кандалах! Они твою «Искру» глушат, вот и связь наша барахлит! Так что давай, избавляйся от них поскорее, и все у нас снова будет хорошо! Будем с тобой опять мир спасать, диагнозы ставить, над хомяками издеваться… Красота!

Я понял, что так просто он мне ничего не расскажет. Нужно было зайти с другой стороны.

— Фырк, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Может быть, все-таки лучше рассказать мне все, как есть? Без утайки? Может, я действительно смогу тебе чем-то помочь?

— Нет, двуногий, даже не проси! — Фырк испуганно замахал лапками. — Мне Советом Хранителей Равновесия строжайше запрещено об этом распространяться! Особенно таким… э-э-э… посторонним, как ты! Если они узнают, что я хоть словом проболтался… Ой, что будет! Они же меня… они же меня в пыль сотрут! В космическую! И на удобрения пустят для своих священных садов! Так что всему виной эти твои гильдейские кандалы! Точно тебе говорю! Вот снимешь их — и все сразу наладится! И связь восстановится, и я снова стану твоим самым верным и всевидящим помощником!

Он выпалил это на одном дыхании, а потом испуганно прикрыл рот лапками, как будто только что совершил страшное преступление. Я задумчиво посмотрел на него, потом отвернулся к монитору компьютера, который уже успел загрузиться.

— Ну что ж, Фырк, как скажешь, — я мысленно пожал плечами, делая вид, что поверил его словам. — Значит, Совет, говоришь? Интересно… А если есть Совет, который тебе что-то запрещает, значит, есть и другие такие, как ты. Раз они могут тебе что-то запретить. И раз этот запрет исходит от какого-то Совета, значит, это что-то вроде вашей местной Гильдии Целителей? И они как-то связаны, раз уж тебе запрещено об этом рассказывать именно мне? Интересная получается картина, не находишь? Ты же сам только что проболтался!

Фырк испуганно пискнул и тут же принялся все отрицать.

— Ничего я не проболтался, двуногий! — затараторил он. — Это я так, для красного словца сказал! Про Совет, про запреты… Просто чтобы ты от меня отстал со своими дурацкими расспросами! Нет никакого Совета! И никаких других таких, как я, тоже нет! Я — один такой, уникальный и неповторимый! Понял⁈

— Понятно, Фырк, все мне понятно, — я усмехнулся про себя.

Этот пушистый хитрец явно что-то скрывал, и тайна его была гораздо глубже, чем я предполагал. Но давить на него сейчас было бесполезно. Нужно было действовать тоньше.

Я сделал вид, что полностью поглощен изучением информации на экране компьютера. Про себя же я думал о том, что если Фырк действительно не один такой, если существуют и другие «Духи Больницы» или «Хранители Жизни», то это открывало совершенно новые перспективы.

И, возможно, новые проблемы. Но об этом я ему пока говорить не стал.

— Ладно, Фырк, проехали, — я как бы невзначай прервал его возмущенное сопение. — Хочешь мне помочь по-настоящему?

— Ну, смотря в чем, двуногий, — он все еще дулся, но любопытство в его глазах уже разгоралось.

— Следи за Сычевым и Волковым. За обоими. Мне нужно знать каждый их шаг, каждый их разговор. Это поможет мне избавиться от кандалов.

Фырк на мгновение задумался, потом кивнул.

— Ладно, двуногий, будет сделано, — он потер свои маленькие пушистые лапки. — Шпионские игры — это я люблю! Особенно если можно кому-нибудь насолить! Только вот… за обоими сразу я уследить не смогу. Я же тебе не клетка амебы, чтобы делиться пополам! Выбери кого-нибудь одного в качестве приоритетной цели. А за вторым я буду приглядывать по остаточному принципу.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда приоритетная цель — Сычев. Он более опасен в своей тупой злобе. А за Волковым будешь следить, когда Сычев будет вне зоны твоей досягаемости. И докладывай мне обо всем, что покажется тебе подозрительным. Договорились?

Фырк важно кивнул, расправил свои крылышки и, крикнув на прощание: «Агент Ноль-Ноль-Фырк на задании!», растворился в воздухе.

Я только усмехнулся. Ну что ж, по крайней мере, этого неугомонного шпиона я пристроил к делу. Может, хоть какая-то польза от него будет.

Хотя… его поведение все-таки было очень странным.

Пока меня не было в больнице, он, по его же словам, не мог до меня достучаться. А как только я появлялся, он тут же материализовывался рядом и спокойно летал по всей больнице, но за ее пределы, похоже, действительно не мог выходить.

Или не хотел выходить. Хм-м. Очень, очень интересно.

Не успел Фырк раствориться в воздухе, отправившись на свое шпионское задание, как дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и на пороге появился сам Игорь Степанович Шаповалов.

Вид у него был, как всегда, грозный, но в глазах плясали хитрые огоньки.

— А, Разумовский! Сидишь? Ничего не делаешь? — он смерил меня своим фирменным испытующим взглядом. — Это хорошо! Это меня очень радует! А то как начнешь что-нибудь делать, так потом всему отделению приходится твои подвиги расхлебывать! Ты же у нас мастер на все руки — и диагноз гениальный поставишь, и операцию без спроса проведешь, и начальству нервы попортишь!

— Игорь Степанович, — я спокойно выдержал его взгляд, — если вы намекаете на случай с пациенткой Захаровой, то я всего лишь спасал ей жизнь. И ничего более. По-моему, это прямая обязанность любого лекаря.

— Спасал жизнь! — хмыкнул Шаповалов. — Ну-ну. Я вот только не уверен, Разумовский, что ты их долго будешь спасать с таким твоим подходом. Гораздо больше шансов, что ты их, наоборот, отнимать начнешь. Со своей этой… неуемной инициативой.

— Моя совесть в этом плане абсолютно чиста, Игорь Степанович, — я пожал плечами. — Я всегда действую в интересах пациента.

— Твоя-то совесть, может, и чиста, — Шаповалов подошел к своему столу и тяжело опустился в кресло. — А вот совесть больничного бюджета и репутация нашего отделения после твоих подвигов не очень. Но это уже детали.

— Ну, за это я готов отработать, — я усмехнулся. — Вы же сами меня отправили утки выносить и полы в операционной драить. Я не гордый.

— Утки отменяются, Разумовский, — Шаповалов как-то странно на меня посмотрел. — Есть у меня для тебя работа поинтереснее. И, я бы сказал, более соответствующая твоим талантам. В общем, так. Заболеваемость по «стекляшке» в городе поползла вверх. Резко причем. В поликлинике — полный завал. Рук катастрофически не хватает. Пациенты бунтуют, начальство негодует. Так что… — он сделал многозначительную паузу, — … ты, Разумовский, с сегодняшнего дня отправляешься к ним на усиление. В первичку. Утки и санитарки выносить могут, а вот больных смотреть и диагнозы ставить — это как раз по твоей части. Особенно без «Искры». Посмотрим, как ты там справишься.

Я внутренне усмехнулся. В первичку, значит. На прием первичных больных. Шаповалов решил начать мое наказание месяцем в поликлинике не после десяти ночных дежурств, а прямо сейчас.

Ну что ж, тоже вариант.

По крайней мере, не утки выносить. Спорить с Шаповаловым сейчас было бесполезно, да и бессмысленно. Раз уж начальство решило меня таким образом перевоспитать, придется подчиниться.

Тем более, какой-то внутренний азарт во мне все-таки проснулся. Первичка — это, конечно, не операционная, и скальпеля мне там точно не видать. Но это тоже своего рода передовая линия борьбы с болезнями. И там я действительно смогу применить свои знания и опыт, ставя диагнозы и помогая людям. А это, в конце концов, самое главное.

Я спустился на первый этаж и дошел до поликлинического корпуса нашей больницы.

У входа в «чистую зону» поликлиники, предназначенную для приема пациентов с подозрением на «Стеклянную лихорадку», я встретил молодого парня в таком же белом халате, как у меня.

Он как раз обрабатывал руки специальным дезинфицирующим артефактом — тем самым, что испускал прохладный, покалывающий туман. Я его где-то уже видел… Ах да, это же Слава, ординатор из терапевтического отделения, с которым мы пару раз пересекались на больничных конференциях.

Он был переодет в специальный защитный костюм — комбинезон из плотной ткани, маска, очки, перчатки. Выглядел он, как космонавт, готовящийся к выходу в открытый космос.

Я встал рядом с ним и тоже принялся дезинфицировать руки.

— Привет, Илья! — Слава удивленно посмотрел на меня. — А ты что здесь делаешь? Тебя же вроде в хирургию перевели?

— Привет, Слава, — я кивнул. — Да вот, начальство решило, что мои таланты сейчас нужнее здесь, на переднем крае борьбы с эпидемией. Так сказать, бросили на амбразуру.

— Ого! — Слава присвистнул. — Ну, ты даешь! А ты что, прямо так и пойдешь? В одном халате?

Я непонимающе посмотрел на него, потом на свой обычный белый медицинский халат.

— А что такого? Это же халат. Стерильный, чистый. Что не так?

Слава как-то нервно рассмеялся.

— Да ты, Илья, похоже, совсем не в курсе, что здесь творится! — он покачал головой. — Тебе бы не о стерильности халата беспокоиться, а о своем собственном здоровье! «Стекляшка» — это тебе не шутки! Ты лучше выйди вон туда, в коридор, и посмотри, с чем нам сегодня придется иметь дело. И это, учти, еще даже прием не начался!

Он кивнул на дверь, ведущую из «чистой зоны» в общий холл поликлиники.

Я с некоторым недоумением подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул наружу.

И то, что я увидел, заставило меня буквально остолбенеть. Коридор, холл, и все видимое пространство дальше, до самого выхода на улицу, было под завязку забито людьми.

Н-да. Такими темпами, я до Сеньки Ветрова и юристов сегодня точно не доберусь.

Глава 5

Отправив Разумовского в пекло «первички», Игорь Степанович Шаповалов с чувством выполненного долга направился на обход по своему отделению. Он шел по тихим больничным коридорам, и на его лице впервые за последние пару дней играла легкая, почти незаметная усмешка.

В целом, он был доволен.

Да, вчерашний день выдался тем еще аттракционом. Пришлось побегать, понервничать, улаживая все нюансы с бумагами после ночного «подвига» этого неугомонного адепта. Но, в конце концов, все получилось.

Отчет в Гильдию ушел в «правильном» виде, Кобрук была умиротворена (хотя и обещала еще долго припоминать ему этот инцидент), а пациентка Захарова, что самое главное, была жива и шла на поправку.

Сложнее всего, конечно, пришлось с благочестивым идеалистом Кравченко. Вячеслав Игоревич, заведующий реанимацией, уперся рогом и никак не хотел ставить свою подпись под документами, где черным по белому было написано, что операцию Захаровой проводил он, Шаповалов, а не адепт Разумовский.

Видите ли, совесть ему не позволяла идти на такой подлог! Совесть!

В их-то мире, где каждый второй чиновник из Гильдии готов был мать родную продать за лишнюю тысячу имперских рублей! И каковы были его доводы, кто бы мог подумать! Операция, мол, проведена успешно!

Парень, то есть Разумовский, — молодец, настоящий герой, и нужно ему эту операцию засчитать в его личное дело, в табель о рангах, так сказать!

«А швы-то какие ровные, а, Игорь? Ты видел, какие у него швы?»

Швы, видите ли, его волнуют! А репутация всей больницы, которая могла полететь в тартарары из-за этого его «героя», его, похоже, не волновала совсем. Но ничего. Там, где не смог додавить он, Шаповалов, своим авторитетом и дружескими уговорами, смогла додавить Анна Витальевна Кобрук.

Один короткий звонок от нее. Пара ласковых, но очень убедительных фраз. О «нецелевом использовании бюджетных средств реанимационным отделением» и «возможных проверках со стороны Гильдии»… И благочестивый Кравченко тут же забыл про свою совесть и подписал все, что было нужно. Даже не читая.

Шаповалов прервал свои размышления, потому что как раз подошел к палате пятьсот три — Антонины Павловны Захаровой. Он заглянул внутрь. Пациентка полулежала на кровати, и вид у нее был гораздо лучше, чем вчера.

Рядом с ней на стуле сидела женщина лет сорока, видимо, ее дочь, а на соседней койке возились двое ребятишек — ее внуки.

— Здравствуйте, Игорь Степанович! — хором поздоровались все пациентки этой палаты.

— Здравствуйте, Игорь Степанович! — дочь Захаровой, увидев его, тут же вскочила и с благодарностью посмотрела на него. — Проходите, пожалуйста!

Он поздоровался со всеми и подошел к кровати пациентки, чтобы проверить ее состояние.

— Игорь Степанович, я… я не понимаю, — дочь Захаровой подошла к нему и понизила голос до шепота. — У мамы же…

Шаповалов тут же ее прервал, догадавшись, о чем пойдет речь.

— Пройдемте, пожалуйста, в коридор, — он кивнул на дверь. — Не будем мешать вашей маме отдыхать. Да и детям не стоит слушать взрослые разговоры.

Он прекрасно понимал, о чем она хочет его спросить. О деньгах, конечно. О чем же еще. И не хотел чтобы другие обитатели этой палаты слышали их разговор. За дверями палаты женщина, которую, как он вспомнил звали Еленой, посмотрела на него полными слез и недоумения глазами.

— Господин лекарь… Мастер-Целитель… Игорь Степанович… я ничего не понимаю! — ее голос дрожал. — Мама сказала… она сказала, что мы ничего не должны платить за операцию! Но как такое может быть⁈ Мы же… мы же очень бедно живем! На хорошую страховку едва-едва хватает только моему мужу, он у нас один на всю семью кормилец, да детям нашим. А мы с мамой… у нас самая простая, муниципальная. И я читала… я знаю, что такая операция, которая нужна была маме, стоит просто катастрофических денег! А у нас… у нас таких денег нет и никогда не было! — она всхлипнула. — Я вчера, когда мама мне сказала, что ей сделали операцию, чуть инфаркт не схватила! Думала, все, придется квартиру продавать или в пожизненную кабалу лезть! А теперь… теперь она говорит, что мы ничего не должны! Как такое может быть⁈

Шаповалов положил ей руку на плечо.

— Тише, тише, Елена, успокойтесь. Все хорошо. Вашей маме действительно была проведена необходимая операция. И вы действительно за нее ничего не должны.

Он немного помолчал, потом, видя ее недоумевающий взгляд, решил все-таки немного приоткрыть завесу тайны.

— Понимаете, Елена, иногда… очень редко, но все же бывает, что Гильдия Целителей выделяет нашей больнице специальные квоты на проведение дорогостоящих операций для нуждающихся пациентов. Это, так сказать, их вклад в благотворительность и поддержание своего имиджа. И вот, так совпало, что как раз в тот момент, когда вашей маме понадобилась экстренная помощь, у нас оказалась одна такая свободная квота. И мы решили использовать ее для нее. Только я вас очень прошу — не нужно об этом никому рассказывать. Это не постоянная акция, и такие квоты бывают у нас далеко не всегда.

Дочь Захаровой смотрела на него с таким восхищением и благодарностью, что ему даже стало немного неловко.

— Но… но почему именно нам? Почему именно моей маме? — прошептала она. — Ведь столько людей нуждается в помощи…

Шаповалов усмехнулся про себя.

— Скажем так, Елена, — он загадочно улыбнулся. — Вам очень повезло. Да если бы не один ушлый адепт… В общем, неважно. Главное, что с ней теперь все в порядке.

И, не дожидаясь ее дальнейших расспросов, он попрощался и быстро пошел дальше по коридору, оставив Елену в полной уверенности, что ее мама стала счастливой победительницей в тайной благотворительной лотерее от Гильдии Целителей.

* * *

Я весь вспотел. В этом дурацком защитном костюме, который мне все-таки пришлось напялить, было жарко, как в сауне. Маска неприятно натирала нос, а очки постоянно запотевали.

А пациенты… пациенты шли и шли, нескончаемым, кашляющим, стонущим потоком.

Единственное, что меня немного радовало в этой ситуации, — это мой счетчик принятых пациентов. Он уже перевалил за пятьдесят, а ведь еще и полдня толком не прошло!

Я мысленно прикинул. Семьдесят три у меня было до этого, плюс еще ночное дежурство, где я тоже формально «вел» пациентов, плюс сегодняшний «марафон»…

В общем, на моем счету уже числилось сто тридцать восемь успешно осмотренных и получивших назначения больных. А это значило, что до заветной цифры в двести человек, необходимой для сдачи на ранг Подмастерья, оставалось совсем ничего.

Каких-нибудь пару дней в таком вот авральном режиме — и норматив будет выполнен. Вот только… вот только эти проклятые полгода обязательного стажа в ранге адепта никто не отменял. И эта мысль, как ложка дегтя в бочке меда, немного омрачала мою радость.

В основном, конечно, все шли с «Стеклянной лихорадкой». Симптомы у нее были настолько характерными, что спутать их с чем-то другим было довольно сложно. Высокая температура, слабость, и этот самый жуткий, лающий, «стеклянный» кашель, от которого, казалось, у пациентов вот-вот легкие вывалятся наружу. Ну и сыпь, хоть она и появлялась чаще на поздних стадиях, ее зачатки было видно сразу.

Но иногда попадались и другие случаи. Как, например, вот этот.

Я как раз заканчивал осматривать мужчину лет пятидесяти, с красным, одутловатым лицом и таким же надрывным кашлем, как и у всех остальных. Но что-то в его состоянии меня насторожило.

Не было той характерной бледности, той изможденности, которая обычно сопровождала «стекляшку». Да и температура у него была невысокая, всего тридцать семь и два.

— Ну что ж, уважаемый, — я закончил осмотр и сел за стол, чтобы заполнить его карту. — Могу вас обрадовать. Это у вас не «Стеклянная лихорадка».

Тут же, как черт из табакерки, в наш разговор встряла моя сегодняшняя «помощница», старшая медсестра Валентина Петровна Зазулина, которую мне «любезно» выделили на сегодня.

Эта тучная, вечно недовольная женщина в возрасте «слегка за пятьдесят» с самого начала моего приема сидела напротив и с видом прокурора следила за каждым моим движением, видимо, выискивая, к чему бы придраться.

— Как это не «стекляшка»⁈ — она подскочила со своего стула так, что он жалобно скрипнул. — Да вы посмотрите на него! Вон как дохает! Кашель точь-в-точь, как у всех! Опять вы, адепт, что-то выдумываете!

Я хмуро посмотрел на нее.

— Уважаемая Валентина Петровна, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно, но с металлическими нотками. — Я бы попросил вас не вмешиваться в процесс постановки диагноза, если вы в этом ничего не понимаете. А если у вас есть какие-то сомнения в моей квалификации, вы можете изложить их в письменном виде на имя мастера-целителя Шаповалова. А сейчас, будьте добры, вернитесь на свое место и не мешайте мне работать.

Зазулина побагровела от злости, но возразить ничего не смогла. Только фыркнула, как рассерженный еж, и плюхнулась обратно на свой стул.

— Курите давно? — спросил я у пациента, хоть тот ничего не говорил на этот счет.

Мужчина виновато кивнул.

— Как вы узнали, господин лекарь? — спросил он.

— Кашель ваш… он хоть и похож, но не «стеклянный», а скорее, грубый, лающий. Так что ничего страшного. Это у вас, уважаемый, не «стекляшка», а банальный острый трахеит на фоне хронического бронхита курильщика. Вот вам рецепт на антибиотики и отхаркивающие, побольше теплого питья, и через неделю будете как огурчик.

— А… а анализы никакие сдавать не надо? — удивленно спросил пациент.

— А зачем? — я пожал плечами. — И так все ясно. Но если вы очень хотите, — я быстро набросал ему на бланке направление на общий анализ крови, — можете сдать, для самоуспокоения. Но, уверяю вас, ничего нового мы там не увидим.

Пациент, кажется, был вполне доволен таким исходом. Он поблагодарил меня и, забрав рецепт и направление, вышел из кабинета.

Вместо следующего пациента в кабинет вошла женщина. Высокая, статная, с короткой стрижкой из радикально-рыжих волос и очень строгим, властным лицом.

Мария Демидовна Ульянова, заведующая поликлиникой.

Зазулина, увидев начальницу, тут же подскочила со своего места и с самым жалобным видом принялась на нее «наседать».

— Ой, Мария Демидовна, наконец-то вы пришли! А то мы тут с самого утра, как пчелки, трудимся, не покладая рук! Уже и спины не разогнуть, и в глазах темно! А народу все идет и идет! Может, хоть на обед нас отпустите, а то так и с голоду помереть недолго!

К моему огромному удивлению, Мария Демидовна, вместо того чтобы отчитать свою подчиненную за такое панибратство, только сочувственно вздохнула и кивнула.

— Да, Валентина Петровна, вы правы. Вы все сегодня большие молодцы. И действительно, очень устали. Так что, конечно, идите на обед. Сделайте перерыв, отдохните.

Зазулина, ворча что-то вроде «вот так бы сразу, а то замучили совсем», тут же, не теряя ни секунды, выскользнула из кабинета, пока начальница не передумала. А Мария Демидовна прошла внутрь и с интересом посмотрела на меня.

— Адепт Илья Разумовский, я полагаю? — ее голос был низким, немного уставшим, но без тени враждебности. — Наслышана, наслышана. Я Мария Демидовна Ульянова, заведующая этим… бедламом. Решила вот лично познакомиться с молодым человеком, о котором уже, кажется, вся больница говорит. И, должна признать, я впечатлена вашими сегодняшними результатами. Ординатор Слава из терапии, который работает в соседнем кабинете, только двадцатого пациента принимает, а вы, как я вижу по системе, уже давно за пятьдесят перевалили. Как вам это удается?

Я только пожал плечами.

— Да ничего особенного, Мария Демидовна. Просто стараюсь работать быстро и эффективно.

— Это похвально, — она кивнула. — Но, боюсь, этого недостаточно. С таким наплывом нам все равно не справиться.

— Я с вами полностью согласен, — сказал я. — И с этим нужно что-то делать. Причем немедленно.

Мария Демидовна тяжело вздохнула и как-то по-человечески пожаловалась:

— А что я могу сделать, Илья? Заболеваемость растет с каждым днем, как на дрожжах. Мы делаем все, что в наших силах, но персонала катастрофически не хватает. Пара моих участковых терапевтов сами слегли со «стекляшкой», остальные с ног сбиваются, бегая по вызовам. А тут еще и из областного центра приказ пришел — перевести часть наших докторов к ним, в областную больницу, во Владимир, у них там, видите ли, совсем завал. Вот и кручусь, как белка в колесе. Хорошо еще, что нам вас, ординаторов и адептов, на помощь прислали. Хоть какая-то подмога.

Я посочувствовал ей. Да уж, в такое время живем. Похоже, эта эпидемия действительно разгуляется не на шутку. И если не принять каких-то кардинальных мер, то все может закончиться очень печально.

В общем, мы еще немного поговорили, я высказал ей свои соображения по поводу организации приема и сортировки пациентов, она с чем-то согласилась, с чем-то — нет, но, по крайней мере, выслушала меня. А потом сказала:

— Ладно, Илья, спасибо за свежие идеи. Я подумаю над ними. А сейчас — идите на обед. Вы заслужили.

— Прямо сейчас? — я тут же ухватился за эту возможность.

— Конечно, — она кивнула. — После обеда продолжите. Час у вас есть.

— Спасибо, Мария Демидовна!

Я буквально выскочил из кабинета. Час! Целый час свободного времени! Отлично! Теперь я должен был все успеть!

Первым делом — в юридический отдел, разобраться с этим наглым Прохором Захаровичем.

Второе — найти Фырка, он мне сейчас был очень нужен.

И третье, самое главное, — Сенька! Нужно было обязательно заглянуть к нему в палату, узнать, как у него дела, и, если получится, запустить в него Фырка.

А еще было бы неплохо в принципе перекусить. И как все успеть⁈

Я пулей вылетел из поликлинического корпуса и, не теряя ни секунды, помчался в сторону хирургического отделения. Мое чутье подсказывало, что если Фырк где-то и мог появиться, то только там.

И я не ошибся! Едва я переступил порог ординаторской, как на шкафу с историями болезни тут же материализовался знакомый серебристый комок меха.

— Двуногий, ты не поверишь! — тут же затараторил он, едва я вошел. — Я такое видел! Такое! Ваша эта Алина-Белочка, оказывается, только прикидывается невинным одуванчиком! А на самом деле она…

— Говори быстро, Фырк, у меня нет времени на твои сплетни, — я тут же его оборвал.

— Да какие это сплетни⁈ — возмущенно взвился он. — Это ценнейшая оперативная информация! Так вот, ваша эта Белочка только что, в подсобке, целовалась с этим вашим длинноухим!

— С Сусликом-Фроловым, что ли? — я удивленно приподнял бровь.

— Ну да, с ним! А с кем же еще⁈ — Фырк аж подпрыгнул на месте от возбуждения. — Да еще как целовалась! Прямо взасос! Я думал, они там друг друга съедят! Вот тебе и простые коллеги! А ты говоришь — сплетни!

— Фырк, мне, если честно, глубоко плевать на амурные дела наших хомяков, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более серьезно. — Что там с Сычевым и Волковым? Ты за ними следил, как я просил?

— А-а-а, с этими… — Фырк как-то сразу сник. — Да ничего интересного. Этот твой Сычев сразу после утренней планерки свалил куда-то на своей «карете», и его до сих пор нет. Наверное, опять где-то водку жрет. А Волков… Волков сначала долго сидел в своем кабинете на скорой, потом сходил к главврачу Кобрук, потом снова вернулся к себе, а потом… потом я не знаю. Меня затянуло…

— Куда затянуло? — я напрягся.

Фырк как-то странно поежился и отвел свои огромные синие глазищи в сторону. Похоже, сболтнул лишнего. Я решил взять его, что называется, тепленьким.

— Да ладно тебе, Фырк, не притворяйся. Я уже и так понял, что у тебя здесь, в хирургическом отделении, какой-то свой источник, к которому ты постоянно возвращаешься, чтобы подзарядиться. Верно?

Фырк упрямо молчал, только хвост его нервно подрагивал. Я понял, что попал в самую точку. Ну ничего, рано или поздно он мне все расскажет. А пока нужно было решать другие вопросы.

— Фырк, скажи мне честно, на сколько по времени ты сейчас можешь покинуть пределы хирургического отделения?

Он немного подумал, потом неуверенно проскрипел:

— Ну, не знаю… может, на час… может, чуть больше. А что?

Час! Этого времени мне вполне должно было хватить. Я прикинул. Юридический отдел и Прохор Захарович могут и подождать. А вот дело Ветровых было срочным. И браслеты с рук нужно было снимать как можно скорее.

— Пошли, Фырк, — я решительно направился к выходу. — У нас есть одно очень важное дело.

Мы вместе отправились в сторону торакального отделения, где, как я помнил, после операции на легких должен был лежать Сенька Ветров.

По дороге нас, к счастью, никто не остановил.

— Ух ты, снова на дело! — Фырк, кажется, уже забыл о своем недавнем смущении и теперь с восторгом оглядывался по сторонам. — Обожаю такие вот наши шпионские вылазки! А что мы будем делать, двуногий? Опять кого-нибудь спасать? Или, может, разоблачать очередной заговор?

— И то, и другое, Фырк, — я понизил голос до шепота. — Сейчас мы пойдем к Сеньке Ветрову. Я его осмотрю, а ты — «просветишь». И очень внимательно. Меня интересует, почему его организм отторгает стандартные восстановительные эликсиры. Непереносимость лекарств может быть связана с кучей всего — от генетической предрасположенности до каких-то скрытых патологий. Так что первым делом посмотри его печень, почки, иммунную систему. А потом — все остальное. Понял?

— Понял, двуногий, не дурак! — фыркнул он. — Будет сделано в лучшем виде!

Мы нашли нужную палату. Палата номер триста двенадцать. Я осторожно заглянул внутрь. Сенька спал. И остальные мальчишки в палате, его соседи, тоже спали. Только двое сидели в наушниках и телефонах, но увидев, что господин лекарь пришел не по их душу, тут же уткнулись обратно.

Тихий час, видимо. Это было хорошим знаком. Значит, нам никто не будет мешать.

Мы тихонько вошли в палату.

— Ну что, Фырк, — прошептал я. — Ныряй. И смотри в оба.

Фырк кивнул и плавно «втек» в спящего Сеньку. Я остался ждать, присев на краешек стула у его кровати. Пока Фырк проводил свою внутреннюю разведку, я решил не терять времени. Взял папку с историей болезни и начал внимательно изучать записи.

Общий ход событий я знал, но дьявол, как известно, кроется в деталях. Листы с назначениями, протоколы операций, результаты анализов в динамике, записи врачей и консультантов…

Прошла минута. Другая. Третья. Фырка все не было. Я начал немного нервничать. Что он там так долго возится?

Я быстро, но очень внимательно пробегал глазами строчку за строчкой. Большая часть информации была мне уже известна и укладывалась в картину тяжелого послеоперационного периода.

Прошло пять минут. Я чувствовал себя по-дурацки, сидя в палате со спящими детьми и напряженно глядя в историю болезни.

Но вот на одной из страниц с результатами тестов, мой взгляд зацепился за пару показателей. Записи лечащего врача только подтвердили мои опасения. А значит я не зря сюда пришел сегодня.

Я уже начал всерьез беспокоиться. Может, с Фырком что-то случилось? Десять минут его нет. Или он там нашел что-то такое, что не может мне передать?

И тут, когда мое терпение было уже на исходе, Фырк наконец-то «вынырнул». Он выглядел каким-то… ошарашенным. Его синие глазищи были вытаращены, а шерстка стояла дыбом.

— Двуногий… — его мысленный голос дрожал. — Ты не поверишь!

В этот самый момент сзади раздался тихий, но настойчивый голос:

— Простите, господин лекарь, а что вы здесь делаете?

Я резко обернулся. У входа в палату стоял отец Сеньки, Василий Ветров. И смотрел он на меня с нескрываемым удивлением и… подозрением.

Глава 6

Пожалуй, из всех, кого я хотел здесь увидеть, отец Сеньки был в самом конце списка. Его лицо, обычно такое простое и добродушное, сейчас было хмурым, а во взгляде читалось не только удивление, но и откровенное, неприкрытое подозрение.

— Двуногий, у нас проблемы! — тут же пискнул у меня в голове Фырк, который, кажется, тоже был не в восторге от такого неожиданного визита. — Этот твой папаша выглядит так, будто сейчас начнет нас с тобой на прочность проверять! А у меня тут, между прочим, важнейшая информация!

— Подожди со своей информацией, Фырк, — мысленно осадил я его. — Сначала нужно разобраться с этим.

Я медленно выпрямился, стараясь, чтобы мои движения выглядели как можно более спокойными и естественными. Положил историю болезни Сеньки обратно на тумбочку и с самой доброжелательной из своих улыбок посмотрел на Василия.

— Василий, здравствуйте! А я вот, решил проведать вашего сына. Узнать, как у него дела. Волнуюсь за него, знаете ли.

Василий, однако, моей дружелюбной улыбки не оценил. Он скрестил руки на груди и смерил меня тяжелым, недобрым взглядом.

— Заволновался он, значит? — его голос был хриплым и каким-то чужим. — А что ж ты, господин лекарь, не волновался, когда чуть не отравил его… мазью проклятой? Сначала хотел на тот свет отправить, а теперь, значит, волнуешься?

Я почувствовал, как мои кулаки невольно сжались.

Вот оно что. Значит, им все-таки удалось убедить его в том, что это я виноват в ухудшении состояния Сеньки. Подлецы!

Но я тут же заставил себя расслабиться. Злиться сейчас было глупо и бесполезно. Я прекрасно понимал причину такого поведения Василия. Страх за сына, отчаяние, бессилие…

В таком состоянии человек готов поверить во что угодно, особенно если ему это «что угодно» грамотно преподнести.

— Василий, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно, но при этом твердо. — Давайте-ка вспомним, как все было на самом деле. Я всегда был на стороне вашей семьи. Сначала я спас вас, когда вас ударило током. Потом я единственный из всей бригады понял, что у вашего сына не «Стеклянная лихорадка». И, наконец, я помог мастеру-целителю Преображенскому во время операции, когда у Сеньки остановилось сердце. Так что, если кто здесь и волнуется о состоянии вашего сына, так это я. И волнуюсь я о нем не меньше, чем вы.

Мои слова, похоже, произвели на него обратный эффект. Он как будто обезумел.

— Это что же получается⁈ — он шагнул ко мне, и его лицо исказилось от гнева. — Это получается, что только тебя, значит, волнует состояние моего сына, а меня, его родного отца, — нет⁈ Ты что, хочешь сказать, что я плохой отец⁈

— Ну, началось! — тут же прокомментировал Фырк, который уже успел устроиться поудобнее у меня на плече и теперь с интересом наблюдал за разворачивающейся драмой. — Классический прием: «лучшая защита — это нападение»! Сейчас он тебе еще и в морду даст за то, что ты его сына спасал! Люди — такие забавные существа!

От его крика проснулись некоторые дети в палате. Они испуганно посмотрели на нас своими сонными глазками. Проснулся и Сенька. Он удивленно потер глаза и, увидев отца, слабо улыбнулся.

— Успокойтесь, Василий, — я не повышал голоса. — Я этого не говорил. Я просто хочу вам помочь. Вашему сыну становится хуже. Те дорогие эликсиры, которые ему назначили, — «Вита-Реген» — перестали помогать. Его организм их отторгает. И если мы не найдем причину этого отторжения, то…

— А-а-а!!! — Василий вдруг взревел, как раненый медведь. — Так это все из-за тебя! Каждый раз, как ты появляешься, моему сыну становится только хуже! Это ты его сглазил! Или проклял! А ну, признавайся, ты намазал его тогда, дома, каким-то своим проклятым зельем⁈ Чтобы он потом всю жизнь мучился⁈

Он угрожающе надвигался на меня, сжимая свои огромные кулаки.

— Василий, успокойтесь, — я не отступил ни на шаг. — Рукоприкладство делу не поможет. К тому же, уверяю вас, ударить меня у вас все равно не получится. Но если вы так хотите довести дело до драки — пожалуйста. Только учтите, что это произойдет на глазах у вашего сына. И других детей.

Василий подошел ко мне вплотную. Мы стояли глаза в глаза. От него пахло потом, тревогой и каким-то дешевым табаком. Я спокойно, не моргая, смотрел в его полные ярости и отчаяния глаза.

— А у тебя есть яйца, двуногий! — с неподдельным восхищением присвистнул Фырк. — Я уж думал, ты сейчас в штаны наложишь от страха! Всякий раз удивляюсь тебе! Молодец!

И тут, когда напряжение в палате достигло своего пика, и я уже готовился к тому, чтобы применить пару-тройку своих не самых гуманных, но очень эффективных приемов самообороны, раздался тихий, плачущий голос:

— Папа… не надо… пожалуйста…

Мы оба, как по команде, обернулись. Сенька сидел на своей кровати и испуганно смотрел на нас. Он супился и был готов вот-вот заплакать.

Василий тут же как будто очнулся от своего безумия. Вся его ярость, весь его гнев куда-то мгновенно испарились. Он бросился к сыну, сел на край его кровати и крепко обнял.

— Тише, сынок, тише… Все хорошо, папа здесь… Никто тебя не обидит… — он гладил его по голове, и голос его дрожал от нежности и раскаяния.

Я хотел было что-то сказать, как-то разрядить обстановку, объяснить Василию, что я здесь не для того, чтобы вредить его сыну, а наоборот, чтобы помочь. Но не успел.

Дверь в палату открылась, и на пороге появился сам мастер-целитель Преображенский. Вид у него был уставший, но, как всегда, очень собранный.

Он обвел взглядом палату — меня, самого Василия, обнимающего плачущего сына, и других проснувшихся от шума детей.

— Что здесь происходит, Разумовский? Ветров? — его голос прозвучал тихо, но очень весомо. Вся ярость и напряжение в палате как будто мгновенно испарились.

— Господин лекарь, уберите отсюда этого… этого адепта! — Василий зло посмотрел на меня. — Он пугает моего сына!

Преображенский только хмыкнул.

— Уважаемый Василий, я, конечно, понимаю ваши отцовские чувства, но я сам буду решать, что и как делать моим сотрудникам в моем отделении. А сейчас, будьте добры, успокойтесь. И успокойте своего сына.

— Мне на вас на всех плевать! — огрызнулся Василий, но уже не так уверенно. — Я пришел пообщаться с сыном, а вы тут… можете делать что хотите!

Он еще крепче обнял Сеньку, уткнувшись лицом в его макушку. Они оба молчали, и в палате наступила гнетущая, неловкая тишина.

— Ну вот, двуногий, теперь ты здесь точно третий лишний, — прошептал у меня в голове Фырк, который, кажется, уже успел немного заскучать. — Или какой там по счету? Щас, погоди, посчитаю… Раз, два, три…

Я и сам это прекрасно понимал. Сейчас любые мои слова были бы неуместны. Я посмотрел на Преображенского. Тот едва заметно кивнул и махнул головой в сторону двери. Мол, пойдем отсюда, не будем им мешать.

Я вышел в коридор.

— … пять… шесть… семь… — продолжал свои математические изыскания Фырк у меня в голове. — Эй, погодите меня!

И он, недовольно фыркнув, вылетел следом за мной.

Мы с Преображенским молча шли по коридору торакального отделения.

— Это было довольно неосмотрительно с вашей стороны, Разумовский, — наконец нарушил тишину Мастер-Целитель. — Вот так, в открытую, приходить к пациенту, из-за которого вы сейчас находитесь под следствием у Гильдии.

— Я переживаю за мальчика, Вениамин Петрович, — я пожал плечами. — Поэтому и пришел. Хотел узнать, как у него дела.

Преображенский только фыркнул.

— Пф-ф. Какой вы у нас добродетельный, Разумовский. Прямо мать Тереза в мужском обличье. Только вот ваша эта «добродетель» может вам очень дорого обойтись. И не только вам. Вы хоть понимаете, что своими действиями подставляете не только себя, но и меня, и Киселева, и всю больницу?

— О, опять эта старая песня о главном! — недовольно проворчал Фырк. — Репутация, Гильдия, правила… Сколько можно нести эту чушь? Лучше бы о пациентах так заботились!

— Вениамин Петрович, — я остановился и посмотрел ему прямо в глаза, решив прервать эту его нравоучительную лекцию. — Давайте оставим в стороне мою репутацию и ваши проблемы. Речь сейчас идет о Сеньке. И о его здоровье.

Мы остановились посреди коридора.

— Сеньке перестал помогать «Вита-Реген», — я решил пойти ва-банк. — А это значит, что ваша первоначальная теория о том, что более дешевый «Регенол-Форте» не помогал ему из-за простой непереносимости, скорее всего, ошибочна. Проблема гораздо глубже. И серьезнее.

Преображенский на мгновение замолчал, потом как-то по-отечески, с толикой сочувствия, посмотрел на меня.

— Илья, я понимаю ваше стремление всем помочь. Поверьте, я и сам в юности был таким же — горячим, нетерпеливым, готовым на все ради спасения пациента. Но сейчас, боюсь, это не тот случай. Иногда нужно просто признать свое бессилие и…

— А я не собираюсь признавать свое бессилие, Вениамин Петрович! — я не дал ему договорить. — Потому что я уверен, что могу ему помочь!

— Помочь? — он усмехнулся. — Чем, позвольте спросить? Мы сами пока не знаем, что с Сенькой. Да, вы правы, «Вита-Реген» действительно перестал давать эффект. Состояние мальчика снова начало ухудшаться. И мы сейчас продолжаем исследования, пытаемся найти причину. Но пока, увы, безрезультатно.

— Вениамин Петрович, послушайте, я и не прошу у вас пока ничего сверхъестественного, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно. — Мне нужно просто больше времени, чтобы ознакомиться с его историей болезни, со всеми анализами, со всеми снимками. И тогда…

— И тогда, — перебил меня Преображенский, — вы, скорее всего, вряд ли узнаете больше, чем уже узнали несколько более опытных, чем вы, лекарей, которые уже неделю бьются над этим случаем.

— А вот это мы еще посмотрим, — я посмотрел на него твердым, не терпящим возражений взглядом. — Вениамин Петрович, поймите, это мой последний шанс. Шанс избавиться от этих кандалов. Шанс доказать свою невиновность и продолжить свою карьеру. Поэтому, с вашего разрешения или без него, я все равно изучу это дело. От и до. И я найду причину болезни Сеньки. Обещаю.

Преображенский долго, очень долго смотрел на меня. В его глазах я видел и сомнение, и усталость, и… что-то еще. Кажется, это было уважение. Он увидел во мне не просто наглого адепта, а коллегу, готового на все ради своего пациента.

Он тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Ладно, Разумовский, черт с тобой. Уговорил. Пойдем.

Мы пришли в его просторный, заваленный книгами и медицинскими артефактами кабинет. По дороге Преображенский столкнулся с одной из медсестер и коротко бросил ей:

— Фаиночка, принесите мне, пожалуйста, историю болезни пациента Ветрова Арсения из триста двенадцатой палаты. И побыстрее.

Уже через три минуты я сидел в удобном кресле в кабинете Мастера-Целителя Преображенского и снова листал уже знакомую мне толстую папку с историей болезни Сеньки Ветрова.

Рядом, на подлокотнике кресла, невидимый для всех, кроме меня, сидел Фырк и с нескрываемым любопытством заглядывал мне через плечо.

— Ну что, Фырк, — произнес я. — Рассказывай, что ты там увидел у нашего маленького пациента. Только, пожалуйста, в мельчайших подробностях. И без своих обычных шуточек про «кишки наружу».

Фырк на мгновение задумался, подбирая слова. Вид у него был все такой же ошарашенный, как и в палате.

— Двуногий, там… там настоящий хаос, — его мысленный голос был на удивление серьезным. — Я такого еще не видел. Его внутренние «защитники», эти ваши… э-э-э… лейкоциты или кто они там, как будто с цепи сорвались! Они носятся по всему его телу, как стая бешеных псов, и атакуют все подряд! И свои же собственные легкие в месте шва, и те эликсиры, которые ему вливают! Как только эта ваша целебная жижа попадает ему в кровь, они тут же набрасываются на нее и начинают жрать! Это какая-то… какая-то гражданская война внутри него! Сам себя уничтожает!

Я слушал его и чувствовал, как у меня в голове все встает на свои места. Картина была ясна, как божий день. Гражданская война! Какое точное определение! Это же классический, острый аутоиммунный процесс!

С моими знаниями иммунологии из прошлой жизни, я мгновенно понял, что происходит. Операция по удалению опухоли, сама опухоль, стандартные восстановительные эликсиры — все это стало для иммунной системы Сеньки мощнейшим триггером.

Его защитники, его иммунитет, сошли с ума и начали атаковать не только чужеродные (как им казалось) белки из эликсиров, но и собственные, измененные в результате операции, ткани.

А каждое новое вливание «Вита-Регена», который должен был стимулировать заживление и восстановление, на самом деле только подливало масла в огонь, подстегивая эту безумную аутоагрессию.

Неудивительно, что ему становилось только хуже.

И решение этой проблемы, в отличие от дорогостоящей и, как выяснилось, совершенно бесполезной терапии «Вита-Регеном», вырисовывалось на удивление простое и элегантное.

Вместо того чтобы пытаться пробить взбесившийся иммунный ответ еще более мощными и дорогими восстановителями, что только усугубило бы ситуацию, нужно было сделать прямо противоположное.

На короткое время успокоить его иммунную систему. Приглушить ее, дать ей прийти в себя.

Для этого существуют простые и, что самое главное, дешевые иммуносупрессоры. Аналоги обычных глюкокортикоидов, которые в моем мире использовались для этих целей повсеместно.

Короткий курс таких препаратов должен был снять острое аутоиммунное воспаление, перезагрузить иммунную систему. А как только эта буря в организме Сеньки утихнет, можно будет снова вернуться к стандартному восстановительному лечению.

И оно, я был уверен, на этот раз сработает как надо.

Вот только был один ма-а-аленький вопрос. Как все это донести до Мастера-Целителя Преображенского? Как объяснить ему, старому, опытному хирургу, что он и вся его команда уже несколько недель лечат Сеньку совершенно неправильно?

И что решение проблемы — это не какой-то там редкий и дорогой эликсир, а дешевые, как грязь, таблетки, которые можно купить в любой аптеке?

Сказать ему в лоб: «Уважаемый Вениамин Петрович, вы, конечно, большой специалист, но вы тут немного ошиблись. Давайте-ка я вам сейчас расскажу, как на самом деле нужно лечить вашего пациента»?

Да он меня после таких слов не то что из кабинета, он меня из больницы вышвырнет! Вместе с моим «гениальными» диагнозами и «элегантными» решениями!

Нет, так дело не пойдет. Тут нужен был другой подход. Более тонкий. Более хитрый.

Я должен был не преподнести Преображенскому готовое решение на блюдечке с голубой каемочкой, а подвести его к этому решению самого. Чтобы он подумал, что это его собственная гениальная догадка.

— Чего затих, двуногий? — внимательно смотрел на меня Фырк.

— Да, так, ничего, — мысленно ответил ему я. — Смотри за представлением.

Я поднял голову. Преображенский сидел за своим массивным дубовым столом и что-то сосредоточенно писал в истории болезни. Он выглядел уставшим и озабоченным. Это было мне на руку.

Я откашлялся, чтобы привлечь его внимание.

— Вениамин Петрович, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более почтительно, но с нотками живого профессионального интереса. — И у меня возникло несколько вопросов, если позволите.

Он оторвался от своих бумаг и устало посмотрел на меня.

— Валяй, Разумовский, раз уж ты здесь. Все равно от тебя так просто не отделаешься.

Я мысленно усмехнулся. Ну что ж, начнем наш маленький спектакль.

— Смотрите, Вениамин Петрович, какая получается интересная картина, — я взял со стола лист с результатами анализов и сделал вид, что внимательно его изучаю. — Сначала мы назначаем мальчику стандартные восстановительные эликсиры, тот же «Регенол-Форте». Эффекта — ноль. Организм их отторгает. Мы предполагаем индивидуальную непереносимость и переходим на более мощный, дорогой и гипоаллергенный «Вита-Реген». Логично. Но что мы видим?

Я сделал многозначительную паузу. Преображенский нахмурился, явно пытаясь понять, к чему я клоню.

— Мы видим кратковременное улучшение, — продолжил я. — Температура спадает, воспалительные маркеры в крови снижаются. Все идет хорошо. Но потом, буквально через несколько дней, на фоне продолжающейся терапии «Вита-Регеном», ему снова становится хуже. Температура опять ползет вверх, лейкоциты растут, СОЭ зашкаливает. И при этом, что самое интересное, все посевы на инфекцию, которые вы ему делали, — стерильны. Никаких бактерий, никаких грибков.

Я снова замолчал, давая ему возможность самому сложить два и два.

— Это выглядит так, — я решил немного ему помочь, — как будто мы пытаемся потушить пожар, подливая в него бензин. Как будто само наше лечение, направленное на стимуляцию иммунитета и регенерацию, на самом деле только подстегивает какой-то скрытый, но очень агрессивный воспалительный процесс. А что, если проблема не в том, что лекарства не подходят, а в том, что сама иммунная система мальчика сейчас работает неправильно? Что, если это какая-то… гиперактивная, парадоксальная реакция на саму операцию или на любое внешнее вмешательство?

Преображенский несколько секунд молча смотрел на меня, и я видел, как в его уставших глазах загорается огонек живого интереса. Он отложил ручку и откинулся на спинку кресла.

— Продолжайте, адепт, — его голос звучал уже не так снисходительно. — Ваша мысль мне нравится.

— Это просто гипотеза, Вениамин Петрович, — я постарался выглядеть как можно скромнее. — Но что, если мы имеем дело с острым послеоперационным аутоиммунным процессом? Его иммунная система, взбудораженная операцией, теперь воспринимает любое, даже самое безобидное, лекарство как угрозу и отвечает на него неадекватной, бурной воспалительной реакцией. И чем сильнее мы пытаемся его стимулировать, тем хуже ему становится.

Преображенский задумчиво потер подбородок.

— Аутоиммунный процесс… — он медленно произнес это слово, как будто пробуя его на вкус. — М-да, Разумовский, это, конечно, очень смелая гипотеза. Но, должен признать, она многое объясняет. И эту странную динамику, и отсутствие эффекта от антибиотиков, и стерильные посевы. Но это всего лишь гипотеза. И ее нужно как-то проверять. А у нас нет ни времени, ни средств на сложные и дорогостоящие иммунологические тесты.

— А нам они и не нужны, — я улыбнулся. — По крайней мере, пока. Мы можем пойти от обратного. Если моя теория верна, и мы уберем главный раздражитель, то есть, прекратим стимуляцию иммунитета, то состояние мальчика должно улучшиться. Я предлагаю на время отменить ему все восстановительные эликсиры и назначить короткий курс простых и дешевых иммуносупрессоров. Например, обычный преднизолон. Чтобы успокоить его взбунтовавшуюся иммунную систему. Мы ведь ничего не теряем. От нынешнего лечения ему все равно становится только хуже.

Преображенский нахмурился.

— Иммуносупрессоры? В раннем послеоперационном периоде? Разумовский, это же опасно! Подавление иммунитета может спровоцировать развитие вторичной инфекции, с которой ослабленный организм мальчика просто не справится! Мы можем его потерять!

— Риск, конечно, есть, Вениамин Петрович, — я не стал спорить. — Но, на мой взгляд, он гораздо меньше, чем риск потерять его от прогрессирующего аутоиммунного воспаления и полиорганной недостаточности. К тому же, мы же не собираемся давать ему лошадиные дозы. Небольшая, тщательно подобранная дозировка на несколько дней, под строгим контролем анализов и общего состояния. Мне кажется, это наш единственный шанс.

Преображенский долго молчал, барабаня пальцами по столу. Я видел, как в его голове идет напряженная борьба. С одной стороны — протоколы, инструкции, страх перед возможными осложнениями и ответственностью. С другой — логика, здравый смысл и отчаянное желание помочь маленькому пациенту.

— Ладно, Разумовский, — наконец выдохнул он. — Я подумаю над твоим предложением. А сейчас — иди работай. Мне нужно все как следует обдумать.

Я кивнул. Это была уже маленькая победа. Заставить Мастера-Целителя хотя бы задуматься над твоей безумной теорией — это уже дорогого стоит.

Я вышел из его кабинета. Фырк, который все это время сидел у меня на плече и с интересом слушал наш разговор, тут же не преминул вставить свои пять копеек.

— Ну, двуногий, ну ты даешь! — проскрипел он. — Так этого вашего Преображенского уел, так его развел! Прямо как опытный психолог! Он же теперь всю ночь спать не будет, все про эти твои аутоиммунные процессы думать будет! А утром, глядишь, и согласится! Молодец, хвалю!

Я только усмехнулся. До конца моего обеденного перерыва оставалось еще минут десять. К юристам я, конечно, уже не успевал. Да и бог с ними. Сейчас главным было — Сенька. А с наглым Прохором Захаровичем я еще успею разобраться.

Я спустился на первый этаж, собираясь вернуться в «первичку» и продолжить разгребать эти авгиевы конюшни. Но по дороге у меня в кармане завибрировал телефон. Номер был незнакомым.

Я взял трубку.

— Адепт Разумовский? — раздался на том конце провода знакомый вкрадчивый голос следователя Мышкина.

— Он самый, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. — Чем могу быть полезен, господин следователь?

— Илья, у меня для вас новости, — Мышкин говорил тщательно подбирая слова. По его интонации невозможно было понять хорошие новости или плохие. — Пришли результаты дополнительных анализов Арсения Ветрова. Те, которые мы отправляли в столичную лабораторию Гильдии.

Глава 7

Я напрягся. Вот оно. Сейчас начнется.

— И что же там, в этих ваших столичных результатах? — я старался, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично.

— А ничего, Илья, ничего! — хмыкнул Мышкин в трубку. — Абсолютно ничего! Никаких следов посторонних магических или алхимических реагентов в его тканях не обнаружено. Анализы чистые, как слеза младенца. А это значит, что основная линия обвинения против вас, так сказать, рассыпалась.

Я почувствовал, как у меня с души свалился огромный камень. Неужели? Неужели этот кошмар наконец-то закончится?

— В общем, Илья, — продолжал тем временем Мышкин, — я приглашаю вас завтра утром, часов эдак в девять, к себе в отдел. Для официального закрытия дела и снятия с вас этих ограничительных артефактов. Проще говоря, кандалов.

Я несколько секунд молчал, пытаясь переварить услышанное. Все так просто?

— Но… позвольте, господин следователь, — я нахмурился. — А как же заявление Марины Ветровой? Очная ставка? Ее опасения по поводу моей диагностики? Все это уже не имеет значения?

— Ах, это… — Мышкин снова хихикнул. — Скажем так, Илья, у нас появились некоторые… новые обстоятельства, которые заставляют нас взглянуть на показания госпожи Ветровой под несколько иным углом. Но это уже детали следствия, которые вас не касаются. Мне, если честно, некогда вам сейчас все это объяснять по телефону. Как придете завтра утром ко мне в отдел, там и поговорим. Если, конечно, у меня будет на это время и настроение.

Его тон был все таким же загадочным и даже немного зловещим. Но сейчас меня это мало волновало. Главное — с меня снимают обвинения! И эти проклятые браслеты!

— Хорошо, господин следователь, — я постарался, чтобы мой голос не выражал слишком много радости. — Я буду у вас завтра в девять.

— Вот и славно, Илья, вот и славно. До завтра.

И он положил трубку.

Я несколько секунд стоял посреди больничного коридора, как истукан, и глупо улыбался. Свобода! Настоящая, полноценная свобода! Без этих дурацких браслетов, без обвинений, без вечного страха, что за тобой придут инквизиторы!

— Ну что, двуногий, я же говорил, что все будет хорошо! — Фырк, который до этого сидел на моем плече, затаив дыхание, теперь радостно подпрыгивал и хлопал в свои крошечные ладошки. — Наконец-то с тебя снимут эти железяки! А то они мне, если честно, уже порядком надоели! Из-за них наша с тобой связь барахлит, как старый патефон! А теперь… теперь мы снова сможем творить великие дела! Спасать мир! Разоблачать заговоры! И издеваться над Шаповаловым! Ура!

Я был с ним полностью согласен. Настроение у меня было просто превосходное! Кажется, жизнь снова налаживается!

Окрыленный этой радостной новостью, я почти бегом вернулся в адское пекло «первички». Пришлось снова проходить через «чистую зону», предбанник, где мы утром облачались в защитные костюмы.

Мой оптимизм немного поутих, когда я снова натянул на себя этот душный комбинезон, магическую маску и очки.

А когда я, уже полностью экипированный, заглянул в холл, пыл угас окончательно. За время моего недолгого отсутствия там снова успела скопиться приличная толпа кашляющих и стонущих пациентов.

А моя сегодняшняя «помощница», старшая медсестра Валентина Петровна, сидела за столом в смотровой и с самым недовольным видом пила чай с баранками.

— А, явился, не запылился! — она смерила меня презрительным взглядом. — А я уж думала, ты там до вечера будешь с начальством лясы точить! А тут, между прочим, люди ждут! Работать надо!

Я хмуро посмотрел на нее.

— Во-первых, Валентина Петровна, я не «лясы точил», а решал важные рабочие вопросы, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более строго. — А во-вторых, я бы попросил вас все-таки соблюдать субординацию и не забывать, кто из нас здесь лекарь, а кто — медицинская сестра. Так что займитесь своими прямыми обязанностями.

Зазулина побагровела от злости, но, видимо, мой разнос все-таки возымел на нее некоторое действие. Она только фыркнула, как рассерженная индюшка, и, демонстративно отодвинув чашку, взяла в руки историю болезни очередного пациента.

— Следующий! — крикнул я в сторону двери. — Заходите!

Я глубоко вздохнул, мысленно готовясь к очередному марафону, и тут заметил, что на моем плече стало как-то непривычно легко. Фырк испарился.

Тот час свободы, о котором он говорил, подошел к концу, и его снова «затянуло». Ну что ж, по крайней мере, он успел мне помочь и немного меня развлечь. А с остальным я и сам справлюсь.

Я снова принялся за работу.

Пациенты шли один за другим, и я, войдя в привычный ритм, быстро раскидывал их, как опытный карточный шулер. Опрос, осмотр, диагноз, назначения…

Все четко, быстро, по делу. Моя помощница, Валентина Петровна, сидела напротив и недовольно пыхтела, как перегретый самовар. Ей явно не нравился мой темп работы.

Особенно когда я заставлял ее выполнять свои прямые обязанности — мерить пациентам давление, температуру.

— Да что же это такое! — проворчала она, когда очередной пациент, дедушка, долго не мог понять, как правильно дышать при аускультации. — Совсем уже старый, ничего не соображает! И все сюда прутся, как будто медом им тут намазано!

— Валентина Петровна, — я строго посмотрел на нее. — Еще одно такое слово в адрес пациента — и вы пойдете помогать санитаркам мыть полы в коридоре. Там, я уверен, вы сможете высказать все, что думаете о несовершенстве этого мира, не рискуя при этом ничьим здоровьем.

Зазулина тут же надула губы, но замолчала. Катастрофически бестактная особа…

Еще через пару часов, когда поток пациентов немного схлынул, и у нас образовалась небольшая передышка, в кабинет заглянула молоденькая медсестра из соседнего кабинета, где принимал Слава.

В руках у нее была стопка амбулаторных карт.

— Простите, господин лекарь, — она немного смущенно посмотрела на меня. — У доктора Пархоменко там совсем завал, а у вас, я смотрю, посвободнее. Может, возьмете пару его пациентов? А то они там уже бунтовать начинают.

Я внимательно посмотрел на девушку. Что-то в ее лице показалось мне до боли знакомым. Симпатичная блондинка, большие голубые глаза, курносый носик… Точно! Яна Смирнова! Та самая, с которой я столкнулся в коридоре еще когда работал на скорой.

— Конечно, Яна, без проблем, — я улыбнулся ей. — Давайте ваши карточки.

Она удивленно посмотрела на меня, видимо, не ожидая, что я знаю ее имя. Немного покраснела, но карточки протянула.

— Спасибо вам большое, Илья… то есть, господин лекарь! Вы нас очень выручите!

Она с восхищением посмотрела на наш почти пустой коридор.

— Ого! Как вам это удается⁈

— У всех врачи как врачи, а у меня — ни вздохнуть, ни… отдохнуть… — тут же встряла в разговор Зазулина, которая, видимо, решила, что настал ее звездный час. — Гоняет меня тут, как сидорову козу! Продыху не дает!

Я только хмыкнул и, не обращая на нее внимания, сказал Яне:

— Если у вас там большая очередь, Яна, то смело отправляйте людей к нам. Тех, кто потяжелее, конечно. Разберемся.

— Хорошо, Илья! Спасибо! — она просияла и, бросив на меня еще один благодарный взгляд, выскочила из кабинета.

Зазулина же наградила меня таким испепеляющим взглядом, что, будь у нее «Искра» посильнее, я бы уже, наверное, превратился в горстку пепла. Но меня ее взгляды мало волновали.

Мы снова принялись за работу. Пациенты, перенаправленные от Славы, шли один за другим. В основном, все с той же «Стеклянной лихорадкой» в разной степени тяжести. Но вот следующий пациент был явно не из их числа.

В кабинет вошел мужчина средних лет, на вид — абсолютно здоровый. Крепкий, подтянутый, с уверенным взглядом. Никакого кашля, никакой одышки.

— Здравствуйте, господин лекарь, — он кивнул мне. — Мне сказали, что можно и в этот кабинет тоже, если здесь посвободнее.

— Да-да, проходите, присаживайтесь, — я с интересом посмотрел на него. — Раз здесь нет очереди, то можно и сюда. Что вас беспокоит?

— Да, в общем-то, ничего особенного, — он как-то неопределенно пожал плечами. — Просто… в последнее время какая-то странная горечь во рту по утрам появляется. И иногда, после еды, тяжесть в правом боку. А так — ничего не болит. Я бы и не пошел, да жена настояла. Говорит, сходи проверься, мало ли что.

Я кивнул. Жалобы, конечно, не самые серьезные, но и оставлять их без внимания было нельзя. Я провел стандартный осмотр, пропальпировал живот. Ничего особенного.

Внутри я порадовался. Хоть кто-то не с этой проклятой «стекляшкой»! Уже разнообразие.

— Ну что ж, — сказал я, заканчивая осмотр. — Ничего критичного я у вас не вижу. Скорее всего, просто небольшие проблемы с желчным пузырем или печенью. Застой желчи, может быть. Но, чтобы исключить что-то более серьезное, я бы все-таки рекомендовал вам сдать развернутый биохимический анализ крови и сделать УЗИ органов брюшной полости.

Я выписал ему направления.

— А это… это не горит? — с надеждой спросил пациент. — Может, попозже? Неохота по очередям толкаться…

— Лучше сдайте сейчас, пока вы здесь, — посоветовал я. — В лаборатории завал, поэтому результаты будут идти дольше обычного. А вам с ними лучше не тянуть. Ну или можете сдать платно.

Пациент поблагодарил меня и, забрав направления, ушел. А я продолжил свой прием, снова и снова выслушивая жалобы на «стеклянный» кашель и высокую температуру.

Рабочий день в «первичке» подходил к концу. Я принял, наверное, еще пару десятков человек, если не больше. Все с той же «Стеклянной лихорадкой». Рутина, от которой к вечеру начинала болеть не только спина, но и голова.

Слава, мой сегодняшний напарник по несчастью, тоже выглядел, как выжатый лимон. Мы с ним вместе переодевались в «чистой зоне», снимая с себя защитные костюмы, которые за целый день успели пропитаться потом и запахом больницы.

— Фух, ну и денек! — Слава с облегчением стянул с себя респиратор и маску. — Устал я сегодня, как собака! Просто люто! А ты, Илья, наверное, вообще без сил? Ты же сегодня принял гораздо больше пациентов, чем я! Я не понимаю, как у тебя это получается.

Я только пожал плечами, делая вид, что для меня это обычное дело.

— Да так, Слав, само собой как-то. Привычка, наверное. На скорой и не такое бывало.

— Привычка! — Слава восхищенно покачал головой. — Да ты просто машина! Монстр! Я бы после такого марафона уже на ногах не стоял! Слушай, а может, по пивку? А? После такой-то тяжелой смены! Самое то! Расслабиться, стресс снять… Я знаю тут одно местечко, недалеко…

Я мысленно усмехнулся. Пиво — это, конечно, хорошо. И расслабиться бы не мешало. Но у меня, к сожалению, на сегодня были еще дела.

— Слав, я бы с удовольствием, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более дружелюбно. — Но, боюсь, сегодня не получится. У меня еще тут пара неотложных дел. Да и завтра с утра к следователю в Гильдию идти, браслеты эти дурацкие снимать.

— А-а-а, так с тебя все-таки сняли обвинения? — Слава с пониманием посмотрел на мои запястья. — А то я слышал, конечно, что у тебя там какие-то проблемы с Гильдией… Ну, раз так, то конечно! Тогда завтра! Если снимешь свои «кандалы», то это дело обязательно нужно будет обмыть! Договорились?

Я кивнул.

— Договорились, Слав. Завтра так завтра.

Мы попрощались. Слава поплелся в сторону дома, а я, наскоро переодевшись, почти бегом бросился в административный корпус. Мне нужно было срочно попасть к юристам.

Юридический отдел нашей больницы находился на первом этаже административного здания. Я летел по коридору, как на крыльях, и, подбежав к стойке регистрации, где сидели уже знакомые мне Леночка и Машенька, с ходу спросил:

— Девочки, привет! Юристов не видели?

Они переглянулись, и на их лицах отразилось сочувствие.

— Ой, Илья, а они же уже ушли, — с сожалением протянула Машенька. — У них рабочий день до шести.

Я посмотрел на большие настенные часы над их головами. Восемнадцать ноль одна. Черт! Всего на одну минуту опоздал!

— Проклятье! Не успел! — я с досадой стукнул ладонью по стойке, отчего обе девушки испуганно вздрогнули.

Ну что за невезение! Теперь придется ждать до завтра. А завтра у меня визит к Мышкину, и кто знает, чем он закончится.

Я уже развернулся, чтобы уходить, мысленно проклиная свою нерасторопность и этих пунктуальных юристов, как вдруг услышал за спиной взволнованный голос Леночки:

— Илья! Стойте! Вон! Вон же он идет! Ярослав Викторович! Подождите! Стойте, пожалуйста! Вас тут адепт Разумовский ищет!

— Илья, это наш главный юрист! Беги скорее! — подхватила Машенька.

Я обернулся. Леночка показывала пальцем в сторону выхода из холла и уже кричала во весь голос какому-то старенькому, седому мужчине с потертым дипломатом в руках.

Я, не теряя ни секунды, бросился к выходу, на ходу благодарно улыбаясь девчонкам. Ну, молодцы! Настоящие боевые подруги!

Мужчина, которого звали Ярославом Викторовичем, остановился у самых дверей и с недоумением посмотрел на меня. Вид у него был уставший, и он явно собирался домой.

— Простите, Ярослав Викторович, — я подбежал к нему, пытаясь отдышаться. — Илья Разумовский, адепт из хирургического отделения. У меня к вам очень срочное дело.

Он недовольно поджал губы.

— Молодой человек, вы на часы смотрели? Рабочий день, между прочим, уже закончился. А у меня дома жена, ужин и любимый сериал про инквизиторов. Так что, если у вас что-то действительно срочное, приходите завтра. В рабочее время.

Тут его взгляд случайно упал на мои руки, точнее, на гильдейские браслеты, которые я и не пытался скрыть. Его брови удивленно поползли вверх.

— А-а-а, так это вы тот самый Разумовский? — в его голосе прозвучали какие-то новые, заинтересованные нотки. — Наслышан, наслышан. Говорят, из-за вас у нашей больницы теперь будут большие проблемы.

— Не будут, Ярослав Викторович, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — Все обвинения с меня уже сняты. Мне только что следователь из Гильдии звонил. Сказал, что это было недоразумение.

— Сняты, говорите? — юрист хмыкнул. — Ну, что ж, это радостная новость. И для вас, и для нашей больницы. Ладно, показывайте, что у вас там за срочное дело. Раз уж вы у нас теперь почти герой, так и быть, уделю вам пару минут своего драгоценного личного времени.

Я протянул ему свой договор аренды с этим наглым Прохором Захаровичем и вкратце изложил суть проблемы.

Ярослав Викторович внимательно прочитал договор, потом еще раз перечитал тот самый пункт три-точка-пять, подпункт «Б», о котором я говорил. Он хмурился, что-то бормотал себе под нос, а я с нетерпением ждал его вердикта.

Наконец, он поднял на меня свои усталые, но очень умные глаза и тяжело вздохнул.

— М-да, молодой человек, — протянул он. — Дело ваше, конечно, правое. Но, боюсь, с юридической точки зрения, тут не подкопаешься. Договор составлен очень хитро. Да, там есть пункт о возврате залога при уведомлении за тридцать дней. Но есть и другой пункт, который вы, видимо, не заметили, — он ткнул пальцем в самый конец документа, где мелким-мелким шрифтом было что-то написано. — А здесь сказано, что «в случае досрочного расторжения договора по инициативе арендатора, обеспечительный платеж удерживается арендодателем в качестве компенсации за упущенную выгоду». И этот пункт, увы, перекрывает все остальные. Так что, возвращать вам деньги или нет — это, по сути, остается на усмотрение вашего арендодателя. И никак юридически повлиять на него мы не сможем. Нужно было внимательнее читать то, что подписываете, молодой человек.

Я почувствовал, как у меня внутри все похолодело. Вот же гад! Этот Прохор Захарович! Так меня надуть!

Я был зол на себя, на весь этот дурацкий мир с его идиотскими законами и договорами. Но юрист-то тут был ни при чем. Он просто констатировал факт.

Я поблагодарил его за консультацию и, попрощавшись, поплелся в сторону автобусной остановки. Настроение было испорчено окончательно.

Достал телефон. Куча пропущенных от Вероники. И последнее сообщение: «Ну где же мой герой? Я уже и ужин приготовила, и себя… к ужину тоже. Жду не дождусь!»

Я только вздохнул. Сейчас мне было не до романтики. В голове крутилась только одна мысль: что же теперь делать? И как вернуть свои кровные восемьдесят рублей, чтобы поскорее переехать в новую квартиру?

Автобус, дребезжа на каждой кочке, наконец-то дотащил меня до моей остановки. Я вышел и поплелся в сторону дома, все еще переваривая неприятный разговор с юристом. Настроение было на нуле.

Проходя мимо знакомого ларька с шаурмой, я почувствовал, как желудок снова предательски заурчал. Аромат жареного мяса и специй щекотал ноздри, вызывая острое желание забить на все проблемы и просто поесть.

С другой стороны, денег было в обрез. Нужно было экономить каждую копейку до зарплаты.

И тут я вспомнил. Зарплата! Она же должна была прийти сегодня! Я тут же свернул к единственному в нашем районе банкомату, который сиротливо притулился у стены старой пятиэтажки.

Вставил свою карту. Секунда ожидания, и… Есть! На экране высветилась долгожданная сумма! Двести рублей!

Настроение тут же поползло вверх. Ну что ж, раз такое дело, можно и немного шикануть! Шаурма, я иду к тебе!

Я решительным шагом вернулся к ларьку. За прилавком, как всегда, священнодействовал его бессменный хозяин, Ашот. Увидев меня, он тут же расплылся в своей фирменной белозубой (и немного золотой) улыбке.

— О, Илюха, дорогой, проходи! Давно тебя не было видно! Совсем нас забыл, да?

— Привет, Ашот-джан, — я постарался улыбнуться в ответ, хотя на душе все еще скребли кошки.

— Да некогда было, работа, дела… В общем, бывало и лучше. Сделай мне лучше, как всегда, двойную. С острым соусом. И побольше мяса, ты же знаешь.

— Для тебя, дорогой, ничего не жалко! — Ашот с энтузиазмом принялся за работу, ловко срезая сочные куски мяса с вертела. Но делал он это как-то механически, без своей обычной, бьющей через край, жизнерадостности.

Я заметил, что он выглядит каким-то подавленным.

— Что-то случилось, Ашот? — спросил я. — Ты сам не свой.

Он тяжело вздохнул и, не отрываясь от приготовления шаурмы, тихо сказал:

— Да вот, Илюха, беда у меня. Мариам моя… жена… заболела. Второй день лежит, кашляет, температура высокая.

— Кашляет, говоришь? — я напрягся. — Сильно?

— Очень, — он кивнул. — Так кашляет, что я боюсь, как бы она легкие свои не выплюнула.

Я нахмурился.

— Ашот, ты же понимаешь, что у нас в городе сейчас эпидемия «Стеклянной лихорадки»? Симптомы очень похожи.

— Да понимаю я, Илюха, понимаю, — он с тоской посмотрел на меня. — Потому и боюсь. Слушай, а… посмотри ее, а? Ты же лекарь, ты же разбираешься! Скажи, что с ней! А то мне страшно! Детей же у нас семеро по лавкам, куда я с ними, если Мариам совсем сляжет? Кто за ними смотреть будет?

— Ашот-джан, так ее в больницу везти надо, немедленно! — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно. — Если это «стекляшка», то шутки плохи. Там ей и анализы сделают, и диагноз точный поставят, и лечение назначат.

— В больницу⁈ — Ашот испуганно замахал руками. — Да ты что, Илюха! Какая больница⁈ Как я ее повезу⁈ А детей на кого оставлю? На родителей моих стареньких? Да они сами еле ходят! И потом… ты же знаешь, страховки у нас с ней самый простые, для вида. А вдруг там лечение дорогое понадобится? Откуда у меня такие деньги? Илюха, дорогой, ну посмотри, а? По-братски! Может, там и ничего серьезного нет, просто простуда обычная. Успокой хоть душу! Тут недалеко, два шага всего! Я тебе шаурмы на всю оставшуюся жизнь бесплатно делать буду!

Я посмотрел на его умоляющее лицо, в котором плескалось такое отчаяние, что у меня у самого сердце сжалось. Этот вечно веселый, неунывающий человек сейчас был похож на растерянного ребенка.

Он боялся за жену, за детей, за будущее своей большой семьи. И в этот момент я понял, что не могу ему отказать. Да и мой врачебный инстинкт уже вовсю кричал, что там, у его жены, дело серьезное.

Он протянул мне почти готовую, дымящуюся шаурму, как будто это был последний аргумент. Я только вздохнул.

— Ладно, Ашот, веди, — я махнул рукой. — Посмотрим на твою «простуду».

Мы пошли. По дороге я с огромным удовольствием уплетал шаурму. После целого дня, проведенного на ногах, она казалась мне пищей богов. И, конечно же, была за счет заведения.

Жил Ашот, как оказалось, совсем недалеко, в старом, двухэтажном доме-бараке. Обшарпанные стены, выбитые окна в подъезде, стойкий запах сырости.

В его просторной, хоть и убитой квартире, нас встретила целая орава его детишек и четверо стариков — родители их обоих, которые с тревогой смотрели на меня. Дети тут же с любопытными криками облепили меня со всех сторон, но Ашот строго на них прикрикнул и загнал в другую комнату.

Его жена, Мариам, лежала в отдельной, самой дальней комнате, на старом диване, укрытая до подбородка пестрым одеялом.

Я попросил никого не входить, а сам, натянув на лицо медицинскую маску, которую всегда носил с собой в сумке, вошел внутрь.

Картина там была, мягко говоря, не очень. Мариам была бледной, изможденной, ее губы потрескались от жара, а дыхание было частым и поверхностным. И этот кашель…

Характерный, лающий, «стеклянный».

Не зря я таскаю повсюду свой диагностический набор, привычка из прошлой жизни. Я достал из сумки стетоскоп, привычно вставил оливы в уши и приложил холодную мембрану к ее спине. Прослушал легкие. Затем закрепил на ее пальце датчик пульсоксиметра. Цифры на маленьком экране лишь подтвердили то, что я и так понял. Посмотрел градусник на тумбочке и присвистнул — тридцать девять и восемь. Диагноз был очевиден.

Через пять минут в комнату, не выдержав, заглянул нетерпеливый Ашот.

— Ну что, Илюха? Что с ней? — его голос дрожал от волнения.

Я медленно выпрямился, снял маску и посмотрел на него.

— Ашот, у меня для тебя две новости… — с сожалением начал я.

— Одна хорошая, а другая плохая? — с надеждой перебил меня Ашот.

— Нет, — качнул головой я. — Одна — плохая, а другая — очень плохая…

Глава 8

Ашот побледнел еще сильнее. Его лицо, обычно смуглое, теперь приобрело какой-то нездоровый, сероватый оттенок.

— Не томи, Илюша, говори как есть, — прошептал он, и его голос дрогнул.

Я тяжело вздохнул. Сообщать плохие новости — это всегда неприятно, но в нашей профессии без этого никуда.

— Ашот, плохая новость заключается в том, что у твоей Мариам действительно «Стеклянная лихорадка», — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и уверенно. — Симптомы классические, да и сатурация у нее уже на грани. Это само по себе очень серьезно.

— А очень плохая? — он с ужасом посмотрел на меня.

— Очень плохая новость, Ашот, будет, если мы немедленно ничего не предпримем, — ответил я твердо. — Ее организм не справляется. Высоченная температура, которую не сбить, интоксикация, дыхательная недостаточность… Это не та простуда, которую можно пересидеть дома с чаем и травками. Так что, друг мой, путь у нас с тобой только один — немедленно вызывать скорую и везти ее в больницу. Без вариантов. Там ей окажут необходимую помощь, поставят капельницы, дадут сильнодействующие препараты. Только в условиях стационара у нее есть шанс быстро пойти на поправку.

— В больницу… — повторил он, как в бреду. — Но, Илюха, я же тебе говорил… у нас же ни страховки нормальной, ни денег…

— Ашот, успокойся, — я положил ему руку на плечо. — Сейчас главное — жизнь Мариам. А с остальным мы что-нибудь придумаем. Скорая повезет ее в нашу же больницу, в Центральную. А там я уже постараюсь как-нибудь проконтролировать ситуацию. Так что давай, бери телефон и вызывай. Не теряй времени.

Ашот посмотрел на меня с такой благодарностью, будто я только что подарил ему миллион имперских рублей. Он тут же бросился к телефону и дрожащими пальцами набрал номер скорой помощи.

— Илюша, дорогой, а ты… ты не уходи, пожалуйста, — он повернулся ко мне, когда закончил разговор. — Подожди вместе со мной, а? Мне одному как-то… страшно.

Я кивнул. Конечно, я его не брошу.

Тут из комнаты, где лежала Мариам, донесся ее слабый, хриплый голос:

— Ашот… ты хоть гостя-то чаем напои… Нехорошо…

Ашот тут же засуетился, бросился на кухню, загремел посудой.

Я снова заглянул в комнату к Мариам.

— Вы лежите, лежите, не шевелитесь, — сказал я ей как можно мягче. — Вам сейчас покой нужен.

Температура у нее, судя по градуснику, была тридцать девять и восемь. А судя по пустым пачкам из-под жаропонижающих, которые валялись на тумбочке, сбить ее ничем не удавалось.

— Да ничего, господин лекарь, ничего, — она попыталась улыбнуться, но получилась какая-то жалкая гримаса. — Сейчас мне полегчает… сейчас лекарства подействуют…

— Боюсь, Мариам, в вашем случае обычные жаропонижающие уже не помогут, — отрезал я. — Нужно ждать приезда скорой. Они введут вам более сильные препараты.

— Только не скорая! — она взмолилась, и в ее глазах блеснули слезы. — А как же дети⁈ А родители⁈ С кем я их оставлю⁈

Тут в комнату с чашкой ароматного чая в руках влетел Ашот.

— Мариам, а ну-ка, успокойся! — он строго посмотрел на нее. — Твое здоровье сейчас важнее всего! А с детьми и родителями я сам разберусь! Не пропадем! Ты лучше лекаря слушай, он плохого не посоветует! Он вон, Илюша, какой умный, он все знает! Так что лежи и отдыхай!

Он аккуратно вывел меня на кухню, чтобы не мешать жене.

— Илюха, а точно без скорой никак? — снова взмолился он, когда мы сели за старый, шаткий кухонный стол.

— Точно, Ашот, никак, — я покачал головой. — К тому же, ты ее уже вызвал.

— Да вызвать-то вызвал… — он махнул рукой. — Но, может, можно ей что-нибудь такое дать, чтобы…

— Ашот, пойми, — я перебил его. — Дело серьезное. Я не могу ставить диагноз на коленке и назначать лечение вслепую. Нужны анализы, нужен рентген, нужно полноценное обследование в условиях стационара. Если ты хочешь, чтобы твоя жена поправилась, придется ехать в больницу. И точка.

Ашот тяжело вздохнул и разлил по чашкам горячий, ароматный чай с чабрецом.

Мы сидели и молча пили чай. Ашот сидел напротив, сгорбившись над своей чашкой, и его плечи поникли. Он выглядел постаревшим на десять лет. В его глазах, обычно таких живых и веселых, сейчас застыла серая тоска и страх.

Я догадывался, что его мысли, как и мои, крутятся вокруг одного и того же — вокруг Мариам. Только я пытался разгадать медицинскую загадку, а он, скорее всего, просто боялся за жену.

— Илюха, а ты не думай, что мы всегда так жили, — вдруг нарушил тишину Ашот, как будто прочитав мои мысли. — В тесноте, в бедности…

Я удивленно посмотрел на него.

— А почему у тебя в доме так много народу? — я решил сменить тему, чтобы немного его отвлечь.

— Да это еще немного, дорогой! — он усмехнулся. — Вот у меня скоро еще родня приедет из Армении, пять человек! Вот тогда будет много! А так… у нас в роду так принято. Большие семьи, много детей, старики живут вместе с молодыми, все друг другу помогают. Это наша традиция. Наша сила.

Я про себя подумал, что это все, конечно, хорошо, но вот условия, в которых они жили… Ашот со своей шаурмой, пусть и самой вкусной в городе, явно не мог обеспечить такую ораву всем необходимым.

Ашот, будто снова прочитав мои мысли, вздохнул.

— Да, Илюха, живем мы, прямо скажем, небогато. Но зато честно. У меня, знаешь, много знакомых есть… в разных кругах. И если бы я захотел, я бы мог давно уже жить в большом, красивом доме, ездить на дорогой машине. Но… не хочу я так. Совесть дороже. Лучше я буду честно свою шаурму продавать и спать спокойно, чем потом всю жизнь от своей тени шарахаться.

Я с уважением посмотрел на него. Да, этот человек определенно заслуживал уважения.

— Это правильно, Ашот, — я кивнул. — Я тебя полностью поддерживаю. Только вот… еще и родня скоро приедет. Как же вы все тут поместитесь?

— А что делать, Илюха? — он развел руками. — Как им откажешь? Они же родные. Приедут всего на месяц, на заработки. Им тут хорошую шабашку предложили, на стройке. Они и сами бы рады квартиру снять, да только кто ж им на один месяц сдаст? Да еще и задешево? Нет у нас в городе таких вариантов.

И тут у меня в голове как будто что-то щелкнуло. Месяц… дешево…

— Ашот, — я посмотрел на него. — А насколько «дешево»?

— Ну, не знаю… — он пожал плечами. — В пределах сотки, наверное. Больше они не потянут. А за такие деньги сейчас даже комнату не снимешь.

— А если… за восемьдесят? Только однушку, — аккуратно поинтересовался я.

Ашот удивленно посмотрел на меня.

— За восемьдесят? Однушку? На месяц? Да ты что, Илюха, смеешься? Таких цен в Муроме уже лет сто как нет!

— А вот и есть, — я подмигнул ему. — В общем, слушай сюда, Ашот-джан. У меня есть для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Я как раз съезжаю со своей квартиры. А хозяин мой, гад такой, требует, чтобы я ему еще месяц оплатил, или залог не вернет. Так вот. Давай твоя родня на этот месяц в мою квартиру въедет. За те самые восемьдесят рублей. И им хорошо — жилье на месяц есть, и недорого. И мне хорошо — деньги свои верну. А хозяин… а с хозяином я сам разберусь.

Ашот сначала ошарашенно смотрел на меня, потом его лицо расплылось в счастливой улыбке.

— Илюха, да ты… ты серьезно⁈ — он даже подскочил со стула.

— Абсолютно, — я кивнул.

— Но… а хозяин твой не будет ругаться? — его радость тут же сменилась сомнением. — Это же, наверное, незаконно?

— А это уже мои проблемы, Ашот, — я ободряюще хлопнул его по плечу. — Я все улажу, не переживай. Так что можешь своим звонить, обрадовать. Пусть хоть завтра заезжают. Ключи я им оставлю.

Ашот бросился меня обнимать так, что у меня чуть ребра не треснули.

— Илюха, да ты… да ты не человек, ты золото! Сначала с женой меня выручил, теперь еще и с родней! Да я тебе… я тебе памятник при жизни поставлю! Из самой вкусной шаурмы!

Я с трудом высвободился из медвежьих объятий счастливого Ашота. Памятник из шаурмы — это, конечно, заманчиво, но сейчас нужно было дождаться скорую и убедиться, что с Мариам все будет в порядке.

И мы не успели даже допить свой чай, как из прихожей донесся громкий и на удивление знакомый женский голос:

— Ну где вы там, хозяева? Что у вас тут стряслось? На что жалуемся?

Я усмехнулся. Узнаю этот командный тон из тысячи. Вероника!

Я вышел в коридор. И точно, на пороге стояла она, моя ночная гостья, в своей строгой форме фельдшера скорой помощи, с медицинским чемоданчиком в руках. Увидев меня, она на мгновение замерла, и ее красивые глаза полезли на лоб от удивления.

— Илья⁈ А ты что здесь делаешь⁈

— Привет, Вероника, — я улыбнулся. — Мир тесен, не правда ли? Да вот, зашел к другу на чай, а у него, оказывается, жена заболела. Так что, можно сказать, я здесь по работе.

Я вкратце ввел ее в курс дела: жалобы, симптомы, мои подозрения. Она слушала внимательно, кивая, и ее лицо становилось все серьезнее.

— Понятно, — она кивнула, когда я закончил. — Ну, раз ты ее уже осмотрел, то, в принципе, можно было бы и не смотреть, я тебе доверяю. Но протокол есть протокол. Так что, веди меня к больной.

Вероника быстро и профессионально осмотрела Мариам, подтвердив все мои опасения.

— Да, Ашот, — она повернулась к нему, когда они с санитарами уже укладывали Мариам на носилки. — Дело серьезное. Нужно срочно в больницу. Но не переживайте, мы доставим ее в лучшем виде. И я лично прослежу, чтобы ею занялись самые лучшие лекари.

Ашот только благодарно кивал, вытирая слезы.

На самом выходе, когда я провожал их до двери, Вероника на мгновение задержалась и, наклонившись ко мне, прошептала на ухо так, чтобы никто не слышал:

— А я тебя сегодня вечером все равно жду. У себя. И никаких отговорок. Понял?

От ее горячего дыхания у меня по спине пробежали мурашки.

— Вероника, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более строго. — Давай мы это потом обсудим. Не здесь.

Она только хитро улыбнулась, подмигнула мне и выскользнула за дверь. Да уж, с этой девушкой точно не соскучишься.

* * *

Кабинет Мастера-Целителя Преображенского.

Вениамин Петрович Преображенский сидел в своем просторном, заваленном книгами кабинете и хмуро листал толстый, старинный фолиант по иммунологии и магическим реакциям отторжения.

Хотя, если честно, он не читал, а просто смотрел на страницы, исписанные витиеватым шрифтом. Все, что там было написано, он и так знал назубок. Но эта безумная идея адепта Разумовского все никак не выходила у него из головы.

Иммуносупрессоры! В раннем послеоперационном периоде! Ребенку!

Это же просто нонсенс! Это же противоречит всем канонам и протоколам, которым его учили в академии, и которым он сам следовал всю свою многолетнюю практику!

Подавить иммунитет, когда организм и так ослаблен после тяжелейшей операции, когда ему, наоборот, нужна максимальная стимуляция для заживления и восстановления… Это же просто самоубийство!

Но, с другой стороны, его собственное, консервативное лечение не давало абсолютно никакого эффекта. Мальчику становилось только хуже. «Вита-Реген», дорогущий, мощнейший эликсир, на который возлагали такие надежды, не работал.

А анализы… анализы были все хуже и хуже.

Он был в тупике. В полном, абсолютном тупике. И он, Мастер-Целитель, один из самых опытных торакальных хирургов Империи, не знал, что делать. А какой-то выскочка-адепт, вчерашний студент, приходит и с наглой уверенностью предлагает ему совершенно бредовую, но, черт побери, чем-то подкупающую своей логикой теорию.

Может, он действительно что-то упускает? Может, за этими новыми, молодыми, наглыми и самоуверенными адептами — будущее медицины?

Тут дверь в его кабинет без стука распахнулась, и на пороге появилась взволнованная дежурная медсестра.

— Вениамин Петрович, скорее! Ветрову плохо! Совсем плохо!

Преображенский, не теряя ни секунды, вскочил со своего места и бросился в палату.

Сенька лежал на своей кровати, бледный, как полотно, его губы посинели, а дыхание было частым, поверхностным, почти не слышным. Показатели на мониторе недвусмысленно кричали о надвигающейся катастрофе.

— Что случилось⁈ — рявкнул он на медсестру.

— Я не знаю, Вениамин Петрович! — та испуганно лепетала. — Только что все было нормально, а потом он вдруг начал задыхаться, и…

Преображенский, не слушая ее, склонился над мальчиком. Так, дыхательные пути свободны. Пульс — нитевидный, едва прощупывается. Давление рухнуло. Сатурация — критически низкая.

Острая дыхательная недостаточность на фоне системной воспалительной реакции.

Он тут же начал действовать. Быстро, четко, без лишних слов. Как и подобает Мастеру-Целителю в экстренной ситуации.

— Кислород! Максимальный поток! Адреналин, дексаметазон, эуфиллин — внутривенно, струйно! Готовьте все для интубации! Быстро!

Он приложил свои руки к груди Сеньки, и мощный поток его «Искры», его целительной энергии, хлынул в маленькое, измученное тело.

Он пытался стабилизировать работу сердца, снять спазм с бронхов, заставить легкие дышать. Его собственная мана утекала, как вода сквозь пальцы, но он не обращал на это внимания. Сейчас главным было — вытащить мальчишку с того света.

Через несколько минут, которые показались вечностью, состояние Сеньки немного стабилизировалось. Дыхание стало ровнее, синюшность на губах уменьшилась, показатели на мониторе перестали так угрожающе пищать.

Но Преображенский прекрасно понимал, что это лишь временная передышка. Следующий такой приступ мальчик мог уже не пережить.

И он принял решение. Единственно верное, как ему теперь казалось. Отчаянное, рискованное, но дающее шанс.

Он посмотрел на дежурную медсестру, которая с ужасом и восхищением наблюдала за его действиями.

— Светочка, — его голос был спокоен, но в нем слышалась сталь. — Мне нужен преднизолон. Десять ампул. И поживее.

* * *

Утро. Я шел по направлению к уже знакомому мне серому, казенному зданию городского полицейского управления, где располагался отдел Инквизиции.

Настроение, несмотря на ранний час и пасмурную погоду, у меня было просто превосходное. Еще бы! Сегодня я наконец-то избавлюсь от этих проклятых кандалов, которые так неприятно холодили запястья и, что гораздо хуже, обрубили мою связь с магией и с Фырком.

По пути я с улыбкой вспоминал вчерашний вечер. Хорошо все-таки, что мне удалось по телефону вежливо, но твердо отбиться от настойчивых предложений Вероники немедленно продолжить наши сеансы исцеления у нее дома.

Конечно, соблазн был велик. Очень велик. Но после такого сумасшедшего дня мне действительно нужно было просто отдохнуть, выспаться, привести мысли в порядок.

А то явился бы я сегодня к следователю Мышкину с красными от недосыпа глазами и совершенно затуманенной головой. Не лучший вид для человека, с которого вот-вот должны снять все обвинения.

Так что ночь я провел дома. В своей скромной обители из которой я скоро свалю. И, что самое приятное, в компании Морковки.

Эта рыжая бестия, видимо, нагулявшись вдоволь, вернулась домой как раз в тот момент, когда я уже ложился спать. Сытая, довольная, она даже не притронулась к сухому корму, который я ей насыпал.

Просто запрыгнула ко мне на матрас, свернулась клубком у меня в ногах и тут же умиротворенно замурчала. Кажется, она тоже по мне соскучилась.

Я без проблем прошел в здание полиции, поднялся на второй этаж и постучал в знакомую дверь кабинета следователя Мышкина. Внутри был только он сам.

Сидел за своим столом, что-то сосредоточенно писал, и вид у него был на удивление спокойный и даже какой-то… адекватный, что ли. Никакой маслянистости во взгляде, никакого хитрого прищура.

— А, адепт Разумовский! Илья! Проходите, присаживайтесь, — он кивнул мне на стул. — Очень рад, что все так благополучно для вас завершилось. Я, если честно, с самого начала сомневался в обоснованности этих обвинений.

Он подошел ко мне, достал из кармана какой-то небольшой артефакт, похожий на часовой ключик, и с щелчком открыл замки на моих браслетах. Я с облегчением стянул с запястий холодные, тяжелые обручи.

И тут же почувствовал это. Как будто внутри меня снова включили свет. Привычное, теплое, живительное ощущение «Искры» хлынуло по всему телу, заполняя каждую клеточку. Голова от этого внезапного прилива энергии даже немного закружилась.

Просто круто! Я снова был в строю!

— Господин следователь, — я потер покрасневшие запястья. — А как же так получилось? Что за «новые обстоятельства», о которых вы говорили? И что с заявлением Марины Ветровой?

Мышкин сел на свое место и как-то по-человечески вздохнул.

— Илья, у меня, если честно, есть немного времени, так что могу вам все рассказать. В общем, как вы и предполагали, в показаниях госпожи Ветровой было много нестыковок. Но главное не это. Главное — это результаты тех самых анализов Арсения Ветрова, которые мы отправляли в столичную лабораторию Гильдии.

— И что же там? — я напрягся.

— А ничего, — он развел руками. — Абсолютно ничего. Никаких следов посторонней магии, никаких запрещенных реагентов. Ничего, что могло бы хоть как-то подтвердить ее опасения по поводу вашей нетрадиционной диагностики.

Я про себя усмехнулся. Конечно, ничего. Моя мазь была сделана из самых обычных трав, а моя главная «запрещенная магия» сидела у меня в голове и звалась «опытом».

Про себя я подумал, что это очень странно, что они не нашли у мальчика следов аутоиммунного процесса. Или они просто не там искали? А скорее всего искали, когда действовал «Вита-Реген». Этот препарат, будучи мощным стимулятором, мог временно смазать всю картину, и анализы на его фоне действительно могли быть чистыми. Интересно…

— А что касается самой мамочки… — продолжал тем временем Мышкин, — то, боюсь, тут все гораздо прозаичнее. Мы повидали уже много таких случаев. Отчаяние, страх за ребенка, отсутствие денег на дорогостоящее лечение… Все это толкает людей на самые разные, не всегда обдуманные поступки. Куда им деваться? Куда бежать? Не всегда понятно. Так что я ее, если честно, даже в чем-то понимаю. И рад бы им помочь, да только нечем. Гильдия — организация, мягко говоря, не самая щедрая.

Я удивленно посмотрел на него. Услышать такие слова от представителя этой самой Гильдии было, по меньшей мере, странно.

— А я думал, вы здесь для того, чтобы защищать интересы Гильдии, а не пациентов, — я решил немного его спровоцировать.

Мышкин усмехнулся.

— Не все гильдейцы такие, Илья, не все. Некоторые из нас, представьте себе, пошли на эту службу не ради денег и власти, а для того, чтобы действительно помогать людям. Защищать их от несправедливости, от врачебных ошибок, от произвола чиновников. И, если понадобится, даже от самой Гильдии и ее дурацких правил.

Мой «Сонар», который тут же заработал после снятия браслетов, подсказывал мне по его сердцебиению, что Мышкин не врет. В его словах не было ни капли фальши. Кажется, я нашел себе неожиданного союзника. А это значило, что можно было и ему доверить свою маленькую «карающую миссию».

Я заговорщицки наклонился к нему через стол.

— Корнелий Фомич, — я впервые обратился к нему по имени-отчеству. — Раз уж у нас с вами зашел такой откровенный разговор… у меня есть для вас одна очень ценная информация. Которую, я думаю, вам, как следователю по особо важным делам, стоило бы проверить.

Мышкин тут же заинтересовался.

— Я вас внимательно слушаю, Илья Григорьевич.

И я в двух словах, без лишних эмоций, рассказал ему о Волкове, о Сычеве, о их пьяных откровениях, которые случайно подслушала Кристина. О том, как они хвастались, что это они подставили меня под удар Инквизиции. И о том, как они теперь замышляют новую гадость.

Минут через двадцать я вышел из здания полицейского управления с легким сердцем и чувством глубокого удовлетворения. Мышкин выслушал меня очень внимательно, задал несколько уточняющих вопросов и пообещал немедленно заняться этим делом. Кажется, этим двум «доброжелателям» скоро придется очень несладко.

Я отправил короткое сообщение Шаповалову, что немного задержусь, на что тот, к моему удивлению, вообще ничего не ответил. Не похоже на него.

Обычная тряска в дребезжащем автобусе, знакомый холл больницы, ослепительные улыбки Леночки и Машеньки на стойке регистрации… Все было как всегда. И тут, прямо посреди холла, я снова почувствовал это.

Знакомое, едва уловимое щекотание на плече.

— Ну что, двуногий, соскучился? — раздался у меня в голове ехидный голосок.

— Фырк!

— А ты как думал! — он деловито уселся на свое законное место. — Наша с тобой связь теперь снова крепкая, как рукопожатие кузнеца! Я теперь тебя везде слышу!

Я про себя отметил, что зона его «выхода» действительно расширилась. Раньше он появлялся только в отделении, а теперь — уже в главном холле. Отлично!

— И я тоже рад тебя снова «слышать», двуногий! — кажется, он прочитал мои мысли. — Без твоих гениальных идей и моего чуткого руководства мне было та-а-ак скучно!

Я только усмехнулся. Да, я тоже по нему соскучился.

— Илья! Илья Разумовский! — Леночка и Машенька махали мне руками так, будто я их не слышал.

Я отвлекся от своего внутреннего диалога с Фырком.

— Да, девочки, что-то случилось?

— Вас тут господин лекарь Преображенский искал! — наперебой затараторили они. — Срочно! Сказал, как только появитесь, чтобы сразу к нему!

Преображенский? Срочно? Что еще стряслось? Я напрягся.

И тут я услышал за спиной зычный, требовательный голос:

— Эй, ты! Адепт! Стой!

Я обернулся. У лестницы стояли Марина и Василий Ветровы…

Глава 9

Вид у них был… странный. Растерянный, виноватый, и в то же время какой-то… счастливый, что ли.

Я сначала не понял, что происходит, и инстинктивно напрягся.

— Опаньки, двуногий! А вот и твои «обвинители» пожаловали! — тут же прокомментировал Фырк, который материализовался у меня на плече. — Что-то они сегодня выглядят не так грозно, как в кабинете у Мышкина. Скорее, как два побитых щенка. Интересно, что им от тебя нужно? Может, добавки попросить? Или, наоборот, покаяться?

Я не успел даже сделать шаг в сторону, чтобы обойти их и пойти к Преображенскому, как Василий Ветров вдруг сорвался с места и бросился ко мне. Я инстинктивно сгруппировался, готовый к любому развитию событий — от удара кулаком до попытки меня задушить.

Но Василий, подбежав ко мне, сделал то, чего я никак не ожидал. Он… обнял меня. Крепко, по-мужски, так, что у меня чуть ребра не треснули.

Я ошарашенно замер, не понимая, что происходит.

Тут же к нам подбежала и Марина. Она тоже обняла меня, уткнувшись лицом мне в плечо и беззвучно плача.

— Ну, вот это поворот! — Фырк на моем плече присвистнул от удивления. — Кажется, я что-то пропустил! Вместо мордобоя — обнимашки! Двуногий, ты точно какой-то колдун! Умеешь же ты людей к себе располагать!

Я осторожно отстранил от себя всхлипывающую Марину и с недоумением посмотрел на Василия.

— Василий, Марина, что… что происходит?

— Господин лекарь… Илья… ты… ты снова спас нашего сына! — Василий смотрел на меня с такой благодарностью, что мне даже стало немного неловко. — Мы… на тебя нагоняли напраслину! Думали, что ты ему навредить хочешь… А ты оказался прав! Во всем! Нам все рассказал мастер-целитель Преображенский! Вчера нашему Сеньке стало совсем плохо, он начал задыхаться, мы думали, все, конец… А Вениамин Петрович… он пошел по твоей методике! Дал ему те самые лекарства, которые подавляют иммунитет, и… и Сеньке сразу стало легче! Представляешь⁈ Сразу! Температура спала, он дышать начал нормально! Врачи говорят, что это просто чудо! Твое чудо, Илья!

Я удовлетворенно кивнул. Значит, Преображенский все-таки решился. И моя теория оказалась верной.

— Это не чудо, Василий, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Это просто медицина. И моя работа. Я рад, что смог помочь вашему сыну.

Марина, которая все это время стояла в сторонке и вытирала слезы, после моих слов как-то сжалась и, кажется, не решалась ко мне подойти.

— А главное, Илья, главное! — продолжал тем временем Василий, и его лицо сияло от счастья. — Нам теперь не нужны эти проклятые дорогостоящие эликсиры! Преображенский сказал, что после короткого курса этих… иммуносупрессоров… можно будет вернуться к стандартному, дешевому лечению! И оно будет работать! У нас… у нас теперь есть надежда! Надежда на то, что наш Сенька будет жить! И все это — благодаря тебе!

Я снова кивнул.

— Я очень рад за вас, Василий. Правда. А лучшее, что вы можете сейчас сделать в этой ситуации, — это пойти к следователю Мышкину и честно рассказать ему о том, кто именно подтолкнул вас к мысли написать на меня то заявление.

Марина, услышав мои слова, прижала ладонь ко рту и испуганно посмотрела на меня.

— Вы… вы все знаете? — прошептала она.

— Конечно, знаю, — я посмотрел на нее беззлобно, с пониманием. — Марина, я вас не виню. Я понимаю, что вы были вынуждены так поступить из-за Сеньки. На что только не пойдешь ради своего ребенка. Но, как видите, я уже без кандалов. Все обвинения с меня сняты, потому что я ни в чем не был виноват. Более того, я, как оказалось, снова вылечил вашего сына. И теперь пришло время восстановить справедливость. Для всех нас. Так что теперь дело за вами.

С этими словами я развернулся и, оставив их обоих в легком недоумении, направился к лифту. Леночка и Машенька на стойке регистрации провожали меня с открытыми ртами.

Фырк, который все это время сидел смирно, теперь летел рядом со мной, тараторя на ухо свои едкие комментарии.

— Ну ты даешь, двуногий! Просто мастер драмы! Так их всех уделал! И этих Ветровых, и девчонок на ресепшене зацепило! А главное, мы теперь снова вместе! И можем появляться где угодно! Ну, в смысле, в пределах разумного, конечно… Но это уже кое-что!

Я зашел в лифт. Он был полон, но я едва заметно покачивал головой, как будто слушал музыку в наушниках, чтобы со стороны мое общение с Фырком не выглядело совсем уж странно.

— Мы-то, Фырк, может, и будем теперь вместе, — мысленно ответил я ему. — Но я так и не докопаюсь до твоей истинной сущности, пока ты будешь от меня все скрывать. Но ничего, я еще буду работать над этим. Рано или поздно ты мне все расскажешь.

— Ой, жду не дождусь, двуногий, когда ты до меня докопаешься! — хихикнул Фырк. — Боюсь только, твоего умишка на это не хватит!

С этими мыслями мы доехали до пятого этажа. Я быстро переоделся в свою рабочую форму и вошел в ординаторскую. Там уже сидели все наши хомяки, которые как я понял, уже успели вернуться с утреннего обхода. Я поздоровался со всеми.

Шаповалов, увлеченный какой-то писаниной на своем компьютере, даже не обратил на меня внимания. А вот хомяки… Хомяки были в своем репертуаре. Белочка-Борисова одарила меня таким ледяным взглядом, что я чуть не покрылся инеем. Боюсь-боюсь уже.

Пончик-Величко испуганно втянул голову в плечи и сделал вид, что очень увлечен изучением потолка. А Суслик-Фролов даже не удостоил меня взглядом.

Ну что ж, дружелюбная у нас тут компания, ничего не скажешь.

Тут Борисова, видимо, решив, что молчание — не ее конек, отпустила в мою сторону едкую шпильку:

— Ну что, Разумовский, как тебе там, в «первичке»? Всех вылечил? Все получается?

Ее голос сочился ядом.

— Не твое дело, Борисова, — я спокойно посмотрел на нее. — Но, могу тебя обрадовать, пациентов там хватает. Так что, если тебе здесь, в хирургии, скучно, и ты не знаешь, чем себя занять, кроме как отпускать колкости, можешь сходить туда, помочь. Лишние руки там точно не помешают.

Пончик от ужаса даже поперхнулся своим кофе.

— Ой, нет, только не «первичка»! — пролепетал он. — Там же… там же столько работы!

— Да ладно тебе, Илья, что там делать-то? — подначил Суслик, который, видимо, решил поддержать свою «боевую подругу». — Сиди себе, сопли вытирай да больничные выписывай. Не работа, а курорт.

— Ну так сходил бы и посмотрел, что там делать, Фролов, — я усмехнулся. — Поверь, пациенты там такие же, как и здесь. И помощи они ждут не меньше. А может, даже и больше.

— Нет уж, увольте, — Борисова снисходительно хмыкнула. — В хирургии лучше. Элита, так сказать. А в первичке пускай всякие там… санитары и адепты отбывают свое наказание. В принципе, тем, кто и без году неделя после скорой проработал, тому как раз и положено для начала «первичку» пройти. Для общего развития.

Тут в наш увлекательный диалог неожиданно вмешался Шаповалов, который, оказывается, все это время внимательно слушал нашу перепалку.

— А что это у нас Борисова такой элитной себя возомнила, а? — он оторвался от своего компьютера и строго посмотрел на нее. — Раз уж тебе, Алина, так не нравится «первичка», и ты считаешь, что там работают одни только «санитары и адепты», значит, сегодня ты составишь компанию Разумовскому. Поможешь ему там, раз уж он один не справляется. А заодно и «общего развития» наберешься. Полезно будет.

Слова Шаповалова прозвучали, как приговор. Белочка-Борисова, которая еще секунду назад смотрела на меня с таким высокомерием, теперь уставилась на своего шефа с открытым ртом.

Вид у нее был такой, будто ей только что предложили добровольно отправиться на каторгу в Сибирь.

— Как это «составлю компанию»⁈ — она возмущенно всплеснула руками. — Игорь Степанович, я же ординатор хирургического отделения! А не какой-нибудь там терапевт из поликлиники! Мое место здесь, в операционной! А не в этом… рассаднике заразы!

— А я смотрю, Борисова, ты у нас совсем уже корону нацепила? — Шаповалов смерил ее ледяным взглядом. — Значит, Разумовскому, по-твоему, там самое место, а тебе, такой «элитной», — нет? Я сказал, пойдешь и поможешь! И это не обсуждается!

— Но, Игорь Степанович! — тут же встрял Суслик-Фролов, который, видимо, решил выступить в роли благородного рыцаря и защитить свою даму сердца. — Алина же… она же… умная!

— А ты, Фролов, я смотрю, самый смелый? — Шаповалов перевел свой испепеляющий взгляд на него. — Раз такой умный и за всех тут решаешь, значит, и поработать за всех сможешь! Останешься сегодня на ночное дежурство! Вместо Величко. А то что-то ты у меня совсем от рук отбился.

Суслик тут же сник и испуганно втянул голову в плечи. Кажется, его рыцарский порыв быстро угас.

Я стоял в сторонке и с трудом сдерживал улыбку. Ну, Шаповалов, ну, дает!

Одним махом и Белочку на место поставил, и Суслика наказал. Красиво, ничего не скажешь.

Я, конечно, не злорадствовал открыто, но внутренне испытывал глубокое удовлетворение. Давно пора было сбить с этой парочки их спесь.

— Ох, как он их, а, двуногий⁈ — Фырк на моем плече просто пищал от восторга. — Прямо как лев, рыкнул на двух наглых хомяков! Я в восхищении! Твой Шаповалов, оказывается, не такой уж и безнадежный! Может, из него еще и получится нормальный начальник!

Шаповалов, тем временем, продолжал свой разнос.

— Совсем уже охренели! — он стукнул кулаком по столу. — Один заступается, другая нос воротит! Работать никто не хочет! Я вам тут устрою!

Тут его взгляд упал на меня, и он заметил мою едва сдерживаемую усмешку.

— А ты чего лыбишься, Разумовский? — он грозно нахмурил брови. — Думаешь, самый умный тут?

— Никак нет, Игорь Степанович, — я пожал плечами, делая самое невинное лицо. — Просто восхищаюсь вашими педагогическими талантами. А что касается работы… меня тут, вообще-то, Мастер-Целитель Преображенский к себе звал. Срочно. По поводу пациента Ветрова.

Шаповалов только отмахнулся.

— Подождет твой Преображенский до вечера со своим Ветровым! — отрезал он. — У него там ничего срочного, мы с ним уже разговаривали на этот счет. А вот пациенты в «первичке» ждать не могут. Так что марш работать! И чтобы без фокусов!

Я уже собирался было развернуться и пойти выполнять приказ, как вдруг «Пончик»-Величко, который до этого сидел тише воды, ниже травы, неожиданно подал голос:

— Игорь Степанович… а… а у Разумовского… у него же… кандалов нет!

Все, как по команде, уставились на мои запястья.

В ординаторской повисла тишина. Шаповалов несколько секунд молча смотрел на мои руки, потом его лицо медленно расплылось в широкой, довольной улыбке.

— А вот это, Разумовский, — он с каким-то новым, почти дружелюбным выражением посмотрел на меня, — а вот это в корне меняет дело! Это просто замечательная новость!

Я удивленно посмотрел на него. Не ожидал такой бурной радости.

— Я же вам сообщение отправил, что задерживаюсь из-за них, — аккуратно намекнул ему я.

— Я думал там на тебя вторые оденут, — улыбался во все тридцать два Шаповалов. — А их ишь ты сняли!

— Так что, Игорь Степанович, — я решил воспользоваться моментом, — может, тогда и «первичка» отменяется? И я все-таки смогу вернуться к своим прямым обязанностям в хирургии?

— Нет уж, Разумовский, нет уж, — Шаповалов хитро усмехнулся. — Наказание есть наказание. И его никто не отменял. Тем боле ты «первичку» не за кандалы отбываешь, а за Захарову. Так что туда ты все равно пойдешь. Но… — он сделал многозначительную паузу, — … теперь в твоем наказании будут некоторые… нюансы. Очень интересные нюансы. О которых я сообщу тебе чуть позже. А сейчас — иди. И ты, Борисова, — он строго посмотрел на Белочку, — тоже с ним. Марш оба! Чтобы через пять минут были на месте!

Я вышел из ординаторской в некотором недоумении. Что еще за «нюансы»? И почему Шаповалов так обрадовался снятию с меня браслетов?

Но одно я понял точно. Раз уж он так отреагировал, значит, путь в операционную для меня снова открыт. Или, по крайней мере, будет открыт в самое ближайшее время. А это главное.

Значит, моя новая цель — максимально эффективно использовать это время в «первичке». Наработать себе базу пациентов. Поставить как можно больше точных диагнозов.

И найти какой-то способ обойти это дурацкое правило про полгода обязательного стажа для получения ранга Подмастерья. Раз уж я теперь снова в игре, нужно действовать быстро и решительно.

Борисова шла за мной.

Она молчала, поджав губы и глядя куда-то в стену. Вид у нее был такой, будто она только что проглотила целую жабу. Я тоже не спешил начинать разговор.

О чем говорить с человеком, который еще пять минут назад мечтал, чтобы ты сгнил среди первичных пациентов, а теперь вынужден тащиться с тобой в самый ад этой больницы?

Мы молча ехали в лифте. Тишину нарушало только недовольное сопение моей спутницы и ехидное хихиканье Фырка у меня в голове.

— Ну что, двуногий, нравится тебе твоя новая напарница? — он явно наслаждался моментом. — Какая грозно-молчаливая! Прямо валькирия в белом халате! А ведь, по идее, должна радоваться. Ее же отправляют лечить людей, спасать жизни! А она нос воротит, как будто ее на каторгу сослали! Странные вы, лекари!

Я мысленно с ним согласился. Уж больно кислое было у Белочки лицо для человека, идущего исполнять свой врачебный долг.

— Кстати, Фырк, — я решил сменить тему. — Можешь радоваться. Теперь ты можешь носиться по всей больнице, а не только по хирургическому отделению. Простора для твоих шпионских игр стало гораздо больше.

— А то! — тут же оживился он. — У меня теперь снова полная свобода! Как и раньше, когда ты был в силе! Могу летать, куда захочу, подслушивать, кого захочу, и издеваться над кем захочу! Красота!

Ага, так я и думал. Уровень свободы и, возможно, силы Фырка напрямую зависел от уровня моей собственной «Искры». Чем сильнее буду я, тем сильнее и, что немаловажно, послушнее будет и он.

Интересная зависимость. Надо будет ее как следует изучить.

— Раз уж ты теперь снова в строю, — я решил не терять времени даром, — есть у меня для тебя одно небольшое, но очень важное задание. Найди мне, пожалуйста, пациентку по имени Мариам. Фамилия Аракелян. Ее должны были вчера вечером госпитализировать с подозрением на «Стеклянную лихорадку». Она жена моего знакомого, Ашота. Узнай, в каком она отделении, как у нее дела и, если получится, посмотри, что там с ней на самом деле. У меня есть подозрение, что там не все так просто. Справишься?

— Конечно, справлюсь, двуногий! — Фырк потер свои маленькие пушистые лапки. — Найду твою Мариам в два счета! Агент Ноль-Ноль-Фырк снова в деле!

И он, хихикнув на прощание, растворился в воздухе.

Мы вошли в «чистую зону» — небольшой предбанник, где персонал облачался в защитное снаряжение. Молча взяли с полки свои комбинезоны и начали переодеваться. Неудобная, душная ткань, запотевающие очки, магический респиратор, натирающий нос, — вся эта процедура уже успела мне осточертеть.

В тот момент, когда я застегивал молнию на своем костюме, дверь в чистую зону открылась, и внутрь вошел Слава. Он тоже сегодня был на усилении в «первичке».

— О, Илья, привет! Ты тоже попозже сегодня? — он бодро кивнул мне, начиная свое собственное облачение в скафандр. Затем его взгляд скользнул по Алине, он настороженно смерил ее глазами и снова повернулся ко мне, понизив голос. — Ну что? Как сходил? Сняли с тебя эти железяки?

Он кивнул на мои запястья. Я инстинктивно потер их, хотя браслетов там уже не было.

— Да, Слав, сняли, — я не смог сдержать улыбки. — Сказали, случилось недоразумение.

— Отлично! — Слава искренне обрадовался, его лицо просияло. — Я же говорил! Слушай, ну раз такое дело, это же надо обмыть! Обязательно! Тогда сегодня вечером пьем пиво? Как договаривались! С меня — место, с тебя — компания!

— Не знаю, Слав, как получится, — я пожал плечами, вспомнив про Мариам. — День обещает быть тяжелым.

— Ну, ты смотри, — не обиделся он, натягивая перчатки. — Если что, я готов. Маякуй.

Он подмигнул мне и направился в свой кабинет. Я же, натянув маску, двинулся в свой, где за столом, как я и предполагал, меня уже ждала моя «любимая» медсестра, Валентина Петровна Зазулина.

И, конечно же, пила чай с баранками, разложив на столе целый натюрморт из варенья, сахара и конфет. Кабинет при этом выглядел так, будто в нем взорвалась мусорная корзина.

— Валентина Петровна, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно, но с металлическими нотками. — Я, конечно, все понимаю, чаепитие — это святое. Но, может, вы все-таки для начала приведете в порядок свое рабочее место? А то здесь, знаете ли, не очень-то стерильно. Да и пациентам, я думаю, не слишком приятно будет смотреть на ваши баранки и крошки.

Она смерила меня презрительным взглядом и отхлебнула чай.

— А я тебе что, уборщица, что ли? — огрызнулась она. — Мое дело — бумажки заполнять да температуру мерить. А убирать за собой ты и сам можешь. Не маленький.

— Я-то могу, Валентина Петровна, — я подошел к ее столу и одним движением смахнул все ее «богатство» в мусорное ведро. — Но, боюсь, если вы и дальше будете так относиться к своим обязанностям, то вам придется искать себе другое место для чаепитий. Например, на бирже труда. Я вас понятно предупредил?

Зазулина побагровела от злости и открыла было рот, чтобы высказать мне все, что она думает, но тут в кабинет вошла Борисова. Увидев эту сцену и перепуганное лицо старшей медсестры, она прыснула от смеха.

— Так, Борисова, — я повернулся к ней. — Раз уж ты здесь, сходи к заведующей Ульяновой. Скажи, что нам для ускорения процесса нужен еще один кабинет и еще одна медсестра. Будем принимать параллельно, в четыре руки. Так будет быстрее.

— Еще чего! — фыркнула она. — Сам иди! Я тебе не девочка на побегушках!

— Борисова, — я посмотрел на нее в упор. — Ты хочешь весь день провести в этом аду, принимая по одному пациенту в час? Или ты хочешь, чтобы мы разгребли этот завал как можно быстрее и вернулись в нашу родную хирургию? Выбор за тобой.

Она немного подумала, потом, недовольно поджав губы, все-таки пошла выполнять, что ей было сказано. Кажется, перспектива провести здесь целый день ее не слишком радовала.

Я вызвал первого пациента. Мужчина лет сорока, жаловался на тошноту, рвоту, боли в животе. Классическая картина пищевого отравления. Никакой «стекляшки». Я быстро его осмотрел, назначил лечение, выписал больничный.

В этот момент в кабинет вернулась Борисова. Вид у нее был на удивление довольный.

— Ну что, Разумовский, не повезло тебе, — она с ехидной ухмылкой посмотрела на меня. — Ульянова сказала, что свободных медсестер в поликлинике нет. Совсем. А я принимать пациентов в одиночку не намерена. Без медсестры. А Ульянова их взять ниоткуда не может и если Шаповалов такой умный, пускай сам сюда идет и разгребает этот бардак! Так что, хочешь ты того или нет, а придется тебе терпеть мое общество.

Я мысленно усмехнулся. Так я и думал. Эта хитрая Белочка просто закатила там, у Ульяновой, истерику, пожаловалась на то, что ее, бедную, заставляют работать в таких ужасных условиях, да еще и без медсестры.

А добродушная Мария Демидовна, чтобы не связываться со скандальной ординаторшей, просто пошла у нее на поводу и отправила ее обратно ко мне. Ну что ж, сама напросилась.

— Ладно, Борисова, оставайся, — я со злостью махнул рукой. — Только не мешайся под ногами. Следующий!

В кабинет вошел еще один мужчина, на этот раз с явными признаками «Стеклянной лихорадки». Я быстро его осмотрел.

— Так, у вас «стекляшка», вторая стадия, — я начал диктовать Зазулиной назначения. — Антибиотики, противовирусные, жаропонижающие…

— Постойте! — тут же встряла Борисова, которая с интересом наблюдала за моим осмотром. — А почему вы так уверены, что это «стекляшка»? У него же нет характерной сыпи! А кашель может быть и от обычного бронхита! Я считаю, что это сильнейшее воспаление легких, и нужно сначала провести полное обследование — рентген, анализы, КТ! А уже потом назначать лечение!

Пациент посмотрел на меня, моментально бледнея под цвет больничной простыни. Я посмотрел на нее, как на умалишенную.

Так, началось… Веселое время нарисовывается. С этой «помощницей» я тут, похоже, до ночи не разгребусь. С этим надо было что-то срочно делать.

Глава 10

Я посмотрел на Борисову, как на какой-то редкий и очень наглый экземпляр ископаемого.

Она что, серьезно? Устраивать мне тут консилиум по поводу каждого чиха? Да еще и в присутствии пациента?

Ну, нет, так дело точно не пойдет. С этим нужно было что-то срочно делать, иначе мы тут до ночи будем одного больного принимать.

— Борисова, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно, но с отчетливыми стальными нотками. — У пациента классическая картина «Стеклянной лихорадки», неосложненная форма. Сыпь не всегда является обязательным симптомом, особенно на ранних стадиях. А его кашель, хрипы в легких и общая интоксикация не оставляют никаких сомнений в диагнозе. Дополнительные обследования в данном случае — это пустая трата времени, денег больницы и, что самое главное, лишние мучения для самого пациента, которому сейчас нужен покой и адекватное лечение, а не беготня по кабинетам.

Но «Белочка», похоже, решила идти до конца.

— Нет, нет, нет, так дело не пойдет, Разумовский! — она упрямо мотнула своим белесым хвостом под шапочкой. — Мы не можем ставить такой серьезный диагноз, основываясь только на твоем опыте! А вдруг это действительно какое-то атипичное воспаление легких? Или, может, у него там вообще опухоль, которая маскируется под «стекляшку»? Мы обязаны провести полное обследование, чтобы исключить все возможные варианты! Это же основы медицины!

Пациент, который до этого с интересом слушал нашу перепалку, тут же напрягся. Опухоль! Вот уж нашла, чем напугать бедного мужика!

— Господин лекарь, — он с тревогой посмотрел на Борисову, а потом на меня. — А может, она права? Может, действительно, лучше провериться? А то мало ли что…

Я мысленно выругался. Ну, конечно! Посеять панику в душе пациента — это же так просто! Особенно когда он и так напуган своим состоянием.

— Хорошо, Борисова, — я смерил ее ледяным взглядом. — Раз уж ты такая умная и так заботишься о здоровье пациента, то бери его и веди на полное обследование. На КТ, на анализы, на сканирование… Куда хочешь. Только чтобы через час вы были здесь. И с готовыми результатами. И если там не окажется ничего, кроме банальной «стекляшки», то я лично доложу Игорю Степановичу о твоей излишней инициативности. И о том, как ты бессмысленно тратишь ресурсы больницы и время своих коллег. Понятно?

Борисова на мгновение стушевалась, но потом, видимо, решив, что отступать уже поздно, победно улыбнулась.

— Конечно, понятно, Разумовский! — она тут же подскочила к пациенту. — Пойдемте, уважаемый, я лично вами займусь! Мы вас сейчас по полной программе проверим!

И она с гордым видом вывела ошарашенного пациента из кабинета.

Когда за ними закрылась дверь, я не выдержал и со всей дури стукнул кулаком по столу. Валентина Петровна, которая до этого с интересом наблюдала за нашей сценой, испуганно вздрогнула и чуть не подавилась своей баранкой, которую украдкой откусила. Но я-то видел.

Черт! Ну что за дура! Вместо того чтобы помогать, она только палки в колеса вставляет!

И ведь главное — не поспоришь! С формальной точки зрения она права. Полное обследование, исключение всех возможных диагнозов… все по протоколу. Только вот протоколы пишутся для стандартных ситуаций, а не для массовых эпидемий, когда нужно действовать быстро и решительно!

Злость, однако, быстро сменилась прагматизмом. Ну и черт с ней, с этой Борисовой. Пусть себе бегает по кабинетам, раз ей так хочется. По крайней мере, она не будет мне мешаться под ногами и отвлекать от работы. А это уже плюс. Да и пациенту от лишнего обследования хуже не станет. Только время потеряет.

Я продолжил прием. Пациенты шли и шли. «Стекляшка», простуда, бронхит, снова «стекляшка»… Конвейер, от которого к середине дня начинала кружиться голова.

И тут, среди этого потока кашляющих и температурящих, ко мне в кабинет зашла молоденькая девушка лет восемнадцати. Бледная, с темными кругами под глазами.

— Здравствуйте, господин лекарь, — она робко присела на стул. — У меня тут… что-то странное.

— И что же? — я с интересом посмотрел на нее.

— Да вот… слабость какая-то постоянная, тошнит, голова кружится… И запахи… я их как-то по-другому стала чувствовать. Все кажется таким резким, неприятным…

Я внимательно ее осмотрел. Температуры нет, кашля тоже. На «стекляшку» не похоже. Я задал ей еще пару наводящих вопросов, в том числе и один, самый главный, который почему-то не задал ей ни один из предыдущих врачей, к которым она обращалась.

— А скажите, милочка, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более деликатно. — А с месячными у вас как? Задержки не было?

Девушка густо покраснела и опустила глаза.

— Была… — прошептала она. — Уже вторую неделю…

— Ну что ж, — я улыбнулся. — Поздравляю вас, милочка. Вы, похоже, скоро станете мамой. У вас не «что-то странное», а обычный токсикоз первой половины беременности.

Она удивленно посмотрела на меня, потом на свой живот, потом снова на меня. В ее глазах стояли слезы, но на этот раз это были слезы счастья.

В этот самый момент в кабинет, как победительница, вплыла Алина Борисова. Вид у нее был на удивление довольный. Она молча села за свой стол и с победной ухмылкой уставилась на меня.

— Ну что, Борисова, как успехи? — я невозмутимо посмотрел на нее. — Нашла у пациента опухоль? Или, может, инопланетного паразита?

Она фыркнула.

— Очень смешно, Разумовский. Меня Игорь Степанович перехватил, когда я его на КТ вела.

— Надо же, какое совпадение, — я усмехнулся. — И что же он сказал, наш многоуважаемый шеф?

— А то и сказал, — она пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более безразлично. — Быстро осмотрел пациента, сказал, что ты был прав, и что это действительно неосложненная «стекляшка», и отпустил его домой. А мне велел возвращаться к тебе и… помогать.

Я мысленно рассмеялся. Ну, Шаповалов, ну, хитрец! Значит, все-таки держит ситуацию под контролем. И не позволяет своим хомякам слишком уж заигрываться в «умных диагностов».

Борисова, однако, сдаваться не собиралась. Она осталась в кабинете и теперь пыталась мешать мне работать, отпуская едкие комментарии по поводу каждого моего диагноза и назначения.

Но я не обращал на нее никакого внимания. Собака лает — караван идет. А мой «караван» из пациентов двигался быстро и уверенно, несмотря на все ее попытки его затормозить.

Я продолжал свой прием. Борисова сидела в углу и недовольно сопела, как ежик, которого лишили любимого яблока. Но я не обращал на нее никакого внимания.

И тут, прямо посреди моего очередного осмотра, на плече материализовался Фырк. Вид у него был какой-то… растерянный.

— Двуногий, я ее нашел, — прошептал он мне на ухо.

Я быстро закончил с пациентом, выписал ему необходимые назначения и, отправив его восвояси, мысленно обратился к своему фамильяру.

— Ну, докладывай, агент Ноль-Ноль-Фырк. Как там наша Мариам?

— Плохо, двуногий, очень плохо, — Фырк виновато опустил свою пушистую голову. — Лежит в терапии, на третьем этаже, палата триста четырнадцать. Выглядит… ну, прямо скажем, не очень. Бледная, слабая, дышит тяжело.

— А что с диагнозом? — я напрягся. — Ты ее просветил, как я просил?

— Просветил, двуногий, просветил, — тяжело вздохнул Фырк, и его обычно ехидный голосок сейчас звучал непривычно серьезно. — И новости у меня паршивые. Там действительно «стекляшка». Легкие все в этих мерцающих кристаллах. Но дело в том, что ей становится хуже. Прямо на глазах.

Он выглядел таким расстроенным своей неудачей, что мне даже стало его немного жаль.

— Ладно, Фырк, не переживай, — я постарался его успокоить. — Ты и так сделал все, что мог. Главное, мы теперь знаем, где она. А с остальным я как-нибудь сам разберусь.

Я погрузился в свои мысли. Так, значит, у Мариам все-таки «стекляшка». Но что-то же в ее состоянии меня насторожило? Что-то нетипичное…

Тут я почувствовал, как кто-то настойчиво щелкает пальцами у меня перед самым носом.

— Эй, Разумовский, ты здесь? — голос Борисовой вывел меня из задумчивости. — Или ты решил впасть в медитативный транс прямо на рабочем месте? У нас тут, вообще-то, пациенты ждут!

Я посмотрел на нее. На ее самодовольное, немного высокомерное лицо. И тут у меня в голове родился план. Коварный, немного жестокий, но, как мне показалось, очень справедливый.

Вот как можно было наказать эту наглую Белочку за все ее выходки. И заодно — немного разгрузить себя и спокойно заняться своими делами.

Я резко встал из-за стола.

— Алина, — я впервые обратился к ней по имени, и она даже немного опешила. — Ты совершенно права. Пациенты ждать не могут. Но у меня, к сожалению, появились неотложные дела в другом отделении. Так что, боюсь, тебе придется немного поработать вместо меня.

— Что⁈ — она возмущенно вскочила со своего стула. — Какое еще «поработать»⁈ Я тебе не…

— А я как раз хотела сказать, что пора бы уже и пообедать! — тут же встряла в наш разговор Валентина Петровна Зазулина, которая, видимо, решила, что настал ее звездный час.

В этот самый момент в кабинет, как по заказу, заглянул очередной кашляющий пациент.

— Борисова, — я посмотрел на нее в упор. — Я здесь один, безвылазно, принимал пациентов почти три часа, пока ты бегала по этажам и наблюдала за моей работой. Теперь твоя очередь. Нас здесь двое лекарей. Значит, и работать мы должны по очереди. Или ты считаешь иначе?

Я демонстративно взял со стола историю болезни нового пациента и протянул ее ошарашенной Белочке.

— Вот, принимай. А я пока отлучусь. Думаю, ты справишься. Ты же у нас почти хирург, а не какой-нибудь там терапевт из поликлиники.

— Я… я не буду принимать пациентов! — она упрямо скрестила руки на груди. — Моя задача — только наблюдать за твоей работой! И вообще, у меня нет медсестры!

— А Валентина Петровна на что? — я кивнул на Зазулину, которая с интересом наблюдала за нашей перепалкой. — Она тебе поможет. А что касается наблюдения… насколько я помню, Игорь Степанович велел тебе «всячески мне помогать» и «набираться общего развития». Вот и набирайся. Лучшей практики, чем в «первичке», тебе не найти.

Я оставил ее с открытым ртом и разъяренной Зазулиной, и быстро вышел из кабинета.

Она догнала меня уже в коридоре.

— Разумовский, стой! — она схватила меня за локоть. — Ты что себе позволяешь⁈ Я сейчас же пойду и пожалуюсь на тебя Шаповалову!

Я только отмахнулся.

— Да жалуйся кому хочешь, Борисова. Хоть самому Императору. У меня сейчас дела поважнее твоих истерик.

— Ай да двуногий, ай да молодец! — Фырк на моем плече просто пищал от восторга. — Так ее уел! Так на место поставил! Прямо бальзам на мою пушистую душу!

Я обвел рукой холл, где все еще сидели и ждали своей очереди человек двадцать пациентов.

— И вот еще что, Алина, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Если ты сейчас устроишь скандал и откажешься принимать этих людей, я не думаю, что они будут в восторге. А я им всем обязательно скажу, что прием прекратился по твоей вине. Потому что ты, видите ли, слишком «элитная» для такой работы. И что я просто отошел на небольшой перерыв. Точно так же, как ты только что «бегала в туалет» на полчаса. Думаю, они найдут, что тебе на это ответить.

Борисова побагровела от злости. Она топнула ногой, как маленький, обиженный ребенок.

— Это… это нечестно, Разумовский!

— А жизнь, Алина, вообще штука нечестная, — я усмехнулся, высвободил свою руку и, не оборачиваясь, пошел по коридору, оставив ее одну, посреди толпы кашляющих и недовольных пациентов.

Кажется, «общее развитие» ей сегодня было обеспечено.

Я зашел в «чистую зону» и с огромным облегчением стянул с себя этот дурацкий защитный костюм. Тело, наконец-то, смогло вздохнуть свободно.

Вызвал лифт и, пока ждал его, подумал, что неплохо было бы все-таки заскочить в столовую и чего-нибудь перекусить. Желудок, после завтрака, уже снова начинал подавать жалобные сигналы.

Но беспокойство о Мариам, жене Ашота, было сильнее. Фырк сказал, что она лежит в терапии, на третьем этаже. И что выглядит она не очень. Нужно было срочно ее проведать. Обед мог и подождать.

Лифт приехал, и я поднялся на третий этаж. Терапевтическое отделение. Здесь было на удивление тихо и спокойно. Коридоры были почти пусты, только изредка пробегали мимо молчаливые медсестры.

Я нашел нужную палату — номер триста четырнадцать. Дверь была приоткрыта. Я осторожно заглянул внутрь. На одной из коек, у окна, действительно лежала Мариам. Она спала, но дыхание ее было тяжелым и прерывистым. А рядом с ее постелью, полубоком ко мне, стоял какой-то лекарь и внимательно изучал ее историю болезни.

Это был мужчина лет тридцати пяти, довольно крепкого телосложения, но уже с намечающимся «озером надежды» на макушке, как говаривал один мой старый знакомый. На его халате красовался бейджик Целителя третьего класса. Неплохо для его возраста. А вот имя разглядеть не удалось.

Я тихонько вошел в палату.

— Здравствуйте, коллега, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более дружелюбно. — Простите, что отвлекаю.

Он медленно обернулся и смерил меня холодным, неприязненным взглядом.

— Здравствуйте, — сухо бросил он, даже не пытаясь улыбнуться.

— Я адепт Разумовский, из хирургического отделения, — представился я. — А эта пациентка, Мариам, — жена моего хорошего знакомого. Я вчера ее осматривал на дому и, собственно, вызвал ей скорую. Не могли бы вы мне позволить взглянуть на ее анализы? Я немного за нее беспокоюсь.

Он молча выслушал меня, потом его губы скривились в презрительной усмешке.

— Нет, — отрезал он.

Я удивленно приподнял бровь.

— Простите?

— Я сказал — нет, адепт, — он с нажимом произнес последнее слово. — Посторонним вход в палату к тяжелым больным воспрещен. А вам, как я погляжу, здесь и вовсе делать нечего.

Я почувствовал, как внутри закипает злость. Что еще за наглость?

— Я не посторонний, а лекарь этой больницы, — я постарался сохранить спокойствие. — И я имею полное право…

— Вы имеете полное право, адепт, — он перебил меня, — отправиться обратно в свое отделение и не мешать работать старшим по рангу. А если у вас есть какие-то вопросы по поводу состояния этой пациентки, вы можете задать их ее лечащему врачу. В установленном порядке. А теперь, будьте добры, выйдите из палаты.

Он повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен. Но я не собирался так просто сдаваться.

— Послушайте, коллега…

— Выйдем, поговорим, — он снова резко обернулся, и в его глазах я увидел такую неприкрытую враждебность, что даже немного опешил.

Мы молча шли по коридору. Я — пытаясь понять, что это за цирк, и чем я так не угодил этому напыщенному индюку. Он — с таким видом, будто вел меня на казнь. Мы завернули за угол, в какой-то пустынный закуток с цветами в горшках на подоконнике.

— Двуногий, мне это не нравится, — Фырк, который до этого сидел смирно у меня на плече, вдруг встревоженно зашевелился. — Что-то с этим парнем не так. Я его знаю, это Виталий Прилипало, тот самый, что главврачу кофе носит. Только он обычно такой… э-э-э… услужливый, как лакей. Вечно всем улыбается, со всеми здоровается. А сейчас он злой, как черт! И смотрит на тебя так, будто ты у него последнюю конфету отнял! Странно все это!

Я мысленно с ним согласился. Поведение этого Прилипало было действительно очень странным.

Едва мы остановились у окна, как он тут же набросился на меня с обвинениями.

— Ты что себе позволяешь, Разумовский⁈ — он почти шипел от злости. — Ты кто такой вообще, чтобы свой нос совать, куда не просят⁈ Ты хоть понимаешь, что ты натворил⁈ Ты же Шаповалова подставил! Самого Игоря Степановича! Человека, которого вся больница уважает! Светило медицины! А ты, сопляк, адепт недоделанный, из-за своих дурацких амбиций чуть его карьеры не лишил!

Я удивленно уставился на него. Так вот оно что! Кажется, до меня начинало доходить.

— Да из-за тебя его Кобрук так отчитывала, что стены дрожали! — не унимался Прилипало. — Его же чуть не уволили! И все из-за тебя! Из-за того, что ты полез оперировать эту свою бабку без спроса! Тебе какое дело до нее было⁈ Ну, померла бы, и… так бывает! Понимаешь? Одной пенсионеркой больше, одной меньше! Зато у такого великого человека, как Игорь Степанович, не было бы проблем! А ты… ты влез! И теперь из-за тебя у всех проблемы!

Я слушал его и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Ну и каша у него в голове! И как же быстро и в каком искаженном виде распространяются слухи по этой больнице!

Прямо как в той поговорке: на одном конце деревни кто-то пукнул, а на другом уже говорят, что… в общем вы знаете. Похоже, до этого Прилипало дошла уже сильно отредактированная и дополненная версия недавних событий. И в этой версии я был главным злодеем, а Шаповалов — невинной жертвой.

Что ж, нужно было быть осторожнее. Но и позволять этому защитнику так с собой разговаривать я не собирался.

Я сделал шаг вперед, заставляя его немного отступить, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Во-первых, Виталий, давай-ка ты будешь выбирать выражения, когда со мной разговариваешь, — мой голос был тихим, но в нем звенела сталь. — А во-вторых, с твоим «светилом медицины» Шаповаловым все в полном порядке. И никто его не увольнял и увольнять не собирался. А что касается той «бабки», как ты изволил выразиться, то я спас ей жизнь. И это, как мне кажется, и есть главная цель нашей с тобой работы. Или я что-то путаю?

— Осторожнее, двуногий, — тут же предупредил Фырк. — Он вес на правую ногу перенес! Сейчас ударить может!

Я мысленно поблагодарил своего пушистого телохранителя. Да уж, его наблюдения были поистине бесценны. Особенно в таких вот ситуациях.

Глава 11

— Я бы на твоем месте не советовал этого делать, Виталий, — я спокойно, не меняя позы, посмотрел на него. — Это очень плохо скажется на твоей блестящей репутации. Представь себе формулировки из-за которых тебя могут уволить: «Целитель третьего класса полез в драку с молодым адептом в коридоре больницы на почве профессиональной ревности». Не очень-то солидно, согласись? И я уверен, что победителем из этой драки ты не выйдешь. А это будет еще обиднее. К тому же, — я едва заметно кивнул в сторону коридора, — наши пациенты могут нас неправильно понять.

Прилипало проследил за моим взглядом. Там, в нескольких метрах от нас, сидел сухопарый мужичок в пижаме и с интересом наблюдал за нашей перепалкой. Увидев, что на него смотрят, он тут же сделал вид, что изучает трещины на потолке.

Этот простой аргумент подействовал на Прилипало отрезвляюще. Он тут же сдулся, как проколотый шарик, и его боевой настрой куда-то испарился. Поправил на себе идеально отглаженный халат, откашлялся и принял свой обычный, немного высокомерный вид.

— Адепт Разумовский, — его голос стал нарочито вежливым, но в нем все еще слышались стальные нотки. — Я ценю вашу заботу о пациентах, но, боюсь, она здесь излишня. Эта женщина, — он кивнул в сторону палаты Мариам, — моя пациентка. У нее тяжелейшее течение «Стеклянной лихорадки», и я бы не хотел, чтобы ее беспокоили посторонние. Мы действуем строго по протоколу Гильдии Целителей.

— А я и не посторонний, — я усмехнулся. — Я коллега. И у меня есть серьезные подозрения, что у вашей пациентки, помимо «стекляшки», есть еще и сопутствующая инфекция. Которая, собственно, и не дает ей поправиться.

Прилипало только отмахнулся.

— Мы уже назначили ей антибиотик широкого спектра, как и положено по протоколу, — он с нажимом произнес последнее слово. — Так что все под контролем. А вам, адепт, я бы посоветовал не мешать работать опытным целителям и заняться своими прямыми обязанностями. Если они у вас, конечно, есть.

И, не дожидаясь моего ответа, он развернулся и ушел, оставив меня одного посреди коридора.

Я только хмыкнул. Ну что ж, в лоб меня к пациентке, похоже, не пустят. Значит, будем действовать иначе. У меня на таких вот «протокольных» умников всегда найдется свой, не менее «протокольный» ответ.

Я вернулся в ординаторскую хирургии. Пусть Борисова пока там, в «первичке», отдувается за двоих и набирается общего развития. У меня были дела поважнее.

Сел за компьютер и, войдя в больничную систему, открыл электронную карту Мариам Аракелян.

Так, что у нас тут? Диагноз при поступлении: «Стеклянная лихорадка, тяжелое течение». Назначения: стандартный противовирусный эликсир и, как и говорил Прилипало, антибиотик широкого спектра — обычный Цефтриаксон.

Ну, в принципе, все по протоколу.

А вот дальше начиналось самое интересное. Я открыл вкладку с результатами анализов.

Свежие, утренние. И тут же присвистнул. Лейкоциты зашкаливали, СОЭ была просто огромной, а лейкоцитарная формула сдвинута влево так, что дальше уже некуда. Все это просто кричало о наличии в организме мощнейшего бактериального воспаления!

Я открыл дневниковые записи. Последняя была сделана полчаса назад, под логином самого Прилипало: «Состояние стабильно тяжелое, без видимой положительной динамики на фоне проводимой терапии. Усилить симптоматическое лечение, продолжить инфузионную терапию».

Я мысленно рассмеялся.

«Без положительной динамики»! Да она у него на глазах горит от сепсиса, а он — «усилить симптоматическое лечение»!

Они что, все тут, в этой терапии, слепые⁈ Они же видят эти анализы!

Но, видимо, настолько уверовали в «агрессивный вирус» «стекляшки», что просто не хотят замечать очевидного. Или боятся отступить от протокола. А то, что их хваленый Цефтриаксон на эту бактериальную заразу не действует от слова «совсем», им, похоже, и в голову не приходит.

Нужно было срочно что-то делать. И для этого мне снова нужен был Фырк.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Ты где?

— Здесь я, двуногий, здесь! — он тут же материализовался у меня на плече. — Следил за этим твоим Прилипало. Скучный он, как прошлогодний снег! Только и делает, что по коридорам шастает да медсестричкам улыбается! Никакого экшена!

— Хватит болтать, Фырк, есть дело, — я повернулся к нему. — В палату триста четырнадцать, быстро! К Мариам Аракелян еще раз! Мне нужна картинка. Очень детальная. Что сейчас происходит в ее бронхах и легких?

— Опять⁈ — возмущенно взвился он. — Я же уже гонял. Да что я тебе, карманный УЗИ-аппарат, что ли⁈

— Фырк, не спорь, — я посмотрел на него строго. — Дело серьезное. От этого зависит жизнь человека. Мне не нравятся ее легкие. Проверь еще раз, посмотри тщательнее…

— Ладно, ладно, лечу уже, — проворчал он и растворился в воздухе.

Вернулся он на удивление быстро. И вид у него был очень довольный.

— Ну что, двуногий, все как по учебнику! — он с гордостью распушил свой хвост. — Классическая «Стеклянная лихорадка»! Легкие у нее все в этих твоих… переливающихся кристалликах! Красота неописуемая! Прямо как в пещере с драгоценными камнями!

Я нахмурился.

— А с чего ты взял, что это «стекляшка», Фырк? Ты уверен?

— Ну а что же еще? — он удивленно посмотрел на меня. — Блестит, переливается! Все же говорят, что при «стекляшке» именно так и бывает!

Я тяжело вздохнул. Кажется, мой «гениальный» диагност тоже попал в плен стереотипов.

— А ты, дружок мой пушистый, не спутал ли случайно эти твои «переливающиеся кристаллы» с обычным гноем? Который тоже, знаешь ли, на свету твоих глаз может очень даже красиво блестеть и переливаться?

Фырк на мгновение замер. Его синие глазищи округлились от удивления.

— Гной? — он недоверчиво почесал за ухом. — Да не, не может быть… Хотя…

— А ты иди и еще раз посмотри! — я уже не мог сдерживать своего раздражения. — Только на этот раз смотри внимательно! На структуру, на консистенцию, на цвет! А не на то, как оно там у тебя «красиво блестит»! Понял⁈

Фырк, оскорбленный до глубины своей пушистой души, только фыркнул, что-то обиженно пробурчал про «неблагодарных двуногих, которые ничего не понимают в истинной красоте патологических процессов» и, нехотя, снова растворился в воздухе, отправившись «перепроверять» свой гениальный диагноз.

А я остался ждать, надеясь, что на этот раз мой пушистый «диагност» все-таки увидит то, что нужно, а не будет любоваться «красотой патологических процессов».

Нервно барабанил пальцами по столу, снова и снова прокручивая в голове анализы Мариам. Картина была настолько очевидной, что я не понимал, как можно было ее не заметить.

И тут дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и на пороге, как разъяренный бык, появился сам Игорь Степанович Шаповалов.

— Разумовский! — заорал он так, что у меня чуть уши не заложило. — Какого черта ты здесь прохлаждаешься⁈ Почему ты не в «первичке»⁈ Я же тебе, кажется, русским языком приказал идти туда и разгребать завалы! Или ты решил, что мои распоряжения можно игнорировать⁈

Тут я не выдержал. Все накопившееся за последние дни раздражение, злость, усталость — все это выплеснулось наружу. Я вскочил из-за стола, едва не опрокинув стул.

— А потому, Игорь Степанович, что пока вы, «светила медицины», наказываете меня за спасенные жизни и отправляете в «ссылку», в соседнем, терапевтическом отделении, у всех на глазах умирает женщина! Умирает от банального бактериального сепсиса, который никто не хочет замечать! И ее лечащий врач, хваленый Прилипало, этот «помощник главврача», даже не дает мне ее толком осмотреть, потому что, видите ли, я «адепт» и «посторонний»! А еще из-за меня «светило медицины» Игоря Шаповалова, видите ли наказали!

Шаповалов на мгновение опешил от такой моей наглости.

Он открыл было рот, чтобы снова на меня наорать, но тут, видимо, до него начало доходить. Он слишком хорошо меня знал, чтобы не понимать: если уж я так уверенно об этом заявляю, значит, дело действительно серьезное.

— Что там с ней? — его голос стал тише, но не менее требовательным. — Показывай!

Я тут же развернул к нему монитор компьютера, на котором все еще была открыта электронная карта Мариам.

— Вот, смотрите, Игорь Степанович! — я начал тыкать пальцем в экран. — Вот ее анализы! Лейкоциты под тридцать тысяч! СОЭ — семьдесят! Лейкоцитарная формула со сдвигом до миелоцитов! Да это же классическая картина тяжелейшего бактериального воспаления! А они ей что? Обычный Цефтриаксон, для «прикрытия» своих… пятых точек! Да он на эту заразу не действует! Они же видят эти анализы! Видят, что ей не становится лучше! Но продолжают тупо следовать протоколу, списывая все на агрессивный вирус стекляшки! Да она у них до утра не доживет с таким лечением!

В этот самый момент у меня на плече материализовался Фырк. Вид у него был виноватый, но в то же время… просветленный.

— Ты был прав, двуногий, — прошептал он мне на ухо. — Это гной! Самый настоящий, густой, желто-зеленый гной! Никаких «кристалликов»! Я просто… я просто не понял как именно так спутал… Не понимаю как так произошло, точно помню «кристаллики». Быле же они. Совсем старый стал… Эх…

Я только кивнул Шаповалову, который с мрачным видом изучал анализы на мониторе.

— Я уверен, Игорь Степанович, это не «стекляшка». Точнее, не только она. Это тяжелейшая бактериальная инфекция.

— Пойдем-ка посмотрим на твою умирающую пациентку, — сжав зубы, прорычал Шаповалов.

Мы с Шаповаловым неслись по гулким коридорам больницы, и наши шаги эхом отдавались от стен. Для своего возраста он двигался с поразительной скоростью, его белый халат развевался за спиной, как плащ разгневанного полководца, идущего в решающую атаку.

— Ну, двуногий, заварил ты кашу! — проскрипел у меня в голове Фырк, который, кажется, был в полном восторге от происходящего. — Сначала довел Мастера-Целителя до белого каления, а теперь тащишь его за собой спасать мир! Обожаю твой стиль! Главное, чтобы Шаповалов по дороге не передумал и не решил вместо пациентки препарировать тебя!

— Хватит болтать, Фырк, не до тебя сейчас, — мысленно отмахнулся я, хотя его комментарий почему-то немного разрядил обстановку.

Мы почти бегом влетели в терапевтическое отделение. Здесь царила своя, особенная атмосфера — более спокойная, чем в хирургии, но не менее напряженная.

Шаповалов, не сбавляя шага, на ходу выцепил взглядом пробегавшую мимо молоденькую медсестру.

— Сестра! — его зычный голос заставил девушку испуганно подпрыгнуть. — Живо позовите мне сюда заведующего, Гогиберидзе! Скажите, Шаповалов ждет его в триста четырнадцатой палате! Срочно!

Медсестра, испуганно кивнув, тут же бросилась выполнять приказание. А Шаповалов, даже не посмотрев ей вслед, уже толкал дверь в нужную нам палату. Я шагнул следом, мысленно готовясь к новой битве. Битве за жизнь.

Мариам лежала все так же, бледная, с синими кругами под глазами. В полубредовом состоянии. Ее дыхание стало еще более частым и поверхностным. А рядом с ней, с умным видом разглядывая показатели на мониторе, стоял Виталий Прилипало.

Увидев нас с Шаповаловым, он сначала опешил, а потом попытался изобразить на своем лице радушную улыбку.

— О, Игорь Степанович! Какими судьбами? — он подобострастно склонился в поклоне.

— Какими-какими, Прилипало, твою дивизию! — Шаповалов так на него рявкнул, что тот чуть не подпрыгнул. — Похоронными! Ты что, совсем ослеп⁈ Ты на анализы пациентки смотрел⁈ Ты ее состояние видишь⁈ Какой, к черту, агрессивный вирус⁈ Да у нее же сепсис во всей своей красе!

Прилипало испуганно залепетал что-то в свое оправдание, но Шаповалов его уже не слушал.

Я подошел к кровати Мариам. Она тяжело дышала, ее грудь высоко вздымалась, но воздух, казалось, с трудом попадал в легкие. И тут я услышал ее кашель.

Это был уже не тот звонкий, «стеклянный» звук, который я наслушался в первичке. Кашель стал другим — глухим, надсадным, он шел приступами, заставляя женщину сгибаться пополам и судорожно хватать ртом воздух. Это был мучительный, изматывающий кашель, почти без мокроты.

И тут до меня дошло.

Как вспышка.

Вся картина, все разрозненные факты вдруг сложились в единое, пугающе логичное целое.

Я понял, почему я сам изначально сказал Ашоту про «стекляшку». Понял, почему Фырк, заглянув в ее легкие в первый раз, увидел именно ее. Потому что «Стеклянная лихорадка» у Мариам действительно была.

Она была первичной инфекцией, тем самым тараном, который пробил брешь в ее иммунитете. Вирус ослабил ее, повредил слизистую бронхов, создав идеальный плацдарм для вторжения.

И стандартные антибиотики широкого спектра, которые ей назначил Прилипало, на самом деле помогали. Они успешно подавляли вирус «стекляшки» и сопутствующую банальную флору. Именно поэтому первоначальная картина начала смазываться.

Но сейчас, слушая этот новый, удушающий кашель, я понимал только одно…

— Игорь Степанович, — я обернулся к Шаповалову, который с тревогой смотрел на пациентку. — Мы все ошибались. И одновременно были правы.

Шаповалов непонимающе нахмурился.

— У нее была «стекляшка»! Именно ее я и увидел при первом осмотре. И антибиотики, которые назначил Прилипало, с ней справились. Но они не подействовали на второго, главного врага. На бактерию, которая села на ослабленные вирусом легкие. И теперь, когда «стекляшка» отступила, этот второй враг показал свое истинное лицо. Слышите этот кашель? Это классический, хрестоматийный кашель при атипичной пневмонии, вызванной микоплазмой.

Все смотрели на меня с нескрываемым интересом. Даже Прилипало слегка приоткрыл рот от удивления.

— Стандартный антибиотик, — продолжил я, указывая на Мариам, — который ей давали, все-таки немного подавил сопутствующую флору, которая обычно сопровождает «стекляшку». Но ей от этого не лучше! Потому что основная бактериальная инфекция, которая и вызывает этот сепсис, осталась! И теперь ее кашель стал типичным для атипичной пневмонии, вызванной, скорее всего, микоплазмой! А она, как известно, к цефалоспоринам абсолютно не чувствительна! Мы лечили не ту болезнь. Точнее, лечили только половину болезни.

В этот самый момент в палату, тяжело дыша, вошел заведующий терапевтическим отделением, Мастер-Целитель Георгий Давидович Гогиберидзе. Это был тучный, невысокий мужчина лет шестидесяти, с густыми седыми усами и очень добрыми, но сейчас сильно встревоженными глазами.

Шаповалов тут же, в двух словах, ввел его в курс дела. Гогиберидзе выслушал его, потом меня, потом снова посмотрел на пациентку.

— М-да, картина, конечно, не из приятных, — он задумчиво погладил свои усы. — Микоплазменная пневмония, говорите, адепт? Очень смелое предположение. Но, боюсь, без соответствующего анализа на выявление самой микоплазмы мы не можем с уверенностью ставить такой диагноз. А этот анализ, как вы знаете, делается несколько дней.

— У нас нет этих дней, Георгий Давидович! — вмешался я, не в силах больше молчать. — Вы же сами видите, в каком она состоянии! Пока мы будем ждать результатов ваших анализов, она просто умрет! Я предлагаю действовать по-другому! Лучше сразу начать специфическую терапию, направленную на микоплазму, и посмотреть на ответ организма! Это будет и диагностика, и лечение одновременно!

Гогиберидзе строго посмотрел на меня.

— Молодой человек, вы хоть понимаете, что вы предлагаете? — его голос стал жестким. — Назначать сильнодействующие антибиотики вслепую, без подтвержденного диагноза? Это же грубейшее нарушение всех протоколов! А если это не микоплазма? А если мы только навредим пациентке⁈

— А если мы ничего не сделаем, то она точно умрет! — я посмотрел ему прямо в глаза.

Тут вмешался Шаповалов. Он положил руку на плечо своему коллеге.

— Георгий, парень прав. У нас действительно нет времени на раскачку. Я видел его в деле. У него какое-то звериное чутье на правильные диагнозы. И если он так уверен… я ему верю. Колите Азитромицин. Под мою личную ответственность.

Гогиберидзе несколько секунд колебался, потом, видя решимость на лице Шаповалова, тяжело вздохнул и кивнул дежурной медсестре.

Через несколько минут в вену Мариам уже поступал правильный антибиотик.

Я сделал все, что мог. Дальше оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что я не ошибся. Шаповалов и Гогиберидзе, отдав последние распоряжения медсестре, молча вышли из палаты, бросив на меня строгий взгляд, который можно было трактовать как «смотри у меня, адепт». Прилипало, воспользовавшись моментом, прошмыгнул за ними.

Делать здесь было больше нечего. Я тяжело вздохнул и направился обратно в поликлинику. Наказание есть наказание, и отсиживать свой срок в «первичке» мне все равно придется.

Я спустился на первый этаж, снова прошел через чистую зону, натягивая на себя этот ненавистный защитный костюм, и вошел в кабинет. Время, которое я потратил на Мариам, казалось, тянулось вечность, но на деле прошло не больше получаса.

В кабинете меня встретила изможденная и злая Алина Борисова. Увидев меня, она тут же набросилась, как фурия.

— Ну и где ты шарахался⁈ — зашипела она. — Я тут одна за всех отдуваюсь, а он разгуливает по больнице! У меня уже голова кругом идет от этих кашляющих!

— Решал вопросы, которые тебе и не снились, Борисова, — отмахнулся я от нее, садясь на свое место. — Давай, зови следующего.

Рабочий день тянулся, как липкая патока. Казалось, время застыло. Пациенты шли нескончаемым потоком, и каждый следующий казался тяжелее предыдущего. Я механически слушал жалобы, ставил диагнозы, выписывал рецепты. Голова гудела, спина ныла, а в мыслях постоянно крутилась Мариам. Как она там? Помогло ли лекарство? Или я только усугубил ситуацию?

— Ну что, двуногий, очкуешь? — Фырк, который все это время сидел у меня на плече и с интересом наблюдал за происходящим, решил подлить масла в огонь. — А я тебе говорил, что не нужно было лезть не в свое дело! Сейчас эта твоя Мариам коньки отбросит, и тебя тут же на костре сожгут, как еретика! Вместе со мной! А я, между прочим, еще слишком молод и красив, чтобы так глупо закончить свою жизнь!

— Не каркай, Фырк, — мысленно огрызнулся я.

Кое-как я досидел до конца смены. Чувствовал себя выжатым, как лимон, который пропустили через промышленный пресс.

Скинув защитный костюм в чистой зоне, я переоделся в свою обычную одежду и, вместо того чтобы идти домой, поднялся наверх, в ординаторскую хирургии. Мне нужно было узнать новости.

По пути я столкнулся с Кристиной. Она как раз заканчивала свою смену на посту.

— О, Илья! А ты чего такой… помятый? — она смерила меня сочувствующим взглядом. — Лица на тебе нет.

— Переживаю из-за одной пациентки, Кристин, — честно признался я. — Взял на себя ответственность.

— Не переживай, ты же у нас умный, — она ободряюще улыбнулась. — Уверена, все будет хорошо.

Едва я вошел в ординаторскую, как меня встретил на удивление бодрый Шаповалов.

— А, вот и ты, герой-целитель! — он хлопнул меня по плечу. — А я тебя как раз ищу! Пойдем, покажу тебе кое-что. Думаю, тебе это понравится.

Мы направились в терапевтическое отделение. По дороге я, пользуясь моментом, отправил Фырка вперед.

— Фырк, быстро в триста четырнадцатую! Доложи обстановку! Что там происходило, пока меня не было? — мысленно скомандовал я.

Когда мы с Шаповаловым подошли к палате, я уже знал ответ. Пациентка не просто выжила, она чувствовала себя значительно лучше.

В палате царила почти идиллическая картина. Мариам сидела на кровати, а не лежала пластом. Бледность сошла с ее лица, в глазах появился живой блеск. Рядом с ней стоял счастливый Ашот с огромным букетом аляповатых, но явно дорогих роз.

— А вот и наш герой-спаситель! — торжественно произнес Шаповалов, входя в палату.

Я хмурился, ничего не понимая. Как? Как антибиотик мог подействовать так быстро? Это было практически невозможно. Даже самый мощный препарат требует времени, чтобы справиться с такой тяжелой инфекцией. Что-то здесь было не так.

Мариам слабо, но счастливо улыбалась мне со своей кровати.

— Господин лекарь! Спасибо вам! — ее голос был еще слаб, но полон искренней благодарности. — Мне стало гораздо, гораздо легче! Врачи рассказали, что это вы настояли, чтобы мне дали правильное лекарство!

Странно. Он подействовал слишком быстро. Почти мгновенно. Так не бывает…

— Да, вот какой у нас адепт молодец! — с гордостью сказал Шаповалов, поворачиваясь ко мне.

И именно в этот момент триумфа Мариам вдруг схватилась за живот.

— Ой!

Ее лицо исказилось от боли. Все присутствующие замерли.

— Что такое? Родная моя, что с тобой? — Ашот бросился к жене.

— Не могу… больно!.. — выдохнула она.

И именно в этот самый момент Мариам вдруг побледнела, ее глаза испуганно округлились, она схватилась за живот, и ее стошнило прямо на белоснежную простыню.

Густой, черной, как деготь, массой, похожей на кофейную гущу.

Глава 12

Я стоял, ошарашенный, и смотрел на эту жуткую картину. Триумф, который я испытывал еще секунду назад, сменился леденящим ужасом.

Что за чертовщина⁈ Желудочное кровотечение? Откуда⁈ На фоне полного, казалось бы, благополучия!

Фырк, который, видимо, в момент рвоты как раз находился внутри Мариам, тут же вылетел из нее, как пробка из бутылки шампанского. Вид у него был перепуганный и совершенно недоумевающий.

— Двуногий, я ничего не понимаю! — пропищал он у меня в голове. — Там… там все было почти чисто! Легкие после этого вашего антибиотика начали потихоньку очищаться от гноя, «стекляшка» отступала! А это… это откуда взялось⁈ Я же смотрел! Желудок был в порядке!

Ашот, увидев, что произошло с его женой, в ужасе закричал и бросился к ней, обвиняя всех нас, лекарей, в том, что мы ее чуть не убили. Прилипало и Гогиберидзе, которые еще минуту назад рассыпались в комплиментах моему «гению», теперь в панике суетились у кровати Мариам.

— Острая язва! — тут же предположил Прилипало, бледнея на глазах. — Или побочный эффект от антибиотика!

— Срочно в реанимацию! — подхватил Гогиберидзе. — Кровоостанавливающие! Зонд в желудок! Готовьте эндоскоп! Быстро!

Они отдавали стандартные, протокольные распоряжения, пытаясь хоть как-то взять ситуацию под контроль.

А я стоял и смотрел на лицо Мариам. И видел то, чего, похоже, не замечали остальные. Ее кожа и склеры глаз приобрели едва заметный, но очень характерный желтушный оттенок.

Это не желудок. Это печень. Острая печеночная недостаточность.

Я попытался было что-то сказать, докричаться до них сквозь эту суматоху, но меня никто не слушал. Меня просто оттеснили от кровати.

Гогиберидзе и Прилипало, отдав последние распоряжения медсестрам, скрылись за дверями реанимационного отделения. Мы с Ашотом и Шаповаловым, который все это время молча и очень мрачно наблюдал за происходящим, остались одни в опустевшей палате.

Шаповалов медленно повернулся ко мне. Его лицо было похоже на грозовую тучу.

— Ну что, Разумовский? Доигрался в героя? — его голос был тихим, но в нем звенела такая угроза, что у меня по спине пробежали мурашки. — Сначала спас, а теперь, значит, решил добить? Так, для верности? Ты косячишь, а мне разгребай за тобой! Это уже становится традицией. Неприятной!

Он направился к выходу.

— Пойдемте, Игорь Степанович, я с вами, — я шагнул было за ним.

Но он резко остановился и преградил мне путь.

— Прости, адепт, — он смерил меня холодным взглядом. — Но это дело для профессионалов. А ты сегодня уже достаточно «напрофессиональничал». Так что оставайся здесь. И не мешайся под ногами.

— Да как же так⁈ — тут же встрял Ашот, который до этого сидел на стуле, обхватив голову руками. — Господин лекарь, вы что, не видите⁈ Илья же… он же гораздо умнее некоторых ваших профессионалов'! Он же ей жизнь спас!

— Вы у нас тут, я смотрю, тоже большой специалист в медицине? — Шаповалов испепеляющим взглядом посмотрел на Ашота. — Я сказал, он остается здесь, значит, он остается здесь! В реанимации одного меня из хирургии вполне достаточно!

И он, не говоря больше ни слова, вышел из палаты.

Ашот снова сел на стул и жалобно посмотрел на меня.

— Илюха, а что… что с ней на самом деле?

— Я не знаю, Ашот, — я покачал головой. — Судя по тому, что я успел увидеть, у нее очень серьезные проблемы с печенью. Но что именно — понять невозможно без тщательной диагностики.

Я попытался его как-то успокоить, сказал, что в реанимации ею займутся лучшие специалисты, что все будет хорошо. Но слова мои звучали как-то неубедительно.

— Как же я теперь… как же я домой пойду? — прошептал Ашот. — Как я детям в глаза посмотрю?

— А ты и не ходи домой, Ашот, — я положил ему руку на плечо. — Оставайся здесь, в больнице. Попроси у медсестер стул в коридоре у реанимации. Будешь рядом с ней. А за детьми твои родители присмотрят.

— Да, ты прав, — он кивнул. — Так и сделаю. А… а бизнес мой… Простаивает…

Я усмехнулся.

— Да уж, как же теперь весь наш район без твоей знаменитой шаурмы?

— Какая уж тут шаурма, Илюха, сам понимаешь, — он махнул рукой.

— Да, шутка неудачная, прости, — я тут же осекся. — Не до шуток сейчас.

Ашот вдруг как-то странно на меня посмотрел.

— Слушай, Илюха, а тебе мои родственники-то не звонили?

— Нет, Ашот, не звонили, — я удивленно посмотрел на него. — А должны были?

— Да я им еще вчера твой номер дал, сказал, чтобы сегодня с утра позвонили, договорились насчет квартиры. А они… молчат. Странно как-то.

— Может, из-за того, что Мариам плохо стало, они решили пока не торопиться? — предположил я. — Не до переезда им сейчас, наверное.

— Да, наверное, ты прав, — он кивнул. — Ну и хорошо, что не звонили. Помогут родителя с детьми. Ладно, как только с Мариам все разберется, они тебе обязательно позвонят. Порешают с квартирой.

— Вот теперь мне еще сильнее хочется тебе помочь, Ашот, — я усмехнулся.

Он непонимающе посмотрел на меня.

— Это опять неудачная шутка, — вздохнул я.

Я попрощался с ним и вышел из палаты.

Настроение было паршивое. Мало того, что с Мариам такая беда случилась, так еще и Шаповалов снова на меня взъелся. Да и Ашот со своими родственниками и квартирой…

Ну и денек. Просто какой-то день сурка.

Я поплелся в свою ординаторскую, чтобы забрать вещи. Сегодня мне здесь делать было больше нечего.

Пока шел, думал. Что-то с печенью Мариам. Это было очевидно. Желтушность склер, рвота «кофейной гущей» — классические признаки острой печеночной недостаточности и портальной гипертензии с кровотечением из варикозно расширенных вен пищевода.

Но откуда⁈

Что могло так резко, буквально за несколько часов, убить ее печень? Мой антибиотик?

Маловероятно. Азитромицин, конечно, не самый безобидный препарат, но чтобы вызвать такой молниеносный гепатотоксический эффект… это должно быть что-то из ряда вон.

Или… или я действительно что-то упустил. И проблема была не только в микоплазме.

Нужно было срочно отправить Фырка на детальное обследование. Только он мог сейчас заглянуть внутрь и дать мне точную картину.

Я вошел в ординаторскую. Она была пуста. Отлично.

Фырк, который все это время сидел у меня на плече и переваривал произошедшее, тут же нетерпеливо зашевелился.

— Ну что, двуногий, когда ты меня уже отправишь? — его голос в моей голове звучал на удивление бодро и даже как-то… предвкушающе.

— Неожиданно, Фырк, — я усмехнулся. — Теперь ты сам захотел обследовать пациентку? А где же твое обычное «опять я, вечно на побегушках»?

Фырк зловеще потер свои маленькие пушистые лапки.

— Конечно, хочу! — хихикнул он. — Тут же так интересно! Ничего не понятно! Что с ней такое⁈ Еще и ты, оказывается, виноват! Может, это из-за того, что ты такой сильный антибиотик ей назначил? А? Похоже, твой гениальный диагноз был неправильным! И теперь мы оба влипли!

— Болтай-болтай, — я только отмахнулся от него. — Иди лучше смотри, что у нее с печенью. И смотри очень внимательно! Изучай каждый сантиметр! Каждую клеточку! Мне нужна полная картина! Понял?

Я отправил его в реанимацию. Сам же остался ждать. Уходить домой, пока не прояснится ситуация с Мариам, я не собирался. Да и рабочий день, формально, еще не закончился.

Не успел я и пяти минут посидеть в тишине, как дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и на пороге, как три фурии, появились хомяки.

Впереди, с гордо поднятой головой и горящими от гнева глазами, шла, конечно же, Белочка-Борисова.

За ней, как верные оруженосцы, семенили Суслик-Фролов и Пончик-Величко.

— Разумовский! — Борисова подскочила к моему столу и грозно уставилась на меня. — Ну, я так и знала, что ты здесь прохлаждаешься, пока я там, в «первичке», за тебя отдуваюсь!

— Да, — подхватил Суслик. — Алина из-за тебя чуть с ума не сошла! Там же народу — тьма! И медсестра мегера досталась! Столько крови у нее выпила.

Я спокойно посмотрел на них.

— Суслик, прекрати. Ты так описываешь её страдания, будто речь о великомученице, у которой злая медсестра-инквизитор выпила всю кровь. Ещё немного, и ты начнешь собирать подписи на её канонизацию. Святая Алина, покровительница всех страждущих в очередях «первички».

— Зато, — Борисова смерила меня презрительным взглядом, — пока ты тут сидел, за мной Славочка Пархоменко ухаживал! Очень милый и заботливый молодой человек! Не то что некоторые!

Суслик-Фролов тут же напрягся.

— Что⁈ Какой еще Славочка⁈ Что значит «ухаживал»⁈ — его уши покраснели, как два спелых помидора.

— А такой! — Борисова победно улыбнулась. — Очень внимательный и галантный! И в отличие от некоторых, не бросает девушек одних в самый разгар эпидемии!

— О-о-о, любовный треугольник! — Фырк, который, успел вернуться, тут же невидимо материализовался у меня на плече. — Моя любимая часть! Сейчас начнется!

Я не выдержал.

— Так, ребята, вы не могли бы свои амурные разборки перенести куда-нибудь в другое место? — я посмотрел на них устало. — В коридор, например. Или в курилку. Мне, если честно, с вами тут некогда нянчиться.

— Адепту нечего с нами нянчиться! — тут же взвился Пончик, который решил поддержать своих друзей.

Я резко оборвал их:

— Хватит! Прекратили свои наезды! Прекратили свои козни! Вы у меня уже вот здесь сидите, — я выразительно провел ребром ладони по горлу. — Я не намерен больше выслушивать ваши детские обиды и претензии! Если вы не умеете нормально, адекватно работать вместе со мной, как коллеги, значит, мы с вами вообще не общаемся. Игнорируем друг друга. Полностью. А если хотите продуктивно работать, спасать пациентов и чему-то учиться, тогда давайте работать. Вместе. И сообща.

В ординаторской повисла тишина. Хомяки ошарашенно смотрели на меня. Кажется, такого отпора они не ожидали.

— А как мы будем работать вместе, — наконец подала голос Борисова, и в ее голосе уже не было прежней уверенности, — если мест в команде Шаповалова всего три, а нас теперь четверо?

Я усмехнулся.

— А ты бы подумала своей белокурой головой, Алина, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Что, если мест действительно три, а нас — четверо? И что, если мы, при этом, станем не конкурентами, грызущими друг другу глотки, а настоящей, слаженной, эффективной командой? Может, тогда Шаповалов, видя нашу работу, найдет способ оставить в отделении всех? Выбьет дополнительные квоты, ставки, я не знаю. Он же не дурак. И он ценит хороших специалистов.

Борисова нахмурилась, но в ее глазах я увидел живой интерес.

— Подумай, — я решил добить ее. — Я же, как вы все уже успели убедиться, гораздо умнее и опытнее вас всех, вместе взятых. Шаповалов вас обучает, как ментор, как начальник. А я могу вас обучать… — я запнулся, подбирая слова, чтобы не сболтнуть лишнего, — более продвинутый товарищ. На равных. Делиться знаниями, подсказывать, помогать. Но только в том случае, если вы будете делать все, что я скажу. Без пререканий и глупых споров.

Я сел на стул и откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Они стояли и молча смотрели на меня, переваривая услышанное.

— Думайте, — сказал я. — До завтра. Время у вас есть.

Я отвернулся к компьютеру, давая понять, что разговор окончен. Быстро обновил карточку Мариам, посмотрел новые результаты анализов, которые только что пришли из лаборатории.

Борисова и её верный Суслик ещё немного постояли, видимо, ожидая продолжения, но, не дождавшись, развернулись и молча вышли из ординаторской. Пончик потоптался для вида, но тоже выскользнул.

— Уф, вытравили, — пропел шелестящий голос Фырка у самого моего уха. — Шумные. И воняют скандалами. Не люблю таких. Они думают, что если громче кричать, их проблемы станут важнее.

Я не ответил, прокручивая на экране показатели ферментов печени. Цифры были ужасающими.

— Ну? — нетерпеливо спросил я, не поворачивая головы. — Ты был там. Что с Мариам? Докладывай.

Фырк тут же переключился на деловой тон, его обычная игривость исчезла.

— Ну, двуногий, с печенью у твоей Мариам настоящая беда, — его голос был на удивление серьезным. — Она как будто растворяется изнутри. Но Гогиберидзе и Шаповалов, надо отдать им должное, работают, как звери. Они ей там уже и переливание крови делают, и какие-то свои магические примочки… В общем, делают все возможное. Им удалось стабилизировать ее состояние. Разрушение печени приостановилось. Мастера-техники на своем месте, они работают. Так что шанс у нее есть.

— Хорошо, если состояние стабильное, — я кивнул, не отрываясь от монитора. — Только время покажет, поможет ей это лечение или нет.

Рабочий день подходил к концу. Я доделал все необходимые записи, передал дела дежурной смене и, смертельно уставший, поплелся в раздевалку. Сегодняшний день вымотал меня окончательно.

— Ну что, двуногий, домой? — Фырк, который, кажется, тоже немного утомился от всех этих медицинских страстей, устроился у меня на плече. — Или еще какой-нибудь подвиг совершим? Может, главврачу Кобрук диагноз поставим? А то у нее, по-моему, хронический недотрах и острая жабадушащая болезнь!

— Домой, Фырк, домой, — я отмахнулся от него. — На сегодня подвигов с меня хватит.

Мы спустились на первый этаж. Проходя мимо стойки регистрации, я на ходу помахал рукой Леночке и Машеньке, которые, как всегда, проводили меня восторженными взглядами.

Но на выходе из больницы меня ждал сюрприз. У самых дверей, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, стояла Кристина Волкова.

— Опаньки! А вот это уже интересно! — тут же оживился Фырк. — Караулит! Похоже, она не собирается так просто от тебя отступать, двуногий!

Кристина, увидев меня, тут же расплылась в своей фирменной, немного хищной улыбке.

— Ну, наконец-то! Я уж думала, ты там до ночи просидишь.

— Кристина? — я удивленно посмотрел на нее. — А ты что здесь делаешь? Я думал, ты уже давно дома.

— А я вот, решила тебя подождать, — она подошла ко мне вплотную. — Мы же с тобой, Илюша, давно не виделись. Ну, в смысле, не так, как надо.

— Да уж, не виделись, — я усмехнулся. — Я тут, знаешь ли, в «первичке» по уши в работе завяз. Не до встреч было.

Кристина как-то странно на меня посмотрела, потом немного смущенно опустила глаза.

— Илья, я… я хотела с тобой поговорить.

— Что-то случилось? — я напрягся.

— Да нет, все в порядке, — она снова подняла на меня свои огромные голубые глаза. — Просто… мы же с тобой давно не виделись. Надо бы как-нибудь… повидаться. Поговорить, пообщаться… И потом, — она снова хитро улыбнулась, — ты же мне должен. За информацию. Я же тебе помогла.

Я отметил про себя, что она выглядела не так уверенно, как обычно. Что-то в ее поведении изменилось.

— Кристина, ты что-то хочешь мне сказать? — я посмотрел ей прямо в глаза.

— Да! — она выпалила, как на духу. — Хочу! Хочу пойти с тобой на свидание! В кафе, в ресторан, куда угодно!

— Мне сейчас не до свиданий, Кристина, — я покачал головой.

— Ну почему⁈ — она надула свои пухлые губки. — Ты же помнишь, в парке… ты меня поцеловал! А я тебя — так и не успела! Непорядок!

— Кристина, пойми, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно мягче. — Я сейчас весь в работе. Разбираюсь с квартирой, с этими дурацкими браслетами, с Гильдией… Да и, если честно, зарплата у меня сейчас, как у бомжа вокзального. Я даже не смогу тебя в приличное место сводить. Так что я пока не готов ни к каким отношениям.

— А кто говорит про отношения? — она хитро прищурилась. — Так, продвигаться… в горизонтальной плоскости.

— Понятно, — я усмехнулся. — Значит, тебе от меня только одно нужно.

— Почему одно? — она рассмеялась. — Можно и два, и три. Как пойдет.

Она активно меня соблазняла, и, надо отдать ей должное, делала это очень умело.

— В общем, Илья, ты подумай, — она провела пальчиком по моему плечу. — Мое предложение долго в силе не продержится. Желающих, знаешь ли, много.

Я только тяжело вздохнул. Кристина, поняв, что сегодня ей ничего не светит, подмигнула мне на прощание и, вильнув бедрами, ушла.

Я вышел за ворота больницы. Кристина пошла в одну сторону, я — в другую. И тут, как будто из ниоткуда, передо мной материализовалась Вероника. Она, видимо, ждала меня у ворот.

— Вероника⁈ — я опешил. — А ты откуда здесь? Ждала меня?

И все видела?

Глава 13

Вот только этих разборок мне сейчас и не хватало. Мозг, и так перегруженный анализами Мариам и предстоящими проблемами, лихорадочно просчитывал варианты ответов. Сколько она видела? Что слышала?

— А тебе, Разумовский, не дозвонишься! — Вероника с укором посмотрела на меня, но за этим укором скрывалось что-то ещё. Что-то острое, наблюдательное. — Я тебе весь день звонила, писала, а ты трубку не берешь! Я уж думала, с тобой опять что-то случилось!

— Ого! Да у тебя сегодня прямо женский день, двуногий! — Фырк на моем плече просто пищал от восторга, совершенно не чувствуя сгущающейся атмосферы. — Одна ушла, другая пришла! Прямо не проходной двор, а парад невест!

— Прости, Вероника, замотался совсем, — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально естественно. — Пациентка тяжелая, потом разборки с начальством…

Я коротко пересказал ей историю Мариам, намеренно заполняя паузу медицинскими терминами и деталями, чтобы отвлечь её от главного. Она слушала, кивала, но взгляд её не теплел.

— Понятно, — сказала она, когда я закончил. А потом, как бы невзначай, добавила: — А девушка эта… которая с тобой вышла… Кто она?

Вопрос прозвучал спокойно, почти безразлично, но это был тот самый выстрел, которого я ждал.

— А, Кристина? — я пожал плечами, стараясь выглядеть максимально расслабленно. — Медсестра из нашего отделения. Помогла мне разобраться Ветровыми. Просто вышли вместе, смена закончилась.

Я смотрел ей в глаза, не отводя взгляда. Это была дуэль.

Вероника внимательно изучала моё лицо, словно пыталась найти трещинку в маске спокойствия, мельчайший признак лжи. Её взгляд был похож на скальпель — холодный, точный, ищущий слабое место.

Я выдержал его, не моргнув. Да мне и не надо было ничего скрывать. С Кристиной кроме дружеского чмока ничего не было. Да и с Вероникой, как таковых-то отношений не было.

На секунду мне показалось, что она сейчас взорвется, устроит сцену, но Вероника оказалась умнее. Она медленно моргнула, и острота в её взгляде исчезла, сменившись поддельной усталой нежностью. Она решила промолчать. Пока.

— Ладно, поехали ко мне, — она взяла меня под руку, и её хватка была чуть крепче, чем обычно. — Накормлю тебя ужином, а то ты, наверное, опять голодный.

Я кивнул, позволяя ей увести себя к автобусной остановке. Но внутри всё напряглось. Я понял две вещи. Во-первых, она всё видела. Во-вторых, она не поверила ни единому моему слову. И теперь она будет следить. Держать ухо востро. Дальше будет только сложнее.

Мы приехали к ней. Она действительно накормила меня вкуснейшим ужином, потом мы долго сидели на кухне, пили чай и болтали. А потом… потом мы оказались в ее постели.

— Вероника, — я лежал уже расслабленный, обнимая ее, и смотрел в потолок. — Нам нужно как-то с этим что-то решать.

— Что решать, Илюш? — она приподнялась на локте и с нежностью посмотрела на меня.

— Ну, вот это все, — я обвел рукой комнату. — Мы спим вместе, ты меня кормишь, я у тебя почти живу… Вероника, мне это не очень комфортно. Я чувствую себя… неправильно. Отношения, какими я их вижу, — это партнерство. А сейчас получается, что я живу за твой счет. Я хочу вкладываться в наши отношения наравне с тобой, а не просто быть гостем, который слишком засиделся… А я… я пока даже квартиру нормальную снять не могу.

— Илья, я же все понимаю, — она погладила меня по щеке, и её прикосновение было тёплым и успокаивающим. — Понимаю, что ты пока не встал на ноги. И пока у меня есть такая возможность, я буду о тебе заботиться. А когда ты встанешь на ноги, когда у тебя все наладится… будет отлично! Буду к тебе в гости приходить. И готовить тебе ужин.

Я посмотрел на неё. Такая красивая, умная, заботливая… И такая проницательная. Она говорила одно, но я слышал между строк другое.

— Только давай договоримся, — вдруг сказала она, и её голос стал серьёзнее. — Чтобы не было недопонимания. Давай официально определимся со статусом наших отношений. Мы с тобой пара. Встречаемся. По-настоящему. Ты согласен?

Ага. Вот оно. Не прошло и пары часов после разговора у ворот. Умная девочка. Решила закрепить позиции и расставить флажки, чтобы никакие «медсестры» больше не возникали на горизонте. Что ж, её право. И, надо признать, меня это вполне устраивало.

Я усмехнулся.

— А что, для этого нужен официальный договор? В трёх экземплярах, с печатью Гильдии?

Она рассмеялась, напряжение спало.

— Можно и без печати. Мне достаточно твоего слова.

— Вот это поворот! — тут же встрял Фырк, который, видимо, всё это время сидел где-то в углу и подслушивал. — Она предлагает тебе быть её парнем, а ты её дразнишь! Хватайся за предложение, двуногий, пока не передумала!

— Фырк, а ну-ка, брысь отсюда! — мысленно рявкнул я на него. — Не подсматривай!

— Договорились, — сказал я Веронике уже вслух и притянул её к себе.

Обняв её, я уснул под её ровное дыхание. Кажется, впервые за долгое-долгое время я был по-настоящему спокоен. Все фигуры на доске были расставлены. По крайней мере, на этой.

* * *

Кабинет Главного Целителя Центральной Муромской Больницы

Раннее утро.

Город только-только начинал просыпаться, а в кабинете Главного Целителя Центральной Муромской Больницы уже вовсю кипела работа.

Анна Витальевна Кобрук была ранней пташкой. Она всегда приходила на работу задолго до начала официального рабочего дня, чтобы в тишине и спокойствии разобрать накопившиеся за ночь бумаги и спланировать день.

В ее кабинет, предварительно постучав, вошел заведующий терапевтическим отделением, Мастер-Целитель Георгий Давидович Гогиберидзе. Вид у него был уставший и какой-то измотанный. Он только что закончил свое суточное дежурство по больнице, и эта ночь, судя по всему, выдалась не из легких. Он знал, что Кобрук уже на месте.

— Доброе утро, Анна Витальевна, — он тяжело опустился в кресло для посетителей. — Простите, что так рано и без предупреждения.

Кобрук оторвалась от своих бумаг и смерила его внимательным взглядом.

— Что случилось, Георгий? На тебе лица нет. Опять какая-то катастрофа?

— Почти, — он потер уставшие глаза.

— Давай, не заговаривай мне зубы, что ты хочешь? — Кобрук не любила долгих предисловий.

— Помнишь, позавчера, пациентка одна поступила по скорой? Мариам Аракелян…

— Помню, — она кивнула. — Что с ней?

— А то, что это пациентка, у которой нет нормальной страховки. Только самая базовая, муниципальная, которая и половину стандартного лечения не покрывает.

Кобрук недовольно поморщилась.

— Георгий, у нас вся клиника — это один большой благотворительный фонд. Мы и так работаем на пределе бюджета, вытягивая тех, у кого нет ни страховки, ни гроша за душой. Я сочувствую этой девочке, правда. Но я не могу поставить её случай в приоритет перед десятками других, которые уже стоят в очереди и на которых у нас хотя бы выделены средства.

— Анна Витальевна, вы говорите о бюджете, о десятках других, а я говорю о нашей работе! Мы врачи или бухгалтеры? Наша задача — спасать жизни, а не сводить дебет с кредитом! Вы предлагаете мне выбирать, кого лечить, на основании его страхового полиса? Тогда давайте будем честны до конца. Снимем клятву Гиппократа со стены и повесим прейскурант!

— Георгий, не начинай, — она устало вздохнула. — Ты же знаешь, я не это имела в виду.

Он наклонился вперед к ней, понизив голос, и в нём зазвенела сталь.

— Вы говорите, что не можете поставить её в приоритет. А я говорю, что если мы её сейчас бросим, то грош цена всей нашей клинике, всем нашим бюджетам и очередям. Об этой девочке, Анна Витальевна, вы ещё не раз услышите. И не только вы, но и вся Гильдия. Поверьте мне.

Кобрук отложила ручку и села в своем кресле поудобнее, скрестив руки на груди.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что вчера, когда этой Аракелян стало совсем плохо, и мы все думали, что это просто «стекляшка» так ее скрутила, в мое отделение прискакал Шаповаловский адепт Разумовский. И заявил, что у нее, помимо «стекляшки», еще и тяжелейшая микоплазменная пневмония, и что мы ее лечим неправильно.

— Опять этот Разумовский! — Кобрук поморщилась. — Что еще случилось?

Гогиберидзе вкратце рассказал ей о вчерашних событиях. О том, как Разумовский, будучи всего лишь адептом, поставил точный диагноз и настоял на смене лечения.

— И что самое поразительное, Анна Витальевна, он оказался прав! — Гогиберидзе развел руками. — Мы прописали ей тот антибиотик, на котором он настаивал, и ей сразу стало лучше! Температура спала, кашель прошел… Но потом… у нее началась рвота «кофейной гущей», и все показатели полетели к чертям! У нее начала отказывать печень! Мы пока не можем понять, что с ней! Еле-еле стабилизировали… и то вместе с Шаповаловым, но что дальше делать — ума не приложу!

— Печень? — Кобрук нахмурилась. — А Разумовский что, и на этот счет свою гениальную теорию выдвинул?

— Нет, мы ему не дали и он ушел. Но я не сомневаюсь, что скоро снова появится! Этот парень, как я погляжу, любит совать свой нос, куда не просят! Я помню ту историю с Шаповаловым, как ему потом пришлось по всей больнице бегать! Поговаривают, что Игорь Степанович из-за Разумовского чуть ли не на подлог пошел, чтобы его прикрыть!

Кобрук напряглась.

— Это тебя не касается, Георгий.

— Да мне-то, может, и не касается, — он махнул рукой. — Неважно, что я там слышал. Факт в том, что я не хочу попасть в такую же ситуацию, как Шаповалов. Поэтому давай-ка мы с тобой сейчас что-нибудь придумаем, чтобы ни один адепт ко мне в отделение больше не лез. И к этой пациентке тоже.

— А что я могу сделать? — Кобрук вздохнула. — Он занят. Шаповалов его в «первичку» на месяц сослал, в качестве наказания. Там сейчас столько пациентов, что он и головы поднять не сможет. Так что не переживай, не до терапии ему будет.

— Не до терапии⁈ — Гогиберидзе усмехнулся. — Анна Витальевна, да он вчера, когда у вас в «первичке» был, умудрился и там порядок навести, и ко мне в терапию прискакать, и диагноз моей пациентке поставить! Так что, не сомневайтесь, он снова у меня в отделении окажется! Вы же не собираетесь на мое отделение замок вешать? Персонал-то все равно ходить будет. А этот… этот проныра найдет способ просочиться! Я же не могу все время у входа стоять и его отгонять! Или у кровати пациентки дежурить!

— И что ты тогда предлагаешь? — Кобрук устало потерла виски. — Я же не могу его уволить! Вы же знаете, он теперь под личным патронажем Киселева и Шаповалова! Да и потом, ты же сам говоришь, что он диагноз верный поставил! Я не знаю, что с этим делать! У пациентки страховки нормальной нет, как ее лечить дальше, если понадобятся дорогостоящие препараты, мы пока не знаем! Ты всю ночь с ней бился, стабилизировал, вчера с Шаповаловым. Пытаешься понять, что у нее с печенью происходит… И что? Ты, Мастер-Целитель, не можешь понять, что с ней, а какой-то адепт, значит, сможет⁈

Она замолчала, потом вдруг как-то странно посмотрела на Гогиберидзе.

— Хотя…

Она задумалась, и через пару минут на ее лице появилась хитрая, расчетливая улыбка.

— Раз уж устранить мы его не можем, да, в общем-то, и незачем, раз он такой талантливый, — она медленно произнесла, как будто пробуя каждое слово на вкус, — значит, нужно им управлять. Лучше, чем устранять. Поэтому, Георгий, давай-ка мы этого… Разумовского… к тебе в отделение и направим. Официально. В качестве консультанта. Пусть он занимается твоей пациенткой Аракелян. Под твоим личным надзором, разумеется. А ты будешь его контролировать. Каждый его шаг. Каждое его слово. И о каждом его действии докладывать лично мне. Заодно, глядишь, и пациентку спасем его руками. И он у нас будет под присмотром. Как тебе такая идея?

Гогиберидзе сначала ошарашенно смотрел на нее, потом его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Анна Витальевна, да вы гений! — он даже вскочил со стула. — Это же просто блестящая идея! И волки сыты, и овцы целы! Давай! Я только за! Нужно только с Шаповаловым договориться…

* * *

Утро в ординаторской началось на удивление мирно. Хомяки, видимо, после вчерашнего моего предложения дружбы и последующего разноса от Шаповалова, сегодня вели себя на удивление тихо.

Даже Белочка-Борисова, вместо того чтобы метать в меня гром и молнии, только как-то неопределенно кивнула мне в ответ на мое «доброе утро» и тут же уткнулась в какую-то толстую книгу.

Прогресс, однако!

Тут в ординаторскую, как всегда, вихрем влетел сам Игорь Степанович Шаповалов.

— Всем привет, бездельники! — он окинул нас своим фирменным испепеляющим взглядом. — Сейчас буду раздавать задания на день. А то вы тут, я смотрю, совсем уже расслабились! Так, ты, Разумовский, — он ткнул в меня пальцем, — сегодня, в виде исключения, освобождаешься от «первички». Можешь радоваться.

Я удивленно приподнял бровь. Что за аттракцион невиданной щедрости?

— Твоей этой… как ее… Аракелян, — он заглянул в какую-то бумажку, — все хуже и хуже. Мы не понимаем, что с ней происходит. Страховка у нее, как ты знаешь, минимальная, так что в процедурах мы сильно ограничены. А ты у нас, как я погляжу, местный самородок-диагност. Так что давай-ка, иди и самородствуй как следует. Ты же молодец, любишь спасать безнадежных. Отправляю тебя сегодня в терапию, к Гогиберидзе. Будешь ему там прислуживать… э-э-э…. В смысле, помогать.

Не успел я и слова вставить, как тут же взорвалась Борисова. Она вскочила со своего места, и её лицо исказилось от возмущения.

— Это ещё почему⁈ — взвизгнула она, уперев руки в бока. — Почему он, адепт, идёт в терапию, а подмастерья, должны опять в «первичке» киснуть⁈ Это несправедливо!

Шаповалов медленно повернул к ней голову. Его лицо не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия, что было гораздо страшнее крика.

— Потому что, Борисова, там нужен диагност, а не истеричка. От тебя в терапии будет столько же пользы, сколько от кактуса в операционной.

— Но я тоже хочу опыта набираться! Я имею право на нормальную практику! — не унималась она, её голос сорвался на фальцет.

— Права ты будешь качать, когда мозгов наберёшься, — отрезал он. — А пока твой удел — «первичка». Радуйся, что тебя вообще к пациентам подпускают. Тебе русским языком сказали: нужны его мозги. У тебя есть его мозги? Нет. Значит будешь сидеть в «первичке» и не отсвечивать.

— Да вы… вы просто меня не цените! — обиженно выпалила она.

— Ценю, — кивнул Шаповалов с абсолютно серьёзным видом. — Я очень ценю твоё умение создавать проблемы на ровном месте. Ты в этом непревзойдённый мастер. И знаешь что? Я придумал, как применить твой талант.

Он сделал паузу, обводя её тяжёлым взглядом.

— Ты так рвёшься работать и набираться опыта? Отлично. Остаёшься сегодня на ночное дежурство. Будешь принимать всех, кого привезёт «скорая». Вот там и наберёшься и опыта, и справедливости. До самого утра. Вопросы есть?

Борисова открыла рот, потом закрыла. Она поняла, что доигралась. На её лице отразилась вся скорбь мира.

— Вопросов нет, — победоносно заключил Шаповалов. — Разумовский, марш в терапию! Остальные — за работу! Живо!

Он психованно махнул рукой и, не говоря больше ни слова, вышел из ординаторской, оставив за собой звенящую тишину и уничтоженную Борисову.

Все молча смотрели на меня. Я только развел руками.

— Ну а я что? Я ничего. Такие дела.

Борисова, которая, кажется, вот-вот расплачется от обиды, зло посмотрела на меня.

— Иди-иди, герой! — прошипела она. — Мы же вроде как вчера договаривались друзьями быть, а ты… ты опять нас всех подставил!

— А я-то тут при чем? — я усмехнулся. — Я что ли виноват, что меня туда отправляют, а вас — нет? Я же вам вчера говорил: нужно быть со мной заодно. Может, тогда и вы у меня ума-разума наберетесь. И вас тоже будут на сложные случаи отправлять. И вы тоже будете на хорошем счету. Нужно просто ставить больше правильных диагнозов, а не козни строить.

— Да, Илья прав! — неожиданно подал голос Пончик-Величко, который до этого сидел тише воды, ниже травы. — Вообще-то, нам нужно у него учиться, а не с ним сражаться! Он все-таки больше нас знает!

Суслик-Фролов, однако, тут же принял сторону своей «боевой подруги».

— А я считаю, что Алина права! — он с вызовом посмотрел на меня. — Это все нечестно!

— О, двуногий, а у тебя тут, я смотрю, целый раскол в стане «хомяков» наметился! — тут же прокомментировал Фырк, который материализовался у меня на плече. — Два лагеря образовались! Этот твой Пончик, похоже, решил к тебе в команду переметнуться! А эти двое, Белочка и Суслик, теперь будут твоими заклятыми врагами! Странная история!

— Да уж, Фырк, люди — они такие, — мысленно ответил я ему. — Что с них возьмешь.

Я вышел из ординаторской и направился в терапевтическое отделение. Настроение было боевое. Похоже, сегодня меня ждал еще один интересный денек.

Подошел к палате, где лежала Мариам, но ее там не оказалось. Кровать была пуста. Я напрягся. Значит, из интенсивной терапии ее так и не перевели. Это плохо.

Я тут же бросился к кабинету заведующего, Гогиберидзе. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились приглушенные голоса. Я заглянул внутрь.

За большим столом сидел сам Георгий Давидович, рядом с ним — Виталий Прилипало и еще пара незнакомых мне лекарей. Они устроили целый консилиум.

— О, Разумовский, наконец-то пришел! — Гогиберидзе, увидев меня, как-то устало, но в то же время с облегчением улыбнулся. — А мы тут как раз по поводу пациентки Аракелян собрались. Ты же у нас первый крикнул, что у нее там не просто «стекляшка», а еще и бактериальная инфекция.

— Не почечная недостаточность, а микоплазменная пневмония, Георгий Давидович, — я вошел в кабинет и вежливо поправил его.

— Да-да, это важно! — он отмахнулся. — Мы тебя ждем. Твой свежий, незамыленный взгляд и твой мозг нам сейчас очень пригодятся. Ты же у нас умеешь правильные диагнозы ставить. Ну-ка, давай, думай! Что тут еще может быть?

Все присутствующие в кабинете уставились на меня.

Глава 14

Прилипало, сидевший за столом, с нескрываемой враждебностью посмотрел в мою сторону. Я подошел к столу, взял в руки историю болезни Мариам и принялся ее внимательно изучать, делая вид, что полностью поглощен этим процессом.

— Фырк, — мысленно обратился я к своему фамильяру. — Что-нибудь видишь?

— Вижу какие-то закорючки, много непонятных цифр, и все! — проворчал он. — Ничего интересного!

— Понятно, — я усмехнулся. — В цифрах ты, значит, не шаришь.

— Ну что, Разумовский, есть идеи? — Гогиберидзе нетерпеливо посмотрел на меня.

— Есть, Георгий Давидович, — я отложил историю болезни. — И я все больше склоняюсь к тому, что у пациентки Аракелян сейчас отказывает печень. Нужно только понять, из-за чего.

— Мы это и так без тебя видим, Разумовский! — тут же встрял Прилипало.

— Мы и так видим, что печень отказывает, — подтвердил Гогиберидзе, испепеляющим взглядом посмотрев на своего подчиненного. — Только вот вопрос — от чего? Переливание крови, которое мы ей делали всю ночь, не помогает. Все стандартные анализы, которые входят в базовую медицинскую страховку, мы уже сделали. Ничего. Больше мы сделать ничего не можем, у нее на это нет ни бюджета, ни страховки. Так что… — он с надеждой посмотрел на меня, — … нам тут Мастер-Целитель Шаповалов намекнул, что ты умеешь придумывать всякие там экстраординарные решения. Давай-ка, Разумовский, придумай что-нибудь. Только на этот раз, будь добр, без самодеятельности и без нашего ведома ничего не предпринимай. А то нам тут герои не особо нужны.

— Что-то как-то странно они себя ведут, — Фырк удивленно посмотрел на меня. — То выгоняют тебя, то зовут на помощь. То ругают, то хвалят. Прямо какой-то театр абсурда! Похоже, они решили тебя привлечь к этому делу, чтобы потом, если что, всю вину на тебя свалить!

— Тут и так все понятно, Фырк, — мысленно ответил я ему. — Шаповалов понял, что я все равно не отстану от этой пациентки. Вот они и решили перестраховаться. Подключили меня к этому делу официально, чтобы я опять чего-нибудь не натворил. А заодно и Гогиберидзе будет за мной постоянно присматривать, чтобы я, не дай бог, не слишком размахнулся со своими гениальными идеями.

— Крутая схема! Молодец, двуногий, раскусил их! — Фырк одобрительно хлопнул меня по плечу.

Я мысленно усмехнулся. Да уж, схема была что надо. Они решили меня взять под контроль, чтобы я не натворил чего-нибудь еще. Ну что ж, ничего страшного. Зато теперь у меня есть официальный доступ к пациентке. А это значит, что я смогу ее вылечить.

— Так что, Разумовский, есть идеи? — Гогиберидзе нетерпеливо посмотрел на меня. — Что-то видишь?

— Много чего, Георгий Давидович, — я откинулся на спинку стула. — И, боюсь, ничего хорошего.

— Это мы и сами видим, что ничего хорошего! — тут же встрял Прилипало, который, видимо, решил реабилитироваться после утреннего разноса от Шаповалова. — Мы видим, что у пациентки отказывает печень! Нам от тебя что-то большее нужно! Что-то более… диагностическое! Я, если честно, думал, что от такого подающего надежды адепта, о котором гудит вся больница, будет побольше толку!

— А вы сами-то, — я спокойно посмотрел на него, — что уже успели предположить? Кроме очевидного, конечно.

Прилипало тут же принял важный вид.

— Я считаю, что это острейшая реакция на антибиотик, который, кстати, настоял назначить именно адепт Разумовский! — он с нажимом произнес мое имя. — Азитромицин известен своей гепатотоксичностью! Так что, скорее всего, мы имеем дело с тяжелым лекарственным гепатитом! И виноват в этом… ну, вы сами понимаете, кто.

Я только усмехнулся. Ну, конечно. Валит все на меня. Как предсказуемо.

Я взял со стола лист с результатами анализов Мариам и демонстративно помахал им в воздухе.

— Во-первых, Виталий, — я посмотрел на него с легкой усмешкой, — Азитромицин крайне редко вызывает фульминантный, то есть, молниеносный гепатит. Обычно это легкое, транзиторное повышение печеночных ферментов, которое проходит после отмены препарата. Во-вторых, посмотрите на картину крови. При классическом лекарственном гепатите мы бы, скорее всего, увидели эозинофилию — это такой признак аллергической реакции организма, если вы не в курсе. А здесь ее нет. И, в-третьих, время не сходится. Реакция развилась слишком быстро и слишком агрессивно для этого препарата. Так что ищите дальше, коллега. Ваша версия не выдерживает никакой критики.

Прилипало побагровел и сник. Кажется, мои аргументы были для него слишком убедительными.

Тут в разговор вмешалась одна из присутствующих лекарей, женщина средних лет, с умными, усталыми глазами.

— Хорошо, допустим, не лекарства. А что насчет самого очевидного варианта? Алкоголь. Муж пациентки — пропадает на работе, что прокормить семью. Среда, сами понимаете, располагает. Может, у нее скрытый алкоголизм, о котором никто не знает? И на фоне тяжелой инфекции и интоксикации ее печень просто сдалась? В конце концов, это самая частая причина острого гепатита в нашей стране.

Я снова посмотрел в анализы.

— Тоже не подходит, — я покачал головой. — При алкогольном поражении печени соотношение ферментов АСТ к АЛТ обычно больше двух. А у нее, наоборот, АЛТ значительно превышает АСТ, что говорит о массивном некрозе, то есть, омертвении клеток печени, а не об алкогольном повреждении. Кроме того, я лично собирал анамнез у ее мужа. Он клянется, что она не пьет от слова «совсем». И у меня, если честно, нет никаких оснований ему не верить.

Женщина кивнула, признавая мою логику.

— Тогда, возможно, мы имеем дело с декомпенсацией уже существующего хронического заболевания, — подал голос еще один из лекарей, самый пожилой и, видимо, самый опытный из присутствующих. — Например, у нее был недиагностированный хронический вирусный гепатит С или В. И на фоне стресса, операции… то есть, инфекции, он просто перешел в острую, фульминантную фазу.

Но тут его оборвал сам Гогиберидзе.

— Мы это уже проверяли, Иван Захарович. Я еще вчера настоял на проведении экспресс-тестов на все известные нам вирусные гепатиты. Результаты отрицательные. Так что это не они.

Прилипало, видимо, решив, что настал его звездный час, развел руками.

— Ну, тогда… тогда, как я и говорил! Мы исключили три самые частые причины — лекарства, алкоголь, вирусы. Все мимо. Значит, остается только одно — идиопатический гепатит!

— «Идиопатический»? — я перебил его, не в силах сдержать усмешку. — То есть, «гепатит с неизвестной причиной»? Какой удобный диагноз. Особенно для итогового отчета в Гильдию. «Пациентка Аракелян скончалась от болезни, причину которой мы так и не смогли распознать». Очень профессионально, ничего не скажешь.

В кабинете повисла напряженная тишина. Все смотрели на меня. Кажется, я немного перегнул палку со своим сарказмом.

— А у вас, Разумовский, я так понимаю, есть другая, более «гениальная» версия? — Гогиберидзе раздраженно посмотрел на меня. — Раз уж вы такой умный, что с легкостью отвергли все наши предположения!

Я встал.

— Есть, Георгий Давидович. Но для того, чтобы ее подтвердить, мне нужно еще раз осмотреть пациентку. Вы не против?

— А вы мне не доверяете? — Гогиберидзе смерил меня тяжелым взглядом.

— Я вам доверяю, Георгий Давидович, — я спокойно посмотрел ему в глаза. — Просто я хочу посмотреть на нее сам, своими глазами. Можно?

— Да, — он кивнул. — Конечно. Коллеги, консилиум на сегодня закончен. Всем спасибо. Прилипало, вы со мной. Пошли.

Мы втроем вышли из кабинета и направились в сторону реанимации.

— Ну, двуногий, ну ты даешь! — тут же прокомментировал Фырк, который, видимо, все это время сидел где-то под столом и с интересом слушал наши дебаты. — Тебя теперь, как особо важного лекаря, на консилиумы приглашают! С тобой советуются! Молодец! Знал я, что не зря такого двуногого себе выбрал! Видел в тебе потенциал!

Мы пришли в отделение интенсивной терапии. Мариам лежала на кровати, вся опутанная проводками и трубочками. Вид у нее был, прямо скажем, не очень.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Давай, ныряй. И еще раз внимательно посмотри ее печень. Что там с ней случилось за ночь?

— С превеликим удовольствием, двуногий! — хихикнул он и тут же растворился в воздухе.

Я подошел к кровати Мариам, взял ее руку, пощупал пульс, посмотрел на показатели монитора. Все было плохо. Переливание крови, которое ей делали всю ночь, не давало никакого эффекта. Печень отказывала. Организм медленно умирал.

Тут из-за спины вынырнул Фырк.

— Все очень плохо, двуногий, — прошептал он. — Полная беда! Ее печень… она как будто… рассыпается на части!

И тут Мариам резко закашлялась, ее тело выгнулось дугой, а показатели на мониторе тревожно запищали.

Прилипало и Гогиберидзе тут же бросились к ней. Аппаратура над койкой выла оглушительной, непрерывной трелью.

— Давление падает! Пульс нитевидный! — крикнул Прилипало, лихорадочно проверяя датчики на её пальце.

— Дефибриллятор, живо! — рявкнул Гогиберидзе уже подбежавшей медсестре, срывая с груди Мариам рубашку. — Адреналин, кубик в вену! И готовьте интубационную трубку, она перестаёт дышать!

Медсестра с тележкой экстренной помощи уже была рядом. Гогиберидзе схватил шприц, вогнал иглу в катетер на её руке. Прилипало тем временем уже накладывал электроды дефибриллятора, выкрикивая:

— Разряд! Все отошли!

Я резко развернулся и, не говоря ни слова, выбежал из палаты реанимации, оставив Гогиберидзе и Прилипало сражаться за жизнь Мариам.

— Эй, двуногий, ты куда⁈ — Фырк, который, видимо, не ожидал от меня такой прыти, едва успел за мной. — Там же самое интересное начинается!

— Они и без меня ее пока стабилизируют, — я быстро шел по коридору, лихорадочно соображая. — Ее печень отказывает. Нужно понять, что вообще происходит! Я ее осматривал, ты ее просвечивал, результаты анализов у нас на руках. Печень отказывает, а мы не понимаем, из-за чего. И пациентка на лечение не отвечает. Ты же не можешь все ее тело по косточкам разобрать и каждый миллиметр просканировать?

— Конечно, не могу! — фыркнул он. — На это вечность уйдет! Я же тебе не микроскоп!

— Вот именно! Поэтому мне и непонятно! Пока они там ее стабилизируют, у меня есть немного времени, чтобы подумать.

В голове у меня крутилась одна, самая неприятная, но, к сожалению, самая очевидная гипотеза. Лекарственный гепатит. Острейшая реакция на тот самый Азитромицин, который я настоял ей назначить.

Да, я говорил Прилипало, что этот препарат редко вызывает такие молниеносные и тяжелые осложнения. Но «редко» — не значит «никогда». У нее могла быть редчайшая идиосинкразия, то есть, индивидуальная непереносимость.

Или доза, стандартная для обычного человека, для ее ослабленного «стекляшкой» и, возможно, какими-то скрытыми проблемами организма, оказалась токсичной. Эта мысль мучила бы любого ответственного врача на моем месте. Ведь если это так, то получалось, что я, пытаясь спасти ей жизнь, на самом деле ее и убивал.

Нужно было срочно проверить эту теорию. Просто так увидеть реакцию на лекарство было невозможно. Но можно было поискать косвенные признаки.

— Фырк, — я остановился посреди коридора. — Я думаю, это все-таки реакция на антибиотик. Мне нужно, чтобы ты еще раз ее осмотрел. Очень внимательно. Посмотри на ее почки. Если препарат плохо выводится, его концентрация в крови могла стать токсичной и ударить по печени. Есть там какие-нибудь признаки поражения? Отеки, воспаление, что-нибудь?

— Понял, двуногий! — Фырк, кажется, тоже ухватился за эту идею. — Лечу проверять ее фильтры!

И он растворился в воздухе.

А я стремительно пошел дальше по коридорам терапии, прокручивая в голове возможные варианты. Лекарственный гепатит? Да, возможно. Но что-то в этой картине все равно не сходилось. Слишком уж все было… агрессивно. Слишком быстро.

У палаты на стуле у стены, сидел Ашот. Он, видимо, так и не ушел домой. Увидев меня, он тут же подскочил.

— Илюха, ну что⁈ Что там с моей Мариам⁈

Я тяжело вздохнул.

— Все плохо, Ашот. Если я в ближайшее время не пойму, что с ней происходит, ей понадобится пересадка печени.

— Пересадка⁈ — он схватился за голову.

— А как ты понимаешь, — продолжал я, — это очень сложная и дорогостоящая операция, на которую у тебя денег, скорее всего, нет. Поэтому нам нужно срочно понять, что с ней. И попытаться спасти ее собственную печень.

Мы начали перебирать варианты. Я задавал ему вопросы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

— Ашот, подумай, может, она все-таки что-то такое съела? Или выпила?

— Да нет, Илюха, ничего такого! — он мотал головой. — Она же у меня на строгой диете была! Кашки, супчики…

— А алкоголь? Точно не пила?

— Да ты что, дорогой! Она у меня трезвенница! Я сам-то иногда могу, по праздникам, а она — ни-ни!

Я проверил все самые очевидные причины. Ничего. Никаких зацепок, из-за чего она могла так посадить свою печень.

— А лекарства? Может, она на постоянной основе какие-нибудь препараты принимает? От давления, от диабета?

— Нет, Илюха, ничего такого. Здоровая была, как бык! Ну, то есть, как корова… До этой «стекляшки» проклятой.

Я развел руками.

— Я не понимаю, Ашот, что с ней происходит. Просто не понимаю. Просто так, на ровном месте, печень не отказывает. Должна быть какая-то причина. А у нас — ни одной зацепки.

— Илюха, дорогой, ну ты же лекарь, ты же умный! — он с мольбой посмотрел на меня. — Ну, придумай что-нибудь! Пожалуйста, вылечи ее! Мы же… мы же не потянем эту пересадку никак!

— Ашот, да дело даже не в том, что ты потянешь или не потянешь, — я устало потер переносицу. — Дело в том, что она умирает. Прямо сейчас. А нового донора, подходящего, мы за такой короткий срок просто физически найти не сможем. Вообще. Поэтому давай, надо что-то думать. Вместе.

Тут у меня на плече снова материализовался Фырк. Вид у него был очень озадаченный.

— Двуногий, это… это очень странно, — прошептал он. — Я все осмотрел. Почки у нее — почти в идеальном состоянии! Работают, как швейцарские часы! Выводят всю эту вашу дрянь из организма на раз-два! Дело точно не в них. И не в задержке антибиотика.

Я почувствовал, как у меня внутри все похолодело. Моя первая, самая очевидная и самая логичная теория рухнула. Если почки работают нормально, значит, дело не в токсической концентрации препарата. А значит, это не лекарственный гепатит.

А что тогда⁈

Я был в еще большем тупике, чем раньше. И это было по-настоящему страшно.

Моя самая логичная, самая очевидная теория рассыпалась в прах. Не лекарства. Не алкоголь. Не вирусы. Не почки. Так что же, черт возьми, убивало печень Мариам⁈

Я стоял посреди коридора и лихорадочно перебирал в голове все возможные варианты, один экзотичнее другого. Ашот смотрел на меня с такой надеждой, что мне хотелось выть от собственного бессилия.

— Двуногий, а может, это… проклятие? — Фырк, видя мое отчаяние, решил подкинуть свою гениальную идею. — Ну, там, сглаз, порча, венец безбрачия… То есть, я хотел сказать, венец безпечения!

— Заткнись, Фырк, — мысленно огрызнулся я. — Не до шуток сейчас.

Нужно было думать. Думать быстро. Искать зацепку. Хоть какую-нибудь.

* * *

Палата Интенсивной терапии

В палате интенсивной терапии, над кроватью Мариам Аракелян, уже почти час шла отчаянная борьба за ее жизнь.

Мастер-Целитель Георгий Давидович Гогиберидзе и его Целитель Первого Ранга Виталий Прилипало, оба мокрые от пота, работали, как заведенные.

Они вливали в неё литр за литром физраствор с гепатопротекторами, пытаясь хоть как-то защитить умирающие клетки печени. В её вену через капельницу непрерывным потоком шли коктейли из альбумина и плазмы, чтобы восполнить белок, который её собственная печень уже не производила.

Параллельно Прилипало вводил шприцем мощные диуретики, заставляя почки работать на износ и выводить яды, отравляющие её кровь. А Гогиберидзе, приложив ладони к её правому подреберью, направлял свою «Искру», пытаясь хоть как-то поддержать тлеющий огонёк жизни в угасающей печени.

Наконец, после долгих и мучительных усилий, им это удалось. Показатели на мониторе медленно, очень неохотно, но все же поползли вверх. Давление стабилизировалось, пульс стал реже, дыхание — глубже.

Кризис, по крайней мере, на время, миновал.

Гогиберидзе тяжело выдохнул и вытер пот со лба.

— Фух… Кажется, пронесло… — он с усталостью посмотрел на Прилипало. — Пока пронесло. Но это лишь временная передышка. Если мы в ближайшее время не найдем причину и не начнем специфическое лечение, следующий такой приступ она уже не переживет.

— Я понимаю, Георгий Давидович, — Прилипало тоже выглядел измотанным. — Но что нам делать? Мы же уже все перепробовали! Все стандартные протоколы!

— Знаю, Виталий, знаю, — Гогиберидзе покачал головой. — Нужно думать. Нужно искать. И, кстати… — он огляделся по сторонам. — А где этот наш… самоучка? Разумовский? Я думал, он здесь, с нами, будет спасать свою пациентку.

— А я почем знаю, Георгий Давидович, — Прилипало пожал плечами. — Он как выбежал из палаты, так и пропал. Я думал, он за какими-нибудь лекарствами побежал.

— Пропал, значит? — Гогиберидзе нахмурился. — Интересно…

Они сняли с себя одноразовые халаты и вышли из палаты интенсивной терапии.

— Так, Виталий, — Гогиберидзе строго посмотрел на своего ординатора. — Живо найди мне этого Разумовского! Обыщи все отделение! Загляни в каждую палату, в каждую подсобку! Мне нужно с ним срочно поговорить! Может, у него все-таки есть какие-то идеи.

Прилипало кивнул и бросился выполнять распоряжение.

Гогиберидзе нервно ходил по своему кабинету. Этот адепт Разумовский начинал его всерьез беспокоить. С одной стороны — несомненный талант, прекрасный диагност, способный разгадать любую загадку. С другой — совершенно неуправляемый, непредсказуемый, плюющий на все правила и протоколы. И что с ним делать — было совершенно непонятно.

Глава 15

Я сидел в пустой ординаторской хирургического отделения и лихорадочно перебирал в голове возможные варианты.

Листал толстые медицинские фолианты, которые лежали тут из библиотеки. Залезал в больничную компьютерную базу данных, сравнивая анализы Мариам с похожими случаями из архивов.

Но все было тщетно.

Я отвергал один диагноз за другим. Ничего не подходило. Картина была абсолютно нетипичной.

— Ну что, двуногий, зашел в тупик? — Фырк, который, видимо, уже устал наблюдать за моими бесплодными попытками, уселся на стопку книг и с интересом посмотрел на меня. — Может, все-таки признаешь, что это проклятие? Я тут знаю одну бабку, она за недорого снимает порчу, сглаз и даже ипотеку!

— Отстань, Фырк, — я отмахнулся от него. — Не до шуток сейчас.

Тут дверь в ординаторскую со скрипом отворилась, и на пороге появился Мастер-Целитель Преображенский. В отличие от своего обычного бодрого вида, сегодня он выглядел слегка уставшим, но глаза его по-прежнему светились живым умом.

— Разумовский! Наконец-то я тебя нашёл! Второй день по всей больнице ищу, — он с порога направился ко мне, его голос, как всегда, был полон добродушной энергии.

— Простите, Мастер Преображенский, — я поднялся ему навстречу. — Совсем замотался, времени ни на что нет.

— А это хорошо! — он по-отечески хлопнул меня по плечу. — Если у молодого лекаря нет времени, значит, он не бездельничает. Значит, лекарь хороший. Я, собственно, по делу. Поблагодарить тебя хотел за Сеньку Ветрова. Идея твоя с «замещающей терапией» сработала блестяще! Парень на поправку пошёл, представляешь? Молодец, голова у тебя варит, как надо!

— Рад был помочь, — я попытался выдавить из себя улыбку, но, видимо, получилось не очень.

Преображенский внимательно посмотрел на меня, его улыбка померкла.

— А ты чего такой… поникший? Словно из тебя всю «Искру» высосали. Расклеился совсем? Из-за пациентки этой, Аракелян? Слышал, Гогиберидзе с ней бьётся.

— Да, всё плохо, — я вздохнул и снова опустился на стул. — Печень отказывает, а мы не знаем, почему. Тупик.

— Эх, молодость, — вздохнул Преображенский, оглядывая ординаторскую. — Всё близко к сердцу принимаете. Так и выгореть недолго. Знаешь что? Давай-ка я тебя чаем угощу. Старый проверенный способ голову прочистить.

Не дожидаясь ответа, он подошёл к столу, по-хозяйски взял местную достопримечательность — старый электрический чайник — и принялся наливать в него воду из бутылки.

— Ого, какой важный друг у тебя появился, двуногий! — тут же прокомментировал Фырк у меня на плече. — Мастер-Целитель сам тебе чаёк заваривает. Смотри, скоро в любимчики выбьешься. А хомяки твои от зависти лопнут!

Я только мысленно отмахнулся. Пусть себе набивается. Лишний союзник, особенно такого ранга, мне точно не помешает.

Преображенский, тем временем, закончил свои манипуляции с чайником и, поставив его на подставку, нажал на кнопку.

— Вот так. Сейчас попьём чайку, и, может, свежая мысль в голову придёт. Иногда самое простое решение лежит на поверхности, а мы его в упор не видим.

Я откинулся на спинку скрипучего офисного стула и принялся на нём вертеться, пытаясь хоть как-то разогнать вязкие, тяжёлые мысли.

Чайник громко щелкнул, известив о том, что вода вскипела. Преображенский взял две кружки, налил сначала мне, потом себе. И тут же поморщился.

— Да что ж это такое! Опять!

— Что такое, Мастер? — я удивлённо посмотрел на него.

— Да накипь эта проклятая, чтоб её! — он с досадой посмотрел на свою кружку, в которой плавали белёсые хлопья. — Вода в нашей больнице отвратительная, жёсткая. Чайник приходится чистить каждую неделю, а она всё равно, зараза, постоянно образуется! Сплошные соли кальция…

И тут меня как током ударило.

Накипь. Соли. Жёсткая вода. Точно!

Я подпрыгнул на своём стуле так, что Преображенский испуганно отскочил в сторону, едва не расплескав чай.

— Илья, ты чего⁈

Но я его уже не слушал. В моей голове всё встало на свои места. Это же элементарно! И это можно проверить!

Я, оставив недоумевающего Мастера-Целителя наедине с его чаем и накипью, выбежал из ординаторской.

— Эй, двуногий, ты куда⁈ — Фырк едва успевал за мной. — Что случилось⁈ Тебя что, тоже накипью накормили⁈

— Фырк, к Мариам! Быстро! — скомандовал я на ходу. — Только на этот раз забудь про ее печень! Просто смотреть на эту кашу бесполезно! Мне нужна более детальная картинка!

Я понимал, что просто так заглянуть внутрь и увидеть причину было невозможно. Нужно было дать Фырку более сложную, аналитическую задачу.

— Слушай внимательно! — я остановился посреди коридора. — Смотри на сосуды! Мельчайшие сосуды, капилляры, которые питают печень! Как они выглядят? Есть в них что-то необычное? Что-то, чего там быть не должно?

Фырк на мгновение замер, потом его глаза хитро блеснули.

— Ага, понял! — он потер свои лапки. — Ищем накипь в ее трубах! Будет сделано, шеф!

И он тут же растворился в воздухе, улетев в сторону реанимации.

А я, не теряя времени, пулей бросился в терапевтическое отделение. Ашота у палаты Мариам не было. Видимо, ушел куда-то. Я тут же достал телефон и набрал его номер.

— Алло, Ашот? Это Илья. Где ты?

— Илюха, дорогой! — его голос в трубке звучал как-то виновато. — Я это… домой отъехал ненадолго. Детей нужно было покормить, стариков успокоить. Еду уже обратно. А что, что-то случилось⁈

— Ашот, слушай меня внимательно! — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более серьезно. — Твоя Мариам… она лечится какими-нибудь травами?

— Травами? — он на мгновение задумался. — Ну да, бывает. Она у меня вообще противница всех этих химических лекарств. Говорит, от них один вред. Вот и пьет всякие там… сборы.

— Какие именно травы она пьет, Ашот⁈

— Да я почем знаю, Илюха! Сбор какой-то. Ей его травник один местный давал, очень хороший, говорят.

— Ашот, ты сейчас дома? Можешь посмотреть, что это за сбор? Что там в составе написано? Это очень, очень важно!

— Да, сейчас, Илюха, сейчас посмотрю! Я тебе перезвоню!

Он положил трубку. А я остался ждать, и сердце мое колотилось, как бешеное.

Тут у меня на плече материализовался Фырк. Вид у него был очень озадаченный.

— Двуногий, это очень странно, — прошептал он. — Я все осмотрел. Внутри самых мелких сосудов ее печени… я вижу какие-то… наросты. Желтые, кристаллические. Как накипь в старом чайнике. Они как будто закупоривают эти сосуды изнутри. Я такого никогда раньше не видел!

Догадка моя подтвердилась! Картина была ясна!

В моей прошлой жизни я несколько раз сталкивался с подобными случаями. Вено-окклюзионная болезнь печени! Редкое, но очень опасное состояние, при котором мелкие печеночные вены блокируются изнутри.

И я точно знал, что такую специфическую картину вызывают пирролизидиновые алкалоиды, которые содержатся в очень конкретных растениях. И в их числе — окопник, он же живокост, мать-и-мачеха и… чистотел!

Я, не теряя ни секунды, бросился по коридору в сторону кабинета Гогиберидзе. По дороге у меня снова зазвонил телефон. Ашот!

— Илюха, я нашел! — кричал он в трубку. — Нашел эту банку с травами! Тут на этикетке состав написан! Сейчас прочитаю! Так… корень валерианы, пустырник, ромашка, зверобой… а, вот! Корень окопника и трава чистотела! А что, что-то не так?

— Все так, Ашот! Все так! — я чуть не подпрыгнул от радости. — Теперь я знаю, как ее лечить!

Все сходилось!

Теперь я знал, что убивает печень Мариам. И, что самое главное, я знал, как ее лечить.

Я резко свернул и, не теряя ни секунды, почти бегом направился в кабинет Гогиберидзе. Он как раз заканчивал давать какие-то распоряжения Прилипало.

— Георгий Давидович! — я ворвался в кабинет без стука. — Я знаю, что с ней!

Он сурово посмотрел на меня.

— Разумовский? Опять вы? Что на этот раз?

— У нее вено-окклюзионная болезнь печени! — выпалил я. — Вызвана пирролизидиновыми алкалоидами! Она пила травяной сбор, в составе которого есть окопник и чистотел! Это они блокируют мелкие печеночные вены и вызывают некроз! Ей нужен срочный плазмаферез, чтобы очистить кровь от этих токсинов! Немедленно!

Гогиберидзе несколько секунд молча смотрел на меня, потом тяжело вздохнул.

— Разумовский, я, конечно, восхищен вашими познаниями в фитотерапии и токсикологии. Но плазмаферез — это дорогостоящая процедура. А у пациентки Аракелян, как вы знаете, страховка, которая такие изыски не покрывает. Так что не положено.

— Опять «не положено»⁈ — я почувствовал, как у меня внутри все закипает. — Да вы что, сговорились все, что ли⁈ Человек умирает, а вы мне тут про страховки талдычите!

Я в ярости выбежал из его кабинета.

Ну что за страна! Что за порядки! Проклятые страховки! Как же они меня задолбали! Человеку требуется конкретная, жизненно необходимая процедура, а мы ее сделать не можем, потому что у кого-то там, наверху, в отчетах цифры не сойдутся!

— Не говори, двуногий! — тут же согласился со мной Фырк, который, видимо, все это время сидел где-то рядом и подслушивал. — Хреново у нас тут все устроено! Очень хреново!

Я попытался снова дозвониться до Ашота. Нужно было срочно собирать деньги на этот чертов плазмаферез! Но он, как назло, не брал трубку.

Снова пошел в отделение интенсивной терапии. Мариам лежала все так же, с закрытыми глазами, опутанная трубочками и проводками. Медсестры периодически заходили, проверяли аппараты, что-то записывали в ее карту.

Я подошел к ее кровати. Тихий, монотонный писк кардиомонитора отсчитывал последние секунды ее жизни.

— Эх, Мариам, Мариам, — я с тоской посмотрел на нее. — Вот тебя отделяет всего один шаг, один сеанс плазмафереза, от спасения. А мы не можем его сделать.

Я прокручивал в голове все возможные варианты. Но никаких законных способов помочь ей я не видел. Если только… если только экстренно ухудшить ее состояние каким-нибудь образом, чтобы сбежались все лекари со всех этажей и начали ее спасать уже по жизненным показаниям, не глядя на страховку…

Но это было слишком рискованно.

— Слушай, двуногий, — Фырк, который, видимо, прочитал мои мысли, тут же подкинул свою «гениальную» идею. — А может, ты попробуешь своей магией это сделать? Ну, там, прочистить ей эти ее «трубы»?

— Нет, Фырк, — я покачал головой. — Моих сил на это точно не хватит. Это слишком тонкая работа.

— Жаль, — он вздохнул. — Знал я одного человека, который, наверное, смог бы. Но его, к сожалению, уже нет в живых.

Я отметил про себя, что он снова говорит о каком-то своем сильном покровителе. Может быть, о том самом «Хранителе Жизни» Эллиндаре? Интересно…

Стоял возле койки, держась за холодные металлические поручни.

— Так, двуногий, ты что там задумал? — Фырк встревоженно посмотрел на меня. — Давай, не дури! А то я тебя знаю!

— Да не собирался я дурить, — я отмахнулся от него. — Жизнь пациентов, конечно, важна, но пока время терпит, будем решать все законными способами. Которых я, к сожалению, пока не нахожу. Кроме одного — Ашоту придется как-то оплатить эту процедуру.

Тут у меня зазвонил телефон.

Ашот!

Я вышел из палаты.

— Алло, Ашот? Где ты?

— Илюха, дорогой! — его голос в трубке звучал как-то странно, но в то же время решительно. — Да я вот, приехал в больницу. По пути телефон сел, так я здесь, у Мариам, в палате, нашел ее зарядник, вот, зарядил немного, сразу тебе звоню! Ты так трубку бросил, что-то срочное? Слушай, Илюха, а я тут, пока зарядник искал, в ее сумочке нашел… пузырек этот, с настойкой! Она, оказывается, и здесь, в больнице, ее потихоньку пила! Все плохо, да?

— Да, Ашот, все очень плохо, — я вздохнул. — Жди меня там, я сейчас подойду.

Я снова пришел в палату к Мариам. Ашот уже ждал меня у кровати своей жены.

— Ашот, твоей Мариам срочно нужен плазмаферез, — сказал я без обиняков.

— Да, я так и понял, что все плохо, — он кивнул. — Понял, что вы тут сами не справляетесь. В общем, Илюха, я уже занял денег. На все. В том числе и на новую печень.

— Вот это мужик! — Фырк на моем плече просто присвистнул от удивления. — Вот это красавчик! На новую печень денег занял! Да это же целое состояние!

Я и сам был в шоке. Сколько же она стоит, эта новая печень, если Ашоту пришлось занимать такую кучу денег?

— Ашот, а… сколько? — я осторожно спросил.

— Да я посоветовался с этим… Мастером-Целителем… Гогиберидзе, — он махнул рукой. — Он мне там примерно сумму назвал, но предупредил, что на донорскую печень очередь на несколько лет вперед, а у нас времени нет. Ну, я ждать не стал. Пошел по… в общем очень влиятельным людям… И занял сколько дали. Чтобы у меня все было. На всякий случай.

Я посмотрел на этого простого, честного человека, который был готов продать душу дьяволу, чтобы спасти свою жену. И на душе у меня стало как-то особенно тепло.

— Ну, Ашот, похоже, ты отделаешься малой кровью, — я радостно улыбнулся. — Потому что столько денег твоей Мариам не нужно. Новая печень ей тоже, надеюсь, не понадобится. Нам нужно всего лишь оплатить несколько сеансов плазмафереза. А это стоит гораздо дешевле. Так что пойдем к Гогиберидзе, будешь все это оплачивать, проводить по системе. Твоей Мариам как можно скорее нужна помощь.

Мы пришли в кабинет к Гогиберидзе. Я в двух словах изложил ему свою теорию, Ашот подтвердил, что у него есть деньги на лечение. И тут все закрутилось, завертелось. Мариам тут же подготовили к процедуре, привезли специальный аппарат, начали плазмаферез. Ашот все еще нервничал, ходил из угла в угол, а я… я уже не нервничал. Я был уверен, что теперь все будет хорошо.

Глава 16

Я сидел в ординаторской хирургии. Хомяки давно разбежались по домам, кроме Алины, которая где-то бродила по отделению, отбывая свое ночное дежурство.

И в отделении воцарилась та особенная, гулкая тишина, которая бывает только по ночам. Я не пошел домой. Не мог. Какая-то невидимая нить связывала меня с палатой интенсивной терапии этажом выше, где сейчас решалась судьба Мариам.

На высоком шкафу с историями болезни, как ни в чем не бывало, сидел Фырк. Он лениво, с видом чрезвычайно довольного собой кота, вылизывал свою безупречную серебристую шерстку. Для него это было просто очередное увлекательное шоу.

— Ну что, двуногий, нервничаешь? — проскрипел он у меня в голове, не отрываясь от своего туалета. — А чего нервничать-то? Ты все правильно сделал. Теперь пусть эти ваши Мастера-Целители отрабатывают свою зарплату.

Он был моим единственным источником информации. Каждые десять-пятнадцать минут я отправлял его в реанимацию, и он, возвращаясь, приносил мне краткий, но емкий отчет.

— Так, этот твой худой и печальный, Кравченко, — докладывал он, — мужик, оказывается, с руками. Аппарат настроил четко, магистрали подключил, как надо. Кровь пошла… Ух ты, какая темная! Как нефть!

Спустя полчаса:

— Давление скачет, как бешеная блоха! Этот твой Кравченко что-то там колдует, какие-то эликсиры вливает. Медсестра бегает, как ошпаренная. Напряженно у них там, в общем.

Еще через полчаса:

— О! А вот это уже интересно! Кровь, которая обратно в нее течет, стала заметно светлее. И этот ваш Кравченко, кажется, перестал так хмуриться. Даже медсестре что-то одобрительно кивнул.

Я слушал его доклады и впивался пальцами в подлокотники старого кресла. Я знал, что сделал все, что мог. Я поставил диагноз, я «продал» руководству единственно верный метод лечения. Но от этого было не легче. В медицине никогда не бывает стопроцентных гарантий.

Дверь в ординаторскую тихо скрипнула, и на пороге появился Шаповалов. Он уже переоделся в обычную одежду и, видимо, собирался домой. Увидев меня, он удивленно приподнял бровь.

— Разумовский? А ты что здесь делаешь в такое время? Чего домой не идешь?

— Не хочется, Игорь Степанович, — я пожал плечами, не отрывая взгляда от пустого экрана компьютера. — Жду.

Шаповалов несколько секунд молча смотрел на меня, потом его суровое лицо смягчилось. Он подошел, тяжело опустился в кресло напротив и устало потер переносицу.

— Ждешь, значит… — он хмыкнул. — Понимаю. Сам таким был. После каждой сложной операции всю ночь не спал, все думал, как там пациент. Это потом уже кожа толще становится.

Он все понял. Понял без лишних слов. Понял, что я не могу просто уйти, бросив на произвол судьбы пациентку, за жизнь которой я только что так отчаянно боролся.

— Ладно, герой, — он встал и ободряюще хлопнул меня по плечу. — Жди, если так надо. Но учти. Завтра у тебя официальный выходной. Заслужил. И чтобы я тебя в больнице не видел. Отдыхай. Понял?

— Понял, Игорь Степанович, — кивнул я. — Спасибо.

Он кивнул в ответ и вышел, оставив меня наедине с тишиной, ожиданием и лениво вылизывающимся Фырком. Впервые за все время нашего знакомства я почувствовал к Шаповалову искреннюю признательность.

Я прикрыл глаза, пытаясь хоть немного расслабиться. Но уже через полчаса дверь снова открылась, и в кабинет вошли двое.

Первым был счастливый Ашот, его лицо сияло, как начищенный самовар. За ним, с усталой, но довольной улыбкой, шел сам заведующий терапией, Мастер-Целитель Гогиберидзе. Он, видимо, решил лично проводить благодарного мужа и заодно сообщить мне хорошие новости.

— Илья! — Ашот бросился ко мне, готовый, кажется, снова заключить в свои медвежьи объятия. — Все! Все хорошо! Георгий Давидович сказал, что Мариам будет жить! Процедура помогла! Спасибо тебе, брат! Ты снова ее спас!

— Я рад, Ашот, очень рад, — я улыбнулся, мягко уклоняясь от объятий. — Я был уверен, что все получится.

Гогиберидзе подошел ближе и с неподдельным уважением протянул мне руку.

— Разумовский, я пришел лично сказать вам спасибо. И извиниться. Я был неправ, когда сомневался в вас. Ваша идея с отравлением алкалоидами попала в цель. Она ее спасла. Показатели стабилизировались, печень получила шанс на восстановление.

— Илюша, а что… что это было-то? — Ашот с недоумением посмотрел на меня, его радость сменилась растерянностью. — Она же просто со «стекляшкой» загремела, а тут… реанимация, кровь, отказ печени… Как так получилось?

Я посмотрел на Гогиберидзе, тот кивнул, мол, объясни, раз уж ты все разгадал. Я тяжело вздохнул. Объяснить сложный медицинский каскад простому человеку — задача не из легких.

— Ашот, присядь, — я указал ему на стул. — Понимаешь, тут все оказалось гораздо сложнее, чем мы думали. Представь себе, что организм твоей Мариам — это крепость.

Ашот непонимающе кивнул. Я сделал паузу.

— В этой крепости засел тайный враг, диверсант. Это была та настойка на травах, которую она пила. Чистотел. Этот «диверсант» не просто травил колодцы, он еще и усыплял бдительность стражи. Понимаешь, ядовитые алкалоиды из этой травы медленно, но верно разрушали ее печень и одновременно подрывали ее иммунитет.

— Но… как? — в ужасе прошептал Ашот. Его лицо, только что сиявшее от радости, снова стало серым. — Это же просто травки! Тетя Ануш говорила, это полезно, для здоровья…

Я взял со стола помятую записку с рецептом, которую он мне принес из дома.

— Ашот, смотри. Я посмотрел состав этого вашего бальзама. Большинство трав здесь действительно безобидны — шиповник, чабрец… обычный витаминный чай. Но вот этот компонент, — я ткнул пальцем в слово «чистотел», выведенное красивым почерком, — это совсем другая история.

Я посмотрел на его растерянное лицо и постарался объяснить как можно проще, без сложных терминов.

— Понимаешь, даже самые сильные травы можно использовать в лечении, но только под строгим контролем лекаря, в малых дозах и короткими курсами. А Мариам, судя по состоянию ее печени, пила эту настойку бесконтрольно и очень долго. Возможно, несколько месяцев. Она думала, что укрепляет здоровье, а на самом деле медленно накапливала в организме яд — алкалоиды. Этот яд не просто травил ее печень, он еще и усыплял бдительность стражи, то есть, подрывал ее иммунитет.

Я сделал паузу, давая ему осознать всю трагическую иронию ситуации.

— Из-за этого ее ослабленная крепость стала легкой добычей. Она, как губка, впитала в себя первого врага — вирус «Стеклянной лихорадки». А следом за ним, через пробитую брешь, ворвался и второй — бактериальный бронхит. Когда мы с докторами победили эти две болезни с помощью антибиотиков, крепость была уже полностью истощена битвой. И именно в этот момент главный диверсант, яд чистотела, нанес решающий удар. Склад продовольствия — ее печень — просто рухнул. Отказал.

Ашот слушал, раскрыв рот. Кажется, до него начало доходить.

— А плазмаферез, который мы ей сделали, — я закончил свою аналогию, — это как будто мы прислали специальный отряд, который вошел в крепость и вычерпал всю отравленную воду из колодцев. Мы убрали яд. Теперь крепость, ее организм, сможет наконец-то начать восстанавливаться.

Гогиберидзе, который все это время молча и очень внимательно слушал мой «разбор полетов», только одобрительно качал головой.

— М-да, Разумовский, — протянул он, когда я закончил, и в его голосе слышалось неподдельное удивление. — Ваша способность выстраивать логические цепочки впечатляет. Распутать такой клубок, основываясь на минимуме данных… Это уровень. Признаю, я бы до такого не додумался. Шаповалову действительно повезло с вами.

* * *

Вечер уже давно перестал быть томным и плавно перетек в глубокую, бархатную ночь. В просторной спальне элитной квартиры в престижном спальном районе Мурома, в огромной кровати с балдахином, лежал следователь по особо важным делам Гильдии Целителей, Корнелий Фомич Мышкин.

Он был совершенно голый, если не считать легкой шелковой простынки, которая едва прикрывала его худощавое, но на удивление мускулистое тело. Рядом с кроватью, у зеркала, одевалась Анна Витальевна Кобрук, Главный Целитель Центральной Муромской Больницы.

Она уже натянула свою строгую юбку-карандаш, теперь застегивала пуговицы на белоснежной шелковой блузке. Вид у нее был, как всегда, безупречный, но в движениях угадывалась легкая усталость.

— Анечка, — Мышкин лениво потянулся, и его голос в ночной тишине прозвучал как-то особенно интимно и бархатисто. — Ну куда ты так спешишь? Может, останешься хотя бы сегодня? Мы же так хорошо посидели. Такой отличный был вечер. Такой вкусный ужин.

Кобрук, не оборачиваясь, только хмыкнула.

— Нет, Корнелий, не останусь. Я хочу спать. В своей собственной кровати. И потом, у меня еще куча работы. Я вон, с собой целый портфель бумаг притащила. Буду до утра отчеты проверять.

— Ты слишком много работаешь, Аня, — он сел в кровати, и простынка сползла, обнажая его торс. — Тебе бы отдохнуть. Развеяться.

— Нет, Корнелий, не надо мне отдыхать, — она резко оборвала его. — Мне и так хорошо.

Мышкин вздохнул.

— Ладно, как скажешь. Но раз уж мы заговорили о работе… нам нужно кое-что обсудить.

Кобрук напряглась. Она перестала застегивать блузку и, повернувшись к нему, смерила его настороженным взглядом.

— Что такое? Что-то случилось?

— Да, случилось, — он кивнул. — Адепт Разумовский…

Кобрук закатила глаза.

— Опять этот Разумовский! Господи, да что же это такое! В последнее время в моей жизни стало слишком уж много этого адепта Разумовского! Он что, опять что-то натворил?

— Нет, Анечка, на этот раз успокойся, — Мышкин усмехнулся. — Ничего страшного он не натворил. Даже, скорее, наоборот. Он тут, можно сказать, тебе подсуропил немножечко.

— Что, в смысле? — она удивленно приподняла бровь. — Куда это он меня «подсуропил»?

— А вот куда, — Мышкин стал серьезным. — Ко мне приходила Марина Ветрова, мать Сеньки Ветрова, если ты помнишь…

— Да помню я! — воскликнула Кобрук, своим тоном подталкивая его переходить к делу.

— И вот я провел небольшое расследование, — продолжил Мышкин. — По поводу того случая с Ветровыми и Разумовским. И наткнулся на очень интересные вещи. Похоже, у тебя в больнице завелась целая банда, которая терроризирует пациентов, ворует лекарства и занимается откровенным шантажом.

Кобрук удивленно вскинула брови.

— Что⁈ В смысле⁈ Кто, что, как, зачем, почему⁈

— Я пока нащупал только самую верхушку этого айсберга, Аня, — он покачал головой. — Но, по моим предварительным подсчетам, ущерб, нанесенный больнице, составляет уже тысячи имперских рублей. И, что самое интересное, все ниточки ведут в одно и то же место. На станцию скорой медицинской помощи. Фамилии Волков и Сычев тебе о чем-нибудь говорят?

Мышкин внимательно, не отрываясь, смотрел на нее, следя за ее реакцией.

Анна Витальевна побагровела от гнева.

— Что⁈ Волков⁈ На скорой помощи⁈ Что они там натворили⁈ Не тяни, Корнелий!

— Вот и я о том же, — Мышкин кивнул. — Очень скоро у меня будет на них вся необходимая информация. Я соберу полную доказательную базу, и тогда я тебе все расскажу. В мельчайших подробностях. Но пока, Анечка, я тебя очень прошу — будь с ними поаккуратнее. И не спугни их раньше времени. Не переживай, у меня осталось день-два, не больше.

Кобрук нервно заходила по комнате.

— Я не понимаю, Корнелий, тогда зачем ты мне все это сейчас рассказал? Ты же толком ничего не можешь объяснить! Это, конечно, все очень плохо, но я пока не могу оценить всего масштаба… катастрофы!

— А я тоже пока не могу его оценить, Аня, — он развел руками. — Потому и говорю. Чтобы ты была в курсе. И чтобы была готова к тому, что скоро в твоей больничке начнется большая чистка.

— Пока все это больше похоже на какие-то твои домыслы, — она недовольно поджала губы. — Не можешь ничего рассказать конкретного.

Она быстро застегнула последнюю пуговицу на блузке, взяла свой портфель и, не прощаясь, вышла из комнаты.

Мышкин молча проводил ее взглядом, пока массивная дубовая дверь не закрылась за ней, отсекая стук ее каблуков. Только после этого он позволил себе расслабиться.

Следователь откинулся на мягкие подушки дивана, на котором они сидели, и закинул руки за голову. На его тонких губах появилась довольная, почти хищная улыбка.

Он потянулся к тумбочке, стоявшей у кровати, и взял с нее дорогой, инкрустированный серебром портсигар. Щелкнув замком, он достал длинную тонкую сигарету, прикурил от магического огонька, возникшего на кончике пальца, и глубоко затянулся, выпустив в потолок кольцо сизого дыма.

Затем его пальцы снова нырнули в портсигар, но на этот раз извлекли оттуда не табак, а маленький, плоский артефакт из черного обсидиана. В центре его тускло мерцала крошечная лазурная искра.

Мышкин поднес артефакт к глазам. Искра горела ровным, спокойным, чисто-синим светом.

Он с облегчением выдохнул.

Ну что ж, проверку она прошла. А он, если честно, очень сильно этого опасался.

Анна Витальевна была чиста. Артефакт, тонко настроенный на улавливание малейших ментальных и ауральных колебаний, которые возникают при произнесении лжи, не зафиксировал ничего.

Ни единой фальшивой ноты, ни одной попытки солгать или умолчать правду за весь их долгий и напряженный разговор.

А это значило, что теперь можно было действовать. Жестко, быстро и без компромиссов. Враг был определен.

* * *

Следующее утро было моим законным выходным. Я проснулся на удивление бодрым и отдохнувшим.

Первым делом я, конечно же, накормил свою наглую рыжую повелительницу Морковку, которая уже с самого утра устроила мне показательный концерт с требованиями немедленной выдачи завтрака.

Странно даже, что это на нее нашло?

Потом позавтракал и сам, доедая остатки вчерашних пирожков от Вероники. А затем, выпив кружку крепкого чая, принялся за сборы.

Я еще раз вспомнил наш вчерашний разговор с Ашотом. Он, конечно, был вне себя от радости, когда я сообщил, что с Мариам все будет хорошо.

Услышав мой план насчет квартиры, он сначала долго отнекивался, говорил, что это неудобно, но я был непреклонен. Это решало сразу две проблемы: его — с размещением внезапно нагрянувшей родни, и мою — с недобросовестным хозяином и потерянным залогом.

В итоге он сдался.

— Хорошо, Илюха, спасибо тебе, брат! Ты меня снова выручаешь! — сказал он мне вчера по телефону. — Я им все передам. Думаю, они уже сегодня к вечеру будут готовы заехать.

Так что времени у меня было в обрез. Нужно было как можно быстрее собрать свои немногочисленные пожитки и освободить помещение для новых жильцов.

Он говорил, что Мариам еще не совсем пришла в себя, но динамика положительная, и врачи дают самые оптимистичные прогнозы. А с детьми, мол, они сами справятся, его родители помогут. Так что все нормально, все по плану.

Моих немногочисленных вещей набрался всего один небольшой чемодан. Пара смен одежды, несколько книг, ноутбук… Вот, в общем-то, и все мое «богатство».

Старые, скрипучие кастрюли, которые достались мне от предыдущих жильцов, я решил оставить этому наглому Прохору Захаровичу. В качестве компенсации за его моральный ущерб. Продуктов в холодильнике у меня особо не было, так что и собирать было нечего.

Морковку я с трудом запихнул в старенькую переноску, которая неизвестно откуда у меня вообще была. Та, конечно, возмущалась и царапалась, но против моей силы и настойчивости пойти не смогла.

Ее лоток, миску и остатки корма я тоже прихватил с собой. Хоть этого можно было и не брать, но не хотелось оставлять свою животину без привычных ей удобств.

И вот, я сидел в кресле посреди пустой комнаты и ждал «ребят» Ашота. Тех самых его родственников, которые должны были теперь на месяц поселиться в этой моей «конуре».

С Кириллом, хозяином новой квартиры, я тоже уже успел созвониться, и он, к счастью, оказался очень сговорчивым. Я объяснил, что принял решение и готов заселяться хоть сегодня, так как из-за некоторых разногласий со старым арендодателем мне нужно освободить помещение как можно скорее.

К моему облегчению, Кирилл отнесся к ситуации с полным пониманием. Такая оперативность была и в его интересах — не придется больше тратить время на показы квартиры. Мы быстро договорились встретиться, как и планировали, в два часа дня для подписания договора и передачи денег в обмен на ключи.

Подобная деловая хватка и готовность пойти навстречу не могли не радовать. Мелочь, а приятно.

Тут в дверь постучали.

На пороге стояли пятеро. Четверо мужчин и одна женщина. Все смуглые, черноволосые, с орлиными носами и внимательными, немного настороженными глазами.

— Здравствуйте, — сказал самый старший из них, шагнув вперед. — Вы — Илья?

— Он самый, — я кивнул.

— Ашот нас прислал. Помочь… насчет квартиры договориться.

Он протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь.

— Я — Карен. А это, — он кивнул на остальных, — мои братья, Тигран и Армен, мой сын, Левон, и моя жена, Анаит.

Они все по очереди поздоровались со мной. Говорили с сильным акцентом, но вполне понятно.

— Очень приятно, — я пожал руку Карену. — Ну, раз уж вы здесь, проходите, располагайтесь. Квартира, конечно, не хоромы, но, думаю, на месяц вам хватит.

Они вошли, с интересом оглядываясь по сторонам.

— Да что вы, Илья-джан, отличная квартира! — Карен одобрительно кивнул. — Просторно, светло! То, что надо! А то мы уж думали, придется всем вместе у Ашота ютиться. А здесь… здесь мы вполне поместимся!

Они были так искренне рады, что мне даже стало немного неловко.

— Только вот… — Карен немного смутился. — Ашот сказал, что вы ее как-то… очень дешево сдаете. Всего на месяц. Почему? Что-то с ней не так?

Я усмехнулся.

— С квартирой-то все так, Карен. А вот с ее хозяином — не очень.

И я вкратце рассказал им о своей эпопее с Прохором Захаровичем. О том, как он решил меня «кинуть» на залог, как я его предупредил по договору, а он в ответ только нахамил и бросил трубку.

Карен слушал меня, и его лицо становилось все мрачнее.

— Вот же гад! — он стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули мои немногочисленные чашки. — Таких людей резать надо! Без ножа!

— Да, это очень низкий поступок. Не по-мужски, — кивнул его брат, Тигран, скрестив на груди мощные руки.

— Такого человека нужно проучить, — коротко и веско добавил третий брат, Армен, и в его черных глазах мелькнул недобрый огонек.

Карен снова повернулся ко мне и положил на плечо свою тяжелую, как гиря, руку.

— Ты не переживай, Илья. Мы тут с Ашотом уже поговорили. Ты для него теперь не просто друг, а спаситель его семьи. Значит, и для нас ты — свой человек. Почти как член семьи. Наш брат.

— А за брата мы любого порвем, — с суровой ухмылкой подхватил Тигран. — Поэтому и за тебя теперь будем всех рвать.

— Даже если этот твой хозяин, Прохор, сюда сунется, — продолжил Карен, — мы ему так объясним, что он надолго забудет, как людей обманывать.

Тут в разговор впервые вступила его жена, Анаит. Она подошла и с материнской теплотой посмотрела на меня.

— Илюша-джан, ты не думай ничего плохого. Ты все правильно делаешь. Ты считай свою семью сюда просто пожить пустил… А сам ты на работе, делами занимаешься. Ничего такого в этом нет.

— А мы тебе номера свои дадим, — закончил мысль молодой Левон, сын Карена. — Если что — сразу звони. Мы приедем быстро.

— Нам тут всего-то месяц нужен, — снова взял слово Карен. — Мы сейчас быстренько на калыме денег заработаем и уедем. Нам здесь чужого не надо. А ты потом с этим своим Прохором спокойно разберешься. И найдешь себе новую, хорошую квартиру.

Я слушал их и чувствовал, как у меня на душе становится тепло. Вот это да! Я и не ожидал такой поддержки.

Расплылся в довольной улыбке.

— Спасибо вам, ребята, — я пожал им всем руки. — Вы меня очень выручили.

Я оставил им ключи, свой номер телефона и, подхватив свой чемодан и переноску с возмущенно мяукающей Морковкой, отправился в свою новую жизнь. В новую, светлую и уютную квартиру.

Путь был неблизкий, но я решил пройтись пешком. Во-первых, денег все равно было в обрез, надо экономить. Во-вторых, нужно было немного проветрить голову после всех этих событий. И, в-третьих, хотелось получше рассмотреть свой новый район.

Когда я уже почти подошел к дому, где меня ждала моя новая обитель, у меня на плече, как всегда, из ниоткуда, материализовался Фырк.

— Эй, двуногий, ты куда это намылился? — он с интересом огляделся по сторонам. — Кого-куда ведешь? Уж не новую ли пассию себе завел, пока я тут за твоими врагами шпионил? А это что, в ящике? — он ткнул своей крошечной лапкой в сторону переноски, откуда доносилось недовольное мяуканье Морковки.

Мне его появление показалось немного странным. У меня дома он не появлялся. У Вероники — запросто. А здесь… здесь как будто ждал меня у самого подъезда. Видимо, теперь, когда с меня сняли эти дурацкие браслеты, и моя «Искра» снова была в норме, наша с ним связь восстановилась полностью, и он мог находить меня где угодно.

Но опять же, это ограничивалось временем.

Я решил потихоньку его разведать.

— Привет, Фырк. А почему ты, собственно, у меня дома не появлялся? Я тебя звал, звал, а в ответ — тишина.

Фырк как-то странно на меня посмотрел и тут же отвернулся, делая вид, что разглядывает проезжающие мимо машины.

— Да дела у меня были, двуногий, дела! — он махнул лапкой. — Очень важные! Секретные! Не для твоих ушей!

— Ага, «секретные», — я усмехнулся. — Наверное, опять с главным сусликом-разведчиком совещался? Или, может, просто боялся ко мне в мою «конуру» заходить? Там же, знаешь ли, ни золотых орешков, ни персидских ковров. Не твой уровень.

— Да при чем тут уровень! — он возмущенно фыркнул. — Просто… просто у меня там… э-э-э… плохая аура! Да-да, точно! Очень плохая аура! А я, знаешь ли, существо тонкой душевной организации! Не могу находиться в местах с негативной энергетикой!

— Ну-ну, — я только хмыкнул. — Ладно, Фырк, не хочешь говорить, не говори. Это твои проблемы.

Доколоть его я не успел. Мы как раз подошли к нужному подъезду.

В квартире меня уже ждал Кирилл. Мы быстро подписали с ним договор, я отдал ему деньги за первый месяц, он мне — ключи.

— Ну, все, Илья, живи! — он радостно пожал мне руку. — Если что, звони!

И ушел, оставив меня одного в моей новой, еще пахнущей свежей краской и чем-то неуловимо-чистым, квартире.

Я поставил свой единственный чемодан на гладкий, без единой царапины, ламинат. Выпустил из переноски Морковку, которая с любопытством и без опаски принялась обнюхивать новые владения. Я прошелся по квартире, и губы сами собой растянулись в довольной улыбке.

Тишина. Никакого гула старых труб и визга батарей. Я подошел к кровати и с наслаждением нажал на матрас. Упругий! Новый! Не то что мой старый, продавленный блин, который я оставил армянской диаспоре.

Я сел в единственное кресло, стоявшее у окна. Мягкое. И, о чудо, ни одна пружина не впилась мне в задницу. На кухне блестел новенький смеситель, а из вентиляции в ванной не дуло. После моей прошлой берлоги это место казалось мне пятизвездочным отелем.

Вот сюда точно не стыдно Веронику привести.

Я быстро разложил свои немногочисленные вещи по пустым полкам вместительного шкафа. Все. Новая жизнь началась.

Нужно было сходить в магазин за продуктами — холодильник зиял девственной пустотой. Я спустился вниз, намереваясь сначала разведать обстановку в ближайшем продуктовом.

Едва за мной с тихим щелчком закрылась дверь подъезда, я замер. На перилах крыльца, свернувшись в маленький, жалкий серебристый комочек, сидел Фырк.

Он не заметил меня сразу. Он просто сидел, понуро опустив голову и обхватив хвостом свои крошечные лапки. Вид у него был такой потерянный и сиротливый.

Притворяется что ли? Или действительно грустит?

Казалось, он уже давно здесь, просто ждет, надеясь, что я выйду. Ошивается рядом, не в силах ни уйти, ни попасть внутрь.

Я кашлянул.

Он тут же вскинул голову, его огромные синие глаза расширились от удивления, а потом в них блеснула неподдельная радость. Он вскочил, распушив свой хвост, и тут же попытался принять свой обычный, наглый и независимый вид.

— А, двуногий! Решил все-таки проветриться? — проскрипел он, хотя в его голосе все еще слышались нотки облегчения. — А я тут… э-э-э… просто мимо пролетал! Да-да, по своим важным делам!

Я усмехнулся. Врать он так и не научился.

— Конечно, Фырк. Мимо пролетал. И совершенно случайно решил отдохнуть именно на перилах моего нового дома.

— Ладно, не начинай! Ну что, освоился уже в своих хоромах? — он с интересом посмотрел на меня. — Апартаменты, конечно, не царские, но после твоей прошлой норы — почти Версаль.

— Почти, — я кивнул. — Только вот один вопрос мне покоя не дает. Ну-ка, давай, рассказывай, что такое. Почему ты так упорно не хочешь заходить ко мне домой?

— Да что ты ко мне пристал, двуногий⁈ — он снова попытался уйти от ответа.

— А то, что это странно, Фырк, — я остановился и посмотрел на него в упор. — Очень странно. И я хочу знать правду.

Он несколько секунд молчал, потом как-то очень трагично вздохнул.

— Да вот что я могу тебе сказать, мой друг… — его голос был полон вселенской скорби. — Не могу я к тебе заходить. Потому что у тебя… у тебя там… кошка!

— Что «кошка»? — я удивленно посмотрел на него.

— А то, что у меня… у меня на них… аллергия! — выпалил он.

Я несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь переварить услышанное. Аллергия⁈ У духа⁈ На кошек⁈

— Фырк, ты что за бред несешь? — я не выдержал и расхохотался. — Какая еще аллергия⁈ Ты же… этот… нематериальный!

— А вот и не бред! — он обиженно надул свои пушистые щеки. — Очень даже материальный, когда дело касается кошачьей шерсти! Я от нее чихаю, кашляю, и у меня… у меня хвост отваливается!

— Ладно, Фырк, хватит мне тут сказки рассказывать, — я покачал головой. — Пойдем. У тебя последний шанс. Сейчас я покупаю продукты, и мы вместе идем домой. И я посмотрю на твою «аллергию». Лекарь все-таки…

Фырк только молча и очень недовольно пыхтел у меня на плече.

Я быстро сбегал в магазин, купил самых необходимых продуктов на первое время. Фырк все это время летал рядом и бубнил что-то про «неблагодарных двуногих, которые не верят в страдания маленьких, но очень гордых фамильяров».

Мы вернулись к моему новому дому. Я достал ключи, собираясь открыть дверь подъезда. Фырк, до этого сидевший у меня на плече, вдруг вспорхнул и уселся на перила, всем своим видом показывая, что дальше он не пойдет.

— Ну что, заходишь? — я с усмешкой посмотрел на него.

— Нет, — он упрямо мотнул головой.

— А почему?

— Да не могу я, двуногий, не могу! — в его голосе прозвучали почти трагические нотки.

— Ну и почему же ты не можешь, Фырк? — я посмотрел на него в упор. — Можешь ты мне наконец-то рассказать, как есть? Или нет?

Глава 17

Фырк несколько секунд упрямо молчал, потом, видя мою непреклонность, все-таки сдался.

— Ладно, двуногий, ладно, твоя взяла, — проскрипел он, и в его голосе прозвучали нотки вселенской обиды. — Не могу я войти. Не потому что не хочу, а потому что не могу!

— И почему же? — я скрестил руки на груди.

— Да потому что на каждом пороге нормального человеческого жилища стоит защитный контур! — выпалил он. — Это же азбука! Стандартная защита от всякой астральной нечисти, призраков, заблудших духов и прочих сквозняков из тонкого мира! А я, как ты, наверное, уже догадался, к категории «обычных жильцов» не отношусь!

Я удивленно приподнял бровь.

— Защитный контур? Впервые о таком слышу. В академии нам про такое не рассказывали.

— Конечно, не рассказывали! — Фырк снисходительно хмыкнул. — Вы, лекари, вечно нос в своих кишках и болячках держите, а о базовой бытовой магии, которую каждая вторая домохозяйка знает, ни сном, ни духом! Так вот, этот самый контур, который активируется, когда в доме появляется постоянный жилец, меня и не пускает. Но это, двуногий, еще полбеды.

Он своей крошечной пушистой лапкой указал на окно моей квартиры, за которым раздавалось нетерпеливое мяуканье моей Морковки.

— Главная проблема — ВОТ ЭТО! Эта твоя рыжая бестия! Ты хоть знаешь, что кошки — это прирожденные стражи, отделяющие наш мир от мира духов⁈ Она инстинктивно чувствует меня и держит границу! Ее собственное биополе, или аура, как вы это называете, усиливает защиту этого порога в десять раз! Я бы и рад к тебе зайти, да не могу! У меня от одного ее присутствия за дверью шерсть дыбом встает и хвост чешется!

Я нахмурился.

— Погоди, Фырк. Но ты же был со мной в квартире у Вероники. Спокойно летал там, комментировал все. Там что, не было этого твоего «защитного контура»?

— А вот это, двуногий, и есть самое интересное! — Фырк хитро прищурился. — У нее его почти не было. Контур был настолько слабым, почти прозрачным, как будто она сама его не подпитывает. Как будто она… не чувствует себя в этом доме настоящей хозяйкой. Или… не хочет ею быть. Потому и войти к ней было легко. А у тебя, — он кивнул на мою дверь, — порог фонит так, будто ты тут уже крепость построил. И эта твоя рыжая фурия его только усиливает.

Я несколько секунд молча переваривал эту информацию. Вероника, защитный контур, кошка-страж… Да уж, этот мир не переставал меня удивлять.

— То есть, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более серьезно, — чтобы ты, мой дорогой друг, мог войти в мою скромную обитель, мне нужно провести какой-то сложный ритуал экзорцизма над собственной кошкой?

— Не совсем, — Фырк деловито потер лапки. — Ритуал, конечно, понадобится, но не такой сложный. Тебе нужно просто «перенастроить» этот защитный контур под меня. Чтобы он перестал воспринимать меня как угрозу. Для этого достаточно будет капнуть каплю своей крови на порог или просто коснуться его пальцем и передать импульс своей «Искры». И при этом мысленно приказать контуру считать меня «своим». Частью этого дома. А потом… потом тебе придется официально познакомить меня с этой твоей представительницей фауны. Чтобы она поняла, что я не враг, а… ну, еще один нахлебник в твоем доме.

Он замолчал, и в наступившей тишине его слова прозвучали как раскаяние. Он раскрыл свою главную уязвимость. Показал, что он не всесильный дух, а существо, зависящее от моей воли.

— Вот, — буркнул он, наконец подняв на меня свои огромные глаза, в которых плескалась обида и досада на собственную слабость. — Теперь ты все знаешь. Доволен, двуногий?

Я несколько секунд молча смотрел на него. Он выглядел таким несчастным, что вся моя злость на его упрямство улетучилась.

— Фырк, — тихо спросил я, — почему ты так долго молчал? Что тебя заставило признаться именно сейчас?

Он вздрогнул, как будто я коснулся оголенного нерва. Его взгляд метнулся в сторону, он снова съежился и что-то невнятно пробормотал себе под нос.

— Не твоего ума дело, двуногий… — вдруг взвился он. — Просто… так надо было!

Я видел, что он не хочет говорить на эту тему. Видел, что за этим его упрямством скрывается что-то еще, что-то более глубокое и, возможно, болезненное. И я решил не давить. На сегодня откровений было более чем достаточно. Давить на него сейчас было бы неправильно и жестоко.

— Ладно, — я встал с крыльца. — Как скажешь. Пойдем. Пора тебя с твоим новым сожителем знакомить. Надеюсь, вы не поубиваете друг друга в первую же ночь.

Я открыл дверь и шагнул в свою новую квартиру. Фырк, немного помедлив, с видимым облегчением шмыгнул внутрь следом за мной.

Зайдя в подъезд, поднялся на первый этаж. Я открыл дверь квартиры, присел на корточки, коснулся пальцем порога и, сконцентрировавшись, послал в него небольшой импульс своей «Искры», мысленно представляя себе Фырка и давая контуру команду «этот — свой, не трогать».

Потом я встал и посмотрел на своего фамильяра.

— Ну что, пробуй.

Фырк с некоторой опаской подлетел к порогу, на мгновение замер, а потом, убедившись, что его не бьет током и не отбрасывает назад, с радостным писком влетел в квартиру.

— Фух, наконец-то! — он облегченно выдохнул, усаживаясь мне на плечо. — А то я уже устал торчать в этом вашем холодном и неуютном коридоре! В больнице-то проще, там все пороги «общие», общественные, я могу шастать где угодно, никто меня не трогает. А здесь… одному так одиноко!

Ага! Так вот почему он всегда появлялся только в больнице!

Не только из-за какого-то там «источника силы», как я думал раньше. А просто потому, что ему было одиноко, и он не мог войти ни в один чужой дом! Эта информация была настоящим ключом к разгадке его тайны!

Теперь я знал, что именно мне нужно искать в тех старых фолиантах! Не каких-то там мифических «Духов Больницы», а информацию о «Защитных контурах жилищ» и о способах их настройки и взаимодействия с такими вот… существами, как Фырк!

Я выпустил Морковку из переноски.

Она, потянувшись всем своим рыжим телом, вышла и тут же замерла, уставившись на парящего в воздухе Фырка. Ее шерсть мгновенно встала дыбом, спина выгнулась дугой, и она издала такое грозное шипение, что я сам невольно поежился.

Фырк тут же, с испуганным писком, взмыл под потолок и приземлился на самый высокий шкаф, откуда теперь с ужасом взирал на мою рыжую бестию.

— Убери ее! Убери свою саблезубую тварь! — панически завопил он у меня в голове. — Она на меня смотрит так, будто я ее личный сорт валерьянки, который она сейчас будет не просто дегустировать, а жрать! Вместе с хвостом!

— Морковка, успокойся, — я взял свою разъяренную кошку на руки и принялся ее гладить. — Это свой. Друг. Хороший. Он тебя не обидит.

Про себя же я с ужасом подумал о том, какие «семейные» сцены меня теперь ждут в будущем.

Нужно было их как-то примирить. Я вспомнил, что, когда заходил в магазин за продуктами, прихватил там специальное кошачье лакомство для Морковки — несколько палочек вяленого мяса.

Нужно было задобрить ее после стресса от переезда. Кажется, этот момент настал.

Я достал из пакета с продуктами одну палочку и, подойдя к шкафу, протянул ее Фырку.

— На, Фырк, угости даму. Покажи ей, что ты пришел с миром.

— Я эту вашу дохлятину есть не буду! — он с отвращением посмотрел на мясо. — Я питаюсь исключительно нектаром и амброзией!

— Просто сделай вид, что нюхаешь! — прошипел я. — Для ритуала!

Фырк недовольно фыркнул, но все же подлетел поближе и картинно поводил своим носиком над кусочком мяса. Я тут же отдал его Морковке. Та, с жадностью проглотив лакомство, посмотрела на Фырка уже с меньшей враждебностью. Скорее, с каким-то недоуменным любопытством.

Кажется, лед тронулся.

Фырк осторожно слетел со шкафа, но все еще держался на безопасном расстоянии. Морковка следила за каждым его движением, но уже не шипела.

— Ну вот, — я с облегчением вздохнул. — Надеюсь, вы друг друга не поубиваете, пока я буду спать.

— Посмотрим, двуногий, посмотрим, — проворчал Фырк. — Но если эта рыжая крыса хотя бы одну шерстинку с моего драгоценного хвоста выдернет, я ей устрою такой астральный «кусь», что она на всю оставшуюся жизнь заикаться будет!

* * *

Раннее утро.

В просторном кабинете Главного Целителя Центральной Муромской Больницы, Анны Витальевны Кобрук, за длинным столом для совещаний собралась вся верхушка местной медицины.

Атмосфера была напряженной.

Во главе стола, с непроницаемым выражением лица, сидела сама Кобрук. По обе стороны от нее расположились заведующие ключевыми отделениями: спокойный и рассудительный Игнат Семенович Киселев, хмурый и немного нервный Игорь Степанович Шаповалов, уставший после ночного дежурства, но явно воодушевленный Георгий Давидович Гогиберидзе, и молчаливый, как всегда, Вениамин Петрович Преображенский.

Немного поодаль, с кислым выражением лица, сидел Старший врач смены скорой помощи Федор Максимович Волков. Присутствовал и заведующий неврологическим отделением, не так давно переведенный из Владимира, — лощеный, с хитрыми глазами и вежливой улыбкой, Мастер-Целитель Сердюков Аркадий Львович.

— Итак, коллеги, — Кобрук обвела всех своим стальным взглядом. — Продолжаем нашу утреннюю планерку. Георгий Давидович, доложите, пожалуйста, о ситуации в вашем отделении… Что с экстренной пациенткой Аракелян? До меня дошли весьма… интригующие слухи.

Гогиберидзе, который, кажется, только и ждал этого момента, тут же оживился.

— Анна Витальевна, коллеги, то, что произошло вчера ночью, — это не просто «интригующий слух»! Это самое настоящее чудо! — в его голосе звучал неподдельный восторг. — Пациентка Аракелян, которая поступала к нам в критическом состоянии со «Стеклянной лихорадкой», которая переросла в фульминантную печеночную недостаточность, сейчас стабильна! Ее показатели улучшаются с каждым часом! И все это — благодаря гениальной догадке адепта Разумовского!

Он вкратце, но очень эмоционально, рассказал о том, как Илья, основываясь на каких-то своих, совершенно непонятных умозаключениях, поставил точный диагноз — вено-окклюзионная болезнь печени, вызванная токсическим действием травяного сбора.

Как он настоял на проведении плазмафереза, который, собственно, и спас ей жизнь.

— Я, Мастер-Целитель с тридцатилетним стажем, был в полном тупике! — Гогиберидзе развел руками. — А он, простой адепт, вчерашний студент, распутал этот клубок за десять минут! Это не просто талант!

В кабинете повисла тишина. Шаповалов сидел с кривой усмешкой на лице, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

— Ну, я же говорил, что парень не промах, — он не упустил случая вставить свои пять копеек. — Голова у него варит что надо. Не то что у некоторых.

Киселев только молча и одобрительно кивнул. Преображенский оставался, как всегда, невозмутимым.

А вот Волков, наоборот, не выдержал.

— Это, конечно, все замечательно, — он постарался, чтобы его голос звучал как можно более скептически. — Но не стоит забывать, что ваш «гений», адепт Разумовский, все еще находится под прицелом у Гильдии. И его методы, как мы все уже успели убедиться, весьма… спорные. И очень рискованны. Сегодня ему повезло. А что будет завтра?

— Федор Максимович, — Кобрук резко оборвала его. — Мы прекрасно помним о статусе адепта Разумовского. С него уже сняты все обвинения. Да и факт остается фактом: он спас пациентку, от которой вы, уважаемые Мастера, практически отказались. И это, я думаю, тоже будет учтено на его… разбирательстве.

Она сделала небольшую паузу, потом обвела всех присутствующих своим властным взглядом.

— Адепт Разумовский в очередной раз доказал свою исключительную ценность для нашей больницы. Но, как вы все прекрасно понимаете, такие ценные кадры нужно держать под строгим контролем. Иначе они могут натворить не только чудес, но и больших бед.

Тут в разговор неожиданно вмешался заведующий неврологией, Сердюков.

— Простите, Анна Витальевна, коллеги, что вмешиваюсь, — его голос был мягким и вкрадчивым, как у опытного дипломата. — Но раз уж мы заговорили о талантах нашего юного дарования, Разумовского, и о необходимости контроля… У меня в отделении уже вторую неделю лежит один очень интересный пациент. Шевченко. Поступил с невнятными неврологическими симптомами. Мы его уже вдоль и поперек обследовали. Никто не может понять, что с ним. Диагнозы меняются каждый день, а состояние его только ухудшается. Может, дадим нашему юному таланту шанс проявить себя? Так сказать, в контролируемых условиях. Под моим личным присмотром, разумеется.

Волков тут же попытался возразить:

— Аркадий Львович, но это же слишком ответственно для простого адепта! А вдруг он…

— А вдруг он снова окажется прав, Федор Максимович? — Кобрук испепеляющим взглядом посмотрела на него. — И спасет еще одну жизнь? Или вы предлагаете просто сидеть и ждать, пока пациент Шевченко окончательно не загнется?

Волков сник и замолчал. Кобрук снова повернулась к Шаповалову.

— Игорь Степанович. Ваше «наказание» для адепта Разумовского в «первичке», я так понимаю закончено. С сегодняшнего дня он возвращается к вам в хирургическое отделение. Но его основной задачей, помимо вашей текущей работы, будет пациент Шевченко из неврологии. Вы, как его непосредственный руководитель, будете нести за него полную и безоговорочную ответственность. И проследите, пожалуйста, чтобы на этот раз он не натворил никаких глупостей. По крайней мере, без вашего ведома.

Она обвела всех своим тяжелым взглядом.

— А мы все будем с большим, очень большим интересом наблюдать за этим… экспериментом. Собрание окончено. Все свободны.

* * *

Утро было прекрасным.

Я проснулся в своей новой, светлой и просторной квартире, в настоящей кровати с удобным матрасом, а не на скрипучем матрасе. Рядом сладко сопела Вероника. Кажется, впервые за долгое время я чувствовал себя не просто выживающим, а по-настоящему живущим.

Быстро позавтракав, я отправился на работу. Дорога на которую тоже доставила мне удовольствие.

Я шел пешком, наслаждаясь утренней прохладой и предвкушая свой рабочий день. Перспектива провести целый день, в душном кабинете «первички», выслушивая бесконечные жалобы на кашель и насморк, совершенно не радовала.

Но что поделать. Наказание нужно отбывать с достоинством.

— Ну что, двуногий, на каторгу? — Фырк, который материализовался у меня на плече, едва я вышел из подъезда, был, наоборот, в самом благодушном настроении. — Готов к подвигам? Будешь сегодня бабушкам давление мерить и больничные выписывать! Великий хирург в изгнании! Прямо сюжет для трагедии!

— Уж постарайся, Фырк, — я усмехнулся. — Разбавь мою тоску своими ценными указаниями, а то я там совсем скисну.

Он болтал без умолку всю дорогу, комментируя каждого прохожего, каждую проезжающую машину, каждую ворону, неосторожно каркнувшую у нас над головой. Я слушал его вполуха и с тоской думал о том, что было бы здорово, если бы у него все-таки была кнопка «выключить звук». Или хотя бы «режим пониженной болтливости».

В холле больницы нас, как всегда, встретили восторженными улыбками Леночка и Машенька.

— Доброе утро, Илья Григорьевич! — они пропели это почти хором, и в их голосах звучало такое неподдельное уважение, что я даже немного опешил.

— Ого! Твои верные фанатки на посту! — тут же съязвил Фырк. — Уже и по отчеству величают! Смотри, двуногий, скоро цветы к твоим ногам бросать начнут! Или еще чего поинтереснее!

Я только усмехнулся и, кивнув девчонкам, направился к лифтам.

В ординаторской уже были все наши хомяки. Атмосфера была на удивление тихой и какой-то… напряженной. Борисова и Фролов сидели, уткнувшись в свои бумаги, и делали вид, что меня не замечают.

А вот Пончик-Величко, увидев меня, тут же побледнел. Он бросил испуганный взгляд на своих коллег, потом на меня, и едва заметно кивнул в сторону двери.

Я удивленно приподнял бровь, но промолчал. Оставив свои вещи на стуле, я вышел в коридор. Через пару секунд за мной, стараясь ступать как можно тише, выскользнул и Величко.

— Илья, — он зашептал, оглядываясь по сторонам, словно мы были шпионами на вражеской территории. — Тут такое дело…

— Что случилось, Семен? — я напрягся. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака самого Императора.

— Борисова… она вчера вечером, когда ты ушел… она «помогла» тебе с бумагами, — он с трудом выдавил из себя слова. — И она… она якобы случайно перепутала листы назначений для двух твоих пациентов из поликлиники. Одному, с обычным бронхитом, она вписала лечение от «стекляшки», а другому, с тяжелой формой «стекляшки», наоборот — легкие отхаркивающие сиропчики! Я только что заметил, когда истории просматривал! Если бы это не вскрылось, могло бы быть очень плохо!

Я почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Ну, Белочка, ну, змея подколодная! Это уже не просто мелкая пакость. Это самое настоящее вредительство!

— Спасибо, Семен, — я положил ему руку на плечо. — Ты молодец, что не промолчал.

Я тут же направился в «первичку». Нужно было срочно исправить этот ее косяк и проверить, как там дела у пациентов.

Мысли по дороге кипели. Борисова. Эта белобрысая стерва перешла черту. Одно дело — мелкие интриги и завистливые взгляды. Совсем другое — рисковать жизнями людей ради того, чтобы меня подставить.

Конечно, можно было бы прямо сейчас пойти к Шаповалову и выложить ему все как на духу. Уверен, после такого он бы ее не то что из отделения — из больницы бы вышвырнул с волчьим билетом.

Но что бы это мне дало? Испорченные отношения в коллективе, репутацию стукача и вечную войну с этой троицей, которые бы решили, что я их топлю. Нет. Так топорно действовать нельзя.

Борисова сейчас после ночного дежурства, уставшая и злая. Устраивать разборки с ней сейчас — бессмысленно. Она просто уйдет в глухую оборону.

Нужно было действовать тоньше. Не просто наказать ее, а заставить их всех играть по моим правилам. И, кажется, у меня родился план. План, как превратить этих враждебных «хомяков» если не в друзей, то хотя бы в управляемых и полезных союзников. Но для этого мне нужно было укрепить свои позиции. А лучший способ это сделать — доказать свою незаменимость.

Пока переодевался в защитный костюм в «чистой зоне», я мысленно подозвал своего невидимого помощника.

— Фырк, есть дело. Лети в терапию, к Мариам Аракелян. Узнай, как она там после ночи, как анализы. Мне нужно знать все.

— Будет сделано, шеф! — бодро откликнулся он и тут же испарился.

Я натянул маску и вошел в зону приема. В поликлинике, как я и предполагал, царил полный хаос. Очередь пациентов за ночь и утро снова выросла до немыслимых размеров. Эпидемия, похоже, и не думала утихать.

Я быстро нашел в системе нужные истории болезни и исправил преступные назначения, которые так «случайно» перепутала Борисова.

Убедившись, что пациенты теперь в безопасности, я оценил фронт работ. Приказ Шаповалова отправить меня сюда был наказанием. Но одновременно — и возможностью.

Возможностью набить необходимый для ранга счетчик пациентов в кратчайшие сроки. Что ж, любой лимон можно превратить в лимонад.

Я механически вел прием, ставя диагнозы и выписывая рецепты. Работа шла как на конвейере. Каждый новый пациент был очередной ступенькой к моей цели — набрать необходимые двести случаев для допуска к экзамену. Мысли были сосредоточены на этом. Эта рутина была не наказанием, а возможностью. Инструментом, который нужно было использовать максимально эффективно.

Тут на плече материализовался Фырк, который уже успел слетать на разведку.

— Двуногий, не волнуйся, твоя пациентка жива-здорова! — доложил он. — Муж ей уже цветы притащил и, наверное, шашлыком из баранины кормит…

Я едва не выронил ручку.

— Каким еще шашлыком⁈ Ты о чем⁈ — мысленно возмутился я на него. — У нее печень только что по частям не развалилась, ей диета нужна строжайшая, как у монаха-отшельника!

— Да шучу я, шучу! — тут же хихикнул Фырк. — Нервный ты какой-то сегодня. Просто лежит она, улыбается. А Гогиберидзе от нее не отходит, пылинки сдувает. Так что там все под контролем.

Я кивнул. Ну, хоть какие-то хорошие новости.

Быстро свернул окно с картой пациента и открыл свой личный профиль в больничной системе. Нужно было проверить статистику. Так… количество принятых пациентов…

Цифры на экране подтвердили мои расчеты. За все время моей ссылки в «первичке», включая сегодняшний утренний марафон, на моем счету числилось двести тридцать семь официально оформленных случаев.

Двести тридцать семь! Норматив по пациентам был выполнен с лихвой.

Отлично. Теперь можно было идти к Шаповалову и требовать допуска к экзаменам. Один пункт из списка требований на ранг Подмастерья был закрыт. Осталось только как-то решить вопрос с полугодовым стажем.

И тут, как будто услышав мои мысли, дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся и очень злой Суслик-Фролов.

— Разумовский! — заорал он. — Шаповалов требует тебя к себе! НЕМЕДЛЕННО!

— Что, опять что-то случилось? — я устало посмотрел на него.

— А меня… — он с ненавистью посмотрел на меня. — А меня он отправил сюда! В эту дыру! Вместо Борисовой! Из-за тебя!

Я только хмыкнул. Кажется, в стане хомяков снова назревал бунт.

Что же там опять стряслось?

Глава 18

— Максим, — я спокойно посмотрел на него, — не нервничай так, а то еще давление подскочит, придется тебя самого лечить. Просто продолжай прием, пока меня не будет. Пациенты не виноваты в наших с тобой разборках.

— Легко тебе говорить… — пробурчал он себе под нос, но спорить не стал. Неохотно, с видом мученика, идущего на Голгофу, он уселся за стол, который я только что освободил. — Несправедливо все это…

— О, смотри, как скривился! — тут же съязвил Фырк у меня на плече. — Будто целый лимон вместе с кожурой проглотил! Обиделся, бедняжка! А ведь должен радоваться! Ему же доверили такое ответственное дело — спасать людей!

Я вышел из «первички» и направился в сторону хирургического отделения.

А в чем-то это было даже удачно, что меня так срочно вызвал Шаповалов. Мы же с ним с утра толком и не виделись, не считая той утренней перепалки в ординаторской. Как раз сейчас и поговорю с ним насчет допуска к экзаменам.

Двести тридцать семь принятых пациентов за последние несколько дней — это вам не шутки! Норматив на следующий ранг был выполнен с лихвой.

Пора было уже и ранг повышать. А то как-то несолидно получалось — адепт в кандалах, адепт в «первичке», адепт на побегушках… Надоело!

— Интересно, что этот твой Шаповалов опять задумал? — Фырк, видимо, прочитал мои мысли. — Может, решил тебя похвалить за ударный труд? Или, наоборот, еще одно наказание придумал? С него станется! Он же у нас такой затейник!

В ординаторской, кроме Шаповалова, никого не было. Он сидел за своим столом и с хитрой ухмылкой смотрел на меня.

— А, Разумовский, явился, не запылился! — он кивнул мне на стул. — Присаживайся. Есть разговор.

Я сел, готовый к любому развитию событий.

— Поздравляю, адепт! — он откинулся на спинку своего кресла. — Твое «чистилище» в первичке официально окончено. Можешь больше не мозолить глаза нашим доблестным терапевтам.

Я сдержанно кивнул.

— Очень рад это слышать, Игорь Степанович. А то я, если честно, уже начал привыкать к этому аду. Даже какой-то свой шарм в нем нашел.

— Ну-ну, — он хмыкнул. — Шарм он нашел. Ладно, проехали.

— Кстати, Игорь Степанович, — я решил ковать железо, пока горячо. — Я проверил свою статистику. Норматив по пациентам для сдачи на ранг Подмастерья выполнен. Я бы хотел получить допуск к экзаменам.

Шаповалов несколько секунд молча смотрел на меня, потом его ухмылка стала еще шире.

— Всему свое время, Разумовский. Ранг нужно не только по количеству принятых бабушек с насморком заслужить, но и по качеству решенных задач.

— Что вы имеете в виду? — я напрягся.

— А то, что у меня для тебя есть задачка со звездочкой. Личный, внеочередной экзамен, если хочешь. Разберешься — тогда и поговорим о твоем повышении.

Он достал из ящика стола довольно пухлую историю болезни и протянул ее мне.

— Пациент Шевченко. Лежит в неврологии у Сердюкова. Очень интересный случай. У пациента по всему телу появляются странные высыпания, один за другим. И вдобавок — прогрессирующая мышечная слабость. Все стандартные схемы лечения — мимо. Наши неврологи уже голову сломали.

Я взял папку. Высыпания и мышечная слабость… Странное сочетание.

— И что я должен сделать? — спросил я, открывая историю.

— То, что у тебя получается лучше всего, Разумовский, — Шаповалов снова усмехнулся. — Поставить правильный диагноз. Марш в неврологию, к заведующему Сердюкову. Он тебя уже ждет. И да, — добавил он, когда я уже был в дверях, — постарайся на этот раз обойтись без самовольного геройства. А то у главврача от тебя уже нервный тик начинается.

Его загадочная улыбка и то, как он произнес слово «интересный», не предвещали ничего хорошего. Кажется, мое настоящее посвящение в хирурги только начиналось.

Я шел по коридору в сторону неврологического отделения, на ходу листая толстую папку с историей болезни пациента Шевченко. Настроение было боевое. Это был мой шанс.

Мой личный экзамен, который мне устроил Шаповалов.

Одно дело — ставить диагнозы пациентам, когда тебя никто не просит, действуя на свой страх и риск. В этом случае цена ошибки — это только твоя собственная репутация и ушат помоев от начальства.

И совсем другое — когда тебе официально вручают сложнейший случай, с которым не справились другие. Теперь на мне ответственность. Теперь на меня смотрят. И теперь цена ошибки будет гораздо выше.

Справлюсь — получу не только его уважение, но и, возможно, долгожданный допуск к экзаменам на ранг Подмастерья.

Не справлюсь… ну, тогда снова стану «мальчиком на побегушках», и моя карьера в хирургии закончится, так и не начавшись.

— Ну что, двуногий, готов к очередному ребусу? — Фырк, который, видимо, тоже почувствовал важность момента, уселся у меня на плече и с любопытством заглядывал в папку. — Что там у этого твоего Шевченко? Опять какая-нибудь редкая зараза? Или, может, на него проклятие наложила какая-нибудь его бывшая, которой он цветы на свидание не принес?

— Пока не знаю, Фырк, — я покачал головой. — Но чую, дело тут нечисто. Не зря же его мне подсунули. Здесь явно какой-то подвох.

Неврологическое отделение находилось на четвертом этаже. Я нашел нужный кабинет с табличкой «Сердюков Аркадий Львович. Заведующий отделением. Мастер-Целитель».

Постучал.

— Да-да, войдите, — раздался из-за двери мягкий, вкрадчивый голос.

Я вошел. Кабинет у Сердюкова был под стать ему самому. Чистый, строгий, ничего лишнего. Огромный книжный шкаф, забитый толстыми медицинскими фолиантами, большой письменный стол, пара удобных кресел для посетителей. Сам хозяин кабинета, лощеный, с хитрыми глазами и вежливой, но какой-то неискренней улыбкой, тут же поднялся мне навстречу.

— Ах, вот и вы, адепт Разумовский! — он протянул мне свою холеную руку. — Наша юная знаменитость! Наслышан, наслышан о ваших неординарных успехах. Проходите, присаживайтесь.

— Добрый день, Мастер-Целитель, — я спокойно пожал его руку. — Игорь Степанович просил меня ознакомиться со случаем пациента Шевченко.

— Да-да, конечно, — он кивнул и передал мне еще какие-то бумаги. — Сергей Петрович Шевченко, шестьдесят пять лет. Замечательный, интеллигентнейший человек, бывший декан факультета истории. К сожалению, последние три месяца у него отмечается прогрессирующая мышечная слабость.

— Начиналось постепенно? — я быстро пробежал глазами по выписке.

— Именно. Сначала ноги, теперь уже и руки. Плюс периодическая кожная сыпь, похожая на крапивницу, и совершенно необъяснимая, резистентная к лечению анемия.

— Первое, что приходит на ум — БАС? Или миастения? — я посмотрел на него.

— Увы, — Сердюков с видом глубочайшего сожаления покачал головой. — Все это мы уже исключили. Электромиография абсолютно чистая, что нехарактерно для БАС. Все тесты на антитела к ацетилхолиновым рецепторам — отрицательные, так что и миастению мы тоже исключили.

— Тогда полимиозит? Или дерматомиозит, учитывая наличие сыпи?

— Мы тоже так думали, — он вздохнул. — Это была наша основная рабочая гипотеза. Но, увы, и она не подтвердилась. Уровень креатинфосфокиназы, который обычно резко повышается при таких заболеваниях, в норме. А биопсия мышц, которую мы провели на прошлой неделе, не показала никаких признаков воспаления. Патологической картины нет. Мы в полном, абсолютном тупике.

Я кивнул. Да уж, задачка была не из легких. Сердюков с коллегами уже отмели самые очевидные варианты. Значит, нужно было копать глубже. И для этого мне нужен был первичный материал — сам пациент.

— Что ж, Аркадий Львович, — сказал я, закрывая папку. — Бумаги — это хорошо, но я предпочитаю работать с первоисточником. Нужно осмотреть пациента.

— Разумный подход, — одобрительно кивнул Сердюков. — Я как раз собирался на обход. Пойдемте, представлю вас Шевченко.

Мы вышли из кабинета и направились по коридору неврологического отделения. Здесь было тише и спокойнее, чем в суетливой хирургии. Пахло какими-то успокаивающими травами и озоном после работы магических очистителей воздуха.

Мы подошли к одноместной палате в конце коридора. Сердюков деликатно постучал и, приоткрыв дверь, заглянул внутрь.

— Сергей Петрович, как вы? Я не один.

Мы вошли.

В палате, у окна, в кресле сидел интеллигентный, седовласый мужчина с умным, но очень усталым, почти смирившимся лицом. Рядом на кровати лежала раскрытая книга. Было видно, что даже сидеть ему тяжело, каждое движение давалось с видимым усилием.

— Еще один целитель… — он с грустной улыбкой посмотрел на меня. — Здравствуйте. Знаете, я уже почти привык к тому, что я для вас всех — живая загадка.

— Здравствуйте, Сергей Петрович, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более ободряюще. — Я Илья Разумовский. И я очень надеюсь, что мы с вами эту загадку все-таки разгадаем.

Я начал свой осмотр. Подробно расспросил его о том, как все начиналось, какие были первые симптомы, что их провоцировало. Сердюков пристально за мной наблюдал.

Он отвечал тихо, с одышкой, с трудом. Было очевидно, что у него уже начиналась слабость дыхательных мышц. Это было очень плохим признаком.

— А есть еще что-то, что вас беспокоит? — спросил я, когда он закончил свой рассказ. — Может, какая-то мелочь, на которую вы не обращали внимания? Что-то, что кажется вам неважным?

Он на мгновение задумался.

— Да нет, вроде… — он покачал головой. — Хотя… знаете, в последнее время как-то… десны начали кровоточить, когда зубы чищу. И синяки на ногах появляются ни с того ни с сего. Но я думал, это от общей слабости. Или просто старею…

Я мысленно поставил себе жирную галочку. Кровоточивость десен, синяки… интересно.

Я методично, очень тщательно, проверил у него все рефлексы, мышечную силу, чувствительность. Картина была классической для тяжелой миопатии, но без какой-либо специфики.

Потом я осмотрел следы сыпи на его коже. Она действительно была похожа на обычную крапивницу, но какая-то… странная. Слишком уж бледная и нестойкая.

— Скукота, двуногий! — проворчал у меня в голове Фырк, который, видимо, тоже успел просветить пациента. — Ничего я тут особенного не вижу! Просто старый, уставший человек, у которого все потихоньку отказывает! Может, у него просто… старость? Такое бывает, знаешь ли! Очень редкое и неизлечимое заболевание!

Я только усмехнулся.

Старость — это, конечно, не радость, но чтобы вот так, за три месяца, превратить здорового, полного сил мужчину в беспомощного инвалида… Нет, здесь было что-то другое. Что-то, что мы все пока упускали.

Я закончил осмотр, поблагодарил Сергея Петровича за терпение и пообещал, что мы обязательно во всем разберемся. Мы с Сердюковым вышли из палаты.

— Ну что, адепт Разумовский, — он с вежливым, почти отеческим любопытством посмотрел на меня. — Появились какие-нибудь свежие, неординарные идеи после личного знакомства с нашей загадкой?

— Пока только предварительные, Аркадий Львович, — я задумчиво потер подбородок. — Но картина очень уж напоминает мне одно системное заболевание.

Сердюков не спросил «какое», внимательно наблюдал за ходом моих мыслей. Мы шли по коридору в сторону его кабинета, и у меня в голове уже выстраивалась четкая логическая цепочка.

Так, что мы имеем?

Прогрессирующая мышечная слабость. Есть. Периодическая кожная сыпь. Есть. Необъяснимая анемия и кровоточивость десен. Тоже в наличии.

Все это вместе просто кричит, вопиет о системном аутоиммунном процессе! Классический дерматомиозит дает именно такую картину. Поражение мышц, характерные кожные проявления…

Анемия и синяки тоже вполне могут быть признаками общего системного воспаления и поражения сосудов. Сердюков, конечно, говорил, что они уже думали в этом направлении.

Но биопсия мышц у них почему-то ничего не показала. Странно. Очень странно. Может, взяли не из того места? Или смотрели не то, что нужно? Или, что тоже бывает, просто проглядели.

Мы зашли в просторный кабинет Сердюкова. Он сел за свой стол и принялся что-то писать, а я отошел к окну, делая вид, что разглядываю больничный дворик. На самом же деле мне нужно было на пару минут уединиться. Для проведения своей, так сказать, «нетрадиционной» диагностики.

— Фырк, твой выход, — мысленно скомандовал я. — Лети обратно к Шевченко. Мне нужна самая детальная картинка. Проверь его мышечную ткань. Есть там признаки воспаления? Инфильтрация лимфоцитами? Что-нибудь, что указывает на атаку иммунной системы?

— Уже лечу, двуногий! — тут же откликнулся мой пушистый помощник, который, видимо, тоже был заинтригован этим случаем. — Сейчас мы этого твоего «старика-загадку» на атомы разберем!

Фырк вернулся на удивление быстро. И вид у него был очень озадаченный.

— Двуногий, это какая-то ерунда! — он недовольно уселся мне на плечо. — Там полная, абсолютная тишина! Мышцы у него, конечно, дряблые, как старый матрас. И почти не работают, как будто их просто выключили из розетки. Но никакого воспаления, никакой войны там и в помине нет! Твои «солдатики»-лейкоциты спят мертвым сном! Никто ни на кого не нападает!

Я нахмурился.

— Странно… А кожа? Что с кожей в тех местах, где у него была сыпь?

— Да так, легкое поверхностное раздражение, не более того, — Фырк развел своими крошечными лапками. — Повторяю, двуногий, его иммунитет спит, как сурок зимой! Никакой аутоагрессии, о которой ты тут так красиво рассуждал, я там не вижу! Вообще!

Что за чертовщина⁈ Клиника — просто классика аутоиммунного заболевания! А по факту — иммунитет в глубокой спячке! Фырк не мог так ошибиться.

Особенно после того, как я его хорошенько научил отличать гной от переливающихся кристаллов. Он теперь очень внимательно смотрел на структуру, а не на внешние эффекты. Значит, моя первая, самая очевидная и самая логичная теория — неверна.

Но тогда что это⁈ Что может так избирательно убивать мышцы, не вызывая при этом никакой воспалительной реакции⁈ Я снова зашел в тупик.

Нужно было действовать. И если моя «нетрадиционная» диагностика не дала результатов, значит, придется прибегнуть к традиционной. Но более углубленной.

Я повернулся к Сердюкову, который с интересом наблюдал за моими раздумьями. Нужно было действовать, и действовать быстро, но при этом не выдать своего главного козыря.

— Аркадий Львович, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно, — картина, конечно, запутанная. Но у меня есть одна предварительная гипотеза. Судя по сочетанию симптомов — мышечная слабость и кожные проявления, — это все-таки может быть дерматомиозит.

Сердюков кивнул, его взгляд стал еще более внимательным.

— Однако, — продолжил я, делая вид, что размышляю, — некоторые данные из истории болезни не укладываются в классическую картину. Уровень КФК в норме, биопсия чистая… Это говорит о том, что-либо это не он, либо это какая-то очень атипичная, редкая форма. И чтобы это проверить, нам нужно копнуть глубже.

Теперь мой запрос на дополнительные тесты выглядел не как прихоть, а как логичный следующий шаг в диагностическом поиске.

— Я бы хотел назначить несколько очень специфических иммунологических тестов, — сказал я. — Взять у пациента кровь на развернутую иммунограмму и на весь спектр антинуклеарных и, что самое важное, миозит-специфичных антител. Это позволит нам либо подтвердить, либо окончательно опровергнуть мою гипотезу о дерматомиозите, а заодно проверить и другие, более редкие варианты.

Я выжидательно посмотрел на него, готовясь к возражениям по поводу стоимости.

— И еще, я бы хотел отправить пробы параллельно в две лаборатории: в нашу, местную, и в Владимирский специализированный центр Гильдии Целителей. Для перепроверки. Иногда наши местные реагенты могут давать сбой или просто не выявлять редкие антитела.

Я ожидал чего угодно: скепсиса, вопросов, отсылок к бюджету. Но Сердюков, к моему огромному удивлению, даже не нахмурился. Он просто кивнул.

— Хорошо, Разумовский. Действуйте. Страховка Шевченко позволяет сделать такие исследования.

Я опешил. Просто «действуйте»? И все? Что-то здесь было не так. Неужели Шаповалов дал мне такой карт-бланш?

— Считайте, что у вас есть на это все полномочия, — добавил Сердюков, заметив мое недоумение. — Посмотрим, что покажут ваши… тесты.

— Спасибо, Аркадий Львович, — я кивнул. — Я немедленно этим займусь.

Кажется, мой «экзамен» переходил в новую, еще более интересную стадию.

Я взял кровь у Шевченко, отправил ее в Владимирскую лабораторию Гильдии, и теперь оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что моя теория окажется верной.

Вернулся в ординаторскую хирургии, если, конечно, этот заваленный бумагами и пропахший кофеином кабинет можно было так назвать. Настроение было боевое.

В ординаторской, к моему удивлению, царила почти идиллическая тишина. Суслик-Фролов, еще не вернулся со своего почетного дежурства в «первичке», а Белочка-Борисова, маячила только с утра после ночного дежурства, и сейчас отсыпалась дома.

За столом сидел только Пончик-Величко. Он с таким усердием изучал чью-то историю болезни, что, казалось, пытался прожечь в ней дыру своим взглядом. Увидев меня, он почему-то густо покраснел и снова уткнулся в свои бумаги.

Тут в ординаторскую вошел Шаповалов. Он был на удивление в хорошем настроении.

— А, Разумовский, явился, не запылился! — он с усмешкой посмотрел на меня. — Ну что, разгадал загадку века? Или наш интересный случай, пациент Шевченко, оказался тебе не по зубам?

— Пока в процессе, Игорь Степанович, — я спокойно посмотрел на него. — Проверяю аутоиммунную теорию. Отправил кровь на расширенный спектр антител в Владимирскую лабораторию. Ждем результатов.

— Аутоиммунная теория… — Шаповалов хмыкнул. — Банально, Разумовский. Это первое, что все проверяют, когда не могут найти ничего другого. Но, как говорится, удачи. Посмотрим, что скажут твои областные эксперты.

Я решил, что момент самый подходящий, и решил ковать железо, пока горячо.

— Игорь Степанович, раз уж у нас выдалась свободная минутка… насчет моего ранга. У меня на счету уже более двухсот пациентов. Норматив, так сказать, выполнен с лихвой. Может, все-таки можно как-то ускорить процесс моей аттестации на ранг Подмастерья?

Шаповалов тут же нахмурился, и его хорошее настроение куда-то испарилось.

— Разумовский, мы, кажется, на эту тему уже говорили, — его голос стал жестким. — Отработай свои положенные полгода, как того требует устав Гильдии.

— Игорь Степанович, — я не отступил. — Я сейчас работаю над случаем, который поставил в тупик целое отделение. Вы сами отправили меня на этот «экзамен». И я хочу знать, каковы мои перспективы в случае успеха. И как вы, как мой руководитель, можете ускорить процесс моего повышения, если я решу эту задачу.

Шаповалов усмехнулся, но усмешка вышла холодной.

— У тебя губа не дура, Разумовский. Ты еще ничего не решил, а уже требуешь гарантий.

— Я не требую, а уточняю условия, — спокойно поправил я. — Я должен понимать, ради чего работаю.

— Хорошо, — кивнул Шаповалов, оценив мою настойчивость. — Условия такие. Ты пациента Шевченко не просто диагностируешь, а вылечиваешь. Ставишь на ноги. Вот когда он своими ногами из этой больницы уйдет, здоровый и благодарный, — вот тогда я лично буду думать, что с этим можно сделать.

Он развел руками, и в его голосе впервые прозвучала нотка неуверенности.

— Пойми, Разумовский, это беспрецедентный случай. На моем веку такого не было. Перепрыгнуть через полгода обязательного стажа… Провернуть такое ускорение будет крайне нелегко. Я постараюсь узнать, есть ли какие-то лазейки, но ничего не обещаю. Сразу предупреждаю, возможно, ничего и не получится. А до тех пор — работай.

Он тяжело опустился в свое кресло, давая понять, что аудиенция окончена.

— Покажи, что умеешь не только гипотезы строить, но и доводить дело до конца. Вот тогда и поговорим о повышении, — закончил Шаповалов.

Я только усмехнулся про себя. Что ж, задача ясна. Вылечить Шевченко. Вызов принят. Туманные перспективы меня никогда не пугали.

И тут Величко, который до этого сидел тише воды, ниже травы и, казалось, превратился в часть интерьера, вдруг кашлянул. Один раз, потом второй, привлекая к себе внимание.

Шаповалов раздраженно поднял на него глаза.

— Величко, ты чем-то подавился? Или хочешь составить компанию Фролову в «первичке»?

— Н-нет, Игорь Степанович, — Пончик густо покраснел, но, к моему удивлению, не стушевался. Он встал, подошел к нашему столу и, бросив на меня быстрый взгляд, решительно посмотрел на Шаповалова.

— Я… я тут случайно слышал ваш разговор… Насчет ранга Разумовского… Вы сказали, что не знаете, как можно ускорить процесс повышения.

— И что? — Шаповалов смерил его ледяным взглядом. — Ты знаешь?

— Я… я, кажется, знаю, — с трудом выдавил из себя Величко, но в его голосе, помимо страха, звучала уверенность.

В ординаторской повисла тишина. Шаповалов удивленно приподнял бровь и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Даже я с неподдельным интересом посмотрел на Пончика. Кажется, этот хомяк был не так прост, как казался.

Глава 19

— Ну-ка, Величко, с этого места поподробнее, — голос Шаповалова был обманчиво ленивым, но я-то знал этот тон. Так говорит хищник, который заметил в траве какое-то необычное движение. — И если ты сейчас предложишь написать прошение Императору, я тебя лично отправлю мыть полы в морге. До конца ординатуры.

— Н-нет, что вы, Игорь Степанович! — Пончик испуганно замотал головой. Он сглотнул, собираясь с мыслями, и его взгляд стал более сфокусированным. — В Уставе Гильдии Целителей есть пункт сорок семь-бэ. Он касается исключительных случаев.

Я мысленно присвистнул. Пункт сорок семь-бэ? Что-то я такого не припомню. Хотя, это и не удивительно. Я, конечно, изучал Устав, но в основном те его части, что касались протоколов лечения и прав пациентов. В юридические дебри и бюрократические лазейки я особо не лез, предпочитая тратить время на изучение медицинской литературы.

— Ого! А хомяк-то, оказывается, юрист! — тут же раздался в голове восторженный писк Фырка. — Смотри, двуногий, он сейчас такой финт ушами провернет, что тебе завтра же мантию Мастера-Целителя выдадут! Вместе с личным парковочным местом для твоей невидимой машины!

Величко, не слыша комментариев моего фамильяра, продолжал, набирая уверенность:

— Там сказано, что если адепт, цитирую, «в критической ситуации спас жизнь или решил медицинский случай, имеющий особую государственную важность», то по ходатайству руководства он может быть допущен к экзаменам досрочно.

— Государственной важности? — хмыкнул Шаповалов. — Величко, мы в Муроме. Тут из государственной важности только ежегодный визит губернатора и качество кваса на городской ярмарке.

— Пациент Шевченко может стать таким случаем! — решительно заявил Пончик. — Он… он ведь не просто пенсионер. Я навел справки. У него какие-то там связи в столице, он консультировал кого-то из министерства. Над его случаем два месяца бьются лучшие умы больницы! Если Илья его вылечит, это можно будет подать именно как «случай особой важности»!

Шаповалов задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Что-то такое я слышал… байки для первокурсников. Но на практике никогда не сталкивался. Ты представляешь, какой пакет документов нужно собрать, чтобы протащить такое через комиссию Гильдии? Да они нас там с этими бумагами и похоронят. Это же бюрократия в чистом виде. Шансов почти ноль.

И тут Пончик достал свой главный козырь.

— Шансы есть, Игорь Степанович, — он посмотрел прямо в глаза заведующему. — У меня дядя во Владимирской Гильдии работает. Заместитель начальника учебного департамента. Он сказал, что если у нас будет все готово, он сможет помочь… протащить дело через комиссию. Но есть одно обязательное условие.

— Какое еще условие? — рыкнул Шаповалов.

— Нужна официальная поддержка трех Мастеров-Целителей. Три письменных ходатайства, заверенных личной печатью. Без них дядя даже разговаривать не станет.

В ординаторской снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Густой, наполненной запахом невероятной авантюры.

— Хомяк-то не так прост! — восхищенно пискнул Фырк у меня в голове. — Связи решают все, двуногий! Даже в этом вашем пропахшем нафталином королевстве!

Шаповалов медленно, очень медленно, перевел взгляд с Величко на меня. В его глазах больше не было усмешки. Там был расчет. Холодный, хищный расчет хирурга, который увидел не проблему, а невероятную возможность.

Он резко хлопнул в ладоши. Громкий звук заставил нас обоих вздрогнуть.

— Вот это поворот! — он вскочил со своего места. — Величко, если это сработает, я… я тебе лично ящик лучшего коньяка выставлю!

Он прошелся по кабинету, явно взбудораженный.

— Если это сработает, — он хлопнул в ладоши, — мы утрем нос всем этим гильдейским бюрократам! Я поддержу! Мало того — я из Киселева душу выну, но он подпишет. Он мне должен после той истории с аппендэктомией. И Гогиберидзе тоже никуда не денется — после спасения его пациентки он от тебя, Разумовский, в щенячьем восторге. У тебя будет поддержка трех Мастеров!

Он остановился и посмотрел на меня своим тяжелым взглядом.

— Но сначала вылечи Шевченко, Разумовский! Без этого вся затея — пшик. Ясно? Поставь его на ноги. Вот тогда мы начнем эту игру.

— Предельно, — кивнул я.

Он одобрительно кивнул мне в ответ, развернулся и решительно вышел из ординаторской, громко хлопнув дверью.

Мы с Величко остались одни. Воздух в кабинете, казалось, все еще вибрировал от энергии Шаповалова.

— Так-так-так… — раздался в голове ехидный голосок Фырка. — А теперь самое интересное. Буря утихла, время платить по счетам. Проверь хомяка на вшивость, двуногий. Спроси, чего он за это хочет. Бесплатный сыр бывает только в мышеловках, особенно когда его раздают такие вот пухлые грызуны.

Я повернулся к Семену. Он стоял, смущенно переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он только что в одиночку остановил летящий на больницу метеорит и теперь не знает, что делать дальше.

— Семен, — я спокойно посмотрел на него. — Спасибо. Это было… сильно. Но… Зачем тебе это?

Он густо покраснел и уставился на свои ботинки.

— Я… — он замялся. — Илья, я хочу у тебя учиться.

Я удивленно приподнял бровь.

— Ты не понимаешь, — он поднял на меня честные, немного отчаявшиеся глаза. — Ты за пару дней сумел увидеть то, что мы месяцами не замечаем. Ты ставишь диагнозы, как будто читаешь открытую книгу. А я… я уже почти год в ординатуре, а до сих пор путаю аппендицит с гастритом. Я хочу быть хорошим лекарем. Настоящим. А для этого мне нужно учиться у лучших.

Он снова опустил взгляд.

— И еще… — его голос стал совсем тихим. — Мне нужен союзник. Борисова меня просто затравила. Она постоянно сваливает на меня свои косяки, подставляет перед Шаповаловым. И Фролов тоже хорош. Постоянно унижает, обзывает… Я устал быть мальчиком для битья. Если у меня будет такой союзник, как ты… они побоятся ко мне лезть.

Он посмотрел на меня с надеждой.

— Условие простое. Ты мне помогаешь. Иногда. С особо сложными случаями. Объясняешь, как ты думаешь, на что обращаешь внимание. А я… я буду твоими глазами и ушами в отделении. И помогу с чем угодно. С бумагами, с дежурствами, с Гильдией…

Я несколько секунд молчал, обдумывая его предложение.

— Ну, двуногий, я удивлен, — прокомментировал Фырк. — Хомяк-то оказался не просто с секретом, а с характером. И вроде не врет, я чувствую. План у него, конечно, хитрый, но польза-то обоюдная. Ты получаешь ранг, а он — личного консультанта и телохранителя от злых белочек и сусликов. Неплохая сделка, одобряю!

Я усмехнулся мыслям Фырка, потому что они сильно сходились с моими собственными, и протянул Семену руку.

— Договорились, Семен. Считай, что у тебя есть союзник. Но с одним очень важным условием.

— Каким? — он с готовностью посмотрел на меня, его глаза блестели от предвкушения.

Я на мгновение убрал из голоса и взгляда всю иронию. Момент требовал предельной серьезности.

— Я буду тебя прикрывать. Буду учить. Но в ответ я требую абсолютной верности. Ты выбрал сторону, Семен. Теперь ты со мной до конца. Никаких колебаний, никакой игры на два фронта. Если я хоть на секунду почувствую, что ты юлишь или сомневаешься, наш договор будет расторгнут. Я понятно объясняю?

На его лице отразилась целая гамма чувств: от испуга до решимости. Он понял, что это не просто дружеская помощь. Это пакт. И цена за его нарушение будет высокой. Он сглотнул, но посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде больше не было ни капли робости.

— Понятно, Илья. Можешь на меня рассчитывать.

На его лице впервые за все время появилась не просто улыбка, а твердое, уверенное выражение. Он крепко пожал мою протянутую руку. Этот жест был уже не просто приветствием. Это была клятва.

Кажется, в команде «хомяков» произошел раскол. И я только что приобрел своего первого, но, похоже, очень верного союзника.

Когда Величко, все еще немного ошарашенный, но с решительным выражением на лице, вышел из ординаторской, я позволил себе на секунду откинуться на спинку стула.

А почему бы и нет?

План был дерзким, рискованным и почти нереальным. Но именно такие планы мне всегда и нравились. К экзамену на ранг Подмастерья я, по сути, был готов уже давно. Еще в прошлой жизни я бы сдал его с закрытыми глазами, да еще и успел бы выпить чашку кофе в процессе.

Здесь же пришлось вызубрить местные особенности магии, протоколы и дурацкие правила Гильдии. Но это было сделано. Я был готов.

Проблема была в системе. Без официального ранга Подмастерья все мои спасенные пациенты, все блестящие диагнозы шли, по сути, в молоко.

Они создавали мне репутацию, да. Но в официальный зачет для дальнейшего продвижения не засчитывались. Я был как талантливый стажер, которому не платят, но хвалят на корпоративах.

А вот после получения ранга Подмастерья правила игры менялись.

Там уже не так важен был шестимесячный стаж или количество принятых бабушек с насморком. Там все решали сложные, успешные случаи и личная поддержка руководства.

Поддержка таких, как Кобрук.

Если я вылечу Шевченко и получу ранг, я перепрыгну через самую нудную и унизительную ступень карьерной лестницы. И это стоило того, чтобы рискнуть.

— Ну что, двуногий, пакуешь чемоданы? — раздался в голове ехидный голос Фырка. — Скоро будешь уже не адептом, а целым Подмастерьем! Будешь ходить с важным видом и говорить всем: «Я тут главный после Шаповалова!». А этому твоему новому союзнику придется носить за тобой чемоданчик с инструментами!

Я только усмехнулся. До этого было еще далеко.

Дверь снова открылась, и в ординаторскую заглянул Семен. Вид у него был еще более растерянный, чем пять минут назад. В руках он держал стопку историй болезни.

— Илья, тут такое дело… — он виновато посмотрел на меня. — Шаповалов, с утра успел накидать мне пациентов. Тех, что с вечера и ночью поступили. Сказал, раз я такой умный, то должен и работать за двоих. Я… я уже запутался. Поможешь авансом?

Я кивнул. Наш договор вступал в силу немедленно.

— Показывай, что там у тебя. Пойдем, пройдемся по палатам.

Мы вышли в коридор. Семен шел рядом, пытаясь одновременно листать бумаги, не отставать от моего шага и делать умное лицо. Получалось у него, прямо скажем, не очень. Он так усердно старался произвести на меня впечатление, что совершенно не смотрел под ноги.

И, конечно же, это случилось.

Прямо перед нами из-за угла выкатили пустую каталку. Семен, уткнувшись носом в историю болезни, ее попросту не заметил.

Раздался оглушительный грохот!

Величко с глухим стуком врезался в металлическую конструкцию. Каталка со звоном отлетела в сторону, а сам Семен, взмахнув руками, как подбитая утка, растянулся на полу. Истории болезни красивым веером разлетелись по всему коридору.

— Страйк! — восторженно завопил у меня в голове Фырк. — Смотри, двуногий, твой новый оруженосец решил начать карьеру с тарана! Все кегли-санитарки разбежались! Великолепный дебют! Предлагаю сделать это его фирменным приемом!

Я сдержал смешок, подошел и помог Семену подняться. Он был красный, как вареный рак, и что-то бормотал про неудобные ботинки.

— Спокойнее, Семен, — я похлопал его по плечу. — В нашей работе главное — не скорость, а внимательность. И к пациентам, и к каталкам.

Мы собрали разлетевшиеся бумаги и направились в первую палату.

Начался наш совместный обход. И это было похоже на урок в медицинском институте, где я был одновременно и профессором, и наглядным пособием.

Первая пациентка — пожилая женщина после удаления желчного пузыря. Жаловалась на тянущие боли.

— Ну, тут все ясно, — уверенно заявил Семен, пролистав назначения. — Послеоперационные боли, стандартная картина. Увеличим дозу обезболивающего.

— Не спеши, — остановил я его. — Посмотри на ее кожу. Видишь легкое пожелтение вокруг глаз? А на язык взгляни. И спроси, не было ли у нее тошноты после утреннего бульона.

Семен послушно выполнил все инструкции. Пациентка подтвердила, что ее мутило.

— Это не просто боли, — объяснил я. — Это реакция на один из компонентов обезболивающего. Он дает нагрузку на печень, а она у нее и так ослаблена после операции. Меняем препарат на более щадящий. И боли пройдут, и печень спасибо скажет.

Семен смотрел на меня, как на фокусника. Он быстро достал блокнот и начал что-то строчить.

Следующий пациент — молодой парень с гнойной раной на ноге.

— Здесь все хорошо, — бодро доложил Величко, заглянув под повязку. — Рана чистая, промываем, меняем повязку.

— Понюхай, — коротко сказал я.

— Что? — не понял он.

— Воздух понюхай рядом с раной, — терпеливо повторил я.

Он недоверчиво принюхался.

— Ну… пахнет лекарствами.

— А еще чем? Есть легкий, едва уловимый сладковатый запах. Как будто что-то гниет.

Я взял инструмент и осторожно раздвинул края раны. Там, в глубине, виднелась сероватая ткань.

— Ну что, Виктор Степанович, — я ободряюще улыбнулся пациенту, — ничего критичного я не вижу. Просто небольшое воспаление. Сейчас мы вам сделаем новую повязку со специальной мазью, и все будет хорошо.

Мужчина с облегчением выдохнул.

Мы вышли из палаты, и я плотно прикрыл за собой дверь. Только убедившись, что нас никто не слышит, я повернулся к Пончику. Выражение моего лица, видимо, резко изменилось, потому что он невольно отступил на шаг назад.

— Запомни, Семен, первое правило лекаря, — мой голос был тихим, но жестким. — Никогда не пугай пациента. Даже если у него гангрена и нога отваливается на глазах. Его спокойствие — это половина успеха лечения.

— А… а что там? — пролепетал он, испуганно глядя на дверь.

— А там у нас анаэробная инфекция, — констатировал я. — Самая начальная стадия. Снаружи все выглядит прилично, а внутри уже начинается некроз. Если бы мы просто поменяли повязку, как ты предлагал, через два дня он бы лишился ноги. Срочно назначаем курс мощных антибиотиков и специальную обработку раны. Иди, выписывай.

Семен побледнел. Он смотрел то на дверь палаты, то на меня, и в его глазах был священный ужас вперемешку с восхищением. Он снова схватился за свой блокнот, чтобы записать назначения.

— Но… как ты это видишь? — прошептал он, когда мы вышли в коридор. — Я смотрел на ту же рану! Я ничего не заметил!

— Ты смотрел, а я — видел, — ответил я. — Ты искал то, что должно быть по учебнику. А я ищу то, чего там быть не должно. В этом вся разница.

Мы подошли к сестринскому посту, чтобы оставить листы назначений. За столом сидела Кристина. Увидев меня, она тут же расцвела.

— Илья! Какими судьбами! — она кокетливо повела плечиком. — Я уж думала, ты совсем про хирургию, забыл, пока в «первичке» отбывал срок.

— Работа, Кристина, сама себя не сделает, — я протянул ей бумаги.

— Слушай, — она понизила голос до заговорщического шепота, — у меня сегодня ночное дежурство. Скучное, одни стеклянные пациенты. Может, составишь компанию? Поможешь мне… с бумагами разобраться. У нас в сестринской очень удобный диванчик.

Она стрельнула в меня глазами так, что если бы взгляды могли поджигать, моя форма бы уже дымилась.

В голове тут же всплыл образ Вероники. Ее улыбка, то, как она смотрела на меня сегодня ночью. Мы, конечно, не давали никаких клятв, но для меня все было решено.

Наши отношения стали официальными. И такие вот предложения от Кристины, какими бы заманчивыми они ни казались раньше, теперь вызывали только одно желание — вежливо, но твердо отказать.

Надо что-то с этим делать, пронеслось в голове. Четко расставить границы, пока это не зашло слишком далеко и не создало проблем для всех.

— Боюсь, сегодня не получится, Кристина, — я изобразил на лице крайнюю степень занятости. — Шаповалов повесил на меня очень сложный случай в неврологии. Пациент Шевченко. Так что ближайшие ночи я, скорее всего, проведу в обнимку с его историей болезни.

— Как жаль, — она картинно надула губки, но я видел, что она не сдается. — Ну, если вдруг освободишься, ты знаешь, где меня искать.

Я кивнул и, подхватив своего верного, но все еще потрясенного союзника, поспешил удалиться.

Остаток дня прошел в рутине, которая, однако, уже не казалась такой унылой. Я понимал, что каждый осмотренный пациент, каждая заполненная бумажка — это шаги к большой цели.

Семен ходил за мной хвостом, впитывая каждое слово, как губка. Его уважение было почти осязаемым, и это, честно говоря, немного смущало. Я не привык к роли гуру.

Когда рабочий день наконец-то закончился, я чувствовал приятную усталость. Голова гудела от информации, но на душе было легко. Впервые за долгое время у меня был четкий план.

Результаты анализов Шевченко должны были прийти из Владимира уже завтра. Это был мой дедлайн.

Домой я шел пешком, наслаждаясь вечерней прохладой.

Мысли снова вернулись к Кристине и ее недвусмысленному предложению. Ситуация становилась все более неловкой. Она была хорошей медсестрой и, как выяснилось, ценным информатором.

Портить с ней отношения не хотелось. Но и давать ложную надежду было бы подло по отношению к ней и, что самое главное, по отношению к Веронике. Нужно было найти способ аккуратно, но решительно расставить все точки над «и».

Вероника встретила меня ужином и своей самой теплой улыбкой. Запах жареной картошки и вид моей красивой женщины мгновенно стерли из головы все больничные проблемы. Мы сели за стол, и на какое-то время мир сузился до нашей маленькой, еще не до конца обжитой кухни.

— Как день? — спросила она, подкладывая мне на тарелку румяные кусочки. — Вид у тебя, как у полководца после победоносного сражения.

— Почти, — усмехнулся я. — Заключил один важный союз и наметил план наступления.

Я рассказал ей про Величко и про наш разговор с Шаповаловым, разумеется, опустив детали о дяде в Гильдии и прочие тонкости. Просто — появился шанс на досрочную аттестацию, если я справлюсь с очень сложным пациентом. Она слушала, и в ее глазах читалась неподдельная гордость.

Идиллию нарушил резкий, настойчивый звонок телефона. Не моего, ее.

Я увидел, как ее лицо мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, плечи напряглись. Она бросила на экран телефона быстрый, полный неприязни взгляд и, извинившись, вышла в коридор.

Я не подслушивал, но тонкие стены новой квартиры не оставляли шанса ничего не услышать. Я слышал ее голос — тихий, ледяной, лишенный всяких эмоций.

— Да.

— Нет, папа. У меня нет денег.

— Я не могу тебе помочь.

— Пожалуйста, не надо.

— Нет.

Разговор был коротким. Через минуту она вернулась на кухню. На ее лице была маска абсолютного спокойствия, но я видел, как дрожат ее пальцы, сжимающие телефон. Она села за стол и попыталась улыбнуться.

— Извини. По работе.

— Врет, — тут же констатировал Фырк у меня в голове. — Врет и не краснеет. Это не работа, двуногий. Это что-то личное и очень больное.

Я не стал ничего говорить. Просто встал, подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи. Слегка сжал, давая понять, что я здесь. Что я рядом.

Она несколько секунд сидела неподвижно, как статуя. А потом ее плечи дрогнули. Один раз, потом второй. Она опустила голову, и я увидел, как по ее щеке скатилась одинокая слеза.

Я молча развернул ее стул, опустился перед ней на корточки и взял ее руки в свои.

— Как только он звонит, — тихо, почти беззвучно сказала она, глядя куда-то в сторону, — мне всегда его так жалко. Он так умоляет, плачет в трубку, что мне хочется все бросить и побежать к нему на помощь. Снова.

Она сделала паузу, судорожно вздохнув.

— Но я всегда потом жалею об этом. Каждый раз.

Ее голос был полон такой горечи, что она перекрывала и жалость, и любовь, и все остальные чувства.

— Почему? — мягко спросил я.

Она посмотрела в сторону, и ее голос стал глухим, отстраненным.

— Мой отец… не самый приятный человек, Илья.

Я в этот момент понял, что «не самый приятный человек» — это колоссальное преуменьшение. Это был щит, которым она прикрывала рану, настолько глубокую, что сама боялась на нее смотреть.

И я понял, что моя задача сейчас — не задавать больше вопросов.

Это была не просто недоговоренность. Это был симптом. Классический симптом человека, который годами строил вокруг своей боли защитную стену, кирпичик за кирпичиком.

И что сделает любой лекарь, столкнувшись с такой застарелой, воспаленной травмой?

Он не будет ломиться в эту стену, рискуя обрушить все на голову пациенту. Он сначала даст обезболивающее. Обеспечит покой. Создаст стерильные условия, в которых рана сможет хотя бы перестать кровоточить.

Моя поддержка сейчас — это и было то самое обезболивающее. Мое молчание — это стерильная повязка. А доверие, которое я должен был заслужить, — единственное лекарство, которое могло помочь в будущем.

Давить, требовать подробностей — значило бы только одно: проявить не заботу, а жестокое любопытство. И навсегда потерять ее доверие. А я собирался эту проблему решить.

По-настоящему.

А для этого мне нужна была она вся — ее боль, ее страх, ее воля. И получить это можно было только одним способом — став для нее местом, где наконец-то безопасно.

Я притянул ее к себе и крепко обнял.

Она уткнулась мне в плечо, и я почувствовал, как напряжение понемногу отпускает ее. Мы сидели так несколько минут в полной тишине. И я понимал, что в этот момент мы стали еще ближе. Не из-за страсти или романтики. А из-за доверия. Она позволила мне увидеть край своей самой большой уязвимости. И это было ценнее любых слов.

Когда мы снова вернулись к остывшему ужину, атмосфера была уже другой. Более тихой, но и более прочной.

И в этот момент зазвонил мой телефон.

На экране высветилось: «Мышкин К. Ф.».

— Опаньки! — тут же оживился Фырк. — А вот и мышиный король пожаловал! Интересно, что этому твоему следователю понадобилось в такой час? Не иначе как хочет тебя в свою тайную лигу справедливости завербовать!

Я показал экран Веронике. Она понимающе кивнула.

— Отвечай. Наверное, что-то важное.

Я нажал на кнопку приема.

— Разумовский, слушаю.

— Добрый вечер, господин лекарь, — голос Мышкина в трубке был, как всегда, ровным и бесцветным. — Извините за поздний звонок. Нам нужно встретиться.

— Что-то срочное?

— Это не телефонный разговор, — отрезал он. — Через час. В парке у старого фонтана. Приходите один.

И он повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Я посмотрел на Веронику. Уютный домашний вечер окончательно закончился.

— Мне нужно идти, — сказал я. — Похоже, дело, которое нужно было закончить, само меня нашло.

Мы встретились в условленном месте. Старый парк был почти пуст. Фонари тускло освещали мокрые от вечерней изморози дорожки. Мышкин ждал меня на скамейке у неработающего фонтана. Он был в обычном штатском плаще и выглядел, как случайный прохожий, а не как следователь Гильдии.

— Спасибо, что пришли, — сказал он без предисловий, кивнув на место рядом с собой.

— У вас был такой тон, что отказать было бы неразумно, — ответил я, садясь.

— У меня мало времени, так что перейду к делу, — он посмотрел не на меня, а куда-то в темноту. — Семья Ветровых дала показания. Они подтвердили, что Сычев и Волков оказывали на них давление. Но этого мало.

— Как мало? — удивился я. — Это же прямое доказательство.

— Это их слово против слова Мастера-целителя и фельдшера, — усмехнулся Мышкин. — Адвокаты Гильдии разнесут их показания в пух и прах. Скажут, что они испугались, оговорили уважаемых людей. Волков выйдет сухим из воды, а Сычева в худшем случае пожурят и отправят на другую подстанцию. А я хочу посадить их обоих. И надолго.

Он наконец повернулся ко мне. В тусклом свете фонаря его глаза казались черными провалами.

— Мне нужна ваша помощь, адепт. Мне нужно поймать их с поличным. Нужна ловушка. И вы — идеальная приманка.

— Я же говорил! Я же говорил! — панически завопил Фырк у меня в голове. — Он хочет сделать из тебя сыр в мышеловке! Двуногий, не соглашайся! Этот мышь явно задумал что-то очень опасное!

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил я, игнорируя панику своего фамильяра.

Глава 20

Мышкин не ответил сразу. Он медленно достал из внутреннего кармана плаща дорогой, инкрустированный серебром портсигар. Щелкнув замком, он извлек длинную тонкую сигарету с золотым ободком.

Щелчок пальцев — и на кончике сигареты вспыхнул крошечный, пляшущий огонек.

Он сделал глубокую затяжку, и дым на мгновение скрыл его лицо. Когда облако рассеялось, я увидел, что его взгляд изменился. Исчезла официальная строгость, появилась какая-то человеческая усталость.

— Что вы сами думаете, Илья? — его голос тоже стал другим. Не вкрадчивым, а ровным, почти товарищеским. — Как, по-вашему, им удалось заставить благодарную мать написать донос на спасителя своего ребенка?

Он больше не проверял меня. Он действительно спрашивал мое мнение.

— Я думаю, они нашли ее слабое место, — ответил я спокойно. — Деньги. Вернее, их отсутствие.

Мышкин коротко кивнул.

— Вы видите суть. Это хорошо. С вами можно говорить прямо.

Он сделал еще одну затяжку.

— Схема была простой и гениальной в своей мерзости. Мозгом операции был Волков. Он, как старший лекарь смены, имел доступ ко всем историям болезни и, что важнее, к финансовому состоянию пациентов. Он знал, что Ветровы не потянут дорогое лечение.

Я кивнул. «Вита-реген» стоил сумасшедших денег.

— Вот же старая больничная крыса! — возмущенно пропищал Фырк. — Он сидит на золотой жиле из информации! Знает все слабости, все болезни, все тайны! Таким место не в больнице, а в клетке!

— Волков нашел уязвимую цель, — продолжил Мышкин. — А потом отправил к ним своего цепного пса — Сычева, которого они знали лично. Тот пришел к Ветровым в самый нужный момент. И сделал предложение, от которого отчаявшиеся люди не могут отказаться. Они пишут на вас донос, и больница в качестве компенсации оплачивает лечение, либо он помогает им достать ворованные лекарства со склада скорой. В обоих случаях они избавлялись от вас и зарабатывали на горе этой семьи.

Теперь все встало на свои места. Каждая деталь, каждая странность. Это не было случайностью. Это была тщательно спланированная операция.

Я молчал. Внутри не было ни злости, ни удивления. Только холодное, ясное понимание.

— Это был почти идеальный план, — Мышкин позволил себе слабую усмешку. — У Волкова было два варианта. План «А», основной. И план «Б», на случай, если первый не сработает.

— И в чем они заключались? — спросил я.

— План «А» был простым и наглым, — сказал Мышкин. — Марина Ветрова пишет донос на адепта Разумовского. Обвиняет его в применении какой-то сомнительной мази. Поднимается скандал. Больница, как любая бюрократическая структура, панически боится скандалов. И что она делает, чтобы замять дело? Правильно. Идет на уступки. Испуганное руководство, чтобы вы отозвали жалобу, выделяет вам специальную квоту на полное и бесплатное лечение. Все в выигрыше. Вы получаете здорового сына, а мы… мы избавляемся от одного очень назойливого и неудобного адепта.

Схема была до отвращения логичной. Циничной, но безупречной.

— А план «Б»? — спросил я, хотя уже догадывался.

— А план «Б» — это их страховка и дополнительный заработок, — кивнул Мышкин. — Если бы номер с квотой не прошел, Сычев сказал бы им: «Не беда. Я человек со связями. Если не квоту, то компенсацию точно удастся с больницы выбить. А я достану вам эти лекарства с огромной скидкой. Почти даром».

— Ворованные?

— Разумеется, — подтвердил Мышкин. — У нас есть информация, что Волков и Сычев уже давно наладили канал сбыта лекарств, которые списываются со склада скорой помощи. Они хотели не просто убрать вас. Они хотели еще и заработать на горе этой семьи.

— Их главная цель была — вы, — подытожил Мышкин. — Вы им сильно мешали. Своей правильностью, своим упрямством. Но они не учли одного. Вас.

— Так почему вы просто не запросите все их отчеты и не проверите? — спросил я. — Раз все так очевидно.

Мышкин усмехнулся, и в этой усмешке была горечь.

— Илья, вы отличный лекарь, но, к счастью, плохой инквизитор. Волков — Старший врач смены, почти Мастер-Целитель. У него везде свои люди. Как только я отправлю официальный запрос на аудит его бригады, ему об этом доложит его приятель из архива через пять минут. Все «хвосты» будут немедленно подчищены, все журналы — переписаны. Мы не найдем ничего. Официально я не могу под него копать, пока у меня нет железного, неопровержимого доказательства. Такого, которое позволит мне получить санкцию на внезапный обыск и задержание всей его шайки.

— И где нам взять такое доказательство? — спросил я, уже догадываясь, к чему он клонит.

Мышкин посмотрел на меня прямо.

— Вот именно — нам. Я не могу действовать официально. А вы, как его коллега, можете. Вы можете «случайно» увидеть то, что не должен видеть посторонний. Можете «случайно» услышать то, что не предназначено для чужих ушей. Вы — мой единственный шанс подобраться к ним втихую.

Я несколько секунд переваривал услышанное. Следователь Гильдии предлагает мне стать его неофициальным агентом. Шпионить за своим бывшим начальством.

— И что конкретно я должен делать? — спросил я. — Устроить ему провокацию с помеченными купюрами?

Мышкин усмехнулся.

— Это слишком грубо, Илья. И предсказуемо. Нет. Ваша задача — подобраться к нему. Найти предлог. И у вас, как я погляжу, их как минимум два.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Во-первых, — начал загибать он пальцы, — вы вместе работали на скорой. Можете подойти, извиниться за прошлые разногласия, сказать, что были неправы, вспылили. Попросить совета у «старшего, мудрого товарища». Люди вроде Волкова падки на лесть. Это один путь — сыграть на его тщеславии.

— А во-вторых?

— А во-вторых, — глаза Мышкина хитро блеснули, — у вас сейчас на руках пациент Шевченко. Сложный случай, которому, я уверен, понадобятся очень специфические и дорогие препараты. А вся больница уже гудит, как вы «решили вопрос» с пациенткой без страховки. Вы можете прийти к Волкову и с этой стороны. Предложить ему сделку. Сказать, что вам нужен поставщик, а вы знаете, что он человек со связями. Это второй путь — сыграть на его алчности.

Он откинулся на спинку скамейки.

— Вам там, в больнице, виднее, какой из этих способов сработает лучше. Или, может, вы придумаете третий. Ваша задача — войти в доверие и собрать доказательства. Что угодно — поддельные журналы, неучтенные ампулы, разговор, который вы «случайно» услышите. Что-то, что позволит мне получить санкцию на полноценное расследование.

— Это опасная игра, — констатировал я. — Я ставлю на кон свою карьеру. И, возможно, не только ее. Что я получу взамен?

— Все, что потребуется для обеспечения вашей безопасности, — без колебаний ответил Мышкин. — Любые артефакты, доступ к архивам, охрану, если понадобится. А после того, как мы с ними закончим… — он сделал паузу, — … вы получите мою личную лояльность. А это, поверьте, иногда бывает ценнее, чем любой ранг в Гильдии.

План был рискованным. Но награда… награда была более чем заманчивой.

— Я подумаю, — сказал я.

Мышкин, кажется, не удивился.

— У вас сутки. Завтра в это же время я буду ждать вашего ответа. Мой телефон у вас есть.

Он встал, кивнул и, не прощаясь, растворился в темноте парка.

Я остался один на холодной скамейке. Ну, как один.

— Ого! — тут же воскликнул Фырк, материализовавшись прямо передо мной. — Агент под прикрытием! Шпионские игры! Двуногий, это же гораздо интереснее, чем просто ждать, пока они ошибутся! Это настоящий вызов!

— Не мельтеши, Фырк, — я встал и медленно пошел по дорожке к выходу. — Ты хоть понимаешь, во что он меня втягивает?

— Конечно, понимаю! — не унимался он, летая вокруг меня кругами. — В очень опасную игру! Тебя могут просто… убрать! Эти двое уже один раз пытались от тебя избавиться. Где гарантия, что они не попробуют снова, только на этот раз более радикальными методами? Но зато как интересно!

— А где гарантия, что они не попробуют снова, если я ничего не сделаю? — возразил я. — Они уже один раз пытались от меня избавиться. Думаешь, они на этом остановятся? Я для них как кость в горле — неудобный свидетель и слишком удачливый конкурент. Это делает меня для них постоянной угрозой.

— Но план этого Мышкина… он же ужасен! — Фырк сел мне на плечо. — Прийти к ним и просить о помощи с лекарствами? Да они же сразу все поймут!

— Не обязательно поймут, — признался я. — Но план действительно рискованный. Слишком прямолинейный.

— Вот! — обрадовался Фырк. — Даже ты это понимаешь! Так откажись! Скажи этому мышиному следователю, чтобы он сам ловил своих преступников!

— Я не сказал, что откажусь, — я усмехнулся. — Я сказал, что план прямолинейный. А это значит, что его можно и нужно улучшить. Сыграть гораздо тоньше.

Я остановился. В голове уже начала выстраиваться другая, более изящная и гораздо более эффективная схема. Схема, в которой я был не просто приманкой, а кукловодом.

Нужна была… наживка получше.

И тут в голове, как вспышка неоновой вывески, всплыло одно имя.

— Кристина, — мысленно произнес я.

— О, да! Кристина! — тут же язвительно протянул Фырк. — Твоя верная фанатка с диванчиком в сестринской! Конечно! Кто же еще сможет помочь бедному адепту в его тайной миссии! Она тебя так любит, что продаст за тебя не только родного дядю, но и всю больницу вместе с главным лекарем! Гениально, двуногий, просто гениально!

Его сарказм был таким густым, что его можно было намазывать на хлеб.

— Я еще ничего не решил, — пробормотал я, скорее для себя, чем для него.

Мысли путались.

И от этой мысли мне стало не по себе. Нет. Впутывать ее в это дело было нельзя. Это было бы слишком подло.

Но тут же пришла другая, холодная и трезвая мысль. А что, если она уже впутана?

Волков — ее родной дядя. Она часто бывает у него дома, помогает по хозяйству. Она умна и наблюдательна. Могла ли она не знать о его «маленьком бизнесе»? Могла ли не замечать странные встречи, левые ампулы, которые он мог хранить дома? Очень вряд ли. Скорее всего, она знала. Или, по крайней мере, догадывалась, но предпочитала закрывать на это глаза из-за родственных чувств и благодарности.

А это значило только одно. Когда Мышкин начнет свое расследование и возьмет Волкова, каток правосудия проедется и по ней. Ее, как минимум, затаскают по допросам как свидетельницу, а как максимум — могут обвинить в соучастии. И ее карьера, которой она так дорожила, будет уничтожена.

Я понял, что должен ее предупредить. Спасти. Вытащить из-под удара, даже если она сама этого не осознает. А единственный способ ее спасти — это заставить ее саму помочь следствию. Стать не соучастницей, а ключевым свидетелем.

Домой я вернулся далеко за полночь. В квартире было тихо. Вероника уже спала, свернувшись калачиком под одеялом. Я осторожно, чтобы не разбудить ее, разделся и лег рядом.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась ко мне. Ее ровное, спокойное дыхание было единственным звуком в комнате.

Я обнял ее и закрыл глаза, но сон не шел. В голове крутились два плана. Один, предложенный Мышкиным, — дерзкий и рискованный. Другой, мой собственный, — изящный, но не совсем честный. И у меня были сутки, чтобы выбрать. Или придумать третий.

* * *

Машина следователя Мышкина стояла у служебного входа в больницу. Было около половины восьмого утра. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь серую муромскую дымку.

В салоне автомобиля было тепло, пахло ее дорогими духами и его дешевым табаком. На заднем сиденье валялась пухлая папка с надписью «Совершенно Секретно».

Анна Витальевна Кобрук, Главный лекарь Центральной Муромской Больницы, поправляла безупречную, но слегка помятую юбку. Она щелкнула маленьким зеркальцем и принялась подкрашивать губы.

— И чего я каждый раз ведусь на твое «подвезу до работы»? — сказала она, не отрываясь от своего отражения. — Вся репутация насмарку.

Корнелий Фомич Мышкин с теплой улыбкой застегивал рубашку.

— А что может быть лучше, чем начать рабочий день с объятий любимой женщины?

Кобрук смерила его усталым, но нежным взглядом через зеркальце.

— Любимой? Корнелий, ты же вчера ужинал с той молоденькой следовательницей из вашего отдела. Блондинкой.

— Работа, дорогая, — Мышкин вздохнул. — Исключительно работа. Допрашивал по делу о поддельных лицензиях. Иногда мне кажется, что вся эта грязь никогда не закончится.

Он приоткрыл окно, и в салон ворвался прохладный утренний воздух.

Кобрук захлопнула зеркальце и повернулась к нему. Ее лицо снова стало серьезным.

— Кстати о работе. Твой план с Разумовским. Ты действительно хочешь в это ввязываться?

Мышкин кивнул, его лицо тоже стало серьезным.

— Аня, я должен. Я уже давно слежу за этой парочкой, Волковым и Сычевым. От них несет такой коррупционной гнилью, что у меня зубы сводит. Но они хитрые, как лисы, официально к ним не подкопаться. А этот парень, Разумовский… он наш единственный шанс вскрыть этот нарыв.

— Он идеалист, Корнелий, — тихо сказала Кобрук. — Такой же, как ты. Вы оба пытаетесь пробить лбом стену этой системы.

— Может быть, — согласился Мышкин. — Но именно такие идеалисты иногда и меняют мир. Он ненавидит несправедливость. Он готов рисковать карьерой ради пациентов. Он — настоящее воплощение клятвы целителя. И я не могу позволить, чтобы такие, как Волков, его уничтожили.

— Ты хочешь его защитить? — она с удивлением посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы он помог мне защитить всю нашу больницу от этой заразы, — ответил он твердо. — Этот парень — наш катализатор. Я дал ему наводку, предложил самые очевидные и грубые варианты действий. Но я почти уверен, — в его глазах блеснул огонек уважения, — что он их отвергнет.

Кобрук с любопытством посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что он слишком умен для прямолинейных ходов. Он придумает что-то свое. Более изящное. И моя задача — быть готовым и поддержать его в нужный момент, обеспечить ему прикрытие. Я не буду дергать за ниточки. Я просто расставлю фигуры на доске и посмотрю, какой ход сделает этот игрок.

— Ты рискуешь, Корнелий, — покачала головой она. — И им, и собой.

— Я всегда рискую, Аня. Такова моя работа, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Зато я могу спокойно спать по ночам. В отличие от некоторых.

Она молча смотрела на него несколько секунд. Сейчас перед ней сидел не просто любовник и не холодный инквизитор. Перед ней был тот самый человек, которого она когда-то полюбила — упрямый идеалист, готовый в одиночку бороться с ветряными мельницами.

— Если с ним что-то случится из-за твоих игр… — начала она, и в голосе ее прозвучала неподдельная тревога.

— Я этого не допущу, — мягко, но твердо прервал ее Мышкин. — Я прикрою его. Я верю в этого парня. Возможно, он — именно тот, кто нам всем сейчас нужен.

Она больше ничего не сказала. Резко дернула ручку двери и вышла из машины.

— До встречи вечером? — с надеждой бросил он ей вслед.

— Позвони, — не оборачиваясь, ответила она и быстрыми шагами направилась к служебному входу.

Мышкин проводил ее взглядом. Он знал, что она волнуется. Но он также знал, что поступить иначе он не может. Он достал сигарету и посмотрел на пухлую папку на заднем сиденье.

Адепт Разумовский. Интересный случай. Возможно, его главная надежда в этой затянувшейся войне.

* * *

Утро встретило меня гудевшей головой и ощущением недосыпа. Но времени на раскачку не было. Впереди маячил пациент Шевченко, и его загадка была куда важнее моих ночных дилемм.

Проходя мимо сестринского поста, я увидел Кристину. Она сидела, подперев голову рукой, и явно клевала носом после ночного дежурства. Ее обычно идеальная прическа была слегка растрепана, а под глазами залегли тени.

— Вот она! Твой Джеймс Бонд в юбке! — тут же оживился Фырк у меня на плече. — Давай, двуногий, подходи! Сейчас самое время вербовать ее в шпионы! Пока сонная, она на все согласится!

Я только мысленно хмыкнул.

— Она сонная, Фырк, вот именно! Информация, данная уставшему человеку, усваивается на десять процентов, а забывается на все сто. Время — это все.

Я прошел мимо, лишь коротко кивнув ей. Она устало улыбнулась в ответ.

В ординаторской с утра царила напряженная тишина. Шаповалов уже был на месте. Он сидел за своим столом и с хмурым видом листал отчет за ночь, явно пребывая не в лучшем расположении духа.

Суслик-Фролов и Белочка-Борисова тихо сидели в углу, делая вид, что работают. Мой новый союзник, Семен, с усердием первокурсника изучал какую-то толстую книгу, но я видел, как он время от времени бросает на меня быстрые взгляды.

Я поздоровался со всеми ровным тоном и сел за свой компьютер. Не было времени на любезности. Мне нужны были результаты. Результаты анализов Шевченко.

Пальцы забегали по клавиатуре, я вошел в лабораторную систему. Сердце почему-то стучало чуть быстрее обычного.

— Ну что там, что там? — нетерпеливо прыгал Фырк у меня в голове. — Нашли у него в крови какую-нибудь экзотическую гадость? Антитела к печени дракона? Или следы проклятия старой ведьмы?

— Некоторым везет, — раздался за спиной нарочито громкий, язвительный шепот Борисовой, адресованный Фролову, но рассчитанный на уши Шаповалова. — Получают самых интересных пациентов. Всю больницу на уши ставят. А другие должны рутиной заниматься.

Шаповалов не отреагировал, продолжая сверлить взглядом свои бумаги.

Я не обернулся. Продолжал смотреть в монитор.

— А ведь некоторые случаи решаются на раз-два, — не унималась она, повышая голос. — Если, конечно, у лекаря есть опыт, а не только голые амбиции. Некоторым просто не хватает квалификации, чтобы увидеть очевидное.

Вот теперь Шаповалов оторвался от своих бумаг. Он медленно поднял голову и посмотрел на Борисову долгим, тяжелым взглядом.

— Ты на что-то намекаешь, Борисова?

Она тут же сделала невинное лицо.

— Я? Что вы, Игорь Степанович! Я просто рассуждаю вслух. О сложных диагностических случаях.

— Рассуждаешь, значит, — Шаповалов откинулся на спинку кресла. Его голос был обманчиво спокоен. — Ну так хватит рассуждать. Действуй. Тебе не дают проявить свой талант? Так иди и прояви. Разумовский, — он повернулся ко мне, — дай госпоже лекарю историю болезни пациента Шевченко. Пусть покажет нам всем, как решаются сложные случаи на раз-два.

Я молча развернулся, взял со стола толстую папку с историей болезни Шевченко и протянул ей.

Шаповалов добавил, глядя на меня:

— Только без твоих догадок и того, что ты уже сделал. Пусть начнет с чистого листа.

Я усмехнулся, открыл папку и вытащил оттуда внушительный ворох бумаг — мои заметки, распечатки статей, наброски схем.

Борисова, глядя на эту кипу, тихо зашипела от злости. Она выхватила у меня изрядно похудевшую папку и демонстративно отошла в угол.

Суслик-Фролов тут же пристроился рядом, заглядывая ей через плечо и что-то шепча. Семен только поднял на меня глаза, в которых читалось сочувствие, и снова уткнулся в свои дела.

Я же вернулся к монитору. Результаты пришли.

Я пробежал глазами по строчкам. Антинуклеарные антитела — отрицательно. Миозит-специфичные антитела — отрицательно. Ревматоидный фактор — отрицательно. Все, абсолютно все тесты, которые могли бы указать на системное аутоиммунное заболевание, были чистыми, как слеза младенца.

Тупик. Полный и безоговорочный. Моя самая красивая и логичная теория развалилась.

— Ну вот, приехали, — вздохнул Фырк. — Никакой войны в организме нет. Твои «солдатики»-лейкоциты даже не думают бунтовать. Что теперь, двуногий?

— Теперь нужно думать, — пробормотал я. — Если это не атака изнутри, значит… это что-то другое. Может, какой-то токсин. Или редкий метаболический дефект. Нужно попробовать назначить ему пробное лечение. Посмотреть, будет ли ответ организма.

В этот момент Борисова, с видом победительницы, встала и подошла к столу Шаповалова. Она как бы невзначай положила перед ним историю болезни.

— Игорь Степанович, я думаю, что у пациента Шевченко амилоидоз. Это редкое заболевание, при котором в тканях откладывается патологический белок, что и объясняет мышечную слабость и…

Шаповалов даже не посмотрел на нее. Он поднял глаза на меня.

Я едва заметно качнул головой. Нет. Неверно.

— Видишь? — коротко бросил Шаповалов Борисовой. — Неверно.

И снова отвернулся к своим бумагам.

Это стало последней каплей.

— Это несправедливо! — взвизгнула Борисова. — Вы даже не посмотрели! Вы просто доверяете какому-то адепту! Посмотрите сами историю и скажите, что там! Почему вы ему верите, а не мне, Подмастерью⁈

Шаповалов медленно поднял голову. В его глазах появился тот самый опасный, холодный огонек.

— Хорошо, — сказал он очень тихо. — Ты хочешь диагностики? Ты ее получишь. Адепт, — он повернулся ко мне, — поставь диагноз госпоже лекарю Борисовой. Целому Подмастерью!

Глава 21

Я медленно оторвался от своих дел. Развернулся на стуле и оглядел ее с ног до головы. Не как коллегу. А как интересный клинический случай.

Борисова опешила.

— Что?

Я проигнорировал ее вопрос.

— Я вижу несколько интересных симптомов, — сказал я спокойно и очень отчетливо, чтобы слышали все «хомяки».

— Начнем с очевидного, — я загнул первый палец. — Мелкий тремор вытянутых пальцев, особенно левой руки, который усиливается, когда ты злишься или волнуешься. Ты наверняка списываешь это на нервы, но это не так.

— Второе. У тебя повышенная потливость ладоней, поэтому ты постоянно незаметно вытираешь их о халат. И я вижу легкую, едва заметную припухлость в нижней части шеи, которую ты пытаешься скрыть воротником блузки. Пульсация сонных артерий тоже усилена.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— И третье, самое интересное. Твои глаза. Они слишком блестят, и у тебя есть легкий симптом Грефе — белая полоска склеры над радужкой, когда ты смотришь вниз. Ты стала более раздражительной и вспыльчивой в последнее время, верно? И похудела, хотя аппетит у тебя, я заметил, отменный.

В ординаторской повисла мертвая тишина.

Борисова стояла бледная как полотно, потому что каждое мое слово было чистой правдой. Она действительно стала нервной, похудела, и ее саму раздражал этот неестественный блеск в глазах.

— Все это, Алина, — я завершил свой урок, — классические симптомы тиреотоксикоза. Твоя щитовидная железа сошла с ума и травит твой организм собственными гормонами. Если это не лечить, скоро у тебя начнутся серьезные проблемы с сердцем — тахикардия, аритмия. Так что мой тебе профессиональный совет: иди к эндокринологу и сдавай кровь на ТТГ и Т4 свободный. И только после этого можешь пробовать давать советы лекарям, которые в диагностике понимают немного больше, чем ты.

Эффект был сравним с взрывом небольшой бомбы. Семен и Фролов с открытыми ртами смотрели то на меня, то на Борисову. Сама Алина стояла в полном шоке, ее губы беззвучно шевелились.

Я нанес финальный удар. Снова повернулся к своему компьютеру, как будто ничего не произошло.

— Так что, прежде чем лезть с советами к другим, Алина, лучше займись собственным здоровьем, — сказал я небрежно, через плечо. — И да, назначения моим пациентам больше не трогай. Я этого очень не люблю.

— Ну что ты стоишь? — нарушил тишину голос Шаповалова. Он с нескрываемым удовольствием наблюдал за сценой. — Видишь, тебе диагноз уже поставили. Можешь сходить к Прохорову в эндокринологию. Прямо сейчас. Я отпускаю.

Это ее добило.

— А-а-а! — она издала какой-то капризный, сдавленный вопль, топнула ногой и, развернувшись, пулей вылетела из ординаторской.

— Нокаут! — восторженно завопил Фырк у меня в голове. — Чистый нокаут! Прямо в челюсть! Двуногий, это было великолепно! Она теперь до конца ординатуры будет тебя бояться, как огня! Предлагаю повесить ее рентгеновский снимок в рамочку у входа! Для острастки!

Шаповалов хмыкнул, глядя на захлопнувшуюся дверь.

— А я ведь ей еще месяц назад говорил, чтобы сходила проверилась, — пробормотал он себе под нос. — Не послушала. Ну, может, хоть тебя послушает.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидел не просто интерес, а настоящее, неподдельное уважение.

— Ладно, Разумовский. Продолжай работать. И не отвлекайся на истеричек.

Я коротко кивнул. Я и не собирался. Эпизод с Борисовой был не более чем необходимой хирургической процедурой — вскрыть нарыв, вычистить гной и поставить дренаж.

Неприятно, но необходимо для здоровья всего «организма» ординаторской. Теперь можно было вернуться к настоящему пациенту.

* * *

Кабинет старшего врача смены скорой помощи был погружен в полумрак. Тяжелые жалюзи на окнах были опущены, отсекая остатки вечернего света. В воздухе висел густой запах коньяка и застарелого табачного дыма.

На столе перед Федором Максимовичем Волковым стояла почти пустая бутылка дорогого коньяка и два стакана.

Его напарник, Григорий Сычев, нервно мерил шагами небольшое пространство кабинета. Его лицо было красным, а движения резкими.

— Федор, так больше не пойдет, — наконец выпалил он. — Я хочу пятьдесят процентов.

Волков даже не поднял головы. Он медленно, с наслаждением, налил себе еще немного коньяка.

— С чего это вдруг, Гриша?

— С того, что я своей задницей рискую на каждом вызове! — Сычев остановился и ударил кулаком по столу. — С этими новыми адептами-правдолюбами, с этими пациентами, которые норовят в Гильдию накатать жалобу! А ты сидишь тут, в тепле и безопасности!

— Гриша, не горячись, — Волков лениво откинулся в своем кресле. Кресло скрипнуло, как будто тоже устало от этого разговора. — Ты же знаешь расклад. Он не менялся уже три года.

— Вот именно! Три года! А риски растут!

— Риски учтены в твоей доле, — спокойно ответил Волков. — Или ты забыл, куда уходят деньги? Десять процентов — Панкратову. Без его подписи на актах списания нас бы с тобой давно уже накрыли.

Сычев скривился, как от зубной боли.

— Панкратов! Он только бумажки подписывает!

— Еще десять — Абрахмановой, заведующей складом, — продолжил Волков, игнорируя его выпад. — Без нее у нас не было бы «излишков» товара для обмена. Она наша кормилица.

— Заведующая складом! — фыркнул Сычев. — Тоже мне, риск! Сидит в своем теплом кабинете и в потолок плюет!

— Пять процентов — Сергеичу, водителю, — Волков загнул очередной палец.

— Ну хоть с водителем повезло, — пробурчал Сычев. — Молчит как рыба.

Волков сделал глоток и посмотрел на своего напарника.

— И не забывай про Галину из лаборатории.

Сычев остановился.

— Еще и лаборантке платим?

— А ты как думал? — Волков усмехнулся. — Она корректирует анализы, когда это нужно. Без нее бы у начальства давно возникли вопросы, почему у «тяжелых» пациентов, на которых мы списываем дорогие лекарства, такие подозрительно хорошие показатели. Она — наша страховка.

— И сколько ей? — обреченно спросил Сычев.

— Три процента. И еще два — Михалычу из морга.

Сычев чуть не поперхнулся.

— Морга⁈ Какого черта⁈

— За молчание, Гриша, за молчание, — терпеливо объяснил Волков. — Иногда тела приходят с… несоответствиями. Михалыч делает так, чтобы эти несоответствия никто не заметил. Он очень ценный кадр.

Сычев тяжело опустился на стул напротив и залпом выпил свой коньяк. Он молчал несколько минут, потом сказал:

— Знаешь, что бесит больше всего? Напарники.

— Опять? — Волков вздохнул.

— Этот новый… он такой же правильный, как Разумовский был, — пожаловался Сычев. — Все проверяет, все записывает, в глаза заглядывает. Я с ним как на иголках сижу.

— Потерпи. Через месяц переведем его в другое отделение. Поставим к тебе кого-нибудь попроще.

— Легко тебе говорить! — Сычев снова налил себе. — С тех пор как пришлось от Кольки избавиться, одни проблемы. Хоть сам на вызовы езди!

— Не драматизируй. Колька сам виноват. Начал слишком много болтать, — при упоминании Кольки лицо Волкова на мгновение стало жестким.

— Знаешь, Федор… иногда я думаю… может, завязать со всем этим? — Сычев поморщился. Он снова выпил и посмотрел на Волкова мутными глазами.

— Гриша, мы же людям помогаем, — Волков посмотрел на него с отеческой снисходительностью.

— Да? — усмехнулся тот.

— Вспомни Лихачевых, — голос Волкова стал мягким, вкрадчивым. — Их бабуля бы умерла без «Карди-Гена». Больница бы им его никогда не дала. А мы… мы дали им шанс. Мы спасли пожилого человека.

— За треть цены от рыночной, — пробормотал Сычев.

— И что? — Волков подался вперед. — Они счастливы. Разве это не благое дело? Система их бросила, а мы — нет. Мы делаем жизненно важные лекарства доступными для хороших, простых людей.

— Когда ты так говоришь… — Сычев медленно кивнул.

— А я говорю правду, Гриша. Мы — санитары этой прогнившей системы.

Сычев задумчиво повертел в руках стакан.

— А то, что мы сами при этом… немножко зарабатываем?

Волков откинулся на спинку кресла и улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой.

— А это, мой друг, приятный бонус за наши старания и риски, — с удовольствием сказал он.

Сычев тоже улыбнулся. Его сомнения, подогретые коньяком и философией Волкова, улетучились.

— Знаешь что? К черту пятьдесят процентов. Но надбавку я все равно жду.

— Вот закроем сделку с Мироновыми, и получишь хорошую премию, — пообещал Волков.

— Мироновы? — оживился Сычев. — Это которые с девочкой-диабетиком?

— Они самые. Инсулин нового поколения. Ты знаешь официальную цену курса. Неподъемные деньги для них.

Сычев присвистнул.

— И сколько они готовы платить нам?

— Тридцать, — Волков подмигнул. — Неплохо, да?

Он поднял свой стакан. Сычев, повеселев, тоже поднял свой.

— За благие дела!

— За доступную медицину!

Стаканы со стуком чокнулись. В полумраке кабинета два лекаря, два санитара системы, праздновали свою очередную победу над несправедливостью этого мира. И свою маленькую, честно заработанную прибыль.

* * *

В коридоре было тихо.

Похоже, новость о публичной диагностике разлетелась по отделению со скоростью света. Даже Фролов, который до этого смотрел на меня как на личного врага, теперь старательно отводил глаза. Семен же, наоборот, проводил меня взглядом, полным щенячьего восторга. Кажется, я не просто приобрел союзника. Я приобрел фаната. Это было и лестно, и немного обременительно.

— Ну что, двуногий? — Фырк, который все это время тихо сидел у меня на плече, наконец-то подал голос. — Показал хомякам, кто в доме хозяин? Теперь они будут ходить на цыпочках и приносить тебе по утрам свежие орешки!

— Я пришел сюда не для того, чтобы выигрывать конкурс популярности, Фырк, — мысленно ответил я, направляясь в сторону неврологии. — Я пришел сюда лечить людей.

— Скукота, — фыркнул он. — Но признай, это было эффектно!

Это было эффектно, спорить не буду. Но сейчас меня волновало другое. Результаты анализов Шевченко поставили меня в тупик. Аутоиммунная теория, такая красивая и логичная, рассыпалась в прах.

А это значило, что я снова у начальной точки. У постели больного, у которого не было диагноза, но было стремительно утекающее время.

Нужно было снова с ним поговорить. Не как лекарь с пациентом, а как человек с человеком.

Иногда самый важный симптом скрывается не в анализах крови, а в рассказе о том, как человек живет. В его привычках, в его радостях, в его печалях. В той самой «мелочи», на которую никто не обращает внимания.

Я вошел в палату. Сергей Петрович сидел в кресле у окна. Он выглядел еще более уставшим, чем вчера. Рядом на столике стоял нетронутый обед.

— Снова вы, Илья, — он слабо улыбнулся. — Пришли с хорошими новостями?

— Пока пришел просто с новостями, Сергей Петрович, — ответил я, присаживаясь на стул напротив. — Ваши анализы из Владимира пришли. Они исключили целый ряд серьезных заболеваний. Это уже хорошо.

Это была стандартная врачебная уловка. Когда не можешь сказать ничего хорошего, скажи, что нет ничего совсем уж плохого.

— Исключили… — он горько усмехнулся. — Знаете, я уже чувствую себя ребусом, из которого вы по очереди вычеркиваете неправильные буквы. А правильного слова все нет и нет.

— Значит, будем искать дальше, — сказал я твердо. — Расскажите мне о себе. Не о болезни. О жизни. Какой она была до того, как все это началось?

Он посмотрел на меня с удивлением. Обычно лекари спрашивали про симптомы, про боли, про то, что и когда он ел. Про жизнь его еще никто не спрашивал.

— Жизнь… — он надолго задумался, глядя в окно. — Обычная жизнь пенсионера. Интеллигента на пенсии, как я люблю шутить. Я ведь всю жизнь преподавал историю. Книги, архивы, студенты…

Он говорил медленно, с паузами, но в его голосе появилась теплая нотка. Он рассказывал про свои увлечения. Про то, как любил играть в шахматы с соседом, старым отставным военным. Про то, как каждое утро, пока были силы, гулял в парке, кормил белок.

— А еще у меня кошка, Мурка, — он улыбнулся. — Черная, очень добрая. Сейчас у дочери живет, пока я тут… отдыхаю. Очень по ней скучаю. Ну и аквариум, конечно. Моя тихая радость. Маленькие, молчаливые друзья.

— Кошка и рыбки в одном доме? — усмехнулся я. — Она не пытается их поймать?

— Что вы! — он даже немного оживился. — Мурка к аквариуму даже не подходит. Она его боится, кажется. А рыбки… они успокаивают. Смотришь на них, и все проблемы уходят.

Я внимательно слушал, запоминая каждую деталь.

Шахматы, прогулки, кошка, рыбки… Пока это были просто штрихи к портрету, элементы общей картины. Они рассказывали мне о человеке, но пока не говорили ничего о его болезни.

Мой мозг складывал их в отдельную папку с пометкой «общая информация», продолжая основной поиск в направлении системных катастроф — ядов, генетических сбоев, скрытых опухолей.

Хобби пациента, каким бы милым оно ни было, пока не вписывалось в медицинскую картину.

Я вернул разговор в профессиональное русло.

— Сергей Петрович, вы говорили, что всю жизнь преподавали историю, — начал я, присаживаясь на стул. — Ваша работа была только в аудиториях и архивах? Или, может быть, были какие-то специфические условия? Экспедиции, работа со старыми артефактами, которые могли быть обработаны чем-то… необычным?

Он слабо улыбнулся.

— Нет, что вы, Илья. Все очень прозаично. Книжная пыль — вот и вся экзотика. Я был сугубо кабинетным ученым.

— Понятно. А за границу ездили? В какие-нибудь экзотические страны?

— Всю жизнь прожил в Муроме. Дальше Владимира и не выезжал.

Я задавал вопросы еще минут двадцать. О диете, о воде, которую он пил, о старых травмах.

Все было чисто. Ни одной зацепки. Ничего, что могло бы навести на мысль.

Я видел, что он устал. Говорить ему было тяжело.

— Ладно, на сегодня хватит, — я встал. — Вам нужно отдыхать.

— Илья, — он посмотрел на меня с отчаянием и надеждой. — Вы ведь… вы не сдадитесь?

— Я не умею сдаваться, Сергей Петрович, — ответил я так уверенно, как только мог. — Мы найдем причину. Обещаю.

Я вышел из палаты с тяжелым сердцем. Я обещал, но у меня не было ничего. Пустота. Белая стена.

Вернулся в ординаторскую. В голове был полный штиль. Тупик.

Хорошо.

Если прямой штурм — диагностика — не дал результатов, пора переходить к плану «Б». К терапевтической диагностике. Нужно назначить лечение для наиболее вероятной, пусть и не подтвержденной, причины и посмотреть на ответ организма.

Это тоже своего рода тест. Самый рискованный, но и самый показательный.

Я снова открыл историю болезни Шевченко. Если отбросить все «но», клиника все равно больше всего походила на какой-то атипичный, скрытый системный воспалительный процесс. А значит, нужно было ударить по нему из самого мощного оружия, которое было в арсенале лекарей.

Я быстро набросал лист назначений. Высокодозная пульс-терапия магическими кортикостероидами. Это был мощный удар по иммунной системе. Если в организме Шевченко действительно прятался какой-то вялотекущий, невидимый для анализов враг, этот удар либо оглушит его, и мы увидим улучшение, либо… либо не произойдет ничего. И тогда мы сможем с уверенностью вычеркнуть еще одну огромную группу заболеваний.

Одновременно с этим нужно было запустить последнюю, самую отчаянную проверку.

Я снова направился в палату к Шевченко.

— Сергей Петрович, простите, что снова беспокою. Нужен еще один, последний анализ.

Он только устало кивнул.

Я взял у него кровь. На этот раз — на расширенный токсикологический скрининг. Тяжелые металлы, фосфорорганические соединения, редкие яды. Это было похоже на стрельбу из пушки по воробьям, но я должен был исключить все.

Отправив пробирки в лабораторию и передав лист назначений на пост, я вернулся на свое место.

Все.

Я сделал все, что мог. Запустил два процесса одновременно. Теперь оставалось только ждать. И это было хуже всего.

— Ну что, двуногий? — Фырк осторожно уселся мне на плечо. В его голосе не было обычной язвительности. Только сочувствие. — Закинул все удочки?

— Все, — ответил я, уставившись в стену. — Теперь это как искать черную кошку в темной комнате.

— Особенно когда ее там нет, — закончил он мою мысль. — Может, он и правда… просто старый? И все ломается само по себе?

— Не бывает так, Фырк, — я покачал головой. — У всего есть причина. У каждой болезни есть имя. И я должен его найти.

Я снова открыл историю болезни Шевченко. Нужно было перечитать ее еще раз. Десятый. Двадцатый. Сотый. Пока какая-нибудь незначительная деталь не бросится в глаза.

Потому что время играло против меня. Мужчина в палате у окна медленно угасал. И я был его единственным шансом.

* * *

Светлана Козлова, или просто Светочка, как ее звали все в отделении, с удовольствием посмотрела на часы.

Шесть вечера.

Еще два часа, и можно домой. Дома ее ждал песик, недосмотренная серия любимого сериала и большая чашка чая с мятой. Идеальный вечер.

Отделение неврологии жило своей тихой, размеренной жизнью. Приглушенный свет, негромкие разговоры у сестринского поста, мерное попискивание мониторов. Светочка закончила вечерний обход, проверила капельницы, сделала записи в журналах. Все было спокойно.

Слишком спокойно.

И в этот момент тишину разорвал пронзительный, режущий слух писк.

Сигнал тревоги. Палата 312. Шевченко.

Сердце у Светочки ухнуло куда-то в пятки. Она не думая, сорвалась с места.

Она распахнула дверь палаты.

— Сергей Петрович! Что с вами⁈

Картина была страшной. Старик сидел в своем кресле, его тело обмякло. Лицо стремительно синело, он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. В его широко раскрытых глазах стоял животный ужас.

— Лекаря! Срочно лекаря сюда! — закричала Светочка в коридор, не оборачиваясь. — Надя, кислород! Быстро!

Она подскочила к пациенту, пытаясь расстегнуть воротник его пижамы, но ее руки не слушались. Через несколько секунд в палату вбежала ее напарница Надя с кислородным баллоном, а следом за ней, на ходу застегивая халат, ворвался заведующий, Аркадий Львович Сердюков.

— Что происходит⁈ — его обычная лощеная вежливость слетела, как позолота.

— Две минуты назад все было нормально! — выпалила Светочка, прилаживая маску к лицу Шевченко. — Я только заглядывала! А потом вдруг…

Сердюков бросился к пациенту, схватил его за запястье, пытаясь нащупать пульс.

— Острая дыхательная недостаточность! — рявкнул он. — Пульс нитевидный! Готовьте к переводу в реанимацию! Немедленно!

Светочка никогда не видела Аркадия Львовича таким растерянным. Его руки слегка дрожали. Он, один из лучших неврологов, был в полном тупике.

Началась суматоха.

Шевченко переложили на каталку. Светочка бежала рядом, сжимая в руках кислородный баллон и следя, чтобы маска не сползла. Надя катила каталку так быстро, как только могла.

— Реанимация готова принять! — крикнула она, сворачивая в главный коридор.

И тут из-за угла, словно выросший из-под земли, появился он.

Адепт Разумовский. Он шел, видимо, к себе в ординаторскую, но, увидев их процессию, замер.

— Что случилось? — его голос был абсолютно спокойным, контрастируя с общей паникой.

— Острая дыхательная недостаточность! — выкрикнул Сердюков. — Непонятной этиологии!

Светочка увидела, как взгляд Разумовского на мгновение сфокусировался на синюшном лице Шевченко. И в следующую секунду он уже бежал рядом с ними.

В реанимации их уже ждали. Пациента переложили на стол, облепили датчиками. Мониторы тут же заголосили, показывая ужасающие цифры.

И тут Светочка увидела то, что потом еще долго не могла забыть.

В центре этого хаоса, где опытный Мастер-целитель Сердюков метался, отдавая противоречивые приказы, адепт Разумовский был как скала посреди шторма.

Его движения были невероятно четкими, быстрыми, но без единой капли суеты.

— Интубация! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Светлана, готовьте адреналин! Надя, ларингоскоп!

Все инстинктивно подчинились ему. Сердюков на мгновение замер, но потом тоже кивнул, уступая командование.

Разумовский взял трубку. Его руки на мгновение вспыхнули мягким, голубоватым светом. Искра. Светочка видела ее много раз, но никогда — такой мощной, такой контролируемой. Он работал.

Сердюков пытался помочь, но скорее мешал. Разумовский же, казалось, видел все и сразу. Он командовал, делал, проверял.

Говорили, он всего лишь адепт. Но сейчас, в свете операционных ламп…

— Давление стабилизируется… Сатурация растет… — сосредоточенно проговорил он, глядя на монитор.

Сердюков, тяжело дыша, вытер пот со лба.

— Есть! Дышит!

— Показатели в норме, господин лекарь! — выдохнула Светочка, не веря своим глазам.

На несколько секунд в реанимации повисла абсолютная тишина. Все просто стояли и смотрели на медленно поднимающуюся и опускающуюся грудь старика. Все выдохнули.

Сердюков устало оперся о стол.

— Ну и что это такое было? — он посмотрел на Разумовского. — Ты хоть понимаешь, что с ним?

Светочка тоже посмотрела на молодого адепта. И увидела то, чего не ожидал никто. Его челюсти были плотно сжаты. А в глазах горела холодная, яростная злость. Но он злился не на них. Он злился на себя.

— Нет, — тихо, но очень жестко ответил он. — Пока нет.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лекарь Империи 2

Content

Лекарь Империи 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene