ЭНЕИДА

Иван Котляревский

Переводчик Михаил Чайковский

© Иван Котляревский, 2021

© Михаил Чайковский, перевод, 2021

ISBN 978-5-0053-9578-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Михаил Чайковский – член Российского союза писателей, прозаик, поэт и переводчик. Опубликовал 20 поэтических и прозаических сборников на русском, немецком и итальянском языках. «Энеида» – это тоже перевод с украинского бурлеск – поэмы И. П. Котляревского, оригинальной пародии на нравы и обычаи украинского панства 18 -19 веков.

Эней был юноша задорный

И парень – чисто наш Ермак,

С пеленок к пакостям способный

И телом крепкий, как бурлак.

Но греки Трою подпалили,

Её дотла испепелили.

Эней, взяв торбу, тягу дал.

Собрав оставшихся троянцев,

Хоть воинов, но и голодранцев,

Из Трои ночью убежал.

Он, враз соорудивши чёлны,

На море быстро их спустил,

Троянцев насадивши полны,

Без карт и компаса поплыл.

Юнона злая, сучье зелье,

Раскудкудахталась с похмелья,

Энея не любила – страх.

Давно она уже хотела

Чтоб его душка улетела

К чертям, и чтоб и дух не пах.

Эней был тяжко не по сердцу

Юноне, – всё её гневил:

Казался ей он горче перцу,

Ни о чем Юнону не молил;

И злило её больше втрое,

Что, видишь, был рожден он в Трое

И мамою Венеру чтил,

И что его покойный дядька

Парис, Приамово дитятко,

Венере яблоко вручил.

Увидела Юнона с неба:

Эней с командою в челнах.

Шепнула это сука Геба…

Объял Юнону жуткий страх!

И, под кокошник спрятав кудри,

Чтоб не болталася коса,

Схватила юбку, плат цветастый,

И хлеба с солью, сыр ноздрястый,

К Эолу мчалась, как оса.

«Привет, Эол, ветров властитель!

Здоров ли, весело живешь? —

Сказала, заходя в обитель,

Юнона: – чай, гостей не ждешь?»

Поставила тарелку с хлебом

Перед седым Эолом-дедом,

Сама отвесила поклон:

«Будь добр, мудрец ты наш и дока,

Сбей как-нибудь Энея с толку,

Теперь плывет по морю он.

Ты знаешь, кем он верховодит,

И дебошир, и горлохват.

По свету коль еще побродит,

Ему не каждый будет рад.

Пошли ему беду позлее,

Чтоб люди все, кто при Энее

Исчезли, и чтоб он и сам…

За это девку чёрноброву,

Опрятну, статну и здорову

Тебе я – вот те крест! – отдам».

«Ух, ты! Ведь даже не по блату, —

Эол, нахмурившись, сказал: —

Я всё б за эту сделал плату,

Да все ветра пораспускал:

Борей недюж лежит с похмелья,

У Нота нынче новоселье,

Зефир же, давний негодяй,

К подруге в Африку подался,

А Эвр в поденщики нанялся, —

Как хочешь, так и помышляй!

Но всё ж тебе я обещаюсь

Энею оплеуху дать.

Я быстро, мигом постараюсь

Его ко всем чертям загнать.

Прощай же, быстро убирайся,

От посула не отрекайся,

Иначе после – ничичирк!

Коли соврешь, хоть лезь из шкуры,

Не жди поблажечки для дуры,

Ты от меня получишь пшик».

Эол, подумав толком вроде,

Собрал ветра свои домой,

Велел ненастной быть погоде…

На море волны вдруг – горой!

Всё море будто вспузырило,

Водою как ключом забило,

Эней от ужаса вскричал;

Заплакался и зарыдался,

Лицо царапал, оборвался

И темя в струпья изодрал.

Ветра поганые раздулись,

А море пенится, ревет.

Троянцы в слезы окунулись,

Энея за живот берет.

Все их лодчонки разметало,

Немало воинства пропало;

Набралося тогда сто лих!

Эней кричит, что я Нептуну

Сто баксов денег в руку суну,

Лишь бы на море шторм утих.

Нептун, известно, был сутяга,

Энея слышал голосок;

Из моря вынырнул, деляга:

Сто баксов для него кусок!

И, оседлав мгновенно краба,

Запрыгнув на него, как жаба,

Над пеной грозно заорал:

«Эй вы, ветра, что за напасти?

Унять немедленно ненастье!

Заткнитесь, черт бы вас побрал!»

Вот тут ветра остановились:

Нептун хозяин на морях, —

И в вотчинах своих укрылись,

Скрывая от Эола страх.

Нептун же сразу взял метёлку

И вымел море, как светёлку,

И солнце прянуло на свет.

Эней как будто вновь родился,

Десяток раз перекрестился

И накрывать велел обед.

Тут подавали разны блюда,

Я их описывать не буду,

Да не дразнить чтоб аппетит.

Известно: кто в воде купался,

Тонул и вдруг живым остался,

Что ест, не жевано летит.

Венера, дрянь не из последних,

Проворная – дай только шанс,

Увидела – в беде наследник:

Эола соблазнил аванс;

Умылася, подсуетилась,

Как в воскресенье нарядилась,

В душе скрывая злобный стон,

Напялив праздничны одежды, —

Не те, что в них ходила прежде, —

Пошла к Зевесу на поклон.

А Зевс тогда глушил сивуху,

Селедкой водку заедал;

Седьмую осадив осьмуху,

Остатки в кружку выливал.

Пришла Венера, вся в печали,

Коса, как банное мочало,

И стала нюнить перед ним:

«Чем у тебя, дражайший батя,

Сын удостоился проклятья?

Как куклою, играют им.

В какой там Рим ему податься?

Закрыты все ему пути!

По свету Вечным Жидом шляться,

В канаве смерть свою найти.

Хоть бы Юнона не бесилась

Да на скандалы не просилась:

Эней в испуге до сих пор.

Ты приструни ее, профуру,

А то испортит дело сдуру;

С ней нужен строгий разговор».

Юпитер, все допив из кубка,

Погладил свой рукою чуб:

«Ох, дочка, ты моя голубка!

Я в правде крепкий, аки дуб.

Эней построит государство,

И это будет его царство,

И будет в том огромный прок:

На барщину весь мир погонит,

Немало сыновей наплодит

И всем им будет ватажок.

Заплыв к Дидоне ненароком,

Там будет он банкетовать,

И под ее роскошным боком

Беспечно станет отдыхать.

Иди-ка, дочь, не беспокойся,

Водой холодною умойся,

Все будет так, как я сказал».

Венера низко поклонилась,

С родителем своим простилась,

А он ее поцеловал.

Эней очухался, проспался,

Бродяг небрежно осмотрел,

Совсем собрался, спаковался,

И паруса поднять велел.

Плыл-плыл, плыл-плыл, аж надоело,

И море так осточертело,

Что бесом на него глядел:

«Коли бы в Трое я скончался,

То больше так бы не болтался,

И так напрасно б не радел».

А после к берегу причалил

С троянством голым всем своим,

На землю твердо ногу ставил;

Спросил, а есть что кушать им.

И вот они слегка поели,

Чтобы в пути не ослабели, —

Пошли, куда глаза глядят.

Эней вдоль берега подался

И сам не ведал, где слонялся;

Вдруг перед ним явился град.

В том городе жила Дидона,

А город Карфагеном был.

Она была умна, проворна,

Добавлю, чтобы не забыл:

Трудолюбива и красива,

С веселой статью, не спесива,

Бедняжка – что была вдова;

По городу тогда гуляла.

Когда троянцев повстречала,

Такие молвила слова:

«Откель такие голосраки?

Аль рыбу с Дону, что ль, везёте?

Иль может, выходцы-бурлаки?

Куда, бездельники, идёте?

Какой вас враг сюда направил?

И к городу кто вас причалил?

Что за ватага босяков?»

Троянцы все забормотали,

Дидоне низко в ноги пали

И был ей их ответ таков:

«Мы все, гляди, народ крещёный,

Но без удачи бродим вот.

Мы, знаешь, в Трое все рождёны,

Эней сбил с толку свой народ.

Затылки греки нам нагрели,

И самого царя Энея

В три шеи выгнали тогда.

Велев нам всем покинуть Трою,

Подговорил бродить с собою.

Вот мы откуда, но куда?

Помилуй, добрая хозяйка!

Не дай поникнуть головам,

Будь щедрою самаритянкой, —

Эней «спасибо» скажет сам.

Ты видишь, как мы ободрались!

Одёжка, лапти – всё порвалось,

Иссохли, в жажду как вода.

Тулупы, шапки растеряли,

От голода ремни глодали, —

Такая выпала беда».

Дидона горько зарыдала

И с белоснежного лица

Платочком слезы вытирала:

«Коли б – сказала, – молодца

Энея вашего поймала,

Уж я тогда б веселой стала,

Тогда б веселье было нам!»

Тут глядь – Эней своей особой:

«Да вот он я, стою особо!

Дидоне поклонюсь я сам».

Потом, с Дидоною обнявшись,

Поцеловались – не тайком,

За ручки беленькие взявшись,

Шепталися о сем, о том.

Пришли с Дидоною в поместье,

Держались рядышком, всё вместе,

Уселись в горнице на пол,

С дороги выпили сивухи,

Поели семенной макухи;

Потом позвали их за стол.

Различные тут ели яства,

Всё с деревянных ярких блюд.

Возникла дружба, вроде братства,

Никто из евших не был худ:

Свиную голову, да с хреном,

Еще лапшу на перемену,

Да был с подливою индюк;

закуской был кулеш и каша,

да расстегай, икра и кваша,

и с маком медвяной шулюк.

И пили кубками сливянку,

Мед, пиво, брагу, сыровец,

Простую водку и калганку,

И даже вина, наконец.

Пришла сестра Дидоны, Анна,

И вправду – девка хоть куда,

Проворная, хотя и пьяна,

Такой явилася сюда.

Плясала тут, вращая тазом,

Энея приручила сразу,

Под дудку била трепака.

Эней и сам так расходился,

Как на аркане бы рысак,

Так что едва не повредился,

Танцуя с Анною трепак.

У них подковки забренчали,

Поджилки даже задрожали,

Когда вприсядочку пошли.

Эней, мотню в кулак сгребая,

То прыгая, то приседая,

Был ниже пояса в пыли.

А после танцев варенухи

Всем по стакану поднесли.

И молодухи, словно мухи

Жужжанье бойко завели.

Дидона крепко начудила, —

Горшочек с водкою разбила.

Те жрали- пили, те слегли.

Весь день беспечно прогуляли

И пьяными потом упали;

Энея еле увели.

Эней на печь поспать забрался,

Зарылся в просо, там и лег.

А кто хотел, в сенях остался,

А кто -во хлев, а кто -под стог.

А некие – те так хлестнули,

Что где упали – там уснули,

Сопели, сдавленно храпели,

А неки молодцы балдели,

Покуда петухи не спели —

И всё тянули, что смогли.

Дидона раненько проснулась,

Рассол попила с бодуна,

Оделася и обулась,

К гостям направилась она.

Взяла кокошник бархатистый,

Корсетик нежно-шелковистый,

И нацепила пять колец.

Обула красные сапожки

На стройные, литые ножки,

И вышла – словно под венец.

Эней же, с хмеля как проспался,

Соленый скушал огурец,

Потом умылся и собрался

Почти что трезвый, наконец.

Ему Дидона подослала,

Что мужу прежнему давала:

Штаны и парочку сапог,

Сорочку и кафтан атласный,

И шапку, поясок прекрасный,

И черный шелковый платок.

Когда оделись, то сошлися

И стали весело болтать;

Наелися и принялися,

Чтоб по-вчерашнему гулять.

Дама на гостя так запала,

Что даже выдумать не знала,

Куда деваться, что творить:

Болтала всякое, без дела,

Сама кокетливо глядела,

Энею б только угодить.

Дидона выдумала игры,

Эней чтоб веселее был,

И чтоб вертелся с нею тигром,

И горе чтоб свое забыл.

Себе глазенки завязала,

Играть с ней в прятки предлагала,

Энея б только ухватить;

Эней же сразу догадался,

Возле Дидоны терся, мялся,

Свою показывая прыть.

Во всяку всячину играли,

Кто как или во что хотел:

Одни в «журавушку» скакали,

А кто от «дудочки» потел,

И в салки пару раз сыграли,

И дамки по столу совали,

Никто там не был не у дел.

У них там каждый день похмелье,

Лилася водка как вода;

С утра банкеты и веселье —

Все пьяны, не ступи куда.

Энею, словно богдыхану

Иль польскому какому пану

Дидона служит всякий день.

Троянцы были пьяны, сыты,

Кругом обуты и обшиты,

Хоть голыми пришли, как пень.

Троянцы славно там кутили,

Сманили женщин – чуть не всех,

И с ними по ночам блудили,

А девок навводили в грех!

Эней Дидону тоже как-то

Напарил в здешней бане сладко…

Конечно, там не без греха!

Энея ужас как любила,

И душу грешную сгубила…

Дидона не была плоха!

Вот так Эней жил у Дидоны,

Забыл и в Рим чтоб кочевать.

Тут не боялся и Юноны,

А продолжал банкетовать;

С Дидоной тесно скорешился,

Как червь в навозе, там прижился,

Фавор терять – куда как жаль!

Ведь – хрен его не взял – задорный,

И ласковый он, и проворный,

И острый, как у бритвы сталь.

Эней с Дидоною возились,

Будто с селедкой хитрый кот:

Скакали, бегали, бесились

Так, что порою лился пот.

Была у дамы раз работа,

Когда пошла с ним на охоту;

Их гром загнал в пустой овин…

Как знать, что там они творили, —

Не рассмотреть, как это было:

А помнит лишь Эней один.

Не так все делается скоро,

Как глазом быстрым ты моргнешь.

Иль сказочку расскажешь споро,

Иль на бумаге стих черкнешь.

Эней в гостях пробыл немало, —

Из головы совсем пропало,

Куда Зевес его послал.

Он годика там два шатался,

И, может, дольше бы болтался,

Да враг тут на него напал.

Когда Юпитер ненароком

С Олимпа посмотрел окрест,

На Карфаген наткнулся оком,

А там наш кот – и пьет, и ест…

Бог рассердился, раскричался,

Аж белый свет заколебался,

Энея хаял во весь рот:

«Вот как меня паршивец слушал?

Кто его, в беса, оглоушил?

Засел, как на болоте черт.

А ну, гонца мне позовите,

Чтобы ко мне сейчас пришел,

Смотрите, крепко прикрутите,

Чтобы в кабак он не зашел!

Мне надобно его послать…

Давай быстрей, едрена мать!

Эней наш дико разленился;

А то Венера все колдует,

Энеюшку вовсю муштрует,

Чтоб он с Дидоной окрутился».

Прибёг Меркурий запыхавшись,

С него пот лился в три ручья;

Он, весь ремнями обвязавшись,

Искал фуражку – где тут чья?

На брюхе с бляхою лядунка,

А сзади – с сухарями сумка,

В руках ногайский малахай,

В таком наряде, прямо глядя,

Сказал: «Готов я, батя,

Куда желаешь, посылай».

«Беги-ка в Карфаген, мой милый, —

Так Зевс посланцу приказал, —

И пару разлучи-ка силой,

Эней б Дидону забывал.

Пускай оттуда он канает

И строить Рим пускай шагает,

А то залег, как в будке пес.

А если вновь начнет гуляти,

То дам ему себя я знати, —

Вот так – скажи, – задумал Зевс».

Меркурий низко поклонился

И перед Зевсом шапку снял,

Через порог перевалился,

В конюшню быстро тягу дал.

Схватив трехглавую нагайку,

Он запрягает таратайку

И дернул с неба – пыль летит.

И все кобылок погоняет,

Что коренная аж брыкает,

Помчались – весь возок скрипит.

Эней тогда купался в браге

И на полу укрывшись, лег;

Ему не снилось о приказе,

Как тут Меркурий в дом прибёг.

За ногу дёрнул что есть духу:

«А что творишь ты, пьешь сивуху?» —

Он во всю глотку закричал —

«А ну, давай-ка, собирайся,

С Дидоной быстро расставайся,

Зевес в поход идти сказал.

«Ну, кто же эдак поступает?

Кто месяцами пьет-гуляет

И накликает гнев богов?

Не зря Зевес наш похвалялся,

Задать вам трепку обещался:

Отлупит так, что будь здоров.

Попробуй только, задержись.

Смотри, чтоб нынче же ты снялся,

Тайком отседова убрался,

Меня вторично не дождись».

Эней, как пес с хвостом поджатым,

Как Каин, враз затрясся весь,

В гонца угрозы верил свято:

Он знал, бесспорно, кто есть Зевс.

В минуту от Дидоны дунул,

Собрал троянцев, как на Думу,

Собрав их, дал такой приказ:

«Как можно быстро укладайтесь,

Со всею ношей собирайтесь,

И – к морю, к лодиям, как раз!»

А сам, вернувшись в дом подруги,

Свои манатья подсобрал,

Набивши хламом два баула,

На лодью шмотки отослал,

И дожидался только ночи,

Когда Дидона смежит очи,

Чтоб, не прощаясь, тягу дать.

Хоть он по ней истосковался

И грустный целый день болтался,

Но что же? Надо покидать.

Дидона сразу отгадала,

О чем грустит дружок Эней,

И всё себе на ус мотала,

Чтоб как пристроиться и ей:

Из-за печи порой глядела,

Как будто задремать успела:

И, мол, она не прочь поспать.

Эней решил, что уж уснула,

И можно делать ноги к югу,

А тут за бок Дидона – хвать!

«Постой, паршивый пес, собака!

Со мной сначала расплатись,

Не то подвешу кверху сракой,

Попробуй только, шевельнись!

За хлеб, за соль такая плата?

Ты всем, привыкшим насмехаться,

Распустишь славу обо мне!

Пригрела в пазухе гадюку,

Чтоб боль потом терпеть и муку,

Постлала пуховик свинье.

Прикинь, каким ко мне явился,

Сорочкой даже не владел;

Бесштанный, так пообносился,

В карманах ветерок свистел!

Да ты забыл, как пахнет рублик!

А от штанов остался гульфик,

И только слава, что в штанах.

Да и то порвалось и подбилось,

Позор смотреть, как все светилось,

Ткни пальцем – расползется в прах.

Тебе ли я не угождала?

Какого ты рожна хотел?

Какая стерва побуждала,

Чтоб ты тут сытый не сидел?»

Дидона горько зарыдала,

Волосьев горсти три нарвала

И раскраснелась, словно рак.

Запенилась, осатанела,

Как будто белены поела,

Орала на Энея так:

«Отвратный, скверный ты поганец,

Никчёмный, нищий, стыдоба!

Ханыга грязный, голоштанец,

Подлюга, скверна, голытьба!

За тяжкий мой позор, похоже,

Тебе сейчас я вмажу в рожу,

И пусть тебя утащит черт!

Чеши-ка к сатане с рогами,

Пускай тебе приснится бес!

С твоими сучьими сынами,

Пусть он вас всех возьмет, повес,

Чтоб не горели, не болели,

Чтоб в чистом поле околели,

Не выжил бы ни человек,

Чтоб доброй вы не знали доли,

Чтоб были с вами злые боли,

Чтоб вы шатались целый век».

Эней наш пару раз споткнулся,

Пока перешагнул порог,

А после и не оглянулся:

Рванул из дому со всех ног.

Прибёг к троянцам, задыхаясь,

В поту, как под дождем купаясь,

В испуге, как базарный вор.

Велел из моря якорь вынуть

И Карфаген навек покинуть,

К нему не обращая взор.

Дидона тяжко загрустила,

Весь день не ела, не пила

И всё тоскливая ходила,

Кричала, плакала, ревла,

То бегала, оря безумно,

Стояла долго безрассудно,

Кусала ногти на руках;

А после села на пороге,

Лицом к припортовой дороге:

Не устояла на ногах.

Сестру позвала для совета,

Чтоб горе злое рассказать,

Энея осудить за это

И сердцу передышку дать.

«Ах, Аннушка, душа родная,

Спаси меня, я погибаю,

Теперь пропала я навек!

Энеем брошена с позором,

Бродягой, бабником и вором,

Эней злой змей, не человек!

Нет больше в моем сердце силы,

Чтоб я могла его забыть.

Куда бежать мне? Да в могилу!

Туда один надёжен путь!

Из-за него всего лишилась,

Людей и славу упустила.

О боги! Я забыла вас.

Ах! Дайте зелья мне напиться,

Чтоб можно было бы забыться

И успокоиться на час.

Ах, нет на свете мне покоя,

И льются слезы из очей,

И белый свет стал черной тьмою,

Там только ясно, где Эней.

К тебе взываю, к Купидону!

Любуйся, как Дидона стонет!

Чтоб ты еще грудным пропал!

Учтите, девицы пригожи,

Что все любовники похожи,

Чтоб черт любовников побрал!»

Вот как в отчаянье твердила

Дидона, жизнь свою кляня,

И Анна рядом с ней грустила,

Помочь, однако, не могла.

Сама с царицей горевала,

Со щек ей слезы вытирала,

Сморкалась изредка в кулак.

Потом Дидона приутихла,

Велела, что бы Анна вышла,

Чтоб ей натосковаться всмак.

Довольно долго пострадавши,

Ушла в хоромы на кровать.

Подумавши там, погадавши,

Вскочила на ноги опять.

Взяла кремень за печкой, серы,

Да тряпок масляных без меры,

Тихонько вышла в огород.

Ночною было всё порою,

Когда уже, само собою,

Спокойно спал честной народ.

Стоял у ней на огороде

Большой стог сена для коров.

Оно и не по-царски вроде,

Да степь кругом и нету дров;

Что оставалось бедной делать?

Кругами стала баба бегать,

Огнивом щелкать, серу жечь,

Сумела тряпочки зажечь,

Кострище вспыхнул – будь здоров.

Костер она плотней сметала,

Сняла одежду, оголясь,

В костер обноски побросала,

Сама в огне том разлеглась.

Вокруг ёй пламя запылало,

Несчастную не видно стало,

Поднялся к небу дым, угар.

Энея так она любила,

Что вот сама себя сгубила,

Душа её ушла в Тартар.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Эней, поплывши синим морем,

На Карфаген смотрел порой;

Он со своим боролся горем,

Давился грустною слезой.

Хоть от Дидоны плыл он спешно,

Но плакал горько, безутешно.

Прослышав, что в огне спеклась,

Сказал: «Пусть вечное ей царство,

А мне – при жизни государство,

И чтоб еще вдова нашлась!»

Вдруг море как-то всколыхнулось,

Крутые волны поднялись,

И ветры бойкие задули,

Челны на море затряслись.

Водою черт-те как крутило,

Что всех едва не утопило,

Вертелись лодьи как юла.

Троянцы в страхе задрожали,

А делать что – оне не знали,

Казалось, все: пришла хана.

Один Энеевой ватаги,

Что по-троянски Палинур;

В нем было больше всех отваги,

Он смелый был и балагур;

Он раньше всех тут спохватился,

К Нептуну дерзко обратился:

«А ну, старик, умерь свой пыл!

Ты что, врагом стал нашим тоже?

Так поступать тебе негоже!

Или про взятку позабыл?»

Сказав свое Нептуну слово,

Он обратился к землякам:

«Бывайте, братцы, все здоровы!

Нас тут относят к дуракам.

Куда, ребята, дальше шляться?

В Италию, знать, не пробраться,

За что-то море мстит сполна,

Италия отсель не близко,

А морем в бурю ехать слизко,

Не подкуешь же ты челна?

Вот тут землица есть, ребята,

Отсель она недалеко:

Сицилия, добром богата,

Добраться до нее легко.

Давайте лодьи к ней направим,

Там горести свои оставим,

Там добрый царь живет Ацест.

Мы там как дома жизнь наладим,

И как обычно загуляем,

Там у него что хочешь есть».

Троянец каждый ободрился,

Как будто вдруг увидел порт.

Как стрелы, лодки понеслися,

Ну, словно стал толкать их черт.

Их сицилийцы как узрели,

Из города, как одурели,

Помчались к морю их встречать,

О всех делишках расспросили,

Друг с другом быстро подружились

И к королю пошли гулять.

Ацест Энею, словно брату,

Большую ласку оказал,

И, быстро пригласивши в хату,

Ядрёной водкой угощал.

Тут на закуску было сало,

Лежало колбасы немало,

И хлеба полно решето.

Троянцам всем налили тюри,

Спать дали по овечьей шкуре,

Чтоб шли, куда захочет кто.

Тут сразу начались банкеты,

Лилися водки, вина, сбитни,

В горшках – гусиные паштеты,

Хлеб подавали с квасом ситный,

Селёдки шведские всяк ел.

Эней с дороги так надрался,

И пенной вдоволь нахлестался,

Так что едва не околел.

Эней, хотя и был под мухой,

С умом обычно дружен был,

Богов по жизни часто слушал,

Отца покойного он чтил,

Отец тогда концы откинул,

Штоф лишний в глотку опрокинул,

Анхиз по пьянке дуба дал.

Эней решил обед устроить

И нищих пищей удостоить, —

Чтоб душу бог в раю принял.

Собрал троянскую общину,

Сам вышел к ним потом во двор,

Спросил совета, как мужчина,

Завел неспешно разговор:

«Друзья-товарищи, Трояне

И все крещеные миряне!

Был у меня Анхиз-отец.

Его сивуха запалила

И живота укоротила,

Таким был батюшки конец.

Затеять я решил поминки,

Обед поставить беднякам

Хоть завтра – что тянуть волынку?

Скажите: сяк угодно вам?»

Сего троянцы и желали,

Все в один голос заорали:

«Хозяин, бог тебя спаси.

Ежели хочешь честно знать,

Мы будем дружно помогать,

Ведь ты наш государь еси».

И сразу дружно все пустились

Мед-вина, мясо покупать,

Хлеб, калачи в момент родились,

Пошли посуду добывать;

Кутью медовую сварили,

И сбитень свежий насытили,

Договорилися с попом;

Своих хозяев посзывали,

Блаженных всяких наискали,

За звон платили серебром.

На день другой пораньше встали,

Огонь пожарче развели

И мяса в казаны заклали,

Варили блюда и пекли.

Пять казанов стояли юшки,

Борща было почти не шесть,

Баранов тьма была варёных,

Кур и гусей, утей печёных,

Чтоб досыта всем было есть.

Ведёрки водок там стояли,

И браги полные бадьи;

Варево в кадки выливали,

Всем раздавали черпаки.

Как «Со святыми» оторали,

Эней наш залился слезами,

Все стали ложками махать.

Наелися и нахлестались,

Ходили, ползали, валялись…

Куда уж дальше поминать?

Эней со всею голытьбою

Анхиза славно поминал,

Не зрел ничё перед собою,

На ноги вовсе не вставал.

А после малость оклемался,

Очухался, заулыбался,

Пошел к народу, тет-а-тет.

Достал из торбы горстку медных,

Сыпнул их во скопленье бедных,

Чтоб помнили его обед.

У Энея ноги заболели,

Не чуял рук и головы,

Напали слабости с похмелья,

Глаза – ну, прям как у совы.

Живот бочонком, лик как рыло,

На свете ничего не мило,

«Мыслите» по земле писал.

С тоски ослаб и изнемог,

В одежде, не раздевшись, лег

Под лавкой до рассвета спал.

Проснувшись, как осина трясся,

Сосало в брюхе, как глисты;

Переворачивался, мялся,

Не знал, чем душу отвести,

Пока не выпил полквартовки

Настоянной с имбирем водки

Да ковшик пенного винца.

С-под лавки вылез, отряхнулся,

Чхнул, пукнул, разом встрепенулся,

Промолвил – пьем, мол, до конца.

Собравшись, все его ребята

Опять к своим столам пошли,

Пить, словно брагу поросята,

Вновь принялись всё, что могли.

Тянули пойло вновь троянцы,

Не отставали сицильянцы,

Черпали дружно, нарасхват,

Кто больше всех глотал сивухи

И мог осилить три осьмухи,

Тот был Энею друг и брат.

Эней наш так раздухарился,

Решил игрища завести,

И пьяный сразу развопился,

Бойцов, мол, надо привести.

У окон школьники скакали,

Цыганки с бусами гадали,

Скрипели палками слепцы.

Звучали рядом всяки вопли,

Детишки вытирали сопли,

Шатались пьяны молодцы.

В присенках господа сидели,

А во дворе стоял народ,

Из окон барышни глядели,

Иной торчал поверх ворот.

Ну, вот пришел боец-задира,

Силач, бездельник и проныра,

И звался молодец Дарес;

На бой кулачный звать он начал,

Всех окружающих подначил,

Визжал как ошалевший пес:

«Эй, кто со мною станет биться,

Моих покушать тумаков?

Кто хочет юшкою умыться,

Кому не жаль своих зубов?

А ну, а ну, иди быстрей,

Сюда на мой кулак скорей!

Я фонарей вам насажу,

Штаны на голову надену,

Сюда, детсадовцы – спортсмены,

Я лоб любому размозжу».

Дарес долгонько дожидался,

Но с ним на бой никто не встал:

С ним, видно, драться всяк боялся,

Настолько всех он запугал.

«Да вы, я вижу, все трусливы,

Как бабы ночью, боязливы,

Знать, уж обделались совсем».

Дарес все больше насмехался,

Собой кичился, величался,

Аж слушать стыдно стало всем.

Абсест троянец рассердился,

Энтелла вспомнил он бойца,

Против Дареса распалился,

Не ждал той похвальбе конца,

Энтелла стал искать скорее,

Чтоб рассказать про оскорбленье

И чтоб Даресу сдачи дать.

Энтелл был очень смелый, дюжий,

Мужик плечистый, неуклюжий,

Тогда, напившись, лег он спать.

Нашли Энтелла еще пьяным,

Он под забором мирно спал;

Будили всякими словами

его, беднягу, чтобы встал.

Над ним ужасно все кричали,

Ногами еле раскачали,

Глазами он на них моргнул:

«Чего вы? Что за сучий потрох,

Сломали мужику весь отдых»,

Сие сказав, опять уснул.

«Да встань, будь добрым, друг любезный! —

Абсест Энтеллу приказал.

«Подите все на штырь железный» —

Энтелл на всех так закричал.

Узнав, однако, про причину —

Абсест ему толмачил чинно, —

Вскочив проворно, молвил так:

«Кто, как? Дарес! Ну, стойте, наши!

Сейчас сварю Даресу каши,

Сперва хлебну на четвертак».

Приперли с котелок сивухи,

Энтелл ее в момент махнул,

И вот от эдакой мокрухи

Вспотел, наморщился, вздохнул,

Сказал: «Пойдемте, братцы,

К Даресу, хвастуну- засранцу!

Ему я ребра потопчу,

Сомну его всего, как тряпку,

И изувечу, как собаку,

Как драться – мигом научу!»

Вот встал Энтелл перед Даресом,

Сказал ему, смеясь: «Давай,

Линяй, поганый неотеса,

Заранее отсель тикай;

Я раздавлю тебя, как жабу,

Сотру, сомну, мороз как бабу,

Что тут и зубы ты сотрёшь.

Тебя и дьявол не узнает,

С костями черт тебя сглодает,

Уж от меня не улизнёшь».

На землю положил он шапку,

Рукав по локоть засучил,

Рубаху сгреб свою в охапку,

Даресу кулаком грозил.

Со зла скрипел порой зубами,

И топал по земле ногами,

И на Дареса налезал.

Дарес не рад такому лиху,

Он бы ушел спокойно, тихо,

Энтелла лучше бы не знал.

В то время боги в рай собрались

К Зевесу в гости на обед,

Там пили, ели, забавлялись,

Не зная наших горьких бед.

Столы накрыты были пышно:

Хлеба, ковриги, сливы, вишни,

И кулебяки, и коржи,

стояли впомесь там салаты,

и были боги все поддаты,

надулись, словно бы моржи.

Внезапно забежал Меркурий,

Запыхавшийся, в зал к богам.

И подскочил котищем хмурым

К горячим в масле пирогам:

«Хе-хе, вот как вы загулялись,

Что и от мира отказались,

Ни совести нет, ни стыда.

В Сицилии вон что творится,

Там вой, будто идёт Орда».

Услышав, боги зашептались,

Из неба выткнули носы,

И на бойцов смотреть пытались,

Словно лягушки из росы.

Энтелл там бегал по арене,

Как жеребец, вся морда в пене,

Совал Даресу в нос кулак.

Дарес в себе засомневался-

Энтелла все-таки боялся,

Тот весил больше, как-никак.

Венеру за виски хватило,

Коли узрела – там Дарес;

Ей очень было то не мило,

Сказала: «Батюшка Зевес!

Дай моему Даресу силы,

Чтоб хвост ему не накрутили,

Чтоб он Энтелла поборол.

Меня тогда весь мир забудет,

Ежель Дарес живой не будет;

Пусть будет мой Дарес здоров».

Тут Бахус пьяный отозвался,

Он на Венеру накричал

И с кулаками к ней совался,

И спьяну эдак ей сказал:

«Пошла-ка ты к чертям, вонючка,

Неверная, паршивка, сучка!

Пускай подохнет твой Дарес,

Я за Энтелла сам вступлюся,

вот только малость похмелюся,

то не заступится и Зевс.

Ты знаешь, он какой парняга?

На свете мало есть таких.

Он водку хлещет, словно брагу-

Парней я обожаю сих.

Уж он зальет за шкуру сала,

Ни мама в браге не купала,

Как он Даресу-то задаст.

Уж как ты только не старайся,

А то с Даресом попрощайся,

И суждено ему пропасть».

Зевес сидел, развесив уши,

От водки, правда, пухлый был,

Но эти речи не прослушал,

А что есть мочи завопил:

«Молчать! Чего вы задрочились?

Глянь – в моем доме расходились!

Закрой-ка, Бахус, драный рот!

Никто в сю драку не мешайся,

Конца дуэли дожидайся,

Посмотрим, чья в бою возьмёт?»

Венера смирно замолчала,

Слезу пустила из очей,

И как собака хвост поджала,

Дошла тихонько до дверей,

Там с Марсом в закуточке встала,

Над Зевсом насмехаться стала;

А Бахус пенную хлебал.

Из Ганнимедова ларчонка

Лакнул почти что полведерка;

Нагнулся и слегка икал.

Пока там божества возились

В раю, напившись в небесах,

Тогда в Сицилии творились

Невероятны чудеса.

Дарес от страха оправлялся

И все к Энтеллу подбирался,

Изрядно дал ему под нос.

Энтелл с того тычка свалился,

Потом башкою оземь бился

И разобиделся до слез.

И рассердился, разъярился,

Аж пену изо рта пустил,

И в меру эдак подмостился,

В висок Даресу залепил:

Из глаз аж искры полетели

И очи в миг посоловели,

Сердечный на землю упал.

Шмелей довольно долго слушал,

А землю носом рыл и нюхал

И очень жалобно стонал.

Тут все Энтелла похвалили,

Эней с друзьями громко ржал,

Дареса громко поносили,

Что в драке он не устоял.

Велел Эней поднять героя,

Облить холодною водою,

Чтоб больше не лежал чумной.

Энтеллу выдал для пропою

Деньжонок пачкою тугою

За то, что он боец такой.

Эней же, сим не ограничась,

Гулянье продолжать хотел.

Пил все подряд, родством не кичась,

Медведя привести велел.

Пошла с медведями потеха:

Поили брагой их для смеха

И заставляли танцевать.

Один изряднейше надрался,

Скакал, вертелся и катался, —

Троянцев веселилась рать.

Когда Эней так забавлялся,

Он горя для себя не ждал,

Не думал и не дожидался,

Чтоб кто с Олимпа знак подал.

Но тут Юнона, поразмысля,

Другие разогнавши мысли,

Чтоб учинить переполох,

Обула без чулок сапожки

На стройные, прямые ножки,

Пошла к Ириде на поклон.

Пришла, Ириде подмигнула,

Ей что-то на ухо шепнула,

Чтоб никакой не слышал черт,

И пальцем строго погрозила,

Чтоб сразу все то сотворила,

И ей бы принесла рапорт.

Ирида низко поклонилась,

В сюртук походный нарядилась,

Рванула с неба аки черт.

В Сицилию как раз спустилась, —

Троянки там вздремнуть легли.

Среди подружек примостилась,

Что эти лодьи стерегли.

В кругу сердечные сидели

И кисло на море глядели:

Ведь не позвали их гулять,

Где их супружники гуляли

Медок, сивуху попивали

Без просыпу, неделек пять.

Девчата горько горевали.

Тошнило тяжко молодиц,

И слюнку с голода глотали,

Как от оскомины с кислиц.

Своих троянцев проклинали,

Что из-за них так горевали.

Орали девки во весь рот:

«Да чтоб им так гулять хотелось,

Как нам, несчастнейшим, вдовелось,

Пускай их замордует черт».

Троянцы волокли с собою

Тут Бабу старую – Ягу,

Ведьму лукавую – Берою,

Перекорежену в дугу.

В нее Ирида воплотилась

А как Бероя нарядилась,

То к девкам примостилась тут,

Чтоб к ним удобней подступиться,

Перед Юноной заслужиться,

На блюде поднесла грейпфрут.

Сказала: «Помогай бог, дети!

Чего грустите вы вот так?

Не остобрыдло тут сидети?

Гуляют ваши вона как!

Безмозглых будто нас морочат,

Семь лет, как по морям волочат,

Смеются как угодно с нас.

С чужими, ироды, гуляют,

Свои же жены пусть страдают,

Когда велось бы так у вас?

Послушайте меня, девицы,

Совет я очень верный дам,

И вы, подруги белолицы,

Конец приблизите бедам,

За горе мы отплатим горем —

И сколько нам сидеть над морем?

Возьмемся и челны сожжем.

Тогда придется им остаться

И против воли к нам прижаться,

Так их к себе их прикуем».

«Спаси тебя господь, бабуля», —

Троянки дружно загудели.

«Совет такой, наша роднуля,

Мы бы придумать не сумели».

И тут же побежали к флоту,

Взялись поспешно за работу:

Огня разжечь и принести

Лучины, щепки и солому

От одного челна к другому,

Пожар ловчей чтоб развести.

Воспламенилось, загорелось,

Пошел дымок до самых туч.

Аж небо ярко раскраснелось —

Пожар стал страшен и могуч.

Челны и лодки запылали,

Паромы, вспыхнув, затрещали,

Горели деготь и смола.

Пока троянцы огляделись,

Что их троянки разогрелись, —

Лишь часть челнов цела была.

Эней, такой пожар узревши,

От страха побелел, как снег,

И, всем туда бежать велевши,

Сам побежал как лось на брег.

Тревогу в колокол звонили,

По улицам в трещотки били,

Эней же в ярости орал:

«Кто в бога верует – спасите!

Руби, тяни, вали, гасите!

Кто нас так тяжко наказал?»

Эней от страха с толку сбился,

В уме, видать, слабинку дал.

В огне внезапно очутился,

Стонал, вертелся и стенал.

Вопил он, воздевая руки:

«Вы что там, на Олимпе, суки?

Кто мне такое отмочил?»

Богам досталось в полной мере,

И маме, сучке и мегере,

И Зевс изрядно получил.

«Эй ты, плюгавый старикашка!

На землю с неба не взглянешь,

Не слышишь, мерзкая какашка, Зевес! И глазом не моргнешь.

Небось, ослеп на оба глаза,

Пристала бы к тебе зараза,

Что ты не помогаешь мне?

Или тебе совсем не стыдно,

Что пропадаю – аль не видно?

Я, молвят люди, внук тебе!

А ты, с седою бородою,

Ваше высочество Нептун!

Сидишь, как демон, под водою,

Бездельник, старый ты блядун!

Ты подружись-ка с головою

И сей пожар залей водою-

Трезубец бы тебе чтоб в зад!

Мзду огребать ты только можешь,

Так что же людям не поможешь?

А выпить на халяву рад!

И братец ваш Плутон, разбойник,

Он с Прозерпиною засел,

Сей адский, аспидный любовник

Еще тебя там не нагрел?

Завел приятельство с чертями

И в жизни нашими делами

Не озадачился нимало,

Чтоб тут пылать-то перестало,

И чтоб огонь перегорел.

И матушка моя родная

Бог весть, с каким из вас гуляет,

А может, дрыхнет, никакая,

Ей на троянцев наплевать.

Ей нужно, юбки подобравши,

До визга пьяною набравшись,

Бесстыдно голою скакать.

Ежель сама с кем не ночует,

То для кого-нибудь свашкует,

Любому может фору дать.

Да хрен на вас, уж, что хотите

По мне дак, можете творить.

Меня хоть на кол посадите,

Пожар бы только погасить;

Ведь вам легко решить проблему,

Закрыть мою дурную тему

В процессе плановых программ.

Пролейте с неба, что ли, воду,

Меня пустите на свободу,

А я вам всем на лапу дам».

Едва Эней перемолился

И только-только рот закрыл,

Как с неба сильный дождь полился,

В минуту весь пожар залил.

Плеснуло с неба, как из бочки

И промочило до сорочки;

Все бросилися наутек.

Они дождю не рады стали:

Чуть от потопа не пропали,

И не было сухих порток.

Не зная снова, что же делать,

Эней страдал и горевал:

Остаться или дальше бегать?

Ведь черт не все челны побрал;

Собрал троянцев вновь на вече-

Они сидели недалече,

Зря, что он разум потерял.

Троянцы долго размышляли,

В какой они капкан попали-

Никто при этом не молчал.

Один троянец, парень строгий,

Нахохлился и все молчал,

Он разговоры слушал скромно

И палкой землю ковырял.

Он проходимцем был известным,

И с нечистью в контакте тесном-

Упырь и спец большой Вуду,

Он отшептать умел недуги,

При родах помогал в потугах,

А мог накликать и беду.

Бывал в походах за границей,

Ходил и со стрельцами в Крым.

Довольно странной слыл он птицей,

Вся братия браталась с ним.

Он так казался неказистым,

Но умным слыл, хоть не магистром,

По речи – чисто Цицерон.

Умел мозгами пораскинуть

И некую идею двинуть-

Ни в чем не ведал страха он.

Невтесом все его дразнили,

По-нашему он был Пахом.

Мне это люди говорили-

Но лично не знаком мне он.

Увидел, что Эней в печали,

К нему тихонечко причалил

И ручку белую пожал,

И, выведя Энея в сени,

Встал понарошку на колени,

Энею ласково сказал:

«Чего надулся, корчишь рожу,

И сопли чуть не по плечам?

На бабью задницу похожий,

Глянь в зеркало – увидишь сам.

Чем больше кукситься, тем хуже,

Тогда быстрее сядешь в лужу,

Не ной и злиться прекрати!

Любое утро мудренее,

Ложись-ка спать ты поскорее,

Потом обдумаем пути».

Послушался Эней Пахома,

Улегся возле печи спать:

Но сон не шел – под крышей дома

Не мог он даже задремать.

Ворочался, потел, вскидался,

За трубку три раза хватался,

Устал, но все же задремал.

И тут ему Анхиз приснился,

Из ада батюшка явился,

И сыну вот чего сказал:

«Проснись-ка, чадо дорогое!

Растормошися и пройдись,

Отец беседует с тобою,

И ты меня не убоись.

Пошлют тебе счастливу долю,

Чтоб ты исполнил божью волю-

Скорее в Рим переселись.

Возьми челны, что не сгорели,

Их хорошенечко оправь,

Скажи своим, чтоб не борзели,

Затем Сицилию оставь.

Плыви и не грусти, дитятко!

Теперь пойдет вояж ваш гладко.

Еще послушай, что скажу:

Ко мне ты в ад должон спуститься,

Нам надо будет объясниться —

Тебе я все там покажу.

И по Олимпскому закону

Ада тебе не миновать.

Придется кланяться Плутону,

Иначе в Рим вам не попасть.

Тебя он как-нибудь накажет,

Но и дорогу в Рим покажет,

Увидишь, как живу и я.

Ты о пути не беспокойся,

В дорогу прямо в ад настройся

Пешком – не надо и коня.

Прощай же, сизый голубочек,

Ведь на дворе уже рассвет.

Прощай, дитя, прощай, сыночек!»

И в землю провалился дед.

Эней спросонья подхватился,

Дрожал от страха и крутился,

Холодный лился с него пот;

И всех троянцев подсобравши,

Готовиться им приказавши,

Чтоб завтра двигаться в поход.

К Ацесту сразу сам махнувши,

Благодарил за хлеб, за соль,

И там недолго так побывши,

К своим вернулся он оттель.

Почти до ночи собирались

И утренней зари дождались,

Затем расселись по ладьям.

Эней отчаливал несмело,

Так ему море надоело,

Как дождь осенний казакам.

Венера только что узрела,

Что уж троянцы на челнах,

К Нептуну махом полетела,

Чтоб не сгубил их на волнах.

Поехала в своем рыдване,

Как сотника какого пани

Неслась бы к свахе на обед.

С конными проводниками,

С тремя позади казаками,

И тройкой правил конюх-дед.

А был на нем армяк, подбитый

Сукном, похожим на нейлон,

Тесемкою вокруг обшитый,

Рублей полтыщи стоил он.

И набекрень была шапчонка,

Из-под нее торчала челка,

В руках же ременная плеть.

И, вместо чтобы ехать тихо,

Он этой плетью щелкал лихо,

Рыдван, казалось, мог взлететь.

Приехала, затарахтела

Пустою бочкой по камням,

К Нептуну в комнаты влетела,

Он к ней навстречу вышел сам.

И прежде чем сказал он слово,

Она вскричала: «Будь здорова

Твоя, дружище, голова!»

В ту же секунду подбежала,

Нептуна в губы целовала,

Крича такие вот слова:

«Коль ты, Нептун, мне вправду дядя,

А я племянница тебе,

Тогда, на наши связи глядя,

«Спасибо» заслужи себе.

Давай-ка, помоги Энею,

Чтоб он с ватагою своею

Счастливо ездил по воде:

Его и так перепугали,

Насилу бабки отшептали,

Попался в зубы он беде».

Нептун, моргнувши, засмеялся,

Присесть Венеру попросил,

После лобзанья облизался,

Рюмашку водочки налил.

Затем, Венеру угощая,

Ей помощь в деле обещая,

За дело принялся и сам.

Ветра как надо дуть заставил,

Эней же паруса поставил,

Стрелою мчался по волнам.

А кормчий их наиглавнейший

С Энеем ездил всякий раз.

Ему слуга был найвернейший-

И звали все его Тарас.

Он, сидя на корме, качался,

По самое нельзя нажрался,

Когда прощались вечерком.

Эней его убрать решился,

Чтоб тот в пучину не свалился,

И где-то подремал тайком.

Но, видно, этому Тарасу

Написано так на роду,

Чтоб он до нынешнего часу

Терпел несчастья и беду.

Он, раскачавшись, грянул в воду,

Нырнул, и – не спросившись броду,

Вдруг начал пузыри пускать.

Эней покуда спохватился

Да за багор пока схватился —

Беднягу не смогли достать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Эней-троянец, пострадавши,

Добром Тараса помянул,

Поплакавши и порыдавши,

Немного водочки хлебнул;

Но все-таки его мутило

И вокруг сердца закрутило:

Бедняжка часто все вздыхал,

Он моря так уже боялся,

Что на богов не полагался

И батюшке не доверял.

А ветры знай себе трубили

В зады Энеевым челнам,

Те изо всей летели силы

По черным пенистым волнам.

Гребцы и весла отложили

И, сидя, трубочки курили

Или болтали о судьбе.

Никто не знал, что дальше будет,

Кто в этой жизни что добудет,

И каждый думал о себе.

Потом о Волге распевали,

Про Разина и Ермака,

Как под Царьградом воевали:

Грести не надобно пока.

Не так то деется всё скоро,

Как говорится в сказках нам.

Эней наш плыл, хотя и споро,

Да все ж болтался по волнам.

И долго волны их качали,

Куда плывут – они не знали:

Не знал троянец ни один;

Куда, зачем их вновь уносит?

Не знают дат, часов не носят…

Куда бредет Ахеев сын?

Опять поплавали немало

И попотели на воде…

Внезапно землю видно стало, —

Неужто их конец беде?

Со смехом к берегу пристали,

На землю твердую ступали

И стали мирно отдыхать.

Земля та кумской называлась, —

Троянцы долго тут валялись,

Немало потрудившись, знать.

Желанный роздых дан троянцам,

Опять забыли горевать;

Бывал успех везде поганцам,

А добрый должен пропадать.

И тут они не постеснялись,

А сразу дружно потаскались

Чего хотелось, поискать:

Кто меду пенного и водку,

А кто – доступную бабенку,

Оскомину с зубов согнать.

Поскольку парни были биты,

То познакомились тотчас,

Все было сразу шито-крыто,

Небось, оно не в первый раз.

Со всеми мигом побратались,

Пообнялись, расцеловались,

Ну, прям, приехали домой.

Зашевелились поварята,

За водкой сбегали ребята, —

Вновь дым до неба, пир горой.

Где выпивка, где посиделки,

Аль свадьба, скажем, где была,

Где бабы или, скажем, девки, —

Туда нелегкая несла

Троянцев. И, гляди, вписались,

И возле женщин ошивались,

Мужей старались подпоить,

А жен в сторонку уводить,

Добраться до их тел пытались.

Эней один не веселился,

Был белый свет ему не мил,

Ему отец с Плутоном снился,

И в ад шагать не стало сил.

Оставил он своих гулять,

Пошел он по полям искать,

Кто бы дорогу показал:

Где в ад ведущая дорога,

И чтоб идти не было долго,

И чтобы снова не искал.

Так шел он, потом окроплённый,

Покинув пьяниц и повес,

И перед ним возник зелёный,

Похожий на чащобу лес.

На курьей ножке там стояла

Избушка ветхая в кустах.

Ее нелегкая вращала,

Энею навевая страх.

Эней стоял и дожидался,

Чтоб появился кто-нибудь,

В окно стучал и добивался,

Хотел с ноги избу спихнуть.

Тут вышла бабища худая,

Крива, горбатая, сухая,

Заплесневелая, в струпьях,

Седая, рябая, косая,

Растрепанная и босая,

И как в колье, вся в желваках.

Эней, узревши это чудо,

Окаменел там, где стоял;

И думал, все свои потуги

Он здесь навеки потерял.

Но тут порог переступила

Яга, и так заговорила,

Раскрыв поганые уста:

«Ох, ох, и слыхом то слыхати,

Анхизенка в глаза видати,

Как в эти ты забрел места?

Давно тебя я поджидаю,

И думала – небось, пропал,

Глаза без дела напрягаю,

А ты намедни пришагал.

Вот мне с небес заданье дали

И на детали указали, —

Отец твой тоже шлялся тут».

Эней зело тому дивился

И к сучьей бабе обратился:

Как ведьму злую ту зовут.

«Я Кумская зовусь Сибелла,

Ясного Феба попадья,

При его храме поседела,

Давно живу на свете я!

При шведах только подрастала,

А татарва как набегала,

Уже я замужем была;

И саранчу, конечно, помню,

Земля тряслась – боюсь, как вспомню,

И всяки в памяти дела.

На свете я немало знаю,

Хоть никуда и не хожу,

В нужде я людям помогаю,

И им на звездах ворожу:

Кому трясучку отогнать

Или от сглаза отшептать,

Или нечистого изгнать;

Шепчу – и нечисть изгоняю

Или испуги выливаю,

Могу с гадюкой совладать.

Теперь давай, пойдем в церквушку

И там ты Фебу поклонись,

Пообещай ему телушку,

А после славно помолись.

Не пожалей лишь золотого

Для Феба светлого, святого,

И мне подарок предложи;

И мы тебе чего-то скажем,

А может, в ад пути укажем,

Иди, утрись и не тужи».

Пришли они в часовню Феба,

Эней поклоны бить здесь стал,

Чтоб Феб из голубого неба

Ему подмогу оказал.

Сибиллу тут замордовало,

Глаза на лоб позагоняло,

И дыбом волос встал седой;

И пена изо рта забилась,

Она же корчилась, кривилась, —

Знать, дух в неё вселился злой.

Тряслась, кряхтела, извивалась,

С натуги посинела вся;

Упавши оземь, кувыркалась,

Что просто описать нельзя.

И чем Эней молился больше,

Сибилле становилось горше;

А после, как он помолился,

С Сибиллы градом пот катился.

Кому молитва та подспорье,

А для нечистой силы – горе.

Слегка старуха оклемалась,

Отерла пену на губах,

Затем к Энею обращалась

С приказом Феба в сих словах:

«Таков совет тебе, бродяга,

Чтоб ты и вся твоя ватага

Не будете по смерть в Риму;

Но что тебя там будут знать

И твое имя восхвалять,

Но ты не радуйся сему.

Еще ты выпьешь чашу полну,

По всем повсюдам будешь ты;

Судьбу свою неугомонну

Готовься сотни раз клясти.

Юнона не угомонилась,

Ее злоба чтоб окошилась

Хотя б на правнуках твоих;

Но после будешь жить по-барски,

И люди все твои – троянцы

Избавятся от бед и лих».

Эней набычась удивлялся-

Сивилла что ему плела?

Стоял и за голову взялся

Не по нему та речь была.

«Похоже, ты меня морочишь,

Не разберу, что ты пророчишь, —

Эней Сивилле говорил: —

И дьявол знает, кто тут брешет,

Мне было бы, наверно, легше,

Коли б я Феба не просил.

Пусть будет, ладно, то, что будет,

А будет то, что бог нам даст;

Не ангелы – простые люди,

Когда – нибудь нам всем пропасть.

Ко мне ты будь всегда правдивой,

Услужливой и справедливой,

Меня к родителю сведи;

Я прогулялся б ради скуки,

Чтоб адские увидеть муки.

А ну, на звезды ты взгляни.

Не первый я и не последний,

Кто в ад шагает на поклон:

Орфей, на что был парень средний,

А ведь помог ему Плутон.

Геракл, когда туда свалился,

В аду очнулся, расходился,

Что всех чертяк поразгонял.

Не думай, ведьма, что задаром:

Я осчастливлю самоваром…

А ты скажи, дабы я знал».

«Огнем, я вижу, ты играешь, —

Ему дала яга ответ: —

Ты ада, видимо, не знаешь,

Не мил тебе весь белый свет.

Нет, шалостей в аду не любят,

Любого в миг один погубят,

Лишь только сунься на тот свет:

Тебе там будет не до танцев,

Когда набросятся поганцы, —

За шкирку хвать – и ваших нет.

Коль есть в тебе таки охота

В аду у папы побывать,

Дай мне на лапу за работу,

И я приймуся колдовать,

Как нам до ада допереться

И там на мертвых насмотреться:

Ты знаешь – оторопь берет, —

У нас, с умом кто малость сущий,

Умеет жить по правде пуще,

И даже, хоть с отца, сдерет.

Пока вот так, дак ты послушай,

Что я тебе сейчас скажу,

Лоб не чеши, не дергай уши…

Тропинку в ад я покажу:

В лесу огромном, непролазном,

Непроходимом и опасном,

Там деревце одно растет;

На нем кислицы не простые,

Растут – они все золотые,

А дерево раз в год цветет.

И с дерева сего сломаешь

Одну ты ветку – но одну!

Ты с этой веткой повстречаешь, —

Наступит время – сатану.

Назад дороги нет без ветки —

Душа и тело сядут в клетку,

Плутон тебя возьмет в полон.

Иди с оглядкой, осторожно,

Без треска, чиха, если можно,

Ищи с той яблонею склон.

Отломишь ветку – и смывайся,

Быстрее зверя удирай,

Не тормози, не сомневайся,

И уши чем позатыкай;

Ежель услышишь сзади вопли,

Не тормози, развесив сопли, —

Пусть с неба падают ежи.

Они, чтобы тебя сгубить,

Начнут по-всякому манить,

Вот тут себя ты покажи».

Яга куда-то вдруг девалась,

Эней остался только сам,

Ему все яблоня казалась,

Покоя не было глазам;

Искать ее Эней подался,

Устал, вспотел и спотыкался,

Пока пришел он в темный лес;

Кололся, бедный, о шиповник,

Весь ободрался о терновник,

случалось так, что раком лез.

Тот лес густым был несказанно,

И грустным всё в лесу было;

Там выло что-то непрестанно

И страшным голосом ревло;

Эней, молитву прочитавши,

Шапчонку крепко подвязавши,

В лесную чащу он пошёл,

Пошел, хоть и устало тело,

А на дворе уже темнело,

И яблони он не нашел.

Уж было начал он бояться,

На все четыре озираться;

Затрясся, да куда деваться?

За коим было в лес забраться;

А пуще его напугало,

Как что-то в чаще засияло,

И тут он снова в путь пустился,

А после очень удивился,

Как под кислицей очутился, —

За ветку сразу уцепился.

И не подумав тут нимало,

Подпрыгнул, веточку схватил,

Аж древце громко затрещало,

Но ветку всё же он сломил.

И в темпе дал из леса драла,

Что аж земля под ним дрожала,

Как будто на банкет спешил;

Бежал, на шум не отвлекался,

Весь о колючки ободрался,

Как черт, в репейниках весь был.

Приполз к троянцам, утомился,

И отдышаться протянулся;

До пяток потом весь облился,

Что им едва не захлебнулся.

Велел быков пригнать с бычарни,

Овец, баранов из овчарни,

Плутону в жертву принести,

И всем богам, что адом правят,

И грешных тормошат и давят,

Чтоб гнев на них не навести.

Как только темная, глухая

Скользнула с неба снова ночь,

Пора настала неплохая,

Чтоб убежать оттуда прочь.

Троянцы все зашевелились,

Забегали и подбодрились,

На жертву приводя быков,

Попы с дьяками подсобрались,

Служить обедню собирались,

Огонь был жертвенный готов.

Поп за рога быка хватает

И в лоб кувалдой зацедил, Ногами горло зажимает,

Нож ему в брюхо засадил.

И вынул субпродукт с кишками,

Их разложил затем рядами,

И умно на кишки взирал;

Энею после божью волю

И добрую троянцам долю,

По звездам будто бы, вещал.

Пока с быками тут возились,

Не в лад бубнили псалмы дьяки,

Бараны с овцами крутились,

Ревели на дворе быки;

Сивилла откуда-то взялася,

Запенилася и тряслася,

И крик ужасный подняла:

«К чертям вы побыстрее сгиньте,

Меня с Энеем тут покиньте,

Не ждите, чтобы в лоб дала».

«А ты, – промолвила Энею, —

Веселый, смелый молодец,

Простись с ватагою своею,

Пошли-ка в ад – там твой отец

Уже давно нас ожидает

И, может, без тебя скучает. —

А ну, пора и нам шагать.

Закинь за плечи с хлебом торбу,

Пускай стучит себе по горбу,

Чем нам голодным помирать.

Нельзя в дороге без припаса, —

Откинешь с голодухи хвост.

Краюшка хлеба, пусть без мяса

В нелегкий час всегда спасет.

Я в ад тропинку протоптала,

И там не раз, не два бывала,

Я знаю тамошний народ;

Тропинки все, все уголочки,

И все нечистых заморочки

Уже не первый знаю год».

Эней в тот путь, как смог, собрался,

Покрепче сапоги обул,

Подтыкался и подвязался,

Ремень потуже затянул;

Взял в руки крепкую дубину,

Чтоб зверя гнать или скотину,

А коль придется – и собак.

И вот пошли – рука об руку,

На радость, может быть – на муку,

В мир неизведанный чертяк.

Теперь я думаю – гадаю,

Быть может, дальше не писать,

Я ада, скажем так, не знаю,

И нет охоты людям врать;

Хотя, читатель, подождите,

И успокойтесь, не шумите,

Спрошу – ка лучше пожилых,

Спрошу про адские порядки:

Пусть мне расскажут по порядку,

От дедов знают что своих.

Теперь в аду иначе стало,

Не так, как в старину бывало,

И как Вергилий написал;

Я, может быть, чего прибавлю,

Переменю, а что – оставлю,

Писну – от старых как слыхал.

Эней с Сивиллою старался,

В ад чтобы побыстрей прийти,

И очень странно улыбался:

Ну, как ту дверцу в ад найти?

Но вот нашли крутую гору,

А в той горе – большую нору,

Нашли – и прыгнули туда.

Вошли под землю с темнотою,

Эней ощупывал рукою,

Чтобы не вмазаться куда.

Вела тропа та прямо в пекло, Вонючей, грязною была,

На ней и днем-то было мерзко,

По стенам сажа там плыла;

Жила с сестрою тут Дремота,

Сестра ее звалась Зевота, —

Энею отдали поклон,

Бродяге нашему Энею

С его хромою попадьею —

А после увели их вон.

А после Смерть по артикулу

Им воздала косою честь;

И, стоя перед караулом,

Какой у ней по чину есть:

Чума, война, грабеж и холод,

Короста, оспа, парши, голод;

За этими стояли в ряд:

Холера, язвы и поносы,

От мух зловонные расчесы,

Чтоб люд быстрей со свету свесть.

Еще не все тут завершилось,

Еще брела ватага лих:

За смертью следом появился

Сонм жён, свекрух и мачех злых.

Шли отчимы, тести – сватья,

Зятья и шурины – мотяги,

Золовки злые и братья,

Невестки, свахи- приживалки,

Те, что грызутся, как бродяги, —

Всех перечислить тут нельзя.

Еще там нищие стояли,

Они бумажный жрали сор,

В руках чернильницы держали,

Народ не видели в упор.

Это – чиновники лихие,

Начальники – клопы людские

И ненасытны писари,

Исправники дубоголовые,

Крючки позорно бестолковые,

Поверенные, секретари.

За ними шли зануды вроде,

Что не любили белый свет,

Смиренны были по природе,

Скучнее их на свете нет;

Умильно богу все молились,

В неделю раза три постились,

И вслух не хаяли людей,

Но в чётках мир пересуждали,

А днем открыто не гуляли,

Но ждали по ночам гостей.

Напротив этих окаянных

Толпа стояла волокит,

Шалав, профур, б… дей и пьяниц,

Тут сводник, рядом с ним – бандит,

С остриженными головами,

С подрезанными подолами, —

А те побриты наголо.

И барышенек фильтиперсных,

Лакеев, знамых и безвестных,

Немало в той гурьбе было.

Намазанные молодухи,

Что окрутили стариков,

И рады, словно с улиц шлюхи,

Потешить молодых быков;

А рядом молодцы стояли,

Что бестолковым помогали

Для них семейку расплодить;

А дети общие кричали,

Своих мамулек проклинали,

Не давших им на свете жить.

Эней хоть очень удивлялся

Такой различной новизне,

Но так со страху всё же трясся,

Как без седла – да на коне.

Издалека еще заметив,

Таких уродов на том свете,

Кругом, куда ни поглядишь,

Дрожал, к Сивилле прислоняясь,

И нюнил, ей в подол сморкаясь,

На мокрую похож был мышь.

Сивилла дальше в путь тащила —

И не брыкался бы да шел,

И эдак резво поспешила,

Эней не чувствовал подошв,

Бежал, качаясь, за ягою;

И вот узрели пред собою

Через речушку перевоз.

Та речка Стиксом называлась,

Здесь кучка грешных душ собралась,

Чтоб кто их, бедных, перевез.

Вот перевозчик появился,

Цыганской смуглой масти был,

На солнце весь он закоптился,

Глаза под веки закатил;

Они в глазницах позапали,

Жирком совсем позаплывали,

А голова вся в колтунах;

Из губ его слюна катилась,

Попоной борода слепилась, —

Он нагонял на души страх.

Рубашка скреплена узлами,

Едва держалась на плечах,

Подвязана была шнурками,

Дырявая, был виден пах,

И жир толстенный, в целый палец, —

На ней лоснился грязный смалец.

Обут он, видно, в лапти был.

Из дыр онучи волочились,

Совсем, хоть выжми, промочились,

А про штаны он, знать, забыл.

За пояс лыко отвечало,

На нем висела калита,

Табак и трубка и кресало,

Лежали губка, кремень там.

Хароном лодочника звали

И даже очень восхваляли,

Весьма полезным был божок:

Туда – сюда по Стиксу шлялся,

Едва отчалив, возвращался,

Челнок был легким, как пушок.

На ярмарке как слобожанин,

Или на красном на углу,

Где к рыбе тянутся миряне, —

На этом было так торгу.

Звучали вопли над рекою,

И все толпились над водою:

Толкались, пёрли, а тот лез;

Все маялись, перемещались,

Кричали, спорили и рвались,

И всяк хотел, его чтоб вёз.

Харона, плача, умоляли

К нему ручонки простирали,

Чтоб взял с собою на каяк.

Харон был к плачу безразличен,

А к мольбам стал давно привычен, —

Мольбой не упросить никак.

Он знай себе веслом махает,

Им в морду тычет хоть кому.

От лодки всякого толкает,

И по разбору своему

Немногих в лодочку сажает,

А лодку с берега пихает,

Да на другой привозит брег:

Кого не взял, тот пусть заткнётся, —

Сидеть несчастному придется

Гляди, и целый, может, век.

Эней, когда в толпу пробрался,

Чтобы проникнуть на паром,

Тут с Полинуром повстречался,

Что штурманом служил при нем.

Вот Полинур при нем заплакал,

Слезами на одёжку капал, —

Мол, через реку не везут.

Яга их быстро разлучила,

Отцом Энея поманила,

Чтоб долго не болтался тут.

Попёрлась к берегу поближе.

Пришли на самый перевоз,

Где тот замызганный дедище

От грешных душ воротит нос.

Орал, как будто оглашенный,

И хаял весь народ крещённый,

Как было в кабаках у нас;

Досталось душам тем немало:

Харон вопил во все хлебало:

Явились, знать, в недобрый час.

Вот как Харон гостей приветил:

Стеклянным взглядом одарил

Да рыком на привет ответил,

Запенился и завопил:

«Откель такие голодранцы?

Подобные другим засранцам,

Какого чёрта вы пришли?

Вас надо гнать взашей отсюда,

Травить собаками, покуда

Вы места б лучше не нашли.

Вон, прочь, шагайте лучше к чёрту,

Сейчас вам подзатыльник дам.

Побью всю ряху, зубы, морду,

Что дьявол не узнает сам;

Вишь, как рванина расхрабрилась,

Сюда живьём, гляди, явилась,

Ишь, вшивые, чего хотят!

Не очень я вас тут привечу,

С живыми мне тут делать неча:

Вон, в тине мертвые стоят!

Сивилла видит – не фигня,

Вона как сердится Харон!

Эней же вовсе размазня…

Яга отвесила поклон:

«А ну-ка, к нам ты присмотрись, —

Сказала: – зря ты не гневись,

Не сами мы пришли сюды;

Меня неужто не узнаешь,

Что так кричишь, собакой лаешь —

Да не накличь себе беды!

Взгляни – ка, что это такое!

Утихомирься, не бурчи,

Деревце это золотое, —

Теперь же, коли так, молчи!»

Потом подробно рассказала,

Кого до Стикса провожала,

К кому и как, почто, зачем…

Харон немедля встрепенулся,

Посреди речки развернулся,

И к ним челном причалил тем.

Эней с Сивиллою худою

Не мешкая, в сей челн вошли,

И этой мерзкою рекою

С Хароном в пекло поплыли.

Вода по щелям разлилася, —

Сивилла даже поднялася,

Эней боялся утонуть.

Но дед Харон наш потрудился

И на том бреге очутился,

Что не успели и моргнуть.

Причалив, высадил на землю,

Взял пол-алтына за труды —

За артистическую греблю, —

Еще сказал, идти куды.

Пройдя отсюда верстов двое,

За руки взявшися обои,

Увидели, что – вот, лежал

В бурьяне псина трехголовый,

Хоть грязный, грозный и здоровый, —

Он на Энея зарычал,

Залаял грозно в три языка

И даже кинулся кусать,

Эней зашелся тут от крика,

Хотел совсем отсель тикать.

Но баба хлеба псу швырнула

Пасть ненасытную заткнула. —

Зверь за кормежкою рванул.

Эней со старою Ягою

То сяк, то подпершись клюкою,

В кусты с тропинки повернул.

Ну, вот и ад – конец мытарству,

На тот пришли и вправду свет,

В замызганное, злое царство,

Ни месяца, ни звезд там нет;

Туманы там, отсветов блики,

Звучали жалобные крики —

Знать, мука грешных не мала.

Эней с Сивиллою глядели,

Какие страсти те терпели,

Какая кара им была.

Смола в аду том клекотала,

А грелася она в котлах,

Живица, сера, нефть кипела,

Пылал огонь, внушая страх.

В смоле той грешники сидели,

И на огне пеклись, горели,

Кто как, за что кто заслужил.

Пером обычным не опишешь,

Что видишь там и что там слышишь,

Не хватит очевидцу сил.

Господ там злобно мордовали,

И жарили со всех боков,

Коль людям спуску не давали

И всех держали за скотов.

За то они дрова возили,

В болотах камыши косили

И в ад носили на поджог.

За ними черти наблюдали,

Железным прутьем подгоняли,

Коль кто из них топить не мог.

Железом жарким отдирали

Их по спине, по животам,

Себя которы убивали,

Кто белый свет покинул сам;

Горячим дегтем заливали

И на кол задницей сажали,

Чтоб не спешили умирать.

Им разные чинили муки,

В колодках им давили руки,

Дабы не смели убивать.

Богатым и скупым вливали

Растопленное злато в рот,

Обманщиков же заставляли

Лизнуть горячих сковород;

А тех, что сроду не женились

И по чужим углам кормились,

Таких подвесили на крюк;

Зацеплены за тое тело,

Что прежде так грешило смело

И эдаких не ждало мук.

Любым подьячим без разбора

Прислуге, холуям, попам

В аду давали чесу впору,

Всем по заслугам, как котам.

Тут были всякие цехмистры,

И ратманы, и бургомистры,

Юристы, судьи, писаря, —

Они по правде не судили,

Да только денежки лупили

И взятки брали, почем зря.

И все проныры – филозопы,

Что научились мудровать,

Чернцы, попы и протопопы,

Мирян что знали охмурять;

Чтоб не гонялись за деньгами,

Чтоб не возились с попадьями

Да знали церковь лишь одну;

Чтоб ксендзы с бабами не ржали,

А мудрые звезд не снимали, —

В котлах они скреблись по дну.

А те, что жен не удержали

В руках, а дали волю им,

Что их на свадьбы отпускали,

Чтоб чаще на гулянки шли,

Там до полуночи скакали,

Свободно шашни допускали —

Сидели эти в колпаках

С разросшимися вширь рогами,

Зажмуренными же глазами,

В кипящих серою котлах.

Отцы, сынов что не учили,

А гладили по головам,

И только знай, что их хвалили,

Кипели в нефти в казанах;

Ведь из-за них сыны ничтожны, —

Шагнули в блуд неосторожно,

А после гробили отцов

И всеми силами желали,

Чтоб те быстрее умирали,

Чтоб им добраться до замков.

Еще там были менестрели,

К девчонкам лакомы без мер,

Под окнами свистеть умели,

Как всякий бабник – лицемер,

Что будут девок сватать, врали,

Подманивали, улещали,

Пока добрались до конца:

Пока девчушки с перечеса

До самого толстели носа

И было им не до венца.

Встречались купчики проворны,

Что ездили по городам,

И на аршинец на подборный

Товар гнилой сбывали там.

Пеклись, стеная, алкаши

И спекулянты – водовозы,

Жиды, менялы и шиши,

И те, что всякое развозят,

Потом бурду по рынкам носят, —

Там все варились торгаши.

И проходимцы, и хапуги,

Все сводники и все плуты —

Ярыжки, бабники, пьянчуги,

Обманщики, дельцы, моты,

Все ворожейки, чародеи,

Бандит и вор или злодей,

Швецы, портные – люд скандальный,

И мясники, и кузнецы,

Скорняжный цех и шаповальный, —

Кипели в смолах молодцы.

Неверные и христиане,

И господа, и мужики,

Бояре были и мещане,

Нестарые и старики.

Богатых много и убогих,

Прямых и просто кривоногих,

Промежду зрячих и слепых —

Штафирок много и военных,

И барских свора, и казенных,

Миряне были и попы.

Ей-ей! И негде правды дети,

Беда страшнее скверных снов:

Сидели скучные поэты,

Творцы отвратнейших стихов.

Великие терпели муки!

У них закованные руки,

Как у татар, терпели плен.

Вот так и наш брат попадется,

Кто пишет, да не стережется, —

Какой его потерпит хрен!

Одну персону, и не сдуру,

Там жарили для шашлыку,

Медь плавленую лья за шкуру

И распиная на «быку».

Натура у него такая:

Для денег мерзость покрывая,

Чужое отдавал в печать.

Без совести, без Бога бывши,

Восьмую заповедь забывши,

Чужим пустился промышлять.

Эней от зрелища споткнулся,

Маленько дальше отошел,

Но на другое вдруг наткнулся, —

Здесь муку женскую нашел.

И ином кошмарном караване

Прожаривали словно в бане,

Орали там до хрипоты,

Такие вопли издавали,

Рычали, выли и пищали,

Схватило будто животы.

Там девки, бабы и молодки

Кляли себя за беспредел:

Кляли и шутки, и вечёрки,

Кляли и жизнь, и свой удел.

За то им тут так воздавали,

Что меры в пакостях не знали

И верховодили во всем;

Коли мужик ей не перечит,

Бабьё икру как рыба мечет,

Настаивая на своем.

Там были просто балаболки,

Поправшие святой закон,

Молилися без остановки,

И били сот по пять поклон,

Коль в церкви меж людей стояли

И головами всё кивали;

Когда же, будь наедине,

Молитвенники убирали,

Бесились, бегали, скакали,

Творили хуже что оне.

Там были барыни иные,

Что наряжались напоказ:

Шалавы, шлюхи продувные,

Что продают себя на час;

Они теперь в смоле кипели

За то, что слишком вкусно ели;

Теперь им покривило рот.

Они прокусывали губы

И скалили гнилые зубы,

И волокли огромный хвост.

Тут жарились такие крали,

Что жалко было поглядеть:

Стройны, чернявы, и так далее —

А всем пришлось в котлах кипеть,

Что замуж за дедков ходили

И мышьяком их уморили,

Чтоб после славно погулять

И с женишками поводиться,

На свете весело нажиться

И не голодным умирать.

Такие мучились там птицы

С кудряшками на головах;

Те честны были, не блудницы

И благонравны на людях,

А без людей – и не помыслить,

К каким могли бы их зачислить,

О том лишь знали до дверей.

В аду их тяжко укоряли,

Смолу на щеки налепляли,

Чтоб не дурачили людей.

Взяв краску, мазали всё ею,

Такой же дрянью – нос и лоб,

Чтоб красотой, пусть не своею,

Привлечь к себе кого – то чтоб;

Хрустальные вставляли зубы,

Помадой смазывали губы,

Чтоб подвести на грех людей;

На талии крепили бочки,

Мостили в пазухах платочки,

Кто жил на свете без грудей.

За этими в ряду скворчали

На раскаленных сковородах

Старухи – бабы, что ворчали,

В чужих зарывшиеся делах.

Всё только старину хвалили,

А молодых толкли и били,

Не вспоминая, спали с кем,

Когда и сами были в девках,

О своих помыслах суетных,

Детей рожали без проблем.

А ведьм в аду колесовали-

Всевидящих и злых шептух.

Там черти ленты с них мотали,

В местах интимных брили пух;

В припадках чтобы не орали

И через трубы не летали,

Не ездили б на упырях;

И чтобы дождь не накликали,

Людей ночами не стращали,

Не ворожили б на бобах.

А сводницам – тем так творили, —

Открыто даже грех сказать.

В соблазн чтоб девок не вводили,

Не смели даже б помышлять;

И жен чтоб у мужей не крали

И проходимцам помогали

Рогами лоб мужской венчать;

Чтоб не своим не торговали,

Того на откуп не давали,

Что нужно про запас держать.

Эней там повидал немало

Кипящих мучениц в смоле:

Как с кабанов, сочилось сало

И капли прыскали в огне;

Там были барышни скупые

И щеголихи записные,

Купчихи толстые, в телах,

В фасонных платьях и капорах,

Одетые в кисейный ворох,

И так грешны, что просто страх.

Они осуждены все были,

Хоть умерли и не теперь,

Но без суда тех не судили,

Кто в адскую приплелся дверь.

Недавние – в другом загоне,

Словно жеребчики и кони —

Не знали, попадут куда.

Эней, на первых поглядевший,

От их страданий одуревший,

Пошел в другие ворота.

Эней, войдя в эту кошару,

Увидел там немало душ,

Вмешавшихся в таку отару,

Словно к овечкам черный уж,

Тут души всякие блуждали,

Всё думали и всё гадали,

Куда их за грехи вопрут.

То ль в рай их пустят веселиться,

А может – на кострах смолиться

И за грехи им нос утрут.

Не надо было им болтать

Про всякие свои дела,

А стоило помозговать-

Что за душа, да где жила;

Богатый тут на смерть сердился,

Что с деньгами не разлучился,

Кому и сколько надо дать;

Скупой же тосковал, крушился,

Что он на свете не нажился

И не насытился гулять.

Сутяга толковал указы,

И что такое наш Сенат,

И восхвалял свои проказы,

Ему всяк плут – и друг, и брат.

Ученый физику толмачил,

Вещал про всяческих монад,

Судил, откуда тьма и свет?

А ловелас кричал, смеялся,

Твердил и страстно удивлялся

Тому, как рвал девичий цвет.

Судья всем признавался смело,

Как за изысканный мундир

Перекроил такое дело,

Что, может, привело б в Сибирь;

Но смерть избавила косою, —

Палач небрежною рукою

Головку с телом разлучил.

Да врач ходил вокруг с ланцетом,

Слабительным и спермацетом, —

Хвалился, как людей губил.

И сластолюбцы здесь гуляли,

Всё горлопаны да смутьяны,

И ноготки полировали,

Тупые будто павианы;

И глазки томно подымали,

По свету нашему вздыхали, —

Что рано забрала их смерть;

Что славы большей не добыли,

Враньем не каждого добили,

Нос чтобы ближним утереть.

Моты, картежники, пьянюги

И весь проворный честный род:

Лакеи, конюхи и слуги,

Все повара и скороход

За руки взявшись, проходили

И все о сплетнях говорили:

Что делали и жили как,

Да как господ своих дурили,

По кабакам гурьбой ходили

И деньги крали, просто так.

Там проходимочки грустили,

Что некому здесь подморгнуть,

За ними уж не волочились,

И тут их оборвался путь;

Гадалки, вишь, не ворожили

И просто глупых не дурили,

Которым девок в радость бить;

Зубами больше не скрипели,

Чтоб служки перед ними млели

И торопились угодить.

Эней узрел свою Дидону, —

Она была как головня.

Тут он по нашему закону

Шапчонку перед нею снял:

«Здорово! Глянь – ты где взялася?

И ты, бедняга, приплелася

Из Карфагена аж сюда!

Какого беса испеклася?

Али на свете нажилась?

Нет ни черта в тебе стыда!

Такая вкусная, живая,

Сама сгорела по себе…

И пышная, и молодая,

Кто глянет – тянется к тебе…

Теперь с тобой что за утеха?

Никто не станет ради смеха,

Навек пропала, что сказать!

Тому я вовсе не виною,

Что так разъехался с тобою, —

Мне было велено бежать!

Теперь мы, ежли хошь, сойдемся

И будем так, как прежде, жить.

Любовью как допрежь займемся,

Водой нас будет не разлить;

Иди – тебя я не ревную,

Прижму к сердечку, поцелую…»

Ему Дидона наотрез

Сказала: «К черту убирайся,

Ко мне, стервец, не прикасайся,

И больше с ласками не лезь».

Сказала и навек пропала.

Эней не знал, как поступить.

Если б яга не закричала,

Чтоб закруглялся говорить,

То, может быть, там бы остался,

И, видно, той поры дождался,

Чтоб кто-то ребра посчитал

Чтоб больше к вдовам не лепился,

Над мертвыми бы не глумился,

Да и к живым не приставал.

Эней с Сивиллою подался

Во внеземную дальше глушь;

Вдруг по дороге повстречался

С оравою знакомых душ.

Тут все с Энеем обнимались,

Обрадовано целовались,

Князька приметив своего.

И всякий тешился, смеялся,

Эней ко всем к ним приближался,

Нашел средь них он вот кого:

Терёху, Федьку, Шелифона,

Семена, Хрена и Хорька,

Лазуту, Лешку и Силёну,

Пахома, Оську и Гудка,

Стебала, Митьку и Отряса,

Свирида, Лазаря, Тараса;

Денис тут был, Остап, Евсей, —

Троянцы те, что утопились,

Когда на лодках волочились;

Еще был Вернидуб Мойсей.

Сивилле это не по нраву,

Что застоялся тут Эней,

Хоть встреча и была на славу,

Да топать дальше им скорей.

На парня громко закричала,

Залаяла и затрещала, —

Не мог противиться он ей.

Троянцы тоже все вздохнули

И прочь, как стая птиц порхнули;

За бабой пошагал Эней.

Прошли, если сказать вам прямо,

Наверно, где-то вёрст пяток,

Когда увидели у дамбы

Плутона царский дом, лесок.

Сивилла пальцем показала,

Энею тихо прошептала:

«Здесь проживает бог Плутон.

Он с Прозерпиною своею

Просматривает всю аллею, —

К нему мы двинем на поклон».

К воротам вышли на опушке,

Во двор направились шагать.

Тут баба из двора лягушкой

Заквакав, стала окликать.

Она без всякого подвоха

И честно, без обиняков

Встречала грешников неплохо, —

Драла плетьми аки быков;

Кусала, грызла, бичевала,

Крошила, парила, щипала,

Топтала, резала, пекла,

Порола, корчила, пилила,

Рвала, вертела и мочила

И кровь из гнойных ран пила.

Эней, бедняжка, испугался,

Как мел со страху побелел

И у яги узнать пытался,

Кто их так истязать велел?

Она ему все рассказала-

Все то, что и сама чуть знала,

Что есть в аду судья Эак,

Хоть к смерти он не осуждает,

А мучить все ж повелевает,

Как повелит – их мучат так.

Ворота сами растворились —

Никто не смел их удержать,

Энея с бабой пропустили,

Чтоб Прозерпине честь воздать;

И поднести им на подносе

Златую ветку, прямо к носу,

Что гриб осенний для ежа.

Но к ней Энея не пустили,

Прогнали и едва не били, —

Мол, захирела госпожа.

Поперлись далее в покои

Сего подземного царя,

Там благолепие такое,

Что пыли отыскать нельзя;

Литы морским прибоем стены,

А стены сплошь из водной пены,

Финифть там, олово, свинец.

Сверкали медь и позолота,

Все мастеров больших работа, —

Да, вправду царским был дворец.

Эней с ягою рассмотрели

Все чудеса, что были там;

Разинув рты, они глазели, —

Своим не верили глазам.

Промеж собой переморгнулись

И, удивившись, улыбнулись,

Эней то чмокал, то свистал.

Эх, вот где души ликовали,

Что праведно в миру живали, —

Эней их тоже навещал.

Сидели души, склавши руки,

У них был праздник круглый год;

Курили трубочки со скуки, —

Пил водку праведный народ.

И не сивуху третьепробную,

А чистую и перегонную,

Настоянную для христиан,

Отборнейшего алкоголя,

Чтоб в головах не вызвать боли-

В ней был и перец, и шафран.

В палатах только сласти ели,

Да кулебяки, расстегаи.

Бродяги никогда не смели

О них мечтать, и мы не знаем,

Что за заморские приправы

Им подавали для забавы,

Но было мясо каждый день,

И ели все, кому не лень,

Яичницу с немецким салом, —

Короче, было блюд немало.

Большое было тут раздолье

Тому, кто праведно живет,

И не видать совсем застолья,

Коль кто жизнь грешную ведет.

Кому к чему была охота,

Те брюха тешили до пота,

Царил в палатах кавардак;

Лежи, спи, ешь, пей, веселися,

Кричи, молчи, вопи, крутися,

Рубись – тогда дадут тесак.

Не гневались, не величались,

Никто не рвался мудровать,

Не дай бог, чтобы попытались

Друг другу спьяну в морду дать.

Не злились даже, не гневились,

В гостях любезным всякий был;

И гласно каждый строил куры,

Нимало не боясь за шкуру, —

Все были на один копыл.

Ни холодно было, ни душно,

А вроде так, как в армяках,

Не весело, но и не скучно,

Гармонь у всякого в руках;

Когда кому чего хотелось,

То сразу на столе вертелось,

Вот жили добрые тут как.

Эней, узревши, удивлялся

И у яги узнать пытался,

Все ль праведные, или как?

«Они не все были чиновны, —

Сивилла молвила, – тот врет,

Что сундуки их были полны

И яствами набит живот.

Они не те, что при мундирах,

Да в бархате, да в галунах;

Не те, кто с папками в руках,

Не драчуны и не задиры.

Без роду – племени бродяги,

Их причисляли к дуракам.

Слепорожденные бедняги, —

Таких шпынять – и стыд, и срам.

Они валялись под забором,

Ютились все по чердакам,

Им бога ради подавали,

Давая волю кулакам,

Кого собаками травили

И чем ни попадя, лупили.

Беспомощные были вдовы,

Которым не досталось крова;

Столь непорочны девы были,

Что юбок им не теребили:

Они остались без подмоги

И еле волочили ноги;

Удел их был – кормить сирот.

Подачками перебивались,

В отчетах вольными писались,

В протест не раскрывали рот.

Были нелживые чинуши, —

Случаются они порой;

Они как в Антарктиде груши

И реже ласточек зимой!

Были гражданские, военные,

И писари обыкновенные,

Что праведную жизнь вели;

Всё люди разного завета-

Их мало разбрелось по свету,

Их ветви вяли, не цвели».

«Скажи мне, проводница – нянька, —

Эней старуху вопрошал, —

Пошто Анхиза я, папаньку

В аду еще не повстречал?

Ни с грешными, ни у Плутона?

Что, нету на него закона,

Куда его чтоб засадить?»

«Он божеской, – сказала – крови,

И по Венериной любови

Где хочет, там и будет жить».

Болтая, взобрались на гору,

В кусты свалились полежать,

И, отдохнув на горке впору,

Анхиза стали в гости ждать,

Так, чтоб отец не испарился

И никуда от них не скрылся.

Анхиз же был тогда в долине,

На камне сидя ночь – полночь

И размышлял о добром сыне, —

Все думал, как ему помочь.

Взглянул на гору ненароком

И сына среди скал узрел,

К нему помчался как-то боком,

И весь от радости горел.

Так он хотел поговорить,

Про все разведать, расспросить,

Да повидаться хоть часок,

Обнять Энея по- отцовски,

Расцеловать его по- свойски,

Его послушать голосок.

«Ну, здравствуй, сын, мое ты чадо! —

Анхиз наследнику сказал.-

Тебе стыдиться вроде надо,

Что я тебя так долго ждал?

Пойдем скорей к моёму дому,

Там поболтаем по – другому,

И будем о тебе гадать».

Эней стоял, как в землю вросший,

На пень обугленный похожий,

Не смел отца поцеловать.

Анхизу же ясна причина-

Что за лобзанья с мертвецом?

Ему обнять хотелось сына,

Да не судилось, дело в чём.

Тогда он начал поученья,

Чтобы развеять все сомненья,

Которых, может, вовсе нет:

Какие дети его будут

И славы для отца добудут,

Каким у деток будет дед?

Как раз в аду пошли гулянки, —

Случились, видишь, как назло:

Резвились девки и цыганки

Играли песни весело;

Водили хороводы славно,

Веселье было то забавно;

Звучали песни на весь ад.

Был лад и строй в подземном хоре,

Сидели души на заборе,

И был веселью всякий рад.

Сюда привел Анхиз Энея

И промеж девок посадил,

Как неука и дуралея,

Принять в компанию просил;

И чтоб обоим услужили,

На будущее ворожили,

Да на превратности судьбы.

Эней ведь парень вроде видный,

Да не случилось бы обиды,

Гадалки вызнали б кабы.

Одна девчушка – говорушка

На ухо вострая была,

Хотя бойка – совсем не шлюшка,

А заводняя, как юла;

Гаданья с юных лет любила-

На картах бойко ворожила;

Совсем как будто не врала.

Учила, как пробиться к власти

И избежать любой напасти,

Чтобы поспеть в каких делах.

Эта провидица – шептуха

Пристроилась у старика, Да зашептала деду в ухо,

И зажурчала, как река:

«Вот я сыночку погадаю,

Да расскажу про все, что знаю,

Да поучу, чему смогу;

Я ворожбу такую знаю,

Хоть что, по правде отгадаю,

И надоумлю, как смогу».

Она в горшочек нагрузила

Каких – то трав и корешков,

Что на Купала насушила,

Да перьев от перепелов,

И васильков, и трав пахучих,

Каких – то косточек вонючих,

Шалфей там был, болиголов,

Все это залила водою

Не из колодца – дождевою,

Шепнув украдкой пару слов.

Горшок тот черепком накрыла,

Поставила его на жар,

Энея рядом посадила,

Чтобы он угли раздувал;

Как разгорелось, зашипело,

Запарилось да закипело,

Да забурлило сверху вниз, —

Насторожил Эней наш уши:

Какой – то голос он прослушал,

Его услышал и Анхиз.

Как стали раздувать усердней,

Горшок сильней заклокотал,

А голос зазвучал немедля,

И он Энею так сказал:

«Энею хватит волноваться-

Род его должен размножаться,

В разы умножится семья;

Всем миром будут они править,

Сумев себе служить заставить;

Он подгребет всех под себя.

Он римские построит стены

И будет жить в них, как в раю;

Грядут большие перемены

В им завоеванном краю;

Там будет жить и поживать,

Пока не станет целовать

Обувку римского главы…

Пора отсюда убираться,

С родителем своим прощаться,

Не то лишишься головы».

Сего Анхизу не желалось,

Чтоб распрощаться вдруг с сынком,

И в голове не помещалось,

Чтоб с ним не видеться мельком.

Но что же делать, как судить?

Энею надо уходить,

Из ада выходить в народ.

Прощалися и обнимались,

Слезами с горя заливались-

Анхиз вопил, как в марте кот.

Эней с Сивиллою глухою

Из ада шли то вверх, то вниз;

Сынок ворочал головою,

Пока не скрылся дед Анхиз:

Пришел к троянцам. Еле – еле

Душонка трепетала в теле;

Распорядился подождать.

Троянцы покатом лежали

И на досуге крепко спали-

Эней и сам улегся спать.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Неплохо было догадаться,

Коль приключится вдруг чего;

И с ведьмою не торговаться,

Чтоб не обидела кого.

То, поклонившись старой суке

За поднесённые науки,

Эней пятак бабусе дал.

Сивилла денежку – в калитку,

Задрав подол, цветную свитку, —

Исчезла, будто чёрт слизал.

Эней, избавившись от бабы,

Рванул немедля на челны,

Юноны гнев пресечь хотя бы,

Рад был подмоге сатаны.

Троянцы в лодки погрузились,

От злого места удалились,

По ветру славно погребли.

Вздымали вёсла очень дружно,

Что некоторым стало душно,

И вёсла на волне цвели.

Плывут – вдруг ветры забурчали,

И закрутили – не шутя.

Завыли грозно, засвистали,

Энею дальше нет путя!

И начало челны ворочать,

То дыбом ставить, то курочить, —

Не удержаться на ногах.

Троянцы в страхе задрожали,

Как от беды бежать – не знали,

Эмаль трещала на зубах.

Но ветер вдруг угомонился,

И волны чуть поулеглись.

Из тучи месяц появился,

И осветилась неба высь.

Ага! Троянцам легче стало

И злое горе с сердца спало:

Уже готовились пропасть.

С людьми ведь всякое бывает:

Кого -то козий мех пугает,

То после пес уснуть не даст.

Уже троянцы ободрились

И водки дернули слегка,

На палубе все развалились

И задавали храпака.

Но вот их рулевой, проныра,

Пал на пол, ободравши рыло,

И горько, дико заорал:

«Пропали мы все с головами!

Прощайтесь с душами, телами,

Великий наш народ пропал.

Проклятый остров перед нами,

И мы его не обойдем,

Не обогнем никак челнами,

На нём, однако, пропадем.

Живёт на острове царица

Цирцея, злая чаровница

И не терпящая людей.

Те, кто вдруг не остерегутся

И ей на остров попадутся,

Тех превратит она в зверей.

Не будешь тут ходить на паре,

А враз пойдешь на четырех.

Пропали, как вор на базаре!

Готовьте шеи, чтоб я сдох!

По нашему, бродяги, строю

Козлом не будешь, аль козою,

А уж наверняка волом!

И будешь хаживать ты с плугом,

Телега станет твоим другом,

Добро, что станешь не ослом.

Лях щебетать уже не будет,

Забудет чуйку и жупан,

И «не позволям» тож забудет,

Заблеет так, аки баран.

Москаль – тот хоть бы не козою

Замемемекал с бородою,

А прусс хвостом не завилял,

Как, знаешь, пёс хвостом виляет,

Когда хозяин отстегает,

И твари укороту дал.

Цесарцы ходят журавлями,

Цирцее служат за гусар,

Ночами ходят сторожами,

А итальянец там маляр.

Способен он на всяки штуки,

Певец, бездельник на все руки,

Умеет и чижей ловить;

Тот переряжен в обезьяну,

Ошейник носит из сафьяна

И осужден людей смешить.

Французы, давние нахалы,

Но фанфароны и ослы,

Те воют тонко, как шакалы,

Грызут несвежие мослы.

Они и на владыку лают,

За ноги всякого хватают,

Грызутся и промеж собой:

У них, кто хитрый, тот и старше,

И знай всем наминает парши

И ходит гордо, хвост трубой.

Ползут швейцарцы червяками,

Голландцы плавают в дерьме,

Чухонцы лазят муравьями,

Еврея узнаёшь в свинье.

Там ходит индюком гишпанец,

Кротом же лазит португалец,

А шведин волком бродит там.

Датчанин славно жеребцует,

Медведем турчин там танцует,

Увидите, что будет вам».

Ну вот, час от часу не лучше!

Опять в беде наш друг Эней.

Троянцы сбились в одну кучу

Подумать о судьбе своей.

И мигом тут уговорились,

Чтоб все молились и крестились,

От острова чтоб улизнуть.

Молитву вознесли Эолу,

Чтоб он ветрам сказать изволил,

В их пользу повелел подуть.

Эол с мольбою согласился

И дуновенье отвернул.

Троянский курс переменился,

Эней быть зверем увильнул.

Ватага вся развеселилась,

В баклагах водка появилась,

Никто и капли не разлил;

Потом опять на вёсла сели,

Уключины заскрипели,

Эней как дипкурьер поплыл.

Эней расхаживал по лодке,

Роменский табачок курил,

Он рад бы был любой находке

И ничего не пропустил.

«Хвалите, – крикнул, – братцы, бога!

Он в гребле тоже вам подмога,

Вон Тибр, и мы почти на нём.

Всю эту реку с берегами, —

Зевс-бог их закрепил за нами.

Гребите! Скоро пристаём!»

Гребнули раз, два, три, четыре,

И вот! – у берега челны,

Троянцы наши – волонтиры

На землю прыг – и нет волны!

Тут им пришлося разгружаться,

Чего-то строить, окопаться,

Наладить лагеря остов.

Эней кричит: «Моя тут воля,

И, взором сколь окинешь поля,

Везде настрою городов».

Земелька та была Латынской,

Заядлый был в ней царь Латын.

Он скупердяй был скурвосынский,

Дрожал как Каин за алтын.

Он сам и все его кенты

Носили драные порты,

И, глядя на свово царя,

Не очень деньги уважали,

А больше всё харчи стяжали, —

Не выпросишь и сухаря.

Латын сей, хоть не очень близко,

А всё Олимпским был родня.

Не кланялся особо низко,

Всё было для него фигня.

Мерика, скажем, его мама,

Сигала часто к Фавну прямо,

Да и Латына добыла.

А у Латына дочь шалунья,

Проворная была певунья,

Одна она в семье была.

Та дочь была свежа как роза

И хороша со всех сторон,

Хоть и капризна как мимоза,

Не нанесла отцу урон.

Дородна, росла и красива,

Пусть неприступна – не спесива,

И гибкая, как ивы прут.

Пусть кто-то даже ненароком

Увидит молодецким оком, —

От страсти к девице умрут.

Кусочек лакомый девчушка,

Слюной зальёшься, глянув раз:

Что ваша жареная хрюшка!

Что ваш первач и хлебный квас!

Кондратий вас, конечно, хватит,

И страсть безмерная накатит,

А может, станет хуже вам.

Зальёт слезою ясны очи,

Что не доспишь и летней ночи,

Я по себе то знаю сам.

Соседи – парни женихались,

Чтоб девку как- то приручить,

И даже свататься пытались,

Латына в тести получить,

И с дочки помощью добиться,

Царя приданым поживиться,

Смотри – за рог и царство взять.

Но матушка её Амата

В душе была кривей ухвата,

Не всякий мил бы был ей зять.

Один был Турн, царёк занятный,

С Латыном по соседству жил,

Был дочке с матерью приятный,

Отец с ним тоже дружен был.

Не в шутку паренёк задорный,

Высокий, толстый и проворный,

Обточенный, как черенок.

Его войска в лесу стояли;

В кармане денежки бренчали,

Куда ни кинь, был Турн царёк.

Тот Турн немало добивался

Царя Латына дочечки,

Коль с нею был, то выправлялся,

Вздымался всё на каблучки.

Латын и дочка, и Амата

Всё ожидали Турна свата,

Пошили свадебное платье,

И всякой всячины купили,

Для свадьбы, чтобы не забыли…

Довольно грустное занятье!

Коли чего в руках не держишь,

То не хвалися, что твоё,

Что будет, в это ты не веришь,

Утратишь, может быть, своё.

Не рассмотрев, положим, броду,

Не торопись-ка первым в воду,

Дабы не рассмешить людей.

Сначала сети потряси-ка,

Потом скажи: поймалась рыбка,

Иначе будешь дуралей.

Уж пахло свадьбой у Латына

И ждали только четверга, —

Эней – троянец, лоб, детина

Приплыл на эти берега

Со всем своим Троянским племям.

Эней недаром тратил время,

По-молодецки закрутил:

Сивуху, пиво, мед и брагу,

Он созывал свою ватагу:

Для сбора в трубы затрубил.

Оголодавшие троянцы

Сыпнули рысью на тот клик.

Накинулись на харч, засранцы,

И подняли великий крик.

Сивухи сразу все хапнули

По ковшику; не тормознули,

А начали тут пировать.

Всё войско славно пировало,

А водку всю повыпивало,

При том не уставая жрать.

Хватали кислую капусту

И загрызали огурцом

(хоть дело было к мясопусту),

Хрен с квасом, редьку на потом;

Была тетёрка, саламата,

Четыре чугуна салата,

И все погрызли сухари.

Что подавалось, посъедали

И водку всю повыпивали,

Словно на ужин косари.

Эней было прикрыл с устатку

Сивухи банку про запас.

Но клюкнул славно по порядку,

Расщедрился, как всяк у нас,

Хотел последним поделиться,

Чтоб до конца уже напиться,

Порядком струйкою хватнул;

За ним и вся его голота

Тянула, сколь было охоты,

Что кое-кто и хвост надул.

Бочонки, штофы и носатку,

Бутылки, тыкву и баклаги, —

Всё осушили без остатку,

Прям до последней капли браги.

Троянцы с хмеля просыпались,

Скучали, что не похмелялись;

Пошли, чтоб землю озирать,

Где им приказано селиться

И жить, и строиться, жениться,

И чтоб латынцев распознать.

Ходили там, аль не ходили,

Но возвратилися назад

И чепухи нагородили,

Что сам Эней им не был рад.

Сказали: «Люди там шептали

И длинным языком болтали,

Мы рты им злые не заткнем;

Слова свои на ус сливают,

Что говорим – не понимают,

Мы между ними пропадем».

К Энею тут пришла догадка:

Велел проведать он дьяков,

Купить Пиарскую граматку,

Полуставцов, октоихов,

И начал всех сам мордовать,

Поверху, в слово составлять

Латинские «тму, мну, здо, тло».

Троянско племя всё засело

Над книгами, что аж потело

И по-латыни завело.

Эней от них не отступился,

Тройчаткой жёстко подгонял.

И если кто-нибудь ленился,

Тем трёпки он и задавал.

И вскоре так латыну знали, —

С Энеем запросто болтали

И говорили всё на «ус»:

Энея звали «Энеусом»,

Не господином – «доминусом»,

Себя же звали «Троянус».

Эней, троянцев похваливши,

Что так латынь они постигли,

Сивушки в кубочки наливши,

Поспешно могорыч запили.

Потом с десяток наимудрейших,

В латыни всех наиумнейших

Из всей толпы избрав как раз,

Послал послами их к Латыну

От имени Троян, по чину,

А с чем послал, на то вот сказ.

Послы, приблизившись к столице,

Послали, чтоб царю сказать,

Что тут к нему и к их царице

Эней прислал поклон отдать.

И с хлебом, солью и с другими

Подарками предорогими,

Чтоб познакомиться с царём;

А как добьётся царской ласки

Эней – вожак и князь Троянский,

То в царский сам придет терём.

Латыну вот-вот сообщили,

Что от Энея есть послы,

Мол, с хлебом-солью подвалили,

Да и подарки принесли.

Хотят Латыну поклониться,

Знакомиться и подружиться,

Как тут Латын и закричал:

«Впустить! Я фактом восторгаюсь

И с добрыми людьми братаюсь,

Вот на ловца зверь наскакал!»

Велел дворец немедля драить, Светлицы, сени, двор мести,

Вазоны по углам расставить,

Шпалер различных принести

И царскую украсить хату.

Видать, позвал он и Амату,

Чтоб и она дала совет,

Как лучше, краше им прибраться,

Коврами что должно застлаться,

И подобрать ко цвету цвет.

Гонца послали к богомазу,

Чтоб рисованья прикупить,

А также разного припасу,

Чтоб было, что и есть, и пить.

Явилось рейнско с кардамоном,

И пиво чёрное с лимоном,

Сивухи три бадьи набрал,

Откуда ни возьмись – телята,

Бараны, овцы, поросята;

Латын прибрался, как на бал.

Вот привезли и рисованье,

Работы первых мастеров,

Царя Гороха ликованье,

Богатыри на всяк копыл,

Как Александер царю Пор

Отважный учинил отпор;

Монах Мамая как побил;

Как Муромец Илья гуляет,

Бьёт половцев и прогоняет;

Как Переяславль защитит.

Бова с Полканом как водился,

Один другого как вихрил;

Как Соловей-Харциз женился,

Как в Польшу Железняк ходил.

Портрет Француза был Картуша,

Ещё один был – Скарамуша,

А Ванька-Каин впереди.

И всяких всячин накупили,

Все стены ими облепили,

Латын уж рад-то был, поди!

Так дом в порядок приведя,

Кругом всё в залах изучая,

Светёлки, сени обойдя,

Себе уборы подбирая:

Плащом из клеёнки обернулся,

Железным гвоздем застегнулся,

Набросил шляпу, как лопух,

Обулся в новые сапожки,

Чтоб грязные запрятать ножки,

Надулся, как в жару петух.

Латын, как царь, в своём наряде

Шёл в окружении вельмож;

Те были тоже при параде,

Надулся всяк из них, как ёж.

Царя на пуфик посадили,

А сами молча отступили

От окон царских до дверей.

Царица села на банкетку,

Накинув с соболем жилетку,

В кораблике из соболей.

А дочь Лавися, чудо-девка,

В немецком платьице была,

Вертелась, как из цирка белка,

Мелькала, пахла и цвела.

От пуфика царя Латына

Была простелена ряднина

К воротам, где и вход, и въезд;

Стояло войско в тех воротах,

При пушках, конно и пехотно,

И весь тут собран был уезд.

Послов ввели к царю с почётом,

Как и водилось у Латын;

Несли подарки – врозь и оптом,

Пирог длиной почти в аршин;

Там соль была, свинец и порох,

Тряпья цветастого был ворох,

Эней Латыну что прислал.

Послы к Латыну подступились,

Три раза низко поклонились,

И старший речь тогда сказал:

«Энеус нострус магнус паннус

И славный Троянорум князь,

По морю шлялся, как цыганус,

Ад те, о рекс! Прислал он нас.

Рогамус, домине Латыне,

Пусть наш капут совсем не сгинет,

Пермитте жить в земле твоей.

Хоть за пекунии, хоть гратис,

Благодарить мы будем сатис

Бенифиценции твоей.

О рекс! Будь нашим Меценатом

И ласкам туам покажи.

Энеусу ты стань-ка братом,

О оптиме! Не откажи;

Энеус принцепс – он мобильный,

Формозус, грамотный и стильный,

Увидишь сам инкоминя!

Вели акципере подарки

И с видом ласковым и жарким,

Что присланы через меня:

Ковёр вот самолёт чудесный,

Для древнего он ткан царя.

Летает он под свод небесный,

Где месяц есть и есть заря;

Но можно стол им застилать

И перед лежбищем простлать,

И таратайку закрывать.

Царевне будет он пригоден,

А больше до такого года,

Коль замуж будут отдавать.

Вот скатерть Шлёнская – заметно,

Что её в Липске добыли,

Особо тем она приметна, —

На стол как только постели

И загадай какие блюда —

Они прибудут ниоткуда,

Причём – какие в мире есть.

Пивцо, винцо, медок, горелка,

Салфетка, чашка и тарелка —

Царице мы должны поднесть.

А вот сапожки – скороходы,

Что в них ходил ещё Адам;

В старинные пошиты годы.

Не знаю, как достались нам.

Видать, достались от Пендосов,

Что в Трое дали нам по носу.

О том Эней давно допёр.

Сю вещь, родную и старину,

Подносим мы царю Латыну,

С поклоном низким, как ковёр».

Ланина-дочь и царь с царицей

Переглянулись меж собой.

Слюна закапала живицей-

Довольны щедростью такой.

Что им достались за подарки!

Чуть дело не дошло до драки;

Но вот Латын сказал послам:

«Скажите вашему Энею,

Латын с семейкою своею, —

Ей-богу, как мы рады вам!

И вся моя округа рада,

Что бог вас повернул сюда.

Мила мне ваша вся бригада,

Я не пущу вас никуда;

Хочу с Энеем повстречаться

И хлеба-соли не гнушаться, —

Кусок последний разделю.

Дочь у меня одна осталась,

Хозяйничает, вяжет малость,

Так, может, и в родство вступлю».

И сразу пригласил к застолью

Латын Энея посланцов.

Там было водочки довольно,

Икры, баранок, огурцов.

Был борщ с пампушкой, с бураками,

А в юшке потрох с галушками,

Потом каплун в соку горчичном,

Салат, похожий на столичный,

Короче, стол накрыт отлично, —

Была и с чесноком свинина,

Заморские давали вина,

Меню нет силы описать:

Слюной подавится невинный,

Тот, кому это рассказать.

Пили сливянку и перцовку,

Вишнёвку, анисову, зубровку

И ту, что терновкою зовут.

На ура! – из мортир стреляли,

Туш громко трубачи играли.

Дьячки – Виват! – им всем ревут.

Латын, обычай царский зная,

Дары Энею отрядил:

Кусок из Лубен каравая,

Корыто опомнянских слив.

Орехов киевских мешочек,

Полтавских пышечек лоточек,

Гусиных дюжин пять яиц.

Рогатого скота с Липьянки,

Сивухи вёдер пять с Будянки,

А также уйму битых птиц.

Латын сдружиться постарался

С Энеем нашим, молодцом.

Эней и зятем назывался!

Но дело красится венцом!

Эней по счастью без помех

Развёл тут шутки, игры, смех.

А о Юноне позабыл,

Его котора не любила,

За ним без устали следила,

Где, и когда, и с кем он был.

Ирися, чёртова болтунья,

Болтливее других брехух,

Олимпска мчалка, попрыгунья,

Крикливее всех щебетух,

Пришла, Юноне рассказала,

Энея как Латынь приняла,

Какой меж ними есть уклад.

Эней, мол, тестем звал Латына,

А тот Энея чтит, как сына,

У дочки же с Энеем лад.

«Ага! – Юнона закричала:

Паршивец, вот что возомнил!

Нарочно я ему спускала,

А он и сопли распустил!

Ох, проучу эту макаку,

И перцу дам ему, и маку,

Узнает, какова есть я.

Пролью Троянску кровь – латынску,

Вмешаю Турна скурвосынску,

Я наварю им киселя».

И на! Посланием к Плутону,

За подписью своей приказ,

Чтоб фурию он Тезифону

Послал к Юноне тот же час;

Чтоб не в берлине, не в дормезе,

И не в рыдване, не в портшезе,

Бежала б на перекладных:

Чтоб не было в пути препоны,

То б заплатил на три прогона,

Чтоб на Олимп явилась вмиг.

Примчалась фурия из ада,

Ехидней ведьм иных была,

Хитра и зла, – ну, то, что надо,

Чтоб всюду свару развела.

Вошла к Юноне с рёвом, треском,

Прегромким свистом, стуком резким,

Сказала о себе рапорт.

Схватили тут её гайдуки

И в терем отвели под руки,

Хоть страшная была, как чёрт.

«Ну, здравствуй, милая матрона, —

Юнона радостно кричит.

Ко мне быстрее, Тезифона! —

И целовать её бежит.-

– садись, голубка, будь, как дома!

Со псом Троянским ты знакома?

Теперь Латына он достал

И крутит там, как у Дидоны-

Влетят теперь и дочь, и бонна,

Латын же в дураки попал.

Весь знает мир, что я не злобна,

Людей губить я не люблю.

Но эта вещь богоугодна,

Коль я Энея погублю.

Ты сделай похорон с веселья,

Задай-ка шумное похмелье,

Чтобы побрали черти всех:

Амату, Турна и Латына,

Энея, гадового сына,

И это, знай, – не будет грех!»

«Я верная твоя прислуга, —

Раскрыла баба пасть свою.-

И если хочешь ты, подруга,

Троянцев я сама побью.

Амату с Турном обвенчаю

И тем Энея покараю,

Латыну в темя дурь введу.

Увидят то боги и люди,

И сватанью добра не будет,

Всех беспощадно изведу».

Вот обратилася клубочком

И фьють! – с Олимпа, как стрела,

Когда шло стадо вечерочком,

К Амате шасть – как там была!

Амата грустно перья драла,

Слезу роняла и вздыхала,

Что Турн-князёк не будет зять.

Кляла Лавинии всех близких,

Кляла и слуг, плохих и низких,

Но на рожон переть нельзя.

Яга, под пелену подкравшись,

Гадюкой в сердце заползла,

Во всех углах поизвивалась,

В Амате рай себе нашла.

Отравленное её брюхо

Набила злостью, словно пухом;

Амата как сошла с ума;

Сердито лаялась, кричала,

Себя, Латына проклинала,

Лупила всех, дерзя весьма.

Потом и Турна навестила

Пресучья, лютая яга;

Из этого князька слепила

Энею нового врага.

Турн, по военному закону

Напился с чаем самогону,

Сказать же проще – пьяный спал.

Яга тихонько подступила

И сон зловещий напустила,

О чем Турн и не помышлял.

Ему, вишь, спящему казалось,

Будто Анхизово дитя

С Лавиниею повстречалось

И приставало не шутя;

Будто с Лависей обнимался,

Будто до пазухи добрался,

Будто и перстень с пальца снял.

Лавися, мол, сперва крутилась,

А после вроде согласилась,

И будто ей Эней сказал:

«Лавися, милое созданье,

Ты видишь, как тебя люблю;

Зачем же это жениханье,

Коль я тебя навек гублю?

Рутулец Турн тебя уж сватал,

За ним, вишь, тянет и Амата,

Ты тоже в нём находишь смак.

Кого же больше ты желаешь,

Скажи, кого ты выбираешь?

Пусть я погибну, коли так!»

«Живи, Энэечек мой милый, —

Царевна сей дала ответ, —

Турн для меня всегда постылый,

Глазам моим один ты свет!

Тебя когда я не увижу,

Тот день и час я ненавижу,

Мои ты счастье и мечты,

А Турн скорее околеет,

Чем, олух, мною завладеет.

Я вся – твоя, и бог мой – ты!»

Тут Турн безвольно приподнялся,

Стоял, как старый пьедестал.

От злости, с похмела всё трясся,

И сна от яви не прознал:

«Кого? Меня? И кто? Троянец!

Беглец, голяк, наглец, засранец!

Увесть? Лавинию отнять?

Не князь я! Хуже, чем бродяга,

Неужто форы дам, бедняга,

Коли Эней Латыну зять?

Лавиня – куш не для ублюдка,

Каким представился Эней,

А ты, о сизая голубка,

Погибнешь от руки моей!

Я всех поставлю вверх ногами,

Энея одарю рогами,

Свою я удаль докажу,

Латына, гнуснейшего деда,

Прижму не хуже, чем соседа,

На кол Амату посажу».

И вмиг письмо послал Энею:

Тот в поле драться вышел чтоб,

Похвастал силою своею

И получил от Турна в лоб.

Хоть палками, хоть кулаками,

Пожертвовать ребром, боками,

А то подраться и на смерть.

Он также двинул драгомана

Во двор Латынского султана,

Чтоб в морду и тому втереть.

Ехидная яга довольна,

Что дело всё по ней пошло,

Во всех невзгодах ей привольно,

И всяко горе ей мило.

Махнула быстренько к троянцам,

Чтобы Латына постояльцев

По-своему осатанить.

Тогда троянцы все в субботу

Собрались ехать на охоту,

Чтобы Энея взвеселить.

Но «горе грешнику есть сущу, —

Так киевский студент сказал:

Благих дел вовсе не имущу!»

Кто б судьбы божии познал?

Хотел, не думал – а ночует,

Хотел бежать – да ног не чует,

Так грешными судьба мутит!

Троянцы сами то познали,

За мелочёвку пострадали, —

Читатель это сам узрит.

Вблизи троянского кочевья

Был хуторок – ну, прямо рай.

В нём было мелкое строенье,

Был пруд там, дамба и сарай.

Жила Аматина в нём нянька,

То ли Анфиса, может – Танька,

Но знамо, что была стара.

Скупая, злая воркотунья.

Наушница, без мер болтунья,

Но мзду платила со двора.

Колбас десятков три Латыну,

Лавинии к Петру – сухарь.

Амате в месяц три алтына,

Три фунта воску на алтарь.

Льняная пряжа, всё клубками,

Возок, нагруженный дровами,

И двести вяленых язей.

Латын на няньке наживался,

Зато за няньку заступался,

Коль не сказать чего хужей.

У няньки был щенок дородный,

Её он очень забавлял,

Не то, чтоб прост – своей породой

Он очень ближних удивлял.

Носил поноску, танцевал,

И госпоже лизал от скуки

Частенько ноги, пузо, руки

И даже струпья выгрызал.

Царевна часто с ним играла,

Сама царица миловала,

А царь – тот сладости давал.

В рога троянцы затрубили,

Пустили гончих по кустам.

Вокруг болото обступили, —

Досталося трудов псарям;

Как только свора пробудилась,

Залаяла, зашевелилась,

Тот мопсик, вырвавшись во двор,

На голос гончих отозвался,

Чихнул, завыл и к ним помчался,

Стремянный думал – это вор.

«Ату его! Айда!» – он крикнул,

Из своры гончих отпустил.

Тут мопс совсем к земле поникнул,

От страха дух чуть не испустил;

Но псы, принюхавшись, приспели,

Схватили мопсика – и съели,

И обсосали косточки.

Как эта весть дошла до няньки,

У той глаза стали, как склянки,

Свалились на пол и очки.

Осатанела сразу баба,

И у неё свело живот.

Сперва шептала что-то слабо,

Холодный покатился пот,

Прорвались нервные припадки,

Истерики и лихорадки,

Порвала фартук весь до дыр;

Ей нашатырь под нос совали,

На пуп в салфетке грелку клали,

Был в помощь водочный клистир.

Как только к памяти вернулась,

То сразу вопли подняла;

К ней челядь мигом вся метнулась,

Послушать, как весь мир кляла.

Потом схватила головёшку,

Помчалась на степную стёжку,

Рванула прямо на троян,

Чтоб шалаши предать пожару,

Задать Энею пылу-жару,

Побить троянских басурман.

За нею челядь покатила,

Хватая, кто что отыскал:

Кухарка – та черпак схватила,

Лакей тарелки расшвырял;

С корытом прачка воевала,

С ведром доярка наступала,

Гуменщик с цепом всюду лез;

Тут рота косарей с гребцами

Шли драться с косами, с граблями;

Никто со страху не исчез.

Но у троянского народу

За грош алтына не проси;

Кто москаля объехал сроду?

А тронешь – ноги уноси.

Толковой все бойцы закалки,

Не трусит ни камней, ни палки, И хоть кому прочистят нос;

Тут нянькину всю рать разбили,

Развеяли, распотрошили,

В конце совсем пошли вразнос.

И в несчастливое то время

И в самый раскалённый бой

Кода два вражеские племя

Дралися там промеж собой,

Прибёг гонец с письмом к Латыну,

Нерадостную корчил мину,

Ему войну Турн объявлял;

И не на пир он звал напиться,

А в поле вызывал сразиться,

В «постскриптуме» вот что писал:

«Ты, царь Латын несправедливый!

Ты слово царское сломал.

Зато ты узел миролюбивый

Навеки с Турном разорвал.

У Турна шмат тот отнимаешь,

И в рот Энею то толкаешь,

Что Турну прежде обещал.

Так становись на бой кулачный,

Боец никчёмный, неудачный,

И чтобы чёрт тебя побрал».

Так не рассердится бандюга,

Коль кто ему вдруг в рыло даст,

Не так свирепствует ворюга,

Коль не найдется, что украсть;

Как наш Латын тут рассердился,

На вестового обозлился,

Что губы в злобе искусал.

И чтобы дать ответ достойный,

И гнев умерить неспокойный,

Посол чтоб Турну всё сказал.

Как выглянул в окно по ходу,

Пришёл Латын в великий страх.

Увидел множество народу

На улицах и всех углах.

Латынцы перлись всё толпою,

Швыряли шапки над собою,

Орали громко, во весь рот:

«Война! Война против троянцев,

Мы всех Энеевых поганцев

Побьём – искореним их род!»

Старик Латын не был рубака

И воевать он не любил.

От слова «смерть» он, не вояка,

Был без души и как не жил.

Все стычки он провел в кровати,

Когда был мил еще Амате,

А уж потом, поизносясь,

Стал вовсе тихим и безмолвным,

Как всякий старый дед, покорным,

К высоким мыслям не стремясь.

Латын и сердцем, и душою

Сам не желал войны никак;

Собрался с мыслью небольшою

И, чтобы не попасть впросак,

Созвал к себе господ вельможных,

Зажиточных и осторожных,

Совет которых слушал сам;

И, выслав прочь дочь и Амату,

Завёл их возле замка в хату,

Вот что поведал господам:

«Вы что, с угару, аль с похмелья?

Аль чёрт за душу царапнул?

Аль напились дурного зелья,

Аль ум за разум завернул?

Скажите, где война взялась?

С чего идея приплелась?

Когда я тешился войной?

Не зверь я. Кровь чтоб лить людскую.

Не буду драться ни в какую,

И мне любой противен бой.

А как в войну быть безоружно,

Без войска, хлеба, без мортир?

Без денег? Помозгуйте дружно;

Кто хочет, пусть идет в сортир.

Да, кто из вас провиантмейстер,

Или кто будет кригсцальмейстер,

Кому казну доверю я?

Не очень хочете вы биться,

А просто хочете нажиться,

И будет вся беда – моя.

Коль чешутся не у одного

Спина ли, рёбра, иль бока,

Зачем просить кого чужого?

Мои два крепких кулака

Почешут рёбра вам и спину;

Ежели мало, я дубину

Готов на рёбрах сокрушить.

Готов служить я вам дубиной,

Кнутом, оглоблею предлинной,

Чтоб жар военный потушить.

Оставьте глупенькие мысли

И расходитесь по домам.

Чтоб мысли о войне прокисли

И не мешали думать вам,

Мозги свои не бередите,

А молча, на печи сидите

И думайте, что есть и пить.

Кто о войне проговорится,

Или кому война приснится,

Тех прикажу на людях бить».

Сие сказав, махнул рукою,

Ушёл из комнаты один,

С осанкой грозною такою,

Что видно. Кто тут господин.

Пристыженные же вельможи

На дураков были похожи,

Никто ни слова не посмел.

Но очень скоро оклемались

И в ратушу идти собрались,

Покуда вечер не поспел.

И долго там совет держали,

Всяк выговаривал своё,

И вслух, и громко закричали,

Что на Латына он плюёт,

Угрозы, мол, не замечает,

Войну с Энеем начинает,

Пора рекрутов набирать;

И не просить чтоб у Латына

Казённых – даже ни алтына,

А у бояр деньжат собрать.

Итак, Латынь зашевелилась,

Задумал всяк побить троянцев;

Откуда храбрость появилась

Против Энеевых скитальцев?

Вельможи царство взбунтовали,

Против царя всех наущали;

Вельможи! Горе будет вам.

Вельможи! Кто царя не слушал,

Таким обрезать нос и уши,

А требуху отдать котам.

Бояре вмиг скомпоновали

На листик манифест хвалёный,

По всем уездам разослали,

Чтоб шли войска под их знамена;

Чтоб головы все оголяли,

А оселедцы оставляли,

А ус в пол-локтя чтоб торчал;

Чтоб сала и пшена набрали,

Чтобы хлебов понапекали,

Чтоб ложку с котелком всяк брал.

Всё войско быстро расписали

По разным сотням и полкам,

Полковников поназначали,

Патенты дали сотникам.

По городам полки назвались,

По шапкам вроде различались.

Вписали войско под ранжир.

Пошили синие жупаны,

Под низ же белые кафтаны, —

Тот воин, кто надел мундир.

В полки людей распределили

И по квартирам развели,

И всех в мундиры нарядили,

К присяге срочно привели.

Верхами сотники кружили,

Хорунжие усы крутили,

Махорку нюхал есаул;

Урядники с атаманами

Вовсю кичились сапогами,

И всякий ратник губу дул.

Так вечной памяти бывало

У нас в Гетьманщине надысь,

Так просто войско ликовало,

Не зная «Стой, не шевелись»;

Так славные полки казацкие

Лубенский, Гадяцкий, Полтавские,

Все в шапках, что как мак цветут,

Как грянут, сотнями ударят,

Перед собой пики наставят,

То как метлою прометут.

Вольнонаёмные солдаты —

Из сброда всякого людей,

Как запорожцы, все чубаты,

Не победит их Асмодей.

Оно, как видишь, всё угарные,

Как говорят – нерегулярные,

Но на войну-то всякий рад,

Украсть чего-нибудь, достать,

Кого живьём, аль ободрать, —

Их сотней не сдержать гранат.

Для сильной армии своей

Кирас, мушкетов и оружья

Забили полный гамазей

Винтовок, фузей без пружин,

Булдымок, флинт и янычарок,

А вот в отдельный закаморок

Пик, копий, ратищ, гаковниц,

Тут были страшные мортиры,

Что оставляют в сажень дыры,

А пушкари валились ниц.

Держась военного обряда,

Готовили, так скажем, впредь

Немало всяческих снарядов,

Аж жутко было посмотреть.

Для пуль галушки всё сушили,

А бомб из глины налепили,

Олив солёных для картечи.

Тазы щитами припасали

И днища в бочках выбивали

И надевали всем на плечи.

Не было палашей и сабель, —

У них, вишь, Тулы не было;

Не саблей был убит и Авель,

Полено гибель принесло.

Совки сосновые строгали

И на бока их подцепляли

На витых изо льна шнурках;

Из лыка наплели туёсы

И в них хранили папиросы, —

Висели справа на плечах.

Как амуницию снарядили

И насушили сухарей,

На сало кабанов набили,

Взяли подымное с людей;

Тут все подворья расписали

И выборных поназначали,

Кто тяглый, конный, кто пешком,

Кто за себя, кто на подставу,

В какое войско, сотню, лаву,

И стал порядок в войске том.

Тут стали войско муштровать,

С мушкетом изучать приёмы,

Вперед как ногу выставлять,

Как дать сигнал для обороны.

Шагаешь левой, коль пешком,

А правой – если ты верхом,

Чтобы твой одр скакнул вперёд.

Такое ратное фиглярство

Было у них за регулярство,

И всё Энею лишь во вред.

Как посполитое рушенье

Латына в царстве началось, —

Повсюду муштра и ученье,

Всё за рекрутство принялось.

На прутьях девки разъезжали,

Парней колами муштровали,

А старики метали в цель.

А старых баб на печь сажали

И на печи их штурмовали:

Вот для баталии модель.

Латынцы дружные все люди

И воевать могли хотеть,

Не все с добра, кто от причуды,

Чтоб драться, так и рад лететь.

В горячу пору, всю неделю

Харчи сносили и постели

И отдавали всё на рать;

Одежду, сухари, соленья

Своей Отчизны для спасенья,

Что было некуда девать.

Так постаралася Амата,

К войне латынцев подвела,

И стала ей противной хата,

Она на улице жила.

С Аматой бабы все связались,

По всему городу таскались

И подбивали воевать.

Творили с Турном шуры-муры

И поклялись, хоть вон из шкуры,

Энею дочку не давать.

Коль женщины куда вмешались

И поворочать им дадут,

Когда с рассказами втолкались,

То всяких всхлипов будет тут;

Навек с порядками проститесь,

Ко всем чертям тогда катитесь,

Настоят бабы на своём!

Эх, бабы! Лучше больше б ели,

А меньше тарахтеть умели,

В раю б вы были, ё – моё!

Как Турн беснуется, лютует,

К соседям в царство шлет послов:

Мол, кто поможет, образует

Союз против анхизовых сынов?

Коли Латын, страшась немало,

Под свод запрятался подвала

И ждал, какой придет конец,

Коли Юнона бал там правит,

Всех на Энея злобно травит

Сбить свадебный с него венец.

Гудит в Латии звон кондовый

И всем призыв к войне даёт,

Чтоб всяк латынец был готовый

К войне, к которой злость ведёт.

Там крик и шум, что-то визжало,

Теснился люд, везде трещало,

Война в кровавых ризах тут;

За нею раны, смерть, увечья,

Безбожность и бесчеловечье

Хвост мантии её несут.

Была в Латии синагога,

Ей было, может, тыща лет,

Для Януса, такого бога,

Что славен странностью примет:

На голове его две твари,

Красивы были или хари-

О том Вергилий сам молчит;

В мирное время запирался,

Когда ж из храма появлялся —

Как раз война и закипит.

На звоны вся Латынь махнула

И в храм тот всей толпой неслись

И настежь двери распахнули,

Тут Янус к ним спустился вниз.

Военна буря закружила,

Латынов сердце замутила,

Азарт вздымается слегка;

«Война! Война!» – кричат, желают,

И адским пламенем пылают

Младого сердце и старика.

Латынцы войско хоть собрали,

Но нужно в войско должностных,

Которы класть на счётах знали,

Те, кто пограмотней из них.

Конечно, всякий должен знать,

Что войско нужно харчевать,

Что воин без вина – хомяк,

Без битой голенькой копейки,

Без этой каверзной злодейки,

Не можно воевать никак.

Златые были дни Астреи

И славный бал тогда народ;

Менял сажали в казначеи,

А фигляры вели учет.

К раздаче порции – аптекарь,

Картежник – этот хлебопекарь,

Гевальдиером был шинкарь;

Вожатыми – слепой, калика,

Оратором там был заика,

Шпион – церковный пономарь.

Всего сегодня не опишешь,

Что в этой Латии творилось,

Читаешь то, чего не пишешь,

Что в голове у них варилось.

К войне стремились, торопились,

Не знали, в мире что творилось,

Чудили всё наоборот:

Что строить надо, то ломали,

Что надо бросить, то скрывали,

Что класть в карман – совали в рот.

Пускай заботятся латынцы,

Готовятся против троян.

Пусть навыдумают гостинцев

Энею нашему в изъян.

Заглянем, что там Турн готовит,

Какую рать к боям построит.

Ведь Турн и сам – как в сказке дух!

Когда он пьёт – не проливает,

А когда бьёт, то попадает,

Ему людей давить, что мух!

Он явно был авторитетом,

Все рядом жившие князья

Сошлись на сходку, и при этом

Им было улизнуть нельзя;

Пошли в поход со всем народом:

С запасом. Порохом и плодом,

Чтоб Турну в битве помогать;

Энею чтоб не дать жениться,

Не дать в Латии поселиться,

К чертям энейцев всех прогнать.

Не туча солнце заступила,

Не вихрь там листьями кружит,

Не вороньё поля покрыло,

Не ветер буйный там шумит:

Войска идут по всем окружьям

И ратным лязгают оружьем,

В Ардею-город торопясь;

Столб пыли аж до неба вьётся

И кажется, что суша гнется.

Эней, Эней! Ну, где ты, князь?

Мезентий впереди Тирренский

Пред страшным воинством грядет, —

Было, полковник так Лубенский

Когда – то в Лубнах полк ведёт.

Как шведы заявились в гости

(сложили под Полтавой кости)

Полтаву – матушку спасать;

Пропали шведы – и бульвары,

Наместо вала тротуары

Теперь досталось нам топтать.

На возе с клячами плетётся

Геракла сын, Авентий – пан.

Он с челядью своёй ведётся,

Как будто он прислужник – хам.

Известной он персоны внучек,

Любитель пёсиков и сучек

И лошадей менять знаток.

Авентий был разбойник умный,

Всех тормошил, валил бездумно,

Едва не надсадив пупок.

Тут войско конное явилось,

Довольно славное было;

Был атаманом Покатиллос,

А есаул – Караспуло.

Всё греческие проходимцы,

Из Беломорья лихоимцы,

С Морея, Дельта, Кефалос.

С собою воинство набрало

Оливы, мыла, но не сала,

И капама, кебаб, калос.

Цекул, Вулкана сын внебрачный

Оружно в Латию припёр.

Так Дорошенко с Сагайдачным

Из Сечи на султана шёл.

Один с бунчуком перед ратью,

Другой же сзади пьяну братию

Донскою плёткой подгонял.

Рядами ехали искусно,

Из трубок дым клубился вкусно,

А кто на лошади дремал.

За ними плёлся забияка,

Нептуна сын, Мезал – барон;

В бою он злее был собаки,

Башкой как бык бодался он.

Боец, несдержанный задира, —

Была в нём яростная сила,

Не победить его никак;

Он если в патлы чьи вопьётся,

Тот просто так не отобьётся;

Таким ляхам был Железняк.

Другим путём, с другого боку,

Агамемнона сын Галёс

Летит, чтобы успеть до сроку,

Будто к воде горячий пёс;

Ведёт орду – народу много, —

Рутульцу, значит, на подмогу;

Народ различных языков:

Были аврунцы, сидицяны,

Калесцы и ситикуляны, —

И всяких разных казаков.

За ними топает особо

Тезея сын, сам Ипполит, —

Надуто гордая особа,

С огромным воинством пылит.

Он парень был дородный, полный

И заводной, неугомонный,

Что даже мачеху подбил.

Никто не знал от него спуску,

Богинь держал он на закуску,

Брал часто там, где не просил.

Нельзя, ей – право, перечислить,

Что за народы тут сошлись,

И на бумаге не размыслить,

Зачем, откуда приплелись.

Вергилий жил ещё в то время,

Но начесал изрядно темя,

Пока подробно описал:

Были рутульцы и сиканцы,

Аргавцы, лабики, сакранцы,

Да ещё те, что бес их знал.

Ещё наездница скакала

И войско доброе вела,

Собою всех людей пугала

И всё как помелом мела.

Та дева звалась царь Камила,

До пупа баба, там – кобыла,

Кобылью всю имела стать:

Копыта были, хвост с прикладом,

Хвостом махала, била задом,

Могла и говорить, и ржать.

Коли слыхал кто о Полкане, —

Она была его сестра;

Бродили больше по Кубани,

А род их был из-за Днестра.

Камилла хуже амазонки:

Рвала руками посторонки

И резвою на бег была;

Через ущелия скакала,

Из лука метко в цель стреляла,

Немало крови пролила.

Такая, видишь, рать явилась,

Чтобы разбить Энея в пух;

И уж Юнона где озлилась,

Там затаи покрепче дух.

Жаль невезучего Энея, —

Коли его на мель скорее

Зевес допустит посадить,

Аль увильнёт он от напасти?

Увидим то мы в пятой части,

Ежели удастся смастерить.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Беда не по деревьям ходит,

И кто её не испытал?

Беда беду, бывает, родит,

Беда для нас – судьбы устав!

Эней в беде, как птичка в клетке,

Запутался, как рыба в сетке;

Терялся в мыслях молодец.

Весь мир, казалось, сговорился,

Весь мир его травить пустился,

Чтоб разорить его вконец.

Эней заметил эту тучу,

Что на него война несла.

Казалась гибель неминучей

И бед, казалось, несть числа.

Волна волну как догоняла,

Так мысль мыслю вышибала;

К Олимпским руки простирал;

И хоть надеждой укреплялся,

Но всяких перемен боялся

И дух его изнемогал.

Ни ночь его не утешала,

Когда он думал о войне,

Спала ватага, ярость спала,

Бродил вдоль моря до утра.

Коль с горя сильно изнемогся,

Спать прямо на песке улёгся,

Но спать мыслишка не дала.

Скажите – вам покойно спится,

Когда судьба на вас ярится

И если к вам фортуна зла?

О сон! С тобою забываем

Всё горе и свою напасть,

С тобою силы набираем,

Иначе бы пришлось пропасть.

Ты ослабевших укрепляешь,

В тюрьме невинных утешаешь,

Злодеев снищами страшишь;

Влюбленных воедино сводишь,

А замыслы к добру приводишь,

Пропал тот, от кого бежишь.

Энея мысли одолели,

Но всё же сон своё берет;

В нём силы, видно, ослабели,

И дух – не быстро, но замрёт.

Эней уснул – и сон приснился:

Ему престарый дед явился,

Обшитый сверху камышом;

Он был какой – то весь косматый,

Седой, ободранный, лохматый,

Одет – и словно нагишом.

«Венерин сын! Ты не пугайся, —

Тот камышовый дед сказал, —

Печали вдруг не поддавайся,

Ты беды горшие видал;

Войны кровавой не страшися,

На Олимпийских положися,

Они всё злое отдалят.

А что слова мои – недаром,

Лежит свинья под дубом старым

И тридцать белых поросят.

На этом лежбище свинячьем

Иул построит Альбу – град,

Пройдут года, и в настоящем

С Юноною наладит лад.

Но ты и сам не оплошайся,

С аркадянами побратайся,

Они с латынцами враги;

Объедини троянцев с ними,

Тогда и Турна, и Латына

Переколотишь до ноги.

Вставай, Эней, довольно дрыхнуть,

Вставай и богу помолись,

Ко мне же ты должон привыкнуть:

Я старый Тибр! – вот приглядись.

Я тут водою управляю,

Тебе охотно помогаю,

Не призрак я и не упырь,

Тут будет град над городами,

Так решено промеж богами…»

Так заявив, дед в воду – нырь.

Эней проснулся, подхватился.

И духом как – то крепче стал;

Водою тибрскою умылся,

Богам молитвы прочитал;

Велел две лодки снаряжать

И сухарями их снабжать,

Да погрузил своих ребят.

Тут как искра прошла по телу:

Свинью под дубом видит белу

И три десятка поросят.

Велел немедля заколоть их

И дать Юноне на обед,

Чтобы, пожертвовав животных,

Себя бы оградить от бед.

Потом посольство в лодки село

И Тибром покатило смело

К Эвандру помощи просить.

Леса и воды изумились,

Как эти лодочки пустились

С отвагою по Тибру плыть.

Как долго плыл Эней – не знаю,

Но до Эвандра он доплыл,

Эвандр, по древних обычаю,

Тогда в честь праздника курил,

С аркадянами веселился,

Над варенухою трудился,

И хмель в их головах бродил;

И только лишь челны узрели,

Перепугались, онемели,

Один к троянцам подступил:

«Вы по неволе, аль по воле? —

Кричит аркадский горлопан. —

Родились в небесах, аль в поле?

К нам мир везете или брань?»

«Троянец я, Эней отважный,

А для латынцев враг присяжный, —

Эней из лодки закричал. —

Иду с Эвандром повстречаться,

Словами дружбы обменяться,

Эвандр царь добрый, я слыхал».

Эвандра сын, Паллант красивый,

К Энею сразу подступил;

Отдал поклон дружелюбивый,

К папаше в гости пригласил.

Эней с Паллантом обнимался

И в его дружбе убеждался,

Потом он по лесу гулял.

А там гулял Эвандр с попами,

Боярами и господами.

Эней Эвандру так сказал:

«Хоть ты и грек, но царь правдивый,

Латынцы для тебя враги.

Тебе я другом буду милым,

Но ты мне тоже помоги.

Тебя прошу от всей общины:

Ты будь царём и будь мужчиной,

Постой за Трою, как я сам.

Я князь Эней, герой из Трои,

Скитаюсь по земле изгоем,

По всем болтаюсь берегам.

Пришёл к тебе я на отвагу,

Не думая, каков приём.

А поднесёшь ли мёд и брагу?

А будем пить мы их вдвоём?

Скажи, и руку на – задаток,

Которая не трусит схваток

И самых злейших нам врагов.

Веду я храбрую дружину

Терпевших горькую годину

От злых людей и от богов.

Мне больше всех надоедает

Рутульский Турн, собачий сын.

И всех подручных наущает,

Чтоб слопали меня, как блин.

Так лучше в луже утоплюсь

Или портянкой удавлюсь,

Но Турну я не покорюсь.

Фортуна не в его кармане:

Его притащат на аркане.

Ты помоги – я разочтусь».

Эвандр молчал и улыбался,

Слова Энеевы глотал;

То ус крутил, то поднимался,

И сей ответ Энею дал:

«Эней Анхизович, садитесь,

Заботами не изводитесь,

Бог милостив для грешных всех.

Дам я вам войско на подмогу

И провианта на дорогу,

И денежек какой-то мех.

Не погнушайтесь хлеба – соли,

Борща поешьте да галушек,

Кормитесь, кушайте довольно,

А там с труда – и до подушек.

А завтра, как начнет светать,

Готово войско выступать,

Куда вы скажете, в поход.

Не задержу вас ни мгновенья, —

Отдам лишь рати повеленье;

Люблю я очень ваш народ».

Готовая еда стояла —

И стали все за стол сигать,

Хоть кое – что поостывало,

Так что пришлось разогревать.

Где вкусно естся, там и пьётся,

Я от друзей давно слыхал,

На вкусное живот найдется, —

Эней с бойцами не дремал.

И правда, гости доказали,

Что о еде немало знали.

Хмельная Троя отвязалась,

Хвалились все наперебой.

К аркадеяночкам цеплялись

Весьма довольные собой.

Эвандр рассказывал рассказы,

Хвалил Геракловы проказы,

Как злого Кака он убил.

Как этот Как чинил разбой,

И что от радости такой

Эвандр и праздник закатил.

Все к ночи так перепились, —

Держались еле на ногах;

А на ночь в город поплелись,

Кто был идти еще в силах.

Эней – тот в ферязь замотался,

Храпеть на улице остался,

Эвандр же в сени раком полз;

И там, под лавкою согнувшись

И плотно в бурку завернувшись,

Храпел старик на весь свой нос.

Как ночь покрыла пеленою

Трезвых и пьяных – всех людей,

Храпел Эней от перепою,

Забывши о беде своей,

Венера, юбку сняв и босо

В халатике, распутав косы,

К Вулкану быстренько пошла.

Она тайком к Вулкану кралась,

Как будто с ним и не венчалась,

Женою словно не была.

У баб, знать, хитрость есть такая,

Чтоб новизною приманить.

Хоть и красивая какая,

А хочет еще краше слыть.

Венера пазуху порвала

И этак грудь перевязала,

Чтоб вся на выставке была;

Платок нарочно уронила,

Грудь так призывно обнажила,

Что всякого б с ума свела.

Вулкан тогда был занят делом,

Он Зевсу молнию ковал.

Перед Венерой встал несмело,

И молоток из рук упал.

Венера сразу отгадала,

Что в добрый час она попала,

Вулкана сразу в губы – чмок.

На шею прыгнула, повисла,

Вся опустилась, словно скисла,

Белки под лоб – и свет помёрк.

Уже Вулкан размяк, как кваша,

Венера – всё себе на ус.

За дело, ну! Берет, знать, наша!

Теперь к нему я подобьюсь:

«Вулканчик милый, терпеливый!

Ты друг мой верный, справедливый!

Ты очень любишь ли меня?» —

«Люблю, люблю, клянусь клещами,

Кувалдой, молотом, мехами,

Всё рад исполнить для тебя».

И вот Вулкан прилип к Киприде,

Как будто к челобитцу дьяк,

На роже показав обиду,

К ней он мостился сяк и так.

Венера начала канючить,

Бродягою Энеем мучить,

Вулкан чтобы ему помог:

Энею сделал бы доспехи

Из стали, меди, без огрехов, —

Чтобы никто пробить не смог.

«Тебе? Ах, ты моя отрада!

Вулкан, запыхавшись, сказал, —

Скую доспехи – то, что надо,

Таких никто и видал;

Палаш, шишак, панцирь, а щит

Весь будет золотом покрыт,

Как лучший тульский самовар.

Насечка с чернью, с образками,

С медальками и со словами, —

Таков Вулкан сварганит дар».

А что ж, не так теперь бывает

Промежду женщин и у нас?

Когда чего просить желает,

То подгадает день и час

И так подкатится к мужчине,

Как он и не мечтал доныне:

Целует, гладит, щекотит;

Суставы все ему разгладит,

Мозгами шевелить заставит;

Чего мужик не натворит!

Венера, в облако завившись,

Махнула в Пафос отдыхать,

В светёлке ото всех закрывшись,

Себя там стала изучать.

Красу помятую ровняла,

Волосья в кудри завивала,

Ну пятна водами мочить!

Венера – истинная мама,

За сына в ад готова прямо,

Хоть в кузнице с Вулканом жить.

Вулкан до кузницы доходит,

Своих сзывает кузнецов,

Свинец, железо, медь находит,

Кричит, чтоб горн стоял готов.

Мехи огромные вздувают,

Огонь немалый разжигают, —

Пошёл стук – треск от молотков.

Вулкан потеет, даже злится,

Всех хает, бьёт, орёт, ярится

И понукает мастеров.

Вскарабкалось на небо солнце,

Уже утра седьмой час был;

Уж съел закусочку до донца,

Кто водки славно накатил.

Уже онагры закричали,

Вороны, воробьи летали,

Приказчики по лавкам шли.

Каталы деньги собирали,

А шлюхи щеки подправляли,

Секретаришки в суд брели.

А наши с хмеля просыпались:

Казался мерзким целый мир.

Стонали, харкали, сморкались, – Не в радость был вчерашний пир.

На ноги еле – еле встали

И льдом гляделки протирали,

Чтоб освежиться на часок.

Потом опять взялись за водку,

Созвали весь народ на сходку —

Решать, как двинуться в поход.

Сколько – то сотен отсчитали

Живых аркадских пареньков

И в ратники их назначали;

Им дали в сотники панков.

Хоругвь нашли, само собою,

Бунчук роскошный с булавою,

Мушкетов, копий, палашей.

На месяц сала с сухарями,

Бочонок с новыми рублями,

Муки, пшена, колбас, коржей.

Эвандр Палланта подозвал,

Такую речь ему сказал:

«Я рать Энею в помощь дал,

Тебя начальником назвал.

До коих пор будешь играться,

За девками везде гоняться,

Красть голубей в сараях всех?

Отважный муж грешит и в школе,

Иди – ка, послужи ты в поле;

Ленивый сын – отцовский грех.

Иди и угождай Энею,

Он дока в ратном ремесле;

Умом и храбростью своею

В опричном явишься числе.

А вы, аркадцы – вы не трусы,

Давайте всем и в нос, и в усы,

Паллант мой ваш есть атаман.

За него бейтесь, умирайте,

Энеевых врагов карайте,

Эней мой сват, а ваш гетьман.

А вас, Анхизович, покорно

Прошу за парнем наблюдать;

Оно хоть молодо, бесспорно,

Умеет по слогам читать,

Да глуп и молод, дурачина,

В бою полезет без причины

Однажды на рожон, чудак,

Тогда не буду жить чрез силу,

Живьём полезу я в могилу,

И сгину, как в безводье рак.

Берите рать, идите с богом,

За вами Зевса клика вся».

Все угостились у порога,

Эвандр добавил словеса:

«Зайди к лидийцам по дороге,

Те не откажут вам в подмоге,

Пойдут на Турна воевать.

Мезентий их теснит, сжимает,

Налоги снять не позволяет,

Они готовы бунт поднять».

Пошли, хоругви развернули,

И слёзы молодежь лила;

Кто был женат, те жён вернули,

Или краля у кого была.

Тогда нас больше донимает,

Когда судьбина отнимает,

То, что у нас милее есть.

За милую терпеть готовы

Потери, раны и оковы,

Одно дороже милой – честь!

Итак, питейным подкрепившись,

Утерли слёзы все с очей,

Пошли, марш грустно затрубивши,

Перёд же вёл сам князь Эней.

Войска шагали кое – как,

В овраге стали на бивак,

Эней порядок учредил.

Паллант по армии дежурил,

Трудился, глаза не зажмурив;

Эней – тот по лесу бродил…

Как в полночь самую глухую

Эней собрался подремать, —

Увидел тучу золотую,

На ней его сидела мать.

Нежна Венера и прекрасна,

Курноса и глазами ясна,

И вся, как с кровью молоко,

Округ ароматы источала,

Оружье дивное держала, —

Явилась так перед сынком.

Сказала: « Взгляни на эти латы,

На всё, что наковал Вулкан;

Сумеешь с ними совладать ты,

То струсят Турн, Бова, Полкан.

Что к латам этим прикоснётся,

Сломается или погнётся,

Их даже пуля не берёт;

Давай, крепись – коли, рубись,

На Зевса ласку положись,

Никто тебе нос не утрёт».

Сказала, аромат пустила:

Фиалки, мяту и амбре,

На туче в пафос покатила.

Эней оружие берёт,

Его глазами пожирает,

На тело панцирь одевает,

Палаш на пояс привязал;

Насилу щит поднял чудесный,

Не лёгок был презент небесный;

Эней работу изучал.

На том щите, посередине,

Под чернь, с насечкой золотой,

Сдыхала муха в паутине,

Паук толкал её ногой.

Илья поодаль красовался,

Он с Соловьём в лесу сражался,

К нему тихонько кралася змея —

Крылатая, с тремя главами;

Ну, сказки знаете вы сами,

Их не выдумываю я.

Вокруг щита и на заломах

Всё богатырские дела

Были рисованы в персонах

Искусно, живо, без числа.

И Святогор, Иван Царевич,

Никитич, Бова – Королевич,

Услужливый Кузьма – Демьян,

Кощей с прескверною ягою,

И дурень с торбою пустою,

И славный рыцарь Марципан.

Так князь Эней наш снаряжался,

Чтоб дружбу Турну доказать;

Напасть он на врага собрался,

Внезапно копоти им дать.

Юнона злющая не дремлет,

Она стенаньям Турна внемлет,

Опять Ириду враз нашла:

Велела Турна раздраконить

И бой с троянцами ускорить,

Чтоб их искоренил дотла.

Ирида вмиг на твердь скатилась,

И к Турну в полночь шасть в шатёр;

К нему не вовремя явилась —

Он мёд хлестал, что в доме спёр.

Он от любви был в страшном горе,

Топил печаль в питейном море,

Так в армии тогда велось:

Влюбился или проигрался,

Тут пунша хлысть – судьба, поправься!

Веселье в душу полилось!

«Ты что? – Ирида щебетала, —

Сидишь без дела и клюёшь?

Лень на тебя опять напала?

Аль всё троянцам отдаёшь?

Коту, я вижу, не до мышки;

Ослаб ты, парень, до одышки,

Кто думал, что наш Турн слабак?

Тебе и не с Энеем биться

И не с Лавинией любиться, —

Тебе, чудак, гонять собак.

Кто воином себя считает,

Тот ведь без просыпу не пьёт,

А мыслит, ищет, изучает, —

Тот неприятеля побьёт.

Ну, всё! Быстрее выхмеляйся,

С союзными соединяйся,

Сам на троянцев напади.

Эней в чужих державах рыщет,

Он добровольцев, видно, ищет.

Не оплошай теперь, гляди!

Сказала, столик повалила,

И всё к чертям почти пошло:

Бутылки, рюмочки побила,

Пропало всё, как не было!

Турн как собака разъярился,

Он злился, лаялся, бесился,

Троянской крови возжелал.

Все страсти в голове столкнулись,

Любовь и ненависть проснулись:

«На штурм! На штурм!» – своим кричал.

Собрал и конных, и пехотных,

И всех на битву подбивал;

Сорвиголов своих отборных

Под крепостью орать послал.

Свёл воедино две бригады

И сам под грохот канонады

На штурм их не ведёт, а мчит;

Мезап, Галес в другом отряде

Пошли от берега к ограде,

Побить троянцев всяк спешит.

Троянцы в крепости запёрлись,

Возврата чаяли Энея.

Они с несчастием обтёрлись,

Беду встречали, не робея.

Определив врагов напоры,

На башнях ставили запоры,

Залезли в форт, но не уснули,

Околицы обзор держали,

Наружу нос не выставляли,

Шептались, трубочки тянули.

Они постановили хором,

Что если Турн на них попрёт,

Сидеть спокойно за забором, —

Пускай Турн штурмом вал берёт.

Троянцы так и поступили:

На вал колоды накатили,

И всякий приправляли вар:

Там масло, дёготь кипятили,

Смолу и олово топили,

Коль кто полезет, лить на тварь.

Турн сразу к валу подкатился,

Везде на лошади скакал,

Как с перепою, взбеленился,

И как ошпаренный, орал:

«Сюда, трусливые троянцы,

На бой, паршивые поганцы!

Кротом зарылись в землю, да?

Где ваш Эней – угодник девок?

Пусть отзовётся напоследок,

Пускай пожалует сюда!»

Все разгильдяи в свите Турна

Кричали, хаяли троян,

О Трое отзывались дурно,

Считали их скверней цыган.

Пускали тучами в них стрелы,

Иные были очень смелы,

Что пересечь пытались ров.

Троянцы уши затыкали,

Внимания не обращали,

Но драться всякий был готов.

Турн злобно скрежетал зубами,

Что в крепости все ни гу-гу.

А крепость не разрушишь лбами,

С надсады хоть согнись в дугу.

Злость, бают, сатане сестрица,

Хоть, может, это небылица,

А я скажу, что, может, так;

От злобы эдак Турн лютует,

Как будто чёрт ему диктует,

Как будто бес пришёл в кабак.

От злости Турн осатаневший

Велел костры вокруг разжечь.

И, войско к берегу приведши,

Решил троянский форт поджечь.

Все принялися за работу,

(на злое есть у всех охота),

Огни помчались по воде.

Кто факел нёс, кто жёг бересту, —

Кто с головнёю – мчались к месту:

Быть кораблям в большой беде!

Зарозовело, задымилось,

И пламя синее взвилось,

От дыма солнце закоптилось,

Дымище к небу поднялось;

Тут Олимпийцы расчихались,

На Турна враз заобижались,

А на богинь напала дурь;

Дым ел глаза, налились слёзы,

Они скакали, словно козы,

А Зевс был сам как смолокур.

Венеру за душу щипало,

Что с флотом поступили так;

От боли сердце замирало,

Что сядет сын на мель, как рак.

В слезах, в обиде впала в транс;

Богиня села в дилижанс, —

На облучке был Купидон-

Кобыла их везёт, хромает,

В край, где Цибелла проживает,

Чтобы яге отдать поклон.

Цибелла – знают во всех школах, —

Та матерью была богов;

Была с младенчества не промах.

Когда ж осталась без зубов,

То только на печи сидела,

Да кашки с мёдом мирно ела

И не мешалася в дела;

Зевес ей отдавал почтенье,

Слал бабке брагу и печенье

С Юноны щедрого стола.

Венера часто докучала

Зевесу всякой ерундой;

За то в немилость и попала, —

Зевс безразличен к ней одной.

Пришла Цибеллу умолять

И стала страстно обещать

Купить ей сбитня на алтын-

Чтоб только Зевса умолила,

Вступиться за троян просила,

Чтоб флота не лишился сын.

Цибелла к лакомствам охоча,

За сбитень рада хоть на всё;

Да и болтлива, между прочим:

Что где услышит – разнесёт.

С трудом её стащили с печи,

Взял Купидон её на плечи

И к Зевсу во дворец понёс.

Зевес, узрев свою мамашу,

По скатерти размазал кашу,

Нахмурил брови, сморщил нос.

Сперва Цибелла застонала,

А после громко кашлять стала,

Потом в подол себе сморкалась,

Всё дух перевести пыталась;

«Сатурнович, прошу – окстись,

За матушку свою вступись, —

Она мытарила сынка —

Бессмертных смертные ругают,

И то добро – не бьют, но хают;

Не гонят из дому пока!»

Мою ты знаешь гору Иду

И лес, где с капищем алтарь;

За них и чинят мне обиду,

Какой не терпит и свинарь!

На сруб я продала Энею —

В своих владениях я смею, —

Дубов и сосен – строить флот.

Твои уста судьбе велели,

Чтоб брусья Иды уцелели

Нетленными из рода в род.

Взгляни теперь на Тибра воды,

Смотри, как корабли горят!

А жгут их Турновы уроды,

Тебя и всех нас кобенят.

Спусти им – натворят такое,

И власть твою себе присвоят,

И всем устроят нам раздрай.

Разграбят лес, разроют Иду,

Меня раздавят будто гниду,

Тебя прогонят, так и знай!»

«Не беспокойтесь так, мамаша! —

Зевес с досадою сказал.-

Всех проучу за горе ваше,

Анафема – чтоб Турн пропал!»

Взглянул, моргнул, махнул рукою

Над Тибром, чудною рекою,

Вразбег все корабли пошли;

Как утки в воду поныряли,

Сиренами из лодий стали,

Петь песни дружно завели.

Рутульцев войско и альянса

Дрожали от таких чудес;

Перепугались все до транса,

Мозак дал дёру и Галес.

Рванули прочь и рутуляне,

Как от дождя в шатёр цыгане,

Лишь только Турн один отстал,

Чтоб беглецов своих настигнуть,

На подвиг ратный их подвигнуть, —

Он нос повсюду свой совал.

«Ребята! Убегать не смейте!

Ведь это божий знак для нас;

Отбросьте страх и не робейте,

Энею дружно скажем: П а с.

Чего огнем мы не спалили,

То боги в море потопили,

Теперь троянцы в западне.

Живьём мФ в землю их затопчем,

На этом свете разом кончим,

Се божья воля! Верьте мне!»

Огромные у страха очи,

Вся рать неслась, быстрей кто мог.

Вертать обратно неохочи,

Бежали все, не чуя ног.

Оставшись, Турн один крутился,

Ждать боя дальше не решился,

Стегнул буланого хлыстом,

Шапчонку на глаза надвинул,

Во все лопатки в лагерь двинул,

Конёк аж завертел хвостом.

Троянцы из-за стен глазели,

Как Турн с войсками тягу дал;

На дива на море смотрели,

Всяк их к добру растолковал.

Но Турну всё ж не доверяли,

Приём троянцы этот знали:

В войне с врагами не плошай,

Коль он бежит, не надо гнаться,

И трусости остерегаться,

Прошляпишь раз – тогда прощай!

Двойные к ночи караулы

Поставили на башнях в ряд.

Иллюминацию тянули,

Чтоб осветить и вал, и град.

В обозе Турна тихо стало,

И только что-то там сверкало

При свете бледных фонарей.

Враги троянские дремали,

От трусов вылазки не ждали, —

Оставим спать богатырей.

У главной башни в карауле

Стояли Низ и Эвриал.

Хоть и устали – не уснули,

Из них артикул каждый знал.

Хотя и были не трояне,

А вроде даже басурмане,

Но в службе – точно, казаки.

Не сладив с долею своею,

Завербовалися к Энею;

А были оба земляки.

«А что, как выкравшись помалу,

В рутульский да забраться стан? —

Шепнул Низ в ухо Эвриалу, —

Вот каши наварили б там!

Там спят, наверно, с перепою.

Не дёрнет ни один ногою,

Хоть всем всади в горлянки нож.

Я думаю туда пробраться

И за Энея расквитаться,

И за свои невзгоды тож».

«Один? Ты что? Меня оставишь? —

Спросил у Низа Эвриал.-

Нет, ты сперва меня удавишь!

Чтоб я от земляка отстал?

Тебя я не оставлю сроду,

С тобою рад в огонь и в воду,

На сто смертей пойду с тобой.

Отец мой был сердюк опричный,

Сказал (а не был он двуличный):

Умри на поле, как герой».

«Ты не спеши, подумай прежде-

Низ земляку в упрёк сказал, —

Немного выжить есть надежды,

Ты ум в горячке потерял.

Мать дома у тебя старушка,

Ей молока подать бы кружку,

Твой долг – заботиться о ней.

Одна, оставшись без приюта,

Погибнуть может смертью лютой,

Скитаясь меж чужих людей!

Вот я – ты знаешь, – одинокий,

Расту, как при тропе горох.

Мой дом – безмерный мир широкий,

Эней отец, а мама – бог.

Иду хоть за чужих отчизну,

Не жалко будет, если сгину,

Но память в людях заслужу.

Тебя родные к жизни тянут,

Убьют тебя – они в гроб лягут,

Живи для них, тебя прошу».

«Разумно, Низ, ты рассуждаешь, —

А о повинности молчишь,

Которую отменно знаешь,

Мне о другом совсем твердишь:

Где общее добро в упадке,

Забудь отца, забудь о мамке,

Спеши повинность исправлять:

Коль мы Энею присягали,

Ему на службу жизнь отдали,

Не остановит нас и мать».

«Согласен» – Низ сказал, обнявшись

Со Эвриалом – земляком.

И вот они, за руки взявшись,

К начальству двинулись тайком.

Иул сидел там с воеводой-

Они искали к бою броду,

Как в трудной битве поступать.

Как тут вошли, с поста сменившись,

Не евши, лишь слегка умывшись,

Ребята. Низ решил сказать:

«Был на посту я с Эвриалом,

Смотрел, чем занят супостат.

Они теперь все спят повалом,

Уже огни их не горят.

Дорогу знаю я укромную,

В пору ночную, сонно – тёмную

Прокрасться можно во вражий стан.

И доложить князю Энею,

Как Турн всей силою своею

На нас полезет, как шайтан.

Коли согласны вы – велите

Нам с другом счастья попытать,

Пойдем – покуда солнце выйдет,

Отчёт готовы будем дать».

«Что за отвага в смуты время!

Знать, не пропало наше племя?» —

Троянский весь воскликнул стан.

Отважных все пообнимали,

И славили, и целовали,

И поднесли горилки жбан.

Иул, Энея как наследник,

Речь им похвальную сказал,

Палаш по имени «Победник»

Низу на пояс привязал.

Для милого же Эвриала

Не пожалел даже кинжала,

Что папа у Дидоны скрал.

И посулил за их услугу

Земли, овец и дать по плугу,

В чиновные взять обещал.

Был Эвриал юнец невинный,

Годами даже очень мал.

Где усу быть – пух лебединый

Слегка лишь кожу пробивал;

Но был отважный и упрямый,

Силач, не по годам жилявый,

Но пред Иулом слезу пустил.

Ведь с матерью – то он расстался,

На смерть пошёл – и не прощался,

Себя судьбе он покорил.

«Иул Энеевич, не дайте

Мамаше умереть в нужде.

Ей будьте сыном, помогайте

И заступитесь при вражде

От бед, напраслины, упадка, —

У вас есть тоже, видно, мамка,

То должен быть на сердце жаль;

Я вам старушку поручаю,

За вас охотно умираю», —

Так молвил славный Эвриал.

«Не бойся, Эвриал – надёжа, —

Иул ему ответ даёт.-

Ты служишь жизнью нам, как можешь,

На смерть за нас несешь живот.

Твоим быть братом не стыжусь

И маму защитить клянусь,

К тебе доверье заслужу;

Паёк, одежду и квартиру,

Пшена, яиц, муки и сыру

Давать до смерти прикажу».

Итак, отважные ребята

Отправились в рутульский стан.

Как раз и месяц лик свой спрятал,

Поля покрыл густой туман.

Случилось всё глубокой ночью,

Враги храпели что есть мочи,

Сивуха сна им поддала;

Раздевшись, славно отдыхали,

В беспечности не ожидали

Ни от кого какого зла.

И часовые на мушкетах

Уклавшись, спали на заказ,

Храпели пьяные в пикетах, —

Тут и настиг их смертный час!

Передовую срезав стражу,

Пошли варить поглубже кашу;

Низ тут товарищу сказал:

«Приляг к земле плотнее ухом,

А я задам рутульцам духу;

Смотри, чтоб кто нас не застал».

Сказав так, первому Роменту

Головку буйную стесал.

Не дал черкнуть и тестамента,

К чертям навек его послал.

Он по рукам мог ворожить,

Кому – знал – сколько веку жить,

Свой век не ведал спозаранок.

Другим – то часто мы пророчим,

Знахарством головы морочим,

К себе пускаем лишь цыганок.

Опосля Ремовых всех воев

По одному он подушил:

И лизоблюдов, ложкомоев

В прах, вдребезги перемозжил.

Нащупав самого уж Рема,

Прижал, будто Фому Ерёма,

Глаза из крови дали течь;

Вцепился в бороду обхватом,

И злому Трои супостату

Снёс голову с поганских плеч.

Вблизи там был шатёр Серрана,

Низ на него и наскочил;

Тот только вылез из кафтана

И с девкою в постели был.

Низ саблею махнул покруче, —

Зад с головой смешались в кучу.

Тут из Серрана вышел краб:

Ведь голова меж ног вплелась,

Часть зада кверху поднялась,

Фигурно помер, из-за баб!

И Эвриал как Низ возился,

Он не без дела простоял:

Он тоже сонных накосился,

Врагов на тот свет отправлял.

Колол и резал без разбора,

И раз никто не лез со спором,

То рыскал, как в кошаре волк;

И командиров всевозможных,

Простых и главных, и вельможных,

Кто ни попался, тех и толк.

Попался Ретус Эвриалу, —

Тот не совсем ещё уснул, —

Приехавши от Турна с бала,

Он дома паленки глотнул,

Уже неспешно раздевался,

Как Эвриал к нему подкрался,

И прямо в рот кинжал воткнул.

И проколол, будто букашку,

Как баба ручкой гладит ляжку, —

Тут Ретус душу изрыгнул.

Наш Эвриал, гонимый страстью,

Забыл, что на часок зашёл,

В шатёр Мезапа начал рваться,

Там, может, смерть себе б нашёл;

Да встретил Низа, тоже в гневе,

Который лишь в удачу верил,

Тот Эвриала обошёл:

«Я кровь врагов всю ночь пускаю,

И, не стесняясь, убегаю», —

Тебя лишь ожидаю, мол.

Так наши славные вояки

Без шума проливали кровь,

И сами были, словно раки, —

За честь и к князю за любовь.

Любовь к отчизне где горит,

Там вражий дух не устоит,

Там грудь сильней ядра, картечи,

Там жизнь – алтын, а смерть как грош,

Там рыцарь на тебя похож,

И там казак, как чёрт, беспечен.

Так низ старались с Эвриалом,

Рутульцам натворив беды,

Земля покрылась крови валом,

Чтоб смыть, не хватит всей воды.

Тут наши по крови бродили,

Как будто коз на торг водили

И вырывались на простор,

Чтоб поскорей спешить к Энею,

Похвастать храбростью своею

И Турна описать позор.

Уже из лагеря счастливо

Убрались наши смельчаки;

Стучало сердце не трусливо,

Но подустали пареньки.

Из тучи месяц показался,

А от земли туман поднялся,

Всё предвещало добрый путь.

Как вдругВольсент – шасть из долины,

С полком латынской же дружины.

Беда! Как нашим увильнуть?

Пришлось давать им лесом тягу

Быстрее гончих и хортов;

Спасались парни на отвагу

От супостатов и врагов.

Так пара голубков невинных

Летят спастись в лесах обширных

От злого ястреба когтей;

Но зло, назначено судьбою,

Везде стремится за тобою, —

Не убежишь за сто морей.

Латинцы до лесу следили

За парой наших удальцов

И их постами окружили,

Чтоб ни один бы не ушёл;

Часть их, рассыпавшись, поймала

Измученного Эвриала.

Когда Низ на сосну взобрался,

Тут Эвриал врагам достался,

Как меж волков овца попала.

Низ глядь – и видит Эвриала,

Как тешатся над ним враги.

Печаль ему на сердце пала,

Он крикнул Зевсу: «Помоги!»

Копьё из чащи направляет

В латинцев прямо направляет, —

Сульмону сердце им пробил.

Как сноп на землю повалился,

Не смог и охнуть – искривился;

В последний раз Сульмон завыл.

Вслед за копьём стрелу пускает

И прямо Тогу – да в висок!

Душа из тела вылетает —

И труп свалился на песок.

Волсент утратил воев пару,

Клянёт невидимую кару.

Встал, в ярости быком ревя:

«За кровь Сулменову и Тага

Умрешь, проклятый упыряга,

За ними вслед пошлю тебя!»

Не описать волненье сечи!

Но те года уже далече;

Турн прыгнул в Тибр и убежал;

Эней в победе не уверен,

Ход его жизни не измерен, —

Вот новый день мытарств настал.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Зевс хмурыми повёл бровями, —

Олимп затрясся, хлынул дождь,

Мигнула молния с громами,

Все олимпийцы впали в дрожь.

Боги, богини, полубоги,

Полуодеты, босоноги,

Бегут к Зевесу, мал и стар.

Юпитер, гневом распалённый,

Влетел к ним, словно заведённый,

И рявкнул, как на гончих псарь:

«Вы долго будете беситься

И стыд Олимпу, мне творить?

Между собою денно грызться

И смертных смертными травить?

Поступки ваши всё не божьи;

Вы на сутяжников похожи

И рады мордовать людей;

Я с неба всех вас постолкаю

И до того вас затерзаю,

Что будете вы пасть свиней.

А вам, с Олимпа зубоскалки,

Моргухи, сводни и фиглярки —

Берёзовой вам дам припарки,

Что не помогут даже мамки;

Ух, как же вы на смертных падки-

Как пьяница льнёт к винной кадке!

Все беды на земле от вас.

Из-за всех своден пустозвона

Не удостоюсь я поклона;

Я окуну вас в кислый квас.

Или отдам вас на работу,

Запру в смирительных домах.

Там выгонят из вас охоту

Содомить на земле в людях.

Да кару я похлеще знаю,

Вот как богинь я покараю:

Отправлю к казакам на Сечь!

Там козни баб не уважают,

А шлюшек на табак меняют,

Там трезвым спать немочно лечь.

Не вы народ мой сотворили, —

Не создадите и червя!

Зачем людей растормошили?

Дела людей – стезя моя!

Клянусь своею бородою,

И Гебы стройною спиною,

Что тех богов лишу чинов,

Кто ноныча в войну вплетётся!

Пускай с Энеем Турн грызётся;

А драки их не для богов!»

Венера в бой пошла умело, —

Она с военными жила.

Сырое мясо с ними ела

И по трактирам пунш пила.

Нередко на соломе спала,

В шинели серой щеголяла,

В походах на возах тряслась;

Манжеты ротного стирала,

Под утро водкой торговала,

Ночами мёрзла, днём пеклась.

Венера по-драгунски – смело

К Зевесу на приём идёт,

И с ходу объясняет дело

И глаз с Зевеса не сведёт:

«О папа, сильный, величавый!

Ты всякий промысел зришь лукавый,

Тебя никто не проведёт.

Ты землю оком озираешь,

Другим за нами наблюдаешь,

Следишь, кто как себя ведёт.

Ты знаешь, почему троянцев

Злым грекам разрешил побить;

Энея горсточку засранцев

Судьбе позволил потопить;

Ты знаешь лучше всех причину,

Зачем Эней поплыл к Латыну,

Около Тибра станом встал.

Ты словом что определяешь,

Того вовек не отменяешь;

То как же Турн сюда попал?

Неужто Турна племя свято,

Что он не празднует тебя?

Фригийцев имя не проклято,

Чтоб каждый хаял, теребя;

Твои законы б исполнялись,

Коли б с Олимпа не мешались

И не травили бы людей.

Тебя совсем не уважают,

Нарочно Турну помогают, —

Ведь, вишь, Венеры сын Эней.

Троянцев бедных и Энея

Кто не хотел, тот и пужал;

Терпели хуже Прометея,

Что в трубку уголёк украл.

Нептун с Эолом мзду хапнули,

С ветрами в море так надули, —

Поджилки до сих пор дрожат.

Другие боги… Что тут молвишь?

Ты их делишки лучше помнишь,

Готов Энея всяк сожрать.

О Зевс! О мой папаня родный!

Услышь плач дочери своей;

Спаси народ фригийский кровный,

Он дело есть руки твоей.

Кого – то хочешь покарать?

Карай меня! Карай – я мать!

Стерплю я всё ради детей!

Услышь Венеру многогрешную,

Скажи мне речь твою утешную,

Чтоб жил Иул, чтоб жил Эней!»

Турн обсушился после бани,

Пил от простуды самогон,

Уехал от шатра заранее,

Глядел на крепость волком он;

Трубят в рога! Тревога снова!

Кричат, бегут, спешат из лога,

Опять покой уходит прочь!

Троянцы очень славно бились,

Рутульцы силе их дивились,

Насилу развела их ночь.

Эней же ночью приближался

К деревне той, где Турн залёг.

С Паллантом в лодке угощался,

Поил свой штаб, кормил как мог.

В рассказах чванился делами,

Как храбрым был с людьми, с богами,

Как без разбора всех лупил,

Паллант и сам был болтунишка,

Язык его – как в детстве книжка,

Энею он не уступил.

А ну-ка, старая девица,

Седая Муза, угомонись!

Прочхайся, без зубов девица,

Ко мне поближе наклонись!

Скажи, что было за дело,

Что у Энея засвербело

Супротив Турна воевать.

Ты, Муза, говорят – кручёна,

В какой-то бурсе научёна,

Должна всех поимённо знать.

Читайте, что она бормочет:

Что так с Энеем плыл Массик,

Лентяй, мол, вкалывать не хочет,

Но толст он и силён, как бык.

В сторонке плыл каяк Астура,

В пивной он боровом служил;

Была на нём свиная шкура, —

Её он будто плащ носил.

За ним Азиллас плыл на барке,

Он шурин был одной шинкарке,

Недавно пёс ему был брат.

Да что! Фортуна, знать, слепая,

Дала дворянство шалопаю, —

Таких я видел многократ.

А вот на ялике легоньком,

На раззолоченном во прах,

Сидит в настрое беззаботном

С турецким чубуком в зубах-

Цикарис, плутократ картёжный,

Фигляр, обманщик, плут безбожный,

С собою всех пройдох ведёт,

Ежель с Турном не совладают,

То в карты глупых обыграют,

Турн сразу к нищим попадёт.

А в шляпе кто сидит, в кирее,

Да с книгой толстою в руках?

И всем, знать, правит ахинею

И спорит о своих правах?

Ба! Он из Глухова, юрист,

По чину – так канцелярист,

Их благородье Купавон.

Чтоб до капрала дослужиться

И на войне чтоб поживиться,

Вступил в Энея легион.

А тот, беззубый, говорливый,

Сухой и хилый, как скелет;

И лысый, и болтун сварливый?

Еврейский выхрестень Авлет.

Недавно на другой женился,

В своих расчётах не ошибся,

В огонь из полымя попал.

Чтоб от старухи отвязаться,

Пришлось в рейтары записаться,

И он шпионом на год стал.

Ещё там есть до полдесятка,

Но мелочь всё и шушера,

В таких не будет недостатка,

Давно им под топор пора.

А сколько всех? Того не знаю,

Хоть лира я – не отгадаю,

По пальцам их не различу.

Да что! На счётах не училась,

И над Магницким не трудилась,

Я то, что было, лепечу.

Уж месяц над землёй поднялся,

Медведица на небесах,

Спать кое-кто уже подался,

А кто и прямо лёг в штанах;

Ины портянки полоскали,

Другие просто так болтали,

А кто толкался у печей.

Начальство, выпив, разбрелось,

За трубки воинство взялось,

Как прежде, в множестве ночей.

Эней один не раздевался,

Эней один из всех не спал;

Он думал, мыслил, умудрялся

(Он ведь за всё и отвечал),

Как Турна – недруга побить,

царя Латына усмирить

И успокоить свой народ.

И, с этой мыслию шагая,

В уме незнамо где витая,

Под носом видит хоровод.

Ни рыбы были то, ни раки,

А словно бы кружок девчат;

Они вертелись, как собаки,

И громко как ослы кричат.

Эней вздохнул и отступает,

И «Да воскреснет» вслух читает,

Чем ни на йоту не помог;

Те чудища, смеясь и воя,

С ужимками и мордобоем;

Эней аж на помост прилёг.

И тут одна из них скакнула,

Словно блоха иль вошь какая,

Да к уху самому прильнула,

Как будто гадина плохая:

«Не узнаёшь ты нас, Эней, а?

Да мы с персоною твоею

Троянский весь возили род.

Мы Идской горочки росточки:

Мы липы, сосонки, дубочки,

Из нас построен целый флот.

К нам, было, Турн раз докопался

И все кораблики спалил.

Да Зевс, спасибочки, вмешался

И нас в утопших превратил.

Злой рок саван на нас накинул,

Ребёнок твой едва не сгинул,

Не отдал душу небесам.

Спеши спасать свой милый город,

Смолы залить врагам за ворот,

Один – поверь моим словам».

Вот так сказав, за нос щипнула;

Эней немножечко воспрял;

Видение хвостом махнуло,

И флот как будто чёрт слизал.

Утопшие челны толкали

И лучшим курсом направляли,

И солнце лишь взошло, вот-вот,

Эней узрел свой стан в осаде;

Орал он в гневе и в досаде,

Что Турн оставит здесь живот.

А сам слегка штаны поддёрнул,

По пояс в воду сиганул; Свою мамашу снова вспомнил,

Богов Олимпских помянул.

За ним Паллант, за тем – вся сволочь

Прыг – прыг с челнов Энею в помощь

И плотно строятся на бой.

«Ну, дружно! – закричал, – натиснем

И уничтожим ненавистных,

Рискнём, ребята, головой!»

Троянцы из-за стен узрели,

Что князь на помощь к ним идёт,

Все бросились, как одурели,

Толпа от ярости ревёт.

Летят и в прах всё обращают,

Как мух, рутульцев убивают;

Турн встал как бык возле ворот.

Всё ярым оком озирает,

Энея с войском узревает,

Своим бойцам, озлясь, орёт:

«Ребята, бейтесь, не виляйте,

Настал нелёгкий битвы час!

Семью, родителей спасайте,

Спасайте всё, что тешит вас!

Не отдавать ни пяди даром,

Мы кости их запашем ралом,

Либо… Но мы храбрее их!

Олимп от нас не отступился,

Вперёд! Эней чего-то там смутился,

Не жалуйте боков чужих!»

Заметил Турн бардак на флоте,

Туда все силы волокёт,

И скачет, словно чёрт в болоте

И о поживе речь ведёт.

Построив всех рутульцев в лаву,

Отборных молодцев на славу,

Пустился на союзных вскачь.

Кричит – ведёт с собой – и рубит,

Он так дерётся, будто шутит:

Ведь был увёртлив и силач.

Эней был хват, никак не промах,

На войнах рос, на них старел;

Был проходимец, но не олух —

Собаку в передрягах съел.

Ребёнок дует и на воду,

Эней немало видел сроду,

Встречал подобных дураков.

Он Турна косо озирает

И на рутульцев наступает,

И рёбра посчитать готов.

Фарону первому погладил

Он темя острым кладенцом,

И нежно так ему приладил, —

Запахло бедному концом.

Потом Лихаса в грудь он тиснул:

Свалился тот, тихонько пискнув;

За ним – без головы Кисей.

Как куль с мукою повалился.

Тут Фарс под руку очутился-

Расплющил и его Эней.

Эней тут славно колобродил

И всех на диво потрошил;

Он делал из людей уродин

И щедро на смерть всех душил.

Паллант был первый раз на битве,

Кричал кликушей на молитве,

Аркадян к бою подстрекал.

По фронту бегал, волновался,

Вертелся, прыгал, уклонялся

И жеребцом врагов лягал.

Тут Даг, рутулец прелукавый,

Узнал, что в поле новичок,

Хотел попробовать для славы

Палланту отпустить тычок.

Но наш аркадец уклонился, – Рутулец с жизнью распростился;

В аркадцах закипела кровь!

Одни других опережают,

Врагов, как прутья, гнут, ломают,

Безмерна подданных любовь.

Поллант Эвандрович наскоком

Как раз на Гибсона насел.

Махнул в висок под правым оком, —

Тут Гибсон и на землю сел.

За ним такая точно кара

Постигла удалого Лара.

Вот Рутий мчится – ну, дела!

Сего Паллант стащил за ногу,

Ударил, как пузырь, об дрогу,

И кровь из тела потекла.

Вот! Вот! Ярится, бесом дышит!

Агамемнонянин Галес,

И быстрым бегом всё колышет,

Как будь он в гневе сам Зевес;

Вокруг себя всё побивает,

Фарес, с ним встретясь, погибает,

Души лишился Демоток,

Ладона смял, как сука кошку,

Кричит: « Палланта, словно каши ложку,

Я схаваю в один глоток».

Паллант дебёлый был мужчина:

Упёрся, стал как твёрдый дуб,

И ждёт, какая там скотина

Ему намять желает чуб.

Дождался – и с плеча крутого

Галесу тумака такого

Влепил, что тот на уши встал.

Паллант, его поволочивши,

Потом на горло наступивши,

Всего ногами истоптал.

За сим, пихнув Авента сзади,

Поставил раком напоказ;

Тут своего понюхал чаду

Отважный забияка Клавз.

Кто не утёк, дак тем по шее

Давал Паллант рукой своею,

И те, что вместе с ним пришли.

Увидел в этом Турн презренье,

Дают не чай тут и варенье,

И косы на траву нашли.

Наш Турн, как видно, вовсе сбрендил:

Ревёт, как раненый кабан,

Летает на коне – не ездит, —

Что противу него Полкан!

Прямёхонько к Палланту мчится,

Скрипит зубами и ярится,

И жрёт его издалека.

Своею саблей размахался,

В седле под буркой распластался

И метит в цель наверняка.

Паллант, словно от пса лисица

Вильнул – и молнией мечом

Опоясал по пояснице-

И Тур повис к седлу плечом.

И вмиг, не дав ни оглянуться,

Ни к рати даже повернуться,

Стегнул он Турна через лоб.

Но Тур – о, диво! Не скривился,

Коли бронёю весь обшился,

Был как в стручке надёжном боб.

Вот Турн Палланта подпустил,

Ужасным кистенём махнул,

За кудри русые схватил,

С коня буланого стянул;

Из раны кровь ручьём лилась,

В носу, на шее запеклась,

И череп лопнул пополам.

Как травка скошенная в поле,

Увял Паллант по судеб воле,

Хотя искал, как видим, сам!

Турн злобно сильною пятою

На труп Палланта наступал,

Шнурок с ладанкой золотою

С безжизненного тела снял;

Потом опять на лошадь взвился,

Над мёртвым телом поглумился,

И аркадянам так сказал:

«Аркадцы! Рыцаря возьмите

И в дар Эвандру отнесите,

Раз он Энею близким стал».

Такую осознав утрату,

Аркадцы стали громко выть.

Клялися учинить отплату,

Готовы головы сложить.

На щит Палланта положили,

Калмыцкой буркою укрыли,

Из боя потащили в стан.

О смерти князя все рыдали,

Убийцу Турна проклинали..

Но где троянский наш султан?

Но что за стук, за гомон чую?

Какое буйство вижу я!

Кто землю так трясёт сырую?

Какая сила там бушует, чья?

Как вихри жарко в Гоби дуют,

Как пена на волнах бушует,

А струи вырваться хотят, —

Эней так в диком гневе рвётся,

Отмстить Палланта смерть несётся,

Суставы все его дрожат.

К чертям! Вы, Турна трупоеды,

Вам травку больше не топтать.

Эней воздаст за все им беды,

Что будете за Стиксом чхать.

Эней качался, оглушенный,

Орал, скакал, как оглашенный

И супостата потрошил:

Махнёт мечом – врагов десятки

Лежат, направив к небу пятки;

Так крепко в гневе их крушил!

В горячке налетел на Мага,

Как на цыплёнка ястребок;

Пропал навеки Маг, бедняга,

Ему копьё вонзилось в бок.

Он смерти видимой боялся,

В ногах Энеевых валялся,

Просил живым в неволю взять.

Но тот, копьём насквозь пронзая,

Врага к землице пришивая,

Других пустился настигать.

Тогда же подпитой Юпитер

К жене со скуки приставал,

О плечи бабы морду вытер,

Как шут, то чмокал, то лизал.

Чтоб больше угодить мамзели,

Сказал: «Троянцы, знать, доспели,

От Турна со всех ног летят.

Венера пас перед тобою,

Ты краше много раз собою,

Все под крыло к тебе хотят».

Моё бессмертие взъярилось, —

Твоих роскошных ждёт утех.

Тебе Олимп являет милость-

Среди богинь ты краше всех.

Захочешь – явится всё сразу,

Всё в мире ждёт твово приказу,

За сладкий твой и нежный чмок…»

Сказав, он так прижал Юнону,

Что чуть ли не свалились с трону,

Но только Зевс набил висок.

Юнона – баба со сноровкой,

Не одному утёрла нос;

От деда увернулась ловко-

Ни с чем остался старый пёс.

Сказала: «Свет ты неба ясный!

Олимпский езуит прекрасный!

С медовой речью ты заткнись.

Уже меня давно не любишь,

Когда напьёшься – приголубишь,

Подвинься лучше и уймись.

Чего передо мной лукавишь?

Не девочка я в 20 лет.

Со мной ты только байки травишь,

Чтоб только заморочить свет.

Я, так и быть, тебе отдамся,

Но ты для Турна постарайся,

На свете дай ещё пожить.

Ему с отцом дай повидаться,

И перед смертью попрощаться-

Не стану большего просить».

Сказав, в Юпитера впилась

И обхватила поперёк.

Так откровенно разлеглась,

Что свет у них в глазах помёрк.

Размяк и Зевс, как после пару,

И вылакал вмиг пенной чару,

«Добро» на всё Юноне дал.

И с ним Юнона поиграла,

В конце слегка пощекотала, —

Юпитер даже задремал.

Олимпские во всяку пору

И их всесильный господин

Нагими шлялись для обзору,

И без стыда – все, как один.

Юнона, с неба соскочивши,

И голая до сраму бывши,

Одеться юношей взялась:

На помощь кликнув Асмодея,

Вид придала себе Энея,

И прямо к Турну понеслась.

Тогда сам Турн зело гневился,

Себя увидеть не давал,

Что у троян не поживился,

Энею в лоб не настучал.

Тут призрак в облике Энея,

В одежде бедного Сихея

Явился Турна задирать:

«А ну – ка, рыцарь ты мизерный,

Несчастный, витязь ты презренный,

Поди-ка, буду тебя рвать».

Турн глядь – и зрит перед собою

Вживе вражину своего,

Который, ясно, вышел к бою

И трусом мнит теперь его.

Осатанел весь и затрясся,

В поту холодном искупался,

От гнева громко застонал.

Напёр на призрака – тот дёру,

Башку отсечь ему бы впору!

И Турн за тенью поскакал.

Тот не уйдёт – сей не догонит,

Вот-вот воткнёт в него булат.

Буланого мечом супонит,

Да призрак тоже – чёрт и хват.

«Не удерёшь- кричит, – скотина!

Тебя чеканом я настигну,

Не в куклы вышел я играть:

Тебя я быстро обвенчаю,

Потешу мясом волчью стаю,

Когда начнут твой труп глодать».

Эней же призрачный, промчался

До моря, где стоял байдак,

В пути нигде не задержался,

Не показал, боится как,

Вскочил в него, рядном накрылся,

А Турн как – будто ослепился

И на байдак вослед вскочил,

Чтоб над Энеем поглумиться,

Убить его, кровей напиться,

Тогда б он первый рыцарь был!

Но вмиг байдак зашевелился

И сам отчалил в тот же миг.

А Турн всё бегал и храбрился,

Себя хвалил – вот, мол, настиг.

Тогда Юнона объявилась,

Хотя в кукушку превратилась,

Крылом махнула, и – конец.

Турн, глядь – а он посреди моря,

Едва с ума не съехал с горя, —

Погрёб туда, где жил отец.

Юнона с Турном не шутила,

Эней о том совсем не знал;

Она туману напустила-

Тот вообще невидим стал.

И сам он никого не видел,

Прозрев, кого сумел, обидел-

Рутульцев и других врагов:

Убил Лутяга, Лавза, Орсу,

Парфену, Палму дал по носу,

Убил немало ватажков.

Мезентий, ватажок Тирренский,

Отважно очень поступил:

Он закричал по -бусурменски,

Чтобы Эней свой лик явил:

«Ну, выходи, – кричит, – на поле,

Не надо никого нам боле,

На поединке – ты и я;

А ну!» – и сильно так столкнулись,

Оба едва не навернулись,

Мезентий же упал с коня.

Эней, не милуя спесивых,

В Мелентия всадил палаш,

Дух выскочил в словах глумливых,

Умчался к чёрту на шабаш.

Эней победой утешался,

Со всеми долго угощался,

Олимпским жертву закурил,

До ночи пили и гуляли

И спать все пьяными упали;

Эней был пьян и еле жив.

Уже рассветная зарница

Была на небе как пятак

Или калёная пшеница,

И небо рдело, словно мак.

Эней троянцев в круг сзывает

И с грустным видом объявляет,

Что мертвых надо погребать.

Такое зелье чудотворно

Боль раны сразу уняло,

Стрелы той кончик болетворный

Из тела вынуть помогло.

Эней наш снова ободрился

И водки кубком подкрепился,

Венерину напялил бронь.

Летит опять врагов крушить,

Летит троянцев подбодрить,

Вдохнуть в них храбрости огонь.

За ним фригийцев воеводы Без страха роем пчел летят;

А войско, словно в бурю воды

Ревут, все на пути крушат.

Эней, лежачих не касаясь,

Вослед бегущим не бросаясь,

Желает Турна повстречать.

Хитрит лукавая Ютурна,

Каким бы способом ей Турна

Из-под клинка верней убрать.

На хитрость женщины способны,

Когда вдруг сердце защемит.

И в ремесле таком проворны,

Сам бес их не перехитрит.

Ютурна с облака слетела,

Столкнула брата-машталера,

И стала тройку погонять:

Ведь Турн гонял тогда в повозке,

А конь его торчал в обозе,

Не в силах бегать и стоять.

Ютурна, цугом управляя,

Шаталась с Турном меж полков:

Как от собак лиса виляя,

Спасала Турна от врагов.

То с ним по фронту проезжала,

То вдруг в другой конец скакала,

Но не туда, где был Эней.

Тот видит – хитрость тут, наверно,

И Турна трусость достоверна, —

В погоню бросился быстрей.

Эней подался вслед за Турном,

Стараясь с глаз не отпустить.

Но девка хитрая Ютурна

И тут нашлась, как навредить.

К тому Мессан, подкравшись сбоку,

Коварно, со всего наскоку,

Пустил в Энея кременец.

Но тот, на счастье, уклонился

И камешком не повредился,

Слетел султана лишь конец.

Эней, измену распознавши,

Ужасным гневом воспылал.

Бойцов взбодрил, оплакал павших,

Молитву в небеса послал.

Всю рать свою вперед подвинул

И разом на врагов нахлынул,

Велел всех сечь и потрошить.

Пошли, латынцев истребляя,

В живых лишь слабых оставляя,

Но как же Турна порешить?

Теперь я без стыда признаюсь,

Что битву трудно описать;

И как ни морщусь, ни стараюсь,

Чтоб правильно стихи слагать,

Но вижу, затаив обиду,

Что нарисую панихиду,

Да распишу по именам

Убитых воинов на поле

И сгинувших тут поневоле,

С каприза их князей, бойцам.

На той баталии пропали

Цетаг, Танаис и Толон.

От рук Энея здесь пропали,

Зарезаны: Онит, Сукрон,

Троянцев Гилла и Амика

В ад затолкала Турна пика.

Да где всех поименно знать!

Там все враги перемешались,

Теснились так, что уж кусались,

Куда руками уж махать!

Энея шустренькая мама

Сыночку подсказала так:

Бери, мол, город, штурмом прямо,

Рутульских истреби собак.

Возьми Лавринт рутульский с ходу,

Набей Латыну с Турном морду,

Ведь царь в хоромах ни гу-гу.

Эней же воевод сзывает,

Их явку взглядом отмечает,

И молвит, вставши на бугру:

«Моей вы речи не пугайтесь —

Ведь ею управляет Зевс, —

И мигом с войском отправляйтесь

Брать город, где паршивый пес,

Латын презренный, пьет сивуху,

А мы деремся что есть духу,

Идите, бейте, жгите всех,

Чтоб ратуша, соборны избы

Сгореть прежде других могли бы,

Амату же зашейте в мех».

Сказал, и войско загремело

Как громом, разным оружьём,

Построилось и полетело

К стенам, сметая все огнем.

Смолою стены заливали

И лестницы к ним приставляли,

И тучи выпускали стрел.

Эней, вверх руки подымая,

Латына дерзко проклиная,

Орал: «Латын вина злых дел».

А те, что в городе остались,

Спужались от такой беды.

Их верховоды напугались,

Не знали, убегать куды.

Одни тряслись, а те потели,

Ворота отворить хотели,

Чтоб в город запустить троян.

Ины латына вызывали,

На вал забраться понуждали,

Чтоб сам спасал своих мирян.

Амата, выглянув в оконце,

Узрела в городе пожар.

От дыма, стрел затмилось солнце,

Пронзил Амату сильный жар.

Не углядев рутульцев, Турна,

Кровь загорелася в ней бурно

И будто паралич напал.

И жизнь ей сделалась немилой,

Осточертел ей белый свет.

Кляла Олимпских злою силой,

И видно было из примет,

Что ум последний потеряла:

Одёжу царскую порвала,

И в самый скорбный этот миг

Кушак на шее завязала,

На жердь торчащий зацепляла,

Качнулась – белый свет поник.

Конец Аматы, столь бесславный,

Лавинии ушей достиг.

Вселился дух в нее угарный,

Она взбесилась в тот же миг.

Одежду праздничную смяла,

Из сундука тряпье достала,

Вороной обрядилась вмах.

И в зеркальце порой смотрелась,

Не хохотала, не вертелась —

Кривилась жалобно в слезах.

Такая весточка мелькнула

В народе, в городе, в полках.

Латына сильно пошатнула, —

Едва держался на ногах.

Он чуть с катушек не свалился

И эдак горестно скривился,

Глазами зыркал – ну, чумной!

Аматы смерть всех всполошила,

В тоску-печаль их утопила,

А Турн завыл, как волк степной.

Как Турн маленько оклемался,

Узнал – ремень всему виной,

На окружающих бросался,

Подняв в округе дикий вой.

Бежит. Кричит, сучит руками

И грозными велит словами

Латынцам и рутульцам бой

Прервать с троянскими полками,

А тут противники и сами

Остыли, сникли, встали в строй.

Эней от радости воспрянул-

Ведь Турн выходит драться с ним;

Оскалил зуб, на войско глянул,

Копьем размахивал своим.

Прямой, как древо, величавый,

Бывалый, смелый, тертый, бравый,

Такой, как был Потемкин князь;

Турн на него смотрел уныло,

Враги же за глаза хвалили,

Его любили, не боясь.

Как только выстроились к бою

Вожди, как каждый захотел,

Переглянувшись меж собою,

Зубами всякий заскрипел.

Тут вжик! Их сабли засвистели,

Щелк-щелк! Аж искры полетели:

Один достать другого рад!

Турн первым зацепил Энея,

Что с плеч свалилася керея,

Эней на шаг ступил назад.

И вмиг, опомнившись, с налету

Эней на Турна наскочил,

Отбил к сражению охоту

И саблю в крошки измельчил.

Каким же способом спастись?

Из боя вовсе унестись?

Нельзя без сабли воевать!

И Турн, не мудрствуя лукаво,

Без всяких почестей, без славы,

Позорно бросился бежать.

Бежит наш Турн и восклицает:

Ему никто не даст меча!

Никто беднягу не спасает

От рук Энея-силача!

Но вновь сестрица нарядилась

И лично перед ним явилась,

И в руку сунула палаш.

Клинки на солнце заблестели,

Доспехи глухо загудели,

И духом Турн воспрянул наш.

Зевс не сдержался, отозвался,

Юноне в гневе так сказал:

«Что ж, ум твой квёлым оказался?

Иль хочешь, чтоб тебе я дал

Одной из молний по юбчонке?

Старуха ведь, а не девчонка!

Давно известно всем богам:

Эней в Олимпе будет с нами

Питаться вместе пирогами,

А печь их повелю я вам.

Бессмертного кому убить?

Пусть даже – просто в рожу дать?

Зачем же кровь людскую лить?

За Турна верно так стоять?

Ютурна, словно на проказу,

Видать, по твоему приказу

Палаш рутульцу подала.

До коих пор тебе беситься?

На Трою и троянцев злиться?

Ты вред им сильный нанесла».

Юнона первый раз смирилась,

Без крика с Зевсом речь вела:

«Прости, мой друг! Я оступилась,

Я, видимо, глупа была.

Пускай Эней рутульца гробит,

Пускай Латына с трона гонит

И с родом здесь своим сидит,

Но только чтоб Латына племя

На вечное хранило время

Именье, речь и веру, вид».

«Вовеки! Славно ты сказала», —

Юноне кесарь отвечал.

Богиня в радости плясала,

А Зевс по глупости молчал.

Все взвесили и записали,

Ютурну в воду отослали,

Чтоб с братом Турном разлучить;

Ведь книга Зевсова с судьбами

Бессмертных писана руками —

В ней никому не изменить.

Эней копьем огромным машет,

На Турна рвется наступать.

«Теперь, – кричит, -твоя не пляшет,

И некому тебя спасать.

Хоть как вертись и притворяйся,

Во что угодно превращайся,

Хоть зайчиком, хоть волком стань,

Хоть в небо лезь, хоть прыгай в воду,

Тебя я покажу народу

И раздавлю, такую дрянь».

На столь презрительные речи

Турн, ясно, что не промолчал,

А, развернув крутые плечи,

Энею нагло отвечал:

«Слова твои глупы, притворны,

Ты силой кичишься задорно,

Тебя, однако, не боюсь.

С Олимпа нам повелевают

И мной успешно управляют,

Пред ними только я смирюсь».

Промолвив, круто повернулся

И камень в пять пудов поднял.

Хоть от натуги и надулся-

Вишь, он не тем уж Турном стал.

Не та в нем оказалась сила,

Ему Юнона изменила,

А без богов бедняга сник.

Ему и камень изменяет, —

Шагов на десять отлетает,

И из броска случился пшик.

А в этот миг, отрадный вроде,

Эней копьище размахал

И Турну, чертову отродью,

На память вечную послал.

Гудит, свистит копье, несется,

Орлом кровавым в небе вьется,

Шарах рутульца – тот поник!

Турн растянулся в чистом поле,

Катается от дикой боли,

Клянет Олимпских, еретик.

От этого латынцы взвыли,

Рутульцы осуждали грех.

Троянцы радостно вздохнули,

В Олимпе пили за успех.

Турн боль с трудом одолевает,

К Энею руки простирает

И речь слезливую ведет:

«Не жизни я хочу подарка, —

Твоя троянская припарка

Меня за Стикс уволокет.

Но у меня есть батька родный,

Он стар и очень ветхих сил.

Хоть без меня совсем негодный,

Да этот свет мне стал немил:

Я об одном к тебе взываю

И как героя умоляю,

Коли ты воин, гой еси,

Отправь отцу мой труп застывший

И сим спасен ты будешь свыше;

На выкуп же что хошь проси».

Эней от тех речей смягчился

И меч воздетый опустил;

Едва-едва не прослезился

И Турна восвоясь пустил.

Но глядь – Паллантова подвязка,

Под нею тканая ферязка, —

И все у Турна на плечах.

Глаза Энея засверкали,

Уста от гнева задрожали,

Он воспылал, как жар в печах.

И, Турна за власа хватая,

Перевернувши вверх лицом,

В песок главу его вжимая,

Вопил над раненым врагом:

«Да ты троянцам – нам – для смеха

Палланта показал доспехи

И мыслишь, что уйдешь живым?

Паллант тебя тут убивает,

Тебя в аду он ожидает, —

Иди к чертям, друзьям своим!».

И с этим словом меч вставляет

В разинутый рутульца рот,

И трижды в ране нажимает,

Чтоб больше не было хлопот.

Душа рутульца улетела

В Тартар, хотя и не хотела

К царю Плутону на обед.

Тем, кто бывал неосторожен,

Успех с триумфом невозможен,

А за спиной всесильных нет.

Content

ЭНЕИДА
Иван Котляревский

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Душа рутульца улетела