А. П. Фирдауз

Помните, мистер Шарма

Для Индрани

Хорошо, хорошо, готов молчать. Я буду молчаливой галлюцинацией.

Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»

Серия «Другие голоса»

В книге присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской и чья деятельность в России запрещена.

Abhishek Prasad

THE PRESENT IS A MADE-UP THING

“This edition is published by arrangement with Greyhound Literary Agents and The Van Lear Agency LLC” as well as any copyright line that may be required to establish copyright in the actual translation.

Перевод с английского Смирновой Александры

Copyright 2023 Abhishek Prasad

© Смирнова Александра, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Дели, 1997

1. Это была птица, большая птица – гриф?

Он знал, едва открыв глаза, что Ма ушла. Тетя Рина была на кухне, он понял это по грохоту посуды в раковине. Ма не допустила бы такого шума, такой громкой речи. Он не слышал, как отец бормочет молитвы перед утренней пуджей[1], и не чувствовал запаха палочек агарбатти, каждое утро встречающих его приторно-сладким дымом. Амма[2] в своей комнате тоже молчала, как молчала всегда, примостившись на краю кровати и пытаясь уловить голос Ма, чтобы начать ее звать. Но Ади узнал, что Ма ушла, раньше, чем до него дошло все это.

Он понял по тому, как изменилось магнитное поле, по тому, как ощущалось собственное тело – напряженное и беспокойное, нывшее так, будто лишилось какого-то важного органа. Он выудил из-под подушек «Касио», нажал кнопку, и часы вспыхнули сине-зеленым светом, ярким, как сон наяву, так что пришлось прищуриться. Ему вспомнился планктон, которого он видел на канале «Дискавери», морские муравьи, мерцавшие тем же оттенком синего. Флуоресцентный планктон, вот как он назывался. Или люминесцентный?

Сев в постели, он покачал головой и постарался сосредоточиться. Было девять часов двадцать четыре минуты – слишком поздно, чтобы в доме стояла такая тишина, даже в воскресенье. Он оглядел гостиную, пытаясь найти ключ к разгадке, но, казалось, все было на своем месте. Журнальный столик, вытертый от разводов, четыре деревянные подставки на нем, выстроенные в идеальный квадрат, все его книги, аккуратно расставленные на полке внизу, как расставляла их Ма каждый вечер, часто когда он уже спал.

С тех пор, как однажды вечером, несколько месяцев назад, появилась Амма и заняла его комнату, он спал на диване снаружи. Он любил свою узкую кровать в гостиной, прямо перед большим кулером – там можно было смотреть телевизор без бликов лампы. Но Ма сказала, что это временно. Она дала понять, что он не навсегда лишился своей комнаты.

Каждый вечер она храбро сражалась с беспорядком, который он устраивал, – собирала комиксы и тетрадки с брошенными на середине предложения домашними заданиями, убирала забытые и оставленные на столе стаканы из-под апельсинового сока, уносила все, что принес с собой день, чтобы привести гостиную в порядок, который был при Ма. То же самое повторилось и вчера, так что, может быть, он ошибся. Может быть, Ма просто впервые в жизни проспала все утро?

Небо, жаждущее муссона, было в огне. Солнце уже белело сквозь тонкие занавески, и когда утренний туман рассеялся в сознании, он начал вспоминать события вчерашнего вечера. Он надеялся поговорить с Ма после ужина, но между родителями что-то вспыхнуло и дверь их спальни захлопнулась.

За много лет практики он развил особый навык, можно сказать суперспособность – настраивать слух так, чтобы разобрать шепот за стеной. Но в гостиной грохотал большой кулер, и услышать родителей было трудно, а если кулер выключить, это может вызвать подозрение, так что он сдался. Все равно их ссора наверняка была такой же, как все те, которые он слышал в детстве: отец вновь разглагольствовал об индийских семейных ценностях и иностранных агентах, обвиняя Ма, что та воспользовалась его добродушием, предала касту и религию. В ответ Ма ни разу не повысила голос, лишь порой, когда ее терпение подходило к концу, спокойно напоминала ему сквозь стиснутые зубы, что может уйти в любой момент. Отец часто смеялся над этим, но какой бы нелепой ни казалась угроза, обычно после нее ссора и заканчивалась.

С появлением Аммы спокойная сдержанность Ма будто треснула, и сквозь эту трещину Ади разглядел ярость, которая бурлила и пузырилась, как река клокочущей магмы.

Он пытался не обращать внимания, надеясь, что все уляжется само собой, но вчера вечером в голосе Ма появились новые нотки, новая дерзость, какой он раньше не слышал. Это был не вопль, не вой, не зов о помощи. Это был боевой клич. На этот раз, когда она выкрикнула свою обычную угрозу, он повернулся к стене, крепко зажмурил глаза и твердо решил не спать, но все-таки уснул.

Он пошел в спальню родителей. Дверь была заперта. Стучать он не стал.

– Где Ма?

Отец еще лежал в постели, распластавшись на спине, прикрыв глаза рукой, отчего вид у него был растерянный. Он не побрился, не принял душ, не переоделся в шафрановую курту[3] – раньше он все это проделывал еще до шести часов, до утренней пуджи. Он пошевелил пальцами ног и вздохнул, натянув животом рваный жилет, но ничего не ответил.

Волосы на его груди и под мышками по большей части поседели, в отличие от темного полукруга, окаймлявшего сияющий купол его головы. И снова Ади вспомнил, насколько старше его родители, по сравнению с большинством других, которых он видел на родительских собраниях в школе.

– Где Ма? – повторил он, вздрагивая от звука собственного голоса, пронзительного, как хныканье. Он всегда боялся, что голос сорвется, и изо всех сил старался этому противостоять, кашляя в ванной до боли в горле или разговаривая с Ма тихим, рычащим шепотом, отчего она хмурилась и щупала его лоб. Но сейчас голос предал его, не смог скрыть трещины, которые распространялись под кожей, расползаясь веером по телу быстрее, чем он мог их остановить. Очки Ма у кровати, ее темно-бордовая сумочка, висевшая на двери, тихое позвякивание ее браслетов – все пропало.

Взглянув на кровать, увидев неглубокую вмятину, оставленную телом Ма, он кое-что вспомнил. Это было давно, еще когда он учился в третьем классе. Однажды он проснулся, уже опоздав в школу, а отглаженная школьная форма не лежала на столе, как обычно. Он зашел в комнату родителей и увидел, что отец совершает утреннюю пуджу, а кровать выглядит точно так же, как и сейчас, – как целый мир, покинутый в спешке. Теперь он вспомнил удушающую тяжесть отсутствия Ма, дни, которые тянулись как месяцы, и ночи, полные вопросов, оставшихся без ответа. Он помнил мельчайшие детали – холодные, черствые обеды, ланч-бокс с купюрой в пять рупий вместо еды, хихиканье, которое вызывала в школе его неглаженая форма. И больше всего помнил молчание отца.

В конце концов Ма все-таки вернулась, и он упаковал воспоминания и выбросил прочь, чтобы никогда больше к ним не прикасаться. Теперь он понял, что воспоминания работают не так. Их можно прятать в самые глубокие, самые темные уголки разума, можно бросить на дно Марианской впадины, на глубину одиннадцать тысяч тридцать четыре метра, но достаточно было вида перевернутой подушки, запаха талька на простынях, и они возвращались в одно мгновение. Как ни старайся забыть, кости все помнят.

Он рухнул на кровать рядом с отцом и зарылся лицом в постель, хранившую запах мамы. Крепко сжал губы, чтобы заглушить крик, идущий из глубины груди, но не мог так же крепко сжать плечи. Он ждал прикосновения любящей руки к волосам, слова, шепота, вздоха. Ждал, и скоро слез уже не осталось.

* * *

Проснувшись, он обнаружил, что лежит на диване в гостиной, а тетя Рина вновь стучит кастрюлями и сковородками на кухне. На миг он подумал, не приснилось ли ему все это, но дом по-прежнему был пуст, он чувствовал это в густом душном воздухе. Ма все еще не было, и уже почти стемнело. Он попытался вспомнить, ел ли он. Видимо, да, потому что есть совсем не хотелось. Поскольку гостиная была в первозданном виде, он предположил, что отец не выходил отсюда целый день. Он задумался, накормили ли Амму – это была работа Ма, потому что Амма не позволяла тете Рине себя кормить, но он не мог задать этот вопрос, только не сегодня.

– Чхотэ-сахиб? – позвала тетя Рина, стоя на краю гостиной, слегка согнув спину в вечном поклоне.

– Да, что такое? – Он терпеть не мог, когда она называла его маленьким господином. Неужели не видела, что он уже выше нее ростом?

– Все готово, чхотэ-сахиб, – сказала она, поправляя сари и обнажая в застенчивой улыбке испачканные зубы. – Я сделала рис, и дал, и алу[4]…

– Да-да, все хорошо, – пробормотал он и тут же пожалел: таким же тоном говорил отец.

По крайней мере, тете Рине хватило чувства такта не говорить об отсутствии Ма. Она, наверное, заметила первая, заступив на утреннюю смену, что Ма нет, но молча делала свое дело, как обычно. Может быть, она тоже слышала, как он плачет, подумал он и почувствовал, как вспыхнули уши. Ему было уже двенадцать – тринадцатый год, как любила говорить Ма, словно ей не терпелось, чтобы он скорее вырос. Больше, чем ему самому. Как он мог позволить себе так опозориться? «Все, – решил он, прикусив язык и поклявшись Хануман-джи, своему любимому богу номер один на все времена, – никогда больше он не будет плакать, как ребенок».

Выйдя на балкон, он отодвинул в сторону вешалку для белья, чтобы освободить место, и подошел к перилам, покрытым коркой голубиного помета. Как он любил стоять за теми перилами, когда был маленьким, глядя на деревья, которые тянулись до железнодорожных путей вдали! Он вспомнил, как Ма стояла рядом с ним, рассказывая о том, что весь Восточный Дели был когда-то джунглями, полными змей и леопардов, и как люди купались в реке Ямуна, прежде чем она превратилась в черный поток нечистот. Он скучал не по самим историям, а по тому, как она их рассказывала: медленно и мелодично, чуть вздернув подбородок, улыбаясь уголками глаз.

Теперь все деревья сменились многоквартирными домами, такими же, как их дом, – постоянно расширяющейся колонией серых пятиэтажек, которые не позволяли его взгляду отклоняться слишком далеко. Все, что он мог видеть с балкона, – улицу внизу: пыльную дорогу с выбоинами, которая тянулась вдоль разбитого тротуара, заваленного розовыми полиэтиленовыми пакетами и обертками от мороженого, забивавшими водостоки, в результате чего канализация каждый сезон дождей переполнялась. Единственным светлым пятном было одинокое дерево гульмохар, по-прежнему стоявшее у дороги. Каждое лето на несколько недель оно освещало унылую улицу огненно-красной вспышкой, осыпая тротуары алыми лепестками. Когда гульмохар цвел, он позволял хоть на миг забыть о жаре и грязи внизу и с удивлением поднять широко раскрытые глаза, ощутив себя ребенком, который жаждет взобраться на высокие ветки, ближе к пылающим цветам. Ма говорила, что гульмохар по-английски называется майским деревом, потому что цветет в мае. «Осталось десять месяцев», – посчитал он на пальцах и вздохнул.

Биолюминесцентный – вот какое это было слово; он вспомнил и улыбнулся. В чем ему не было равных, так это в правописании. Не нужно было учить слова, не нужно было даже их знать – буквы просто сами складывались в голове, щелк-щелк, и все. Если честно, трудно было не считать это сверхспособностью. Его любимой книгой номер один на все времена был «Карманный тезаурус» Роже. Отец однажды назвал чтение пустой тратой времени, но что он понимал? Вот Ма понимала. В колледже она изучала английскую литературу, поэтому знала почти столько же слов, сколько и он. Гораздо больше, чем отец, который однажды спросил ее, сколько букв «л» в слове «аппликация». Конечно, он был каким-то суперумным ученым, работавшим на правительство, но для Ади не имело никакого значения, что это не Ма ходит на такую крутую работу и что не отец занимается хозяйством и руководит разве что тетей Риной.

Он увидел ее краем глаза, когда повернулся, чтобы идти в комнату, и замер. Это была тень, фигура темнее неба, сидевшая на крыше через улицу. Она походила на старинный горшок, на темную вазу, из которой выползала змея; змея с серебряным клювом, сиявшим в угасавшем свете. Нет: это была птица, большая птица – гриф? – и на ее лысой голове можно было разглядеть глаз, блестевший, как мрамор, смотревший прямо на него. Он и раньше видел стервятников, обычно на шоссе у реки, но в этом было что-то особенное: тот сидел совершенно неподвижно, склонив голову набок, как ювелир, разглядывающий трещины в бриллианте. Казалось, их соединяет невидимая проволока, потрескивающая темной энергией и посылающая искры до кончиков пальцев ног.

Вернувшись в дом, Ади захлопнул балконную дверь, включил свет, холодильник и телевизор, сел на диван и закрыл глаза.

2. Следите за языком, мистер Шарма

«50 ЛЕТ НЕЗАВИСИМОСТИ», – гласил плакат над школьными воротами. «НЕЗА» было шафраново-желтым, «ВИСИ» – белым, а «МОСТИ» – зеленым; цвета флага Индии лишний раз напоминали, чьей именно независимости пятьдесят лет. Новым был не только плакат; за лето вся школа преобразилась. Дорожки вычистили до блеска, трава на игровой площадке сияла зеленым, а старые ржаво-коричневые стены покрывал новый слой ярко-красной краски, отчего казалось, будто с них соскоблили древнюю корку.

Возвращение в школу после каникул всегда ощущалось как-то странно, словно пряная смесь радостного волнения и страха. Но в этом году Ади не чувствовал ни малейшей радости. Двое его друзей больше не учились с ним в одном классе – и Монти, и Джея-Пи после экзаменов перевели в секцию «С», где всё было немного круче: волосы длиннее, голоса громче, воздух немного свободнее. А он остался в секции «А», кладбище, набитом очкариками-подхалимами. Монти и Джей-Пи обещали дружить с ним, как прежде, но он знал, что так не бывает.

Пробираясь по переполненным коридорам, уворачиваясь от младших школьников на нижних этажах и следуя за хвастливыми старшеклассниками вверх по лестнице, он чувствовал: что-то не так. Только войдя в класс, он осознал серьезность проблемы: все мальчики были в брюках. Все, кроме него.

В восьмом классе они должны были сменить шорты на брюки, и он это знал. Но он полагал, что дату сообщат Ма на родительском собрании или объявят в школе по хриплой громкой связи. Все оказалось куда банальнее: новую форму ввели в первый учебный день после летних каникул. Как вышло, что он этого не знал? Как вышло, что знали все остальные? Сейчас это не имело значения, было слишком поздно.

Прекрасно, он, Ади Шанкар Шарма, великий умник, победитель викторин, способный без ошибок написать слово «эзотерический», пришел в школу без штанов.

Да у него их даже не было! Теперь, когда Ма ушла, ему нужно было заглянуть в свой тайник с купюрами в пятьдесят рупий, которые дарили родственники на свадьбах и других праздниках, и купить себе брюки. Но сегодня он уже облажался. Весь день все будут пялиться на него, шептаться, хихикать и обзывать его разными словами. Так и какая разница, что он наденет на следующий день? И вообще, какой смысл менять шорты на брюки? Чтобы закрыть ноги, на которых начали расти черные волосы? Но его ноги были точно такими же, как в прошлом году, когда он еще считался ребенком – гладкими, тонкими и прямыми, как палочки.

Во всем была виновата Ма. Школьной формой занималась она, и она должна была знать. Она должна была купить брюки, подогнать их под его рост и положить на стол накануне вечером. Она никогда не должна была уходить.

Не отвечая на ухмылки сидевших сзади, он огляделся по сторонам, ища безопасное место. Он нашел его на второй скамейке в первом ряду, рядом с переростком по прозвищу Микки. По-настоящему его звали Омпракаш Валмики, ростом он был со старшеклассника, темноволосый и мускулистый, с толстыми волосатыми руками и заметной щетиной на щеках. Ходили слухи, что он пришел из государственной школы в Бомбее, где два года подряд оставался на второй год, так что на самом деле и должен был быть старшеклассником. Все были уверены, что он попал в секцию «А» только благодаря тому, что подкупил школу. Его прозвали Микки в честь мышонка, надеясь, что это сделает его меньше ростом, но, похоже, не сработало.

Другое свободное место было прямо перед Микки, на первой скамейке, где в одиночестве сидела странная девчонка, которая разговаривала сама с собой. Садиться с девчонкой не стоило, если он не хотел, чтобы ему подмигивали и свистели вслед, царапали на партах их инициалы, обводили сердечками. Пришлось рискнуть и сесть к большому парню.

Он сунул сумку под стол и пробормотал:

– Привет.

Микки даже не кивнул, продолжая листать журнал «Чип». Ади почувствовал облегчение, радуясь, что не придется с ним разговаривать, но вместе с тем ощутил и странную пустоту.

– Тихо! – леденящий душу голос мадам Рой наполнил класс, мгновенно заглушив все разговоры. Она была директором средней школы, и в ее обязанности входили патрулирование коридоров и поиск предлогов для наказания детей. – Садитесь. Нитин? – позвала она мальчика, который медленно встал. – Ты говорил на хинди?

– Я? Нет, мэм. – Он посмотрел на нее растерянно и вместе с тем возмущенно, как истинный невиновный.

– Не лги! Сколько раз вам придется повторять одно и то же? Это англоязычная школа в Южном Дели. Нельзя говорить на хинди в классе, за исключением уроков хинди или санскрита. Всем ясно?

– Да, мэм, – пробормотали все.

– Не думайте, что я ничего не понимаю. Я все понимаю. Все эти ваши гаали[5]портят умы.

– Гаали – тоже слово на хинди, бехенчод[6], – пробормотал Микки, и Ади, как ни старался, не смог сдержать смех.

– Ади Шарма! – прогрохотала мадам Рой. – Встань, пожалуйста! – Он медленно поднялся, изо всех сил стараясь спрятать за партой голые коленки. – Расскажешь нам, что смешного? Мы все вместе посмеемся.

– Это… я…

– Что такое, кошка язык откусила? Давай говори.

– Да так… ничего, мэм… это не очень и смешно. – В самом деле, не было ничего смешного в том, что Микки назвал мадам Рой ублюдиной. Это было так шокирующе, так неуместно и в то же время так логично, что ему пришлось с силой прикусить язык, чтобы снова не рассмеяться.

– Ты можешь сказать мне. – Мадам Рой посмотрела на него сверху вниз, и ее выпуклые, подведенные сурьмой глаза злобно замерцали. – Или можешь рассказать об этом отцу Ребелло.

Ади много раз видел, как это происходило; он знал, что выхода нет. С мадам Рой лучше не шутить. Но он знал и то, что не станет выдавать нового соседа по парте. Многие учителя, судя по всему, особенно не любили Микки, и его уже дважды приводили в кабинет отца Ребелло, где, по слухам, у директора школы хранилась деревянная линейка шириной с растопыренную ладонь.

– Мэм, я… Я просто подумал, вы сказали «гаали», то есть тоже произнесли слово на хинди. Технически, вам следовало бы сказать «ругательство», или «нецензурное слово», или «непечатное слово», или…

На задних скамейках раздались фырканье и хихиканье, но взгляд мадам Рой тут же всё остановил.

– От тебя, Ади, я этого не ожидала, – сказала она, качая головой.

Впрочем, больше она ничего не могла сказать, верно? Он просто следовал закону, который никто не соблюдал, кроме как в разговорах с учителями. К тому же следовал ему лучше, чем она сама. За это она не могла его наказать, хотя он достаточно понимал, чтобы не быть в этом уверенным. Существовала сотня оправданий, которые она могла бы найти, если бы захотела, и много разных видов наказаний. Нет никого изобретательнее учителя, жаждущего мести.

– Почему на тебе полубрюки, Ади? – спросила мадам Рой и закусила губу. Она нашла его ахиллесову пяту. Хихиканье вновь наполнило класс, доползло до задних рядов и переросло в откровенный смех. На этот раз мадам Рой не стала его прекращать. Она стояла и улыбалась Ади, ожидая его ответа.

Дверь в класс открылась, вошла мадам Джордж, учительница английского языка, и Ади наконец перевел дыхание. Он нравился мадам Джордж; она ответит за него, он не сомневался.

– Простите, я опоздала, – сказала мадам Джордж, остановилась и взглянула на Ади, неловко стоявшего за столом. Она подошла к учительскому столу и положила сумку. – Дальше я сама, спасибо, мадам Рой.

Мадам Рой кивнула, натянуто улыбнулась Ади и раздраженно вышла.

– Садитесь. – Мадам Джордж повернулась, чтобы протереть доску, и Ади сел. Она больше не смотрела на него, и он всей душой был ей благодарен.

* * *

Утро медленно испарялось в июльском зное и висело, тяжелое и влажное, над их сонными головами. Остаток дня прошел спокойно, Ади пообедал за своим столом, а перерыв провел, разглаживая ногтем алюминиевую фольгу. Неприятность случилась на физкультуре, последнем и самом длинном уроке. Он не мог сегодня выйти в поле, ни в коем случае, но и оставаться в классе тоже не мог, потому что какой-нибудь учитель непременно появился бы и поднял шум. Было лишь одно место, о котором Ади мог думать, и обычно он старался его избегать, боясь, что его осмеют как китааби кида. Но сегодня стать книжным червем было наименее ужасным вариантом из тех, какие у него были.

Он быстро шел по коридорам, целеустремленно мчась мимо учительских, пока не добрался до открытого прохода на четвертом этаже, соединявшего главное здание школы с библиотекой. Там сидела компания старшеклассников, игравших в дурацкую игру, где надо делать вид, что мраморные плиты на полу – лава, а линии между ними – мосты. Парень пытался перепрыгнуть через веревку, а девчонка – поймать его, и Ади не мог представить, зачем играть в такую детскую игру, да еще с девчонками. Когда парень споткнулся и чуть на нее не упал, а она расхохоталась так, будто с ней в жизни ничего смешнее не случалось, он глубоко вздохнул и побрел прочь. Он зря волновался – никто из них не обратил на него никакого внимания. «Интересно, – подумал он, – не появилась ли у него новая сверхспособность: ходить повсюду незамеченным, невидимым, как призрак, бесшумным, как шпион?»

В библиотеке было сумрачно и пустынно, пахло пожелтевшими книгами. Библиотекарь торчала за столом у двери, как статуя-хранитель, мрачный Ганеша, отгоняющий своенравных духов. Она посмотрела на него поверх квадратных очков и вновь склонила голову над журналом. Он почтительно поклонился ей, но она и глазом не моргнула, разве что задумалась на миг, какие неприятности принесет ей этот похожий на мышь мальчуган в слишком широких шортах. Не говоря ни слова, она вновь уставилась на голого по пояс Шахрукх Кхана[7], и Ади как мог бесшумно прокрался мимо нее.

Вдоль стены тянулись сине-серые окна, создавая ощущение прохлады и покоя, защищая от палящего дня. Обводя глазами полки раздела «Природа», он решил, что с этого дня будет проводить здесь все уроки физкультуры.

– Что ты нашел? – прошептал голос над его плечом, и Ади чуть не вскрикнул. Повернувшись, увидел странную девочку.

– Ничего.

– Ничего? – Она посмотрела на книгу, которую он держал в руке.

– Просто книгу о… – он показал ей обложку, – птицах.

– О, ты любишь птиц?

– Э-э-э, нет. Я их ненавижу.

Она встряхнула блестящими черными кудрями и рассмеялась. Это был заразительный смех, свободный и дерзкий – мальчишеский.

– Тихо, – скучающим тоном велела библиотекарь.

– Тогда зачем ты про них читаешь? – прошептала девочка.

– Так просто.

Она моргнула круглыми птичьими глазами и кивнула, как будто поняла.

– А я вот что. – Она протянула ему тонкую книгу в красном переплете. Это был сборник стихов.

– Как по-девчачьи, – пробормотал Ади себе под нос, но полистал книгу, просто чтобы проявить дружелюбие. Стихи были написаны английскими буквами, но слов он, как ни старался, не мог понять. – Хм… а что это за язык?

– Урду. – Она посмотрела на него искоса, как на дурака. – Но ты не волнуйся, там сзади перевод.

Пока она порхала над птицами, сосредоточенно разглядывая красочные рисунки майн и павлинов, он понял, что начинает раздражаться. Большинство детей в школе могли говорить на других языках, кроме хинди и английского. Он знал, что Ма может говорить на панджаби и даже немного на урду. Почему его никогда ничему этому не учили? Его отец – вот ответ на большинство «почему». «Хинди – наш национальный язык», – настаивал он. Он подчеркивал, что китайцы, французы, итальянцы гордятся тем, что говорят на своих национальных языках. Проблема Индии заключалась во всей этой чепухе о «единстве в разнообразии», давшем ее жителям двадцать два официальных языка и ни одного национального, и в «колониальном мышлении», из-за которого многие предпочитали всем им английский. По словам отца, только приняв в качестве общего языка хинди, Индия могла стать великой сверхдержавой.

– Мне кажется, она немножко детская. – Девочка улыбнулась и вернула ему иллюстрированную книгу о птицах.

«Сама ты немножко детская».

– И каких птиц ты ненавидишь больше всех?

– Стервятников.

– Стервятников? – Она зачарованно прищурила большие карие глаза. – Почему?

– Потому что… – начал он и осекся. Что он мог ответить? Что видел стервятника и это его испугало? Он уже и так показал себя неудачником, который прячется в библиотеке. Не хватало только еще дать ей понять, что у него винтик в голове разболтался.

– Ой, библиотека сейчас закроется. – Она посмотрела на часы с розовыми цветами на ремешке, даже не цифровые. – Я возвращаюсь в класс.

Он сверился с «Касио». Библиотека закрывалась за полчаса до последнего звонка, но оставалось еще четыре минуты и четырнадцать секунд. Ади пытался придумать, как бы избавиться от девочки, чтобы выйти отсюда одному, но прежде, чем он успел что-то сказать, она исчезла. Подойдя к библиотекарю, чтобы та выдала ему книгу о птицах, он понял, что все еще держит в руках ее тоненькую красную книгу. На ней стоял штамп с ее именем – Нур Фаруки, взяла книгу на три недели. Вот как ее звали. Не Куки, как ее называли все. Он стоял, глядя на книгу, почему-то не в силах оставить ее тут, и в конце концов решил забрать и ее.

Выйдя в открытый коридор, Ади выглянул из-за стены высотой ему по грудь и огляделся. Обвел глазами крыши школьных зданий, высившиеся над дорогой эвкалипты, бледно-желтые многоквартирные дома за ними. Стервятника не было, и, вспоминая об этом, он почувствовал себя довольно глупо. Глядя вниз на окна класса, он увидел, что сидящие сзади бросают в девчонок бумажные шарики, и не мог заставить себя вернуться.

Он скучал по Монти и Джею-Пи. Они бы защитили его от насмешек. Они наверняка тоже забыли бы купить себе брюки, и он был бы не одинок. По соседским друзьям Санни и Банни, близнецам Сардаар, он скучал тоже. Их так все и звали – Санни-Банни, и они любили сбивать всех с толку, постоянно меняясь футболками и платками в горошек, покрывавшими головы. По крайней мере, останься у него хотя бы они, ему было бы, кому рассказать о своем худшем школьном дне. Они бы рассмеялись, как всегда, запрокинув головы под одним и тем же углом, их визги синхронизировались бы, и он рассмеялся бы так же, как и они, будто все это не имело значения.

Все они ушли. Санни-Банни переехали в Южный Дели после того, как их отца повысили. Еще хуже то, что Ади поссорился с ними как раз перед их отъездом – из-за дурацкого матча по крикету. А теперь у него осталось ноль друзей и негде было спрятаться. Он снова посмотрел в выжженное небо, и ответ пришел к нему сам собой.

Двустворчатые двери в часовню были высокими и тяжелыми, как будто для того, чтобы не пускать слабых и трусливых. Он толкнул их плечом. Часовня оказалась совсем не похожей на церкви в книгах и фильмах: ни высоких потолков, ни цветных стеклянных окон, ни резных колонн. Она была размером примерно с две классные комнаты вместе взятые, и в ней пахло затхлым ладаном. Окна были закрыты красными занавесками, но дневной свет был для них слишком ярок, и они становились светящимися розовыми порталами, похожими на веки, закрытые от солнца.

Внутри стояла гробовая тишина – приглушенная тишина, такая, которая заставляла осознать, сколько шума вы производите, просто живя на этом свете. Ади на цыпочках подошел к одной из длинных скамеек впереди и сел, скрестив руки на груди. Здесь было прохладно, обдувало, словно зимним ветерком… здесь был кондиционер! Как он мог этого не знать? Это единственное место в школе, кроме компьютерных классов, где был кондиционер. Все важное нужно держать в прохладе – и компьютеры, и богов. Может быть, вот почему Иисус выглядел таким спокойным, хотя был пригвожден к кресту и истекал кровью из дыр по всему телу. Там были Мать Мария (разве она носила сари?), державшая на руках Младенца Иисуса, и Святой Франциск, единственный святой, которого Ади мог узнать, потому что лицо Святого Франциска было напечатано на кармане его рубашки. У этой статуи было ничего не выражавшее, но настороженное лицо, как на удостоверении личности. Он походил на человека, слушающего молитву. Иисус был слишком возвышен, слишком довольно улыбался, чтобы беспокоиться о мелких проблемах. Кроме того, все христиане всегда молились Иисусу, и почти никто никогда не молился Святому Франциску, так что шансы на то, что он сможет помочь, были выше.

Ади сложил руки и начал:

– Дорогой святой Франциск, – но тут же остановился.

Что он мог сказать? Он знал все гимны и песни, которым ему каждое утро приходилось подпевать, но никогда всерьез не просил о чем-то никого из святых (кроме Санта-Клауса, если это считается). Можно ли было попросить что-то вроде консоли «Сега» или полной коллекции «Приключений Тинтина»[8]? Или уместнее было просить абстрактных благ – чтобы отец был не так зол, а Ма не так печальна? Может быть, на миг подумал он, поступить проще и попросить, чтобы Ма поскорее вернулась? Но правда ли он всерьез намерен обращаться к святому с такой детской просьбой? Нет, решил Ади. Все, о чем он станет просить, – сделать его выше, сильнее, громче, как Микки, чтобы ему не пришлось ни от кого прятаться.

– Дорогой святой Франциск, – начал он снова, и пронзительный звон последнего звонка вырвал школу из дремоты. Ему нужно было бежать обратно в класс, вспомнил он, за сумкой.

У двери он остановился и обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на статую. Каменный святой равнодушно смотрел на него.

* * *

На двух входных дверях было три замка: висячий замок Харрисона с девятью рычагами, который открывался золотым ключом, замок с железной решеткой, который открывался длинным серебряным, поворачиваемым трижды, и, наконец, просто щелка в деревянной двери. Что они так отчаянно охраняли? Диван c продавленными подушками? Холодильник «Кельвинатор», который нужно было размораживать каждые две недели? Эти странные золотые часы со стеклянным куполом? Что в их доме стоило украсть?

Ади запер за собой дверь, бросил сумку на пол и рухнул на диван. Скинув туфли на ковер в гостиной, потянулся за пультом от телевизора.

– Бабу[9]? – раздался низкий хриплый голос, словно кто-то откашлялся, и Ади закрыл глаза. Он совсем забыл об Амме. – Бабу? Бабу? Бабу? – Амма блеяла, блеяла, пока не встала и не прошла через гостиную, мимо столовой и кухни к своей двери (его двери). Она вставила зубы и надела толстые очки, в которых ее глаза казались похожими на золотых рыбок; белое сари покрывало ее голову, как капюшон, и ему вспомнился Скелетор, величайший враг Икс-Мена, но он не смог заставить себя улыбнуться. – Кхаек, – сказала она, поедая воздух костлявыми пальцами.

Он принес из холодильника какие-то остатки и разогрел, глядя, как поднос медленно вращается внутри микроволновки. Отец подарил Ма микроволновку на годовщину, и хотя Ма была рада, Ади казалось несправедливым, что он просто передарил подарок младшего коллеги, который хотел повышения.

Когда духовка запищала, он переложил еду на специальную стальную тарелку Аммы и отнес в ее кровать (в свою кровать!) вместе со стаканом холодной воды. Решив, что на какое-то время еда сможет ее занять, он отправился в туалет почитать газету. Но не прошло и трех минут, как тарелка со звоном упала на пол и Амма снова начала звать. Ее голос был громким и хриплым, и Ади открыл дверь туалета. Зажмурив глаза, он пробормотал короткую молитву Шиве, Повелителю Смерти, прежде чем быстро зажать уши и взять свои слова обратно.

Когда он вышел, голос Аммы изменился, стал мягче. Теперь она говорила не с ним, а с каким-то Кусесаром. Он не знал никого по имени Кусесар, а телефона в спальне не было, и на миг Ади испугался. Он не мог разобрать многое из того, что она говорила: на своем деревенском языке, похожем на хинди, но не совсем, и вместо «я» повторяла «мы», как иногда отец по телефону.

Пытаясь вспомнить, запирал ли он входную дверь, Ади заглянул в комнату. Она разговаривала с плакатом Пита Сампраса[10] на его шкафу. Он хотел убрать ее тарелку, но она вылила туда воду из стакана и вымыла в ней руки, так что получилась желтая лужа с плавающими кашеобразными кусочками, похожая на рвоту.

– Бабу? – Она заметила его. – Расгулла[11]?

Ма запретила Амме есть расгулла, что только укрепило ее решимость просить это лакомство каждый божий день. Ма сказала, что оно ей не подходит, потому что у нее «проблемы со здоровьем» и ей нужно быть осторожной. Но Ади его тоже не давали, потому что он должен был беречь зубы, он тоже должен был быть осторожным. Тогда почему расгулла всегда лежали в холодильнике? Кому они подходили, эти губчатые, наполненные сиропом сырные шарики?

– Нахи хай, – он покачал головой. – Расгулла нет.

Амма уставилась на него, ее глаза были пустыми, как у младенца.

– Бабу? Бабу? Бабу? – вновь начала она, но он закрыл дверь и ушел. Ее голос следовал за ним, как нищий в храме, дергавший за одежду, но он не собирался спорить с тем, кто не понимает слова «нет». «Лучший способ общения с младенцами, – считал он, – не обращать на них внимания, и в конце концов они заткнутся, или уснут, или еще что-нибудь придумают».

* * *

Проведя целый день в полном одиночестве, он не мог придумать, чем бы заняться. Все, что раньше казалось таким заманчивым в мечтах на уроках математики, – игра с «Солдатами Джо», гонки машинок «Hot Wheels» в гостиной, попытки побить рекорд в «Супертанках» – все это казалось ребячеством, чем-то, что стоило оставить в прошлом лете.

Сидя на диване, на том месте, где обычно сидел отец, Ади откинулся на подушки и переключал каналы в надежде найти что-нибудь кроме «Счастливых дней». Он проверил «Касио» – только 14:42. Время после обеда было самым паршивым. По всем каналам крутили только дрянные шоу и рекламу телемагазинов, в лучшем случае пошлые болливудские комедии или странные вестерны, где старики в больших шляпах стояли и щурились друг на друга, жуя и сплевывая, как скучающие рикши. Немного получше становилось в четыре часа, когда показывали «Большой ремонт». Хотя Ади казалась несколько странноватой их одержимость инструментами, ему нравилось наблюдать за тремя длинноволосыми парнями в джинсовых куртках и кроссовках «Найк». Они напоминали ему, как они с Санни подшучивали над Банни, называя его малышом, хотя Банни был всего на восемь минут моложе брата.

Смех прервал грохот из комнаты Аммы, за которым раздался протяжный стон. Подбежав, Ади увидел, что Амма, похожая на груду скомканной одежды, лежит на полу рядом с инвалидной коляской. Стараясь не вдыхать исходивший от нее запах, напоминавший смесь тигрового бальзама с гнилыми бананами, он схватил ее за руки, одновременно грубые и мягкие, как папье-маше, и тут же ослабил хватку, опасаясь случайно разорвать их на части. Встав позади Аммы, он попытался поднять ее, но она запротестовала.

– Джаа-ил, бабу, ту джаа-ил, – повторяла она, и он не сразу понял, что она велит ему уйти.

Он увидел, что ее сари застряло в колесе кресла и задралось, обнажив большую часть ее левой ноги и даже ягодиц. Сперва он этого не заметил, потому что ее нога больше походила на смятый коричневый бумажный пакет, сморщенный и бесформенный. Он потянулся, чтобы освободить конец ее сари, и оно упало ей на ногу. Только тогда он понял, что Амма плачет.

Он оставил ее в покое и закрыл дверь, сделав достаточно широкую щель, чтобы заглядывать внутрь. Она повернулась и очень медленно поднялась на инвалидное кресло. Когда она докатилась до туалета, он готов был ей аплодировать. Когда же вышла из туалета и осторожно перебралась обратно на кровать, он вновь вернулся на диван.

Думая о том, сколько Амме лет, Ади не мог поверить, какой хрупкой она казалась, словно могла сломаться пополам от малейшего удара. Он всегда ассоциировал возраст с силой, выносливостью, старым деревом пипул, которое возвышалось над двухэтажным соседним храмом, гигантской двухсотлетней черепахой, о которой он читал в газете. Ему казалось неправильным, что люди, в отличие от деревьев и черепах, с возрастом становятся меньше и слабее, пока не превращаются обратно в хилых маленьких детей, беспричинно плачущих и с трудом способных держаться на ногах.

Он понял, что в гостиной стало темно, и улыбнулся. Открыл стеклянную дверь, вышел на балкон. Небо наконец стало серым, затянулось облаками, раздутыми в медленном, завораживающем танце. На их фоне сверкали и переливались разноцветные бриллианты. Наступил сезон дождей, а вместе с ним и сезон запуска воздушных змеев. Скоро небо заполонят маленькие бумажные птички, рвущиеся на свободу.

В дни, предшествовавшие Дню независимости, по причине, которую никто до конца не понимал, да и не пытался понять, все мальчишки откладывали крикетные биты, покидали парки и автостоянки, отправлялись на крыши, устремляли взгляды в размякшее от дождя небо. Все копили деньги, чтобы купить лучших воздушных змеев – хороши были и пластиковые, тонкие, прочные и блестящие, но ничто не могло сравниться с настоящим бумажным змеем, вроде тех, что делались в Старом Дели, с тонкой, как волос, нитью манджа, покрытой крошкой стекла, достаточно легкой, чтобы поднять змея в облака, достаточно острой, чтобы разрезать складку под фалангой указательного пальца. Пластырь на этом пальце, желательно с проступившим пятнышком крови, был высшим знаком чести. Самому Ади так и не удалось заработать такой знак. Он не мог даже соврать – все знали, что ему с трудом удается оторвать змея от земли. Как бы сильно он ни дергал за нить, своевольный зверь поднимался только на несколько секунд, а затем поворачивался с преднамеренной яростью, чтобы снова рухнуть на бетон.

Ади увидел его на крыше многоквартирного дома через дорогу, и несколько секунд ушло, чтобы зафиксировать факт его появления, чтобы постараться принять его. Это был тот же самый стервятник, точно так же на него смотревший. Тогда, в темноте, он показался Ади жутким, но при дневном свете выглядел куда менее устрашающим.

Ади внимательно оглядел птицу смерти: лысую розовую голову, наклоненную вбок, длинную изогнутую шею в пышном воротнике белых перьев, сложенные крылья, придававшие стервятнику солидность соседских дядюшек на вечерней прогулке, сцепивших руки за спиной и поводивших плечами, и большое, пушистое тело с маленьким брюшком, которое, казалось, мягко вздымалось, как при долгом, глубоком вдохе, предшествующем речи. Теперь птица казалась не только не страшной, но и смешной.

– Чутия[12], – пробормотал Ади себе под нос, и стервятник, казалось, вздрогнул, его крючковатый серебряный клюв поднялся, словно он был потрясен. – Кия[13]? – спросил он, на этот раз громче. – Чего тебе надо? На что ты смотришь?

Стервятник отвернулся, и Ади огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы в него запустить. Интересно, осталась ли у него та старая катапульта, из которой они с Санни-Банни по очереди стреляли камешками в пустые банки из-под «Фанты». Нет, вспомнил он: мама забрала ее, сказав, что катапульта слишком опасна для таких маленьких детей, как они.

Он посмотрел на птицу и обнаружил, что она снова глядит на него. Обернувшись, Ади почувствовал, как его тело напряглось, а ладони сжались в кулаки. Словно вся злость, копившаяся в течение дня, – ярость, медленно кипевшая с тех пор, как Ма ушла, – теперь начала подниматься, и он задрожал, как крышка горшка с готовым рисом.

– Что такое? – закричал он. – Кошка язык откусила? Говори, бехенчод!

– Эй! Следите за языком, мистер Шарма. Я не приму такое хулиганское поведение. – Стервятник покачал головой.

Что сейчас произошло?

– Кия… кия бола ту?[14]

– Нет, и этот ужасный ту-ту язык я тоже слушать не желаю.

Это было невозможно. Птица сидела слишком далеко, через улицу, и ее голос не мог быть таким громким и ясным, как будто говорил ему в самое ухо.

Кроме того, это была птица.

– Итак, – продолжал стервятник, – если у вас есть ко мне вопрос, во-первых, возьмите назад свои скверные слова. Во-вторых, говорите на правильном английском и не забывайте о манерах. Тогда и только тогда я выполню вашу просьбу. В противном случае я не скажу ни слова.

– Блин-черт-дерьмо-жопа!

Ади, спотыкаясь, вернулся в гостиную и захлопнул дверь. Лег на диван лицом вниз, крепко зажмурил глаза, но чувствовал, что стервятник выглядывает из-за тонких занавесок, ощущал шеей его обжигающий взгляд. И сделал то, чего не делал уже очень давно. Он откинул простыни по бокам дивана, опустился на пол и бочком заполз в свою пещеру.

– Ди? – позвал он, его язык едва двигался, чтобы образовать мягкое «д», нерешительное «и» – не более чем хриплый стон, вырвавшийся из груди. Ответа не последовало. – Ди? Ты тут?

Была ли она когда-нибудь там, даже много лет назад? Слышал ли он когда-нибудь ее теплый шепот, ее тайный смех или все это было фантазией маленького мальчика? Он был уже слишком взрослым, чтобы всерьез задаваться такими вопросами. Но сейчас, в этом пустом доме, под горячим взглядом птицы, он понял – у него не осталось никого, кроме нее.

– Прости, – сказал он. – Я давно собирался с тобой поговорить, но…

Что он мог сказать? Что перерос своего первого друга, помогавшего пережить самые шумные, самые одинокие ночи детства? Или что он позвал ее только сейчас, потому что почувствовал, как старая тьма снова поднимается над потрескавшимся, покрытым крапинками полом их дома, и ему снова не к кому обратиться?

Он рассказал Ди о своем лете, о прощальной ссоре с Санни-Банни и об Амме, о том, что она мочится в кровать – в его кровать! – так что теперь матрас покрыт резиновой простыней, и что в комнате всегда пахнет смертью и антисептиком. Он рассказал ей, что, с другой стороны, родители больше не ссорятся. Это была ложь, но он думал, что Ди будет лучше, если ей покажется, что все может измениться.

И только одного сказать ей он не смог. Он не знал, как это сделать. Он понимал, что должен быть храбрым и сильным; клялся ей в этом так много раз теми давними ночами. Как он мог позволить ей увидеть его таким? Маленьким мальчиком, который прячется в воображаемой крепости, испугавшись большой глупой птицы?

Он покачал головой и сделал то, чему научился, когда стал слишком взрослым, чтобы разговаривать с вымышленными друзьями. Он закрыл глаза, замедлил дыхание и притворился спящим. Он позволил пульсирующей тьме медленно заглушить голоса в голове.

3. Да что осталось терять-то?

Пустые послеобеденные часы смывались муссонными ливнями и, несмотря на воскресное землетрясение, толчки которого он все еще ощущал костями, неделя шла – не так быстро, далеко не так гладко, как прежде, но шла тем не менее.

Спустя всего несколько дней после того, как Ма ушла, об этом, казалось, знал весь мир. Знали полицейский и его приятель в штатском, зачем-то постоянно торчавший в будке (может, это был шпион?), знал сардаар-джи с первого этажа, который все время мучительно потягивался, знали тетушки в развевающихся ночнушках и их маленькие дети с бутылками на шеях, знал человек, который мыл машины, умудряясь при этом не выпускать сигарету изо рта, знала семья из четырех человек, которые разбили лагерь позади парка и работали как единое целое, с утра до ночи гладя одежду. Одежду всех в колонии – все замирали на полуслове, на полупотягивании, на середине движения большого черного утюга, раскаленного на углях, и таращились на него. Взгляды, которые они на него бросали, были полны любопытства и замешательства, но больше всего в них было обжигающей жалости. Да вы только взгляните на этого бечара бача, бедного мальчика, которого бросила мать, такой грустный, ц-ц-ц, как он будет жить, как он вообще до сих пор жив?

К концу недели Ади выработал привычку никому не смотреть в глаза. Первым условием стала скорость. В шесть утра «Касио» взрывался под подушкой двухцветной бомбой, и в постели нельзя было задерживаться ни на секунду, поэтому он тут же вскакивал и начинал одеваться. Спустя двадцать пять минут, аккурат перед тем, как у отца заканчивалась пуджа, он уже был готов – рюкзак на плечах, сэндвич с хлебом и маслом завернут в фольгу.

– Пока, – говорил он у двери чуть слышно, чтобы отец с трудом мог разобрать, и захлопывал ее за собой.

Снаружи ему приходилось полностью переключаться на скоростной режим. Вместо того чтобы брести, как раньше, к автобусной остановке, он проскальзывал в узкий переулок между многоквартирными домами, уворачиваясь от размокших окурков, пустых бутылок из-под лимонада и замшелых луж от кап-кап-капов кондиционеров, и ждал, пока не видел, как появляется автобус в начале улицы. Срезав переулок, появлялся, как ниндзя, как раз в тот момент, когда автобус подъезжал к остановке, и запрыгивал внутрь, прежде чем кто-нибудь успевал его заметить. Миссия выполнена.

Конечно, все это помогало избегать и стервятника. Ади уже несколько раз видел, как чертова птица прячется на дереве или крыше соседнего дома, но решил не обращать на это внимания. Он был уверен, что речь стервятника ему почудилась – может, он слишком устал, или проголодался, или еще что-нибудь. Очевидно, он понимал, что стервятники не могут говорить, так что слова, по всей видимости, просто прозвучали в его голове. Желания проверять эту теорию не было. Проблем и так достаточно, не хватало еще спятить. Нужно было тащиться сквозь бесконечные дни, и Ади начинал учиться: не обращать внимания, не задумываться, не видеть, не пытаться размышлять обо всем сразу.

* * *

В школе он чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо. Он привык сидеть впереди и вскоре понял, что это неплохое место. Микки, новый сосед, не говорил ни слова, зато после того, как Ади спас его от очередного визита к директору, стал по утрам едва заметно кивать ему. Учителей по большей части интересовало то, чем занимаются на задних рядах, и тех, кто впереди, почти не заставляли отвечать на вопросы или читать вслух отрывки. В каком-то смысле Ади даже радовало, что не с кем было поговорить. Что вообще можно было сказать? Расписание накладывало свой порядок на день, и можно было отключить часть разума – надоедливую, детскую часть, которая, когда ей нечем было заняться, начинала задавать вопросы без ответов.

Большую часть времени это прокатывало, даже на переменах, хотя на него странно смотрели оттого, что он сидел за партой и читал учебник по истории. Единственное, что его беспокоило, так это Нур, которая то и дело оборачивалась и бросала на него любопытные взгляды, словно желая что-то сказать. Наконец, в пятницу, во время перерыва между занятиями, он понял, что это может быть.

– Хм, послушай. – Ади откашлялся, и она повернула голову, словно ждала его голоса. Под ее сияющими локонами он мельком увидел серьгу – крошечный диско-шар, переливающийся тысячей цветов, – но она исчезла в одно мгновение, как падающая звезда в ночи. – Твоя книга у меня. Это, хм…

– Я знаю, – сказала она, хмурясь или улыбаясь, он не разобрал.

– Я имею в виду… – Он почесал ухо. – Сейчас у меня ее нет, принесу завтра.

– Хорошо. – Она продолжала смотреть на него, будто ждала чего-то большего. Она и впрямь странная, подумал он, чувствуя, как его обжигает ее лазерный взгляд. Это произвело на него своеобразное впечатление – захотелось отвести глаза, спрятаться под письменным столом, раствориться в каплях дождя, барабанивших по окнам. И в то же время ее сияющие карие глаза вызывали у него желание сказать ей, что он перечитал каждое стихотворение трижды, что каждый раз он чувствовал, что читает их в первый раз, открывая новые смыслы, которые до этого упустил. Но голос словно застрял где-то в животе, и Ади мог лишь копаться в рюкзаке, как соседская собака в клумбе.

– Да мне не к спеху, – ответила Нур и отвернулась, когда вошел учитель математики и все встали. Впервые он почувствовал к сэру Принцу с вечно кислым выражением лица что-то вроде благодарности за то, что избавил его от неловкого разговора. И в то же время ему хотелось, чтобы разговор никогда не заканчивался.

* * *

Да, в школе стало полегче, но путь домой становился все утомительнее. Пока автобус мчался через Дели, сворачивая в пробки на кольцевой дороге, гудя сквозь хаос строительства эстакады, грохоча по новому мосту через Ямуну на далекий восток, Ади глубже вдавливал тело в сиденье, задаваясь вопросом, по-прежнему ли, когда он вернется домой, входная дверь будет заперта. Это длилось уже неделю.

Он остановился у двери и прислушался. Из кухни не доносилось ни звука, никто не спорил с Аммой, никто не разговаривал по телефону – только тишина, звеневшая в ушах. Он хотел было подняться на террасу, но было слишком жарко. После утреннего ливня солнце вернулось и с новой яростью нагоняло потерянные часы.

Он шагнул внутрь и осторожно запер за собой дверь. Всего за несколько дней без Ма дом начал разваливаться. Повсюду валялись тряпки и скомканные газеты, потерянные носки и перевернутая обувь, раскрытые упаковки от печенья и пробки от кетчупа, чашки с пятнами от чая и покрытые коркой ложки. В чем-то Ади был виноват сам, но большая часть мусора появлялась из-за отца. Оба они привыкли ходить по дому, как младенцы в ходунках, оставляя за собой след из грязи. Они не задумывались о том, что кто-то всегда был рядом, чтобы за ними убрать.

Решение отца в первый же день состояло в том, чтобы найти Ма замену. Он предложил удвоить жалованье тете Рине, если она будет проводить у нас весь день, заботиться об Амме и содержать дом в чистоте. Но это слишком тяжело, чтобы справиться в одиночку. Аммы было много для кого угодно, даже для Ма. И мешала еще одна проблема: тетя Рина принадлежала к слишком низкой касте, то есть была слишком «нечиста», чтобы подавать еду Амме, так что у Ади не было выбора, кроме как кормить ее самому.

– Бабу? – позвала она.

Он бесшумно вошел и неподвижно, как мертвый, лежал на диване едва дыша, но она все же могла понять, что он дома. Разве старики не должны быть глухими? Слух Аммы был еще острее, чем у самого Ади, и он понимал, что прятаться бесполезно. Как только она заплачет, то начнет битву, в которой он просто не сможет победить. Он пошел на кухню, положил еду в ее тарелку, принес в комнату.

– Бабу? Тохар Май? Каб аавела?

Она повторила это еще дважды, прежде чем он понял. Она хотела знать, когда Ма вернется. Ади захотелось швырнуть тарелку ей в лицо. Это ведь она была во всем виновата, разве нет? Если бы она не появилась спустя столько лет и не заняла его комнату, их дом, всю их жизнь, ничего бы не случилось. Почему она не вернулась в свою деревню? Почему не умерла? Он закрыл глаза и вновь открыл, и гнев прошел.

Может быть, это была ее вина, но не совсем. Демоны, которых она разбудила, всегда были здесь, шевелились под простынями, вытягивали пальцы ног. Теперь она была в том же положении, что и он – в доме, в котором ей быть не хотелось, – и понимала даже меньше него.

– Куш дин баад, – медленно произнес он, ставя тарелку на кровать. «Через несколько дней», – это все, что сказал ему отец в воскресенье, когда Ади перестал рыдать.

Амма посмотрела на него снизу вверх, ее глаза были пусты, как будто она ему не верила. Он не мог ее винить – он и сам не верил.

* * *

Отец вернулся домой поздно, когда тетя Рина уже все приготовила и ушла, когда Амма уже поела и легла спать. Ади услышал шаркающие шаги, прежде чем отец нажал кнопку звонка в своей обычной манере, как будто злился на дверь, что она не открылась сама по себе. Ади выключил телевизор и подбежал к двери. В гостиной он накрыл чайный столик, поставил две тарелки и разложил еду, стал ждать, изо всех сил стараясь не обращать внимания на бурчащий желудок.

Запах проник в дом раньше, чем вошел отец – резкая, затхлая, кислая вонь, так что Ади пришлось задержать дыхание. Это был запах тех ночей много лет назад, когда проклятия отца наталкивались на молчание мамы, ссоры часто заканчивались грохотом, пощечиной, приглушенным рыданием. Битва длилась годами, и в конце концов тишина, медленно просачиваясь в стены их дома, осталась. С одного взгляда на отца – галстук развязан, мятая рубашка выправлена из штанов, ни дать ни взять школьник после потасовки – он понял, что делать. Ади вновь упал на диван и открыл маленькую красную книжку, стараясь скрыть обложку. Подзаголовок на языке урду мог стать для отца красной тряпкой. Хотя ей могло стать все что угодно, от растрепанных волос до неуважения, которое чудилось ему в самом невинном взгляде. Это как в «Парке Юрского периода», подумал Ади – когда тираннозавр смотрит прямо на тебя, надо оставаться неподвижным, не дышать, не моргать, просто ждать, пока он не двинется дальше. Малейший признак жизни, и ты мертв.

Как только Ади понял, что отец не выйдет из спальни, он убрал еду со стола – самому есть уже не хотелось. Какое-то время лежал в постели, пока храп отца не достиг полной громкости, посылая вибрации по полу, вверх по кровати и в его копчик. Потом поднялся и с тапочками в руке побрел отпирать входную дверь.

На террасе было тихо, если не считать гула кулеров и кондиционеров, установленных на окнах внизу, и легкого ветерка, несущего сладкий, пьянящий запах мокрой земли.

Вот что он раньше любил больше всего на свете: дожди. Особенно муссонные. Они были самым захватывающим явлением природы, лучше даже, чем желтые зимние туманы. Когда они приходили, небо рассекали плотные пули и били по макушке с удивительной силой, словно камешки, брошенные шаловливыми богами, и ощущалась тяжесть долгого подъема к пику лета. Даже когда небо опускалось полосами, стенами воды, которые превращали дороги в реки и автомобили в острова, которые отключали электричество, он любил дожди и спокойствие, которое они приносили, на какое-то время, на несколько часов замедляя мир до полной остановки, заглушая весь шум, который никогда не прекращался. Теперь он впервые пожелал, чтобы дождь закончился. Это лишь напоминало о прошлом воскресенье.

Перебравшись на невысокую стену, отделявшую их террасу от террасы соседей, Ади взобрался на уступ над дверью. Перекинув ноги через край, оглядел многоквартирные дома вокруг. Долго искать не пришлось – стервятник был именно там, где он видел его в последний раз, на крыше дома напротив, возле черного бака с водой.

Да что осталось терять-то?

– Ты правда умеешь говорить? – спросил он чуть громче шепота или желания.

Тишина.

– Хорошо, беру свои слова обратно. Ты не чутия. Пойдет?

Птица отвернулась, как маленький ребенок, который скрестил руки на груди и хотел казаться сердитым.

Что он творил? Всерьез пытался поговорить с птицей? Он покачал головой и усмехнулся. Черт его знает, но почему-то ему было стыдно, что он назвал птицу непечатным словом. Он вспомнил, как однажды называл чутией Санни, а Ма услышала. Ему казалось, это просто смешное глупое слово, но Ма в жизни так не злилась. Она даже повторила отцовскую угрозу отправить его в школу-интернат и успокоилась, лишь когда он извинился и поклялся жизнью, что больше не произнесет ни одного гаали. И вот именно сейчас он решил нарушить эту клятву!

– Ладно. – Он вздохнул. – Сэр, примите мои искренние извинения за грубость. Обещаю впредь следить за своими манерами и говорить с величайшим уважением…

– Это еще что такое? Письмо английской королеве?

– Что? – Он вздрогнул, вновь поразившись тому, что услышал голос, звучавший четче и реальнее, чем его собственный.

– Что значит «что»? Вздумали надо мной посмеяться, мистер Шарма? Эти фокусы мне хорошо знакомы. Говорите нормальным языком, только, пожалуйста, без мата.

– Окей.

– Теперь, отвечая на ваш вопрос, позвольте вам сказать…

– Какой вопрос?

– Вопрос, который вы мне задавали, мистер Шарма. Вряд ли у вас настолько слабая память?

– А, ну, типа того.

– Что за «типа того»? Отвечайте «да» или «нет». И не перебивайте, когда говорит старший. Это плохая привычка.

– Старший? – он не смог сдержать усмешки.

– А что не так? Разве я не старше вас?

– Хм… ну не знаю…

– Вы действительно не знаете. Вы ничего не знаете, верно? Я не только старше вас, я старше и всех остальных, кто старше вас. Я стар, как…

– Подождите-ка! Про стервятников я читал, их срок жизни меньше двадцати лет. Так что очень уж старым вы быть не можете. Вы все врете!

– Срок жизни – неоднозначное определение, мистер Шарма. Его можно понимать по-разному. Мы не такие, как вы, мы не взрослеем медленно-медленно, не сидим в школе по двадцать лет. Для нас время устроено иначе. Мы можем прожить семь сроков жизни раньше, чем вы научитесь говорить свое имя.

– Значит, вы волшебные существа? У вас, типа, есть суперспособности?

– Ишь ты. – Птица покачала головой и раздраженно цокнула – Ади задумался, есть ли у стервятников язык. – Для вас все волшебное, верно? Все, в чем вы не разбираетесь. Такие простые у вас у всех умы. Нет, мистер Шарма, я не волшебник.

– А кто вы?

– Я дополнительный совместный секретарь и заместитель генерального директора Департамента исторической корректировки, отвечающий за ожидающие разрешения дела.

Как ни старался, Ади не смог сдержать смех.

– Что это вообще значит?

Стервятник вздохнул, как учитель, уставший отвечать на глупые вопросы.

– Вы, люди, – сплошная головная боль. Вы без остановки творите беспорядок за беспорядком на протяжении всей истории. А потом забываете об этом всем, пускай себе гниет. Само собой, что убирать за вами должны мы, стервятники, да?

– Но… если это человеческий беспорядок, какое вам до него дело?

– Ах, да, в этом-то и проблема. Вы, люди, идете по этому миру так, будто он создан для вас, но не в соответствии с вашими запросами. Как будто все, что здесь происходит, исключительно вам одним доставляет неудобство. Нет. Вы делите этот мир со всеми остальными, и когда оставляете беспорядок, это и наша проблема. Итак, наши великие предки, бактерии, они должны есть пластик и бороться с вашими антибиотиками, чтобы сохранить нам всем жизнь. И посмотрите на это старое дерево гульмохар там внизу – оно должно вырастить цветы больше и ярче, чтобы вы его не срубили и не испортили воздух еще хуже. И подумайте о бедных собаках, потомках великих волков, – им приходится унижаться, чтобы вы были спокойны, потому что все мы страдаем, когда вы теряете рассудок. Видите ли, на этой Земле все заботятся об остальных. Кроме вас, людей. Вы даже о себе не заботитесь. И какой у нас выбор? Мы должны делать это для вас, верно? А поскольку мы, стервятники, уже давно наблюдаем за вами, мы помогаем разобраться с вашей самой большой проблемой: запоминаем ваши прошлые ошибки, чтобы вы их не повторяли. Вот почему при ХАХА был создан Департамент исторической корректировки.

– Хм-м… ХАХА?

– Хронологическая Адаптация Хаотических Актов. Это не повод для смеха, мистер Шарма. Согласно закону, мы обязаны вести надлежащий учет всего происходящего в хронологических архивах. Так мы помогаем вам помнить. Помогаем рассеять туман прошлого, скрывающий от вас настоящее, помогаем разобраться – в одном деле за раз.

– Ну ладно, – пробормотал Ади, как будто понял, и стервятник глубоко вздохнул.

– И моя работа, как ДСС и ЗГД, связана с видеофайлами – очень запутанными записями – такими, как дело вашей семьи. Итак, если сложить сто ответов в один, мистер Шарма, это означает, что я здесь, чтобы решить ваши семейные проблемы.

– Ой. Хорошо.

– Я знаю, о чем вы думаете. Почему такое ответственное лицо выполняет такую ослиную работу, да? Не в обиду нашим друзьям-ослам, хр-хрр, – стервятник издал звук, нечто среднее между карканьем и хихиканьем.

– Э-э, я не…

– Что я могу сказать, мистер Шарма? Таково состояние Департамента в эти дни. Нехватка кадров, сокращение бюджета, климат ухудшается день ото дня… но давайте сосредоточимся на работе, – стервятник дернул головой, словно отбрасывая собственные заботы. – Вернемся к вашему первоначальному вопросу: что мне нужно? Об этом вы хотели меня спросить, да? Позвольте мне ответить: я хочу только того, чего хотите вы.

– И… вы знаете, чего я хочу?

– Да, мистер Шарма. Вы хотите перестать жить в постоянном страхе, как маленький мальчик, верно? Хотите вырасти, стать мужчиной, да?

– Ну… типа того. То есть… да.

– Конечно. В конце концов, это вполне естественно. К вашему возрасту большинство животных уже достигают полной зрелости, а некоторые считаются старыми. Даже вы, люди, прежде взрослели быстрее. Ваш Акбар Великий[15] был всего на год старше вас, когда стал императором Индии. Теперь вас родители ничему не учат. Обращаются с вами как с детьми, даже когда у вас уже есть свои дети.

– Это правда, – пробормотал Ади. – А иногда уходят и даже не говорят нам куда.

– А, вы имеете в виду вашу маму, верно?

– Подождите, так вы знаете, куда она ушла? И знаете, когда вернется?

– Этой информацией я не обладаю, нет. Но если вы хотите выяснить, куда она ушла, вам нужно начать с того, откуда она пришла.

– Хм-м… что?

– Ох, мистер Шарма, – стервятник вздохнул. – Придется нам начать с самого начала.

– О чем вы говорите?

– Вы знаете, когда человек взрослеет?

– Когда перестает разговаривать с птицами?

– Когда у него открываются глаза, мистер Шарма. Когда он начинает видеть. И вы будете рады услышать, что это действительно одна из ваших областей знаний. Без сомнения, вы уже это знаете, поскольку прочитали о стервятниках все, да?

– Да, я знаю, у стервятников отличное зрение, они могут разглядеть дохлую крысу или что-то еще с высоты в несколько миль.

– Верно. И у меня как высокопоставленного чиновника есть дополнительные полномочия. В то время как большинство моих коллег могут видеть только в пространстве, я могу видеть и во времени.

– Еще скажите, что и путешествовать во времени, – он не мог скрыть скепсиса. О таких путешествиях он знал все. «Назад в будущее» входил в пятерку его самых любимых фильмов на все времена.

– В техническом смысле во времени мы не путешествуем. Мы только видим подлинные воспоминания, как их записали наши чиновники, без трещин. Вы можете это воспринимать как воспоминание о чем-то, чего не видели.

– Но ведь это же бессмыслица. Как можно вспомнить то, чего не видел?

– Воспоминаниями можно поделиться, мистер Шарма. То, что забывает один человек, помнит следующий. И то, что вы все забыли, мы помним до сих пор. Только потому, что бережно храним все записи в нашем…

– Подождите, – сказал Ади. – Вы сказали, что мы это увидим? То есть вы можете мне это показать?

– Ну разумеется! Что я, по-вашему, пытаюсь объяснить? Но должен вас предупредить: существуют строгие правила доступа к Историческим архивам. Первый: вы можете видеть файлы, имеющие отношение только к одному человеку, в данном случае к вашей маме, миссис Таманне Шарма. Второе: вы можете получить доступ к каждому файлу только один раз, поэтому, пожалуйста, уделите ему стопроцентное внимание. И третье: вы должны вести себя прилично.

– Что значит прилично? И почему только один раз? Кто установил эти правила?

– Я вас умоляю, мистер Шарма. – Стервятник покачал головой, и Ади легко представил, как он закатывает черные сияющие глаза. – Это ценные исторические записи, память Земли, и мы должны относиться к ним с уважением. Воспоминания очень хрупки, их нужно сохранить для всех. Увидев слишком много раз, вы можете их повредить. И вмешательство в оригиналы может повлиять на копии, которые люди носят с собой, – может изменить то, что они помнят о своем прошлом. – Стервятник умолк, его голова резко дернулась вверх, будто он понял, что совершил ошибку, и Ади задумался, что бы это могло значить. – Как бы то ни было, – проворчал он, – правила устанавливаю не я, я просто им следую. Если им готовы следовать и вы, мы можем приступить к первому файлу.

– Но… Что мне нужно сделать?

– О, это легко. Вам просто нужно закрыть глаза, мистер Шарма, и увидеть.

ДИК/ХА/ТШ/1947(1)

Она на террасе, совсем одна, свет струится с неба. Она стоит спиной к заходящему солнцу, держа в руках стопку одежды, и смотрит в сторону уже потемневшего горизонта. Вдалеке простираются равнины, усеянные мерцающими оранжевыми огнями, простираются так далеко, как не может видеть глаз, и даже обладающий сверхзрением глаз стервятника. Ади наклоняется ближе, чтобы лучше рассмотреть лицо женщины, и обнаруживает, что его взгляд приближается, как кинокамера. Ее лицо он сразу узнает – острая челюсть, поджатые губы, добрые лучистые глаза, – хотя и видел лишь на черно-белых фотографиях. Это Нани[16], бабушка, мамина мама. Сейчас она молодая, красивая и цветная, ее зеленая курта, расшитая розовыми цветами, сияет, несмотря на темноту вокруг.

– Тоши! – кричит женщина. – Иди сюда, да поживее, помоги своей дерани.

– Не понимаю, – шепчет Ади, изо всех сил стараясь вспомнить все известные ему слова на панджаби.

– Прошу вас, мистер Шарма, – шепчет в ответ стервятник. – Чуточку внимания, и вы все поймете.

– Но кто такая дерани?

– Жена брата мужа вашей бабушки, ее невестка, как еще говорят. А теперь, пожалуйста, помолчите.

Нани приседает под бельевой веревкой, чтобы пересечь террасу, и смотрит вниз, во двор, где на плетеной кровати, чарпаи, сидит, опираясь на трость, старуха, похожая на мудрую волшебницу или ведьму. Посреди двора стоит и светится, как тандыр возле ресторана, глиняная круглая печь, и невестка Нани ставит в нее пресные лепешки. Две маленькие девочки носятся по двору кругами, гоняясь друг за другом по очереди.

Ади чувствует шок и жар взрыва прежде, чем слышит грохот. Сначала ему кажется, что это взорвался тандыр, но, задержав дыхание на долгое и тягучее мгновение, он видит, что ночь сменилась днем, что двор осветился и все стоят, застыв на месте, в растерянности глядя вверх, в пустое небо.

Потом раздаются звуки – рев, треск, крики. Нани перебегает террасу и смотрит в сторону, зажав рот рукой. На другом конце улицы горит большое здание – какая-то фабрика, во дворе которой сложены деревянные бревна. Сам воздух вокруг него, кажется, пылает ярким ореолом, а оранжевое пламя становится все выше с каждым ударом сердца. Оно выпрыгивает из разбитых окон, щелкая, как пасть голодной собаки.

Прислушавшись, Ади понимает, что это не крики боли. Кричат мужчины, идущие по улице плотной группой и скандирующие: «Па-ки-стан Зин-да-бад[17]». Теперь он их видит, и они напоминают ему болельщиков, которые во время матчей по крикету с Пакистаном так же ходят по улицам и орут «Ин-ди-я, Ин-ди-я». Только эти мужчины несут не корявые плакаты, а горящие факелы, и машут не флагами, а мечами, блестящими красным и желтым в свете костра.

Нани сбегает по винтовой лестнице во двор и берет на руки одну из маленьких девочек. Невестка хватает вторую. Старуха встает с чарпаи, двойные двери дома распахиваются, и во двор выходит, опираясь на костыль, хозяин дома, сардаар-джи. При виде него женщины как будто чувствуют облегчение, но лишь ненадолго.

– Тусси ките си? – спрашивает Нани: «Где ты был?», но мужчина не отвечает. Он хромает на левую ногу, однако высокий и сильный, широкоплечий и мощный, как рестлер. На нем военная форма, но не камуфляжные штаны, а широкие шорты цвета хаки и длинные носки, в которых он выглядит немного нелепо, как взрослый мужчина в детской одежде. Как британский солдат из учебника истории, понимает Ади. Через плечо у сардар-джи висит длинная винтовка, а в руке он держит меч, тускло сияющий в бледной ночи.

Сзади подходит долговязый мужчина с двумя черными канистрами и ставит их посреди двора. Наверное, думает Ади, это его брат, муж дерани.

– Би-джи, – говорит здоровяк старухе, кланяясь, чтобы коснуться ее ног. – Возьмите их. – Он указывает на канистры. – Вы знаете, что делать.

Ади вдруг осознает, что многое понимает на панджаби. Может быть, эти подслушивания телефонных разговоров Ма были не такими уж бесполезными.

Старуха кивает, хлопает мужчину по спине, и он поворачивается к Нани, которая стоит неподвижно. У него густая черная борода, остекленевшие глаза блестят злобой, и Ади вспоминает глаза отца много лет назад, когда он каждый вечер выпивал по бутылке премиального рома «Старый монах».

Нани, так и держащая девочку на руках, качает головой. Она подходит к мужчине и так быстро кричит что-то на панджаби, что Ади, как ни старается, не может разобрать ни слова.

Мужчина улыбается ей леденящей кровь улыбкой, сверкающей, как меч у него в руках, и с размаху бьет Нани по лицу так сильно, что она едва не падает. Нани смотрит на него пылающим от ярости взглядом, девочка у нее на руках принимается хныкать. Дерани бросается вперед, обнимает Нани и утаскивает прочь.

По-прежнему улыбаясь, здоровяк стягивает тюрбан и распускает волосы; густые кудри доходят ему до пояса. Он передает меч своему брату, который закончил стаскивать посреди двора разбитые деревянные ящики, газеты и простыни и теперь стоит, опустив плечи, и смотрит на другую маленькую девочку, спрятавшуюся за спиной дерани.

– Боле со нихаал, сутт-шри-акаал! – кричит здоровяк, высоко подняв винтовку, как будто он генерал, а женщины – его войска, идущие в бой. Ади слышал эти слова – их произносят после окончания вечерней молитвы, – но он не совсем понимает значение. Кажется, они действительно заряжают энергией младшего брата. Он берет меч и следует за здоровяком, тот, прихрамывая, выходит и закрывает за ними двери.

– Чхетти! – Старуха машет рукой в сторону канистр. – Живее!

Дерани хватает одну из канистр и, отвинтив крышку, наклоняет над грудой досок и ткани. Льется прозрачный поток цвета мочи. Нани вновь прикрывает рот рукой – от ужаса или из-за запаха, Ади не знает.

– Сантош? – Старуха подходит к Нани и говорит с ней медленно, как с ребенком. – Мы сикхи. В нас течет кровь Гуру Тех Бахадура Джи. Пусть нам отрубят головы, но нас не заставят склониться перед этими мусульманами.

– Но, Би-джи, – возражает Нани, – мы ведь можем попросить помощи у соседей. Доктор Ахмед нам поможет.

– Посмотри на них. – Старуха указывает на соседний дом. Его двери закрыты, окна заколочены. – Где они? Думаешь, они не видят, что происходит? Они ослепли?

– Но… но доктор Ахмед… – запинаясь, лепечет Нани. – Он… он сказал…

– Они все много чего говорили. – Старуха вытирает глаза. – Сейчас это не имеет значения. Не бойся, дитя мое, Вахе Гуру Джи защитит нас.

Крики снаружи звучат все громче, клубы дыма светятся зловеще-красным. Нани поворачивается к дерани, которая стоит на коленях перед маленькой девочкой и, не отрываясь, смотрит на нее, будто хочет запомнить черты ее лица до мельчайших подробностей. За ее спиной пылает большой костер, пламя с каждой секундой поднимается выше.

– Пойдем, – с тяжелым вздохом говорит старуха. – Время пришло.

Нани крепче обнимает свою малышку, качает головой.

– Нет. Я не стану этого делать.

Ади внимательно всматривается в лицо ребенка. Он пытается понять, Ма это или нет.

– Ты что? Не знаешь, что с тобой сделают мусульмане? А с твоей дочерью? Этого ты хочешь? Пойдем. – Старуха берет Нани за руку. – Все уже решено. Делай, как говорит твой карвала.

– Кто такой карвала? – шепчет Ади.

– Муж вашей Нани, – говорит стервятник.

– Но этот сардар-джи – не мой дедушка!

– Прошу вас, тише, – шипит стервятник, и Ади прикусывает язык.

Еще один взрыв, слабее первого. Земля вновь трясется. Дерани хватает канистру и поднимает ее над головой.

– Нет! – кричит Нани, но женщина уже облила себя жидкостью, ее длинные черные косы стали мокрыми блестящими лентами, и в этом переменчивом свете они кажутся сине-зелено-фиолетовыми. Она передает канистру старухе, и та медленно повторяет ее действия. В обжигающем воздухе раздается выстрел винтовки, на миг наступает тишина.

– Тоши!

Нани слышит голос и чуть не подпрыгивает. Этот хриплый крик, чем-то похожий на шепот, раздается поблизости.

– Тоши!

Нани бежит к металлической двери в глубине двора, запертой на замок и заваленной мешками с мукой.

– Тарик? – зовет она в ответ.

Еще один выстрел из винтовки, еще одна минута молчания. Она поднимает глаза и видит, как на вершине пограничной стены появляется мужчина. Она смотрит на его силуэт, светящийся оранжевым на фоне дымчатого неба. Когда он поворачивается, ее губы вдруг растягиваются в улыбке. Ади не сразу узнает мужчину. Это лицо он тоже видел на фотографиях – сейчас он моложе, но у него те же длинный кривой нос и ямочка на подбородке. Это Нана, дедушка, мамин отец. Он совсем молодой, похож на студента колледжа. У него пышные волнистые волосы, накрахмаленная рубашка сверкает в бледном свете.

– Скорее! – кричит он. – Сначала подними Каммо.

Каммо. Ади знает, что Ма в детстве называли Манно. Значит, эта девочка – не Ма, а кто-то другой. Может быть, у Ма была сестра?

Бабущка подбегает к стене, держа маленькую Каммо на вытянутых руках. Старуха кричит и ковыляет к ним, но дедушка успевает забрать у бабушки Каммо и теперь протягивает ей руки. Она хватается за них и, поставив ногу на чарпаи старухи, перебирается через стену на дымную улицу.

Они садятся на велосипед: дедушка изо всех сил крутит педали, бабушка по-мужски оседлала багажник, свесив ноги по обе стороны, Каммо зажата между ними. Пока велосипед мчится по проселочным дорогам, объезжая толпу и горящие здания, Ади пытается поближе рассмотреть маленькую девочку. В темноте трудно разобрать, но он почти уверен, что это не Ма. Хотя ее глаза кажутся знакомыми, что-то – форма головы, изгиб ушей, аура – совсем не такое, как у Ма. Не в силах сдержаться, Ади шепчет стервятнику:

– Эта Каммо – не моя Ма.

– Верно.

– Тогда кто она? И где Ма?

– Посмотрите на вашу Нани, – говорит стервятник, – и, прошу вас, будьте внимательнее.

Нани оглядывается на дом, пламя уже начинает подниматься. Вид у нее невозможно грустный, но в ее долгом, медленном выдохе Ади чувствует облегчение. Одна ее рука крепко обнимает Каммо, а другая лежит на выпуклом животе, мягко лаская его. Лишь спустя несколько минут до Ади доходит, что это значит. Ему встречались лишь два типа людей, гладящих свои животы: мужчины, любящие курицу в масле и прилюдно рыгать, и беременные женщины.

Ма еще не родилась.

Мотоцикл вырывается из лабиринта домов и выезжает на широкую дорогу, пустынную в этот час, освещенную лишь бледной луной, сияющей над обугленной землей. Позади них Ади различает огни города вокруг силуэта огромного форта и сияющие белые купола огромной мечети рядом. Они похожи на Красный Форт и Джама Масджид, думает он (может быть, это Дели), пока не замечает на шоссе белый указатель. Чтобы разобрать надпись, Ади приходится наклониться и напрячь глаза. «Лахор, 3 мили» – вот что там написано.

Лахор в Пакистане?

Нана и Нани останавливаются и смотрят на горизонт, на клубы серого дыма, которые поднимаются высоко над городом в безвоздушную ночь, как столбы, удерживающие тьму. Что-то шепотом сказав Нани – Ади едва может разобрать слова, – Нана разворачивает велосипед и с новой решимостью трогается с места, Нани крепко прижимает к груди Каммо. На другой стороне горизонт тоже затуманен облаком мерцающего дыма, и Ади чувствует отчаянное желание крикнуть им, что они выбрали не тот путь, что они движутся навстречу морю огня. Но тут он видит указатель на другой стороне дороги: «Амритсар, 28 миль».

Амритсар в Индии.

Это настолько странный, потусторонний образ, что Ади требуется мгновение, чтобы по-настоящему его увидеть. Чуть дальше по шоссе на обочине стоит небольшой грузовик, который поглощает оранжевое пламя. На земле рядом сидят бок о бок в луже двое мужчин со связанными за спиной руками. Это сардаар-джи, но их тюрбаны лежат перед ними, покрытые локонами грубо остриженных волос. Головы свисают на грудь, губы трясутся, с них капает слюна, а глаза открыты, но не моргают. На коленях они держат бледные клубки кишок, лезущих из распоротых животов. Ади понимает, что черная лужа, растущая вокруг них, гуще воды. Он снова смотрит на их лица и на мгновение видит, как они превращаются в лица мальчиков, в лица Санни и Банни. Ади чувствует, что у него перехватывает горло, он не может дышать. Он открывает глаза и сглатывает. Спрыгивает с уступа, приземляется на террасу и убегает прочь.

4. Все ли было в порядке?

Однажды вечером, когда Ади собирался готовиться к завтрашней контрольной по естествознанию, раздался звонок в дверь, и он чуть не вскрикнул. Прошла целая неделя с их встречи со стервятником, и, хотя он думал, что выбросил все из головы, порой казалось, что его тело застряло на выступе на террасе, ноги неудержимо подергивались каждый раз, когда Ади пытался усидеть на месте, а дыхание при малейшем звуке замирало от страха.

Пока он сидел в дрожащей тишине, широко раскрыв глаза, уши уловили знакомый звук, доносившийся из-за входной двери. Он был слабым, но безошибочным – позвякивание стеклянных браслетов. Ади спрыгнул с дивана и побежал открывать дверь, споткнувшись о край ковра, но не остановившись.

Много лет назад, в туманные зимние дни, они с Ма ходили на небольшой рынок дальше по дороге, к журнальному киоску, где были все лучшие комиксы – и привычные «Чача Чаудхари» и «Супер Коммандос Дхрув», и последние «Арчи» и «Сабрина», и его любимые истории и мифы Амар Читра Катхи. Ма просила его выбрать что-нибудь одно, но он минут пять метался от одного к другому, и в конце концов она разрешала ему взять два журнала, пытаясь казаться раздраженной, виновато глядя на продавца и закатывая глаза, но с трудом удерживая улыбку и будто стараясь скрыть счастье. Именно так Ма улыбалась и сейчас, стоя у двери.

Она поставила чемодан и поспешила обнять Ади. Он пытался сопротивляться, дать понять, что не собирается ее прощать, но она удержала его в объятиях, хоть и с трудом.

Вместо сари на ней была курта, бледно-зеленая с блеклыми цветами, как в садах Великих Моголов, которые он помнил по ее старым фотографиям. Ади застрял в ее руках, ее пальцы щекотали ему ребра, он боялся, что разразится смехом. Лишь потом он понял – настоящая опасность заключалась в том, что он мог разразиться слезами.

Наконец отпустив его, Ма обвела глазами дом, вновь посмотрела на Ади, и ее улыбка медленно угасла.

– Все в порядке? Как Амма? Ты поел?

Нужно было так много спросить, так много ответить. Всю неделю он размышлял, как бы рассказать Ма о стервятнике, чтобы это не выглядело так, будто все его винты разболтались. Он столько раз прокручивал в голове этот самый момент, представляя, как Ма держит его за руку и говорит, как ей жаль, обещает, что никогда больше его не оставит, но ее не было две недели, она даже не звонила, и это все, что она хочет узнать? Поел ли он?

Если она хочет сделать вид, что ничего такого не произошло, то ладно, решил он, пусть так.

– С Аммой все в порядке. Я как раз собирался ее кормить. А ты есть хочешь?

Она вновь улыбнулась, но свет ушел. Его сменила темная, тяжелая усталость.

– Не волнуйся, милый, я дома. Иди учи уроки, я сама принесу тебе поесть.

Ее взгляд метнулся к двери спальни, по-прежнему закрытой. Отец не собирался ее встречать, если она этого ждала. Он, видимо, так и сидел перед маленьким храмом и жаловался богам. Это было все, чем он занимался неделю с лишним, особенно после той ночи, когда вернулся домой пьяный. Каждый вечер он приходил, снимал обувь у двери, шел прямо в спальню и сидел перед храмом ровно до девяти вечера, а потом ненадолго выходил поужинать – стол для него накрывал Ади. Отец не благодарил его, но, по крайней мере, больше не казался злым, не ругался на шум телевизора и на то, что Ади «тратит время» на свои комиксы. Когда вечером приходила тетя Рина, именно Ади давал ей указания, что готовить. Она прекрасно знала их вкусы, на ее предложения он просто отвечал «да» или «нет» – далу и картофелю однозначно «да», этой ужасной бамии с жутким названием «дамские пальчики» – однозначно нет. Именно Ади кормил Амму три раза в день, забирал и мыл ее большую стальную тарелку. Он начал привыкать к этому распорядку, даже получать от него удовольствие – но теперь все закончилось, и он мог снова побыть ребенком.

Ма оставила чемодан в коридоре и пошла прямо на кухню. Ади сидел на диване и смотрел iTV, музыкальный канал, куда подключались люди, можно было наблюдать, как они листают меню вверх и вниз, выбирая песню. Сам он никогда так не делал, но любил наблюдать за остальными и гадать, что они выберут. Он надеялся, что вновь покажут тот клип Майкла Джексона, где парнишка из фильма «Один дома» устанавливает рядом с отцовским креслом огромные колонки, врубает громкость на «ТЫ ЧОКНУЛСЯ?!!», кричит: «Съешь-ка вот это!» и запускает папашу в небо[18]. Но нет, звонивший выбрал какую-то старую болливудскую песню, в которой пухлый герой ехал в машине без верха и напевал песенку героине, а та застенчиво улыбалась ему в окно поезда, ехавшего рядом. Почему на шоссе не было других машин? Как он ехал, не глядя на дорогу? Как она могла слышать его сквозь оглушительное тудух-тудух? Все это было совершенно бессмысленно.

Он переключился на повтор WWF WrestleMania 13, где Брет «Хитмен» Харт выбивал кишки из Стива-любителя пива, Стива «Ледяной глыбы» Остина, но со стадиона его все равно освистывали. Санни-Банни раньше фанатели от Стива. Однажды Банни попытался скопировать его фирменный прием, раздавив банку «Фанты» ртом, и кончилось тем, что ему влетело от матери за испорченную школьную форму. Сам Ади по-прежнему болел за Хитмена, хотя было очевидно, что экс-чемпион, с длинными волосами, розовым жилетом и зеркальными солнцезащитными очками, выглядел не особенно брутально. Может, пора поменять приоритеты, подумал Ади. Видели боги, немного брутальности ему самому сейчас бы не помешало.

Поев, устав смотреть телевизор и выключив свет, он увидел, что из-под двери родительской спальни льется сияние прикроватной лампы Ма. Она уже давно отнесла туда ужин, но Ади до сих пор не услышал оттуда ни звука.

В первый день учебного года по классу с такой скоростью, с какой могут разноситься лишь школьные сплетни, разнесся слух. Все сбились в небольшие группы, мальчики отдельно, девочки отдельно, и открыли сто восемьдесят восьмую страницу учебника биологии. Они ожидали увидеть обнаженных мужчину и женщину, но глазам предстали только схемы каких-то трубок внутри очертаний силуэтов. Один мальчик начал объяснять остальным, как сперма из полового члена поднимается по влагалищу, чтобы встретиться с яйцеклеткой, и когда кто-то заметил, что их родители, по всей видимости, занимались тем же самым, все завопили, завыли и сделали вид, что их тошнит. Уже тогда Ади задался вопросом, почему его это вообще не беспокоило. Теперь, когда он лежал в постели и размышлял о возможности того, что его родители могли заниматься с-е-к-с-о-м, он понял почему. Остальным было противно думать об этом, потому что они в принципе могли об этом думать. Для Ади мысль о том, что Ма и отец занимались чем-то подобным, была настолько невероятной, настолько далекой от области вообразимого, что он мог только фыркнуть. Может быть, он сирота, подумал Ади, как в «Больших надеждах», и его усыновили, когда он был слишком маленьким, чтобы что-то запомнить. Ему почти хотелось, чтобы это было именно так. Это, конечно, многое бы объяснило.

* * *

Все выходные они провели дома, вместе, но в одиночестве, как незнакомцы в авторикше. Большую часть времени Ма проторчала в кладовке, разгребая старые чемоданы – не лихорадочно, будто что-то искала, а медленно и методично, будто ей просто хотелось узнать, что же там погребено, в этом темном, пыльном углу их дома. Отец не выходил из спальни, и Амма тоже. Кто был рад, что Ма вернулась, так это тетя Рина. Она болтала без умолку, готовя, убираясь и слоняясь вокруг мамы, восхищаясь старым хламом из чемоданов и предлагая постирать его и погладить. Ее постоянный пронзительный гул, нарастающий и затихающий вместе с вопросами и жалобами, прорывался сквозь шум телевизора и холодильника, отвлекая Ади от подготовки к экзаменам.

В любой другой день Ма выключила бы телевизор, дала бы Ади стакан сладкого розового сиропа «Рух Афза» и попросила тетю Рину говорить потише, но, похоже, ее это уже не волновало. Он хотел было спросить, куда она уходила, что задумала, но почувствовал вокруг нее стену – каменную, с бойницами и пушечными башнями, окруженную рвом, наполненным крокодилами. Он задавался вопросом, сможет ли найти время, чтобы заглянуть в кладовку и посмотреть, что она прячет во всех этих чемоданах. Или воспользоваться ее рассеянным состоянием, чтобы покопаться в ее комнате, порыться в сумочке…

Впрочем, решил он, какая разница. Что бы она ни делала, какую бы глупую тайну ни скрывала, все это ее дело.

Что Ади действительно беспокоило, так это ощущение, что Ма не была полностью здесь, дома, с ними. Даже когда она делала то, что делала обычно: подавала еду, складывала одежду и ставила обратно безделушки, которые, казалось, всегда падали, – то казалась потерянной в параллельном мире. Он знал это чувство. Это было похоже на то, как он мечтал сыграть в «СуперКонтра» с Санни, торча на унылом уроке математики. Именно предвкушение того, что впереди ждет что-то желанное, заставляет нас выполнять работу, которую мы должны делать. Может быть, у нее тоже были свои Санни и Банни? Но разве у взрослых бывают такие друзья? Разве им можно бросать все и идти тусоваться с ними? Ади никогда об этом не задумывался. Впрочем, ведь у Ма не было родителей, которые не разрешали бы ей развлекаться и требовали сидеть дома, учиться и вовремя ложиться спать. Почему бы ей не уйти, когда она захочет?

И размышляя обо всем этом, он подумал еще вот о чем: тогда что мешает ей уйти навсегда? Оставить все позади и никогда не возвращаться?

Ади закрыл глаза и постарался отключиться от шума. Он пытался предвидеть ее уход – пережить, простить, даже оправдать его, – но не мог избавиться от гнева, охватившего его с такой силой, что он до боли сжал пальцы на пульте. Был только один способ подготовиться: притвориться, что ее и сейчас здесь нет. Свыкнуться с мыслью, что он вновь будет один и ему придется заботиться об Амме и отце. Может, пора поменять приоритеты, подумал Ади. Если Ма собирается уйти, когда ей будет угодно, он встанет на сторону тех, кто останется.

5. Список ваших страхов, мистер Шарма

В особенно душный день, когда Амма не переставала болтать с Питом Сампрасом, Ади стоял перед холодильником и ждал, пока испарятся крошечные капли пота на шее.

Вернувшись, Ма стала бывать дома еще реже, чем раньше. Большую часть времени Ади оставался один, а дни слились в единое длинное пятно. Он разогревал Аммин обед, смотрел «Счастливые дни», пока ел свой, листал какую-нибудь библиотечную книгу, ожидая, пока начнется «Все любят Рэймонда», задавался вопросом, когда же наконец зайдет солнце и Ма вернется оттуда, куда ушла. Большую часть дня он старался не задаваться вопросом, куда она шла и чем занималась, поскольку уходила Ма явно не на учебу и не на работу. Может быть, она была шпионкой и не могла никому рассказать, что делала? Может быть, ее сбил грузовик, и она лежала на дороге, истекая кровью? А может быть, просто не хотела возвращаться домой?

Ади не собирался спрашивать. Но разве он не заслуживал знать?

Тихо пройдя через гостиную и мимо кухни, стараясь не шуметь, чтобы не нарушить спокойствие Аммы, он вошел в комнату родителей и закрыл за собой дверь.

Первым, что его поразило, как всегда, был запах. Воздух пропитался священными испарениями агарбатти и цветочными духами Ма – эти запахи вечно бились, и сегодня казалось, что боги побеждают. В позолоченном мини-храме рядом с кроватью стояла целая свадебная процессия богов. Кроме привычных Лакшми и Ганеши, там были все аватары Вишну – от Матсьи, русалки, спасшей человечество во время великого потопа, до Нарасимхи, человека-льва, занятого распутыванием кишок какого-то демона, и даже Будды, которого его отец считал индуистским богом. Все они сидели со злорадными улыбками, украшенные гирляндами из искусственных оранжевых цветов, вокруг гигантского изображения Рамы. В отличие от тех семейных портретов, где Раму всегда окружали Сита, Лакшман и Хануман, на этом он был изображен один – лук натянут, взгляд устремлен на далекого врага. Он не улыбался.

Остальная часть комнаты была сделана опрятно, в приглушенных тонах, будто компенсировала яркость богов. Гигантскую кровать-коробку покрывала белая простыня, вышитая белыми цветами. На матрасе виднелись две неровные ямки, далеко друг от друга. Посередине, где Ади когда-то спал, – просто плоская белая пустыня.

Сложив простыню, чтобы не было складок, он с огромным усилием приподнял крышку кровати. Глубокая темная яма была полна старой одежды Ма и отца. По большей части она выглядела забавно, как в старых фильмах, – расклешенные брюки, рубашки с огромными воротниками, яркие тонкие сари с гигантскими цветами. Там было и кое-что из его старой одежды: джинсовые комбинезоны, свитера с кошками – теперь все это нисколько не интересовало, и Ади не мог даже представить, что ему такое нравилось. Между двумя узлами он нашел и свою старую катапульту. Прочная на вид, она оказалась тяжелее, чем он помнил, – рогатка из трех коротких коренастых деревянных палок и длинной мягкой резиновой ленты, соединенной с потертым кожаным квадратом, в котором держалось все, что могло служить пулей. Он поднял катапульту, растянул ленту, как только мог, и удивился, как далеко можно ее оттянуть и как она может напрячься, дрожа от силы, которой, казалось, хватит, чтобы разбить идолов. Ма была права, подумал он, – для детей это и впрямь слишком опасная игрушка.

Он отпустил ленту и сунул катапульту в задний карман. Теперь-то он уже не ребенок. К тому же нужно быть готовым на случай, если придется защищаться от неизвестных врагов – призраков, демонов или болтающих птиц, кем бы они ни были.

Ади задвинул кровать, натянул на нее простыню и подошел к большому полированному столу отца, доступ к которому был для него закрыт. Когда-то стол стоял во главе комнаты, сияя, как трон из красного дерева, окруженный высокими полками, заставленными книгами по физике и математике, похожими на кирпичи. С годами его задвинули в угол, рядом с дверью туалета, а почетное место узурпировал храм.

Он потянул ящики – они были не заперты! – и достал стопку папок. Это были те же скучные бежевые папки, что Ади помнил с ранних лет, отмеченные вереницей букв и цифр: ООИР/МД TA/0797 и тому подобное. На дне ящика лежала книга в кожаном переплете, которая казалась солиднее – на ней был тисненый золотом национальный герб, а под ним стояла надпись:

Организация оборонных исследований и разработок, Министерство обороны, Правительство Индии.

Положив его на стол, Ади осторожно листал страницы, исписанные ужасным отцовским почерком – корявые буквы извивались, как насекомые. Между страницами лежала стопка бланков под названием «Заявка на предоставление центрального государственного жилого квартала (тип VII)».

Это было серьезнейшее из отцовских дел, о котором он готов был говорить бесконечно. Иногда Ади казалось, что единственной функцией работы его отца как «ученого категории «F»» было написание заявлений на заслуженное правительственное бунгало, в котором ему так долго отказывали. Это, безусловно, было самым большим источником его кипящего гнева по отношению к правительству, Партии Конгресса, пандиту Неру, британцам и даже Махатме Ганди. Похоже, все они сговорились лишить его бунгало типа VII. Если бы почерк отца был получше, подумал Ади, его заявление было бы одобрено. Он уже собирался попробовать написать сам – мадам Джордж однажды перед всем классом похвалила его почерк, размахивая контрольными работами в качестве примера, – но передумал. Он бросил дневник обратно в ящик и повернулся к компьютеру.

Новый компьютер появился несколько месяцев назад, как дар какого-то бога. С тех пор он тихо стоял на столе, и две его коробки были покрыты тканевыми чехлами с цветочным узором, напоминая женщин, согнутых в поклоне. Ади снял чехлы и мягко нажал круглую кнопку, чтобы разбудить высокий ящик. Послышалось нежное мурлыканье, которое вскоре переросло в рев, маленькие зеленые огоньки безумно замигали, весь металлический корпус завибрировал, как будто компьютер готовился улететь в далекое будущее. Долгое время ничего не происходило. Ади смотрел на облака на экране, пока ему не начало казаться, что они плывут по бледно-голубому небу вместе с черными точками, которые появлялись с другой стороны, становились все больше и больше и превращались в яркое квадратное окно. Microsoft Windows 95 – сами эти слова выглядели такими современными, их четкие линии – такими гладкими и уверенными в себе. Наконец чарующая музыка эхом разнеслась по комнате, звук звенящих капель то нарастал, то затихал, когда экран ожил и превратил мир в небытие.

Его план состоял в том, чтобы сыграть в «Сапера». Эту игру Ади обнаружил на уроке информатики, когда ему надоело практиковаться в командах DOS, но теперь он не мог вспомнить, как ее найти. Зато, просматривая папки в «Моем компьютере», он увидел нечто под названием «Оп Шакти». Дважды щелкнул по этой папке, и маленькие песочные часы завертелись.

Он знал, что «Оп» означало «операция» – например, операция «Голубая звезда», о которой ему говорил Санни: когда Индира Ганди послала танки, чтобы взорвать Золотой храм в Амритсаре. Когда он рассказал об этом Ма, она помрачнела и ничего не ответила, а вот отец начал разглагольствовать, что сикхи были террористами, которые хотели нового раздела, что Индира Ганди была единственным сильным лидером в стране, но они ее убили. Он вспомнил, как все закончилось – Ма ушла в спальню и хлопнула дверью. Ади не мог понять, что именно так ее расстроило, но сложил все в ящик, полный острых тем, на которые никогда не следует говорить.

Наконец всплыло маленькое окно с требованием ввести пароль. Он попробовал вбить имя отца, Ма, свое собственное, но ничего не подходило. На каждой семейной вечеринке отец хвастался, что проводит «совершенно секретные» встречи в Министерстве обороны и что на короткой ноге с каким-нибудь генералом Джагги, но Ади знал достаточно, чтобы не воспринимать его слова всерьез. Если вы целый день слушали болтовню мальчишек-восьмиклассников, то разработали довольно надежный детектор всех видов преувеличений, от приукрашенной истины до откровенной лжи.

Однако, увидев папку «Оп Шакти», он был заинтригован. Это казалось чем-то связанным с войной, и Ади представил фотографии танков и истребителей, спрятанных внутри. Он снова заглянул в ящики, зная, что отец наверняка записал пароль где-нибудь на листке бумаги. Память у него была ужасная: он по-прежнему называл тетю Рину «этой, как ее», хотя она работала в их доме столько, сколько Ади себя помнил. Он проверил каждый уголок стола, но никаких улик не нашел. Наконец он сдался и выключил компьютер, вновь завесив коробки тканевыми чехлами.

На выходе Ади остановился, чтобы еще раз осмотреть спальню: кровать-коробку со старой одеждой внутри и серый шкаф с сейфом, в котором лежало великолепное ожерелье Ма из красно-сине-зеленых бриллиантов. Он перестал заходить сюда много лет назад, хотя и не мог точно вспомнить, когда именно и почему. После всех ночей, которые он провел, прижав ухо к стене, спальня в его воображении превратилась в какую-то фантастическую тайную комнату, нечто среднее между девичьей башней и драконьим логовом. Но пары минут здесь было достаточно, чтобы увидеть, что это такое на самом деле: просто унылая комната со странным запахом и тусклой, бесцветной аурой. Это было не только не страшно, это было скучно.

Он вышел и закрыл дверь. Пусть хранят тут свои драгоценности, свои папки, свои дурацкие секреты. У него есть куда интереснее.

У балконной двери Ади распахнул шторы и огляделся. После нескольких дней непрерывного дождя солнце нещадно мстило – лужи цвета «Хорлика»[19]превращались в пар, воздух казался неподвижным и вязким, почти слишком густым, чтобы дышать.

Он не хотел этого делать. Он провел так много времени, избегая стервятника, прячась от него, пытаясь забыть о его существовании. Но в то же время его тянуло попытаться еще раз. Каким бы ужасающим оно ни было, путешествие в прошлое стало самым захватывающим событием в жизни Ади, круче даже, чем тот единственный раз, когда он забил шестерку в матче по крикету шестого стандарта.

В конце концов, это всего лишь птица, сказал он себе. И теперь он вооружен.

– Вы здесь? – позвал Ади, и туманный ветер прохлады сорвал дрожь с его губ.

– Кхм.

Он повернулся и пошел на звук, идущий с крыши напротив. Силуэт стервятника резко выделялся на фоне горящего неба.

– О, вот и вы. Вы… вы меня слышите?

– Да, мистер Шарма, я вас слышу. Я не такой уж старый.

– Нет, я просто имел в виду… Я не говорю, что вы…

– Ладно, ладно, все в порядке. Надеюсь, вы все же намерены вести себя прилично?

– В смысле? Теперь-то я что сделал?

– Что вы сделали? – Шея стервятника резко опустилась, он по-змеиному выбросил маленькую голову вперед, и Ади едва не упал. – Вы понимаете ценность нашего Исторического архива, мистер Шарма? Вы удостоились чести увидеть эти файлы своими глазами, и что вы делаете? Улетаете прочь, как испуганный воробей. Если вам это неинтересно, можете сказать об этом прямо, вместо того чтобы тратить мое время.

– Тратить ваше время? Но ведь вы… хм, вы ничего не делаете!

– Я ничего не делаю? Ха! Мистер Шарма, я заместитель генерального директора, отвечающий за все северные провинции, а также за национальный столичный регион. Я занимаюсь сотнями, тысячами случаев, подобных вашему. А теперь, когда Департамент сокращает наши средства, у меня даже нет штата сотрудников. Ни ассистента, ни стенографистки, ни даже того, кто принес бы мне чай. Мне едва хватает двух минут на сон. Ничего не делаете, говорит он мне. Он целыми днями смотрит по телевизору всякую чушь и говорит это мне. Пх-х! – Стервятник выпрямил шею и мотнул головой в сторону, сердито кряхтя, его пушистый живот вздымался, как будто он запыхался от быстрого бега.

– Ух ты, вы говорите сейчас как мой… Подождите, вы хотите сказать, что разговариваете и с другими?

– А почему вы считаете себя особенным? Вы какая-то ВИП-персона?

– Вы все лжете. Никто больше не разговаривает с птицами.

– Вот как? И с чего вы это взяли, позвольте спросить? У вас есть прямой доступ к мозгам других людей? Откуда вы знаете, с кем они разговаривают или не разговаривают?

– Хм, нет, я…

– Нет. Правильно. Поэтому, пожалуйста, не вмешивайтесь в мою работу. Если вы готовы относиться к делу серьезно, тогда мы можем поговорить.

– Да, конечно. Я серьезно отношусь к нему, да.

– Хорошо, сейчас найду ваш файл. – Стервятник закрыл глаза и поднял голову к небу. – Да, вот он: мистер Ади Шанкар Шарма, сын мистера Махеша Чандры Шарма и миссис Таманны Шарма. Интересное у вас имя – как у Адишанкара, великого мудреца, но разделенное на две части.

– Сначала меня так и звали, это Ма сократила. Ей не хотелось, чтобы люди смеялись над таким длинным именем. – Отец назвал его Адишанкара, в честь какого-то древнего индуистского Йоды, и долгое время настаивал на использовании полного имени. Но Ма всегда называла его Ади. В конце концов ей удалось внести в школьные записи его краткое имя, приделав к нему второе, о котором можно было легко забыть.

– Но над вашим коротким именем тоже смеются, разве нет?

– Хм… да. Наверное.

– Наверное? Что значит – наверное?

– Что?

– Неважно. Теперь, когда у вас есть доступ к Историческим архивам, действует раздел сорок два, подраздел три ХАХА. Это означает, что теперь вы связаны взаимным протоколом и обязаны раскрывать и устранять основные факторы, которые вызывают, сокращают или усугубляют состояния тяжелого расстройства. Итак, у вас есть список?

– Че-го? Какой еще список?

– Список ваших страхов, мистер Шарма. Как вы ожидаете, что мы начнем, если у вас даже нет списка?

– Я не знаю. Наверное, я многого боюсь.

– Вы правильно догадываетесь. Это нормально. Большинство людей боятся очень многого, но не задаются вопросом почему. В этом разница между ребенком и зрелым человеком. В одном только слове: почему. В общем-то, страх не всегда плох, но нужно понимать его причину. Многие, например, боятся нас, стервятников.

– Почему?

– Очень хорошо, мистер Шарма, хр-хрр. Это потому, что люди думают простыми уравнениями. Стервятник равно смерть. Чего они боятся, так это смерти, понимаете? День и ночь они стараются не вспоминать о смерти. И тут видят стервятника и думают: «Ямарадж, Повелитель Смерти, явился, чтобы забрать меня». И расстраиваются.

– Вы ведь едите… мертвых существ, верно?

– А вы что едите, мистер Шарма? Живых существ?

– Хм, нет, я… я вегетарианец.

– Значит, вы утверждаете, что растения не являются живыми существами? Вам стоит поговорить с этим деревом бодхи, оно росло здесь еще до того, как родился ваш отец.

– Отлично, – пробормотал Ади. Только этого ему и не хватало – разговаривать с деревьями.

– Что, простите?

– Ничего. Что вы вообще имеете в виду?

– Что я имею в виду? Я хочу сказать, что в соответствии с правилами и положениями мы требуем, чтобы список расширялся. Поскольку в архиве вашей мамы пять файлов, нам нужно будет в ответ разобраться с пятью вашими страхами. Так что, пожалуйста, подумайте хорошенько…

– Я знаю!

– О, хорошо. Хоть что-то вы знаете. Продолжайте, пожалуйста.

– Хорошо. Я всегда боялся собак. Несколько лет назад я был в парке и нашел в кустах плачущего щенка, поэтому взял его…

– Извините, мистер Шарма, я вынужден вас прервать. Я говорю не о таком страхе. Это должен быть первичный страх, понимаете? Что-то, отчего зимой вас бросает в пот, а летом в дрожь.

– Хм-м… ну, окей. Я боюсь ходить в храм.

– Нет, нет, нет, мистер Шарма. Собаки и боги – это детский лепет. Если вы не готовы рассказать о своих настоящих страхах, мне придется признать, что вы не готовы повзрослеть. Боюсь, в таком случае ваш доступ к Историческому архиву будет отозван, и мне придется составить отчет, в котором я вынужден буду просить прекратить ваше дело и перераспределить ограниченные ресурсы Департамента…

– Говорить с отцом, – выпалил Ади.

– Вот! Видите, теперь вы говорите серьезно. Хорошо, начнем с этого. Страх номер один: разговор с собственным отцом. С этим будет легко справиться, да?

– Ой. Но о чем, о чем я буду говорить?

– Что за вопрос! Говорите о чем угодно, мистер Шарма. О погоде, о сверчках, о том, какой у вас любимый цвет – Департаменту это неважно.

– Почему я вообще должен вас слушать? Откуда вы знаете, что это сработает?

– Не нужно ничего знать. В том-то и суть. Это не похоже на вашу политику или религию. Вам не нужна слепая вера, вам нужно попробовать и увидеть.

Разговор с отцом был куда более сложной задачей, чем казалось. Но Ади знал, что в воспоминаниях стервятника можно найти еще кое-что, и другого способа это выяснить не было. Если он хотел узнать историю Ма, он должен был соглашаться.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я постараюсь.

– Хорошо, – стервятник кивнул. – Это все, что вам нужно сделать.

6. Надо было правильно рассчитать время

Ади стоял у окна ванной, полностью одетый, и смотрел на «Касио». Шесть двадцать три. По утрам, когда он спешил собраться и успеть на школьный автобус, время мчалось впереди него. Теперь оно застряло. Хотя он и проснулся рано, но намеренно решил опоздать на автобус. Отец не собирался разговаривать с ним дома, где всегда бубнил телевизор. Чтобы встретиться лицом к лицу со страхом номер один, Ади нужно было застать отца одного там, где его никто не отвлечет. Единственный вариант, который пришел в голову, – машина.

Впиваясь ногтем большого пальца в глиняную облицовку оконного стекла, он задавался вопросом – может, все-таки сдаться и рвануть к автобусу? Но нет, было уже слишком поздно. Бежать за автобусом как дурак еще хуже, чем просить отца отвезти его в школу. Теперь оставалось только одно – ждать.

Небо было голубым – солнце еще не стало настолько жарким, чтобы выжечь все цвета, – а маленький парк снаружи пустовал. Не считая чадди-вала, мальчишек в шортах цвета хаки, которые приходили сюда каждое утро, чтобы стоять по стойке смирно и петь мантры. Учитель, невысокий лысеющий мужчина, расхаживал перед ними взад-вперед с длинной рейкой в руках, выкрикивая команды, как какой-нибудь мультяшный полковник. Допев, мальчишки тоже брали рейки и изображали джедаев, размахивая палками и пугая бродячих собак глухим грохотом бамбука. Чудо, подумал Ади, что они не попадают друг другу по голове. Отец говорил, что они состоят в РСС[20] и обучаются искусству дисциплины и самообороны. Ади не раз задавался вопросом, против кого они учатся обороняться – неужели собираются бамбуковыми палками драться с пакистанцами? – но держал его при себе. Услышав трепет в голосе отца, он забеспокоился, что его заставят вступить в их ряды и тоже обучаться дисциплине. Нет уж, хватит с него шорт. Теперь у Ади были новые брюки, чуть темнее, чем официальная форма, срочно купленные на местном рынке; разница была незначительной, и ее нелегко было обнаружить. Это его собственный маленький секрет, частный акт бунта против бесчисленных школьных правил, дававший почувствовать себя немного смелее. В брюках он даже выглядел выше, в этом не было никаких сомнений.

В шесть двадцать восемь Ади наконец услышал гул школьного автобуса и, дождавшись, пока он скроется за деревьями парка, спустил воду в унитазе и вышел из ванной.

После того как Ма вернулась, отец снова начал совершать утреннюю пуджу. Теперь он тратил на нее даже больше времени, чем раньше, и Ади не мог понять, было это выражение благодарности богам или гнев. Пока отец сидел, скрестив ноги, перед маленьким храмом в спальне, его песнопения становились громче, а в воздухе стояла тяжелая вонь агарбатти, все в доме молчало и не шевелилось. Амма не донимала Ма, Ма на цыпочках ходила по кухне, тихонько разбираясь с посудой, чтобы не нарушить божественную связь. Лишь когда отец встряхивал крошечным колокольчиком и воздух дрожал от его жестяного звона, можно было выдохнуть.

Ади стоял у кухонной двери, пока Ма не повернулась и не увидела его. Она чуть не уронила дымящуюся кружку чая, который приготовила для отца.

– Ади! – прошептала она и, повернувшись, посмотрела на часы. – Хай Рам, – сказала она сквозь зубы. – Ты опоздал на автобус? И что мне с тобой делать?

Она поставила чай обратно на кухонный стол, метнулась в спальню. Ади остался стоять в коридоре.

Амма жаловалась Пистолету Питу[21] – насколько смог разобрать Ади, спрашивала, куда он спрятал ее золото.

– Бабу, – заныла она, как будто Ади заставлял ее ждать, – сколько времени?

– Шесть тридцать два.

– Сколько времени?

– Полседьмого.

Она нахмурилась, замолчала и вдруг улыбнулась, не показывая зубов. Может быть, и заплакала, он никогда не мог понять.

Прозвенел колокольчик, давая понять, что пуджа закончена, и Ади напрягся.

Ему стало немного жаль Амму. Если с ней кто-то и разговаривал, то только мама и тетя Рина, и то лишь для того, чтобы дать ей поесть или угрюмо ответить на вопросы, которые она задавала снова и снова, как сейчас ему.

– Наваб-сахиб[22]! – прогремел отец. – Это еще что такое? Поживее!

Ади медленно взял рюкзак. Он терпеть не мог, когда отец так его называл. Если кто-то в их доме и вел себя как наваб, целыми днями лежа на диване, объедаясь и командуя другими, то уж точно не он. Ади уже понял, что вся эта затея бесполезна. Зачем он вообще должен делать эти глупости? Зачем решил слушать дурацкую птицу?

В машине отец не произнес ни слова, и Ади изо всех сил старался придумать, о чем заговорить. Можно было спросить о работе, об Оп Шакти, но это было слишком рискованно – отец ведь мог понять, что он шарится в его компьютере. Можно было поднять единственную тему, которую они иногда обсуждали, – крикет, но Индию только что разгромила Шри-Ланка, и Ади решил – не стоит. Он задумался, что произойдет, если рассказать отцу о стервятнике, и с трудом сдержал улыбку: это было немыслимо. Честное слово, сказать было нечего.

Отцовская «Марути Сузуки», игрушечных размеров, гремела от старости, как тележка продавца манго. Учитывая, с какой скоростью отец ее вел, неудивительно, что Ади пришлось цепляться за сиденье обеими руками и надеяться, что все это не развалится в самый неподходящий момент и он вместе с сиденьем не полетит под огромные колеса ехавшего впереди них грузовика.

На шоссе, прямо перед мостом Ямуна, они обогнали школьный автобус. При такой скорости, подумал Ади, он доберется до школы раньше всех – и только тогда понял, что происходит. Машина затормозила перед автобусом, и отец отчаянно замахал рукой в окно.

– Давай, давай быстрее, – скомандовал он, когда машина резко остановилась.

Ади открыл дверь и вышел.

Автобус медленно остановился чуть в стороне от машины, и Ади побрел к нему. В воздухе ощущалось что-то особенное – да, он был прохладным и свежим, но вместе с тем пугал, будто насвистывал секреты. По обеим сторонам шоссе лежали фермы, плоские клочки разных оттенков зеленого, а небо казалось выше и шире, чем всегда. Вдалеке под деревом виднелись хижины, большое дерево, похожее на зеленое облако, плыло над сбившимися в кучу домами. На некоторых фермах он мог разглядеть мужчин в соломенных шляпах – они стояли, широко раскинув руки, будто танцевали, и кто-то крикнул: замри! Это чучела, понял Ади, совсем как в детских книжках – и это вызвало у него улыбку. Он каждый день проезжал в школьном автобусе мимо этого клочка земли, но теперь все вокруг внезапно показалось таким странным. В воздухе витало смутное, тревожное чувство, которое возникает, когда дразнит неясное воспоминание и как ни старайся, не можешь понять, что же это.

И тут его до кишок пронзила ослепительная вспышка.

Стояло холодное зимнее утро. Он был на заднем сиденье той же машины, на том же шоссе. Тогда машина еще не так сильно грохотала, а ноги не доставали до пола. Отец был худее, не таким лысым, его пальцы украшали массивные кольца, и он постукивал ими по рулю. Ма сидела впереди, в одном из своих модных сари, гладко блестевших так, что к ним хотелось прикоснуться. Она смотрела в окно, отвернувшись от отца. Погруженный в мысли, Ади не обращал внимания на то, о чем они говорили, пока отец не сказал что-то, от чего Ма взорвалась.

– Бусс! Хватит! – крикнула она так, что руки отца вздрогнули и машина покачнулась. Она обвинила его и Амму в том, что они обращаются с ней так, будто она оскверняет их чистую кровь брамина. Чертова грязнокровка, назвала она себя, и, хотя Ади не совсем понял эти слова, он почувствовал, что это ругательство. Тогда был первый и единственный раз, когда Ма при нем выругалась.

– …Хорошо, я пойду. Можешь оставить себе приданое, дом, своего драгоценного сына. Мне это не нужно.

Ади закрыл глаза, приоткрыл губы и замедлил дыхание. Ему уже и раньше приходилось притворяться спящим, и он успел отточить этот навык.

Больше он почти ничего не помнил: разве что в машине стало тихо, как дома, и по радио еле слышно звучала какая-то песня. Наверное, это была 102,6 FM, потому что пели на английском, что-то о быстрой машине, и хотя сейчас он не мог вспомнить ни одного слова, Ади несколько лет слышал этот голос, глубокий и печальный, но вместе с тем как будто успокаивающий. Еще запомнилось, что после, или до, или во время ссоры он лежал на заднем сиденье и смотрел в окно. Именно тогда он впервые увидел стервятника.

Теперь он снова мог видеть птицу, ясно, как свои руки. Она стояла на высоком фонарном столбе, у гнезда, на широком плоском абажуре, нависающем над шоссе. Маленькое пушистое создание, почти милое, если бы не жуткая лысая голова. Даже тогда Ади заворожило это зрелище. В отличие от воробьев и майн, всегда беспокойных и готовых упорхнуть при малейшем звуке, маленький стервятник был спокоен, как будто чего-то ждал, как будто вообще никуда не торопился.

Гудок автобуса чуть не сбил его с ног. Водитель что-то говорил и выглядел недовольным. Ади подбежал к ожидающему автобусу, и когда он сел, все уставились на него. Он скользнул на место во втором ряду, прямо за учителями. Когда автобус тронулся, два учителя наблюдали за машиной отца, пока она не доехала до конца шоссе и не развернулась. Они что-то прошептали друг другу и повернулись, чтобы посмотреть на Ади, а он выглянул в окно, плотнее вжался в сиденье и начал, как всегда, стрелять лазерными лучами. Щелк, хлоп, бах, нужно правильно рассчитывать время. Десять очков за каждый «Марути 800». Если попадешь в цикл, игра закончится.

* * *

В библиотеке было всего два человека – старшеклассницы, шептавшиеся между полок с книгами по биологии. Одна как будто плакала, другая держала ее за руку и вместе с тем что-то ей выговаривала. Ади нашел уголок подальше от них, между историей и литературой, где до него не могли добраться сонные глаза библиотекаря. Когда он положил на стол стопку книг, поднялось облако пыли, миллионы маленьких молекул в панике засуетились вокруг, пойманные в сияние послеполуденного солнца. Помимо прочего, он взял второй том «Современной английской поэзии» и какое-то время листал его, ожидая, пока глаза привыкнут к неровным краям стихотворений.

Ему всегда было трудно читать стихи, трудно следить за изломанными строчками. Но маленькая красная книжечка на урду подарила вкус к музыке слов. Ади вдруг обнаружил, что хочет большего. Он продвигался вперед, пропуская Одена, Элиота и другие имена, смутно знакомые по урокам английского – все это было ничуть не похоже на симметричные симфонии Мирзы Галиба. Почему их никогда не учили вот такой поэзии? Зачем было изучать стихи, прославляющие ужасное лето, когда существовали такие красивые строки о волшебстве муссонных дождей?

День потемнел, Ади выглянул в окно и увидел серо-голубые облака, плывущие по небу. Прохладный, ароматный ветерок ворвался в щель в окне, зашелестели стихи. Ади ничего не заметил. Взгляд был прикован к стервятнику, который сидел на эвкалипте и со скучающим видом озирался по сторонам.

– О, круто. Вы тоже здесь, – пробормотал Ади. Стервятник повернулся и кивнул, лысая голова закачалась на змеиной шее. – Я тоже рад вас видеть, мистер Шарма. Вы принесли какие-нибудь новости о своих успехах?

– Да, я поговорил с отцом.

– Хорошо, очень хорошо. И о чем же вы говорили?

– Да так, ну… всякое. О погоде там и все такое.

– Ага, ясно. И что же ваш отец сказал о погоде?

– Хм-м, он… он сказал, что сегодня жарко?

– Вы мне лжете, мистер Шарма. Мне это совсем не нравится. Говорю вам, если продолжите вести себя подобным образом…

– Да вы тоже мне врали!

– Что, простите? Обвинение высокопоставленного чиновника в нечестности – серьезное обвинение. Можете ли вы предоставить какие-либо доказательства?

– Я вас видел на мосту Ямуна много лет назад, когда был ребенком. Я вспомнил сегодня, когда шел по шоссе, я…

– Кхм, – прервал стервятник. – Вы шли по шоссе?

– Да, я опоздал на автобус, чтобы поехать на машине отца, но он… ну, это неважно. Я вас видел. Я вспомнил. Вы были птенцом.

– Во-первых, мистер Шарма, в ваших словах нет логики. Вы видели птенца стервятника, но почему вы решили, что это был я? В те дни стервятников было гораздо больше. Там они и вили гнезда, неподалеку от реки.

– Это я помню. А сейчас почему их там нет?

– Потому что… – стервятник вздохнул, и Ади впервые услышал в его голосе печаль, – потому что так устроен мир. Сегодня ты здесь, а завтра – окей, пока-пока.

– Но что случилось?

– Что случилось? Вы, люди, придумали лекарство, от которого коровы становятся сильнее. Но мы, когда едим этих коров, становимся слабее. Видите ли, в вашей культуре коровы очень важны. Важнее даже, чем люди. Ну и какие шансы у бедных птиц вроде нас? Вы, люди, думаете, что есть коров – преступление, заслуживающее смертной казни, так что нас вам не жалко. В ваших глазах мы преступники.

– А вам обязательно нужно есть коров? Неужели вы не можете есть что-то еще?

– Да, в самом деле. Какая прекрасная идея, мистер Шарма! Нам следует есть траву, манго и жареный картофель, как вы. Пищевую цепочку вы уже разрушили, теперь хотите, чтобы вся природа изменилась согласно вашим нелогичным прихотям.

– Да… да нет, мне-то что. Ешьте что хотите. Коровы мне все равно не особо нравятся. Они… жуткие какие-то.

– Теперь вы мне будете рассказывать, что боитесь коров, да? Один только настоящий страх вы и признали, и то ничего с этим не сделали.

– Я пытался! Я ехал с отцом в машине, там были только мы. Но он был в плохом настроении и не хотел говорить, я попробую еще раз, и…

– Ади?

Он не сразу понял, что голос раздался за спиной. Повернувшись, Ади увидел идущую к нему мадам Джордж. Но ведь она не могла его услышать, верно? Он говорил чуть ли не шепотом.

– Добрый день, мэм, – сказал он, поднявшись.

– Ты что, говорил сам с собой?

Она его слышала. Или, по крайней мере, видела, как шевелятся его губы. Однако она казалась скорее удивленной, чем обеспокоенной.

– Нет! Нет, мэм. Я просто…

– Ах! Ты читаешь стихи? Судя по всему, ты единственный в классе, кто читает не только то, что задано. – Она встала всего в нескольких шагах от него и наклонилась, чтобы прочитать открытую страницу. Ее запах пронесся над ним, как вздымающиеся муссонные облака, угрожая поднять его со стула. – О, Киплинг. – Она выпрямилась, и Ади открыл глаза. – Умей мечтать, не став рабом мечтанья, – она помолчала, – и мыслить, мысли не обожествив[23]. Очень в викторианском духе, – она многозначительно приподняла брови. Он понятия не имел, о чем она говорит, так что просто кивнул и улыбнулся. – Что ты тут делаешь? – Она посмотрела на часы. – Прогуливаешь математику, чтобы читать стихи в библиотеке?

– Нет, мэм. Я просто…

– Очень плохо, – сказала она, но с улыбкой. Он узнал эту заговорщическую улыбку, улыбку сообщника. Это было нелепо. – Ну, раз уж ты тут, посоветую тебе еще одну книгу. – Она подошла к полке с английской литературой, провела по книгам пальцем и выудила том в твердой черной обложке. Льюис Кэрролл, собрание сочинений.

«Алиса в стране чудес»? Серьезно?

– Ты, похоже, видел диснеевскую версию, – предположила она, увидев выражение его лица. – Это лучше.

– Спасибо, мэм.

– Но не забывай и о математике, хорошо? Она почти так же важна, как поэзия.

Она вновь улыбалась, так что Ади не мог сказать, всерьез ли она. Поэзия вообще не важна, это всем известно. Он кивнул и тоже улыбнулся, и она ушла.

Он сел на место, вновь повернулся к окну. Стервятник никуда не делся.

– Э-э-э… извините. Это моя учительница по английскому.

– Да, я понял. Вот кого вы пытаетесь впечатлить своими книгами?

– Что?

– Неважно. Уверен, вы не замышляете ничего противозаконного.

– Конечно нет! Почему вы так говорите? Я просто, э-э, говорил о книге, о том стихотворении.

– Да, да, действительно. И как же называется то стихотворение?

Он по-прежнему ясно видел это – бретелька бюстгальтера сияла серебром на темном, гладком плече. Ади и раньше видел бюстгальтеры, ничего интересного в них не было. На рынке по соседству были даже магазины нижнего белья и женщины в разных бюстгальтерах на вывесках. Но то, что было на мадам Джордж, не похоже на то, что было на вывесках. Ее лямка не обычная – белая, толстая и крепкая, как у рюкзака, а гладкая, нежная, с розово-фиолетовым блеском. Она сверкала и переливалась даже в тусклой серой тени облаков.

– Да какая разница? – с раздражением сказал Ади. – Что вам вообще от меня нужно? Только тратите мое время.

– Вот как? Я трачу ваше время? Могу я вам напомнить, что это вы первый со мной заговорили?

– Все равно.

– Это детский лепет, и у меня нет ни малейшего желания общаться с детьми. Если выполните задание, дайте мне знать. Если нет, прошу меня не беспокоить.

Ади поднялся, собрал книги и показал птице средний палец, но она уже отвернулась.

7. Проблемы с сердцем

Еще до того, как он подошел к входной двери, Ади понял: что-то не так. Он чуть дернул ручку внешней металлической двери, и оказалось, что она не заперта. Прижавшись ухом к деревянной двери, он услышал голоса, и ему захотелось развернуться и уйти. И Ма, и отец среди бела дня торчат дома? Что стряслось? Можно было бы пойти потусоваться с Санни-Банни, подумал он и тут же вспомнил, что они уехали. Можно было бы сходить на рынок, посмотреть, какие там новые журналы, но день выдался жарким и влажным, и Ади устал. Он глубоко вздохнул и открыл дверь.

Родители не ссорились. Он слышал голос отца, но звучавший как-то иначе. Дом был полон энергии, граничившей с возбуждением, и она исходила не из родительской комнаты.

Амма!

Он бросил рюкзак на пол и побежал через гостиную, мимо кухни, к двери Аммы. Она лежала на кровати, зажатая между подушками, над ней склонились Ма и отец. На ее вытянутой руке шипела и росла толстая плоская повязка, отчего Амма корчилась и морщилась. Лысый мужчина в очках, сидевший рядом, положил одну руку на ее костлявое запястье, а другой сжимал маленький черный шарик. Ади не сразу осознал, что это доктор Пол. Он был их семейным врачом, но Ади никогда не видел его за пределами кабинета, обшитого фанерными панелями, в клинике. Он совершенно точно никогда не приходил к ним домой, даже когда Ади заболел желтухой и думал, что умрет.

Доктор Пол остановился на несколько секунд, хмуро взглянул на часы (даже не цифровые!), и все в ожидании посмотрели на него. Когда он отпустил шарик, повязка Аммы с тяжелым вздохом сдулась, и все в комнате тоже облегченно выдохнули. Амма что-то забормотала отцу, но он слушал не ее, а доктора Пола. Доктор убеждал, что с Аммой все будет в порядке, хотя хмурые складки у него на лбу выдавали обратное.

– Ма?

– Ади? Ты вернулся? – спросила она так, будто это ей предстало нечто удивительное, и вытолкала его из комнаты. – Иди переоденься и садись обедать.

– Что случилось? Амма заболела?

– Нет, нет. Просто проверка самочувствия. У тебя вся рубашка взмокла, что ты делал? Иди-ка прими душ.

Он понимал: Ма недоговаривает. Ему всегда недоговаривали обо всем, что действительно имело значение, особенно о том, что было связано со здоровьем. Небольшие проблемы – вот и все, что они говорили, как будто он слишком тупой, чтобы разбираться в заболеваниях, как будто он не понял, что Дада, его дедушка, умер от остановки сердца, и что это не то же самое, что сердечный приступ, который случился у отца, когда Ади был маленьким, и по этой причине в их доме запрещено было готовить самосу[24]. Видимо, то же самое случилось и с Аммой. Проблемы с сердцем были у семьи Шарма в крови.

Он вернулся в комнату Аммы и встал рядом с отцом, решив больше не оставаться в стороне.

– Что вы посоветуете, доктор Сахиб? Нам нужна госпитализация?

Отец стоял, чуть согнувшись в полупоклоне, сложив руки перед собой, с серьезным выражением в глазах, похожий на ученика, который всегда сидит в первом ряду и напоминает учителям, что нужно проверить домашнее задание. Забавно было наблюдать, как он ведет себя с врачами. Будучи ученым и офицером уважаемой административной службы Индии, он считал, что представители многих профессий, таких как инженеры, юристы или бизнесмены, должны ему подчиняться. Были и те, кого он считал недостойными даже приветствия – журналисты, актеры, музыканты. Врачи были единственными, кого он ставил выше себя. Отец называл их самыми благородными из всех людей (за исключением дантистов и психиатров – он был убежден, что они мошенники). Только с ними – и еще с другими учеными – он всегда вел себя почтительно.

Упаковав в портфель аппарат, заставлявший манжету шипеть, доктор Пол начал долгий рассказ о побочных эффектах некоторых лекарств, стараясь не обращать внимания на вопросы Аммы. Эти вопросы, как понял Ади, касались кастовой принадлежности доктора Пола. Неудивительно: она спрашивала об этом любого, кто не был членом семьи: от сантехника, приходившего прочистить унитаз, до мальчика, доставлявшего выглаженные белые сари. Именно по этой причине она не позволяла тете Рине подавать еду – она называла ее неприкасаемой. Все, что ей разрешалось, – мыть за Аммой горшок. Может быть, ее беспокоит, что доктор Пол – тоже неприкасаемый? – подумал Ади. Это было бы слишком нелепо, ведь он уже ощупал ее с ног до головы. Отец, судя по лицу, закипал от раздражения. Доктор Пол застегнул портфель, уважительно поклонился Амме и быстро направился к входной двери.

– Доктор-сахиб? – Отец поспешил за ним. – Пожалуйста, не обращайте внимания, она такая старая…

Доктор прервал его вежливым взмахом руки.

– Еще кое-что. – Он наклонился, чтобы завязать шнурки. – Постарайтесь приобрести аппарат для измерения артериального давления. Новые очень просты в использовании и не очень дороги. Ей это пойдет на пользу, – он указал подбородком на комнату Аммы. – И вам тоже.

– Понятно, понятно. – Отец поскреб подбородок. – И, э, насчет мер…

– Не волнуйтесь, торопиться нам некуда. Я вам позвоню. Ну ладно, Шарма-джи, – доктор Пол поднялся и слегка сложил кончики пальцев, – я немного тороплюсь…

– Конечно, конечно, доктор-сахиб. – Отец открыл дверь, поклонившись ему почти в ноги, а потом закрыл ее, повернулся, покачал головой и потер лицо.

– Что случилось с Аммой?

Отец поднял голову и увидел Ади, стоявшего в другом конце обеденного зала.

– Да так, ничего. Тебя пораньше отпустили?

– Нет, сейчас два тридцать. Я всегда в это время прихожу домой.

– Хм, – только и ответил отец и направился в спальню.

– Амму положат в больницу?

Отец остановился и нахмурился, глядя на большие часы в коридоре, древние часы с маятником, установленные на высокой деревянной башне, которые он часто называл итоговым наследством Ади. Каждый раз он смеялся, но это был мрачный смех, каким он смеялся над чем-то совсем несмешным, например, новостями о зарубежных поездках премьер-министра, поэтому Ади старался не смеяться вместе с ним. Он все равно не понимал эту шутку.

– Она постоянно жалуется на боль. Но как нам понять, всерьез ли это? Нам повезло, что я оказался здесь утром. Если бы она была одна или… – Отец покачал головой и снова вздохнул, а потом все-таки побрел в гостиную. Заняв место на диване, он потянулся за пультом.

– Папа? – Ади сел на диван. – Я могу заботиться об Амме. Я могу несколько дней не ходить в школу. Скоро контрольные, так что я могу остаться дома и получше подготовиться.

Отец посмотрел на него и улыбнулся, и на этот раз без малейшей насмешки.

– Все в порядке. Мы справимся, не волнуйся. Ты и так много для нас сделал. Сейчас тебе следует сосредоточиться на учебе.

Ади был поражен, услышав в тоне отца мягкость и даже некий намек на благодарность.

– Папа, – рискнул он, воодушевленный этой переменой, – почему Амма несчастна? Она не хочет с нами жить?

Отец покачал головой и горько рассмеялся.

– Представь, каково ей с нами? В ее жилах течет королевская кровь, она привыкла жить во дворце. В свое время она была королевой маленькой деревни. Ее чокидары[25]заставляли всех представителей каст, что пожиже, слезать с велосипедов и разуваться перед ее домом. Теперь те же люди вытирают ей задницу.

Он назвал задницу забавным словом – чуттар, – и Ади поджал губы, чтобы ненароком не хихикнуть.

– Она была королевой?

– Да какой королевой? – Отец прихлопнул невидимую муху. – В те дни каждый заминдар[26], владевший четырьмя ярдами земли, вел себя как раджа-махараджа. Вся Индия была полна ими, они пили кровь простых людей и приносили их в жертву ангрезам[27]. Твои Амма и Дада вели себя не лучше.

Ади был ошарашен такими неуважительными словами отца о его родителях. Он всегда думал, что тот злится на реформу, лишившую его всего наследственного имущества. Теперь он был сконфужен.

– Я помню, были времена, – продолжал отец, переключая каналы и разговаривая по большей части сам с собой. – Раньше в нашем доме было очень много людей – детей, слуг, родственников, жителей деревни, просивших об одолжении. Здесь было оживленнее, чем на рыбном рынке. Теперь никого не осталось. Ее муж перестал жить задолго до смерти. Ее любимый сын сбежал в Америку. А второй, никчемный сын, – лишь скромный чиновник с квартирой меньше, чем раньше была ее кухня.

– Но ты ученый, – сказал Ади. – Разве это не лучше, чем король какой-нибудь деревни?

Отец вновь рассмеялся, на этот раз чуть смущенно, как будто забыл, что Ади слушает.

– Да, но кто в силах объяснить это старухе? Вот в чем проблема, когда не отпускаешь прошлое, понимаешь? Ты становишься пленником собственных воспоминаний. Иногда нужно просто принять то, что произошло, и двигаться дальше. Жизнь продолжается, она ни для кого не останавливается, в этой машине нет задней передачи. – Отец снова засмеялся, и Ади почувствовал в его голосе перемену. Теперь он говорил громче, как ребенок, переигрывающий в школьной пьесе, и каждое слово было будто пропитано скрытым смыслом. В гостиную вошла Ма, и Ади понял, что изменилось. Отец нашел свою аудиторию.

– Да, – сказала Ма, садясь на единственный диван подальше от отца. – Что мы сегодня должны принять?

– Я объясняю твоему сыну, что нужно смотреть вперед, в будущее, а не копаться в прошлом. – В разговоре с Ма отец всегда называл Ади «твой сын», а не «наш сын». Ади вновь задался вопросом, может ли быть, что отец ему не отец? Он понимал, что такое невозможно – это было ясно с одного взгляда на них, – но, как всегда говорила Ма, мечта не стоит восьми анн.

– Согласна, – сказала Ма. Она сидела молча, пока отец переключал каналы, едва останавливаясь, чтобы посмотреть, что показывают. Ади подумал, раз уж такое дело, может, предложить канал «Звездный мир» (скоро начинались «Симпсоны»), но по перемене в воздухе понял, что возможность проявить дерзость ушла. Пора заткнуться и читать свою книгу.

– Но есть одна небольшая трудность, – заметила Ма. – Как мы можем забыть о прошлом, если станем делать вид, что этого никогда не было? Может быть, что-то лучше запомнить, прежде чем забывать?

На какое-то время в комнате стало тихо. Даже телевизор остановился на спортивном канале, транслировавшем матч по снукеру, и матч затих, когда модно одетый мужчина склонился над столом, готовясь к удару.

Это было что-то новое – Ма говорила такие вещи, открыто бросала отцу вызов. Ади не знал, как на это реагировать. В конце концов, что такого ужасного было в словах отца? Ведь в будущее смотреть в самом деле лучше, чем жить прошлым, разве он неправ? Чем он заслужил такой резкий ответ? Ади взглянул на отца. На его изможденном небритом лице, в его тяжелом взгляде читалась усталость, которую Ади видел только в глазах Ма.

Не говоря больше ни слова, отец с тяжелым вздохом поднялся с дивана и ушел. Ади смотрел, как он идет, слегка прихрамывая – на этом диване у него всегда затекала нога, – и нахлынувшая волна жалости к отцу застала врасплох. Раздались легкие аплодисменты, когда мужчина в галстуке-бабочке забил два мяча в две отдельные лунки, а Ма смотрела в телевизор, ее губы слегка подергивались, как будто готовые расплыться в улыбке.

* * *

Ади убавил звук на минимум и сидел за открытой книгой, держа руку на пульте дистанционного управления, когда снова услышал голос отца. Палец нажал вниз и выключил телевизор, прежде чем Ади понял, что происходит. Отец кричал на языке Аммы, снова и снова спрашивая, слышно ли его. Он говорил по телефону, и в такой поздний час это могло означать только одно: он говорил с Чачей[28].

Чача жил в Чикаго, штат Иллинойс. Ади знал это по красивым глянцевым маркам на поздравительных письмах, которые они получали каждый год. Раньше он присылал открытки разных видов Америки: сверкающего рождественскими гирляндами рынка, озера, окруженного белоснежными деревьями, огромных водяных завес Ниагарского водопада – и эти открытки месяцами гордо стояли в гостиной на видном месте.

Два года назад у Чачи появилась девушка – американка, фиранги, – и он стал присылать фотографии, на которых они вдвоем зажигают лампы Дивали или стоят рядом с невероятно высокой рождественской елкой. Отец отказался говорить об этой девушке и выставлять новые фото напоказ, но Ади все равно рассмотрел их до мельчайших деталей. Камин с настоящим огнем, безупречный диван кремового цвета, элегантные картины в рамах на стенах, текстура самих стен, напоминающая бумагу, – все это он видел только по телевизору. Еще более невероятными были сами эти два человека. Чача, стройный и высокий, с точеными скулами и чистой светлой кожей, был глянцевой журнальной версией отца. А его подруга с рыже-каштановыми волосами, зелено-голубыми глазами и зубами как из рекламы выглядела в сари так стильно, как никогда не выглядела Ма. Ади не раз водил пальцами по этим фотографиям, закрывал глаза и загадывал тайное желание перенестись в тот дом, в ту семью, в мир, который, казалось, сверкал смехом и светом.

Отец продолжал кричать, как будто желая придать голосу импульс перед долгой поездкой в Чикаго, штат Иллинойс, и Ади напрягся, чтобы разобрать слова. Кое-какие он научился улавливать, целыми днями слушая Амму, но из-за сходства с хинди понять их все равно было трудно. Этот язык был как будто вне его досягаемости. Ма на нем вообще не говорила, а отец – очень редко и лишь с Аммой и Чачей, так что у Ади не было возможности выучить его как следует. Не то чтобы он этого хотел; язык звучал как один из диалектов, над которыми смеялись в школе, а их носители получали самый унизительный ярлык: бихари. Ади не совсем понимал, почему всех жителей штата Бихар считают отсталыми и неотесанными. Он знал, что Бихар был домом Ашоки Великого, древнего императора, и Арьябхатты, придумавшего нуль, и даже Будды. И все же он не хотел быть одним из них, такова сила проклятия бихари. Лишь в тот момент ему захотелось знать этот язык, чтобы понять, о чем говорит отец.

Ма вышла из спальни, и он последовал за ней в кухню, чтобы спросить, приедет ли Чача. Голос отца так и гремел внутри. Все, что Ади смог понять, – слова «аппарат для измерения артериального давления», которые он произнес по-английски.

– Не знаю, – вот и все, что сказала Ма. – Посмотрим.

Ади знал: это максимально близко к «да», пока Чача не окажется в самолете.

– И его… подруга?

Ма улыбнулась ему снисходительной полуулыбкой.

– Иди доделывай уроки, Ади. Я тебе все расскажу, когда узнаю.

После стольких лет ожидания Чача наконец-то приедет. Значит, они поедут в аэропорт его встречать, и значит, он привезет туфли, джинсы и толстовки, как в комиксах Арчи, несущие теплый, пьянящий аромат далеких земель.

Нет, в таком состоянии Ади никак не мог доделывать уроки.

* * *

«Касио» светились в бледно-желтой темноте гостиной – 23:15. Прикроватная лампа Ма все еще горела, он видел под дверью блеклую полоску света, но изнутри не было слышно ни звука по крайней мере двадцать минут. Был небольшой шанс, что она не спала, а читала, но Ади не мог больше ждать. Он тихо встал с кровати, схватил тапочки и отпер входную дверь.

Дул сильный ветер, наполненный ожиданием дождя. Ади поднялся на обычное место и оглядел мерцающий горизонт. Вдалеке, за высокими трубами электростанции, очерченными мигающими красными огнями, он видел приближавшиеся дождевые тучи, по краям которых пульсировали молнии. Прислонившись спиной к стене и глубоко вздохнув, он прошептал:

– Вы здесь?

– Да, мистер Шарма, – сказал стервятник, сидевший на фонарном столбе, уставшим и скучающим голосом.

– Я это сделал. Я поговорил с отцом.

– Отлично. Должно быть, крепкие нужны нервы – разговаривать с собственным папой.

– Сами бы попробовали с ним говорить, – ответил Ади и рассмеялся, в точности как отец.

– Ну. – Стервятник поднял голову и вытянул длинную шею, будто только что проснулся. – И какое же потрясающее открытие вы совершили, выполнив эту трудную задачу? Она чему-нибудь вас научила?

– Ну… наверное, что я не так сильно его и боюсь?

– Ах, понятно, понятно.

– Ну вот. Он просто злится из-за Ма и Аммы. Но он сказал, что мы должны забыть прошлое и двигаться дальше. В этом есть смысл, так что я думаю, он не…

– Забыть прошлое и двигаться дальше? Ха! Какие жемчужины мудрости дарит вам ваш отец. Тогда позвольте спросить, что вы здесь делаете, мистер Шарма? Хотите, чтобы я тоже двигался дальше? Вам больше не интересна история вашей мамы?

– Нет! Я этого не говорил. Я просто к тому, что… он не страшный, просто злится.

– Понятно, – стервятник медленно кивнул, и вид у него сделался уже не такой скучающий. – Ну а вы? Вы тоже злитесь?

– Я? Нет. А на что мне злиться?

– Хм, – сказал стервятник и на миг призадумался. В свете уличного фонаря его темные перья казались мягче, а круглые глаза не были такими угрожающе непрозрачными, и Ади понял, что его тоже больше не боится. Он подумал о том, что бы сделал, если бы стервятник напал? Да, это большая птица, но он еще больше и может легко отразить нападение, в этом Ади не сомневался. Что еще важнее, он был человеком. Был умнее, с гораздо большим мозгом и отстоящими большими пальцами.

И катапультой!

Он обругал себя за то, что забыл взять ее с собой. Какая польза от такого великолепного оружия, если хранить его под матрасом?

– Хорошо, мистер Шарма, – голос стервятника чуть подрагивал, словно он старался сдержать смех. – Поскольку я также связан взаимным протоколом ХАХА, я обязан поделиться следующим файлом из Исторического архива. Могу еще раз напомнить вам, что вы должны следовать правилам и положениям раздела…

– Да-да, я знаю правила: молчи, будь внимателен, повторять ничего не будут.

– Да, очень хорошо. Если бы мы могли следовать этим правилам и в жизни, она стала бы намного проще, не так ли?

– Да, по крайней мере, вы не повторяли бы одно и то же.

– Глаза закрыты, мистер Шарма.

– Они уже пять минут закрыты. Если мы сейчас же не начнем, я усну.

ДИК/ХА/ТШ/1947(2)

Медленно пульсирующая тьма перед его глазами расступается и открывает звездное небо. Желтая дымка внизу нависает над усеянной огненными вспышками землей, и Ади начинает различать черты пейзажа. Слева – сбившиеся в кучу темные фермы, уходящие вдаль. Справа вроде бы деревня. Ни в одном из домов нет света, но некоторые из них горят, окутывая деревню красновато-серым ореолом.

Он слышит скрип, снова переводит взгляд влево и видит приближающийся по грунтовой дороге уже знакомый велосипед с тремя пассажирами. Нана останавливается, увидев пламя, и быстро слезает, потом, придерживая велосипед, помогает слезть Нани и Каммо.

– Оставайтесь тут, – шепчет Нана и прячет велосипед под высокими толстыми тростниками, увенчанными длинными листьями, которые расходятся веером, как черные перья. Нани берет за руку Каммо, мрачно потирающую глаза, и садится на корточки в тени растений. Нана мчится в сторону горящей деревни.

Первые несколько домов на окраине кажутся нетронутыми, хотя и опустели. Нана бежит мимо них. Не слышно ни звука, кроме потрескивания костров вокруг, и тени, которые отбрасывает пламя, мешают Ади следовать за Наной.

Кажется, он направляется к центру деревни, и когда Ади поворачивает голову, чтобы осмотреть местность, чувствует, как у него пересохло в горле. Путь, по которому бежит Нана, ведет к мечети, и хотя Нана не видит ее с того места, где находится, мечеть полна людей. Перед ней припарковано несколько джипов и мотоциклов, и Ади видит во дворе армию сардаджи в синих тюрбанах. Они кажутся расслабленными и даже веселыми, они сбились в небольшие компании и распивают виски, Ади думает, что, может быть, теперь, когда его семья пересекла границу на велосипеде, дела обстоят лучше. Может быть, в Индии сикхи смогут наравне с мусульманами участвовать в вечеринке в мечети.

В толпе раздаются аплодисменты, когда во двор входят несколько здоровенных мужчин с группой совсем юных девушек. Девушки плачут, дрожат, многие в крови. Все они совершенно голые. Когда все смеются, начинают аплодировать и петь, охранники тыкают в девушек мечами, и те медленно начинают танцевать.

Добравшись до мечети, Нана слышит шум снаружи и останавливается. Он видит джипы и какое-то время стоит возле них, прикрыв рукой рот, согнувшись, как будто вот-вот чихнет или его вырвет. Он плачет, понимает Ади. В замешательстве он снова смотрит в сторону джипов и видит то, что пропустил: припаркованные машины окружают небольшую пирамиду. Он понимает, что сначала не заметил этого из-за мух. Они кружатся вокруг пирамиды черной дымкой, но то и дело, с порывом обжигающего ветра, облако расходится, и можно увидеть руку, ногу, застывшее в крике лицо. Спустя мгновение все вновь поглощает тьма.

– Эй, кто там? – Ади слышит зов мужчины и снова поворачивается налево.

Джип, ехавший в сторону деревни, останавливается перед Нани и Каммо, озарив их светом фар. Двое мужчин выходят и идут к ним. Один в таком же синем тюрбане, как и остальные, поверх его длинной белой курты висит черный ремень с кирпааном, изогнутым ножом сикхов. Другой без головного убора, лыс, и на куполе его лба нарисована красная тика в форме трезубца Шивы.

Нани выходит вперед и что-то говорит, мужчины кивают. Каммо тоже пытается что-то сказать, отчаянно дергая Нани за одежду, но Нани гладит ее по голове и продолжает разговаривать с мужчинами – похоже, их улыбки ее успокаивают. Ади видит то же, что и маленькая девочка: улыбкам нельзя доверять.

Лысый мужчина – невысокий, коренастый, с круглым дружелюбным лицом – подходит к ним и садится на корточки перед Каммо, спрашивая ее о чем-то. Когда девочка отказывается отвечать, он хватает ее за руку и оттаскивает, а Нани зовет изо всех сил:

– Тарик!

– Мусульманин! – кричит мужчина своему дородному спутнику, который бросается к Нани и крепко обхватывает ее за шею толстой волосатой рукой. Низкий же бросается на Каммо и ловит ее, пока она пытается бежать к Нани.

Его выдало имя, понимает Ади. Это короткое, резкое «ик» так же безошибочно указывает на мусульманство, как и символ полумесяца – даже он это знает. Неужели Нани не понимала настолько простых вещей? Но, может быть, думает он, тогда имена были просто именами, без таких жестких границ, которые их разделяли.

Взывая к Тарику снова и снова, выкрикивая имя, которое их выдало, Нани пытается вырваться на свободу, но большой сардаар-джи начинает тащить ее к джипу. Вопли Каммо настолько громкие, что пронзают ночь и эхом разносятся по деревне, и Ади оборачивается, чтобы посмотреть, услышал ли Нана, но его нигде не видно.

Когда Нани подводят к задней части джипа, похититель наклоняется, чтобы взяться за кусок веревки, и его хватка ослабевает. В мгновение ока Нани достает из-под курты кирпаан и наносит удар мужчине в шею. Когда он, шатаясь, падает на землю, увлекая за собой Нани, низкий кричит и пытается найти кинжал на переднем сиденье джипа. Пользуясь случаем, Каммо выскальзывает из его хватки и мчится к Нани, но мужчина догоняет ее и поднимает на руки.

Нани встает, пинает человека, которого ударила ножом, и обходит джип, чтобы посмотреть на низкого. Волосы падают ей на лицо, большой живот натягивает пропитанную кровью курту, в руке сверкает кирпаан – она живое воплощение самой Кали, богини Судного дня. Нани издает такой яростный крик, что человечек отступает назад, вздрагивая от страха. Ади понимает, что уже слышал этот голос: так же кричала Ма в ночь перед тем, как уйти.

Едва Нани пытается бежать к мужчине, несущему Каммо, сзади появляется кто-то другой и хватает ее. Это Нана. Он что-то говорит Нани на ухо, но она не перестает кричать. Наконец он дает ей пощечину и указывает на мужчину впереди. Тот держит кинжал над дрожащим горлом Каммо.

На грунтовой дороге впереди они замечают еще два джипа, едущих в их сторону. Низкий начинает бежать к приближающимся фарам, размахивая свободной рукой и вопя. Каммо не кричит, не плачет. Она неподвижна, как кукла, ее глаза стали круглыми от ужаса, и ее уносят все дальше и дальше от Нани.

Таща Нани за руку, Нана садится на велосипед, заставляет ее сесть рядом. Велосипед исчезает в узком проеме в темноте, на миг крики Нани застывают в воздухе, прежде чем ветер подхватывает их и уносит прочь.

8. Письмо из Пакистана

– Ма?

Она убиралась в комнате Аммы: в одной руке держала стопку не совсем белых сари, тарелку с двумя полупустыми чашками, тонкое полотенце и туго завязанный черный полиэтиленовый пакет, а другой протирала стол – когда-то принадлежавший Ади, а теперь заваленный бутылочками с лекарствами и пачками из-под печенья, в которых его не было; под всем этим лежала большая Бхагавад-Гита, завернутая в выцветшую, изношенную ткань, настолько древняя, что Ади задавался вопросом, не сам ли Кришна ее написал.

– Хумко нахи малум, – повторила Ма, откидывая со лба мокрые от пота пряди волос. – Мы не знаем. – Она тоже сказала «мы» вместо «я», как говорила и Амма, продолжавшая спрашивать что-то насчет джевар, ювелирных украшений. Потом остановилась у двери, еще раз обвела глазами комнату и покачала головой. Ади знал, о чем она думает: поддерживать здесь чистоту просто невозможно. Раньше она точно так же качала головой всякий раз, когда беспорядок в этой комнате устраивал Ади, но теперь, наверное, признала, что тот бардак был не так ужасен.

– Ма? – он чуть повысил голос.

– Да, бета? – Она вышла из комнаты, раскинув руки. Она напоминала ему Дургу – его любимую богиню номер один на все времена – с десятью руками, держащими десять случайных вещей, едущую верхом на ручном тигре и убивающую синего демона копьем, и все это с яркой мирной улыбкой.

– Я хотел у тебя кое-что спросить.

– Спрашивай. – Она бросила грязную одежду в бездонную корзину в ванной и повернулась к кухне.

– Как звали Нану?

Ма поставила грязную посуду на стойку, выбросила полиэтиленовый пакет в мусорное ведро, вымыла руки в раковине и наконец повернулась к нему с сияющей улыбкой. Он похвалил себя за мастерский ход: мало что могло так улучшить настроение Ма, как расспросы об ее отце.

– Тарун Лал Шарма, – сказала она ему. – А что случилось? Почему ты вспомнил дедушку?

– Да так. – Ади пожал плечами. – Просто понял, что не знаю его имени. Нана и Нани приехали из Пенджаба, да?

– Да, они приехали в Дели после раздела. Они жили на другой стороне.

– Значит, их семья по-прежнему здесь?

– Я же тебе рассказывала, Ади, – сказала она, ничуть не раздражаясь. Мыслями Ма уже была в детстве, среди любимых восмоминаний о Нане. Он знал, что она может говорить о нем часами – достаточно лишь подталкивать в нужные моменты, – но у него была другая миссия. Он и о Нане спросил затем только, чтобы разговорить Ма.

– Я знаю. Но все время забываю.

– Мы ничего не знаем об их семьях, бета. Они давно уехали, и мы потеряли с ними связь.

– Как звали Нани?

– Сантош. – Она повернулась и стала доставать из шкафов кастрюли и сковородки.

Сантош, сокращенно Тоши – это было ясно. Но почему Тарик? Может быть, дедушка сменил имя после свадьбы, как иногда меняют женщины? Может быть, сменил и религию? Он понимал, что напрямую Ма спрашивать не стоит. Однажды, давным-давно, услышав что-то, что, должно быть, сказал отец, Ади спросил Ма, мусульманка ли она. Но она велела никогда не говорить, как отец, никогда не думать о таких вещах, как религия и каста, поэтому он больше не поднимал этот вопрос.

Теперь Ма отмеряла рис в стальном стакане, и он видел, как ее лицо мрачнело. Он допустил ошибку, спросив о бабушке. Ади знал, что та умерла давным-давно, Ма тогда была еще ребенком, и она не любила, когда ей напоминали о Нани.

– Дедушка любил поэзию, да?

– О да, – ее улыбка вернулась. – Он был от нее без ума. Мог провести всю ночь, снова и снова читая одни и те же старые стихи – Мира, Галиба, Фирака, Фаиза, всех великих поэтов урду.

– Мирзу Галиба?

– Да. – Она удивленно посмотрела на сына. – Ты знаешь о нем?

Ади принес из гостиной книгу Нур и показал Ма. Она полистала страницы и медленно кивнула, словно была впечатлена.

– Очень хорошо, – сказала она, возвращая книгу. – Дедушка бы тобой гордился. Знаешь, он был такой же, как ты, день и ночь сидел, уткнувшись в книги. – Она залила рис водой, зажгла плиту и пошла открывать холодильник.

– Ма? – Ади помолчал, чтобы прочистить горло и сделать голос более глубоким. – Куда ты уходила?

– Что? – не сразу ответила она, улыбка быстро угасла.

– В прошлом месяце, – добавил он, рассматривая обкусанные ногти. – Куда ты уходила?

– Я скажу тебе, но не сегодня.

– Когда?

– Потом, когда станешь старше.

Вот он – ответ, знакомый, как друг детства.

– Я уже взрослый, я все понимаю. Ты можешь мне рассказать что угодно. Если вы с папой собираетесь…

Он не смог заставить себя произнести это слово, когда увидел лицо Ма. Темные круги под глазами, ставшие больше, безвольно обмякшие плечи, печаль в ее вздохе – все это мгновенно заставило его пожалеть, что он вообще открыл рот.

– Нет, Ади, дело вообще не в этом, – ответила она, медленно покачивая головой. – Я скажу тебе, бета. Но сейчас я и сама многого не знаю. Как только узнаю, расскажу.

– Ты снова уйдешь, да?

– Пока не могу сказать.

Она не ответила – нет.

– Можно я пойду с тобой?

Казалось, Ма чуть задумалась, ее губы сжались и растянулись в слабой улыбке, и сердце Ади подпрыгнуло. Перед глазами проносились образы: они уедут вместе, на машине, нет – улетят в какой-нибудь далекий город. У них будет большой дом с садом, где она будет сажать цветы, и кабинет, который он наполнит книгами. Вместе они проживут жизнь, полную смеха, приключений и разговоров о поэзии, свободную от тирании молчания, которая, как проклятие, висела над этим домом.

– Однажды…

Ади постарался не закатывать глаза.

– …я расскажу тебе все. Просто наберись терпения. А сейчас тебе нужно сосредоточиться на учебе и готовиться к экзаменам.

Больше, чем хмурые брови и закушенная губа, больше, чем нежелание отвечать, ее выдало именно это. Он сдал экзамены неделю назад. Раньше она никогда бы не допустила такой оговорки. Она всегда помнила даты всех его экзаменов, даже контрольных, которые, по словам учителей, были не менее важны, хотя и не учитывались в итоговых оценках. Сейчас вид у нее был такой, будто она не способна точно определить сегодняшнее число.

Он стоял и смотрел, как Ма протыкает ножом цветную капусту, разрезая ее на маленькие белые цветочки, которые дождем рассыпались по кухонному столу. Глядя на ее нахмуренные брови, на слегка дергавшиеся губы, словно она вела параллельный разговор в параллельном мире, он понял, что зря тратит время. Все это было напрасно, бессмысленно, на сто процентов бесполезно.

Она уже ушла.

* * *

После визита доктора Пола в доме кое-что изменилось. Теперь отец начал вновь приходить в гостиную, прикатывал Амму в кресле, чтобы они все вместе поужинали как семья. Вот так Ади вновь лишился комнаты, а его любимые тихие ситкомы и видеоролики сменились гоготом глупых комедий или бесконечным гулом новостей. И теперь по вечерам дом наполняла нервная энергия, так что Ади качал то одной ногой, то другой, и отца это раздражало. Он хмурился и говорил что-то вроде «в спокойном теле спокойный дух», и все четверо продолжали ужин, не отрывая глаз от телевизора. Если шел матч по крикету или старый фильм Раджа Капура, отец более или менее расслаблялся, но зато торчал в гостиной, пока он не закончится. Если же показывали новости, разглагольствовал перед телевизором, так что начинала болеть голова, но в конце концов швырял пульт на диван и выбегал из комнаты.

Однажды вечером, когда Ади поздно вернулся домой, как раз шли новости и отец разговаривал с экраном.

– Где ты был? – спросил он, и до Ади не сразу дошло, что вопрос предназначался ему. Раньше об этом спрашивала только Ма.

– Да так, гулял с друзьями.

– С Сардаарами, что ли?

– Нет, – пробормотал Ади, почесывая ухо. – С другими друзьями, Суяшем и остальными.

Ади не знал никого по имени Суяш. Он и сам удивился, что у него вырвалось это имя, так неправдоподобно оно прозвучало. Но отца, не знавшего ни имен Санни-Банни, ни того, что они уже несколько месяцев назад уехали, такой ответ, похоже, устроил.

– А это что? – спросил он, указывая на желтый конверт у Ади в руке.

– А, это? Письмо.

С того разговора с Чачей Ади, как одержимый, то и дело проверял почтовый ящик, надеясь увидеть письмо о том, что он скоро приедет. Но сегодня ему попалось кое-что даже круче, чем открытка из Чикаго, штат Иллинойс. Увы, теперь оставалось лишь кусать губу и ругать себя за то, что он не спрятал письмо под футболку.

– У меня, знаешь ли, глаза, а не пуговицы. Я вижу, что это письмо. Кому оно?

– Ма.

Не ответив ни слова, отец вновь повернулся к телевизору. Ади смотрел, как он сидит, положив ноги на стол, спрятав подбородок в складках шеи, и на его лице под маской безразличия отчетливо читалась грусть. Ади понял, что отец так же одинок, как и он, и поговорить отцу тоже не с кем, кроме телевизора, и так же мало, как сын, он знает о Ма. Разве он не имел права быть в курсе того, чем занимается его жена, куда она пропадает? Разве не заслуживал ответов?

Ади подошел к отцу и положил письмо на диван. Когда он нащупал этот большой желтый конверт, весь в марках и пометках, то поразился. Письмо было написано красивым каллиграфическим почерком, таким же, как у Ма, а внизу стоял адрес отправителя:

Ладжпат Роуд, город Шахдара, Лахор, Пенджаб, Пакистан.

Все слова, кроме последнего, могли обозначать места в Индии – когда-то они и означали места в Индии. Именно последнее слово давало понять, что письмо пришло с вражеской территории. Ади вновь и вновь вчитывался в них, чтобы убедиться, что оно действительно для Ма. Письмо из Пакистана! Неся его домой, он чувствовал сильное искушение разорвать его и прочитать, но вместе с тем и страх, будто держал в руках тикающую бомбу. Отец повертел конверт в пальцах, его челюсти сжались, глаз задергался. Ади приготовился к взрыву.

– Ну и что мне с ним делать? – спросил отец, швырнув письмо обратно на диван, словно это была зажженная спичка, шипящая шашка мультяшного динамита. – Отдай своей матери.

Ади прошел в кухню, где Ма готовила ужин, убирала лишнее масло из жареного алу, который требовал готовить отец, хотя врач и предупреждал. Он протянул ей письмо и какое-то время постоял рядом, надеясь поймать выражение ее лица. Но Ма взяла письмо и, даже не взглянув на сына, ушла в свою комнату и закрыла дверь.

* * *

К тому времени, как он принял душ, переоделся и вернулся в гостиную, в воздухе что-то успело измениться. Отец сидел на обычном месте и говорил с телевизором, Ма заняла единственный диван, самое дальнее место от экрана. Ади уже ждала полная тарелка, и он принялся за еду, размышляя, прочитала ли Ма письмо, где она могла его спрятать и знает ли отец, что там написано.

– Да что такого хорошего в этой Матери Терезе? – спросил он у диктора. Все новости были посвящены ее недавней смерти, а в школе даже устроили собрание в ее честь, которое началось с двух минут молчания. – Эти миссионеры только одного и хотят – обратить индусов в свою веру. Мусульман нельзя обратить в другую веру, это знают все. Наша вера слишком сильна. На этих мошенников клюнут только низшие касты. Ты смотри, она еще и иностранка!

Мать Тереза приехала в Индию в двадцать девятом, сказал диктор. Ади не стал уточнять, что она прожила здесь дольше, чем отец. На экране появилось фото матери Терезы с принцессой Дианой, которая тоже недавно погибла, и Ма даже плакала. Отец и по этому поводу немало ворчал, удивляясь, чего жалеть какую-то испорченную принцессу, но Ади решил, что Диана ему нравится, хотя он не так уж много о ней знал. Мать Тереза тоже начинала ему нравиться.

– Бесполезное правительство, – прошипел отец. Диктор новостей говорил что-то о ядерной бомбе. Премьер-министр Гуджрал сказал, что Индия знает, как делать бомбы, но не собирается их производить. – Конечно, мы знаем, как их делать, наша цель – показать это миру. Там, – отец указал на балконную дверь, по-видимому, в сторону Пакистана, – муллы собирают бомбы, как яблоки, а мы тут сидим и боимся Америки. Эти люди понимают только один язык – язык силы. Если мы проявим хоть малейший признак слабости, они заберут все. Сегодня Кашмир, завтра Пенджаб, а потом Раджастан, Гуджарат, что их остановит? У них тут полно агентов, которые повсюду шатаются средь бела дня.

Дальше показали «Самджхаута-экспресс» – «Компромиссный экспресс», – единственный поезд, курсировавший из Индии в Пакистан, из Дели в Лахор. Ведущий сообщил, что, по словам «источников», его собираются закрыть по соображениям безопасности.

– Ну наконец-то. – Отец рассмеялся и взглянул на Ма. Это был молниеносный взгляд, но Ади его уловил. Ма смотрела в тарелку, и не было похоже, что она слушает. Но она и не ела. – Кому вообще пришла в голову идея запустить этот поезд? С тем же успехом мы могли бы притащить террористов обратно у себя на плечах. Ну и хорошо. – Отец вздохнул, как миротворец, которому удалось уладить спор. – Теперь, может быть, люди перестанут мотаться туда-сюда и займутся домом…

Стальная пластина ударилась об пол и закачалась, как волчок, рассыпав по комнате кусочки еды. Пронзительный гул разносился сквозь стены еще долго после того, как Ма ушла в спальню и захлопнула дверь.

Новости перешли к крикету: Индия снова проиграла Пакистану – в Пакистане, в городе под названием Хайдарабад, который тоже раньше был индийским. Ади украдкой взглянул на отца – его рот застыл в улыбке, глаза горели светом телевизора. Этот вечер обещал быть долгим и не особенно тихим.

Ади взял книгу и попытался читать, но не мог уследить за словами. Когда отец встал, чтобы пойти в спальню, он приготовился пробраться на террасу и переждать бурю. Но отец неожиданно сделал то, чего не делал никогда, во всяком случае, на глазах у Ади: взял ведро и тряпку, которыми тетя Рина мыла пол, и начал мыть его сам. Несколько раз медленно моргнув, Ади наконец встал с кровати и стал помогать ему убирать с пола еду.

Он не знал точно, какие именно слова отца вызвали у Ма такой взрыв негодования. Так он говорил всегда, когда показывали новости, и большую часть времени Ма вообще не обращала внимания на его болтовню. Иногда закатывала глаза и хихикала или спокойно поправляла его, когда он ошибался, например, в именах императоров Великих Моголов или в произношении южноиндийских имен. На этот раз Ади знал, что письмо имело к этому какое-то отношение – письмо из Пакистана, которое ему теперь мучительно хотелось прочитать, но так же мучительно хотелось, чтобы он никогда не брал его в руки. Если бы он только сообразил спрятать письмо получше, если бы не выдал Ма и не передал его отцу, может быть, ничего этого бы и не произошло.

Глядя, как отец, тяжело дыша, изо всех сил пытается согнуть колени и ползает по полу, покачиваясь, как надувной мешок, Ади почувствовал прилив жалости к нему. Все, чего он, по-видимому, хотел, как и Ади, – внимания Ма. И, как и Ади, он устал и отчаялся, готов был на все, лишь бы она хоть что-то сказала.

Тем более удивительно было ощутить внезапное, необъяснимое, почти пугающее желание пнуть отца под зад.

9. Поймать тигра за палец

Стояла лишь середина октября, но школа уже начала менять цвет – белизну рубашек накрыла темная синева безрукавных свитеров. Кто крутой, а кто нет, можно было безошибочно определить по тому, когда он начинал носить свитер: чем дольше можешь проходить без него, тем ты отвязнее. Некоторые парни из секции «С» и «D» вообще свитеров не носили, даже в туманной глубине декабря, а сразу цепляли пиджаки поверх рубашек. В семье Ади было принято менять одежду на зимнюю сразу после Дашеры[29]. Это правило казалось таким же нелогичным, как и любое другое из отцовских – какое отношение к погоде имеет фестиваль, да еще тот, который каждый год приходится на разные даты? – но Ади решил не спорить. Гораздо проще было просто снять свитер в автобусе.

Прогуливаясь по коридорам, оживленным утренней суетой, он засучил рукава и выдернул из брюк подол рубашки, чтобы она свободно и небрежно упала на пояс. Он увидел, как мимо проходила мадам Джордж, идущая из одного класса в другой. Она быстро кивнула ему, но внезапно остановилась и повернулась.

– Ади?

– Да, мэм?

– На перемене зайди в учительскую.

И поспешила уйти прежде, чем он успел сглотнуть и спросить зачем.

Это было самое длинное утро в жизни. В учительскую вход школьникам был строго запрещен, если только их туда не вызывали, и они молились всем богам, чтобы их никогда туда не вызвали. В случае Ади в прошлый раз это был сэр Принс, который, кажется, перелистал все известные ему учебники по математике, прежде чем написать кроваво-красными чернилами записку, в которой просил родителей прийти на следующее собрание.

Но чего могла хотеть мадам Джордж? Может быть, дело было в том, что Ади прогуливал занятия и прятался в библиотеке? Он не мог поверить, что она собиралась его ругать – в прошлый раз ему показалось, что она почти рада его там видеть. Что еще он мог сделать не так?

– Вот дерьмо, – пробормотал он, вдруг вспомнив свой грех. Только когда Микки рядом с ним хихикнул, а Нур слегка повернула голову, он понял, что сказал это вслух. К счастью, мадам Мишра, учительница санскрита, декламировала любимые бхут каал – глагольные формы прошедшего времени – слишком громко, чтобы кто-нибудь мог его услышать.

Да, наверное, это было в тот день в библиотеке, понял он. Его взгляд ускользнул всего на мгновение, когда мадам Джордж наклонилась рядом с ним. Если это заметил стервятник, она, по всей видимости, заметила тоже.

Он знал, что это плохо – гораздо хуже, чем запороть домашнее задание по математике. Если это дойдет до Ма, до отца, Ади будет на сто процентов гарантированно мертв. Хуже того, если дойдет до отца Ребелло, страшно даже представить, что может случиться. Его могут заставить при всех усесться на корточки и изображать петуха. Могут публично опозорить на утреннем собрании, как того мальчика, который украл десять рупий, выпавших из кармана учителя.

Кого он обманывал? За такое его вообще сразу исключат. Он станет школьной легендой, о нем будут шептаться долгие годы, как о том старшекласснике, который помочился в бензобак скутера сэра Принса.

Когда наконец прозвенел звонок на перемену, Ади выбежал из класса в туалет. Встав перед зеркалом, заправил рубашку обратно, поаккуратнее расчесал волосы на пробор, потренировался растерянно хмуриться. Он решил, что будет все отрицать и притворяться дурачком. Это был единственный выход.

Он постучал в дверь учительской, приоткрыл ее и заглянул внутрь. Мадам Джордж сидела за столом и проверяла контрольные работы, а перед ней стояла коробка для завтрака, полная винограда. Она кивнула ему и указала подбородком на пустой стул, рядом с которым сидела Нур.

– Ади, – сказала мадам Джордж, отложив в сторону бумаги и глядя на него. А потом подарила ему тайную улыбку, которая всегда освещала тоскливые дни; даже в переполненном классе казалось, что эта улыбка предназначалась только ему.

– Да, мэм? Что-то случилось?

– Нет, конечно, нет, – она продолжала улыбаться. – Хочешь? – Мадам Джордж указала на виноград. Из вежливости Ади оторвал одну ягоду, но не мог заставить себя положить ее в рот. Поедание винограда в учительской, на глазах у мадам Джордж и Нур, казалось ему грубостью и отдавало какой-то смутной непристойностью.

– Я хотела у тебя кое-что спросить, – сказала мадам Джордж, срывая еще одну виноградинку и отправляя в рот.

– Да, мэм? – Почему он продолжал повторять эту дурацкую фразу? Он восьмиклассник или сопливый ребенок?

– Мне нужен кто-то, кто согласился бы выполнить небольшое задание, и я долго думала, кого попросить. А потом Нур предложила тебя. – Она улыбнулась Нур, которая, как теперь увидел Ади, ухмылялась, будто маленькая девочка, получившая золотую звезду за таблицу умножения.

– Хм-м… а что за задание, мэм?

– Да, – сказала она, протолкнув еще одну виноградинку между ярко-розовыми губами, так что он вздрогнул. – Как вы знаете, каждый год на английском факультете проводится особое мероприятие…

– «Последнее слово», – уточнил он, и мадам Джордж вновь улыбнулась.

– Точно. Ученики всех классов участвуют в разных активностях – чтениях, дебатах, спектаклях. – Она замолчала, но Ади не знал, что сказать. Он посещал это мероприятие каждый год. Самыми лучшими были одиннадцатиклассники. В прошлом году они поставили «Макбета» Уильяма Шекспира, и порой ему до сих пор снился окровавленный призрак, плывущий по сцене в облаке красного дыма.

– Для восьмого класса, – продолжала она, – у нас есть пятнадцать минут. Нур вызвалась приготовить что-нибудь. Не хочешь тоже поучаствовать?

– Я, мэм?

– Да, почему бы и нет? Или тебе неинтересно?

– Нет, я имею в виду, я… я не знаю, как…

– У вас будет достаточно времени подготовиться. И я буду рядом, чтобы в случае чего помочь. Можете сделать что-нибудь вместе или привлечь еще кого-то из одноклассников. И не волнуйтесь, за это не ставят оценки. – Она снова улыбнулась. – Просто повеселитесь.

– Ох. – Ади взглянул на Нур, которая, казалось, теперь избегала его взгляда. Это какой-то подлый трюк? Она хочет отомстить ему за то, что он не вернул ей книгу?

– Хорошо, тогда, – мадам Джордж посмотрела на часы, внезапно встала и начала собирать бумаги, – пока решайте. Через пару недель встретимся снова и обсудим этот вопрос. У вас есть возможность подумать, мероприятие будет не раньше февраля, но чем быстрее вы примете решение, тем больше времени останется на подготовку. Хорошо?

– Да, мэм, – сказала Нур, вставая. Ади поднялся и кивнул. Когда мадам Джордж вышла из комнаты, он повернулся к Нур.

– Почему ты предложила меня?

– Ну а кого? – ответила она с улыбкой, смысл которой он не уловил. – В любом случае не волнуйся, ты ведь можешь попросить своего друга.

– Что? Какого друга? – спросил он, но она уже ушла.

* * *

В библиотеке Ади уселся в уголок и положил на стол новую книгу – трилогию «Властелин колец» в одном огромном томе в твердом переплете. Все говорили о ней еще до летних каникул, но он был полон решимости ее не открывать. Судя по тому, что Ади слышал, эта книга была битком набита эльфами, гномами, драконами и тому подобным. Он предпочитал тратить время на научную фантастику или даже на книги Ма, какую-нибудь «Эмму» или «Мэра Кэстербриджа»[30] с их жесткими, пожелтевшими страницами, покрытыми книжной ржавчиной, но в конце концов сдался и решил дать детским фантазиям шанс.

Открыв первую страницу, он увидел карту. Карты Ади любил почти так же, как слова: «Атлас мира» входил в пятерку его самых любимых книг на все времена. Часы напролет он разглядывал линии, проходящие через мир, прорезающие пунктирные границы, темно-зеленые джунгли и горные хребты с белыми вершинами, которые, казалось, возвышались со страниц. Он представлял, как приезжает в такие знаменитые столицы, как Париж, Берлин и Москва, следует по железнодорожным путям в немыслимые Омск, Урумчи и Улан-Батор, плывет по извилистой реке Янцзы в Шанхай, а потом в Японию, в великое широкое пространство, синеву Тихого океана. Но карта в этой книге была настолько дилетантски нарисована и настолько явно выдумана, что он вздохнул и сдался. Какой смысл составлять карты несуществующих земель, теряться в мечтах о местах, которые никогда не удастся посетить?

Он повернулся к окну и медленно обвел взглядом верхушки деревьев. Ему не пришлось слишком усердно искать.

– Вы каждый день тут за мной следите? – спросил Ади едва слышно.

– Ах, мистер Шарма! – воскликнул стервятник, словно удивившись его появлению. – Я мог бы сказать вам то же самое, но, боюсь, у меня нет времени вязнуть в грязи метафизики с кем-то, кто еще не усвоил разницу между тем, что он видит, и тем, что есть.

Метафизика. Это слово Ади прочитал в одной из книг Ма – тонком пожелтевшем томике о мудрых стариках из Греции, в котором он изо всех сил пытался понять хоть одно предложение.

– Без обид, господин Шарма, у меня просто некоторые трудности в Департаменте. Ничто так не может заставить вас усомниться в природе реальности, как наша старая добрая бюрократия.

– Какие же у вас трудности? – спросил Ади, искренне интересуясь жизнью стервятника и природой его реальности. Если на самом деле стервятника не существовало, он неплохо потрудился, чтобы убедить Ади в обратном. Может быть, если продолжать о чем-то думать, оно в конце концов становится достаточно весомым, чтобы претендовать на существование? Если нарисовать карту с большим количеством деталей и не жалеть времени на прорисовку линий, может быть, получится создать целый новый мир из воздуха?

– Ох, с чего начать, мистер Шарма, – вздохнул стервятник. – Годы и годы я работаю как мул, а повышение продолжают откладывать.

– Забавно. У моего отца та же проблема.

– Тогда я не удивлен, что он злится. Очень немногие обладают зрелостью и мудростью, чтобы подняться над всем этим, как, например, ваш покорный слуга. Но мы, стервятники, очень хорошо умеем подниматься над чем угодно, хр-хрр.

– Верно.

– Как бы то ни было, давайте поскорее перейдем к делу. Как продвигается работа? Вы обнаружили еще какие-нибудь страхи?

– По крайней мере я не боюсь вас. Я знаю, что вы у меня в голове, и я могу вас контролировать.

– Очень хорошо, мистер Шарма. Знать, что у вас в голове, – первый шаг к мудрости. Даже вашему великому Гаутаме Будде пришлось много лет сидеть под деревом, но вы можете усвоить это так легко.

Ади решил не попадаться на наживку стервятника. Он смотрел на него, задаваясь вопросом, почему между ними всегда такое большое расстояние. Что произойдет, если он выбежит из библиотеки, влезет на дерево и схватит птицу за шею? Что, если он зарядит свою катапульту шариком и прострелит маленькую голову? Пролетит ли он насквозь? Исчезнет ли птица во вспышке огня, в клубе дыма?

– Но есть еще одна проблема. Каждый раз, когда я показываю вам один из файлов вашей мамы, вы убегаете, как мышь. Итак, у нас до сих пор нет полного списка ваших основных страхов. Есть ли у вас какие-либо предложения по следующему пункту?

Последние несколько недель Ади изо всех сил старался не думать слишком много о путешествиях стервятника во времени. Были ли они настоящими? Мог ли он им доверять? Или это всего лишь плохой сон, который так и не закончился? Думать обо всем этом было все равно что смотреть в бесконечную яму тьмы, балансируя на краю какой-то черной дыры, и он сдерживал себя из страха споткнуться о неверный вопрос и упасть туда.

И все же ему все еще было любопытно узнать больше о Ма, о Нане и Нани и их путешествии. Он хотел раскрыть все то, о чем никогда не помнили в его доме и никогда по-настоящему не забывали.

Он должен был знать; у него нет выбора. Оставалось лишь подыграть и посмотреть, как далеко может завести фантазия.

– Так что, мистер Шарма? Назовете еще один страх?

– Ну… скажем, отец Ребелло подойдет?

– И чей же это отец?

– Это наш директор. Его все боятся.

– Хм, – стервятник помолчал, размышляя. – Нас не интересует то, чего боятся все. Нам нужны ваши страхи. Так что придется вновь обратиться к вашему отцу.

– Но я уже говорил с ним!

– Кивать и говорить «хм-хм», как голубь, недостаточно. Только когда сможете противостоять отцу, вы докажете, что не боитесь его.

– Но… но…

– Видите, как вы испуганно мычите? Разве это не ваш настоящий страх, мистер Шарма: противостоять отцу?

Стервятник был прав, и Ади пришлось это признать. Возможно, он и смог поговорить с отцом, но это не означало, что он больше не боялся. Он по-прежнему опасался оставаться в гостиной с отцом наедине. Именно по этой причине у него появилась привычка прятать голову в книгах: они были щитом от насмешек отца, силовым полем, отталкивающим его испепеляющий взгляд. Если Ади действительно хотел противостоять отцу, ему нужно было перестать прятаться в форте из комиксов. Ему нужно было поймать тигра за палец.

– Итак, – продолжил стервятник, – могу я узнать, когда вы займетесь этим страхом? Понимаю, вас сейчас больше интересует дама сердца…

– Э… да… я попробую – подождите, что? Какая еще дама?

– Ха! Я все вижу, мистер Шарма. У меня отличное зрение. Та юная леди, что уступила вам книгу стихов, – разве я не вижу, как она на вас смотрит? Какой коварный план: заманить вас в учительскую, чтобы вы сыграли роль в том маленьком спектакле, который она задумала!

– Да мне все равно. Я вообще не хочу играть ни в каком спектакле. У меня нет на это времени. Я должен заботиться об Амме, я должен помочь Ма…

– Да-да, все в порядке. – Стервятник запрокинул голову к небу. – Мне нисколько не интересны ваши романтические похождения. Я лишь напоминаю, что у вас есть более серьезная задача, поэтому, пожалуйста, выделите для нее время. И чем раньше, тем лучше.

– Почему вы так торопитесь? – спросил Ади, начиная все сильнее подозревать неладное. Что-то в словах стервятника не сходилось. Похоже, он знал гораздо больше, чем показывал, и Ади снова задался вопросом – откуда именно все это известно птице? Неужели дело было просто в хорошем зрении? Знал ли стервятник только то, что видел напрямую, или же мог получить доступ к тому, что в голове у других?

– Время драгоценно, мистер Шарма, – сказал стервятник своеобразным тоном: скучающим, но веселым, чуть снисходительным и вместе с тем все-таки добрым. – Вы поймете это, когда повзрослеете и его станет меньше. Тогда вы будете скучать по долгим дням. Вы будете думать: если бы я только мог вернуться в прошлое, валяться на диване, как картошка, и целый день смотреть телевизор! Запомните мои слова, мистер Шарма, время похоже на муниципальный водопровод. Он начинается с мощного ревущего потока, но, прежде чем вы это заметите, превращается в струйку, и в итоге у вас остаются четыре капли. Единственная разница в том, что если оно уйдет, то уйдет навсегда.

– Хорошо, я этим займусь.

Ади закатил глаза и встал. Скучать по бесконечным дням дома и бессмысленной болтовне Аммы? Да уж, стервятник оказался вовсе не таким умным, как сперва казалось.

10. Нужно возвращаться домой

Ади проснулся уже на взводе, как просыпался всегда в последнее время, и первым делом посмотрел на «Касио». Одиннадцать ноль три. Он проспал школу. Почему его никто не разбудил?

Сидя в постели и обводя глазами дом, еще погребенный под покровом тишины, Ади пытался пробудить мозг. Ночью ветер переменился, принеся с высоких Гималаев холод, который наконец унес прочь долгое лето. Холодильник в гостиной молчал, а потолочный вентилятор медленно вращался, визжа при каждом тяжелом повороте. Снаружи не слышалось привычного шума машин.

Конечно, это была суббота! Никаких уроков. Он тихо вздохнул, но пальцы рук и ног остались сжатыми, а шея продолжала подрагивать в знакомой панике. Было что-то еще. Несколько раз медленно моргнув, он наконец осознал то, что уже знало его тело. Ма снова ушла.

Предвестники были очевидны, и Ади чувствовал себя глупо оттого, что вовремя ничего не понял. Письмо из Пакистана, придя две недели назад, что-то изменило в Ма. Она притихла, но не печально, а сосредоточенно – так затихают школьники во время контролькой. На выходных она гладила разноцветные сальвар-камизы[31], которых дома никогда не носила. Вечером долго торчала на кухне, заполняя холодильник едой. Тогда отец совершил немыслимое: нарушил распорядок дня и поужинал только в двенадцать двадцать, когда Ма уже поела и ушла в душ. Он включил новости и прибавил громкость, но душ ревел целую вечность. Этот рев омыл дом, и тишина стала громче.

Что еще нужно было Ади, чтобы проснуться? Пощечина? Как можно быть настолько слепым к тому, что творится прямо под носом? Отбросив одеяло, он дошел до комнаты Аммы. Она сидела на своем обычном месте на краю кровати и смотрела в закрытое окно на пустынный парк снаружи. Он вновь поразился, какая она маленькая. Паллу ее сари соскользнуло с головы, и Ади видел ее волосы, тонкие и серебристые, словно паутина, едва прикрывавшие кожу головы, покрытую пятнами, как пожелтевшие страницы книг Ма, как луна. Ее губы тихо шевелились, она говорила с кем-то из богов или призраков, и он решил уйти как можно незаметнее, чтобы не нарушать ее транс.

Постоял немного в коридоре, повздыхал. Теперь ему казалось, что в доме на этот раз воцарился мир, как будто собака, всю ночь беспокойно лаявшая, свернулась калачиком на солнце. Несмотря на беспорядок на обеденном столе и бардак в гостиной – кровать не заправлена, по полу разбросаны стопки книг, – ему было спокойно и почти хорошо. Он понял, что, лишь оставшись совсем один, почувствовал расслабленность во всем теле, в мышцах, которые всегда были напряжены, угрожая разорвать на куски.

В конце коридора, за кухней и столовой, Ади увидел открытую дверь родительской спальни. Вошел и закрыл за собой дверь.

Казалось, в их комнате ничего не изменилось – мало что поменялось за последние годы, – за исключением того, что отсутствие Ма стало еще сильнее, оно звенело в ушах, как эхо тарелки, разбившейся об пол.

Какое-то время он торчал на пороге, думая, стоит ли начинать раскопки в поисках подсказок, как делал давным-давно, в первый раз, когда ушла Ма.

Дверь спальни была открыта не полностью – за ней будто что-то находилось. Ади обернулся, чтобы увидеть, что именно, и вот оно – на крючке висела темно-бордовая сумочка Ма, та самая, которую она никогда не выпускала из вида. Неужели Ма ее забыла? Или оставила намеренно?

Сняв сумку с крючка, Ади высыпал на кровать содержимое. Там были губная помада, темно-красная, стертая до огрызка; несколько билетов на автобус, сложенных в аккуратные тонкие свертки, которые она всегда прятала под обручальное кольцо, чтобы не потерять; брошюра для приюта с филиалами в Дели, Джаландхаре и Амритсаре; четыре шариковые ручки, все без колпачков; крошечный пакетик арахиса, нераспечатанный; пустая бутылка из-под воды «Рейл нир», которую продают только в поездах; мешанина резинок, спутанная с шелковистыми черными волосками; написанный от руки счет из салона красоты «Венера» за стрижку и что-то под названием «инъекция»; старый номер «Индия сегодня», свернутый и потертый по краям. Письма там не было, но Ади заметил еще кое-что интересное: крошечный черный блокнот, полный телефонных номеров.

Он листал блокнот, заполненный мелким кропотливым почерком Ма, пока не нашел в конце пустую страницу. Пустую, не считая одной цифры, нацарапанной небрежными штрихами и дважды подчеркнутой. Перед ней в скобках было написано «+92».

Он знал, что +91 – телефонный код Индии. Несложно было догадаться, какой стране может принадлежать следующий номер. Он подошел к столу отца, взял трубку и начал набирать номер. Прежде чем он успел спросить себя, что именно, по его мнению, делает, он услышал длинный звуковой сигнал; где-то начал звонить телефон.

– Алло?

Это был женский голос, немолодой и хриплый. Ади попытался поздороваться, но ничего не вышло.

– Добрый день …

– Кон? Кои хайга[32]?

Это был панджаби, но не делийский панджаби, на котором говорили родители Санни-Банни. Не тот нежный, музыкальный язык, на котором иногда по телефону говорила Ма и в воспоминаниях – Нани. Это был пакистанский панджаби.

– Хм… намасте джи, – сказал Ади, помолчав, чтобы набраться смелости и заговорить на панджаби, – это Ади. Ади Шарма. Сын Таманны Шарма. Она, хм… она там?

– Что? Я не понимаю, о чем вы…

– Это Каммо?

– Что?

– Каммо? Дочь Тоши?

– Ай-хай, – простонала старуха, как будто ей было физически больно слышать имя Тоши. А потом вдруг начала кричать. Ее слова, искаженные и слитые воедино пылом гнева, больше не были понятны. Однако Ади разобрал достаточно, чтобы догадаться, что говорил с кем-то, с кем говорить не следовало.

Он положил трубку и какое-то время смотрел на нее, почти ожидая, что она зазвонит. Когда этого не произошло, он поставил телефон на место, бросил вещи Ма обратно в сумку, отнес ее к двери. Ему не терпелось покинуть эту комнату; зря он вообще туда пошел, тем более сейчас, когда только начал успокаиваться. Когда он выходил, в голову пришла мысль. Это была вспышка из ниоткуда, как воспоминание – яркое, почти осязаемое – о чем-то, чего он никогда на самом деле не испытывал; как ощущение знания места, в котором никогда не был.

Он подошел к дальнему краю кровати, к зелено-серому «Годреджу альмире», стоявшему выше всего остального. Если в доме и было что-то ценное, то внутри стального каркаса «Годреджа». Ади взял ручку и потянул вниз, дверь открылась с металлическим визгом, достаточно резким, чтобы его услышали соседи. Он глубоко вздохнул и сказал себе, что все в порядке – это всего лишь шкаф. Это всего лишь вещи.

Шкаф был набит сверху донизу, в основном одеждой, большая часть которой была упакована индивидуально в пластиковые пакеты, потрескивавшие при малейшем прикосновении. Однако внимание привлек сейф на средней полке. Ади дотянулся до самой верхней и сунул руку под стопку сари в полиэтиленовой упаковке. Пальцам не пришлось искать слишком далеко – они нацелились на маленький массивный латунный ключ, как будто знали.

Ключ плавно повернулся, и сейф открылся беззвучно. В маленьком темном помещении Ади смог разглядеть несколько шкатулок для драгоценностей, папки с ламинированными документами и еще несколько ключей. Он вновь сунул туда руку, стараясь не сдвигать предметы слишком сильно, и нащупал знакомую текстуру желтого конверта. Зажав между указательным и средним пальцами, медленно вытащил на свет. Это было письмо из Пакистана, в надорванном конверте. Он дунул в щель, открыл ее и вытащил сложенную пополам страницу блокнота, исписанную большими, быстро нацарапанными буквами только с одной стороны. Он не смог прочитать ни единого слова – все были на урду. Покачав головой, Ади затолкал письмо обратно, хотел сунуть в сейф, но передумал. Вновь вынул письмо и спрятал в задний карман, а конверт вернул на место, убрал ключи, с последним звяканьем захлопнул «Годредж».

* * *

Едва он устроился на диване и включил телевизор, Амма начала его звать. Он повернул голову к тонким трещинам в потолке и почти неслышно застонал. В этом дурацком тихом маленьком доме негде было спрятаться.

Ади встал и медленно подошел к ее двери.

– Мохан? – Все лицо Аммы сморщилось, она пыталась разглядеть внука без очков. – Это ты? Как долго мы тебя ждали. Почему ты так поздно? Ты, наверное, хочешь есть? Скажи брату, чтобы он тоже пришел и поел.

Ади улыбнулся, гордясь, что теперь может расшифровать большую часть ее слов.

– Это я, – сказал он. – Ади.

Она продолжала смотреть на него, но как будто не слышала, как будто видела сквозь него кого-то другого. Он подошел к столу, взял ее очки, протянул ей. Она приняла их трясущейся рукой, повертела, как ребенок новую игрушку. Глядя на нее, Ади не смог сдержать тяжелый вздох. Она не сумасшедшая, понял он. Просто в ловушке, в яме, и ей не с кем поговорить, поэтому она сделала все, что могла: позволила памяти и воображению унести ее в размытое пространство, где она может делиться историями с теми, кто готов их слушать. Она тоже не в силах вынести эту тишину.

– Мы ему говорили. Ты же это помнишь, да? Мы говорили: не торопись пить.

Бия, а не пия, – жениться, а не пить, – тут же поправил Ади свой мысленный перевод.

– Это не захотеть игрушку – купить, а завтра выбросить. Брак – это клятва огнем перед Богом.

Наверное, подумал Ади, она жалуется, что Чача собрался жениться на своей американке. Она никогда не видела эту женщину – ее никто из семьи не видел, – но для Аммы это, скорее всего, не имело значения. Она осуждала даже тех, кто вступал в брак с представителями другой касты, не говоря уже о совершенно другой стране.

– Это не вопрос, который можно решить в одиночку. Нужно довериться старшим, всей семье. На протяжении тысячелетий наши старейшины поступали так. Теперь вы говорите, что мы неграмотны. Теперь вы все знаете. Мы же ему говорили, помнишь? Мы сказали ему, что пенджабские женщины неправы. Они слишком упрямы, они как мужчины. Они не знают наших обычаев, долга наших женщин.

Она говорила о Ма. Он закусил губу и сжал большие пальцы, но не мог перестать слушать.

– А теперь она украла мое золото. Она думает, что я ничего не вижу, но я знаю, что оно у нее.

Опять это чертово золото. Она так много об этом говорила, что Ади перестал обращать на ее слова внимание, но теперь ему пришло в голову, что порой его родители ссорились именно из-за этого. Он заметил, что Ма в последнее время вообще перестала носить украшения – и кольца, и золотой браслет, и стеклянные на запястьях, и даже крошечные золотые сережки в форме цветка. Единственное, что осталось, это тонкая золотая цепочка с черными бусинами – священная мангалсутра, призванная защищать ее мужа. Ади очень не нравились эти уродливые бусины, и он часто задавался вопросом, почему отец не может носить их сам, раз уж ему нужна защита. Теперь ему захотелось, чтобы Ма была рядом, чтобы она сняла мангалсутру и швырнула Амме в лицо.

– Мы говорили твоему Бабе, помнишь? Мы говорили, чтобы он отказался. Пенджабская девочка, у которой нет матери, нет семьи ни до, ни после, никто не знает, какой она касты, каких корней. Бе-е-женка, – последнее слово она произнесла по-английски, как выплюнула, и Ади шагнул назад, ошарашенный и отвращением в ее голосе, и самим английским словом, слетевшим с ее губ.

От ярости у Ади закружилась голова. Ма была единственным человеком, который заботился об этой старухе, помогал ей сходить в туалет, отстирывал ее сари от мочи, следил, чтобы она вовремя принимала лекарства; единственным человеком, которому хватало терпения с ней говорить и, не повышая голос, пятьдесят раз на дню отвечать на вопрос, сколько времени. И вот что она получила взамен? Ади покачал головой и закрыл дверь. Пусть старая ведьма весь день сидит голодная, решил он. Он не намерен торчать тут и слушать ее бредни. Он просто уйдет, предоставив остальным самим решать свои проблемы. Как ушла Ма.

* * *

Безо всякой цели он катался на велосипеде по окрестностям, объехал парк, где старушки под зимним солнцем кололи арахис, заглянул на рынок, где торговцы сидели перед портативными телевизорами, пересекал квартал за кварталом – все они выглядели одинаково, но разной была аура, от дружелюбной до чужой и совершенно враждебной – и наконец добрался до окраин колонии Аллаха.

Трущобы колонии Аллаха были недоступны для всех квартирных ребят. Каждый раз, проезжая по главной улице, пересекавшей границу колонии, отец лихорадочно опускал окна, запирал двери и сообщал Ади, что здесь полно головорезов, наркоманов-чарасов и мясников, ворующих детей из «хороших семей» и продающих в Бомбей. Теперь Ади знал, что это чушь, как и все остальное, что говорил отец. Он перегнулся через руль и продолжил крутить педали.

По обе стороны дороги торговали тем, чего он никогда не видел на местном рынке: покрышками, плиткой, недоделанными столами, унитазами; там были распушители матрасов, и подставки для стульев, и кабаади-валас, машинки для переработки всякого мусора. Были магазины, продававшие все виды сантехнического оборудования и краски для стен всех цветов, и магазины, не продававшие ничего, кроме оконных стекол. Казалось, этот тесный участок среди немощеных улиц и некрашеных домов предоставлял все для строительства и эксплуатации многоквартирных зданий, продолжавших расти вокруг, вдавливая его в клин у обочины шоссе.

Трущобы резко закончились, отрезанные свежеоштукатуренными стенами храмового комплекса, и Ади затормозил перед величественными резными воротами. Хотя стервятник отказался принять его страх перед богами, Ади знал, что в самом деле их боится, хотя и не понимал почему. Если честно, он даже не мог вспомнить, когда в последний раз был в храме. Ма давно перестала туда ходить, а у отца был собственный мини-храм прямо у кровати, поэтому никто из них никогда ничего не говорил Ади по этому поводу. Большую часть того, что он знал о богах, он почерпнул из комиксов «Амар Читра Катха». Вот и пришло время встретиться с ними лицом к лицу.

Он цепью привязал велосипед к забору, поднялся по ступенькам, ведущим к храму, спрятал кроссовки за колонной и вошел внутрь. Это был огромный зал, сияющий потоками солнечного света, струившегося из высоких окон. В центре располагался мандап – бетонная яма, полная тлеющего пепла, где разжигали огонь для церемониальных хаванов. Вдоль стен стояли мини-храмы с идолами разных богов, одни были настоящими гигантами, другие не больше плюшевых мишек. Решив идти по часовой стрелке, Ади повернул налево.

Первым был Ганеша, пухлый, жеманный бог добрых начинаний. Парвати, жена Господа Шивы, сделала его из глины, чтобы он охранял ее, пока она принимала душ. Вернувшись домой, Шива увидел мальчика, стоявшего возле ванной его жены, и, приняв его за какого-то урода, отрубил ему голову. Когда Парвати узнала об этом, она подняла шум, и Шива согласился воскресить мальчика. Но была проблема: Шива выбросил его голову в реку или еще какой-то водоем, а поскольку они жили одни в джунглях, заменить ее было нечем. Шива оглянулся и увидел слона, который спокойно занимался своими делами. Он пожал плечами, сказал: «Почему бы и нет?» и отрубил слону голову. Потом приделал ее к телу мальчика, и, бинго, получился Ганеша. Отец однажды сказал ему, что это упрощенная история, а настоящая доказывает, насколько развита была пластическая хирургия в древние времена. По его словам, все знания мира хранились в четырех священных томах Вед. Трагедия заключалась в том, что индийцы забыли пароль, а ангрезы украли знания и развили на их основе современную науку. Вот почему медицинская наука на Западе зародилась только после того, как португальцы, французы и британцы пришли в Индию. Ади не слышал о каких-либо операциях по пересадке головы, имевших место быть на Западе, но знал, что подобные сомнения лучше не выражать.

Рядом с Ганешей стояла Лакшми, богиня удачи, державшая в руке монеты из золотой фольги. Она была явным фаворитом, судя по куче подарков у ее ног: гигантским корзинам с фруктами, коробкам сладостей и подарочной упаковке молочного шоколада «Кэдбери». Рядом с ней на цветке лотоса сидела Сарасвати, богиня мудрости, литературы и искусства, игравшая на ситаре. Ей досталась только связка пятнистых бананов.

Мимо малыша Кришны Ади прошел, не поднимая глаз. Все, что делал этот мальчишка, – играл на флейте, объедался маслом и воровал девчачью одежду; такое поведение в случае любого другого мальчишки уж точно не поощрялось бы.

Он остановился перед Хануманом. Идол был крупнее остальных, или, может быть, именно поза обезьяньего бога придавала ему более внушительный вид. Он стоял, выпятив грудь, одна мускулистая нога упиралась в землю, а другая чуть наклонялась вперед, будто готовая подбросить его ввысь. Он был похож на Майкла Джордана, который собирается как следует разбежаться, но вместо баскетбольного мяча держал в руках булаву и маленькую гору. Несмотря на воинственную позу и телосложение как у борца, пугающим он не казался. Может быть, дело было в детской улыбке, длинном, игриво изгибавшемся хвосте или истории из Рамаяны, в которой Хануман с волшебной горой в руках перепрыгнул море, чтобы спасти брата Раму, но только он был самым милым из всех богов. Умным он точно не был, и даже его оружие в форме воздушного шара выглядело безобидным, – но у него определенно было самое большое сердце.

Бхут-пишаах никат нахи ааве Махавир джаб наам сунааве… – Ади слышал, как отец повторял эти строки тысячу раз:

Призраки и демоны прячутся от мира, Лишь заслышав имя бога Махавиры…

На мгновение у него возникло сильное желание сложить руки, закрыть глаза и помолиться этому щедрому и добросердечному богу. Но это всего лишь истории, напомнил он себе. Кахаания, как называла их Ма.

Он повернулся и побрел через зал на другую сторону. Ади смутно помнил, что уже здесь был и видел на стене идолов поменьше – богинь с замысловатой резьбой и менее известных аватаров Вишну и Шивы, – но теперь все они исчезли. Остался только один бог: Рам. Идол, казалось, вырос, стал настоящим гигантом. Его окружали подношения и огромные ящики для пожертвований, пандит[33] мыл его массивные ноги молоком из серебряного лота, а вокруг стояли люди, сложив руки. У других идолов по большей части толпились женщины, зажигавшие свечи или бормотавшие молитвы. Здесь же стояли в основном мужчины, и почти все молодые, их головы были опущены, тела – напряжены. Ади обошел их и приблизился к пандиту.

– Пандит-джи?

– Хаан, бета? – Пандит тепло улыбнулся, демонстрируя зубы.

– Раньше здесь было больше идолов. Куда они пропали?

– Ого, хорошая у тебя память! – сказал он и прищурился, побуждая к работе свою, не такую хорошую. – Те, что здесь? – Он указал на пустую стену. – Да, раньше тут был Махадев. Там у нас были Парвати Ма, Натарадж, Гаруда, Чамунда Деви. Красивые идолы, в старинном стиле, времен императора Акбара. Нам пришлось их все продать, – он покачал головой и печально улыбнулся. – Теперь тут только Рам Мандир. Рам-джи, – он сложил руки и посмотрел на гиганта, – в эти дни получает все пожертвования. Кто вообще знает таких богов, как Гаруда?

– Этот Гаруда, Пандит-джи, был стервятником?

– Стервятником? Не-е-ет, это Джатааю. Ты знаешь историю Джатааю?

Джатааю! Конечно! Он совершенно забыл, что в Рамаяне был стервятник. Он знал эту историю, но, увидев добрую, сияющую улыбку на лице пандита, решил, что не прочь послушать ее еще раз.

– Вот как было дело: когда Рааван похитил Ситу-джи из джунглей, он повез ее на Пушпаке. Ты знаешь, что такое Пушпака?

– Это самолет?

– Да-а-а, самолет, очень хороший, ха-ха[34]. Но и у него своя история. Он не принадлежал Раваану. Его украли, – прошептал пандит, его глаза заговорщически округлились, и Ади хихикнул. – В мире была только одна Пушпака. Она принадлежала Господу Брахме, и тот подарил ее Куберу. Ты знаешь Кубера? Он бог денег. Очень важный бог, верно? Ха-ха. Итак, Рааван, который был сводным братом Кубера, – да, да, Рааван начинал как бог, а превратился в демона! Рааван украл Пушпаку и на ней повез Ситу-джи на Ланку, понимаешь?

– Верно. А Джатааю?

– Да-а-а, Джатааю, ха-ха. Джатааю был великим стервятником, который видел, как похитили Ситу-джи. Он был стар и слаб, но, когда услышал крик Ситы-джи о помощи, не мог ведь сидеть и ничего не делать, правда? Я ему покажу, сказал он, полетел высоко и быстро, догнал Пушпаку и напал на Раавана. Он старался изо всех сил, но бедной старой птице пришлось нелегко. Сначала Рааван изумился: откуда взялась эта птица? Но он был могущественным демоном. Он отрезал Джатааю крылья, и бедная птица упала на землю. Много дней он лежал там, истекая кровью, плача, что не смог спасти Ситу-джи. Пока не пришел Рам-джи и не нашел его. Он все рассказал Рам-джи, и так они узнали, где находится Сита-джи. Она была на Ланке! Вот тогда Рам-джи проявил себя как аватар Господа Вишну и исцелил Джатааю. Не только исцелил его, но и благословил бессмертием!

– Значит, Джатааю все еще жив?

– Ха-ха, может быть. Кто знает? – Пандит светился таким детским счастьем, что Ади не мог не улыбнуться.

– Но ведь вы сами только что это сказали. Если он бессмертен, значит, он не может умереть.

– Да, он никогда не умрет. Понимаешь, ведь мы с тобой сейчас о нем говорим, а если история Джатааю все еще жива, значит, он все еще с нами, верно?

Ади вынужден был признать, что пандит прав. Может быть, герои этих историй и есть настоящие бессмертные, а люди нужны только для того, чтобы поддерживать их и передавать друг другу, как наследственные реликвии или вирусы.

– Джай Шри Рам, – громко сказал кто-то, и ему так же громко ответили:

– Джай Шри Рам!

Это прозвучало не столько как молитва, сколько как угроза.

Из лабиринта воспоминаний Ади возникли несколько мимолетных мгновений многолетней давности и пронеслись перед глазами. В последний раз они посещали храм во время праздника. В Айодхайе, на том месте, где родился Господь Рам, была снесена мечеть, и на ее месте собирались построить храм. Вечернее аарти, которое в их маленькой мечети было тихим и музыкальным, теперь стало настоящим грохочущим буйством. Прихожане, прежде бормотавшие под речь пандита, теперь вместе с ним во весь голос вопили слова на санскрите. Единственной, кто стоял спокойно и отказывался принимать в этом участие, была Ма. Отец велел Ади тоже подпевать, но он отказался, вырвал руку из его хватки и спокойно стоял рядом с Ма. Он помнил огонь в глазах отца, тишину в машине по дороге домой, помнил, как лежал в постели, когда тишину наконец нарушили крики в спальне, как отец обвинял Ма, что она «промывает сыну мозги», что превращает его в одного из «ее вида».

Выбежав из храма, Ади схватил кроссовки, вышел в прохладный вечер и попытался успокоить дыхание. Какое-то время вспоминал, где припарковал велосипед, и наконец понял, что спрятал позади толпы босоногих детей, игравших в классики на разбитом тротуаре, прыгая, спотыкаясь и хихикая, совсем как старшеклассники в школьных коридорах. Он обошел их, отцепил велосипед и остановился, раздумывая, вернуться домой или ехать в другом направлении, на шоссе и дальше. Он так и не понял, чем Ма отличалась от всех, почему она отказывалась поклоняться идолам или петь гимны, как все остальные женщины. Но он знал, даже тогда, что вопросы на эту тему были опасны, и не стал их задавать.

Вот как они со всем справлялись – хоронили свои секреты, запирали воспоминания, никогда не говорили о чувствах, носились по прошлому, как будто оно было лавой и, стоило споткнуться, грозило пожрать всех целиком. Он понял, что именно это пытался сказать ему стервятник. Если он хочет противостоять страхам, нужно перестать прятаться за сборниками стихов, перестать так сильно крутить педали, чтобы уехать прочь. Нужно было нырнуть на глубину.

* * *

В доме кто-то был, понял Ади, когда потянулся, открывая дверь. Остановившись, прислушался к шуму воды, грохоту столовых приборов в кухонной раковине, и хотя разумом он понимал, что это не Ма, тело отказывалось этому верить. Он распахнул дверь и вбежал внутрь.

Это была всего лишь тетя Рина. Должно быть, она взяла у охранника запасной комплект ключей. Она проработала в их доме достаточно долго, чтобы ей доверял даже тот усатый громила, который с устрашающим хмурым видом охранял ворота колонии.

– Чхоте Сахиб, – сказала она, глядя на него с застенчивой улыбкой. – Я пришла пораньше, чтобы успеть все приготовить.

Ади кивнул и посмотрел на «Касио» – 14.25. Время обеда Аммы уже прошло.

– Я спросила у Аммы, голодны ли они, они ответили: нет, – тетя Рина печально улыбнулась. Она всегда говорила во множественном числе о той, кто отказывался прикасаться к чему-либо, к чему прикасалась тетя Рина. Ади никогда не понимал, почему Амма так с этим носится. Наверняка она понимала, что еду готовила тетя Рина – так какое значение имело, кто ее обслуживал?

– Бабу? – словно по команде, позвала Амма, и в ее дрожащем голосе он почувствовал голод.

Он начал разогревать ее обед в микроволновке, но вспомнил, что перед едой ей нужно проверить артериальное давление. Недавно у них появился специальный прибор – гладкий бело-синий гаджет, который Чача прислал из Америки, – и Ма дважды в день измеряла давление Аммы и записывала его на листе бумаги, приклеенном к плакату «Топ Ган» на буфете. Теперь, когда Ма не было рядом, ему пришлось взять себя в руки, перестать злиться и сделать то, что нужно было сделать.

– Амма? – Он заглянул в ее комнату. Она вставила зубы, надела очки и, казалось, вышла из транса. – Тебе сегодня измеряли давление?

– Ки?

– Давление. – Он сложил руку, изобразил, как надувается манжета. – Тебе сегодня утром его измеряли?

Она ничего не ответила. Она терпеть не могла измерять давление и говорила, что у нее от этого болит рука, но обычно сдавалась, когда Ма ругала ее за ребячество. Измерять давление было очень просто, Ади сто раз видел, как это делала Ма. Нужно положить руку на стол, застегнуть ремень и нажать «Старт». Ремень надувается, пока не станет больно, несколько секунд держится, а потом сдувается и шипит.

Прибор показал два числа – 148/101, – и Ади записал их на бумажке. Эти цифры были больше, чем несколько предыдущих, но он не знал, хорошо это или плохо. Он надел ремень на свою руку и стал ждать. Когда ремень зашипел и ослабил хватку, экран замигал и появились цифры 124/78. Он немного расстроился, что набрал меньше, чем Амма, но списал результаты на разный возраст.

– Бабу, сколько времени?

Ее голос был хриплым – видимо, она долго его звала, – и у него не хватило духу сказать ей, сколько времени его не было.

– Час дня.

Амма кивнула. Она была старая, не особенно образованная и не всегда в здравом уме, но неглупая. Может быть, она поняла, что он врет, но ей легче было принять то, с чем она ничего не могла поделать. Может быть, поэтому она ела все, что готовила тетя Рина. В конце концов, она не могла сама себя накормить. Ей приходилось просить об этом, и, подавая ей еду, Ади задался вопросом, так ли уж о многом она просит.

Он принес ей обед и дал двадцать минут, хотя она обычно справлялась за десять. А потом, услышав стук ее стальной тарелки, принес расгулла в стеклянном блюде с выгравированными цветами, предназначенном для гостей. Конечно, был риск, что она уронит блюдо и разобьет на тысячу кусочков, но даже если так, подумал Ади, какая разница? Все равно гости у них не появляются.

Проходя мимо кухни, он остановился, увидев тетю Рину, которая сидела на корточках на полу рядом с мусорным баком и ела остатки сухой лепешки.

– Тетушка? – позвал он, пытаясь преодолеть собственное смущение, но она подняла глаза и, как всегда, улыбнулась, как будто не видела ничего странного в том, чтобы вот так обедать. Он знал, что именно так она всегда ела, но никогда по-настоящему этого не понимал. Она никогда не садилась ни на какую мебель в доме, никогда не выходила в гостиную отдохнуть; сильно устав, усаживалась на пол в жаркой кухне без вентилятора. Насколько он знал, Ма никогда не запрещала ей сидеть в гостиной, но никогда и не советовала.

– Иди в гостиную, тетушка. Тут жарко.

– Нет-нет, Чхоте-сахиб, все в порядке.

– Нет, – сказал он так строго, как только мог. – Проходи, сядь в гостиной и доешь обед.

Медленно кивнув в сторону, тетя Рина встала и взяла тарелку.

– Ты можешь посидеть на диване.

Она снова кивнула, но все равно пошла и присела на корточки в углу, поставив тарелку на пол. Может, ей просто нравится сидеть вот так, подумал Ади. Может, он заставляет ее делать что-то, чего она не хочет? Но ведь гораздо удобнее есть, устроившись на диване, а не скорчившись в такой болезненной позе? По крайней мере, под вентилятором ей попрохладнее, сказал себе Ади, переключая каналы. На обед у нее ушло даже меньше времени, чем у Аммы, как будто она отчаянно торопилась покончить с этим. Но, уже поднявшись и повернувшись к кухне, она остановилась и посмотрела на него.

– Чхоте Сахиб?

– Тетушка, не называй меня так. Мне это не нравится.

– Ачха, ладно… Чоте Бхайя, – она кивнула.

Он вздохнул и согласился. «Маленький брат» все-таки звучало приятнее, чем «маленький господин». Хотя такое обращение все равно указывало на возраст, по крайней мере оно не было созвучно с «Баде-Сахибом», как тетя Рина называла отца.

– Мемсахиб вернется в воскресенье, верно? Приготовить что-нибудь особенное?

Что?

Ади смотрел на нее, не в силах выдавить ни слова. Тетя Рина знает, когда вернется Ма?

– Тетушка… а ты знаешь, куда она уехала?

– Ну да, – сказала тетя Рина. – Кажется, в Пенджаб… сказала, что ищет кого-то, какого-то родственника.

Она рассказала тете Рине, а ему – нет? Он почувствовал, как уши горят от гнева. Неужели собственный сын значит для нее меньше, чем служанка?

Каммо.

Ма пыталась найти Каммо. Вот почему она уходила снова и снова! Он задался вопросом, есть ли связь между воспоминаниями стервятника и таинственными путешествиями Ма. Теперь это начало обретать смысл. Теперь, когда он увидел, что случилось с Каммо, он мог помочь Ма в ее поисках. Он по-прежнему на нее злился, но знал, что если поможет ей найти сестру, это может все изменить. Это может наконец сделать его взрослым в глазах Ма. Но ему требовалось больше информации, и, поскольку дома ему никто ничего не говорил, у него был только один источник. Нужно было выполнить задание стервятника, чтобы разблокировать следующее воспоминание. Пришло время заняться Баде-Сахибом.

– Так что, Чоте Бхайя, – сказала тетя Рина, видимо, довольная новым прозвищем, которое ему дала, – что мне приготовить: алу-гобхи или черный дал?

– Как хочешь, тетушка, – ответил он. – Тебе лучше знать.

11. Он учится у отца

Вечер воскресенья Ади провел, катаясь на велосипеде взад-вперед по окрестностям, лишь бы не лежать в кровати и не ждать Ма, как ребенок. Вернувшись домой, обнаружил, что дверь полуоткрыта, услышал голоса внутри, и сердце забилось чаще. Но это не Ма, понял он, заметив туфли за дверью. Он вошел и увидел, что на диване сидит и вглядывается в ладонь отца его младший коллега, дядя Ладду. Порой он заходил в гости, всякий раз с коробкой промасленных оранжевых ладду[35], и Ади, как ни старался, не мог вспомнить его имени. Сегодня он принес еще и самосу. Мужчины не подняли глаз, когда Ади закрыл дверь и снял обувь.

– Хм… – Дядя Ладду сдвинул очки на нос и повернул ладонь отца к люстре. Он был не только младшим научным сотрудником, но и астрологом.

– Шани в последнее время немного тяжелый, – тихо и серьезно пробормотал отец. – Я думал, не провести ли Сатьянарая пуджи.

Шани – Сатурн, самая красивая планета Солнечной системы, с плоскими разноцветными кольцами, – вот кто был виноват в бедах отца.

– Ах! – Дядя Ладду поднял руку и повертел кольцо на среднем пальце. – Этот камень, сэр, пришел мне только что. – Он провел большим пальцем по блестящему овальному камню цвета утренней мочи. – Он будет помогать вам, пока Шани не уйдет.

Сатурну требовалось двадцать девять с половиной лет, чтобы совершить один оборот вокруг Солнца. (Космическая энциклопедия, очевидно, входила в пятерку самых любимых книг Ади на все времена.)

– А, набоб-сахиб? – Отец наконец заметил Ади, как раз в тот момент, когда тот собирался проскользнуть мимо них. – Где ты был?

– Ходил в гости к Санни-Банни, – соврал он, чтобы проверить отца.

– Ну, поклонись дяде в ноги, – велел отец, провалив проверку. Ади опустился к несвежим коричневым носкам дяди Ладду и отскочил назад, прежде чем его успели погладить по голове.

– В каком ты уже классе? – спросил дядя Ладду, сияя ухмылкой. Его пухлые щеки блестели и розовели сильнее, чем остальная часть лица, как будто их нарумянили.

– Все еще в восьмом, дядя.

Дядя Ладду откинул голову и засмеялся, и Ади увидел желтые кусочки ладду, застрявшие у него между зубами.

– Он говорит, что все еще в восьмом! – Дядя Ладду улыбнулся отцу. – Кажется, ему не терпится повзрослеть.

– Ведет себя так, будто во втором, – с косой улыбкой ответил отец. Может быть, это подразумевалось как мягкая и добродушная насмешка, но Ади все же передернуло.

– Очень далеко ты пойдешь, очень далеко, – сказал дядя Ладду. Ади хотел ответить, что надеется, но не ответил ничего, лишь вернулся на диван и сосредоточил все внимание на новостях, надеясь, что его оставят в покое.

– …один погибший, более тридцати раненых в результате двух взрывов на рынке Карол Баг…

– Где Бхабхи-джи, сэр? – Дядя Ладду повернулся к отцу, всем видом выражая до того фальшивое беспокойство, что Ади едва сдержал усмешку.

– Бхабхи-джи уехала навестить родственников в Пенджабе, – ответил отец так, будто беспокоиться было не о чем. Так, будто это была правда. – Кстати, скажи мне вот что, – он резко сменил тему, как ребенок, пойманный на лжи, – как думаешь, вот от этого есть толк? – Он продемонстрировал старое кольцо с кроваво-красным камнем, которое всегда носил на левой руке. Дяде Ладду даже не пришлось смотреть на него, чтобы понять, что отец имеет в виду.

– Это камень Маник. Рубин. Залог успеха в работе и бизнесе. Для решения домашних проблем лучше всего подходит Пухрадж, который называют Желтым Сапфиром…

– Но я прошу помочь мне только с работой, верно? Дома-то какие проблемы?

Какие проблемы дома? Ади ушам своим не верил.

– …еще две бомбы, на Гурудвара-роуд и Аджмал-Хан-роуд, были обезврежены подразделением полиции Дели по разминированию…

– Ох, – сказал дядя Ладду, помолчав. – Я просто… я подумал, а что не так у вас с работой, сэр, вы и без того занимаете такое высокое положение. Вы как наставник для всех нас.

Отец покачал головой и засмеялся, как будто смутился, но его ухмылка и надутый вид говорили об обратном. На такую фальшивую лесть не купилась бы даже наша учительница санскрита, подумал Ади, выбирая момент, чтобы выскользнуть из гостиной.

В последнее время он полюбил делать уроки за обеденным столом – конечно, там царил бардак, но зато можно было в отсутствие Ма держаться подальше от отца. Он расчистил себе место, отодвинув коробки со сладостями и сухофруктами, будущие подарки к Дивали и залежавшиеся бананы, которые отцу бесплатно выдавали на работе. Бросив школьную сумку на стол, Ади сел и открыл учебник по математике. Телевизор и разговоры по-прежнему были слышны, но по крайней мере в поле зрения ничего такого не попадало.

– …в этом месяце в столице произошло девять взрывов… – оппозиция поставила под сомнение правительство по поводу национальной безопасности…

– Бубенцы Бабы Адама[36]. – Отец фыркнул, и Ади едва сдержал смех, услышав это причудливое ругательство. – Этот Гуджрал не заботится даже о безопасности своего кресла, не говоря уже о национальной безопасности. Сегодня он в Шотландии, завтра в Нью-Йорке, а послезавтра едет на сафари в джунгли Африки, а пакистанцы знай себе взрывают бомбы, будто у них фестиваль огней. Посмотри, посмотри на это, – сказал отец, и Ади вытянул шею, чтобы мельком увидеть телевизор. – Они заложили бомбу в Рошан Ди Кульфи!

Он вспомнил, как отец однажды притащил их с Ма в этот легендарный ресторан. Это было шумное, людное место, где подавали ледяной кульфи с нитками фалуде[37], который был безвкуснее, чем лапша «Магги», сваренная без масалы. Настоящее индийское мороженое, сказал отец, указывая на кусочки миндаля и фисташек, а не химическое, как у иностранцев. Все, что запомнил Ади, – как у него от этого кульфи болели зубы.

– С ума сойти можно, – пораженно бормотал отец. – Это уж слишком.

– Вы совершенно правы, сэр, это слишком. Мы стали посмешищем для всего мира. Давно пора послать подальше этот бесполезный саркар Объединенного фронта.

– Да какой Объединенный фронт, этот Гуджрал просто марионетка Конгресса! – Ади услышал, как отец отряхивает руки от крошек. – Говорю тебе, он долго не протянет.

– О, у вас есть какая-то инсайдерская информация, сэр?

– Все, что я могу сказать, – ответил отец с полным ртом самосы, которую ему запретили врачи, – грядут перемены.

Новости перешли к крикету, и мужчины смолкли. Ади вернулся к учебнику. Страницы были изрисованы, потому что они с Микки на уроках играли в игру, где требовалось соединять точки линиями, чтобы получить как можно больше коробочек. Они всегда играли в учебнике Ади, поскольку Микки так и не удосужился приобрести свой собственный. В его рюкзаке лежали только потрепанные экземпляры журнала «Чип», полупустые пачки полураздавленного печенья и «Сони Волкман». Ади часто смотрел на эту блестящую серебристую коробочку, но так и не набрался смелости попросить Микки дать ему послушать.

Они понемногу сближались, но Ади не сказал бы, что сдружились. Микки почти всегда молчал, не хотел идти в библиотеку или даже на игровую площадку. Не только ребята относились к нему враждебно; большинство учителей его тоже терпеть не могли. Ади предполагал, что все дело в слухах о том, как он дважды провалился на экзаменах в государственной школе, но у них тоже были экзамены, и Микки, как ни удивительно, показал себя способным учеником. Тогда Ади начал подозревать, что дело в его внешнем виде. Большинство учителей делали вид, будто он невидимка, а учительница санскрита даже не проверяла у него домашнюю работу. Что до самого Микки, он, похоже, был вполне доволен, когда его оставляли в покое наедине с журналами.

Только об одном Микки мог говорить сколько угодно: о компьютерах. Казалось, он знает о них все: от разницы между чипами Intel и AMD до чит-кодов Need for Speed II. Ади изо всех сил старался не отставать по части жалоб на устаревшие компьютеры в школьных лабораториях, но он ни черта в этом не смыслил. Домашний компьютер по-прежнему оставался для него недоступен, он был зарезервирован для «совершенно секретной» работы отца. Может быть, подумал Ади, придется все-таки нарушить это правило, чтобы самому не стать устаревшим.

Он стукнул ладонью по книге, чтобы раздавить назойливую муху, и тут же об этом пожалел.

– Ади Сахиб? Где ты? Пришло время ужина.

– Иду. – Ади закрыл глаза и вздохнул. Тетя Рина приготовила ужин, но некому было его подать. В любой другой день отец обслужил бы себя сам, но сегодня он хотел показать дяде Ладду, какой у него послушный сын. И этот сын поднялся, взял тарелки и ложки, поставил теплые блюда на поднос и вернулся в гостиную.

– Ого! – воскликнул дядя Ладду, словно Ади с подносом был настоящим чудом. Отец гордо ухмылялся, как будто именно он так идеально расставил блюда, чтобы все уместилось на подносе, и избежал лишнего похода на кухню.

– А где же твоя тарелка? – спросил дядя Ладду, но у Ади уже был готов ответ.

– Я накормлю Амму, а потом поем сам, дядя. Начинайте без меня.

Дядя Ладду был по-настоящему впечатлен. Он посмотрел на отца и сказал:

– Какой хороший мальчик ваш сын, сэр, какой хороший.

– Да, – отец кивнул, накладывая рис на тарелку. – Из него выйдет отличная невестка.

Пока отец хохотал над собственной шуткой, а дядя Ладду подобострастно улыбался, Ади стоял рядом, царапая ногтями средних пальцев кутикулы больших.

– Где соль? А зеленый перец чили? И мисочек для творога нет. Все делает наполовину. – Отец закатил глаза, ухмыляясь дяде Ладду. Пытаясь скрыть раздражение.

– По крайней мере хоть кто-то в этом доме что-то делает, – ответил Ади.

В комнате воцарилась тишина. Дядя Ладду продолжал улыбаться, делая вид, что не услышал, а отец поставил тарелку на стол.

– Что ты сказал?

Ади посмотрел на отца, сжав руки в тугие, твердые кулаки и улыбаясь.

– Все, что тебе нужно, можешь взять на кухне. Соль на стойке, а миски в шкафу над раковиной. На случай, если ты не знаешь.

– Ты только посмотри на него, – сказал отец дяде Ладду. – Вот как он разговаривает со старшими.

– Учусь у отца, – ответил Ади.

– Представляешь, что сейчас творится с детьми? – продолжал отец, обращаясь к дяде Ладду, который наконец перестал улыбаться. – Дисциплины ноль. В школе их ничему не учат, а дома матери балуют их, как маленьких принцев. Вот почему я всегда говорил, что мальчиков следует отправлять в школу-интернат, пока они еще маленькие. Именно так мы научились всем традиционным качествам дисциплины, трудолюбия и уважения к старшим.

Ади рассмеялся. Он смеялся, пока лицо отца не покраснело, смеялся, надевая обувь, смеялся, выходя и хлопая за собой дверью.

* * *

Холодный воздух на крыше принес немного облегчения. Он ждал, спрятавшись в тени, задаваясь вопросом, правда ли этого хочет. После прошлого воспоминания он сомневался, что готов видеть следующее. Те темные ночи давних времен начали просачиваться в его дни, он видел окровавленные тела, рыдающих девочек, оцепеневшее от ужаса лицо маленькой Каммо каждый раз, когда закрывал глаза. Он ждал, что они исчезнут, но вспышки с каждой ночью будто становились ярче и ярче, и Ади боялся раскрыть еще более темные тайны. Но – он вздохнул – у него была миссия, которую он должен был выполнить. Он должен был сделать это ради Ма.

Устроившись на своем месте на выступе, он огляделся. Вдали можно было видеть очертания Раштрапати Бхавана, президентского дворца, мерцавшего огнями Дивали. Только что въехал новый президент, Нараянан, первый далитский президент Индии. Ади не вполне понимал, что имелось в виду, но отец, когда смотрел новости, фыркал и бормотал что-то насчет оговорок. Это была одна из его любимых тем для разглагольствований: как резервации для представителей низших каст разрушили Индию, как эти люди отобрали рабочие места и возможность продвижения по службе у тех, кто действительно этого заслуживал. Сам он уже много лет ждал повышения, отказываясь покупать что-либо для дома, потому что вскоре они собирались переехать в мифическое бунгало с садом, подъездной дорожкой и всем остальным.

Отец разглагольствовал и о Раштрапати Бхаване, проезжая мимо него. Ангрез шале гайе, инко чход гайе, – говорил он. Британцы ушли, но оставили правителей вместо себя. Он имел в виду партию Конгресса. Семья Ганди – как ни странно, они были детьми не Махатмы Ганди, а Неру – взяли на себя все и стали новыми махараджами. Больше всего отец ненавидел Неру за то, что он в своей жажде власти разделил Индию, за то, что навязал свободной Индии английский язык, чтобы произвести впечатление на свою подругу-фиранги, и за то, что отобрал у их семьи земли и отдал их представителям низших каст. Теперь, по его словам, он отдал и Раштрапати Бхаван далитам, которых отец тоже ненавидел, потому что это был символ британского правления. По мнению отца, дворец следовало разобрать, а из его кирпичей построить школы и больницы. Как будто в стране было лишь ограниченное количество кирпичей и построить что-то новое можно было только в том случае, если снесли что-то старое.

Ади осточертела бессмысленная болтовня отца, все это бесконечное нытье. Он не собирался больше терпеть, и сегодня вечером доказал это. Он противостоял огромному ревущему зверю и рассмеялся прямо ему в лицо. Сегодня вечером он был непобедим.

– Вы здесь? – спросил Ади, повернувшись к зданию напротив.

– Ах, мистер Шарма, – сказал стервятник. Его длинная шея изогнулась вверх, черные глаза мерцали в тусклом желтом свете. – Наконец-то вы нашли время.

ДИК/ХА/ТШ/1947(3)

Небо раскалено добела, затянуто пылью, и Ади не сразу понимает, что к чему. Он видит целую реку людей, уходящую вдаль, – кажется, так много людей он не видел вообще никогда. Плоская, бесплодная земля похожа на израненное поле битвы: ее поля и фермы вытоптаны усталой, оборванной армией, ковыляющей вперед, как орда зомби. Здесь много повозок, запряженных быками, доверху нагруженных багажом, на некоторых сидят старики, но мужчины, женщины и дети идут пешком, на многих нет даже обуви. Они тащат на головах и спинах тяжелые корзины. Несмотря на такую многолюдность, в караване пугающе тихо, неподвижный воздух лишь время от времени разрывают крики и причитания.

Взгляд Ади останавливается на кое-как собранной палатке на обочине грунтовой дороги. Он понимает, что это матерчатый навес конной повозки, очень похожей на рикшу без колес, только больше. Полог, местами потертый и надорванный, дает хоть какую-то возможность уединиться, хотя, в общем-то, никто из проходящих мимо и не интересуется тем, что там происходит. Перед палаткой расхаживает взад-вперед мужчина, настороженный и нервный, словно ребенок, охраняющий ценное сокровище, и Ади понимает, что это Нана. Теперь он выглядит совершенно по-другому: чисто выбрит, одет не в облегающую рубашку и брюки, а в выцветшую, запачканную белую курту; его пышные волосы коротко подстрижены, как у армейца. Без усов его кривой нос выделяется еще резче, возвышаясь, как одинокий памятник на разрушенной земле.

За навесом Ади видит сгорбленную старуху, разговаривающую с кем-то на хинди. Сквозь разрывы ткани он с трудом различает чьи-то босые ноги.

– Бусс-бусс, тихо-тихо, вот так, вот так, – говорит старуха, – не надо напрягаться, все само получится.

Человек внутри подается телом вперед, воя от боли, и Ади мельком замечает зеленую курту с розовыми цветами, окровавленную и выцветшую, но безошибочно узнаваемую. Это Нани.

– Бусс-бусс, почти готово, – говорит старуха, массируя огромный блестящий живот.

Нани вновь подается вперед, старуха наклоняется, чтобы что-то рассмотреть. Панические, запыхавшиеся крики новорожденного разрывают пелену тишины, висящей вокруг, и на миг лица проходящих мимо озаряются слабыми, теплыми улыбками.

– Готово? С ней все в порядке? – кричит Нана, но не заходит за навес.

Старуха шепчет Нани ласковые слова, указывая на что-то скользкое и пульсирующее, что, кажется, выходит из тела Нани. Нани лезет под курту, чтобы вытащить из ножен кирпаан. Наклонившись вперед, она перерезает шнур изогнутым ножом, вытирает лезвие о курту и вновь падает под покров навеса. Наклонившись, чтобы заглянуть в щель, Ади замечает новорожденного. Он выглядит так же, как любой другой младенец – сморщенное старческое личико, зажмуренные глаза. Он лежит на тряпке на полу и плачет во весь голос.

– Готово? – снова кричит Нана.

– Подожди, подожди, – отвечает старуха.

Она отходит от Нани и жестом указывает на другую женщину, ожидающую позади, – женщину с темными блестящими руками, в сари с яркими узорами, конец которого закинут ей на голову, чтобы скрыть лицо, – и та выходит вперед с метлой и ведром, чтобы убрать кровавое месиво. Старуха вытирает ребенка, заворачивает его в ту же тряпку, на которой он лежит, и кладет рядом с Нани. Ребенок продолжает плакать, но Нани не тянется к нему.

Старуха кладет на землю две монеты и отходит, а закутанная поднимает их, кланяется, сложив руки, и уходит. Не в силах больше сдерживаться, Нана заглядывает внутрь.

– Проходи. Поздравляю, – старуха нерешительно улыбается, – у вас девочка.

– Дочка! – кричит Нана, его лицо сияет от радости, и старуха с облегчением выдыхает. Нана берет девочку на руки, и она наконец перестает плакать.

– Мать с ребенком надо вымыть, – продолжает старуха, – но воды нет, поэтому я пока обтерла их тканью. Матери нужно молоко с топленым маслом и шафраном, и ребенку тоже, следующие три дня, пока не пойдет молоко у матери. Ей нужно сорок дней пробыть дома, но раз такое дело… – Она смотрит на толпу, идущую мимо, и вздыхает. – Вы можете попросить пандита прийти и очистить мать и ребенка. А пока я сделаю вот это. – Она открывает крошечную коробочку, проводит по ней мизинцем и рисует на лбу извивающегося ребенка черную метку. – Это для того, чтобы отвести сглаз, – она улыбается малышке.

– Чем мы сможем вам отплатить? – спрашивает Нана. Старуха отмахивается, сурово качая головой.

– Это мой долг, который я возвращаю, – говорит она, соединяет руки и быстро кивает ему, прежде чем уйти.

Глаза Нани по-прежнему закрыты, но она глубоко дышит, ее руки сжаты в кулаки. Нана помогает ей одеться и сесть, приносит ребенка, но она хмурится при виде грязно-белого свертка, как будто это что-то подозрительное, ненужный багаж, о котором следует сообщить в полицию.

– Как же нам ее назвать? – спрашивает Нана. Нани не отвечает. – Может быть, Таманна? – воркует он малышке, тоже не желающей открывать глаза. – Тайное желание Тарика и Тоши[38], – он улыбается. – А звать тебя будем Манно. Созвучно с Каммо, именем твоей сестренки.

Это Ма. Ади пытается рассмотреть ее поближе, чтобы найти черты, близкие к привычным ему, но ребенок, как и любой другой, больше похож на инопланетянина, чем на Ма.

Внезапно Нани садится, хватает тканевую сумку и выбирается из палатки.

– Подожди, Тоши! – кричит Нана. – Что ты делаешь? Стой! Тебе нужно лежать!

Нани его не слушает. Она медленно продвигается вперед, спина ее курты потемнела от пота. Она сливается с потоком людей. Нана мчится к ней, держа ребенка в одной руке и толкая велосипед другой. Он зовет Нани, то ругая, то уговаривая, но она продолжает идти.

Они сталкиваются с большой толпой, собравшейся вокруг чего-то или кого-то, и останавливаются, чтобы посмотреть. Это колонна автомобилей и военных джипов, припаркованных на обочине дороги, с радиоантенн которых безвольно свисают маленькие индийские флаги. Рядом с ним, как бриллианты в море грязи, выделяются несколько человек в блестящей светлой одежде. Большинство зрителей, судя по всему, привлекает высокий и красивый мужчина в головном уборе, как у Неру, в длинной серой курте, застегнутой на все пуговицы до самой шеи, в черных туфлях, заляпанных грязью.

– Это и есть Джавахарлал Неру! – кричит Ади, полный радости узнавания, и стервятник шикает на него. – Извините, – шепчет Ади. – Но кто это рядом с ним?

– Мемсахиб Индии, – отвечает стервятник.

Ади смотрит на женщину. Ее лицо – такое же белое, как головной убор Неру, блестящие каштановые волосы и жемчужные серьги блестят в пыльном воздухе. Она что, держит Неру за руку? Неужели отец был прав?

– Она… девушка Неру?

– Это не имеет значения, мистер Шарма. Пожалуйста, сосредоточтесь на том, что важно.

Он замечает Нани, которая пробирается сквозь толпу и выходит на небольшую поляну совсем рядом с новым премьер-министром Индии. Неру кивает ей, вежливо улыбаясь, и что-то говорит. Нани шагает ближе и с силой хлещет его по лицу.

На миг толпа цепенеет. Никто не издает ни звука. Молчат Неру и женщина рядом с ним.

– Вся страна теперь твоя, ты счастлив? – кричит Нани в лицо Неру. – Ты такой большой человек, сможешь вернуть мне дочь? Сможешь вернуть мне мать? Скажи!

Нане удается прорваться сквозь толпу и схватить Нани за руку, когда к ней бегут полицейские с дубинками наперевес.

– На, возьми! – Нани выхватывает из рук Наны плачущего младенца и сует Неру. – Это ублюдок Индии. Что, Индия будет о нем заботиться?

Неру жестом просит полицейских отойти в сторону. Его потемневшее, изможденное лицо кажется пропитанным горем, как и все лица вокруг. Он пытается что-то сказать, но Нани поворачивается и уходит. Нана подходит к Неру, забирает ребенка, виновато кланяется и бросается вслед за Нани. Неру поворачивается к женщине в белом сари и что-то говорит. Женщина кивает и бежит за Наной и Нани.

– Что происходит? – спрашивает Ади, когда все вокруг начинает трястись и трещать, как экран телевизора во время грозы перед муссоном.

– Не волнуйтесь, – просит стервятник. – В файле есть пробел, сейчас его прокрутят. Пожалуйста, закройте глаза.

Наконец тряска прекращается, и Ади вновь старается сосредоточиться, чтобы как следует рассмотреть новый кадр. Теперь стало намного темнее, высоко в небе висят розовые и фиолетовые облака, солнце садится за дымный горизонт. На фоне сумеречного неба высится великолепное здание – памятник из мрамора и красного песчаника, а за ним течет серебряная река. Здание похоже на Тадж-Махал, думает Ади, только не так хорошо сохранилось: его гигантский белый купол потерял блеск, каменные плиты потрескались, несколько выпало. Вокруг памятника выстроились рядами треугольные палатки, похожие на те, что стоят у реки Ямуны под мостом, и в них живут старьевщики и наркоманы.

Да это и есть Ямуна, вдруг понимает Ади. Это она течет за обширным полем, а здание – мавзолей Хумаюна, который он каждый день видит из окна школьного автобуса; гордость Дели, исторический памятник. Только этот до боли знакомый пейзаж сейчас выглядит хуже, чем колония трущоб, где роятся комары и повсюду текут черные потоки нечистот.

Он замечает женщину в белом сари, ту самую, которая шла за Наной и Нани, и следует за ней, пока она пробирается сквозь лабиринт палаток, иногда заглядывая внутрь и нежным, но твердым голосом спрашивая, как поживают их обитатели. Люди, как правило, молча ей кивают – они слишком устали, чтобы сказать хоть слово.

Женщина останавливается перед палаткой в дальнем конце поля, где перед слабым костром сидит на корточках мужчина и лепит лепешку на изогнутом обломке разбитого глиняного горшка.

– Тарун? – зовет женщина.

Нана поворачивается и улыбается. На лбу у него тика, запястье обвито священной красной нитью. Теперь все ясно, понимает Ади. Тарик стал Таруном, тем Наной, которого он знает. Это все, что нужно, чтобы стереть прошлое и начать заново: один слог, старое доброе индуистское «ун» на смену исламскому «ик».

– Как она? – Женщина указывает на палатку, а Нана пожимает плечами – его улыбка выдает глубокую, усталую печаль.

– Тоши? – кричит женщина, открывая полог палатки. Внутри Ади видит Нани, лежащую на чарпаи под тонким серым одеялом. Ее глаза открыты, лицо ничего не выражает, и на первый взгляд Ади кажется, что она мертва. Но она моргает, когда женщина берет ее за руку, и Ади замечает, что она дышит. Нана отодвигает другую створку и входит в палатку, принося с собой еще немного света. Девочка, ставшая чуть старше и гораздо больше похожая на человека, лежит рядом с Нани и грызет большой палец на ноге. Увидев Нану, она визжит, и он берет ее на руки. Она улыбается. Это улыбка Ма.

– Верь в лучшее, Тоши, – говорит женщина Нани. – Теперь это всего лишь вопрос нескольких дней. Дела пошли лучше, скоро мы найдем вам дом. Для тебя у меня тоже есть новость, Тарун, – обращается она к Нане. – Это еще не точно, но для тебя может быть вакансия в Министерстве помощи и реабилитации. Они ищут образованных людей, знающих урду и английский, и твое высшее образование будет очень кстати. Я кое с кем переговорила, посмотрим, что выйдет.

– Но, мэм, – Нана хмурится, – мы не собираемся тут оседать. Мы вернемся в Лахор, как только все успокоится.

– Мысль хороша, – говорит женщина, – но пока немного тут поработать тебе не помешает. И я же просила называть меня просто Анис, мы ведь друзья! Ну, пойду я дальше добывать всем еду. Эти негодяи, – она качает головой, – они воруют пищу и продают на черном рынке, уж я-то знаю. Но не волнуйтесь, я разберусь.

Нана кивает, говорит что-то еще, слишком тихо, чтобы Ади мог расслышать.

– Да, в этом смысле тоже есть кое-какие подвижки, – отвечает женщина.

– Разве мы не можем обратиться за помощью к британскому правительству? – спрашивает Нана. – А если бы кто-нибудь, я не знаю, попросил вице-короля? Если бы вы…

– Британцы ушли, Тарун. Они подвели черту на карте и ушли, предоставив нам разгребать весь бардак, – говорит женщина, указывая рукой на их маленькую темную палатку. – Но не волнуйтесь. Теперь у нас есть собственное правительство. Создан комитет по восстановлению, и обе стороны собираются принять новые законы, чтобы вернуть домой всех пропавших женщин и детей.

– Моя Каммо не пропала, – шепчет Нани тихо и хрипло, как будто очень долго кричала. – Мы оставили ее позади. Мы пожертвовали ей ради этой. – Она указывает дрожащим пальцем на Ма, кряхтящую и булькающую на руках Наны.

– Нет, Тоши. – Женщина снова берет Нани за руку. – Твою Каммо у тебя забрали, как забрали многих других. Но, поверь, правительство работает над этим день и ночь. Ганди-джи говорит о том, чтобы снова объявить голодовку. Он называет это быстрой отменой смерти. Пандит Неру уже поговорил с Джинной, он позаботится о том, чтобы мы вернули всех наших матерей и дочерей.

– Кто все эти большие люди перед Вахе Гуру Джи? Это все его дело, его наказание за наши грехи. Я предала нашу семью, наше общество, наши традиции… и теперь расплачиваюсь за этот грех. – Она снова указывает на Ма, и Нана прикрывает малышку руками, словно отклоняя проклятие.

– Не говори таких слов, Тоши, – сердито отвечает женщина. – Это не твоя вина, понимаешь? Я сделаю все, чтобы найти вашу дочь и вернуть ее вам. А ты должна быть сильной. У тебя есть еще одна дочь. Ты ей нужна. Почему дети должны страдать за грехи нас, дикарей? Ты обещаешь мне, что будешь сильной ради нее?

– Позвольте мне уйти обратно. – Голос Нани слишком слаб, чтобы его можно было услышать. – Позвольте мне уйти, позвольте прыгнуть в огонь. Я хочу встретиться с моей Каммо.

Нани отворачивается и ложится на бок спиной к женщине, к Нане, Ма и всем остальным.

12. В экстренной ситуации

Ровно в шесть «Касио», запрятанный под двумя подушками, разразился веселыми звуковыми сигналами, и Ади распахнул глаза. Снаружи было очень темно. Ноябрьские ночи становились длиннее и холоднее, но отец по-прежнему проводил пуджу по графику, а Ма по-прежнему ходила на кухню заваривать чай и оставалась там до тех пор, пока не прозвенит будильник. У него было не так уж много времени.

Было воскресенье, но Ади решил встать пораньше, чтобы приготовить Ма сюрприз. Она вернулась неделю назад, но вела себя очень тихо, и он решил ее как-то подбодрить. Вечером на те деньги, что Ади прятал между страницами одной из своих когда-то самых любимых книг на все времена, гигантского тома «Знаменитой пятерки», он купил небольшой букет розовых роз и открытку. Снаружи открытки тоже были розовые розы, а внутри – напечатанные блестящим курсивом слова о том, что матери – путеводные звезды на жизненном пути. Оба подарка он спрятал под диваном и молился Шиве и Святому Франциску, чтобы цветы не увяли.

Густую зимнюю тишину нарушил скрип двери в ванную. Ади сбросил одеяло и сел возле кровати, чтобы взять цветы, но как только он встал, дверь спальни открылась и вошла Ма.

– Ади? – Она остановилась на пороге. – Ты так рано встал?

Лишь некоторое время спустя она заметила цветы и замерла.

– С Днем рождения, Ма. – Ади изо всех сил старался как можно торжественнее произнести эти слова, но из горла вырвался лишь хриплый шепот.

Ма взяла цветы и долго смотрела на открытку, очень долго, гораздо дольше, чем нужно, чтобы прочитать одну сопливую строчку; он почувствовал, как в груди начинает клокотать паника. Она улыбалась, но это была какая-то не такая улыбка.

Услышав внезапный, резкий всхлип Ма, Ади шагнул назад, и, прежде чем он успел что-то сказать, она повернулась, ушла обратно в спальню и закрыла дверь. Наверное, нужно было пойти за ней и как-то ее успокоить, но ноги дрожали так сильно, что пришлось сесть. Он понял, что его трясет от страха, но все это было до невозможности нелепо. Что он на этот раз сделал не так? Чего так испугался? Почему ноги так отчаянно тряслись, будто хотели бежать?

* * *

Отец ушел на работу. Пришла тетя Рина и полдня готовила и убиралась, прежде чем Ма вышла из комнаты, и то только затем, чтобы заварить себе чай. Ади сделал вид, что занят уроками, и лишь кивнул, когда она спросила, поел ли он. Почему было так трудно посмотреть на нее, выяснить, что не так? Почему он не мог перестать бояться и хоть раз поговорить с ней как взрослый? Прежде чем он смог заставить себя поднять глаза, она вновь ушла в комнату и закрыла дверь.

Забавно, но дом без Аммы стал таким странным. Как-то, вернувшись домой, Ади увидел, что ее нет, и пришлось ждать до вечера, чтобы выяснить, что произошло. По словам отца, ее отвезли в больницу для сдачи каких-то анализов, но врачи сказали, что она нужна им «для наблюдений», словно речь шла о необычной зверушке. Ади понял, что есть еще что-то, что от него скрывают, но спрашивать больше ничего не стал, поскольку понял и то, что не получит ответов.

Прожив без Аммы неделю, он только теперь начал ощущать, насколько важное место она занимала в их жизни. Ее непрерывная болтовня с Пистолетом Питом, ее непонятная жажда всегда знать, сколько времени, ее вопли «Бабу, Бабу», не смолкавшие, пока она не увидит внука – все это составляло фоновый шум дома. Как гул вентиляторов и холодильников, который никогда не замечают, пока они не замолкают, присутствие Аммы в ее отсутствие становилось еще острее, и Ади задавался вопросом, с какой ужасной болезнью она может бороться совсем одна, в больнице.

Включив телевизор, он решил, что начнет читать еще одну из книг Ма, которую взял с полки и запрятал под матрас. Это был толстый том, обернутый в простую коричневую бумагу, как будто кто-то хотел спрятать его от любопытных глаз, и как раз поэтому Ади и заинтересовался. Внутри оказалась биография Б. Р. Амбедкара, человека, написавшего Конституцию Индии. Листая страницы наугад, Ади вдруг увидел фамилию, заставившую его остановиться, – Валмики. Такая же фамилия была у Микки. Амбедкар писал:

Индусам захотелось эпоса, и они послали за Валмики, неприкасаемым. Индусам захотелось конституции, и они послали за мной.

Валмики, древний мудрец, написавший великую Рамаяну, был неприкасаемым? Значило ли это, что Микки – тоже неприкасаемый? Не поэтому ли он радовался, когда его называли Микки, а не полным именем, и вздрагивал каждый раз, когда на уроке оно произносилось целиком? Не поэтому ли учительница санскрита не проверяла у него домашнее задание и даже не смотрела на его парту? Ади подумал, что надо бы спросить самого Микки, но не мог представить, как вообще подойти к этой теме. Да и какой смысл? Все эти глупости насчет неприкасаемых были давным-давно, еще до Независимости. Сейчас это не имело значения; близился двадцать первый век. Все это давно пора было сдать в архив. Ади закрыл книгу, отложил ее в сторону и стал ждать, когда начнется «Большой ремонт».

* * *

– Где твоя мать? – с порога спросил отец, даже прежде, чем разуться.

– Там. – Ади кивнул в направлении спальни.

– Она выходила на улицу? Что-то ела?

– Только пила чай.

Лицо отца не выражало ни гнева, ни беспокойства, оставалось все таким же каменным, но состояние Ма, по всей видимости, его волновало, потому что он пошел на кухню и заварил чай. Потом взял щербатую кружку с цветами и пачку «Мари», любимого печенья Ма, и отнес в спальню.

Там он пробыл довольно долго, Ади пытался вслушаться, о чем они говорили, но, хотя телевизор был выключен, не разобрал ни слова. Неужели отец начал терять свою сверхспособность? Может быть, с возрастом такое случалось? Или он наконец научился искусству шепота?

Когда родители вместе вышли из спальни, Ади сделал вид, что вновь занят уроками. Ма пошла на кухню, вернулась с букетом розовых роз, стоявшим в стакане с водой, и поставила его на полку за телевизором.

– Есть хочешь? – спросила она, взъерошив его волосы в знак благодарности, и он покачал головой. – Я сделаю тебе бутерброд, – все равно сказала она, и он пожал плечами, не отрывая глаз от учебника истории, боясь сказать или сделать что-нибудь, отчего Ма снова заплачет.

– Слушай-ка, – сказал отец, и Ади поднял глаза, – у нас к тебе есть дело.

– Дело? Ко мне?

– Твоя мать сегодня плохо себя чувствует, а я уже целый день провел в больнице. Нужно, чтобы кто-то остался с Аммой на ночь, а твоя мать…

– Я готов!

– Ты справишься один?

Он издевается, что ли?

– Я буду не один, а с Аммой.

– В экстренной ситуации, или если врачи что-то скажут…

– Я тебе позвоню. Я знаю твой номер. Двадцать два-девятнадцать-триста шестьдесят два.

На лице отца появилась слабая улыбка – ничуть не похожая на язвительную ухмылку, – и Ади понял, что она искренняя.

Целая ночь в больнице, в одиночестве!

В последний раз он был там, когда много лет назад у отца случился сердечный приступ, но почти ничего не запомнил. Может быть, подумал он, в этот раз у него появится шанс заглянуть в операционную и увидеть, как происходит настоящая операция или как кого-то бьют током, который возвращает к жизни мертвые сердца.

– Послушай, – сказала Ма, – ты только не переживай, ладно?

– Я не переживаю, – ответил Ади, но голос дрожал, даже когда он говорил эти слова, и он задумался: может быть, взрослые всегда переживают, а не просто волнуются, как дети.

– Если не сможешь уснуть или тебе станет страшно, позвони нам, и мы приедем за тобой, хорошо?

– Мне не станет страшно, – сказал он слишком нервно, едва не сорвавшись на визг. – Не беспокойтесь, я позвоню, если мне что-нибудь понадобится, – добавил Ади самым суровым голосом, каким только мог.

* * *

Едва войдя, Ади тут же решил, что больничная палата Аммы – самая крутая палата, в какой ему довелось побывать. Одна только кровать чего стоила: к ней прилагались особая педаль, чтобы поднимать ее и опускать, как парикмахерское кресло, и пульт дистанционного управления, с помощью которого она с жужжанием за считаные секунды переводила Амму из положения лежа в положение сидя, так что ей самой шевелиться не приходилось. Перед кроватью стоял встроенный стол, за которым Амма могла есть и смотреть телевизор, установленный на стене прямо у нее под носом. Ничего круче этого Ади просто не мог представить.

Большие окна палаты выходили на шоссе, сиявшее яркими желтыми огнями, а за ним тускло светились точки Колонии Аллаха. Под окном стоял длинный жесткий диван, на котором Ади предстояло провести ночь. В другом конце располагался отдельный туалет с высокими бортиками, чтобы Амма сама могла туда ходить. Струя воды, бившая из унитаза, позволяла очистить зад, не прикасаясь к нему, а чтобы его вытереть, здесь было сколько угодно бумаги. Краны на умывальнике так бешено ревели и били, что у бактерий не было ни единого шанса прилипнуть к рукам.

Проводив Ади до палаты, отец остановился и, не сводя с него глаз, напомнил, что он должен присматривать за Аммой и нести за нее ответственность, что ему не стоит бояться и что это всего на одну ночь. Ади подумал – надо бы помолиться какому-нибудь богу, чтобы оставил Амму там как можно дольше, но не помнил, кто из богов несет ответственность за больных людей. Шива? Нет, он имел дело со смертью и разрушением. Тогда, наверное, какой-нибудь аватар Вишну, Хранителя Вселенной, но во всех них трудно было разобраться. Может быть, тогда, решил Ади, лучше не усложнять задачу и помолиться Иисусу или Аллаху, но взглянул на Амму и почувствовал укол вины. Потрясающая кровать и туалет с реактивным двигателем вряд ли ее радовали: в бумажно-тонкую кожу руки была воткнута игла, а над головой висел пакет с лекарством, которое по длинной трубе медленно перетекало в вену. Вид у Аммы был такой, будто она мучилась.

Ади наполнил пластиковый стакан водой и дал ей.

– Амма? Паани[39]?

Она не открыла глаз. Бледно-голубое одеяло укутывало ее так плотно, что трудно было понять, шевелится ли грудь. Не было, как в фильмах, экрана с пищащей зигзагообразной линией, показывающей, что Амма жива. Но на пульте дистанционного управления кроватью имелась красная кнопка, которую Ади должен был нажать в экстренной ситуации. Медсестра не объяснила, что значит экстренная ситуация.

Он наклонился к открытому рту Аммы и принюхался. Запах был убийственный – прокисшее молоко и несвежие зубы, – но Ади затаил дыхание и ждал, пока не почувствовал легкое дуновение воздуха на щеках.

Вернувшись на диван, он убавил звук телевизора и переключился на канал «Звездные фильмы». Шел «Эйс Вентура-2: Когда зовет природа». Ади смотрел предыдущий фильм, «Эйс Вентура: Розыск домашних животных», и, хотя помнил, как хохотал над ним, теперь не мог понять, почему все это показалось ему смешным. Смотреть на Джима Керри было все равно, что на тех садху-баба[40], что расхаживают со змеями на плечах – странно, но невозможно отвести взгляд.

Медсестра, которая пришла проверить, как дела у Аммы, посмотрела на Ади так, словно он делал что-то нехорошее. Он выключил звук. Медсестра заставила Амму сесть, измерила ей кровяное давление, повозилась с пакетом над ее головой и что-то записала в блокнот. Все это время Амма спала, и Ади задумался, помогает ли лекарство в пакете или оно нужно только для того, чтобы она молчала.

После того, как медсестра выключила свет и ушла, он уже не мог сосредоточиться на фильме. Снаружи воздух еще туманился от фейерверков Дивали. В школе всем велели передать родителям, чтобы они подписали петицию о проведении Дивали без фейерверков, объяснив это тем, что они вредны для атмосферы и для бедных детей, которые производят их на грязных и опасных фабриках. Отец Ади с возмущением заявил, что это «светская пропаганда» и заговор с целью заставить индуистов стыдиться. Он спросил, почему тогда никто не обвиняет мусульман в убийстве тысяч коз на улицах каждый праздник Ид – разве это не антигигиенично? А как насчет христиан, которые рубят деревья для украшения своих домов? Куда в это время смотрят экологи? В конце концов петицию по просьбе Ади подписала Ма.

Не то чтобы она имела какое-то значение – этот Дивали, кажется, был громче и продолжительнее, чем прежние. Дядя Чаддха, живший в квартале напротив их дома и, по словам отца, только что получивший повышение по службе, выложил эпический лади, цепочку из десяти тысяч маленьких красных петард, круживших по всему парку, и он грохотал целую вечность. Все уже давно двинулись дальше, а петарды так и бушевали, как вышедший из-под контроля пожар, покрывая дорожку кусками сгоревшей бумаги, наполняя воздух между многоквартирными домами зловонным серым дымом.

На каждом большом фестивале отец приставал и к Ади, и к Ма, чтобы они спустились вниз и праздновали, просто чтобы соседи не считали их странными. Даже Сиддики с первого этажа с большим энтузиазмом праздновали и Дивали, и Холи, хотя, как всегда подчеркивал отец, сам он вовсе не считал нужным праздновать Курбан-Байрам в ответ. Дивали был одним из фестивалей, в котором соглашалась участвовать Ма, но только потому, что любила пхулджадис, серебряные бенгальские огни, взрывавшиеся градом электрических цветов. Это было одно из немногого, что могло ее развеселить, и при виде огней она даже порой хихикала, как маленькая девочка. Ради этого стоило терпеть и шум, и загрязнение окружающей среды. Такой фейерверк ему нравился.

Но в этом году они решили не праздновать Дивали, потому что Амма лежала в больнице. И к лучшему: судя по всему, Ма была явно не настроена хихикать.

Сидя на диване и глядя в окно, пытаясь не обращать внимания на ужасно громкий храп Аммы, он пытался думать о чем-нибудь еще, о чем угодно, чем можно было было заняться. Единственной книгой, которую Ади с собой взял, был «Властелин колец», но он просто не мог заставить себя ее открыть. Он неделями брался за нее снова и снова, зная, что порой требуется время, чтобы оценить книгу по достоинству, но как ни старался, не мог вызвать у себя ни малейшего интереса к эльфам, несущим тарабарщину, волосатым хоббитам, курящим трубки, и Парагону, сыну Саридона или как его там, с волшебным мечом. Хватит с него, решил Ади.

– Вы здесь? – прошептал он в желтый туман и стал ждать.

– Да, мистер Шарма, я здесь, – раздался в ответ монотонный голос скучающего дядюшки. Впервые в жизни Ади рад был его услышать.

– Где вы? Я вас не вижу.

– О да. И все благодаря вашему фестивалю Дивали, великому празднику победы добра над злом. Теперь в воздухе столько всего хорошего, что даже дышать нечем, хр-хрр.

Он наконец разглядел стервятника, сидевшего на крыше недостроенного здания больницы, совсем близко, ближе, чем когда бы то ни было, но дым был до того густым, что Ади не мог различить ничего, кроме черной фигуры, расплывающейся в серо-желтом смоге.

– Итак, мистер Шарма, вы готовы встретиться лицом к лицу со своим следующим страхом?

– Да, я подумал, это… я очень боюсь Амму, особенно когда она разговаривает с призраками. Я думал, что смогу провести ночь наедине с ней …

– Очень смешно. Вы пытаетесь обвести меня вокруг пальца? Вы думаете, я голубь? Вы не боитесь своей Аммы, вы сидите тут с ней и получаете удовольствие. Нет уж, давайте-ка серьезно. Подумайте, пожалуйста, что вас в последнее время пугает?

– Ну… немного страшно видеть Ма такой грустной, – признался он. – Я боюсь, что она вновь расплачется из-за меня.

– Вот это хорошо! – Головка стервятника взмыла вверх. – И что вы делаете, чтобы решить эту проблему?

– Ну, я… я подарил ей цветы, но она все равно…

– Вы подарили ей трупы растений? Зачем дарить трупы тем, кому и так грустно? Такие подарки делаю я своей жене, хр-хрр.

– Тогда не знаю, что делать! Я даже не знаю, почему она грустит, ведь вы не показываете мне все воспоминания.

– Пожалуйста, мистер Шарма, не обвиняйте других в своей лени. Я буду рад поделиться с вами файлами по мере того, как вы будете выполнять свои задачи. Могу ли я напомнить вам, что мы по-прежнему связаны взаимным протоколом ХАХА и по закону вы обязаны устранить один страх в обмен на каждый файл, который видите?

– Да-да, все это хорошо, но не могли бы вы мне хотя бы подсказать? Как мне угадать, чего вы хотите?

– Я, мистер Шарма? Я ничего не хочу. Я всего лишь скромный слуга, выполняющий свой долг, соблюдающий процедуры, предусмотренные разделом…

– Ой, хватит, – пробормотал Ади. – Давайте… летите отсюда.

Он сполз на диван и лежал с открытыми глазами, глядя на серый потолок, мерцающий в свете приглушенного телевизора. Не стоит злиться, сказал он себе. Глупо ожидать ответов от этой бессмысленной птицы. Придется во всем разбираться самому. Ади решил, что всю ночь будет не спать, а думать, чем помочь Ма, и лишь на минуту закрыл глаза, просто чтобы в голове прояснилось.

13. Не время медлить

– Две минуты молчания, – торжественным голосом выдохнул в микрофон отец Пинто, и на площадке воцарилась тишина.

Отец Пинто был школьным наставником, старейшим из всех отцов, и его роль заключалась исключительно в том, чтобы бродить по коридорам, заложив руки за спину, постоянно пожимая плечами и ошеломленно улыбаясь. Но ближе к Рождеству он оживал и каждую неделю проводил особые собрания, на которых вся школа выстраивалась в очередь, дрожа от утренней прохлады, чтобы послушать его проповеди. Собрания всегда начинались с двух минут молчания. В этот раз они были посвящены сорока шести погибшим в результате циклона где-то в Уттар-Прадеше. На прошлой неделе – трем погибшим при взрыве бомб в Чандни Чоук. Ади задавался вопросом, почему и в тот и в другой раз молчание длилось две минуты – ведь по логике оно должно было бы соответствовать количеству погибших. Но такой подход имел свои недостатки: вчера в газете он прочитал, что в результате нападения ТОТИ[41] на Шри-Ланке погибших было триста пятьдесят, значит, молчать пришлось бы целый день.

– Чему нас учит Святой Франциск? – спросил отец Пинто. Микрофон взвизгнул и разогнал всех голубей, наблюдавших с подоконников. Отец Пинто медленно обводил глазами территорию ассамблеи, почти не поворачивая головы, как будто пытаясь рассмотреть каждое лицо в нескончаемых колоннах учеников, от малышей, только-только покинувших детский сад, до усатых старшеклассников. Он молчал так долго, что стоявшие сзади начали предлагать свои варианты ответов: математике, классическим танцам, половому воспитанию – но учителя, патрулирующие ряды, быстро заставили их замолчать.

– После того как святой Франциск постился сорок дней и увидел ангела с шестью крыльями…

Это была любимая история отца Пинто, и он всегда рассказывал ее так долго, что даже самые послушные дети теряли нить рассказа и учителям надоедало пресекать все их перешептывания.

– …он возрадовался, увидев ангела, посланника нашего Господа, и заплакал от счастья. Но, присмотревшись, он увидел, что ангел был на распятии…

Утренняя сонливость понемногу сходила на нет, и строгие ряды, выстроенные по росту, начали разбиваться, ребята менялись местами, приятели пробирались поближе друг к другу. Учителя перестали расхаживать взад-вперед и стояли сзади, болтая и лишь порой шикая на учеников, если кто-то смеялся чересчур уж громко.

Обведя глазами соседнюю колонну, Ади обнаружил Нур, стоявшую в начале колонны и читавшую книгу. Он медленно продвинулся к ней, извинившись перед каждым из трех разделявших их мальчишек, хотя им, судя по всему, было все равно.

– Нур, – прошептал он, откашлялся и попробовал еще раз так громко, как только мог: – Эй, Нур!

Она повернулась, увидела его и чуть заметно улыбнулась.

– О, привет. – Она захлопнула книгу.

– Слушай, ты же можешь читать на урду, да?

– Как видишь. А что?

– Я просто это… я хотел тебя попросить кое-что перевести. – Покопавшись в карманах, он выудил сложенное письмо, которое несколько дней таскал с собой, и, подняв голову, увидел, что Нур хмурится. Внезапно она прыгнула в разделявшее их пространство и смешалась с мальчишками.

– Эй ты, шевелись! – крикнула она на парня за спиной Ади, и он поспешно отступил назад. – Что там такое? – Прежде чем Ади успел ответить, она уже держала письмо в руках, развернув и крепко прижав к поясу, чтобы скрыть от любопытных учительских взглядов.

– …Святой Франциск ощутил всю боль и страдания Господа нашего в плоти и крови своей, в сердце и костях своих, и он упал на колени и заплакал…

– Что это? – спросила она, складывая письмо и протягивая его Ади.

– Что там написано?

– Примерно вот что: «Мы не знаем, кто вы, и не знаем никого по имени Тоши или Тарик». А потом еще вот что: «Не шлите нам больше никаких писем и не звоните сюда, иначе мы вас арестуем, потому что наш дядя – заместитель комиссара полиции».

– Вот дерьмо, – пробормотал Ади себе под нос. Может быть, письмо написали те, кому он звонил? А вдруг они правда сообщат в полицию? Но тогда они сообщат в полицию Пакистана, логично?

– От кого это письмо? – спросила Нур, и Ади, подняв глаза, увидел, что она по-прежнему хмурится.

– Да так, ни от кого, – сухо ответил он и сунул письмо обратно в карман пиджака.

Что-то тут не сходилось. Если бы Ма написала этим людям или хотя бы им позвонила, они могли бы просто не обращать на нее никакого внимания. В таком случае угроза вызвать полицию была просто дикой. Но, может быть, они пытались что-то скрыть, а Ма приехала туда и это разузнала? Ади поступил бы именно так. Это уж точно.

– Слушай, – зашептала Нур, – пошли в театральный зал, когда этот спектакль закончится. – Она перевела взгляд на отца Пинто, по-прежнему бормочущего, и закатила глаза.

– Театральный зал? – Ади понятия не имел, о чем она говорит, но был рад, что Нур сама сменила тему.

– Надо определиться, что мы будем ставить. Или ты забыл?

– Нет, я помню, но… у нас же еще уроки.

– Мадам Джордж прислала мне записку. – Нур ухмыльнулась. – Мы можем пропустить любой урок, какой хотим.

А она молодец, подумал Ади. Он понятия не имел, как ей это удавалось, но, хотя ребятам она казалась странной, многие учителя были от нее без ума. Наверное, потому что она была гением и могла решать в уме геометрические задачи.

– Хорошо, – согласился он, главным образом потому, что не знал, что еще сказать.

– И другу своему скажи, чтобы тоже приходил.

– Микки?

– Ну да, – ответила она таким тоном, будто Ади был совсем глупым. – Ты же ему рассказал об этом или…

– Я… э-э-э…

Она почесала переносицу и покачала головой. Несомненно, актрисой она была замечательной.

– Ладно, ладно. – Она повернулась к колонне мальчиков и замахала рукой.

– …На руках его, на ногах, на всем теле его появились такие же раны, как и на теле Христа, такие же железные гвозди прошли сквозь плоть его, как те, которые прошли через плоть Христа…

Наконец один из мальчиков повернулся и толкнул Микки, просто чтобы Нур перестала махать руками и привлекать к ним внимание. Микки вздрогнул, словно спал. Нур дала ему знак подойти, и какое-то время он тупо смотрел на нее, а потом вышел из колонны и спокойно направился к ним. Все вокруг замолчали, уверенные, что даже отец Пинто заметит, как этот громадный парень открыто ломает колонну и бредет по площадке. Но ничего не случилось. Микки просто подошел к ним, и колонна быстро выровнялась, освобождая место.

– Что? – спросил он Нур, которая хихикала, глядя на Ади, явно всем этим впечатлившись.

Наконец она сказала:

– Мадам Джордж попросила нас поучаствовать в «Последнем слове».

– В чем?

– В «Последнем слове», – повторила Нур, прежде чем вспомнила, что Микки новенький. Она рассказала о ежегодном мероприятии кафедры английского языка и привела несколько примеров выступлений, обычно там проходивших. Микки выслушал все это с обычным выражением лица, а потом спросил:

– Ну и что?

– Хочешь с нами? Нас будет трое. После этого, – она кивнула в сторону отца Пинто, теперь говорившего еще медленнее, – мы пойдем в драматический зал. У меня есть записка: можем пропустить любые занятия, какие захотим.

Глаза Микки наконец-то заблестели.

– Хорошо.

– …ощутить страдания других как свои собственные, ощутить их боль в крови своей, подняться над человеческим эгоизмом своим, пожертвовать желаниями своими, и только тогда…

– Но нам придется дождаться конца причастия, – добавил Микки. Нур и Ади в замешательстве переглянулись. Наконец Нур, откашлявшись, спросила:

– Но ты же не католик, нет? Ты вообще христианин?

– Мне нравятся облатки[42], – честно ответил Микки.

* * *

Драматический зал представлял собой фантастическое собрание раритетов. Он был размером с обычный класс, но стены были заставлены полками со всевозможными удивительными вещами – костюмами животных, шляпами волшебников, пластиковыми мечами, диковинными париками, пачками цветной диаграммной бумаги и бесчисленными бутылочками с краской. Половину зала завалили тем, что на полки не поместилось – были там, например, картонные фигуры деревьев и лошадей и даже гигантская карета из тыквы, которую Ади помнил по прошлогоднему спектаклю о Золушке.

Нур открыла один из шкафов, вынула три сложенных стула и поставила их вокруг длинного стола, покрытого глубокими царапинами и пятнами засохшей краски. Вошел Микки и, быстро оглядев зал, бросил сумку на пол и занял место.

– Зачем ты взял сумку? – спросила Нур.

– Ты же сказала, что мы можем пропустить любой урок, – он нахмурился.

– И ты… решил пропустить вообще все?

Микки посмотрел на них обоих так, словно был по-настоящему сконфужен.

– А вам, что ли, нравится торчать на уроках?

– Нет, конечно, – ответил Ади.

– Некоторые уроки мне нравятся, – сказала Нур. – Английский, история.

Ади был с ней согласен, но, если бы признался в этом сейчас, она решила бы, что он ее копирует.

– Ну не знаю. – Микки вытащил из сумки любимый журнал. Нур кивнула, будто без слов поняла, что он имеет в виду.

– А вот «время призраков» я терпеть не могу. Эта мадам Мишра – просто ведьма.

«Время призраков» было их классной шуткой – так они называли санскрит, буквальным неправильным переводом термина «бхут каал», форм прошедшего времени, о которых мадам Мишра любила их расспрашивать. Если уж они всегда должны говорить по-английски, решили ребята, они будут переводить еще и санскрит, чтобы получилась уже совершеннейшая чепуха.

Лицо Микки чуть дернулось, выдав намек на улыбку, и Ади поразился тому, как тонко Нур дала понять, что заметила поведение мадам Мишра по отношению к нему. Ади сидел рядом с ним. Почему он сам никогда не говорил об этом Микки?

– Итак, – Нур хлопнула в ладоши, – у кого какие идеи?

– Я ничего говорить не буду. – Микки листал журнал, который прочитал уже, наверное, раз десять.

– Что ты имеешь в виду? Ты хочешь быть мимом? – спросила Нур.

– Я могу быть просто деревом или чем-то вроде того. – Не поднимая глаз, Микки указал на картонное дерево в глубине комнаты.

– Ты не можешь быть деревом! Тебе нужна роль, которая позволит что-то выразить.

Микки посмотрел на нее, перевел взгляд на Ади.

– Мне нравятся деревья.

– Отлично. – Нур картинно схватилась за голову. – Ну а ты кем хочешь быть, Ади? Камнем?

– Вообще-то у меня есть идея, – сказал Ади.

– Да ты что? – Нур посмотрела на него. – И какая же?

– Помнишь тот сборник стихов? Ну, красную книгу?

– Да, помню. Книгу, которую я кое-кому дала почитать и больше никогда не видела.

– Прости, – сказал Ади, почесывая ухо. – Скоро тебе ее верну, обещаю.

– И в чем идея?

– Я подумал, что мы могли бы поставить спектакль по стихотворению. Микки может быть поэтом, Мирзой Галибом или еще кем-нибудь, наденет курту и высокую шляпу. А мы будем голосами в его голове. Мы будем читать стихи – ты на урду, а я на английском, – а он может просто сидеть за столом и писать, не видя нас.

Оба повернулись к Микки. Поглощенный статьей о суперкомпьютере, победившем шахматного гроссмейстера Гарри Каспарова, он уже прекрасно вжился в роль.

– Отлично! – сказала Нур. – И правда, почему мы всегда должны ставить иностранные пьесы, когда у нас есть свои великие поэты и писатели?

– Ну да, – пробормотал Ади, хотя и не думал об этом в подобном ключе. Что-то в таком духе мог бы сказать отец. Но отец посчитал бы иностранной и поэзию на урду, а мусульманские захватчики в его глазах были еще хуже, чем британцы. По крайней мере, британцы построили железные дороги и гражданские службы, говорил он, в отличие от Великих Моголов, которые потратили все деньги Индии на строительство гробниц для себя. Лично Ади считал Тадж-Махал большим достижением, чем железнодорожный вокзал Старого Дели, но он знал, что этого лучше не говорить.

– И перевод на английский – отличная идея, – сказала Нур. – Мы познакомим людей с поэзией на урду, но никто не сможет возражать, потому что технически это все равно будут стихи на английском. Просто гениально, Ади!

Он кивнул, надеясь, что не покраснел.

– Ну, раз мы разобрались, может, пойдем тогда на урок математики?

– Нет, – ответил Микки, не отрываясь от чтения.

– Нет, – ответил и Ади, решив стать хоть немного дерзким. Ему хорошо было здесь, вдали от визгливых учителей и их кивающих питомцев.

– Хорошо. – Нур встала. – Веселитесь. Встретимся вместо информатики и обсудим, какие стихи выбрать.

– Я не буду пропускать информатику, – сказал Микки.

– Почему же? В дурацкие игры можешь поиграть и у себя дома.

– У меня дома нет компьютера.

Повисла тишина. Нур постояла у двери, поскребла переносицу.

– Хорошо, тогда встретимся после информатики? Пока!

– Забавная девчонка, – сказал Микки, когда дверь захлопнулась.

– Ага. – У Ади вырвался смешок, больше походивший на фырканье. Микки бросил на него быстрый взгляд, но Ади сделал вид, что не заметил этого.

Утренний туман рассеялся, и яркое солнце светило в высокие окна. В комнате внезапно стало душно, поэтому Ади подошел к окнам и распахнул их, впустив прохладный воздух. Какое-то время постоял, оглядывая уличные фонари и верхушки деревьев, но стервятника не было видно. Может быть, он потерял интерес к Ади? Может быть, Ади наконец-то повзрослел?

– Хочешь послушать музыку? – предложил Микки. Обернувшись, Ади увидел у него на столе плеер.

– Конечно. Что ты слушаешь?

Микки протянул ему наушник и обложку от кассеты. Ади придвинул стул ближе, наклонился к Микки и вставил в ухо наушник. Savage Garden – гласила надпись рядом с фотографией двух парней в черном, стоявших рядом, но поодаль и смотревших в разные стороны. Песня, которая играла, называлась To the Moon and Back, «До луны и обратно», понял Ади, прочитав список на задней стороне обложки. Она не была похожа ни на одну песню, которую ему доводилось слышать. На несколько мгновений время остановилось. Обычно, когда это случалось, долгими вечерами дома, он ощущал знакомую волну паники, от которой коченели пальцы на ногах и дергались глаза. На этот раз он почувствовал, как мышцы расслабляются, мысли замедляются, все тело чувствует покой, как в классе после последнего звонка. Если музыка способна на такое, неудивительно, что Микки хранил свой «Волкман» как бесценное сокровище, замаскированное под что-то обычное, как попугай в той сказке «Тысячи и одной ночи» скрывал в себе душу короля.

* * *

Поднимаясь по лестнице и таща за собой сумку, Ади обнаружил, что внутренняя деревянная дверь открыта, а внутри дома царит оживление. Скинув обувь, он направился в комнату Аммы, ожидая увидеть ее там, но вместо нее обнаружил маму и тетю Рину, занятых уборкой. Окна были распахнуты настежь, в углу лежал скрученный голый матрас, а Ма убирала со стола лекарства Аммы, объясняя тете Рине разницу между видами шелковых сари.

– Ма?

– Ади, ты вернулся? – Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, вспотевшая, несмотря на декабрьский воздух, врывавшийся в окна. – Подожди снаружи, мы убираемся. Я скоро принесу тебе обед.

– Амма возвращается?

– Нет, бета. Пока нет.

Она вновь, как обычно, что-то от него скрывала. Может быть, Амма никогда не вернется? Тогда, может быть, ему позволят снова занять свою комнату? Он обвел глазами плакаты на шкафу и стенах, список любимых слов, которые он писал под окнами карандашом, крошечными буквами. Последние слова на букву «Г» – габаритный, гомерический, гротескный, – которые он записал до того, как Амма заняла комнату, еще можно было разобрать. Комната во всех отношениях ничуть не изменилась. Когда сменили простыни, убрали беспорядок, освежили воздух, все стало таким же, как до Аммы. Почему же теперь все казалось чужим, будто Ади не имел ничего общего с этим местом, будто этот куб пустого пространства никогда не принадлежал ему?

Сложив вещи Аммы в картонную коробку, Ма засунула ее под кровать, оставила тетю Рину домывать комнату и повернулась к Ади. Должно быть, она заметила его вопросительный взгляд, потому что сама ответила:

– Твой Чача приезжает.

– Чача? – За те несколько мгновений, которые потребовались, чтобы осознать сказанное и ощутить, как прилив волнения поднимается от живота и доходит до кончиков пальцев, Ма исчезла в спальне. В любой другой день он бы не последовал за ней, но сейчас не было времени медлить. Ади застыл в дверях.

– И когда он приезжает?

Ма подняла крышку кровати-коробки и осмотрела старый чемодан, где хранились ее лучшие сари, каждое из которых было завернуто в отдельный прозрачный пластиковый пакет. По быстроте ее движений и очертанию опущенных плеч Ади мог сказать, что она недовольна, но не понимал почему. Чача был единственным из родственников отца, кто искренне нравился Ма.

Он вспомнил, когда Чача приезжал в прошлый раз и привез ему «Лего» в красном чемоданчике. В ту неделю, что он провел у них, Ма смеялась больше, чем во все следующие годы вместе взятые. Даже из свадебных фотографий Ма больше всех любила ту, где Чача стоял рядом с молодоженами, высокий и красивый, совсем не похожий на своего квадратного брата. На этой фотографии Ма смотрела не в землю, как порядочная невеста, а в камеру – и улыбалась.

– Ма? – повторил Ади, когда она достала два сари и захлопнула кровать-коробку.

– Что, Ади?

– Когда приезжает Чача?

– В воскресенье.

– В воскресенье? – Он резко выдохнул. Оставалось всего четыре дня. – Во сколько? Каким рейсом? Я могу его встретить?

– Я не знаю. Спроси отца, он за все отвечает.

Она повесила сари в шкаф и вышла. Ади знал, что в таком состоянии к ней лучше не приставать, но сегодня медлить было нельзя. Он прошел за ней на кухню.

– Он будет жить в комнате Аммы? А если Амма вернется? Тогда пусть он спит на диване, а я могу и на полу.

Мама наполнила кастрюлю фильтрованной водой и поставила на плиту.

– Амме придется на какое-то время остаться в больнице.

Два дня назад он слышал, что ее собирались выписывать в субботу. Видимо, что-то изменилось.

– Тогда я могу побыть с ней, – предложил он, глядя, как Ма нарезает лук – тоненько, словно бумагу.

– Ее перевели в отделение интенсивной терапии, – сказала Ма. – Мы не можем больше ее навещать.

– Она умрет?

– Ади! Следи за языком. Нельзя так говорить, да еще в доме. А если отец услышит?

Он усмехнулся и покачал головой, но она не заметила. Не то чтобы отец очень уж беспокоился об Амме. Он даже не знал, как пользоваться аппаратом для измерения артериального давления.

– У нее был сердечный приступ, бета. Ничего страшного, но лучше ей побыть в больнице под наблюдением.

– Долго?

Ма отложила нож и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Я не знаю, посмотрим.

Вид у нее был такой, будто она слишком устала стоять, и он пытался подобрать слова, чтобы предложить помощь. Он мог бы приготовить рис. Он видел, как она это делает, и это не показалось ему трудным. Он мог бы разогреть на сковороде остатки еды, как часто делал для Аммы. Он мог бы приготовить ей чашку чая, на худой конец.

– Иди посиди в гостиной, – велела Ма. – Дай мне приготовить тебе еду.

Ади ушел в гостиную и включил телевизор, но стук ножа по разделочной доске перекрывал глухой смех персонажей «Сайнфелда»[43]. Он постукивал ногой в такт тиканию часов. Каждые несколько секунд они замирали, а потом начинали идти все быстрее и быстрее, пока он не перестал за ними успевать.

14. Она смеялась, как раньше

В аэропорту они ждали у стеклянной стены, откуда были видны все самолеты, стоявшие снаружи. В тот поздний час это были по большей части гигантские самолеты международных рейсов, на боках которых были выведены буквы JAL, KLM и Lufthansa, и Ади задумался, откуда они и какой долгий путь проделали.

– На каком из них прилетел Чача? – спросил он, и отец кивнул в сторону одного, медленно скользившего в сторону аэропорта; маленькие человечки направляли его светящимися палочками.

Этот самолет был просто гигантским, с двумя двигателями на каждом крыле и выпуклостью в передней части с двумя рядами окон. Снизу он был темно-синим и его пересекала длинная красная стрелка, а сверху – белым, с надписью «BRITISH AIRWAYS». На хвосте была нарисована корона – может быть, корона Елизаветы II с украденным бриллиантом Кох-и-Нур? Почему Чача летел на этом самолете? Он же жил в Америке, а не в Англии. Может быть, подумал Ади, отец вообще все выдумывает?

После долгого ожидания люди начали выходить из стеклянных дверей. Первыми появились деловые иностранцы в костюмах и платьях, с гладкими портфелями и устало хмурыми глазами, как будто им было скучно – скучно лететь? Затем начали появляться семьи – много сардаар-джи с подстриженными бородами и в элегантных тюрбанах, куда более стильные, чем жители Дели, много детей в модных кроссовках «Найк», громко болтавших с акцентом, как в телешоу.

– Вот он, – сказал отец, и Ади обвел глазами толпу.

Шумная семья заблокировала ворота, все обнимались и хлопали друг друга по спинам. Когда они наконец отошли в сторону, Ади увидел, что к ним идет Чача в длинном черном пальто и блестящих ботинках, и его огромный чемодан грациозно скользит на маленьких колесиках.

– Пранам, Бхайя, – сказал Чача, подошел к отцу и поклонился ему в ноги. Отец похлопал Чачу по плечу, как будто он был соседским сыном, и спросил, ел ли он в самолете. Из всех вопросов, какие он мог задать человеку, только что облетевшему полмира, отцу пришел в голову только этот?

Братья немного поспорили о том, кому везти чемодан Чачи, но это был наигранный спор, и Чача в конце концов позволил отцу победить. Они подошли к машине, Ади открыл заднюю дверь, а братья по-прежнему говорили на невозможно скучные темы, как будто играли в пьесе, декламируя заученные строки.

– Сейчас в Дели хорошая погода, Бхайя?

– Да, настоящей зимы еще не было.

– Это хорошо. В Чикаго ужас что творится. Сугробы вот такой высоты, – Чача поднес руку к плоскому животу, – а ветер – как на Северном полюсе.

Глядя в окно на пробку возле аэропорта, Ади ощутил мучительное желание оказаться в этот момент в Чикаго и в длинном пальто гулять под арктическим ветром по сугробам «вот такой высоты».

– Как Бхабхи? – спросил Чача, отводя взгляд от отца и что-то ища в портфеле.

– Да нормально. Скоро сам ее увидишь, и она тебе расскажет.

Чача рассмеялся, скорее из вежливости, и повернулся к Ади.

– А молодой человек как поживает? Он так вырос с тех пор, как мы виделись в последний раз!

Ади улыбнулся, не уверенный, ему адресован вопрос или его отцу.

– Я не забыл привезти тебе подарки, герой. – Чача улыбнулся. Ади вдруг вспомнил, что Чача всегда его так называл – герой. Как ему хотелось, чтобы к нему всегда так обращались, без малейшего сарказма.

– Ты слишком его балуешь, – сказал отец, прибавляя скорость, когда они выехали на шоссе.

– О чем ты, Бхайя? У меня нет других племянников. Кого еще мне баловать?

В воздухе что-то изменилось, едва заметно, но Ади это уловил: плечи Чачи напряглись, челюсти отца сжались. Сейчас, понял Ади, будет сказано что-то серьезное.

– Чача? – Ади наклонился в пространство между передними сиденьями. – Ты летел над Африкой?

– Нет. – Чача рассмеялся, но не обидным смехом. – Самолеты не летают по прямой. – Он улыбнулся, видимо, догадавшись, почему Ади решил задать этот вопрос. – Мой рейс был через Лондон, поэтому я пересел на другой самолет и пролетел над Европой, а потом над Ираком, Ираном, Афганистаном, Пакистаном.

– Над Пакистаном?

– Да. – Чача вновь рассмеялся. – Трудно сказать, где заканчивается он и где начинается Индия. С неба не видно границ.

– Ха, – усмехнулся отец. – Мы работаем над этим. Подожди немного, и у нас будут полностью электрифицированные границы. Их будет видно даже из космоса, как ту стену в Китае.

– Вот это да, Бхайя! – воскликнул Чача с детским любопытством. – Как твоя работа? Над каким интересным проектом ты сейчас трудишься?

– Этого я сказать не могу. Национальная безопасность.

Вид у отца при этом сделался такой, будто он работал над созданием атомной бомбы или чего-нибудь в этом роде. Но, насколько знал Ади из разговоров отца с дядей Ладду, он занимался тем же проектом, что и последние два года: разрабатывал способы приготовления сока из бананов. Он называл это важным проектом национальной безопасности, поскольку сок предназначался для солдат, которые не могли брать с собой бананы в походы, потому что они слишком быстро портились. Ади иногда предполагал, что отец это все выдумывает – он не мог себе представить, чтобы солдаты нуждались в бананах в бою, – но отец часто говорил, что никто не знает, как тратить деньги так, как правительство Индии.

– Лучше ты расскажи, – велел отец, тормозя на светофоре и поворачиваясь к Чаче, – как твоя практика? Пациенты уж куда интереснее нашей скучной жизни.

– Они нормальные люди, Бхайя. Как ты и я.

– Хм-м, – сказал отец, переключая передачу и вновь ускоряясь, кивая в сторону, как всегда при разговорах, которые находил слишком глупыми, чтобы поддерживать. Чача был психиатром, так что спорить с ним отец не считал нужным.

На какое-то время в машине воцарилась тишина, и Ади низко наклонился, чтобы не видеть отца в зеркале заднего вида и получше рассмотреть Чачу. Ему не мешало бы побриться, под глазами залегли темные тени, а в летящих вспышках желтых уличных фонарей Ади мог различить седые волосы вокруг его ушей. Но несмотря на все это, по сравнению с отцом, Чача казался героем рекламы. У него была такая же лысина, как у отца, но он не пытался ее скрыть, зачесывая волосы – он коротко стригся, и почему-то стрижка его молодила. Как и отец, он носил очки, но не квадратные, в тяжелой золотой оправе, а гладкие прямоугольники без оправы вообще, которые, казалось, плыли в воздухе перед его глазами. Но сильнее всего отличался его запах. Одновременно сильный и нежный, он наполнил машину пьянящим теплом, и Ади хотелось вдыхать этот аромат снова и снова. Видимо, это был парфюм, или лосьон после бритья, или стиральный порошок, но для Ади это был запах заграницы, запах волшебного мира далеко за пределами их маленькой жизни.

* * *

Когда они наконец добрались до дома, уже перевалило за полночь. От волнения Ади забыл даже, что не пообедал. Он вспомнил об этом, лишь когда вошел в дом и почувствовал, как аромат пулао[44] пробудил его желудок к жизни.

– Пранаам, Бхабхи, – сказал Чача, когда Ма вышла из кухни в другом сари, не в том, в котором провожала их в аэропорт. Когда Чача наклонился, чтобы коснуться ее ног, она вместо этого обняла его так же крепко, как обнимала Ади, вернувшись из первого таинственного путешествия.

– Сколько лет, сколько зим, Мохан. – Она улыбнулась. – Почему ты нас не навещал?

Чача виновато улыбнулся в ответ, и Ма повела его к обеденному столу.

– Ну-ну, садись, ужин готов.

Ади повернулся, чтобы закрыть дверь, почти забыв об отце, который еще поднимался по лестнице. Отошел в сторону, дал ему пройти.

– Как, сразу ужин? Дай ему хоть подышать, – сказал отец, пыхтя и снимая туфли.

– Как можно дышать, когда так вкусно пахнет? – заметил Чача, и Ма улыбнулась, совсем как Нур тогда в учительской – Ади не мог понять, что значит эта улыбка, но она наполняла все его тело покалывающим теплом.

Чача прошел вслед за Ма на кухню, и Ади слышал, как он громко восхищался, сколько она всего наготовила, и даже его самое любимое блюдо в мире – бхинди[45].

За обеденным столом Ади почувствовал недолгий прилив счастья. От разговора, который вели Чача и Ма, от подпрыгивающего, бурлящего волнения их слов все в доме становилось ярче и светлее, будто распахнулись все окна, ворвался холодный ветерок и унес прочь печаль, покрывавшую их дом, как толстый слой пыли. Все могло бы быть совсем по-другому, подумал Ади, если бы Ма вышла замуж за Чачу. Может быть, они все могли бы сейчас жить в Америке, Ма носила бы какие угодно платья и водила машину, а он сам ходил бы в школу в джинсах и бейсболке. Может быть, он сам так и сделает, когда станет старше – уедет и увезет Ма туда, где им легче будет дышать и жить.

– Не понимаю, с чего вдруг ты полюбил эту гадость, – сказал отец, когда Чача поставил на стол тарелку с дымящимся бхинди. – Видно, Америка сломала тебе мозг. Ты должен стать сам себе пациентом. – Он усмехнулся, но Чача не дал ему возможности язвить дальше, искренне рассмеявшись в ответ. Хорошая идея, подумал Ади, надо бы запомнить.

Ади ненавидел бхинди, как отец, если не больше. Безжизненные зеленые стебли, разрезанные посередине, ничем не напоминали пальцы ни одной дамы, какую ему доводилось видеть, а от запаха его просто мутило. Но теперь он решил съесть целую порцию, медленно пережевывая, чтобы проникнуться вкусом.

– Ешьте, пока чапати горячие, – крикнула Ма из кухни.

– Нет, мы начнем есть, когда ты к нам придешь, – крикнул в ответ Чача.

– Мы навестим Амму утром, перед моей работой, – сказал отец, накладывая себе рис. – Приемные часы начинаются в восемь. Не слишком для тебя рано?

– Нет, ничуть. Я готов.

Ма достала свежие, дымящиеся чапати, бросила одну на тарелку Чачи.

– Ну, рассказывай, Мохан. – Она села на стул рядом с Ади, лицом к отцу, но повернулась к Чаче. – Как там Джин?

Отец ухмыльнулся при упоминании этого имени. Это девушка Чачи, вспомнил Ади. Обычно отец называл ее Мемсахиб Мохана, но сейчас у него был набит рот, и он не мог назвать ее никак.

– У Джин все хорошо, – ответил Чача. – Передает вам всем свою любовь и подарки. Она очень хотела приехать, но в этот раз было сложно.

– Да, да. – Ма кивнула, ее лицо было очень серьезным. – Представляю, как трудно собраться в такую дальнюю поездку за такой короткий срок. Но в следующий раз пусть обязательно приезжает.

– Еще этот раз не начался, – сказал отец, – а ты уже говоришь про следующий? Будешь так за ним гоняться, бедный парень вообще больше не приедет.

К своему шоку, Ади услышал, как Ма смеется – искренне и радостно над словами отца. Она смеялась, как раньше, как далеким-далеким летом, когда отец вечерами порой возил их к Воротам Индии[46] за мороженым. Однажды она целую вечность не могла решить, какое выбрать, и когда наконец определилась, отец выхватил у нее кусок прямо из-под носа, и она визжала от притворного ужаса, а Ади и отец хохотали и хохотали.

Какой же вкус она тогда выбрала?

* * *

Когда Ма убрала со стола, категорически отказавшись от помощи Чачи, Ади остался на кухне, а Чача открыл чемодан и стал доставать подарки.

– Бхабхи, – крикнул он Ма, роясь под стопками хрустящих, аккуратно сложенных рубашек, – Джин прислала для тебя особенный подарок, она выбрала его сама.

Ма вышла из кухни, вытирая руки тряпкой.

– Ого, зачем все это нужно? – она рассмеялась. – И покажи сначала, что ты привез ему, а то он чуть дышит.

Она имеет в виду его, понял Ади и почувствовал, как лицо вспыхнуло.

– Конечно, герой. Давай-ка посмотрим, что тут есть для тебя.

Он вручил Ади длинный серый кусок пластика с маленьким экраном и крошечными кнопками. Ади никогда раньше его не видел, но знал, что это такое – «Нинтендо Гейм Бой». Он управлялся, как игровая приставка Санни-Банни, но единственной игрой на нем был тетрис. Крутой гаджет, конечно, но для того, кому наскучил «Мортал Комбат», строить стену из падающих кирпичей – не особенно захватывающее занятие.

Видимо, почувствовав его разочарование, Чача вынул остальные подарки. Это оказались: маленькая радиоуправляемая машинка (детская), шоколадные батончики «Тоблерон» (пригодятся подкупить кого-нибудь, чтобы он помог наверстать пропущенные уроки), черно-красная кепка «Чикаго Буллз» (классная, но в школу в такой не пустят), бледно-голубая рубашка, пахнущая Чачей (слишком большая) и набор фигурок из «Звездных войн» (футболка была бы лучше).

Когда Чача наконец застегнул молнию чемодана, Ади изо всех сил пытался показать восторг, убеждая себя, что это действительно потрясающие подарки и у любого подростка от счастья закружилась бы голова. И все же ему было немного грустно.

В прошлый приезд, много лет назад, Чача привез Ади лучший подарок в его жизни. Это была книга комиксов, толще любой другой, что он видел в жизни, и с такой потрясающей обложкой, что он до сих пор помнил ее в мельчайших подробностях. На ней была изображена задняя часть синего джипа с тремя людьми и собакой внутри, который мчался к гигантской ракете, разрисованной красными и белыми квадратами, а небо над всем этим было до того свежим и ярким, что разболелись глаза. «Пункт назначения – Луна», вот как называлась книга, и так Ади познакомился с Тинтином.

С первого взгляда он понял, что его больше никогда не обрадуют знакомые комиксы, теперь, когда он знает, что существуют такие. За два дня он проглотил всю книгу, читая в школьном автобусе, на унитазе, за обеденным столом, пожирая глазами один великолепный кадр за другим, впитывая невероятные детали, с каждым поворотом страницы ужасаясь тому, что все ближе последний. И когда он дошел до конца, сердце упало и тут же яростно взмыло. На последнем кадре была взлетающая в звездное небо красно-белая ракета, а рядом с ней вопросы: «Какие опасности их ждут? Что случится? Вернутся ли они когда-нибудь? Узнайте это в следующей книге – “Путешественники на Луне”!»

Все эти годы он мечтал узнать ответы, но этого так и не случилось.

– Спасибо, Чача, – сказал Ади, сгребая подарки в руки.

– Всегда пожалуйста. – Чача смотрел на него чуть нахмурившись, будто пытался разглядеть, что скрывается за жизнерадостной улыбкой.

– Ма, – закричал Ади, – смотри, что у меня есть!

Он повернулся и побежал прочь из кухни, с каждой секундой чувствуя все большее облегчение. Что-то в проницательном взгляде Чачи пугало его, и он чувствовал себя беззащитным, чувствовал, будто все тайные мысли выставлены напоказ. Он не знал, страшно это или волнующе, хочет ли он спрятаться или, наоборот, раскрыться.

* * *

В первый день школьных каникул, в субботу перед Рождеством, Ади проснулся счастливым. Это была третья суббота месяца, и значит, отец на весь день собирался уехать: сперва в храм Саи Бабы на особую молитвенную церемонию, а потом к астрологу за очередной безделушкой, призванной перестроить планеты или обойти препятствия судьбы.

– Доброе утро, герой, – сказал Чача, входя в гостиную с чашкой кофе. Ади улыбнулся, потер глаза и с наслаждением втянул аромат кофе, легкий, но крепкий, так непохожий на приторный запах чая с молоком. – Первый день каникул, да? – Чача плюхнулся на диван, на место отца. – И какие у тебя большие планы?

– Даже не знаю, – ответил Ади. Он был бы счастлив провести весь день дома с Чачей и Ма, болтая, смеясь и уплетая пиццу, как семья из какого-нибудь американского телешоу. Но вдруг его осенило. – Чача?

– Да?

– Давай куда-нибудь сходим? Мы так и сидим дома, а ты давно у нас не был и, наверное, соскучился по нашим интересным местам.

– Ох. – Чача нахмурился. – В этот раз я просто приехал навестить Амму, а по интересным местам хотел проехаться потом, когда приеду с Джин.

– Но мы можем сходить на рынок, – предложил Ади, – и ты выберешь что-нибудь ей в подарок.

– Хм. – Чача прищурился, и Ади понял, что попал в цель.

– Можем съездить в Ладжпат-Нагар. Уверен, там ты точно найдешь что-нибудь симпатичное.

– Ладжпат-Нагар! Я сто лет там не был, – воскликнул Чача. – Знаешь, в юности я очень его любил. Он был совсем недалеко от моего колледжа.

Отлично! Ади знал, что этот рынок обожает Ма – она жила рядом с ним, – но понятия не имел, что Чаче Ладжпат-Нагар тоже нравится.

– Хорошо, – сказал Чача, – куплю что-нибудь Джин и ее племяннику, твоих примерно лет. Может, ты мне поможешь что-нибудь выбрать?

– Конечно! – Ади был слишком уж по-детски взволнован, и ему пришлось несколько раз вдохнуть и выдохнуть, чтобы голос звучал погрубее. – И Ма позовем?

– Ой. – Брови Чачи поднялись, будто ему эта мысль не пришла бы в голову. – Можем попробовать, но я даже не знаю…

– Что у вас там такое? – спросила Ма, входя в комнату с корзиной одежды для сушки.

– Ма! Мы собираемся в Ладжпат-Нагар за подарками для Джин.

– Вот как?

– Хочешь с нами?

– Я? Нет-нет, у меня столько дел…

– Давай, Ма! Будет весело! Мы так давно не ходим на большой рынок…

– Ади. – Она пристально посмотрела на него. – Мне не нужно по магазинам, вы можете сходить вдвоем.

– Я просто подумал… Чача привозит нам столько подарков, что нам, наверное, тоже стоит как-то порадовать его близких. Но если ты занята, то ничего страшного, – он пожал плечами.

Ма остановилась как вкопанная, и Ади понял, что и этот шар закатился точно в лузу.

– Но… Амма? – Она взглянула на Чачу.

– Бхайя был в больнице утром, а я зайду вечером. Мы успеем вернуться вовремя, возьмем такси.

Такси! Ади даже не мог вспомнить, когда в последний раз был в такси. Отец всегда везде ездил на своем «Марути», а Ма – на автобусе или авторикше.

– Ну, Бхабхи, мы и правда так давно нигде вместе не были. – Чача улыбнулся, и Ади увидел, как Ма тает прямо на глазах.

– Ну хорошо.

И Ади не мог не закричать:

– Да!

Он застенчиво посмотрел на Чачу, и, когда Ма вышла на балкон, Чача дал ему пять. Ади с гордостью отметил, что ему даже не пришлось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до Чачиной руки.

* * *

Рынок Ладжпат-Нагар всегда представлял собой фантастическую мешанину магазинов, где продается все, что можно представить, и все, чего представить нельзя. Почти половину занимает женская одежда – сари, юбки, леханги и платья с блестками, и в тот день под зимним солнцем все это сияло, как сокровищница Шахджахана. В другой половине расположились магазины, торгующие всем, чем угодно: от чая Дарджилинг и швейцарского шоколада до китайских рождественских гирлянд.

Но настоящие сокровища – не в магазинах, а в уголках между ними, они разложены на циновках на разбитых тротуарах. Там стоят кадки, полные воды, и в них гремят металлические лодки, которые приводит в движение горящий под ними огонь. Там бродят взад-вперед старики, дуя на петли из проволоки и создавая потоки мыльных пузырей, плывущие над рынком, как облака радуги. Там кукловоды заставляют крошечных деревянных танцоров прыгать и кружиться на невидимых струнах, там целые деревья флейт играют мелодии, проникающие в сознание даже сквозь шум и ярость рынка.

А еще там есть еда. Каждая узкая улочка – поле битвы всвозможных запахов: ярко-красной морковной халвы, кипящих в огромных плоских кастрюлях, капающих водой гол-гаппе[47], до того острых, что щиплет глаза, бесконечных колец джалеби[48], поджаренных до золотистого цвета, и великих Рам Ладду из Амритсара – жареных шариков из теста, покрытых тертой редькой и острым зеленым чатни, которые подаются в чашке из сушеных листьев. Только ради них стоит туда съездить.

– Ади? Где ты? – раздался отчаянный крик Ма, и Ади обвел глазами толпу.

В этом заключалась единственная проблема. За день, проведенный в Ладжпат-Нагаре, можно встретить больше людей, чем проживает в некоторых странах. В субботу их меньше, чем в воскресный или праздничный день, но все равно так много, что нельзя пройти и трех шагов, не остановившись, и Ма всегда просила Ади держаться поближе и сердилась, когда он останавливался у какого-нибудь магазина.

– Ма! – кричал он, размахивая рукой, пока Чача не заметил его и они не протиснулись сквозь толпу.

– Не делай так больше, бета! – строго сказала Ма. – Если ты тут заблудишься, мы никогда тебя не найдем.

– Я сам вас найду.

– Не спорь, Ади. В этих местах может быть опасно, ты не знаешь, какие люди…

– Тогда дайте мне сто рупий, – перебил Ади. – Если я заблужусь, возьму авторикшу и сам доеду домой.

Чача улыбнулся Ма, явно впечатлившись, и она улыбнулась в ответ. Отец, наверное, спросил бы, не думает ли он, что банкноты в сто рупий растут на деревьях.

– О, ты нашел что-то интересное? – спросил Чача, заметив место, которое привлекло внимание Ади. Это был небольшой музыкальный магазин, на витрине которого разложились аудиокассеты, стереосистемы и сверкающие проигрыватели.

– Я подумал… может, племяннику Джин понравится «Волкман»?

– Хорошая идея!

– Я буду здесь, – сказала Ма, уже направляясь в обувной магазин по соседству.

Изучив все «Волкманы», от серебристых «Панасоников» до поддельных «Айва», они в конце концов выбрали «Сони». У него был металлический синий футляр с прозрачной крышкой и ценная функция перемотки назад, так что не нужно было переворачивать кассету, прокручивать вперед и переворачивать еще раз, чтобы прослушать песню второй раз – именно этим Микки и занимался половину перемены.

– А какие кассеты возьмем? – спросил Чача, и Ади завис в пространстве. Вопрос был логичным – нельзя просто подарить человеку пустой «Волкман», – но он понятия не имел, как вообще выбирать музыку. Стены от пола до потолка были заставлены кассетами, разделенными на десятки категорий. Учитывая, что племянник Джин был американцем, можно было пропустить большую часть стены, заполненную классикой Болливуда, и сразу перейти к западному поп-року. Ади знал только самых известных – Брайана Адамса, «Бэкстрит Бойз», Мадонну, Майкла Джексона – тех, кого крутили по телевизору. Гадать, что понравится кому-то с другого конца света, было бессмысленно, и Ади понял, что нужно выбрать то, что нравится ему самому. То, что он был бы счастлив перематывать бесконечно. И в голову ему приходило только одно.

– Вот, – сказал он, указывая на полку с надписью «Последние поступления».

– «Сэвидж Гарден». – Чача кивнул. – Я их слышал, очень неплохо.

Ади улыбнулся, удивляясь тому, что Чача слушает такую музыку, что он не находит ее непристойной или «слишком шумной», как отец.

Чача заплатил за «Волкман» и кассету невероятную сумму денег – как показалось Ади, больше тысячи рупий – и вышел из магазина с синим пластиковым пакетом. Ади захотелось попросить, чтобы Чача дал ему нести пакет, и тогда можно было бы сделать вид, что «Волкман» купили ему, но он не смог произнести это вслух. Это казалось слишком глупым, слишком детским.

Тем временем Ма торговалась с продавцом обуви, и Чача тут же подключился, заявив, что в нескольких магазинах видел такую же пару вдвое дешевле. Ма возмутилась, что продавец обманывает женщин, и тот принялся клясться головой, что не получает от продажи обуви никакой прибыли. Пока они ходили кругами, Ади повернулся к книжному складу Рамы. Перед магазином стоял стол, заваленный комиксами – их было гораздо больше, чем в киоске по соседству. Там лежали и стопки новеньких «Арчи», и обычные комиксы журнального формата, но его внимание привлекла небольшая стопка сзади. Тинтин. Их было всего несколько штук, так что Ади не особенно надеялся увидеть среди них тот, что ждал годами. Но он был здесь, второй сверху: «Путешественники на Луне».

Ади застыл, держа книгу в руках, как что-то волшебное, как призрак, который в любой момент может исчезнуть.

– Сколько за это? – раздался позади него голос Чачи.

– Сто пятьдесят, сахиб, – ответил продавец. Чача протянул ему пачку денег, и мужчина в недоумении нахмурился, глядя на них.

– Мы возьмем все пять, – пояснил Чача.

Продавец тут же подскочил, сунул все книги в полиэтиленовый пакет и с ухмылкой передал Ади. Взяв пакет, Ади удивленно переводил взгляд с Чачи на Ма и обратно, не веря в происходящее.

– Что такое, герой? Ты думал, что тебя мы оставим без подарка?

– Это уж слишком, Мохан, – сказала Ма, качая головой, но улыбаясь.

– Вовсе нет, Бхабхи. Нет лучшего способа потратить деньги, чем на книги.

– Скажи спасибо Чаче, бета, – велела Ма, как будто Ади был совсем малышом. Он улыбнулся, но был не в силах произнести ни слова.

* * *

Они вышли из такси. Ади тащил тяжелый «Волкман» и сумку с комиксами, которые оказались еще тяжелее. Чача, неся бронзовую статую Ганеши, купленную в подарок отцу, шел впереди рядом с Ма и рассказывал ей о дочери какого-то дальнего родственника, которая училась в школе-интернате в Англии и влюбилась в пакистанского мальчика.

– …И я только что узнал, что в следующем году они собрались жениться.

– Молодцы, – ответила Ма. – Приятно знать, что есть люди, которые могут вылететь из клеток.

– Ты права, – усмехнулся Чача, не высмеивая серьезность ее заявления, но храня легкость момента. – Может, стоит отправить за границу и героя, – предложил он и подмигнул Ади. – Ему уж точно дадут стипендию, вон он какой умный.

Ма рассмеялась и кивнула, но бросила на Чачу многозначительный взгляд, который Ади не смог расшифровать. Он не мог понять, почему они говорили об его отправке в школу-интернат – так говорил только отец, и это была угроза – и задумался, как бы сменить тему.

– Бхайя? – позвал Чача, и все остановились.

Отец спешил вниз по лестнице с ключами от машины, все еще в белой курте, похожей на пижаму, в которой ходил в храм. Он оглядел их, обвел глазами сумки с покупками, но не сказал ни слова.

– Все в порядке? – спросила Ма.

– Где вы были? – голос отца был спокойным, почти смиренным, но в нем звучали нотки обвинения.

– Мы просто пошли на рынок, чтобы купить кое-какие вещи, – сказала Ма.

– Я собирался все это выложить и идти в больницу, – добавил Чача.

– Они звонили, – сказал отец, глядя на Ади. – Они звонили нам весь день.

В тишине между ними – в печальных и усталых глазах отца, больше не горевших яростью, и во вздохе, который Ма пыталась сглотнуть, – Ади понял, что произошло что-то ужасное. Каким-то образом он почувствовал, еще до того, как осознал, что Аммы больше нет.

– Подожди, Бхайя. Я пойду с тобой.

Ма взяла у Чачи коробку, а отец повернулся и побрел к машине. Ади хотелось пойти с ним, и он пошел бы, если бы только отец не посмотрел на него вот так. Словно тяжелая туча нависла над мальчиком, сжимавшем в руках пакеты с роскошными подарками, дрожавшем от внезапного холода. Может быть, подумал Ади, это все его вина, может быть, он слишком эгоистичен, слишком глуп. Он пытался уйти от реальности, придумать сказку, хотя бы на один день, в которой Ма будет счастлива и он получит все комиксы, о которых мечтал, и отца не будет рядом. Неужели он действительно думал, что ему это сойдет с рук? Он посмел провести целый день в веселье и мечтах, и теперь, наверное, ему придется за это заплатить.

* * *

Чача и отец уехали в больницу, а Ади пришел домой с Ма и стал ждать звонка телефона. Быстро заварив ему «Магги», Ма схватила темно-бордовую сумочку и сказала, что тоже поедет в больницу. Больше всего на свете ему хотелось поехать с ней, но он просто кивнул.

Сидя над тарелкой остывшей лапши, он переключал каналы, показывавшие одни и те же старые шоу и фильмы. Все внимание было сосредоточено на телефоне, и Ади не слышал ничего, кроме тишины, пульсирующей отсутствием такого пронзительного, такого необходимого телефонного звонка.

Выключив телевизор, он отдернул шторы и вышел на балкон. Холодный вечерний воздух принес небольшое облегчение, пробившись под тонкий свитер и хоть немного вернув его к жизни.

– Вы здесь?

– Приветствую, мистер Шарма. Как сегодня ваши дела?

На этот раз стервятник сидел на другой крыше, ближе, чем обычно.

– Я справился. Я сделал Ма счастливой.

– О, очень хорошо. Но почему у вас такой кислый вид?

– Что?

– Если вы сделали маму счастливой, почему у вас такое лицо, будто ваш буйвол свалился в воду?

– Я сделал ее счастливой, но лишь на время. Теперь, наверное, она вновь будет несчастна.

– Конечно, мистер Шарма, вы не можете ожидать, что она будет счастлива на протяжении семи жизней. Этого не могут даже ваши великие боги. Осчастливить кого-то хоть на миг – большое достижение.

– Тоже верно. – Ади замялся, не зная, как объяснить, какой страх его мучит. – Я боюсь, что у Аммы проблемы. Мы пошли на рынок, и некому было ответить на звонок, поэтому, когда позвонили из больницы, там было…

– Подождите, пожалуйста, мистер Шарма. Вы меня сбиваете. Вам кажется, что у вашей Аммы проблемы из-за того, что вы пошли на рынок?

– Нет. Но просто если бы мы были дома, когда позвонили из больницы…

– Да? И что тогда? Что вы собирались делать? Стать врачами? Она уже в больнице, о ней позаботятся.

– Наверное. Просто мне кажется, что я сделал что-то не так.

– Мистер Шарма, – стервятник вздохнул и заговорил мягче и ласковее, – вы чувствуете вину, потому что думаете, что вам не позволено чувствовать себя счастливым, что вы не заслуживаете никакой радости. Вы боитесь, что, почувствовав счастье, прогневите богов и они пошлют вам особое магическое проклятие за каждую улыбку.

Ади нахмурился, сбитый с толку словами стервятника, которые казались абсурдными и в то же время имели какой-то неясный смысл.

– Поверьте мне, – птица медленно кивнула, – мы, стервятники, видели мир, мы наблюдали всю историю, мы – хранители памяти человечества, и позвольте мне сказать вам, что весь наш Исторический архив – не что иное, как печаль и боль. Если у вас есть шанс быть счастливым, хотя бы одну секунду, хватайтесь за него обеими руками, – птица подняла одну ногу, и толстые черные когти длинных пальцев, изогнутые, как серпы, полумесяцами мечей сверкнули в серой ночи, – понимаете?

– Да. – Ади пожал плечами, изо всех сил делая вид, будто не особенно впечатлен, хотя стервятник поднял ему настроение больше, чем он ожидал.

– Так вот, – сказал стервятник. – Вы боялись, что ваша мама никогда больше не будет счастлива, но вы подарили ей целый день счастья. Когда человек застрял в безвыходной ситуации, улыбнуться – уже поступок, полный великого мужества. И еще большее достижение – вызвать улыбку у кого-то другого. Я думаю, мистер Шарма, нам пора перейти к вашему следующему файлу.

Он устал, был голоден и отчаянно хотел заснуть, но знал, что все это время проведет, лежа в постели и ожидая, но в то же время боясь, когда вернутся взрослые. Лучше всего было чем-то занять ум, просто чтобы не вспоминать тот обвиняющий взгляд отца.

– Хорошо.

Ади прислонился к балконной двери, глубоко вздохнул и закрыл глаза.

ДИК/ХА/ТШ/1977(4)

Первое, что привлекает его внимание, когда он оглядывается в темноте, – пронзительный, настойчивый треск сверчков, который он помнит с детства. Посреди чернильно-черных полей возвышается двухэтажное бунгало, его балконы и веранды освещены фонарями. Сияющее желтизной в густом влажном воздухе, оно напоминает дома с привидениями в малобюджетных фильмах, где скрипят двери и бродят горбатые смотрители, и от такого зрелища по коже бегут мурашки.

Все окна закрыты, кроме одного, затянутого тонкой противомоскитной сеткой. Когда Ади наклоняется вперед, его взгляд приближается к подоконнику. В дальнем конце комнаты стоит длинный диван, протянувшийся вдоль стены, на нем сидят двое мужчин далеко друг от друга, как пациенты, ожидающие в кабинете врача. Один из них – отец Ади. Другой – Дада, отец его отца.

Ади обводит глазами смутно знакомую комнату. Это большой зал с высокими потолками и богато украшенной резной мебелью, освещенный гигантской люстрой, отбрасывающей мягкие тени на стены. С другой стороны, напротив дивана, в деревянном шкафу стоит большой черно-белый телевизор, на изогнутом экране которого мерцает лицо диктора в толстых очках в черной оправе. Просторный красный ковер разделяет телевизор и диван, словно кровавое море, усеянное маленькими белыми цветочками, и его узоры кажутся Ади завораживающими. Приглядевшись, он понимает, что ковер вот-вот рассыплется на части, его нити обтрепались по краям, цветы поистерлись за годы бесцеремонного топота. Теперь Ади видит, что и вся комната в плачевном состоянии: мебель и тусклый свет не могут скрыть потрескавшуюся штукатурку на стенах. Весь дом напоминает дворец, когда-то величавый, а теперь опустевший и вот-вот готовый рухнуть.

С глубоким вздохом Ади поворачивается к отцу. Это действительно он. У него подтянутая мускулистая фигура и пышные волнистые волосы, но неузнаваемым его делает не это. Таким отца Ади видел на старых фотографиях со свадьбы родителей и их медового месяца в Кашмире. Чего он никогда не видел у отца, так это взгляда, испуганного, но полного надежды, как у человека, с детским нетерпением ожидающего будущего.

Отец смотрит на время – длинный маятник на высокой деревянной башне мягко покачивается под часами со стеклянным куполом. Это те же часы, что сейчас находятся у них дома, понимает Ади, только без маятника. Это «его наследство» сейчас отсчитывает напряженные секунды.

Ади смотрит на Дада, совсем не похожего на отца, даже в его нынешнем возрасте. Дада высокий, широкоплечий, лицо у него суровое, угловатое, губы сжаты в тонкую линию, как у генерала, который открывает рот только для того, чтобы отдать приказы. Он сидит на диване, поставив ноги на пол и высоко подняв голову. Рядом с ним лежит трость с серебряной ручкой, блестящей в бледном свете. Это единственная вещь в комнате, которая не потеряла блеска.

Голос Ма выводит Ади из транса, и он в отчаянии оглядывается по сторонам. Это ее голос, сомнений нет. Кажется, она стонет от боли, но он нигде ее не видит. Ади наклоняется, чтобы снова окинуть взглядом дом, но стервятник шепчет на ухо:

– Терпение, мистер Шарма.

Снаружи смотреть не на что. Дом неподвижно стоит в тихой ночи, все двери и окна закрыты. Ади снова заглядывает в комнату. Дада что-то говорит, и отец встает, проходит через комнату, прибавляет громкость телевизора.

– Премьер-министр Индира Ганди сегодня подала президенту заявление об отставке. Ожидается, что новое правительство принесет присягу…

Дада медленно качает головой, его челюсти плотно сжаты, и Ади наконец замечает его сходство со своим отцом.

– У нас в стране был один сильный лидер, но все эти неграмотные… – Не договорив, Дада замолкает. Отец сидит неподвижно, кусая губу. Крики Ма где-то в доме становятся громче и болезненнее.

– …с отменой чрезвычайного положения были восстановлены основные права граждан, включая право на свободу слова и выражения мнений, право мирно собираться без оружия, право свободно передвигаться по территории Индии…

Крик Ма раздается снова, перекрывая звук телевизора. Ади уже где-то слышал такой – протяжный и усталый, – и теперь он понимает где. Так кричала Нани, когда на свет рождалась Ма.

– Она что, рожает?

– Да, мистер Шарма. Пожалуйста, обратите внимание…

– Так это мое рождение?

– Как вы можете видеть из очень захватывающих новостей по телевизору, ваше время еще не пришло.

– Не пришло? Но как же тогда… как может Ма…

Двойная дверь в конце комнаты распахивается, и входит женщина с младенцем на руках. Он плачет так, как всегда плачут младенцы – будто наступил конец света.

Эта женщина – Амма, потрясенно осознает Ади. На ней ярко-желтое сари, она вся в золоте, ее уши, нос, шея и запястья сверкают, когда она идет через комнату. Отец встает, но она жестом приказывает ему не шевелиться и поворачивается к окну. Ади вздыхает при виде этой женщины. Ее глаза светятся яростью, не имеющей ничего общего с привычной хрупкой и маленькой Аммой. Неужели возраст в самом деле такое творит с людьми – высасывает жизнь из их глаз, превращает слепящие солнца в бледные, мутные шарики?

Амма смотрит на кого-то, сидящего на корточках прямо под окном, понимает Ади. Невысокий смуглый мужчина с подстриженными седыми волосами поднимается на ноги. На нем бледно-голубая рубашка поверх выцветшего белого дхоти. Наверное, это слуга, думает Ади, видя, как он стоит перед Аммой: грудь ввалилась, а спина сгорбилась, как будто он всю жизнь склонялся перед ней. Амма говорит что-то, чего Ади не может расслышать, и передает ребенка мужчине. Слуга, что-то жуя почерневшими губами, смотрит на плачущего младенца налитыми кровью глазами, но ничего не говорит.

– Подожди! – выпаливает отец, глядя на Даду, но Амма выставляет палец вперед, требуя молчать. – Как? – кричит он скорее растерянно, чем рассерженно. – Мы делали тест, УЗИ…

– Она лгала! – шипит Амма, ее глаза горят красным. – Ложь, все ложь! Вся деревня знала, что мы ждем внука. Но твоя женщина нас одурачила, обвела вокруг пальца. Честь всего дома она измарала грязью. Мы не можем жить с этим позором! – Амма кричит на ребенка, который теперь плачет еще громче, как будто соревнуясь с ней, и Ади понимает, что она говорит «мы», имея в виду только себя, как и теперь. – Нет! – Амма поворачивается к отцу, ее голова медленно трясется, а сомкнутые губы выдавливают слова. – Либо ты дашь нам позаботиться об этом прямо сейчас, либо, клянемся Шивой Махадевой, мы прямо сейчас выпьем яд и покончим с жизнью.

Отец стоит в оцепенении, ошарашенный и обмякший. Глаза Дады по-прежнему смотрят в телевизор, как будто ничего не происходит, но его пальцы крепко сжимают серебряную ручку трости, гася единственную искру в комнате.

– Подвинься, Кусесар! – Амма подталкивает слугу к двери и следует за ним, покидая огромную комнату, оглашаемую пронзительным, настойчивым криком ребенка.

* * *

Крики Ма теперь прекратились, и Ади напрягается, чтобы прислушаться. Где-то в доме хлопают двери, и он слышит женские голоса, шепчущие слова, которых он не может разобрать. Он снова осматривает бунгало. Все окна по-прежнему закрыты, тонкие щели между деревянными планками блестят тайнами, и он наклоняется, чтобы увидеть их все, надеясь найти достаточно широкую, чтобы заглянуть в нее.

Звук шагов привлекает внимание к стороне дома. Металлическая дверь с лязгом открывается, и слуга выходит. Ади видит, что ребенок у него на руках, но не плачет. Запеленутый в несколько слоев ткани, он уже даже не шевелится.

Медленно идя по темной, непримечательной земле, слуга подходит к небольшому сараю и зажигает фонарь. По мере того, как пламя мерцает и разрастается, он копается в инструментах и сельскохозяйственном оборудовании. Достает большой глиняный сосуд наподобие тех, в которых летом охлаждают воду. Осторожно опускает черный сверток в сосуд и завязывает тканью зияющее отверстие. Потом с сосудом в руках обходит сарай, а фонарь разливает бледно-желтые лужи по ровным полям. Он находит то, что искал, ставит фонарь, опускает сосуд в темноту. Взяв лопату, засыпает черной землей уже вырытую яму.

В доме кричит Ма, кричит с такой леденящей кровь яростью, что Ади и сам не может сдержать крик. Слуга останавливается и поворачивается. Ма воет за закрытыми окнами дома с призраками, от ее звериного крика замолкают сверчки и жабы, а тьма вокруг обращается в густой черный суп, из которого невозможно выбраться. Слуга выплевывает струйку сока паана, мерцающего темно-красным в свете фонаря. Больше ничего не разглядеть. Он поворачивается и продолжает копать.

15. Горка серого пепла, облако зловонного дыма

– Нигамбодх Гхат – старейшее место захоронения в Дели, – сказал пандит. – Тысячи лет назад Господь Брахма оказался в тупике. Он был проклят Святой Ямуной и потерял мудрость и память. Как мы знаем, Брахма – создатель Вед и владыка всех знаний, поэтому проклятие означало, что и Веды были утеряны. Но когда Ямуна-джи простила Брахму, он окунулся в воду прямо здесь, да, – он указал на ступени, ведущие к реке, – и так мудрость Вед в этом мире была восстановлена.

Когда пандит улыбнулся, все люди, собравшиеся вокруг него, торжественно закивали, видимо, задаваясь вопросом, можно ли аплодировать. Ади, не сдержавшись, покачал головой. Эта история была нелепой не только в такой ситуации, но и сама по себе. Почему Брахма был проклят рекой? Почему он был прощен? Почему не записал Веды, если был таким умным?

– Теперь мы приступим к последним обрядам, – пандит взглянул на лист бумаги, – Шримати Шакунтала Шарма. Ее сыновья Мохан и Махеш Шарма сегодня с нами, чтобы отправить душу своей матери Высшей Душе. Мы молимся, чтобы она освободилась от бесконечного цикла рождений и смертей, да, и обрела мокшу[49], став единой с Творцом. Мужчины могут последовать за мной к костру, женщины могут остаться здесь.

– Пандит-джи? – Чача поднял руку. – Мы бы хотели, чтобы женщины нашей семьи присутствовали на последних обрядах.

– Ох. – Пандит кивнул или покачал головой, трудно было сказать. – Как считаете нужным. Я сказал это только потому, что большинство людей до сих пор следуют старым традициям. Но, – он устало улыбнулся, – времена меняются, мы должны приспосабливаться к современности, да?

Чача ничего не ответил, а отец молча ушел. Утром они поссорились из-за способа кремации Аммы.

– Что ты думаешь об электрическом крематории, Бхайя? – вот все, что сказал Чача. Отец сделал два глотка чая и взорвался.

– Мы что, даже мать кремировать не можем как положено индусам? Тысячи лет мы следовали традициям, а теперь они слишком грязны? Знаешь, что делают мусульмане в праздник Ид? Режут коз на улицах! И никто никогда не называет их грязными. Почему только индусам всегда должно быть стыдно за ритуалы?

– Я сказал только, – пробормотал Чача, глядя в чашку, – что так будет чуть меньше загрязнения, но…

– А-ха-ха! – засмеялся отец леденящим кровь смехом. – Тысячелетиями мы кремировали людей, и воздух был превосходным. А теперь мы виноваты?

– Никто не говорит…

– Знаешь, какое загрязнение вызвал твой полет из Америки? Если тебя так волнует воздух, оставался бы там.

Чача решил ничего не отвечать, а отец с ухмылкой вышел из-за стола и покачал головой. С тех пор они не сказали друг другу ни слова.

* * *

Костер был установлен на бетонной платформе с видом на безжизненные воды Ямуны. Он был отмечен номером двадцать один в длинной серии таких же платформ, многие из которых находились на разных стадиях процесса кремации: мужчины раскладывали деревянные бревна или тыкали в груды тлеющего пепла длинными палками. Внизу, на берегу реки, горело еще несколько костров, похожих на грубые копии тех, что наверху, некоторые из них были окружены толпами людей в мятой белой одежде. Время от времени ветерок поднимал дым в сторону бетонных костров, отчего люди наверху прикрывали рты и носы накрахмаленными платками. Не очень-то это помогает, подумал Ади. Резкий, кислый запах черной реки заглушал все, окутывал всех, кто был наверху и внизу.

Амма лежала на пирамиде из деревянных бревен, одетая в белое сари с золотой каймой и украшенная гирляндой из желтых цветов. Он не видел ее с той ночи в больнице – отец и Чача организовали похороны, и рано утром ее привезли в фургоне прямо из больницы. Ма вместе с несколькими дальними тетушками вымыла Амму и одела в новое сари. Теперь она выглядела лучше, чем дома, хотя у нее даже не было зубов. Впервые с тех пор, как она приехала к ним, ее лицо не искажала гримаса боли. Оно блестело, почти сияло, а губы, хотя и туго сжатые, казалось, застыли в нежной улыбке.

Он не мог смотреть на эту улыбку.

Пандит предложил Чаче и отцу подняться на платформу и закончить разведение костра, возложить на Амму несколько бревен полегче, пока она не будет полностью ими укрыта. Отцу как старшему сыну вручили горящий факел, чтобы зажечь костер. Он подошел к голове Аммы, остановился, повернулся и кивнул Чаче. Тот подошел и встал рядом, чуть поклонившись. Ади заметил, что их глаза были полны слез. Отец повернулся к Ади и кивнул, приглашая его подняться, но он сделал вид, что ничего не заметил. Только когда Ма чуть его подтолкнула, он наконец шагнул вперед и встал рядом с отцом и Чачей, приложив руку к факелу. Если кто и должен поджечь Амму, так это Ма, подумал он, но, наверное, это было бы слишком даже для самого прогрессивного пандита.

Все трое наклонились как один и коснулись факелом тех мест, на которые указывал пандит, повторяя свои санскритские мантры. Они медленно кружили вокруг костра, наклоняясь, прикасаясь, отступая, наблюдая, как дрова брызжут огнем, как их потрескивающие взрывы эхом отдаются в торжественной тишине, словно залпы петард Дивали. В конце концов, вернувшись в то же место, с которого начали, они наклонились и благословили голову Аммы огнем.

Они отступили от костра, встали в круг родственников и друзей и молча наблюдали, как оранжевое пламя перепрыгивало с бревна на бревно, горя так жарко, что Ади чувствовал покалывание кожи. Когда дым стал густым и летающие куски пепла начали сыпаться на их головы, пандит попросил всех удалиться в молитвенный зал и оставить Амму в покое. Предполагалось, что уйдет целая ночь, чтобы огонь потух и пепел остыл, после чего его нужно было погрузить в святые воды Ганги. После этого, на тринадцатый день, должно было состояться молитвенное собрание. Больше здесь делать было нечего.

Гости начали тихо расходиться, шепча соболезнования отцу, Ма и Чаче, а те стояли, сложив руки и натянуто улыбаясь. Когда последний из родственников ушел и пандиту заплатили, они вчетвером направились к стоянке: отец шел впереди, Ма и Чача – бок о бок позади него, а Ади старался не отставать. Когда они повернули к выходу, он остановился, чтобы в последний раз взглянуть на Амму.

Ему не хотелось идти домой. Ему хотелось стоять здесь и смотреть, как огонь становится выше и жарче. Теперь, зная, что сотворила Амма, он хотел убедиться, что от нее остались только горка серого пепла и облако зловонного дыма. Он знал, что никогда, никогда не поймет, как Ма согласилась принять Амму в свой дом, заботиться об этой женщине, когда о ней не заботились собственные сыновья, мыть и одевать ее даже после смерти. Как вообще можно такое простить? Нет, решил он, некоторые люди не заслуживают прощения; они заслуживают того, чтобы медленно гореть, отравляя воздух так же, как они отравляли чужие жизни.

И вместе с тем он не мог сдержать слез. Неужели он правда так полюбил Амму, что даже теперь не мог вырвать с корнем эту любовь? Неужели он так привык к ее присутствию в доме – привык разогревать ей обед, каждые полчаса сообщать ей время и тайком угощать расгулла, – что ее смерть стала невыносимой? Или он просто взрослел и понимал, что на самом деле означает смерть, что все однажды умрут, все, кого любят и ненавидят, все, за кого молятся и кого проклинают, и в конце концов мы остаемся одни?

Подошла Ма, положила руку ему на плечо, и Ади понял, в чем дело. Ему было так больно, потому что он понимал – со смертью Аммы все изменится. Сначала он винил ее в том, что она разрушила их жизнь и пробудила старых демонов. Теперь он знал: в каком-то смысле Амма была единственным человеком, который сохранял их семью, разделяя родителей, отнимая у них все время, которое они могли бы обратить против себя самих. Теперь, когда она ушла, их снова ждала прежняя пустота, и он боялся того, что могло ее заполнить.

16. Покой?

– Мохан? – Ма стучала в дверь комнаты Чачи (комнаты Аммы) и ждала.

Ади слышал, как потрескивает душ в ванной в коридоре, но ничего не сказал. Отец уже вымылся и надел шафрановую курту для пуджи, но вместо пуджи сидел перед телевизором и смотрел новости.

– Кандидатом на пост премьер-министра может стать бывший министр финансов Манмохан Сингх… известный своими честностью, простотой и неконфликтным характером…

– Ха, – сказал отец. – Сардаар-джи никогда не станет премьер-министром, пока у власти Ганди. Они думают, что управлять этой страной – их право по рождению.

– Мохан? – Ма снова постучала. – Ты чаю хочешь?

– Могла бы и нас спросить, – буркнул отец. – Мы тоже можем хотеть чаю.

Ади перевернул страницу книги. Пьяный капитан Хэддок кружил в открытом космосе.

Дверь ванной открылась, и вышел Чача, вытирая голову полотенцем.

– Извини, Бхабхи. Я принимал ванну.

Ма повернулась к нему и рассмеялась.

– Прости, до меня не дошло… чаю хочешь?

– Да, пожалуйста. Спасибо.

Пожалуйста, спасибо, извини – приятно слышать в этом доме такие слова, подумал Ади. Особенно когда они звучат в адрес Ма. Она заслуживала куда больше благодарных слов, чем могли сказать они с отцом.

– Садись, я принесу. – Ма провела Чачу в гостиную и пошла на кухню. Подняв глаза, Ади увидел, что Чача стоит на пороге комнаты и смотрит на отца, напряженного, но все так же сосредоточенного на телевизоре.

– Чача, – спросил Ади, – у тебя есть имейл?

– Да, герой. – Чача подошел и сел на диван рядом. От него пахло американским мылом – таким Ади представлял себе запах снега. – А у тебя?

– Да. Нас в школе научили, как его завести.

В школе их такому не учили – он сказал это для того, чтобы отец не заподозрил, что он пользуется домашним компьютером. Все, что им рассказывали на уроках информатики, – всякую бесполезную ерунду вроде списка команд DOS. Но как-то утром, когда учитель оставил их одних готовиться к экзаменам, Микки показал ему, как настроить учетную запись электронной почты.

– О, отлично. И какой у тебя адрес?

– Я не помню.

Микки в шутку создал ему адрес botanik-kranik@hotmail.com и сказал, чтобы Ади потом сделал себе другой, какой захочет. Но у Ади до сих пор не было такой возможности.

– Не проблема, – сказал Чача, достал кошелек, открыл его и выудил визитку. На ней было выведено «доктор Мохан Шарма», адрес – Чикаго, штат Иллинойс, – номер телефона, номер факса и адрес электронной почты. – Можешь отправить мне письмо, и я узнаю твой адрес.

Ади кивнул, но его отвлек раскрытый бумажник Чачи. Он увидел тонкую стопку длинных зеленых банкнот – долларов США!

Поняв, куда он смотрит, Чача спросил, хочет ли он увидеть долларовую «банкноту». Прежде чем Ади успел кивнуть, он уже держал в пальцах тонкую, четкую двадцатидолларовую купюру. В каждом углу в большом жирном круге была выведена цифра «20», а сверху надписи «Соединенные Штаты Америки» и «Мы верим в Бога». Еще там был очень подробный эскиз Белого дома. На миг Ади захотелось взять старую лупу и рассмотреть эскиз еще подробнее, но он передумал и вернул Чаче банкноту.

– Забери ее себе, герой. – Чача хлопнул Ади по спине. – Купишь мне кофе, когда приедешь в Америку.

Ади задумался, куда бы спрятать банкноту, чтобы она оставалась твердой и безупречной до того дня, когда он отправится в Америку. Из всех подарков Чачи за долгие-долгие годы этот был самым классным на все времена.

– Верни ее, Ади.

Отец, не отрываясь, смотрел в телевизор, и на миг Ади задумался, в самом ли деле услышал эти слова или ему показалось. Он был уверен, что это голос отца, но иногда он слышал его в голове, обычно, когда собирался заснуть. Теперь он задался вопросом, не сыграл ли с ним мозг очередную злую шутку.

– Все в порядке, Бхайя, – сказал Чача, и Ади понял, что ему не показалось. – Это всего лишь…

– Я сказал, верни! Ты что, не слышишь?

Нет, хотел сказать Ади. Нет! – хотел он закричать в лицо отцу. Но в глазах отца была не ярость, а что-то иное.

Ади вернул банкноту Чаче и подумал – теперь он вновь превратится в ребенка? Яростный лай, блеск клыков. Чача взял банкноту в руки, осторожно повернул, как будто она была опасна, как будто ее острые края могли пронзить кожу и кости. Чача собирался что-то сказать – хотя не следовало говорить отцу что бы то ни было, когда он был в таком состоянии, – но Ади никак не мог этого остановить.

– Чай готов. – Ма вошла в кухню и внесла поднос с тремя хрупкими чашками в красивых цветах, предназначенными для гостей. – Ади, убери со стола. Опять твои книги повсюду. И так каждые каникулы, – глядя на Чачу, она закатила глаза. – А когда начнется школа, он будет бегать по всему дому и искать их. Давай, бета, освобождай место.

Ади поднялся и собрал книги, а Ма поставила поднос на стол.

– Вдруг стало так холодно, да? – сказала она, помешивая сахар в чашках. – Похоже, ты привез с собой воздух Чикаго, Мохан.

Никто не засмеялся. Это было безнадежно.

– Если у тебя какие-то претензии ко мне, Бхайя, – Чача посмотрел отцу прямо в глаза, – выскажи мне их в лицо. Хватит этих непонятных комментариев.

Блин-черт-дерьмо-жопа. Ади покачал головой. Вот и все. Чача совершил неисправимую ошибку. Единственный способ справиться с приступами ярости отца – что особенно хорошо удавалось Ма – заключался в том, чтобы потакать ему и позволить нести любую чушь: разглагольствовать о Партии Конгресса и мусульманах, отпускать ехидные замечания по поводу стряпни Ма, прически Ади и вообще происходящего в мире. Ади никогда в жизни не видел, чтобы ему вот так бросали вызов. Это было все равно что подойти и ткнуть в живот хулигана.

– Ой, да ладно вам уже, – сказала Ма. – У всех у нас был долгий день. Я приготовлю ужин пораньше, и мы немного отдохнем.

– Нет, Бхабхи, – с уважением, но строго ответил Чача. – Я хочу это слышать.

– Ты ничего не хочешь слышать. – Отец язвительно ухмыльнулся. – Ты хочешь слышать только, какой ты успешный врач, большой человек, американец, который приезжает сюда раз в пять лет и раздает беднякам доллары.

– Что ты, Бхайя! Это всего только маленький подарок. Разве я не могу дать…

– Ты хочешь слышать, – уже громче продолжал отец, – что ты богаче, образованнее, культурнее нас, отсталых людей. Что ты можешь явиться сюда и указывать нам, как жить, а мы должны взяться за руки и поблагодарить тебя за это. И ты хочешь слышать, – он наконец посмотрел на Чачу, – что из тебя вышел бы лучший отец для моего сына, лучший муж для моей жены. И знаешь почему? Я тебе скажу почему, психиатр-сахиб. Это потому, что ты до сих пор не смирился со своим поражением.

Поражением? Ади посмотрел на Чачу, на Ма. Они оба качали головами.

– Послушай, – прошептала Ма. – Не сейчас. Ади…

– Нет-нет, а что такого? Пусть твой сын это услышит, он уже взрослый. Да, герой? – Он послал Ади улыбку, имеющую силу вновь превратить его в испуганного маленького ребенка. – Ты знаешь, что твой Чача хотел жениться на твоей маме?

– Это неправда, – сказал Чача, но договорить ему не дали.

– Да, мы все вместе учились в одном колледже, – продолжал отец. – Эти двое были друзьями не разлей вода, всегда вместе, вечно бла-бла в библиотеке, пока я был занят учебой. Но когда пришло время делать предложение, угадайте-ка, кто его сделал? – Он откинулся на диване, сияя от гордости.

Ади поднял глаза на Ма. Она смотрела на отца так, что это его пугало – не потому что взгляд был злым или даже грустным, а потому что он был таким, словно с нее достаточно, словно она наконец задалась вопросом, почему сидит тут и изо дня в день слушает эту чушь. Почему просто не ушла раз и навсегда.

– Это правда. – Чача повернулся к Ади. – Твоя мама выбрала твоего отца, и я был рад за них обоих. Мы с ней были просто друзьями, жениться не собирались. Я всегда хотел поехать за границу и учиться, а она хотела…

– Бусс. Хватит, – прошипела Ма достаточно громко, чтобы ее можно было услышать. Мужчины умолкли.

Какое-то время она сидела тихо, глядя на нетронутые чашки, стоявшие на столе, и Ади слышал тиканье старинных часов в коридоре.

– Вы оба думаете, что знаете, чего я хотела – как и мой отец, – сказала она, закрыв глаза. – Но кто вообще меня спрашивал? Отец собирался выдать меня за какого-то деревенщину из Пенджаба. Все, о чем он у меня спросил, – нет ли у меня на примете кого-нибудь другого. Из всех молодых людей я общалась лишь с вами двумя, а ты, – она посмотрела на Чачу, – мечтал об Америке. Так что я выбрала тебя, – она повернулась к отцу. – Раз уж все равно придется выходить замуж, подумала я, то лучше выйти за кого-то, кого я знаю. Как там говорится, знакомый дьявол лучше незнакомого ангела? – Она покачала головой и фыркнула. – И, видимо, я должна быть благодарна, что у меня был хоть какой-то выбор. У кого-то и такого не было.

Ади взглянул на отца и впервые увидел, что тот по-настоящему убит горем.

– Но, Бхабхи… – Чача замялся. – Если ты не хотела замуж…

Ма усмехнулась, ее глаза сузились, как будто она была искренне удивлена.

– Мой отец во многих отношениях был святым. Он всегда поощрял мое желание учиться, поступить в колледж, но знал, что долго не продержится. Все эти сигареты, что он без конца курил, делали свое дело, и он знал, что однажды придется отдавать долг. Он не думал, что я смогу выжить без него, беспомощная женщина, предоставленная самой себе.

– Я помню дядю-джи. – Чача улыбнулся. – Он был очень прогрессивным человеком.

– Даже у очень прогрессивных людей есть границы, когда речь об их дочерях.

– Но, – продолжал настаивать Чача, – если бы ты ему объяснила, он наверняка бы понял. Я не очень хорошо его знал, но помню его как самого доброго человека из тех, что мне встречались.

Ади понял, что пытается сделать Чача – поправить настроение Ма разговорами о Нане, – и впечатлился тем, что не один знает этот фокус. Но он все равно не сработал. Ма улыбалась, но это была нехорошая улыбка.

– Мир устроен по-разному для тебя и для меня, Мохан, – сказала она тихо и устало. – Тебе все по плечу. Ты знаешь, чего хочешь, и ты это получаешь. Теперь ты в Америке, стране свободы. Твой мир огромен и полон выбора. А здесь он другой. Для меня он всегда был меньше, чем для тебя, и с годами становился все у́же и у́же. Из аудитории в спальню, из спальни в кухню, из кухни в туалет, чистить унитаз – вот как меняется мир женщины. И кому какое дело, чего мне хотелось? Если мне хотелось поехать за границу, стать врачом, купить себе дом и летать по всему миру так же легко, как ездить на автобусе, что с того? Я хотела, чтобы у меня была мать – я это получила? Хотеть – для меня недосягаемая роскошь, и я давно научилась обходиться без нее.

Повисла долгая тишина, и Ади уже не мог вернуться к книге. Отец вновь уставился в телевизор, где по-прежнему показывали новости. Речь шла о высылке Пакистаном индийского дипломата за шпионаж, но отец никак на это не отреагировал. Чача отложил двадцатидолларовую купюру и теперь возился со своим кольцом, медленно вращая его вокруг пальца. Ма продолжала смотреть на чай, и Ади задумался, не из-за этого ли она больше всего расстроилась. Она приготовила этот чай и принесла им, а он теперь остыл и покрылся морщинистой коричневой коркой, затянувшей поверхность чашки, как тина стоячую водную гладь.

– Ты никогда мне этого не говорила, – сказал отец, понизив голос до шепота. Ма промокнула угол глаза концом сари и глубоко вздохнула.

– Я никогда тебе этого не говорила, потому что это не имело значения. Выйдя замуж, я посвятила всю жизнь тебе. Все, чего я хотела для себя, – чтобы у меня была дочь, чтобы у нее был выбор, которого не было у меня. Но ты не позволил мне даже этого.

Она говорит о том, что он видел в последнем файле, понял Ади. Он посмотрел на отца, но в его глазах не было ни малейшего следа раскаяния.

– Виновата Амма, ты это знаешь. Ты знаешь, какой она была. Думаешь, я не сожалею о том, что произошло? Я так ее и не простил.

– И что это дало? Ты ничего не сделал, чтобы мне помочь, а когда она состарилась и была прикована к постели, ты повел себя как храбрый лев, рычащий в своем логове. Так и кому осталось о ней заботиться?

– Послушай, но я ведь предлагал отправить ее в дом престарелых! Это ты настояла, что нужно привезти ее сюда.

– Нет, – Ма покачала головой, – семью бросать нельзя. Никогда.

– Почему же ты тогда винишь меня? Если ты не смогла так с ней поступить, даже после того, что она сделала…

– Меня не волнует, что она сделала, Махеш! – Когда она вслух произнесла имя отца, Ади едва не потерял сознание. Она никогда не называла его по имени, никогда[50]. – Я вышла замуж за тебя, а не за нее. Я с тобой обошла семь раз вокруг святого огня. Я ждала, что ты будешь на моей стороне.

Какое-то время отец молчал, но Ади почувствовал, как его стыд перерастает в гнев.

– Какое значение для тебя имеет огонь? – он усмехнулся. – Ты ведь даже не нашей веры!

Ади затаил дыхание, тайком заглядывая между страницами книги, пока слова отца разносились по комнате.

– Да, а ты – аватар Бога Рамы, – ответила Ма и рассмеялась. Рассмеялась! – Видимо, этому тебя учит Рамаяна: не верить собственной жене, обращаться с собственными детьми хуже, чем с сиротами.

Ади не смел поднять глаза на отца, не сомневаясь, что он в любой момент начнет кричать и швыряться вещами.

– Позволь мне спросить тебя только об одном, Бхабхи, – голос Чачи был всплеском дождя в жаркий полдень. – Как ты думаешь, что могло бы принести тебе покой?

– Покой? – Она вновь рассмеялась. – Я всюду искала покой. Я ходила в храмы, гурдвары, мечети, церкви. Последние несколько месяцев я каждый день ходила в ашрамы гуру и баб, слушала их проповеди и распевала их песни. И все равно я каждую ночь вижу их во сне – мою погибшую мать, мою пропавшую сестру, мою убитую дочь. Скажи мне, Мохан, ты ведь эксперт – что даст мне покой?

Ади впервые слышал, чтобы Ма так разговаривала с Чачей – словно вызывала его на бой. Но Чачу, казалось, это ничуть не смутило. Он поправил очки и кивнул, словно был просто врачом, записывающим жалобы пациента.

– А ты, Бхайя? – Чача повернулся к отцу. – Что могло бы принести покой тебе?

– Мне? – спросил отец, как будто его обвиняли в преступлении. – Я абсолютно спокоен.

Ма усмехнулась и закатила глаза, а Ади почувствовал внезапное, неудержимое желание захихикать. Он сильно прикусил язык и поморщился, ожидая вкуса крови.

– Все, чего я хотел, – сказал отец, повышая голос, чтобы скрыть смущение от того, что над ним смеются, – все, чего я хотел, – правды. Но все, что я вижу с первых дней, – ложь. Ложь о том, кто она, откуда родом, кто ее родители. И как тут винить Амму? Она думала, что женит сына на брахманке, на девушке из хорошей семьи, и вдруг в день свадьбы узнает, что она не то что не брахманка, она, может, и не нашей веры вовсе! Она из сикхов? Она из мусульман? Она и сама не знает.

– Ты узнал, потому что я тебе сказала, – ответила Ма, – а я тебе сказала, как только сама выяснила. Откуда мне было знать, если моя мать умерла до того, как я…

– Несмотря на все это, – продолжал отец, намеренно игнорируя Ма и обращаясь только к Чаче, – несмотря на все это, я все равно принял ее, ты это знаешь. Из-за нее я ссорился с Аммой, но, возможно, старуха все-таки была права.

– Ты только посмотри на него. – Ма улыбнулась Чаче. – Даже сейчас он принимает сторону матери. Он живет в доме, который отец дал мне в приданое, и говорит, что принял меня. Ого! Какая великая честь!

– Я хотел жениться на ней, – взревел отец. – Ради нее я перестал разговаривать с собственной матерью. Все, о чем я просил, – чтобы собственная семья уважала меня и говорила мне правду, но что они делают? Они продолжают мне врать! Они бегают от меня, как крысы, скрывают свои секреты, разговаривают черт знает с кем, думая, что я слишком глуп, чтобы это заметить.

Ади почувствовал, как коченеют пальцы. Неужели отец знает о стервятнике?

– Правда? – крикнула Ма. – А что такое правда? Ну, расскажи сам правду, если ты ее знаешь. Я столько лет пыталась ее выяснить, но в том-то и дело. Мои мать и отец тоже лгали мне. Теперь они мертвы, и спросить больше не у кого. И твой ответ на все – забыть об этом, никогда не говорить, не вспоминать, похоронить прошлое, как ты похоронил мою дочь. Нет, я больше не собираюсь это терпеть, я…

– Я знаю, – сказал Ади, и в комнате воцарилась тишина.

Он закусил губу и старался дышать, это тянулось, казалось, целые годы. Он, как и Ма, тоже не мог больше терпеть. Он не мог сидеть, смотреть телевизор и ничего не делать, потому что Ма становилась все ближе к тому, чтобы уйти навсегда. Он не мог закончить так, как отец.

– Я все знаю, Ма, – повторил он. – Я знаю, что случилось с Наной и Нани. И твоей сестрой, Мааси[51]… Каммо.

Ма провела ладонью по губам, отец нахмурился, глядя на сына так, будто он нес какую-то тарабарщину.

– Как? – вот все, что смогла сказать Ма.

Как? Об этом-то он и не подумал. Если он расскажет родителям, что путешествует во времени с говорящим стервятником, это, может быть, и прекратит их ссоры, но, подумал Ади, скорее всего, приведет его в знаменитую психбольницу в Агре.

– Он подслушивал наши разговоры, как еще? – сказал отец.

– Но я никогда не говорила о Каммо, никогда! – Ма, не отрываясь, смотрела на Ади, ее глаза расширились от беспокойства и в то же время сияли от какого-то благоговения.

– Дети слушают и наблюдают за происходящим куда внимательнее, чем взрослые, – сказал Чача. – Может быть, он помнит что-то, что вы забыли? Что-то, что ты или кто-то другой, может быть, твой отец, сказали давным-давно? – Он повернулся к Ади и кивнул, побуждая его продолжать.

– Я просто… Я знаю, что Мааси Каммо была в Пенджабе. В Индии.

– Нет, Ади. Твой Нана говорил мне, что она пропала в Пакистане еще до раздела, а они перебрались туда. Как бы то ни было, я уже обыскала весь Пенджаб. Я была в Джаландхаре и Амритсаре давным-давно, когда ты был совсем маленьким. Побывала во всех ашрамах, где живут женщины, пропавшие без вести. Никаких записей о ней не сохранилось. Летом я нашла дальних родственников твоей Нани, но они тоже ничего не знали.

– Ты была и в Пакистане, да? Там ее тоже не было…

– Это правда, – сказала она, опустив глаза и понизив голос, – я поехала туда, потому что родственники Нани сказали мне, где найти ее дальних родственников в Лахоре. Я связалась с ними, но они повели себя очень грубо.

Родственники Тоши – те люди из самых первых файлов, понял Ади. Женщина, которая облила своих детей керосином. Старуха, которая гонялась за Нани с тростью. Пьяный сардаар-джи с мечом. Может быть, в ту ночь кто-то из них остался жив, может быть, были живы их дети. Вдруг он говорил по телефону с кем-то из них? Одной мысли об этом было достаточно, чтобы от ужаса волоски на шее задрожали.

– Они ничего не знают, Ма! Они хотели сжечь Нани и Мааси Каммо. И тебя тоже! Говорю же, Мааси была с Наной и Нани, когда вы все пришли в Индию. Ее похитили сикхи и индусы, у них была армия, они убили всех мусульман и заставляли девочек танцевать голыми…

– Это уж слишком! – Отец повернулся к Чаче. – Все эти годы она врала мне и гонялась за призраками, а теперь гадит в мозг и сыну. У меня нет времени слушать эту чушь. – Он поднялся и швырнул пульт на диван. – Я иду спать.

– А как же ужин? – спросила Ма. – Я хотела…

– Я не голоден, – последовал ответ, а за ним раздался стук двери.

Чача вздохнул и покачал головой, и Ма тоже. Когда отец ушел, в комнате будто сразу стало светлее, и Ади понял, что разговор окончен. А что еще он мог добавить? Не похоже, чтобы он знал, где именно находится Мааси Каммо и жива ли она вообще.

– Не волнуйся, Бхабхи, – Чача улыбнулся Ма. – Иногда выговориться бывает полезно, это может помочь улучшить отношения.

Ади взглянул на него и задался вопросом, верит ли в это сам Чача. Ма в любом случае никак не отреагировала. Лицо у нее было измученное и серое, лоб прорезали глубокие морщины, и она так смотрела на Ади, что он поежился.

– Он уже взрослый, ты знаешь об этом? – сказал Чача, как будто читая его мысли. – Он понимает больше, чем ты думаешь, ты можешь рассказать ему кое-что.

Да! Да! Я уже взрослый! – хотел закричать Ади, но сдержался. Это все равно ничему бы не помогло.

– Все эти годы, – сказала Ма, повернувшись к Чаче, – я пыталась защитить его от своего прошлого, от своей боли. Почему он должен страдать за наши грехи?

– Это и его прошлое, Бхабхи. Рано или поздно ему придется все узнать.

Ма долго смотрела на Ади и кивала – казалось, целую вечность. В конце концов она натянуто улыбнулась.

– Ты, наверное, хочешь есть, бета? Сделать тебе бутерброд?

Вот и все. Она не собиралась относиться к нему как к взрослому. Он не нуждался в ее защите, неужели она не видела? Он был достаточно взрослым, чтобы знать больше, чем она. Он был достаточно взрослым, чтобы защитить ее.

– Нет, – сказал он, хотя и умирал от голода.

* * *

– Герой, ты не спишь?

Открыв глаза, Ади увидел Чачу в длинном пальто, а рядом с ним – чемодан на колесах.

– Послушай. – Чача сел на диван. Больше всего на свете Ади хотелось отвернуться и вновь заснуть. Почему все от него уезжают?

– Я понимаю, ты волнуешься за маму и папу. Но я давно с ними знаком и могу тебе сказать, что они все равно любят друг друга. Просто у них трудный период… ты же и сам все видишь, да?

Ади видел больше, чем мог видеть Чача, но решил держать рот на замке. В голосе Чачи было столько нежности, что он не мог ей противостоять.

– Трудности начались, когда сюда перевезли Амму. А сейчас… смерть влияет на всех по-разному, порой даже если умирает дальний родственник. А тут умер очень близкий. – Чача кивнул, его брови высоко взмыли над тонкими очками. – Им понадобится время, чтобы все это пережить, и в это время им будет тяжело.

Ади пришлось закусить губу, чтобы не сказать что-нибудь лишнее. Это он целыми днями заботился об Амме, это он слушал ее бесконечный бред и тайком приносил расгулла, когда ей было грустно. Он был уверен, что в этом доме только ему одному не хватает присутствия Аммы.

– Я просто хочу сказать тебе вот что. – Чача огляделся, как будто подбирал слова, плававшие в холодном, неподвижном утреннем воздухе. – Они очень о тебе беспокоятся, и им жаль, что все это задевает тебя. Но помни, что все пройдет. Все изменится, и, может быть, даже раньше, чем ты думаешь. Сейчас может показаться, что мир рушится, но, поверь мне, все будет хорошо. В конце концов все будет хорошо. И, – он улыбнулся, – если когда-нибудь станет слишком трудно или тебе захочется с кем-нибудь поговорить, у тебя ведь есть моя визитка, да? Ты можешь просить меня о чем угодно, задавать любые вопросы.

Ади кивнул и улыбнулся. Он ценил то, что делал для него Чача – это было больше, чем делали для него собственные родители, – и ему не хватило духа признать, что та надежда, о которой говорит Чача, те перемены, которые он обещает, – вот что пугает его сильнее всего. В определенном смысле он всегда верил, что Ма и отец все уладят и найдут способ сосуществовать. Он вырос, слушая, как они ссорятся, и, как бы сильно это ни пугало, они пережили все эти годы. Но что казалось ему еще страшнее, так это ощущение, что они оба слишком устали, чтобы продолжать бороться. Перестав шептать, раскрыв секреты, они уже не могли вернуться обратно в ловушку молчания. В каком-то смысле они освободились, и в каком-то смысле виноват был Чача. Когда он спросил их, что даст им покой, Ади сразу понял, что открывается новая дверь. Обрести покой друг рядом с другом они не могли. Если они искали покоя, кто-то должен был уйти.

* * *

После того как Чача уехал, Ма и отец весь день провели в спальне – не ссорились, не кричали, не обвиняли друг друга во лжи, просто общались, как взрослые люди. Их спокойные голоса были слышны из-за двери, но Ади решил, что не хочет их слушать. Они волновали его гораздо сильнее, чем ругань и вопли.

Он включил телевизор и остаток дня смотрел прошлогодние матчи Кубка дружбы между Индией и Пакистаном, которые по какой-то причине проходили в Канаде. Было холодно и дождливо, и игроки в тяжелых свитерах изо всех сил пытались забить битами мяч. Кульминацией стал инцидент с Инзи. Крупного пакистанца оскорбил индийский фанат, по громкой связи назвав его Алу. Это было обычное прозвище Инзи, но на этот раз оно отчего-то вызвало у него приступ ярости. Инзи замахнулся битой на трибуны и едва не снес парню голову. Теперь Ади понял почему. Тот, кто называет человека картошкой, вряд ли выражает ему симпатию. Может быть, подумал он, Микки чувствует то же самое. Да, звучало прозвище довольно прилично – уж точно лучше, чем «ботаник», а бывают ведь и еще хуже! – но вместе с тем это было плохо замаскированное оскорбление, постоянное напоминание о его фамилии и о низком происхождении, которое она выдает. Микки делал вид, что ему наплевать, но что, если глубоко внутри он так же кипел от ярости, как Инзи, и ему тоже хотелось иметь при себе биту?

Дверь спальни открылась, Ади затаил дыхание. Отец вошел в гостиную и занял свое место, но выражение его лица не было, как обычно, угрюмым – больше того, он улыбался.

– Фантастические матчи, – сказал он Ади и даже не потянулся за пультом, чтобы переключить канал. – Они хорошо сделали, что послали этого Тендулкара за границу, на хорошие поля для боулинга. На наших ровных полях он ведет себя как лев, а тут вон стоит, поджав хвост.

Отец засмеялся, и в его смехе не слышались нотки сарказма. Он лился легко и тепло, как зимний солнечный свет, и Ади захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что он не спит.

– Кто хочет есть? – Ма вошла в гостиную. Ее сари было заткнуто за пояс.

– Мы были бы не прочь отведать самосы, верно, Ади? – спросил отец. – Тем более если ее приготовит твоя мама.

– Спроси отца, Ади, – парировала Ма, не медля ни секунды, – разве мы только что не решили, что пора перестать мечтать?

Ади закусил губу и уставился в телевизор, ожидая, что дом взорвется в любой момент. Но отец лишь снова рассмеялся.

– Скажи своей маме, что я лишь шучу. Я сейчас сам пойду и куплю самосу, а еще сладкий чатни, который она так любит.

Ма покачала головой, но ее лицо тоже не было, как всегда, хмурым – на нем проступило что-то похожее на улыбку. Когда она ушла в кухню, Ади почувствовал, как тело расслабилось, будто отпускало тяжесть, которую тащило за собой годами. Может быть, Чача был прав, подумал он, и теперь, когда ушла Амма и наступил новый год, все действительно изменится к лучшему. И даже если изменится только то, что к Ма вновь вернется улыбка, а к отцу – добрый смех, этого, сказал он себе, будет достаточно.

17. Настоящее – лишь выдумка

– Эй, Оми!

Ади бросил сумку под стол и поднял руку, чтобы сосед по парте дал пять. Сосед по парте посмотрел на его ладонь, перевел взгляд на него и, на мгновение нахмурившись, усмехнулся и покачал головой. Ади понял, что дать ему пять было уж слишком, но обрадовался уже тому, что новое прозвище было принято. Он оказался прав – не стоило называть друга Микки. Эта кличка отсылала не к мультяшной мыши. Это был знак его касты, постоянное напоминание о его неприкасаемости, о том, что он не должен забывать свое место. Жаль, что Ади догадался об этом только теперь.

– Привет, – сказала Нур, подходя к столу напротив них. Они оба ошеломленно смотрели на нее, пока она доставала блокноты и раскладывала по ящику, делая вид, что в ней нет ничего особенного.

– Твои волосы! – наконец воскликнул Ади.

– Ну да, – она коснулась затылка. – Как вам?

– Они… как у мальчишки!

– Неправда!

– Нет, я имею в виду, это…

Она повернулась и села, но Ади не мог перестать на нее смотреть. Ее волосы были почти такими же короткими, как у него. Исчезли блестящие кудри, которые так дико развевались каждый раз, когда она поворачивала голову. Теперь он мог ясно видеть форму ее шеи, уши со свисающими диско-шариками и верхнюю часть веснушчатой спины под свободным воротником. Казалось, она сняла с себя какой-то предмет одежды, и это странным образом волновало и смущало, как будто его самого заставили что-то выставить напоказ.

Утреннее собрание проводилось по системе громкой связи – январь был слишком холодным даже с точки зрения самых жестоких учителей. По этой причине он изо всех сил старался отвести взгляд от Нур. Было что-то пугающее в том, как он себя чувствовал: голова кружилась, спину покалывало крошечными уколами, желудок крутило, как будто он был голоден, но этот голод был не похож ни на какой другой – болело где-то глубоко в животе.

После того, как все пробормотали национальный гимн, переврав большую часть слов, они заняли места, и начался первый урок – ужасное Время Призраков. Мадам Мишра, как обычно, принялась царапать на доске глаголы бхут каал, и каждый штрих мела скрипел в холодном утреннем воздухе, так что хотелось крепче стиснуть челюсти.

– Эй, – прошептал Ади, и Оми удивленно поднял глаза. На всех уроках он вел себя невозмутимо – нагло читал журнал, едва учитель садился, а порой даже надевал наушники, – но в мадам Мишра его что-то пугало и настораживало, и Ади никогда не мог понять, почему именно она так на него действует. – Мне нужен имейл.

– У тебя он уже есть. – Голос Оми начал ломаться, и порой это не получалось контролировать. Вот и теперь он пытался шептать, но вместо крика вышел хрип, так что Нур повернулась и зашикала на них.

– Я знаю. Но ты придумал дурацкий, а мне нужен нормальный.

– Да просто заведи новый на уроке информатики, это за пять минут делается. Я же тебе показал…

Кусок мела пролетел в воздухе и ударил Оми по лбу. Короткий, резкий стук, похожий на удар резца по мрамору, прогремел по классу, как раскат грома. Оми сидел ошарашенный, и вид у него был такой, будто он забыл, кто он и где находится.

– Омпракаш Валмики, – отчеканила мадам Мишра, глядя на него сверху вниз поверх очков в золотой оправе. – Несомненно, ты бы хотел, чтобы я выгнала тебя из класса, чтобы ты мог шататься по коридорам, но я не собираюсь давать тебе такую возможность. Пойди и сядь вон там, – она указала обломком мела на стол Нур.

Оми взглянул на Ади, который понял, что его рот широко раскрыт, и тут же закрыл его. Нур уже отодвигала сумку, чтобы освободить место.

– И не смотри на Ади, – прогремела мадам Мишра. – Ты на него плохо влияешь. Из-за тебя его оценки стали хуже. Держись от него подальше на моих уроках. А для твоего блага, – она перевела взгляд на Ади, – вам лучше и на других уроках вместе не садиться.

Ади смотрел под ноги, на белую пулю, которую она выпустила в Оми. Он наклонился, поднял ее и сжал в пальцах. Все, чего ему хотелось, – изо всех сил швырнуть обломок мела обратно в ее самодовольную физиономию.

– Хорошо, – сказала она, когда Оми встал, собрал блокноты и сел рядом с Нур. Взяла новый кусок мела и вновь принялась царапать слова на доске. Ади уткнулся в тетрадь. Он больше не поднимал глаз.

* * *

– Фасана-е-шаб-е-гам-унко-ик-кахани-ти-Куч-этбар-кийя-куч-этбар-кийя. – Нур отступила и замерла, словно статуя ангела, поющего серенаду богам, а Ади шагнул вперед:

– Рассказ о моих темных ночах историей был для них. Во что-то они поверили, во что-то никак не могли.

– Браво! – Нур зааплодировала, когда он сменил театральную позу на нормальную, и ему стало страшно от того, что она может его обнять. Но она его не обняла.

Всю неделю они репетировали одно стихотворение, длинную газель Даага Дельви, которую Нур и Ади по очереди декламировали на урду и английском, кружась по комнате, а Оми неподвижно сидел в центре и рисовал в блокноте. Это занимало так много времени, потому что Ади изо всех сил старался правильно подобрать время и ритм. Нур настояла на том, чтобы они читали стихотворение вместе, по одному отрывку за раз, поэтому ему приходилось подстраиваться под ее музыкальные реплики, в сравнении с которыми собственные слова звучали как жужжание скучающего учителя.

Он говорил Нур, что это несправедливо – невозможно отразить поэтическое изящество урду на таком языке, как английский, – но она и слушать не хотела. Все дело в чувствах, отвечала Нур, а не в языке. Английский может быть таким же музыкальным, как и урду; нужно лишь небольшое усилие, чтобы согнуть его и придать форму. Она часами заставляла его тренироваться, советуя изучить движения ее губ, представить изгиб ее языка и попытаться добавить такое же ударение к его словам. Подобные предложения совсем не способствовали концентрации внимания, поэтому он был рад, когда наконец все понял правильно.

– Что, уже Время Призраков? – спросила Нур, глядя на часы с ремешком в цветочек.

– Нет, – ответил Ади. Оставалось еще одиннадцать минут.

– Да, пошли. – Оми закрыл блокнот и поднялся со стула.

– Отличная работа, парни, – сказала Нур, запуская руки в волосы, мокрые от пота, несмотря на холод. – Какая игра, Оми. – Она насмешливо поклонилась ему, делая вид, будто впечатлена. – Ты вылитый поэт. Тебе бы еще бороду!

– Ты тоже вылитая танцовщица, – парировал Оми, – тебе бы еще волосы.

Нур кинулась на него и с силой хлопнула по руке. Оми попытался нанести ответный удар, но она была слишком быстрой. Прежде чем он успел пошевелить рукой, она закружилась вокруг стола, истерически хохоча. Оми покачал головой и медленно отошел от стола, вытягивая руки так, словно у него затекла спина. Как только Нур ослабила бдительность и пошла за книгами, он бросился на нее. Она попыталась отпрыгнуть и споткнулась о большую картонную коробку. Та взорвалась, и Нур рухнула на кучу радужных конфетти, а Оми застыл над ней.

– Бусс, Оми, – сказал Ади. – Хватит.

Не обращая на Ади никакого внимания, он склонился над Нур, имитируя злодейский смех, а она в ответ комично изобразила испуг. Он щелкнул ее по серьге, а она посмотрела ему в глаза.

– Ну все, теперь ты труп!

Ади подбежал и врезался в Оми, удивив даже самого себя силой удара. Оми споткнулся на полпути и посмотрел на Ади, смущенный и вместе с тем ошеломленный.

– Что с тобой, Ади? – крикнула Нур, вставая на ноги и вытряхивая конфетти из складок юбки. – С ума сошел? Мы просто дурачились.

– Да? Я тоже.

– Ты очень сильно его ударил, – сказала она, обеспокоенно глядя на Оми. – Ты мог сделать ему больно. Ты никогда себя так не вел. Что с тобой происходит?

– А с вами что происходит? – Он повернулся к Оми, подчеркивая, что имеет в виду их обоих. – Вы первоклашки, что ли, чтобы носиться друг за другом и драться?

– Все нормально, оставь его в покое, – сказал Оми Нур и вновь подхватил любимый блокнот. – Пошли, а то опоздаем на санскрит.

– О да, твой новый любимый урок. – Ади усмехнулся.

– Чего? – Оми повернулся, и Ади увидел в его глазах вспышку ярости, но она не напугала, а лишь придала сил.

– И правда, чего? Ты всегда терпеть не мог санскрит, думаешь, я не помню? До каникул ты все уроки пропускал. У тебя есть записка, ты и сейчас можешь пропускать что угодно – так с чего тебе так захотелось на санскрит? Потому что у тебя теперь новая соседка по парте?

Оми посмотрел на Нур, по-прежнему стряхивавшую кусочки бумаги, прилипшие к рубашке. У них не было ответа, и Ади это понимал. Внезапно его замутило от их вида, и он уже больше не мог смотреть им в глаза.

– С меня хватит, – отрезал он. – Раз вам вдвоем так весело, вы и без меня справитесь. Всего хорошего.

Выбежав из театрального зала, он рванул к лестнице. В пылу ярости Ади даже не осознал, что ноги стали настолько длинными, что он может делать то, о чем давно мечтал – перепрыгивать по две ступеньки за раз.

* * *

Отдышавшись, он откинулся на спинку стула и огляделся. Библиотека была пуста, а библиотекарь, как обычно, дремала за столом, поэтому он положил ноги на стул и выглянул в окно.

Зимнее солнце висело низко в небе, окутывая высокие эвкалипты с белой корой мягким золотистым сиянием. Густые зеленые листья, затенявшие дорогу перед школой, теперь побледнели и дрожали на холодном ветру, ожидая, когда весна вернет им цвет. Стервятник сидел на высокой ветке в конце улицы.

– Где вы были? – пробормотал Ади.

– Ах, мистер Шарма. Я хотел задать вам тот же вопрос!

– Я был занят. Амма умерла.

– Да-да, примите мои глубочайшие соболезнования. Она была милой леди.

– Вообще нет, – Ади усмехнулся. – И вы это знаете.

– Да, но нельзя говорить плохо о мертвых. И потом, в каждом из нас есть что-то хорошее, даже в вашей Амме. Поэтому вы ведь и скучаете по ней, верно?

– Я по ней не скучаю. Она умерла, все это в прошлом.

– Один мудрец однажды сказал: прошлое никогда не умирает, оно даже не прошлое.

– Даже не… что вообще это значит?

– Это значит, мистер Шарма, что настоящее – выдумка. То, что мы называем настоящим, к тому моменту, когда мы его улавливаем, уже прошло. Прошлое – вот то место, где мы проживаем свою жизнь, и нет никакой разницы между тем, что произошло вчера, в прошлом году и целую жизнь назад. Все перемешано, переплетено, как корни огромных деревьев. А будущее застряло посередине, извиваясь, как пойманный червь. Вы никогда не задумывались, почему ваше слово «завтра» – то же, что и «вчера»?

Это правда, понял Ади; он никогда по-настоящему об этом не задумывался. Словом «каал» обозначалось и то, что прошло, и то, что впереди. Удивительно, что люди не терялись в этом лабиринте времени. Или терялись?

– Вот почему наша работа так важна, понимаете? Исторические архивы нужны, чтобы придать смысл нашей жизни, распутать нити времени и расположить их в правильном порядке, чтобы мы могли освободиться от узлов прошлого, связывающих наше будущее.

– Хм-м-м… ну ладно.

– Хр-хрр, не волнуйтесь, вы это поймете. У нас остался лишь один файл. Есть ли страх, который вы готовы поведать мне в ответ?

– Я подумал…

– Это радует, – сказал стервятник, покачивая маленькой головой, но Ади не стал обращать внимания на его попытку съязвить.

– Я боюсь, что мои родители… они могут развестись.

– Потому что они ссорятся?

– Нет, в том-то и дело, что они как будто стали счастливее… вот это меня и пугает.

– Ох, мистер Шарма, – стервятник вздохнул, – это оттого, что вы не доверяете счастью.

– Нет, дело не в этом. Говорю вам, я что-то чувствую.

– Ах вот как? Значит, мы теперь в области сверхъестественного? У вас вдруг открылось шестое чувство? В следующий раз вы скажете, что у вас три глаза, как у вашего Шивы.

– Тогда, может, сами что-нибудь предложите? У вас есть идеи?

– Идеи? Я, конечно, не трачу время на такие глупости. Я простой чиновник, присланный сюда для выполнения своих обязанностей согласно правилам и…

– Вот черт! – Ади едва не сказал «бехенчод», но вовремя сдержался. – Хорошо, – он глубоко вздохнул. – Если я сделаю что-нибудь, что поможет сблизить Ма и отца, вы это засчитаете?

– Это зависит от многого.

– От чего же?

– От того, что именно вы сделаете, мистер Шарма.

– Может, как тогда с Чачей? Отвезти Ма и отца на рынок Ладжпат Нагар? Они никуда больше вместе не ходят – может быть, им просто нужно хорошо провести время?

– Хм, – стервятник кивнул.

– Что? Какие-то проблемы?

– Проблемы? Никаких проблем. Да, конечно же попробуйте.

– Думаете, я не справлюсь? Хотите поспорить?

– Спорить? Я уважаемый высокопоставленный чиновник, а не попугай какого-то придорожного астролога. Как вы смеете предлагать такое мне, ДСС ДИК, отвечающему за…

Школьный звонок пронесся сквозь пыльную, пустынную библиотеку и прервал его разглагольствования. Собрав учебники, Ади покачал головой и потер глаза. Сколько еще, подумал он, ему придется терпеть бредни этой пернатой бехенчод?

18. Человек действия

Дверной звонок издал несколько коротких резких звуков, и Ади понял, что это отец. Было всего без трех минут шесть – он пришел как минимум на час раньше, – а Ма все еще торчала в спальне и болтала по телефону с Чачей. Ади не был уверен, что она знает, как именно отец звонит в дверь. Может быть, она подумала, что это тетя Рина пришла на вечернюю смену, так что просто продолжала болтать. Стоя посреди гостиной, Ади думал, надо ли пойти и рассказать обо всем Ма, но в дверь снова позвонили, на этот раз настойчивее.

– Папа! – громко воскликнул он, открывая дверь. – Ты сегодня рано!

– Да, – проворчал отец, запыхавшийся от подъема по лестнице.

– Ты в субборту работаешь? Может, съездим на Ладжпат Нагар? Мне нужен костюм для школьного спектакля.

– Где твоя мать? – спросил отец, а потом посмотрел в сторону их спальни и услышал ее смех. Ади увидел тень ярости, пробежавшую по его лицу, и понял, что сегодня вечером смеха больше не будет. Отодвинув скучные туфли из коричневой кожи в сторону двери, отец направился прямо в спальню.

– О, ты уже тут? – раздался голос Ма, удивленный, но не виноватый. – А я тут с Моханом беседую. Хочешь с ним поговорить?

Не сказав ни слова, отец вернулся в гостиную, занял свое место и потянулся за пультом. Вскоре Ма выбежала из спальни. Ее волосы были стянуты в пучок.

– Мохан звонил, чтобы сообщить хорошие новости. – Ее голос дрожал от волнения… или это был страх? – Дата назначена. Пятого августа он женится!

– Хм, – только и сказал отец, переключаясь на новости. Приближались выборы, и теперь он смотрел только новости, даже когда шел крикет. Но его настроение было намного лучше, чем раньше, потому что по всем прогнозам победить должна была его любимая Индийская народная партия, поддерживавшая храмы и атомные бомбы.

– Я так за него рада! Наконец-то он…

– Не стоит так радоваться. Он женится не на тебе.

Ади стал потихоньку пробираться из гостиной, кружа возле Ма и делая вид, будто ищет что-то на обеденном столе, но при этом стараясь не издавать ни звука. Тишина в доме была такой плотной, что они, наверное, могли слышать, как колотится сердце в его груди – так отец иногда колотил в дверь, когда на его второй звонок не отвечали.

– Тебе обязательно портить все счастливые моменты? – пробормотала Ма, и Ади почти явственно слышал, как она скрипит зубами.

– Не вини меня, таков закон. Но, может быть, вы придумаете, как его обойти. В конце концов, для вашего народа нормально жениться по четыре раза. – Отец усмехнулся, и Ади почувствовал, как немеют пальцы.

– Опять ты начинаешь эту ерунду? – прошипела Ма. – Если у тебя какие-то проблемы…

– У меня проблемы? – Отец отвернулся от телевизора и посмотрел на Ма. – Это ты рушишь мне жизнь.

– Что?

– Не нужно разыгрывать драму, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Сначала ты захотела поехать в Пакистан, чтобы найти эту Каммо, призрак сестры, придуманный твоим отцом, а я ничего не сказал…

– Ты ничего не сказал! – Ма рассмеялась. – Ты весь мозг мне сожрал, вот сколько всего ты сказал.

– Но я сам купил тебе билеты, разве нет?

– Только затем, чтобы за мной следить, – пробормотала Ма.

– А потом, – голос отца стал громче, – нам начинают приходить письма оттуда! На мой адрес! Я и тут ничего не сказал. Но это… – он запустил руку в карман, вынул листок бумаги и швырнул ей, – это переходит все границы.

– Телефонный счет? – спросила Ма, хмуро глядя на листок.

– Да. С пакистанским номером. Я случайно его заметил, когда собирался подавать иск. Ты представляешь, что со мной будет, если об этом узнает Департамент? Ты не понимаешь, на кого я работаю, чем занимаюсь? Этот листок бумаги может меня погубить. Меня могут посадить в тюрьму! Этого ты хочешь?

– Я… – Ма смотрела на счет, а Ади не мог заставить себя пошевелиться. Наверное, это был его звонок. Может быть, Ма тоже это поняла, но не повернулась к Ади. – Я буду осторожнее, – сказала она, складывая бумажку.

Почувствовав, что она готова сдаться, отец стал агрессивнее, повысил голос:

– Позволь еще раз тебе объяснить, раз уж такая очевидная вещь тебе самой не приходит в голову. Сейчас я работаю над сверхсекретным проектом национальной безопасности. Мне даже тебе нельзя рассказывать, о чем речь, – и слава всем богам за это! Кто знает, кому ты позвонишь и разболтаешь? Шпионы повсюду – МВР, ЦРУ, КГБ, – а у меня в собственном доме предатель!

– Хватит! – крикнула Ма в ответ. – Хватит разводить демагогию. Я сказала, что буду осторожнее. Вопрос закрыт.

– Нет! Ты будешь стоять тут и слушать меня. Мне надоела твоя ложь.

Ма молча повернулась, ушла и захлопнула дверь спальни. Отец остался кипятиться на диване, его живот вздымался, как будто вот-вот взорвется, и Ади наконец заставил себя выйти за пределы досягаемости. Он на цыпочках прошел через столовую, мимо кухни, в свою комнату и закрыл дверь.

Ему вернули комнату, и уже навсегда. Целую неделю после того, как Чача уехал и она вновь опустела, Ади сопротивлялся этому, пока Ма сама не перетащила туда его вещи, смеясь над тем, до чего же он ленивый. Комната была тщательно убрана еще до приезда Чачи и теперь стала точно такой же, как раньше. Ма убрала из ящиков старого письменного стола все пузырьки с лекарствами и вновь заполнила их тетрадями и блокнотами. Матрас был как следует проветрен, а простыня пахла лавандой. Не осталось никаких следов присутствия Аммы.

Ади отдернул шторы, но яркий уличный фонарь, к которому он привык, пока жил в гостиной, сиявший сквозь тонкие портьеры и прогонявший темноту этим желтым светом, не был виден из окна его комнаты. Ему трудно было здесь уснуть, даже когда свет был выключен, и хотелось вернуться обратно. Он понимал, что нужно обсудить этот вопрос с Ма, но не знал, с чего начать. Хорошо было бы перебраться на балкон, оборудовать там крошечную комнату – на стенах висят рулонные бамбуковые занавески, узкий пол закрывает полуматрас – но это было до того нелепо, что он рассмеялся.

Снаружи слышно было, как отец топает по столовой. Ади затаил дыхание, пока не услышал, как дверь спальни скрипнула и снова захлопнулась.

Как бы Ади ни старался убедить себя, что это глупо, он чувствовал, что его прежняя комната уже никогда не будет прежней, никогда не будет его собственной. Но что оставалось делать? Он слушал, как кричит отец, как его голос, отдаваясь от стен, эхом разносится по пустому дому, и этот дом – место, где он вырос, единственный дом, где он жил – с каждой ночью становился все более чужим, но уйти было некуда.

Он открыл шкаф, опустился на колени и достал с нижней полки синий пластиковый пакет. Медленно открыв его, стараясь, чтобы он не затрещал, достал свою главную драгоценность и снова залез под одеяло. В который раз провел пальцами по гладкому пластику, восхищаясь его металлическим блеском, поглаживая рельефную серебряную надпись «Сони Волкман».

Он нашел плеер в школьной сумке в последний вечер каникул и сперва испугался. Сейчас это казалось глупым, но тогда он готов был поверить, что «Сони» оказался там по волшебству или что его туда засунул стервятник. Он догадался, что это дело рук Чачи и тот самый плеер, который они вместе купили, только когда увидел записку в кассетном отсеке. Вынул ее и вновь перечитал:

Моему единственному герою.

С любовью, Чача.

Надел наушники, натянул одеяло на голову и закрыл глаза.

* * *

Громкий грохот прогремел сквозь стены, словно гром перед зимней бурей. Ади сел на кровати, снял наушники и прислушался. Все стихло, но тут же раздался новый грохот, а вслед за ним – вопль, пронзивший грудь. Ади выскочил, пробежал через весь дом и толкнул дверь родительской спальни.

Отец стоял у кровати, его лицо было перекошено от гнева, желтые зубы оскалены в безумной ухмылке. Ма застыла у дверей, подняв руку с зажатой в ладони маленькой статуэткой Ганеши. Позади отца Ади увидел на полу куски крашеной штукатурки – разбитые останки падших богов.

– Ади! – взревел отец. – Быстро в свою комнату!

Он посмотрел на отца и выдержал его взгляд, перед глазами мелькнуло давно забытое воспоминание: ему, кажется, было лет пять или шесть, потому что отец казался тогда огромным, как статуя Рама. Он стоял там же, где и сейчас, а Ма лежала на кровати, держась за лицо и рыдая. Ади подбежал к ней, обнял и со всех сил пнул отца по голени, а отец отвесил пощечину ему тоже и выбежал из дома. Ма кричала, и он кричал.

Теперь Ади вспомнил, почему перестал заходить в эту комнату. Невероятно, как можно было забыть о таком, но, видимо, такова природа памяти. Возможно, о чем-то вспоминать так больно, что разум ради нашего же блага прячет эти воспоминания в какой-нибудь секретный ящик, который никто никогда не открывает – пока он не станет набит слишком туго.

Налитые кровью глаза отца моргнули первыми. С возрастом он потяжелел, но вместе с тем казался похудевшим; он стал бледной тенью, годами мучившей Ади, а теперь исчезавшей перед его пылающим взглядом.

Ади шагнул вперед и взял Ма за руку.

– Бета? – пробормотала она, пытаясь замедлить дыхание. – Не волнуйся, все в порядке, мы просто…

Он потянул ее за руку, тихо, но с большей силой, чем она ожидала. Он не был малышом, дергавшим маму за палец. Он был сыном, стоявшим рядом с матерью и больше не боявшимся пустых гипсовых богов.

Ма медленно поднялась и пошла за ним. Не глядя на отца, он закрыл дверь и повел Ма в свою комнату.

– Ты останешься здесь, – сказал он, подводя ее к кровати.

– Послушай, бета, – начала было она, но он выставил ладонь вперед.

– Хватит, Ма. Все.

Он закрыл дверь и вышел в гостиную. Заняв место на диване, включил телевизор. Шел «Крепкий орешек». Он увеличил громкость до пятидесяти.

* * *

После того, как закончились финальные титры, Ади выключил телевизор и какое-то время пытался заснуть, но это было невыносимо. Наконец он поднялся, раздвинул шторы и огляделся.

– Вы тоже меня бросили, да? – спросил он, больше не беспокоясь о том, что Ма или отец услышат этот разговор.

– Пока нет, мистер Шарма, – последовал ответ. Он поднял глаза и увидел стервятника на фонарном столбе через дорогу. В свете желтой лампы он мог разглядеть только черный силуэт.

– Я проиграл наше пари, вы будете рады это услышать.

– О нет, – стервятник откинул голову. – Боюсь, вы ошибаетесь. Я никогда не увлекался азартными играми.

– Мне кажется, что бы я ни делал, все идет не так. Может быть, просто перестать бороться и сбежать из дома?

– Хм. Может, и так. Если нужно выбирать между бегом и боем, надо быть дураком, чтобы не выбрать бег. Но я предвзят по понятным причинам. В конце концов, я благородный стервятник, а не какая-то буйная ворона.

– Я просто пытался их сблизить. Но вышло совсем наоборот.

– Но что случилось?

– Я… – Ади с удивлением обнаружил, что голос дрожит и ломается, как будто он вот-вот заплачет. Он закашлялся, чтобы скрыть это, и вздохнул. – Они снова поругались, очень сильно. Я боялся, что отец снова ее… ударит, как тогда. Так что я пошел к ним и прекратил все это. Я отдал свою комнату Ма, поэтому снова сплю здесь.

– Подождите, дайте мне сообразить. Вы говорите, что пошли туда, где вам страшнее всего, и, как Рани из Джханси, ворвались в бой и остановили его?

– Хм… ну, наверное, да.

– О, мистер Шарма, вы должны собой гордиться! Вы снова превосходите мои ожидания.

– Правда?

– Конечно! Вы впервые ведете себя как взрослый, вместо того чтобы прятаться за комиксами и наблюдать исподтишка, как мышь. Вы наконец-то становитесь человеком действия, мистер Шарма. Собственно, я считаю это выполненной задачей. Вы столкнулись с великим страхом и победили его. Поздравляю, вы получили доступ к пятому и последнему файлу мамы. Вы готовы его увидеть?

Ади стало чуть лучше. Ему захотелось посмотреть на часы и удостовериться, что еще не слишком поздно, но, с другой стороны, какое это имело значение? Он не сомневался, что сегодня уснуть уже не сможет, так не лучше ли было покончить с этим делом?

– Хорошо, – сказал он, закрывая глаза и медленно, глубоко вдыхая. – Я готов.

ДИК/ХА/ТШ/1987(5)

Он узнает это место, как только рассеивается туман – это рынок Ладжпат Нагар. На улицах не так многолюдно, как сейчас, и машин почти нет. Здесь всего несколько небольших магазинчиков, в основном рестораны, хозяйственные магазины и странная аптека, но зато парк посередине, ставший теперь бесполезной свалкой за закрытыми воротами, полон детей, которые весело гоняются друг за другом. Вместо привычной какофонии автомобильных гудков он слышит пение птиц.

– Дом рядом с парком, – говорит стервятник. – Вон тот, с розовыми стенами.

Ади мгновенно замечает дом, спрятанный за деревом гулмохар, которое только начало покрываться зелеными бутонами в форме пули. Он уверен, что никогда там не был, но дом все равно кажется смутно знакомым. Заглянув в окно с железной решеткой, Ади видит небольшую гостиную, битком набитую вещами. Вдоль стен выстроились высокие полки, заставленные темно-бордовыми книгами в твердом переплете, и от этого комната кажется темной и тусклой, несмотря на солнечный свет, струящийся в широкие окна. Повсюду разбросаны вещи: грязные кружки, покрытые коркой тарелки, полотенца, тряпки, тапочки, пустые бутылки из-под воды и лекарства – столько лекарств даже у Аммы не было. Комната довольно большая, понимает он; именно беспорядок вызывает ощущение клаустрофобии.

Его внимание привлекает протяжный тихий стон, и, повернувшись, Ади видит старика, лежащего на узкой кровати в углу комнаты лицом к стене. Мужчина поворачивается, изо всех сил пытаясь отодвинуть бледно-голубую простыню и поднять голову, но безуспешно. Его блестящие белые волосы переливаются на солнце, но они настолько тонкие, что едва прикрывают бледную, рябую кожу головы. Лицо у него длинное и грубое, кожистые щеки блестят серебряной щетиной, монументальный нос вздымается кверху, вопреки возрасту. Он открывает глаза и улыбается. Ади уже хорошо знает их. Несмотря на опущенные веки и пятнышки, затуманившие когда-то яркие радужные оболочки, он узнает эти глаза где угодно. Это глаза Наны.

– Папа, ты проснулся? – кричит женщина, и Ади задерживает дыхание. Она входит, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Конец ее сари обернут вокруг талии, в руке тряпка для пыли. Она выглядит так же, как на старых фотографиях, только сильнее, выше и намного красивее.

– Ну, вставай, – говорит Ма. – Посиди немного, я принесу чаю. – Она подходит к Нане и проводит пальцами по его щекам. – Но сперва придется умыться. Ты в зеркало смотрел? С этой бородой ты похож на какого-то бандита.

– Паани, – бормочет Нана.

– Раджу! – кричит Ма в сторону открытой двери. – Принеси папе воды.

Слышится лязг, и на кухню входит невысокий, тонкий, как тростник, человечек, неся в одной руке стальной стакан, а в другой – газету. Медленно, слегка сутулясь, хотя он не выглядит старым, он подходит к Ма и протягивает ей стакан, но она хмурится, скорее забавляясь, чем раздражаясь.

– Что? Думаешь, это мне? Это для папы, отдай ему.

Мужчина застенчиво улыбается и садится рядом с Наной. Он осторожно поднимает голову Наны и подносит стакан к его дергающимся губам. Кадык Наны подпрыгивает вверх и вниз, пока он жадно глотает воду.

– Не приготовишь чаю? – спрашивает Ма, когда Нана допивает воду.

– Джи, мэм, – он кивает ей. – Две чашки?

– Приготовь три. Скоро придет сахиб.

– Джи, мэм, – он снова кивает и шаркает обратно на кухню.

– Раджу? – кричит вслед Ма. – Приготовь четыре. Одну себе.

– Джи, мэм, – отвечает он.

– Мне кажется, он хороший человек, папа, – говорит она Нане, который вроде бы приходит в себя. – Дай ему несколько дней, и он научится.

– Он хочет перерезать мне горло, – говорит Нана, его голос прерывается и прерывается.

– Ну что ты такое говоришь, папа! Он не хочет перерезать тебе горло. – Ма смеется. – Просто у него рука дрогнула. А что делать, если ты постоянно двигаешь головой, как воробьишка? Но не волнуйся, у меня есть одноразовые бритвы, новые «Джиллетт». Они совершенно безопасны.

– Лучше… – бормочет Нана и продолжает по-английски, – лучше для мужчины нет.

– Да. – Ма смеется. – Ты слишком много смотришь телевизор, тебе не кажется?

Нана начинает что-то говорить, но звенит звонок, и Ма встает, чтобы открыть дверь. Входит отец, таща за собой маленького мальчика.

– Там слишком жарко. Почему не включен вентилятор?

– Папе холодно.

Мальчик вырывает у отца руку и бежит к дивану, а Ма наклоняется над ним, чтобы пощупать его лоб. Это я, понимает Ади, двух- или трехлетний.

– Все в порядке? – спрашивает она отца, который пожимает плечами.

– Дел на секунду, но твой сын закатил такую истерику, будто ему сломали ногу.

– Бедный малыш. – Ма проводит пальцами по волосам маленького Ади. Он сидит, сгорбившись, на диване и возится с чем-то, зажатым в руках, его щеки покрыты засохшими слезами. Повзрослевший Ади смотрит на себя в детстве, на свои тонкие ножки, волосы с пробором по бокам и уши, торчащие, как у маленькой обезьянки, не в силах поверить, что был таким жалким.

Отец выдвигает стул из-за обеденного стола в дальнем конце комнаты и включает вентилятор.

– Как он?

– Не лучше, – шепчет Ма. – Утром несколько раз назвал меня Тоши. Я привела его сюда, чтобы у него было какое-то разнообразие, но он тут же лег и снова уснул.

Отец качает головой, и Ма снова поворачивается к Нане:

– Папа? Ты так и лежишь? Вставай, а то спина опять разболится. Давай я тебе помогу.

– Каммо? – бормочет Нана. – Ты вернулась?

Его голос очень тихий, и Ма не может разобрать, что он говорит, но Ади может. Он обводит глазами комнату, в глубине души ожидая увидеть пропавшую сестру Ма, но там больше никого нет.

– Давай, папа, постарайся. – Ма пытается помочь ему подняться. – Ты для меня слишком тяжелый и сильный.

– Каммо, путтар, саара касор мера си, – отвечает Нана, переходя на тот же поэтический пенджабский язык, на котором он говорил в старых воспоминаниях. Каммо, дитя мое, это была моя вина.

– Кисмат си, папа, тухада касор най сига, – отвечает Ма. – Это судьба, папа, ты не виноват. Мама была больна. Ты сделал все, что мог, но она потеряла желание выздоравливать.

– Я никогда… – Нана кашляет, приходя в себя. – Я никогда не забывал о тебе, дитя. Твоя мама сказала, что я бросил тебя, чтобы спасти Манно, но она ошибается. Ты тоже моя дочь, Каммо. Помнишь, я водил тебя на Молл Роуд, на базар Анааркали? Мы покупали там леденцы: апельсиновые тебе, лимонные мне. У тебя язык покраснел, и ты показала его офицерам Ангреза, помнишь?

– Все хорошо, папа, – говорит Ма, оставляя его лежать. – Отдохни еще немного, ты устал. Видимо, это от лекарств. Я позвоню доктору Батре и спрошу его…

– Я просто хотел, я просто хотел защитить твою маму, мою Тоши, – говорит Нана, на его глазах наворачиваются слезы. – Я возвращался и вновь искал тебя, Каммо. Я возвращался много раз. Я спрашивал всех в деревне, но не смог тебя найти.

– Ты… ты возвращался? – Глаза Ма широко распахиваются, как у ребенка, увидевшего привидение. – Значит, Каммо была жива? Но ты сказал мне…

– Тоши, – он начинает задыхаться. – Моя Тоши мне так и не простила, что я оставил тебя. Она не простила и себя. Семь лет, семь лет она плакала по тебе, а потом уже и этого не смогла. Она так и не полюбила Манно так, как любила тебя.

– Ты понимаешь, о чем он говорит? – Ма поворачивается к отцу, который листает газету, делая вид, что не слушает. – Я думала, что Каммо умерла от пневмонии. Теперь он говорит, что она жива?

– Что я могу понимать? – ворчит отец. – Ты и твоя семья, даже Бог не знает твоих тайн. Или мне лучше сказать Аллах?

– Папа, где ты искал Каммо? Она жива? – говорит Ма Нане, не обращая внимания на отца. Но глаза Наны остекленели, он смотрит сквозь плечо Ма в туман времени, в кадр многолетней давности, который всегда стоит перед глазами.

– Она так и не пришла в себя, потеряв тебя, Каммо, – всхлипывает он. – Никто, никто не может заменить первенца.

– Как же ты прав, папа.

– Ой, ну все, – говорит отец, перелистывая очередную страницу. – Началось сначала.

– Я всего лишь соглашаюсь с папой. – Глаза Ма вспыхивают.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – отвечает отец. – Ты пытаешься отвлечь меня от собственной лжи. Хочешь сказать, что в твоей семье одни ангелы, а в моей сплошь демоны.

– Я пришел повидаться с тобой, Каммо, – голос Наны становится тише. – Я никогда не говорил Тоши, но я нашел тебя.

– …Ты собираешься снова встать на сторону матери? – Ма поднимается на ноги. – Папа устроил тебя на государственную работу, дал нам крышу над головой здесь, в Дели. Ты можешь проявить к нему немного больше сочувствия?

– Я не принимаю ее сторону, – отец пожимает плечами. – Я даже больше не разговариваю с Аммой, разве ты не видишь?

– Я приехал в Джаландхар, я видел тебя там, в этом ашраме Ганди, – теперь Нана уже шепчет. – Но я… я испугался.

Ма по-прежнему смотрит на отца, и Ади поражен ее глазами. Они напоминают ему голубое пламя на плите, пугающее, но завораживающее, обжигающее так жарко, что холод пробирает до костей.

– Ты оказываешь мне не такое уж большое одолжение, – говорит она. – Это для твоего же блага.

– Ой, ладно, – говорит отец, пытаясь ее успокоить, но Ма снова поворачивается к Нане.

– Ты знала меня как Тарика, ты не знала никакого Таруна. Я боялся, что ты им расскажешь. Выдашь им, что я мусульманин, и они вновь отнимут у меня все. Но кто может знать волю Аллаха? – Нана смеется мучительным, невыносимо тоскливым смехом. – Он и без того забрал у меня все. Забрал мою Тоши.

Стул с визгом скользит по каменному полу. Отец встает, бросает газету на стол и направляется к двери.

– Я иду домой.

Он берет ключи. Маленький Ади на диване начинает хныкать, но плач обрывает испепеляющий взгляд отца.

– Ты и твоя семья можете остаться здесь.

– Прости меня, Каммо, это все была моя вина.

– Все хорошо, папа, все хорошо, – шепчет Ма, гладя морщинистые руки Наны. Когда-то сиявшие глаза снова закрываются, и мир погружается во тьму.

19. Хитрый план

– Омпракаш Валмики, – сказала мадам Мишра, едва поставив сумку на учительский стол. Даже от того, как она произносила имя Оми, Ади хотелось съежиться. Точно таким же тоном его отец говорил «мусульмане», будто это слово разлагалось и смердело, и его нужно было скорее выплюнуть.

Оми поднялся и начал медленно собирать вещи.

После ссоры в театральном зале Нур и Оми стали репетировать без Ади, но всегда приходили на Время Призраков, и каждый раз Оми занимал прежнее место, рядом с Ади. Дождавшись, когда мадам Мишра ему прикажет, он поднимался и медленно плелся к скамейке Нур. Каждый раз ритуал повторялся: пока Оми туда не садился, мадам Мишра не начинала урок. Если он надеялся, что она наконец устанет и сдастся, то, судя по всему, зря – каждая минута, что она тратила на Оми, злила ее все больше и больше, добавляла каплю топлива в пылающий взгляд. Наконец она решила, что с нее достаточно.

– Хватит. – Она выставила ладонь вперед. – Мне осточертело твое непослушание. У тебя совсем стыда нет? Может, ты думаешь, что я твоя служанка, что я каждый урок должна напоминать, где твое место? Подойди и встань туда. – Она указала в дальний угол класса, подальше от дверей.

Оми поднялся и уставился на нее, и Ади впервые увидел гнев на лице друга – его ноздри раздулись, губы сложились в тонкую дрожащую линию. Он бросил блокнот на стол и медленно побрел через класс.

– И поживее, – отрезала мадам Мишра. – Некоторые пришли сюда, чтобы учиться.

Оми дошел до угла, повернулся и встал, засунув руки в карманы, как будто бросая вызов мадам Мишра. Она приняла этот вызов.

– И что это такое? Прогулка по Садам Великих Моголов? – Дождавшись, пока класс захихикает, она продолжала: – Подними руки над головой.

Оми посмотрел на нее, но она и глазом не моргнула. Ади был уверен, что друг что-нибудь скажет, что не позволит этой ведьме обращаться с ним, как с пятиклассником, но, к его потрясению, Оми медленно поднял руки, прямые, как палки, и застыл, глядя в пол, как будто у нее был пистолет, направленный на него.

– Хорошо, – сказала мадам Мишра и с самодовольной улыбкой повернулась к доске, чтобы вновь царапать таблицы.

Ади поднялся на ноги. Ручки и карандаши застыли, шум стих, класс затаил дыхание, пока он медленно шел мимо мадам Мишра. Заняв место рядом с Оми, он повернулся и тоже поднял вверх руки.

Пока класс сидел неподвижно, а мел мадам Мишра продолжал визжать, Ади и Оми стояли и смотрели, как Нур на цыпочках пересекла комнату, подошла и встала рядом с ними. Теперь это выглядело не как наказание, а как революционный салют. Нур улыбалась, будто они занимались чем-то увлекательным и захватывающим, а не хулиганством, которое неминуемо должно было привести их в ужасный кабинет отца Ребелло. Ади и Оми не могли не улыбнуться в ответ.

Мадам Мишра обернулась, увидела их и остановилась на полуслове. Ади почти слышал, как скрипит ее мозг, пытаясь решить проблему. Большую часть времени она тратила на разработку способов мучить послушных учеников; но правил относительно самоналоженных наказаний не существовало. Он видел, что это сводит ее с ума, особенно улыбки на их лицах, но она ничего не могла поделать.

В дверь дважды громко постучали, и они едва не подпрыгнули. На пороге стояла мадам Джордж и хмурилась, глядя на них троих.

– Что здесь происходит? – спросила она, повернувшись к мадам Мишра.

– Им преподают урок, – ответила мадам Мишра на традиционном хинди, на каком говорят пандиты. Она знала, что этот язык мадам Джордж знает не слишком хорошо.

– Что они сделали? – Мадам Джордж продолжала говорить по-английски.

– Они не учатся, мешают всему классу, поэтому я с ними разбираюсь.

– Удивительно. – Мадам Джордж повернулась к ним троим. – На моих уроках они ведут себя замечательно.

– Вы только посмотрите. – Мадам Мишра рассмеялась, и по этому смеху Ади мог бы предположить, что она приходится родственницей его отцу. – Значит, английским заниматься вы хотите, а к родному языку интереса у вас нет?

Ади закатил глаза. Если кто-то когда-то и говорил на санскрите, то только пандиты на свадьбах и похоронах, и никто не понимал, что они говорили. В списке бесполезных вещей, которым их учили в школе, язык призраков занимал первое место.

– Санскрит – не мой язык, – сказал Оми. – Это язык брахманов. А я, как вы прекрасно знаете… – он посмотрел на мадам Мишра, – не брахман. Мой язык – маратхи.

Лицо мадам Мишра порозовело – от смущения или гнева, Ади сказать не мог. Он взглянул на Оми, который смотрел на врага немигающими глазами, и гордо выпрямил спину.

– А мои – урду и панджаби, – сказала Нур. Ее глаза озорно блестели.

– Да. – Мадам Джордж улыбнулась. – А мой – малалаям. Это все наши языки, как и английский. – Она взглянула на мадам Мишра, и в ее взгляде читалась ирония, граничившая с предупреждением.

– Ну что ж, – ответила мадам Мишра, покачивая головой. – Тогда, может быть, и не стоит тратить язык богов на таких людей, как вы. Что может знать обезьяна о вкусе имбиря, верно? – Ее ухмылка была адресована Оми.

Имбиря? Все трое посмотрели друг на друга, изо всех сил стараясь не захихикать.

– Что вы имеете в виду? – Мадам Джордж внезапно рассердилась. – Что значит – такие люди, как мы? Скажите четко, чтобы мы все поняли.

В классе воцарилась тишина, обе учительницы отвели взгляды, и Ади начал понимать, что происходит. О некоторых вещах взрослым не разрешалось говорить открыто, например, почему Оми вызывал такую неприязнь у мадам Мишра или почему отец вечно злился по поводу «оговорок», хотя эти вещи были такой же неотъемлемой составляющей их жизни, как пульсация вен. Благодаря этому негласному правилу мадам Мишра был поставлен мат. Она не могла признаться в иррациональной ненависти к Оми, но не могла и потащить их в кабинет директора, потому что, каким бы страшным он ни был, отец Ребелло славился скрупулезной справедливостью. Он бы попросил мадам Мишра объяснить все это, заставив ее сказать то, чего в школе говорить не разрешалось, и ответил бы своим девизом: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Никаких исключений для ближних, принадлежащих к низшим кастам, не существовало.

– Ради всего святого, опустите вы уже руки, – сказала мадам Джордж, и друзья тут же опустили руки, о которых и думать забыли. – Пойдемте, мне нужно поговорить с вами в учительской.

Мадам Мишра повернулась спиной к классу и продолжила писать на доске, делая вид, что ничего не произошло. Но весь класс это увидел. Трое ребят сделали невозможное – противостояли этому злобному, стреляющему мелом чудовищу Бхут Каала, этому демону прошлых времен. Теперь, когда они гордо шли по классу, как команда по крикету после победы на Кубке серебряного юбилея независимости[52], они чувствовали, как изумление аудитории перерастает в восхищение, и Ади готов был с торжествующими воплями молотить кулаками воздух.

* * *

– Ну что, Ади Шанкар Шарма, – сказала Нур, когда мадам Джордж оставила их одних и они наконец отсмеялись, – долго ты будешь вести себя как ребенок?

– Что?

– Что значит – что?

Ему не хотелось вновь повторять «что?», а ничего лучше в голову не приходило, так что он повернулся к Оми и увидел, что друг с трудом сдерживает смех.

– Значит, даже не скажешь – простите меня? – спросила Нур.

– Простите меня? – Ади озадаченно нахмурился. Однако Нур восприняла это как извинение и, похоже, немного сменила гнев на милость.

– Знаешь, ничего страшного, если ты не хочешь участвовать. Но было бы неплохо, если бы ты по крайней мере обсудил это с нами, а не просто канючил: «не хочу, не буду». Это грубо.

Не выдержав, Оми разразился громким смехом, пыхтя, как двухтактный двигатель. Ади вынужден был признать, что Нур изобразила его довольно забавно, но его беспокоило, переигрывает ли она для большего комизма или он действительно в тот момент выглядел как обиженный малыш.

– Я вам все объяснил, – ответил он, стараясь говорить как можно серьезнее.

– И мы ничего не поняли. Мы столько репетировали. Тебе нравилось, у тебя хорошо получалось. Почему ты вдруг так испугался?

– Я не испугался. – Увидев, что Нур вздрогнула, Ади понял, что перешел на крик. – Я просто… – Он помолчал, постарался взять себя в руки. – Просто не могу. На меня столько всего навалилось.

– Проблемы в семье, да?

Он посмотрел на Нур. В ее глазах не было ни тени смущения, будто задать этот вопрос было абсолютно нормально. Если она не стесняется, решил Ади, то и он тоже не будет.

– Да. Куча проблем.

Нур кивнула, как взрослая.

– С папой?

– Хм-м… нет. – Его голос был до того неуверенным, что он сам себе не поверил.

– Да ладно, мне-то рассказать можно. Мои предки тоже чокнутые. Папа ушел от нас два года назад и женился на другой женщине, но он бил маму, и я рада, что он ушел. Маме без него намного лучше.

– Нет, дело не… – Ади даже не знал, как реагировать, так он был ошарашен признанием Нур и той легкостью, с которой она об этом говорила. – Ну то есть отец у меня всегда был… такой себе, но я больше волнуюсь из-за мамы.

– Что такое? – спросил Оми. – Она тебя бьет?

– Нет!

– Ну ладно. – Оми пожал плечами, как будто если бы она его и била, ничего такого тут не было.

Ади вздохнул. Урока физкультуры было явно недостаточно, чтобы рассказать им всю эту историю. Так что он решил начать с конца.

– У моей мамы, – сказал он и сглотнул, – была сестра, которая пропала очень давно, когда они были совсем маленькими. Теперь мама пытается ее найти, а я, кажется, знаю, где она может быть.

– Где? – спросила Нур.

– Откуда? – одновременно с ней спросил Оми.

– В Джаландхаре, – сказал Ади, оставив вопрос Оми без ответа. – В Пенджабе. Я не знаю, правда ли она там, но… у меня такое чувство. Мама мне не верит. Наверное, это все глупости. У меня нет ни адреса, ничего.

– Может быть, я смогу помочь тебе узнать, – сказала Нур, постукивая пальцем по подбородку. – У меня есть родственники в Джаландхаре.

– Ты из Пенджаба?

– Ахо, путтар, – сказала Нур. – Да, сынок. Но мы с другого конца Пенджаба. Знаешь, со стороны врага, – драматично прошептала она и тут же расхохоталась. Впервые за несколько дней Ади почувствовал, как в голове пронеслась радость, разрывая паутину растерянности и отчаяния. Может быть, он был не так уж одинок.

– Эта женщина, твоя Мааси… ты знаешь, как ее зовут? – спросила Нур.

– Нет. Но в детстве ее называли Каммо.

– Каммо, – она кивнула. – Кажется, это от какого-то благородного имени, вроде Камалдипа. Она из сикхов?

– Хм-м… думаю, да.

– Значит, твоя мама тоже из сикхов? – Оми нахмурился. – Но ты индус. Шарма – это брахманская фамилия, да?

– Да, – сухо сказал он, не желая углубляться в эту тему, в которой пытался разобраться долгими бессонными ночами. Его Нани была из сикхов, а Нана – из мусульман, так что Ма не имела никакого отношения к индусам. Но если Нана изменил религию, повлияло ли это на родословную Ма? Или религия назначалась при рождении, впрыскивалась в кровь каждого новорожденного, и ее нельзя было сменить, нельзя было от нее отказаться? И что это значило для него самого? Кто он такой – индус, мусульманин, сикх? Если он думал об этом слишком много, от этого вопроса у него начинала кружиться голова. Он никогда не был хорош в математике, а это уравнение казалось самым трудным.

– Ладно, – сказала Нур, хмуро глядя на Оми и явно не одобряя его неуместные вопросы. – Ты знаешь имена родителей твоей мамы? Твоих Наны и Нани?

– Да, – Ади кивнул. – Сантош Шарма и Тарик… – увидев, как брови Нур взмыли вверх, он быстро поправился: – Тарун. Тарун Шарма.

– О-кей. – Она прищурилась. – Значит, у твоих родителей были одинаковые фамилии еше до того, как они поженились?

– Ага.

– Вот это хорошо. – Она медленно кивнула, ее глаза сияли. – Значит, Сантош Шарма и Тарун Шарма. Я спрошу у мамы.

Прежде чем Ади успел ее поблагодарить, Оми прокашлялся.

– Ну, вообще-то… есть способ получше.

– Какой? – с легким раздражением спросила Нур.

– По интернету, – сказал Оми таким тоном, будто разговаривал с умственно отсталым ребенком.

– По интернету? – изумилась Нур. – Как он поможет найти людей?

Оми закатил глаза, давая понять, что у него нет времени объяснять настолько очевидные вещи.

– Пошли, – сказал он, поднимаясь со стула и направляясь к двери, – я вам покажу.

* * *

Они закрыли за собой дверь в тишину компьютерного класса и оглядели ряд мониторов, накрытых пластиковыми крышками, как драгоценные новые автомобили, которые нельзя трогать, или батальон игрушечных танков, с которыми нельзя играть.

В ближайший час компьютерный класс свободен, что было указано в расписании на двери, так что они заняли компьютер в дальнем углу. Оми потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что к чему – его познания о компьютерах были по большей части академическими, почерпнутыми из журналов «Чип», которые он зачитывал до дыр. Большого опыта работы на настоящих компьютерах у него не было, он с трудом даже управлял курсором, отчего злился и стучал мышью по столу. Ади знал, что из них троих самой продвинутой была Нур – у нее компьютер стоял в спальне, – но она не торопила Оми и не смеялась над ним, пока он медленно печатал одним пальцем, как будто тыкал им в шарик теста.

– Да! – Оми смотрел на страницу под названием «АльтаВиста», заполненную синим подчеркнутым текстом.

– Что это? – спросил Ади.

– Все результаты поиска по именам твоих Наны и Нани в

Джаландхаре.

Они начали щелкать на все ссылки по очереди (а их было больше десяти тысяч), но ссылки одна за другой оказывались ложными. При таких темпах они провели бы в этом кабинете остаток года.

– Попробуй Тоши, – сказал Ади. – Так называли мою Нани.

Т-О-Ш-И, медленно напечатал Оми и нажал на Enter. Спустя несколько секунд выплыл новый список, короче предыдущего, но тоже на несколько тысяч имен.

– Что это? – Нур указала на ссылку в конце страницы.

Это была новостная статья о модных бутиках Пенджаба. Оми прокрутил колесо мыши, и они просмотрели статью. Бутик номер семь, под названием «Тоши Дизайнс», заинтересовал Ади. Статья сообщала, что это небольшой магазин в Джаландхаре, где продаются современные версии традиционных пенджабских костюмов. Им управляла женщина по имени Камна Каур. Имя Камна означало надежду, мечту, горячее желание. То же самое, что и Таманна, имя Ма.

Фото владелицы на сайте не было, зато была представлена одна из самых продаваемых моделей – длинная зеленая курта с ярко-розовыми цветами, которые, казалось, светились даже на мерцающем экране компьютера.

Ади откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он был не в силах дышать.

Это была курта, которую он видел на Нани в самом первом воспоминании.

Он нашел Каммо.

– С тобой все в порядке? – спросила Нур. Ади кивнул.

– Это она.

– Ты уверен?

– Да. На сто процентов.

– Тут есть адрес, – сказал Оми. Нур уже нашла листок бумаги и писала на нем аккуратным красивым почерком.

Ади посмотрел на друзей, ссутуленных перед экраном, и усмехнулся. Это было все, что он мог сделать, чтобы не расплакаться.

* * *

Он подождал до одиннадцати часов сорока двух минут. Больше ждать не мог. На цыпочках выйдя из комнаты, он выглянул в коридор – из-под двери родительской спальни не струился свет, зато слышался храп отца, громкий, как истребители, ревевшие каждое утро, готовясь к параду в честь Дня республики. Ма решила вернуться в их спальню, и Ади недоумевал, как она могла после всего этого спать рядом с отцом. Он расправил матрас, взял тапочки и открыл входную дверь, молясь, чтобы она не заскрипела. К счастью, она не заскрипела.

На террасе было восхитительно холодно, ветерок продувал насквозь толстовку, и бросало в дрожь. Туман вернулся, вокруг уличных фонарей горели оранжевые ореолы. Он заслонял все за пределами близлежащих многоквартирных домов и растворял улицы в дымке, так что казалось, будто их маленький кусочек земли поднят и подвешен в облаках.

Заняв привычное место на выступе над дверью на террасу, Ади позволил себе легкую улыбку. Зима в Дели длилась меньше двух месяцев, но в эти месяцы он мог обманывать себя, что находится где-то в другом месте, в далекой стране, холодной и серой, где ему не нужно бояться возвращения беспощадного летнего солнца.

– Где вы? – Его шепот всколыхнул тихую ночь.

– Добрый вечер, мистер Шарма.

Повернувшись на голос, он увидел стервятника, сидевшего на резервуаре с водой в том же здании, всего в двух террасах от него. Это было самое небольшое из разделявших их расстояний, и Ади поразился, рассмотрев наконец размеры птицы. В тумане, размывающем его очертания, стервятник казался еще больше. Он, словно джинн, раздувался перед глазами и с каждым вдохом становился все больше.

– Да, мистер Шарма? В чем дело? Кошка язык откусила? Хр-хрр.

Как бы Ади ни боялся этого, других вариантов у него не оставалось. Он пытался рассказать Ма о Мааси в тот же день, как узнал о бутике, но Ма вышла из себя прежде, чем он успел закончить предложение. Она велела ему больше никогда не упоминать имени Мааси.

– Послушайте. – Он откашлялся. – Мне очень, очень нужна ваша помощь. Дома много неприятностей, они снова ссорятся, и я думаю, что на этот раз Ма может уйти. Я знаю, где находится Мааси, и даже нашел адрес, но Ма мне не верит…

– Помедленнее, мистер Шарма, успокойтесь. Я здесь только для того, чтобы помочь вам. Ваше желание для меня закон.

– Мне нужно снова увидеть это последнее воспоминание, то, что связано со смертью Наны. Он что-то сказал Ма, я не помню…

– Об этом не может быть и речи, мистер Шарма. – Стервятник склонил голову, всем видом демонстрируя решимость. – Правила ясны, о чем я, кажется, сообщил вам в самом начале. Вы можете получить доступ к каждому файлу только один раз, не более.

– Всего на минуту, на несколько секунд, пожалуйста! Мне просто нужно узнать, что Нана говорил о Мааси. Если я найду зацепку, может быть, Ма поверит мне и мы вместе найдем Мааси Каммо.

– Вы меня не слушаете. – Стервятник медленно поднял голову к небу, закрыв глаза. – То, чего вы хотите, невозможно. Нарушать правила не может никто, иначе нас ждет анархия.

– Ладно, ладно. – Ади откинулся назад и глубоко вздохнул. Он дал стервятнику шанс помочь. Теперь у него совсем не осталось выбора.

Одним плавным движением он вскочил на ноги, вытянул катапульту из заднего кармана, зарядил ее кожаный квадрат шариком размером с глазное яблоко и оттянул резинку до упора, насколько могли выдержать руки. И застыл, как Арджуна, целящийся в могущественного Индру[53], готовый исполнить свой долг.

Наконец стервятник повернулся и открыл глаза. Выдержав минуту, ставшую еще тяжелее из-за необходимости натягивать дрожащую резинку, Ади сказал:

– Последнее предупреждение. Помогите мне или умрете. Стервятник закрыл глаза и затрясся, и Ади не сразу понял, что трясется он не от страха. Он смеялся.

– Что, мистер Шарма? Я думал, вы выросли из таких детских игрушек…

– Я считаю до трех.

– …Ах, пожалуйста, пожалуйста, прекратите… – Стервятник изо всех сил пытался отдышаться.

– Раз…

– Еще раз вам говорю, хр-хрр, это зависит не от меня.

– Два…

– Правила, их нельзя нарушать ни при каких…

Лента щелкнула, шарик со свистом полетел, как метеор, в беззвездную ночь, и это наполнило Ади ужасом. Он не собирался стрелять, хотел лишь припугнуть птицу, но пальцы соскользнули. Теперь, когда шарик направился прямо в самое сердце стервятника, он отвернулся и крепко зажмурил глаза. Блин-черт-дерьмо-жопа, что же он наделал?

Медленно, очень медленно он открыл глаза и посмотрел вверх, затаив дыхание.

Не было ничего – ни фонтана черной крови, ни облака перьев, ни крика о капитуляции. Стервятник смотрел на него, качая головой. Блестящая пуля утонула в чернильном пятне его тела, не оставив никаких следов, кроме глубокого разочарованного молчания.

– Должен вам сказать, мистер Шарма, это было не очень любезно с вашей стороны.

Ади опустился обратно на выступ, чувствуя облегчение, но вместе с тем уныние. Неужели не было вообще никакого выхода?

– …Я понимаю, что вы расстроены, но так нельзя вести себя с офицером и старшим советником. Теперь, поскольку я поделился с вами всеми необходимыми материалами по делу вашей матери, моя работа завершена. Мне бы очень хотелось сказать, что я получил большое удовольствие…

– Хм, вообще-то… – Ади сел, пораженный осознанием. Стервятник вполне мог быть каким-то мифическим существом – древним, бессмертным, невосприимчивым к страху, – но вместе с тем он был государственным служащим. А государственных служащих Ади понимал.

Ими руководил не страх; они считали себя непобедимыми, непогрешимыми. Ими руководило желание получать то, на что они имели право, мелкие привилегии, которые они, по их мнению, заслуживали.

– Да, что еще? – Длинная шея стервятника наклонилась вперед, его яркие черные глаза всматривались в темноту, словно он пытался разгадать выражение лица Ади.

– Только то… – Он еще раз обдумал свою теорию, поискал недочеты. Их не было. – Вы хотите сказать, что, поскольку показали мне все пять воспоминаний, ваша работа закончена?

– Правильно. Я выполнил свои обязанности согласно протоколу Департамента.

– Тогда объясните мне… почему вы по-прежнему здесь? – Поскольку птица молчала, Ади позволил себе улыбнуться. – А я вам скажу почему. Потому что вы, может быть, и показали мне все файлы, но свою работу не выполнили.

– Вот как? И откуда вам это известно, позвольте спросить?

– Даже ваше сверхзрение не дает вам увидеть очевидное. Вы сказали, что ваша работа – навести порядок в истории, да? Решить наши семейные проблемы, разве вы не это мне обещали? И посмотрите, что вы наделали! Вы думаете, что разобрались с нашими проблемами? Вы сделали только хуже!

– Я всего лишь следую инструкциям, мистер Шарма. Я не могу нести ответственность ни за что, кроме этого. Если результата не последует, дело будет просто передано в другой отдел или помечено как «НЗ» и отправлено в архив вместе со всеми остальными.

– «НЗ»?

– Нерешаемая задача.

– Хорошо, но… – Ади помолчал и глубоко вздохнул, вновь испытывая искушение добавить «бехенчод». – Разве для вас самого не будет лучше, если вы мне поможете? Вы вернетесь в офис, расскажете всем своим боссам-стервятникам, что разобрались с этим делом, и тогда они, может быть, дадут вам повышение.

Стервятник хмыкнул, и Ади понял, что на этот раз попал в его маленькое сердце.

– Знаете, может быть, вы могли бы даже спасти Департамент, подать пример всем остальным стервятникам. Тогда вы сразу стали бы генеральным директором.

– Я ждал повышения уже много лет, это правда. Удобная квартира, помощник, который готовил бы чай. Знаете, в моем возрасте эта полевая работа нелегка, приходится постоянно разговаривать с… – помолчав, стервятник договорил: – восхитительными молодыми людьми, такими, как вы.

– Да, и еще вы получите мокшу, – добавил Ади. – Свободу от очередного цикла страданий.

– Хр-хр, очень хорошо, мистер Шарма.

– Ну раз хорошо, тогда, может быть, позволите мне снова увидеть последнее воспоминание? Я имею в виду, если у вас нет полномочий, потому что вы просто рядовой сотрудник, тогда я все пойму…

– О, у меня есть полномочия, не беспокойтесь об этом. Вы забываете, что я дополнительный совместный секретарь Департамента. Я уполномочен утвердить единовременное освобождение в соответствии с разделом семь, подразделом тринадцать закона ХАХА…

– Вот как! Так, значит, вы все-таки можете! Вот это круто, спасибо большое!

– Ладно-ладно, мистер Шарма. Но я должен уточнить – это всего лишь один-единственный раз.

– Один-единственный раз, – повторил Ади, сделав непроницаемое лицо, как на уроке математики.

– Напоминаю и то, что вы должны вести себя как подобает. Никаких этих ваших фокусов, обещаете?

– Никаких фокусов, стопудово.

Ади поднял ладони, чтобы показать, что его пальцы не скрещены. Он мог только надеяться, что в темноте стервятник не увидит его свисающих под выступом ног, их больших пальцев, скрещенных, чтобы отменить клятву.

ДИК/ХА/ТШ/1987(5)

Тихие, пустые улицы рынка Ладжпат Нагар вновь выступают из потрескивающей дымки, ярко сияя в лучах послеполуденного солнца. На этот раз Ади сразу находит розовый дом за распускающимся деревом гулмохар и всматривается в зарешеченное окно.

Вот и Нана – он лежит в той же позе лицом к стене. Снова оглядев комнату, Ади замечает кое-какие мелочи, которые в прошлый раз упустил: детские фотографии Ма; старомодный музыкальный проигрыватель с большим золотым динамиком в форме цветка; старые газеты в стеклянной витрине; большую фотографию Неру в курте с закрытым воротником и с красной розой, торчащей из третьей петлицы.

На стене рядом с дверью стоит небольшой храм, какие Ади видел во многих домах, обычно с маленькими идолами Ганеши. Но этот храм не похож ни на один другой. Он посвящен Нани. В центре большая черно-белая фотография в рамке: она в черном платье, с книгой в одной руке и свернутым листом бумаги в другой, в квадратной черной шляпе. Фотография украшена гирляндой из засушенных цветов и меньшими фотографиями Нани в разном возрасте, многие из которых – выцветшие, безжизненно-желтые. Большая фотография – единственная, на которой она улыбается.

Нана стонет, поворачивается, срывает синюю простыню и пытается поднять голову. Ади слышит голос Ма – она в кухне объясняет помощнику Раджу, как правильно сварить яйцо. Ади никогда не ел яиц – он всегда думал, что Ма вегетарианка, как и отец.

– Папа, ты проснулся? – Ма входит в комнату, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Ади вновь поражается, как сильно она изменилась, насколько здесь она красивее, чем в жизни. – Ну, вставай. Посиди немного, я принесу чаю.

Она подходит к Нане, гладит его щеки. Воспоминание работает точно так же, как и раньше, и хотя Ади ожидал именно этого, он все равно удивлен. Он смотрит, как Ма шутит с Наной, ждет, пока придет Раджу со стаканом воды, по пути пролив половину.

Пока Нана пьет из рук Раджу, Ади замечает свисающий с его бока пластиковый пакет, наполовину наполненный бледно-желтой водой. Это мочеприемник, понимает он с отвращением и любопытством, и задумывается, каково было бы иметь такой пакет и писать, когда захочешь. Это пригодилось бы на уроках санскрита, особенно для Оми, который до сих пор боялся спрашивать у мадам Мишра разрешения выйти в туалет.

– Но не волнуйся, у меня есть одноразовые бритвы, новые «Джиллетт». Они совершенно безопасны.

– Лучше… лучше для мужчины нет.

– Да. – Ма смеется. – Ты слишком много смотришь телевизор, тебе не кажется?

В дверь звонят, и Ади готовится. Входит отец, жалуясь на жару, и Ади не может отвести взгляд от маленького себя в футболке с Микки-Маусом. Он смотрит, как малыш бежит к дивану, его лицо распухло от плача.

– Бедняжка. – Ма ерошит его волосы, и маленький ворчун отворачивается, будто сердится на нее. Приглядевшись, Ади понимает, что у мальчика в руках – зеленый бутон гульмохара, – и вдруг вспоминает, что любил делать в детстве. Он разрывает бутон, вынимает хрупкие тычинки и сталкивает их друг с другом, сцепляет головки и тянет, пока одна из них не сломается.

– Каммо? – бормочет Нана. – Ты вернулась?

Ади наклоняется ближе, старается не дышать. Вот он, его последний шанс. Если он упустит его, другого не будет.

– Каммо, дитя мое, это была моя вина, – говорит Нана, и Ади вновь чувствует гордость, что с ходу понимает панджаби.

– Я никогда… никогда не забывал о тебе, дитя. Твоя мама сказала, что я бросил тебя, чтобы спасти Манно, но она ошибается. Ты тоже моя дочь, Каммо.

Пока Нана говорит, Ади вглядывается в лицо Ма, пытается понять, как много она знает, что чувствует – но она всегда умела это скрывать.

– Я возвращался и вновь искал тебя, Каммо. Я возвращался много раз. Я спрашивал всех в деревне, но не смог тебя найти.

– Ты… ты возвращался? – Глаза Ма широко распахиваются. – Значит, Каммо была жива? Но ты сказал мне…

Ади с облегчением выдыхает – он сделал правильный выбор. Вот с чего начались поиски Ма. Теперь остается лишь надеяться, что отец все не испортит, как всегда.

– Ты понимаешь, о чем он говорит? – Ма поворачивается к отцу. – Я думала, что Каммо умерла от пневмонии. Теперь он говорит, что она жива?

– Что я могу понимать? – ворчит отец. – Ты и твоя семья, даже Бог не знает твоих тайн. Или мне лучше сказать Аллах?

Ади на мгновение задерживает взгляд на лице отца и вновь удивляется, до чего он изменился. Но, приглядевшись, узнает знакомые черты – насмешливую улыбку, злобу в глазах, гнев, перекашивающий безвольный подбородок и большой лоб. Может быть, Ма с тех пор изменилась, но отец уже тогда был таким же, как теперь.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – говорит отец, и все тело Ади напрягается. – Ты пытаешься отвлечь меня от собственной лжи. Хочешь сказать, что в твоей семье одни ангелы, а в моей сплошь демоны.

– Я пришел повидаться с тобой, Каммо. – Голос Наны становится тише, и Ади сглатывает. Пора действовать, остались доли секунды. – Я никогда не говорил Тоши, но я нашел тебя.

– Ты собираешься снова встать на сторону матери? – Ма поднимается на ноги, Ади глубоко вздыхает и кричит во весь голос, так громко, как не кричал никогда, так требовательно, как умеют лишь новорожденные:

– МА!

– Мистер Шарма! – пронзительно, по-детски визжит стервятник. – Что вы…

– Тс-с, – шепчет Ади. – Повнимательнее, пожалуйста.

Ма, нахмурившись, поворачивается к маленькому Ади, но видит, что он, насупленный, сидит на том же месте и разрывает очередной бутон. Она качает головой и снова садится. Отец продолжает что-то бормотать, но теперь ее внимание сосредоточено на Нане.

– Я приехал в Джаландхар, я видел тебя там, в этом ашраме Ганди, – шепчет Нана, и Ма наклоняется, чтобы расслышать его слова. – Но я… я испугался.

Ма сжимает его костлявую ладонь и улыбается, хотя готова расплакаться. Ади наконец выдыхает – он выполнил свою работу.

– Ты знала меня как Тарика, ты не знала никакого Таруна. Я боялся, что ты им расскажешь. Выдашь им, что я мусульманин, и они вновь отнимут у меня все. Но кто может знать волю Аллаха? Он и без того забрал у меня все. Забрал мою Тоши.

Стул скрипит, отец поднимается, но Ма не поворачивается на звук.

– Прости меня, Каммо, это все была моя вина. – Нана плачет.

– Все хорошо, папа, все хорошо, – шепчет Ма, гладя морщинистые руки Наны. Он в последний раз вздыхает, и его полные слез глаза закрываются, а глаза Ади широко распахиваются.

20. У нее глаза Ма

– Хочешь еще? – спросила Ма, и Ади покачал головой. Он, как обычно, проглотил сэндвич за четыре укуса и теперь сидел за столом, глядя на пустую тарелку, вытирая пальцем кетчуп и гадая, подходящее ли время.

Больше недели он выбирал момент, чтобы снова поговорить с Ма. Он не знал, сколько времени понадобится исправленному воспоминанию, чтобы проникнуть в сознание Ма и заставить ее задуматься о словах Наны.

Могли пройти недели, месяцы, и он думал, как бы дать Ма еще несколько подсказок, чтобы она заново открыла для себя то, что забыла. Он мог бы распечатать статью о бутике, названном в чести Нани, владелицу которого зовут почти так же, как Ма, и оставить на обеденном столе. Мог бы снова завести разговор о Нане в надежде воскресить этот эпизод.

– Слушай-ка, – как ни в чем не бывало сказала Ма, вытирая стол и переставляя бутылки с приправами. – В тот день, когда мы, э-э, разговаривали… ты говорил, что знаешь о Мааси – ты что-то нашел в Интернете? В Джаландхаре?

– Хм-м… – Ади кивнул и стал рассматривать свои зазубренные ногти, стараясь не улыбаться.

– Это случайно не ашрам Ганди Ванита? – спросила Ма. – Я опять им звонила и еще раз уточняла, но у них нет никаких записей…

– Нет-нет, это магазин, бутик.

– Что?

Он вскочил со стула и метнулся к сумке, вывернул на кровать содержимое, разбросал книги и тетради и только тогда вспомнил, что положил записку в тетрадь, которой касался реже других – по санскриту.

– Что ты делаешь, бета? – спросила Ма, стоя на пороге и обеспокоенно глядя на него. Он развернул записку с адресом, написанным аккуратным, ровным почерком Нур.

– Я думаю, что Мааси здесь.

Ма уставилась на записку, и ей потребовалось больше времени, чем нужно, чтобы прочитать две строки адреса.

– Ты уверен?

– Да. – Он не был уверен, но, как ни парадоксально, вместе с тем был. Он начал подозревать, что все странные события последних нескольких месяцев – исчезновения Ма, воспоминания стервятника, его дружба с Нур и Оми, их борьба с учительницей санскрита, бутик имени Нани, торгующий точно такими же платьями, как то, которое он видел в воспоминаниях, и то, которое лежало в кладовке у Ма, – все это было не просто совпадениями.

– Пойдем, покажу. – Он встал, вошел в комнату родителей, сбросил покрывало с компьютера и включил его.

Ма стояла позади, пока они ждали: сначала – пока загрузится компьютер, потом – когда модем подаст звуковой сигнал, закаркает и завизжит, когда они наконец подключатся к сети.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Ма. – Вас учат в школе?

Он рассмеялся и продолжил листать страницы в поисках ссылки, которую нашел Оми. Откуда они это знали? Откуда дети узнают, что делать с мячом, или как перелезать через заборы, или как выбрать прозвище, которое попадет прямо в болевую точку врага? Просто знают, и все.

– Вот. – Он уступил Ма стул.

Ади смотрел, как она читает статью, ее глаза быстро бегали по строчкам, пока не остановились на изображении усыпанной цветами курты. Вглядываясь в лицо Ма – губы чуть искривлены, подбородок слегка наклонен, брови подняты, глаза широко распахнуты, – он понял, о чем она думает.

– Я поеду с тобой, – сказал он.

– Куда?

– Сюда. – Он указал на записку, зажатую в руке Ма.

– Ади, – сказала она, переводя взгляд с экрана на него, – но как ты… у тебя скоро экзамены. Тебе не надо об этом беспокоиться. Я сама съезжу и проверю, это займет всего несколько дней…

– Я не спрашиваю, Ма. Я просто тебе говорю. В этот раз ты поедешь туда не одна.

Ма снова повернулась к экрану и долго молчала.

– Ма?

Она подняла глаза, полные слез, и кивнула. Ади видел, что она хочет сказать спасибо, и понимал, почему ей так трудно это сделать. По той же причине он не мог крепко обнять ее, хотя каждый мускул тела болел от этого желания.

* * *

Изо всех поездов на шестнадцати платформах железнодорожного вокзала Нью-Дели поезд до Амритсара, Шатабди-экспресс, – самый красивый. Он был выкрашен в глубокий, насыщенный красный цвет, а вместо маленьких зарешеченных окон, как у других поездов, у него были массивные тонированные панели, что придавало ему праздничный и торжественный вид. Сидя на плюшевом синем сиденье у окна, Ади не мог не чувствовать себя отважным путешественником, который отправляется в дальние странствия, в невиданные страны в поисках признаков жизни. Как Тинтин, пункт назначения которого – Луна.

– Ма?

– Да, бета? – Она копалась в темно-бордовой сумочке, проверяя, не забыла ли что-нибудь важное. Он знал выражение ее лица, выдававшее нарастающую панику. Видимо, она волновалась, боялась, что снова не найдет Каммо, или боялась наконец встретиться с ней. Ему нужно было отвлечь ее, подумал Ади, как-нибудь успокоить.

– Почему поезд называется «Шатабди-экспресс»?

– Шатабди означает столетие.

– Я знаю, но столетие чего?

– Эти поезда были запущены в восемьдесят шестом, – сказала она, проверяя, на месте ли их маленький чемодан. – Или, может быть, восемьдесят восьмом. Это был сотый день рождения пандита Неру, поэтому их и назвали в честь этого события.

Ади кивнул, и ему вспомнился третий файл стервятника. Все это он видел уже давно, но воспоминание по-прежнему было ярким – окровавленный младенец, потемневшая от пота курта Нани, радость в запавших глазах Наны, пыль на сияющих туфлях Неру.

– Ма? Нана знал пандита Неру?

Как всегда, при упоминании Наны Ма улыбнулась.

– Да, – ответила она. – Он часто повторял, что видел пандита Неру лишь раз, но эта встреча изменила его жизнь. Он никогда не уточнял, ни где они встречались, ни что такого сделал Неру, но всегда вспоминал его как великого человека. Еще Нана всегда говорил, что жизнь Индии дали британцы, но только Неру вынянчил страну как родного ребенка. Без Неру и не было бы никакой Индии.

Он хотел спросить, почему тогда отец так ненавидит Неру, но решил, что лучше не спрашивать. Тем не менее Ма, видимо, заметила выражение его лица, потому что пожала плечами и сказала:

– В наши дни многие не любят Неру. У него были свои недостатки. Он совершал ошибки, как совершаем мы все. Сейчас их часто вспоминают. Но такое случается, когда страна взрослеет. Это похоже на воспитание детей. – Она улыбнулась. – Маленьким детям их родители кажутся идеальными. Но когда они взрослеют, то начинают видеть в родителях недостатки.

Ади посмотрел на Ма, думая, скажет ли она что-то насчет него, но она лишь рассмеялась и взъерошила ему волосы.

Помолчав, он задумался, задать ли наконец вопрос, который обдумывал несколько дней, с тех пор как услышал разговор Ма с отцом насчет поездки.

– Ма? А Мааси будет жить с нами?

– Не знаю, бета. – Она пожевала губу. – Давай для начала узнаем, там ли она.

Ма в спокойной и решительной манере объяснила отцу, что если найдет потерянную сестру, то настоит, чтобы она переехала к ним. К удивлению Ади, отец не стал возражать. Он тихо слушал, не отрываясь от телевизора, и, хотя что-то проворчал, противостоять Ма, после того как она столько времени заботилась о его матери, не мог. Сам Ади был бы очень рад, если бы в их дом снова въехал кто-то еще. Это не только отвлекло бы Ма и отца друг от друга, но и дало бы ему возможность вновь перебраться в гостиную.

– Послушай, – сказала она, – мне следовало бы… Я тебе об этом не говорила… надо было это сделать, когда я только начала поиски… но я подумала, что тебе лучше будет об этом не знать.

– Я знаю, Ма. Ты защищала меня от плохого прошлого

– Да, но… – Она помолчала, глядя в окно, а он не отрывал взгляда от ладоней. – Я стыдилась своей семьи, стыдилась себя. А твой отец и Амма, они… Я всегда чувствовала, что это моя вина, как будто я… Ты знаешь, твои Нана и Нани… они не были женаты. Больше того, Нани была замужем за другим, но сбежала с Наной.

– Да, я знаю. Они сбежали, чтобы спасти себя. И тебя.

Ма вновь посмотрела на Ади тем же взглядом, как когда он запустил компьютер.

– Не знаю, откуда все это в твоей голове. Если ты помнишь, как об этом говорил Нана, то у тебя просто феноменальная память.

Ему немного помог хороший друг, но он не собирался об этом рассказывать Ма. Уж точно не теперь, когда ее нога нервно подергивалась.

– Все в порядке, Ма, – заверил он, касаясь ее руки. Ему хотелось сказать ей гораздо больше, сказать, что нет ничего постыдного в том, чтобы быть дочерью Тарика и Тоши. Они пережили ад и изо всех сил старались пронести сквозь всю жизнь любовь друг к другу и к двум своим дочерям и достаточно пострадали за это. Он гордился тем, что они были его бабушкой и дедушкой, и гордился своей матерью, которая никогда не сдавалась. Он не мог заставить себя произнести вслух такие слова, но, похоже, это не имело значения. Ади чувствовал, как напряжение покидает пальцы Ма, и видел, как ее лицо медленно преображается и на нем проступает та теплая, сияющая улыбка, которую он почти забыл.

* * *

Все началось с малейшего движения, с едва заметного рывка, и до Ади не сразу дошло, что это значит – поезд тронулся!

Откинувшись назад, он наблюдал, как платформа скользит мимо окна. Отъехав от станции, поезд ускорился, начал прокладывать себе путь через узкий канал, пересекающий город. Пути были зажаты между бесконечными рядами домов с голыми кирпичными стенами, расположенными так близко к поезду, что Ади мог заглянуть в открытые окна и мельком увидеть женщин, склонившихся над плитами в темных кухнях. Наверное, подумал он, здорово жить в таком месте, чтобы ощущать в груди захватывающий рев поезда, но вместе с тем довольно проблематично, когда нужно делать уроки или спать, а экспресс Шатабди проносится мимо с грохотом, от которого трясутся все кости, как рельсы шаткого моста.

* * *

Вздрогнув, он проснулся и увидел, что поезд стоит на станции. Осмотревшись в поисках знака, на котором нарисован круг и выведено ее название, Ади наконец заметил его. Станция Джаландхар.

– Ма! Мы приехали!

– Еще нет, бета. – Ма даже не открыла глаз. – Это Джаландхар Кантт. Мы выйдем в Джаландхар-Сити.

Протирая глаза, Ади ругал себя за то, что уснул. Он поклялся не спать все восемь часов поездки и внимательно смотреть в окно на города, которых никогда не видел. Его приводила в восторг мысль о том, что он мчался прочь из Дели, прочь от всего и всех, кого он в своей жизни знал. Летя мимо бесконечных оттенков зеленого, которые, казалось, простирались до самого горизонта, он чувствовал себя таким свободным, каким не чувствовал никогда в жизни. Но где-то во второй половине дня, когда он завороженно смотрел на солнечный свет, отражавшийся от железнодорожных путей – маленькую вспышку, которая мчалась рядом с поездом, перепрыгивая через пропасти и развилки путей, как персонаж видеоигры, – он заснул. Однако ему пришлось признать, что это был самый глубокий и спокойный сон, который у него был за долгое время.

Когда они наконец вышли в Джаландхар-Сити и покинули станцию, он с удивлением обнаружил, насколько это место отличалось от того, которое он себе представлял. Это был, судя по всему, небольшой городок, но почему-то более многолюдный, чем Дели. В хаосе такси, автобусов и машин возле вокзала он заметил группу велорикш. Ма сказала, что здание, которое они ищут, находится недалеко от станции. Таща в одной руке небольшой чемодан, проходя мимо кули в красных рубашках, праздно сидевших на корточках, он подошел к рикше и решил попрактиковаться в пенджабском языке. Высокий, худой сардаар-джи был без тюрбана – его волосы были собраны в пучок на макушке, стянутый полоской ткани, как у детей сикхов. Он ответил что-то, чего Ади не понял, и рассмеялся, но это был теплый, дружелюбный смех и к тому же странно заразительный.

Подошла Ма и повторила то, что сказал Ади, но на этот раз сардаар-джи понял. Он повернулся к Ади и медленно, четко произнес на хорошем хинди:

– Проходите, сахиб, присаживайтесь.

Ади снова ощутил раздражение. Казалось, все люди в мире могли говорить не только на хинди. У каждого был особенный язык, родной, который они могли назвать своим, который был для них естественным, как дыхание, и вдобавок к нему они свободно говорили на еще одном, а то и двух. Все, что знал он, так это английский, язык, который не был близок никому из них, с которым они вынуждены были смириться и искажали его слова, не в силах к ним привыкнуть.

Когда рикша выползла со станции в город, раздражение уступило место удивлению, и Ади начал указывать на все, что видит, Ма, которая, казалось, была так же взволнована, но отчего-то отвлеклась на болтовню рикши-вала. Ади не стал их слушать – он изучал город.

Они проехали мимо кинозала, куда большего, чем в Дели, с гигантской афишей фильма «Граница», который по-прежнему здесь шел, хотя на экраны вышел уже несколько месяцев назад. Он понял, что рекламный щит нарисован вручную, но, видя ярость в налитых кровью глазах Санни Деола, с трудом мог поверить, что это не фотография.

Они обогнули еще одну кольцевую развязку – их было множество, каждая улица по кругу переходила в следующую, очень плавно, и, казалось, даже без светофоров – и глазам предстал большой рынок, битком набитый магазинами конфет, игрушек и всякой всячины, например, карнавальными костюмами – от обычных богов и Санта-Клауса до забытых борцов за свободу. Этот город был похож на детскую страну чудес, и Ади подумал, что, если бы приехал сюда на несколько лет раньше, это место показалось бы ему настоящим раем.

Рикша объехала еще одну кольцевую развязку, они миновали магазин под названием «Чудо-сладости», и рикша-вала разволновался еще больше, убеждая Ма, что ей просто необходимо заглянуть туда и купить знаменитые джаландхарские ладду. Ма рассмеялась, покачала головой и объяснила, что они торопятся, и лицо рикши-вала вытянулось так, будто эти ладду делала его мать собственными руками.

– На обратном пути, – сказала Ма, чтобы его утешить.

Ади понял, что хотя его мозг в состоянии распутать эту таинственную речь и разделить слова, язык не в состоянии таким же образом соединить их вместе. Этот ритм, нежный ритм, его губы, застывшие от бесцветного протяжного английского, никогда не смогли бы повторить. Может быть, выбор уже был сделан за него, и ему оставалось лишь полюбить язык, который выбрал его сам.

Но не рисковал ли Ади попасть в ту же ловушку, что и его отец, считая английский иностранным языком, символом рабства? Это их двадцать третий официальный язык, сказала мадам Джордж; язык законов и Конституции, благодаря которым и была создана независимая Индия. Разве он не взрослел, учась читать, писать и говорить на этом языке? Разве он не освоил английский алфавит раньше, чем индийские письмена, разве не выучил «Ты мигай, звезда ночная» прежде «Чанды-Мамы»? Разве не он ночами напролет листал «Карманный тезаурус» Роже, поражаясь волшебству его слов? Нет, он больше не собирался этого стыдиться. Английский был его родным языком, таким же, как для кого-то хинди, урду, панджаби и бходжпури, и он решил любить их все одинаково.

– Ну вот мы и приехали, – сказал рикша-вала, свернув на жилую улицу и остановившись.

Пока Ма копалась в сумочке в поисках денег, Ади выпрыгнул из рикши и обвел глазами дом. Он ожидал увидеть магазин, бутик, но это было двухэтажное бунгало, поменьше остальных, но намного больше, чем их квартира в Дели. Перед домом была небольшая ухоженная лужайка, окруженная цветочными горшками, и хотя краска на стенах выцвела и местами осыпалась, дом излучал силу и прочность, и казалось, что он просто слишком уютный, чтобы жители беспокоились о таких глупостях, как облупившаяся штукатурка.

Обернувшись, Ади увидел, что Ма по-прежнему роется в сумке, и выудил из кармана джинсов купюру в десять рупий. Рикша-вала с улыбкой принял деньги, и, помахав рукой на прощание, поехал прочь.

– Пойдем, Ма, – сказал он, но она не ответила; она стояла, не шевелясь. По мере того, как они приближались к месту назначения, Ма становилась все тише и от самых «Чудо-сладостей» не произнесла ни слова. Теперь она, казалось, боялась даже поднять глаза.

Он прошел вперед и открыл широкие металлические ворота. В доме послышался хриплый лай собаки, и Ади отпрыгнул назад.

– Кто там? – раздался голос, и за сетчатой дверью появилась женщина. Даже в угасающем вечернем свете, даже при том, что синяя сетка двери скрывала ее лицо, Ади понял, что это она. Они это сделали. У нее были такие же глаза, как у Ма.

– Каммо? – позвала Ма, имя прозвучало робко и осторожно.

Дверь распахнулась, женщина шагнула вперед и остановилась. Она выглядела моложе, чем ожидал Ади, была стройнее и выше, чем Ма, и ее лицо было суровым и непреклонным. На миг он подумал, что, может быть, все-таки ошибся.

– Кто вы? – спросила женщина. – Откуда вы знаете мое имя? Так меня звала только мама.

– Да, – ответила Ма, – наша мама. Я Таманна, дочь Тоши.

Воздух застыл, птицы перестали щебетать и замерли на месте, пока Каммо смотрела на Ма, и ее нахмуренный взгляд стал еще пронзительнее. Внезапно ее лицо сморщилось, она схватилась за стену и едва не споткнулась о две ступеньки за дверью. Прежде чем Ма успела что-нибудь сказать, Ади подбежал к Каммо и держал ее за руку, пока она вновь не пришла в себя. Она посмотрела на него и сжала его плечо, медленно повернулась к Ма, подняла на нее глаза, полные слез.

– Сестра… ты меня нашла?

Ма рванула по тропинке, перепрыгнула две ступеньки и сжала в объятиях сестру – сестру, которую она искала полжизни; единственную в мире, кто поделился с ней их общим незабытым прошлым, кто сохранил их невысказанные воспоминания.

– Сестра, – сказала она, – я никогда тебя не теряла.

* * *

Ужин показался Ади медленным и сумбурным. Сперва его привело в восторг то, что он сидит за обеденным столом и к нему наконец относятся как ко взрослому. Мааси рассказала о своем бутике: на первом этаже у нее была мастерская, где она придумывала и шила одежду. Она рассказала о друзьях, которые приезжали каждую пятницу, чтобы вместе пообедать, и настояла, чтобы они остались на неделю и со всеми познакомились. Слушая рассказ Мааси, Ади почувствовал легкое раздражение. Он ожидал увидеть беспомощную старушку, а ему предстала женщина с уверенным голосом и легким смехом, женщина, у которой были друзья и совместные пятничные ужины. Он должен был радоваться за нее, особенно зная ее судьбу. Почему же тогда ему казалось, будто это предательство?

Потом разговор пошел обо всякой чепухе, совершенно его не интересовавшей, – о погоде, пробках в Дели, растущих ценах на лук. Больше всего они говорили о еде. Ма, судя по всему, привели в восторг блюда пенджабской кухни, оставшиеся после вчерашней вечеринки, и они принялись во всех подробностях обсуждать рецепты: какой перец чили жарить в каком масле, сколько замачивать какой даал.

Ади сидел тихо, пытаясь как можно медленнее есть все, что ему совершенно не понравилось: странную шпинатную колбасу, водянистый даал с кусочками лука и помидоров и толстые лепешки-роти, смазанные вонючим топленым маслом. Он не понимал, как они могли тратить время на такие глупости. Неужели сестры, встретившиеся после разлуки длиной в целую жизнь, могут вести себя как недавние соседи, как незнакомцы, изучающие друг друга в поисках подвохов?

Когда обед наконец закончился, Мааси показала им гостевую спальню. Привыкнув ночевать в гостиной на диване, Ади и теперь предпочел бы спать в комнате один, но тут, по крайней мере, были две отдельные кровати. Ма велела ему раздеваться и ложиться, а сама пошла в душ. Уставший после долгого дня, Ади лежал и удивлялся, до чего жесткий тут матрас, а еще старался не уснуть, вспоминая, сколько всего они совершили за сегодня, какое преодолели расстояние.

Он не сразу понял, что Ма нет намного дольше, чем ей обычно требовалось, чтобы вымыться. Повернувшись на спину, он напряг слух и, к своей радости, обнаружил, что не утратил суперспособность.

– Не вини нашу маму, Манно, – сказала Мааси. – Она с детства любила Тарика.

Вот как, возмутился Ади. Уложив его в кровать, они наконец-то начали обсуждать серьезные вопросы? Что ж, хорошо. Значит, он всю ночь не будет спать и станет подслушивать их разговор. Ему не привыкать.

– Но это был сороковой или сорок первый год, – продолжала Мааси, – и уже шли разговоры о том, что Пакистан может отделиться. Невозможно было и представить, что девушка из семьи сикхов выйдет замуж за мусульманина, если такое в принципе когда-то было возможно. Ее родители боялись скандала, так что поторопились выдать ее замуж за какого-то военного, который был задействован в серьезной операции. Но она не могла так просто отпустить Тарика. Это было безумие, у нее в любом случае ничего бы не вышло. Как такое можно скрыть? Но влюбленный человек теряет рассудок, разве нет?

– Значит, мы обе… – Ма не смогла договорить.

– Дочери Тарика? – закончила за нее Мааси. – Об этом известно разве что Вахе Гуру, но я в это верю. Или, по крайней мере, на это надеюсь. Увидев тебя сейчас, я думаю, что это может быть правдой. У нас обеих широкие лбы! А эти наши большие носы, они нам точно не от Тоши достались!

– Все это не имеет значения, – сказала Ма. – Но я могу сказать тебе вот что: он любил тебя, как свою дочь, до последнего вздоха.

– Да, – тихо сказала Мааси. – Он всегда был добр ко мне. И к нашей матери. Не то что ее муж. Я была счастлива, когда Тарик вытащил нас из этой тюрьмы. Счастье длилось недолго, но я рада, что они хотя бы попытались.

– Расскажи мне, – попросила Ма, – что с тобой случилось после… когда они тебя забрали…

Мааси, наверное, уже рассказала Ма, что ее похитили. Ади тоже отчаянно хотелось узнать ответ, но повисло долгое молчание.

– Случилось, – наконец сказала Мааси, – то, что всегда случается с женщинами, с девочками, когда они попадают в руки мужчин.

Ади услышал, как Ма ахнула, и тишина стала плотной. Хотя он не вполне понял, что именно имела в виду Мааси, это поняло его тело и напряглось, ошарашенное болью в ее голосе.

– Так странно сейчас об этом говорить, – продолжала Мааси. – Как будто это чья-то чужая история, которую я прочитала в книге. Сколько мне было – года четыре? По правде сказать, я почти ничего не помню. Как будто Вахе Гуру сжалился надо мной и стер эти воспоминания.

– Да, и это к лучшему.

– Я помню добрую старушку, которая спрятала меня в своем доме и кормила халвой. В ней почти не было сахара, не говорю уж о топленом масле. Просто вареная манная крупа и немного неочищенного пальмового сахара. Не знаю, где она в те времена нашла даже это, но только вкуснее той халвы я в жизни ничего не пробовала.

– Эта женщина тебя спасла?

– Да, наверное, можно сказать и так. Хотя я помню, что долго ее ненавидела. Ненавидела за то, что она оставила меня в ашраме. Как устроен ребенок? Он хватается за все, что может, и старается не отпускать. Я слишком сильно любила Тоши, чтобы ненавидеть ее за то, что она меня оставила, так что излила весь гнев на эту бедную старуху.

– Но, – удивилась Ма, – я ведь искала тебя в ашраме! Я два раза туда звонила, даже приезжала, и они сказали мне…

– Моего имени не было в их записях. Та женщина дала мне новое. Я помню, она спрашивала, как меня зовут, и я не ответила. Она дала мне новое имя, которым хотела назвать дочь, но дочери у нее не было. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сменила его на прежнее.

– А почему ты… – начала Ма и снова осеклась, но Мааси догадалась, о чем она собирается спросить.

– Почему я не сменила религию после того, что со мной сделали сикхи? – Мааси вздохнула. – Моя религия – не религия этих головорезов и убийц. Это не религия десяти Гуру или писаний. Моя религия – это только память о матери. Именно этому меня научила Тоши: верить в самоуважение и служение другим, относиться к каждому человеку с состраданием. Когда она ушла, что еще у меня осталось?

Какое-то время обе женщины молчали, и Ади изо всех сил старался держать глаза открытыми, впивался ногтями в ладони, чтобы не заснуть.

– В любом случае, – сказала Мааси, и ее тон выдавал улыбку, – если уж от религии не убежишь, лучше выбрать такую, которая относится к женщинам как к людям. По крайней мере на бумаге, – добавила она с озорным пронзительным смешком.

– Это правда, – сказала Ма. – Может быть, папа тоже так думал: если от религии не убежишь, даже в новой Индии, лучше выбрать индусское имя из высшей касты. Как ты думаешь, получил бы он два дома и такую высокую должность в правительстве, если бы носил такое имя, как Тарик Али? И не дай бог, если бы мы были сикхами, что бы с нами стало во время беспорядков восемьдесят четвертого года? Даже Джани Зейлу Сингху, самому президенту, индусы чуть не перерезали горло.

– Мафия Конгресса, – сказала Мааси. – Речь шла о власти, как это было в сорок седьмом, как происходит и сегодня. Если внутри человека пробуждается животное, – она помолчала, и Ади почти услышал, как она качает головой, – оно воспламеняет джунун, безумие, куда более древнее, чем все наши боги. Вот так наш народ, наши соседи и друзья превратились в бешеных собак и растерзали эту страну. Индуист, мусульманин, сикх, чей меч перерезал чье горло? И какая разница?

– Может быть, – сказала Ма. – Но папе это имя подошло, верно? Выбор правильной религии ему помог. Он заново построил жизнь из ничего.

– А тебе не помог, – сказала Мааси, и, к удивлению Ади, Ма рассмеялась. Она уже успела рассказать Мааси о проблемах с отцом и Аммой? О том, что они так и не приняли ее по-настоящему, потому что она не была индуской из высшей касты? Видимо, на какое-то время он все же заснул и прослушал это.

– Мог бы помочь. Кто знает? – ответила Ма. – Если бы он к старости не ослаб рассудком и не принялся болтать о Тарике, и Тоши, и прежде всего о тебе, о своей Каммо. Столько лет он хранил все это в себе, но в конце концов воспоминания стали термитами и съели его изнутри.

Настала очередь Мааси смеяться, хотя это был приглушенный смех, приправленный печалью, которая стала такой застарелой и неясной, что утратила болезненную остроту. Слушая Ма и Мааси, Ади вспомнил стихотворение-газель Мирзы Галиба:

Ишрат-э-катра хай дьярия мейн фанаа хо джаана,

Дард ка хадд се гуджарна хай джаана хо джаана.

Он вновь услышал это стихотворение, прочтенное голосом Нур, увидел, как она танцует по сцене, вспомнил овации отца Ребелло и крепкие объятия мадам Джордж. Он попытался вспомнить английский перевод, который читал. Прошли всего пару недель, но почему-то тот головокружительный день казался далеким воспоминанием, смутным и скользким, размытым пятном фактов и фантазий.

Быть поглощенным потоком – вот экстаз капли. Невыносимая боль сама себе станет лекарством.

Ади бесчисленное количество раз репетировал эти строки и наконец продекламировал перед всей школой, но суть все это время от него ускользала. Теперь он почувствовал, что начинает хвататься за ее края, хотя ему мешал, наваливаясь, вес тяжелого сна.

* * *

Он проснулся, когда солнечный свет уже струился в окна и окутывал комнату мягким теплом, спрыгнул с кровати и посмотрел на «Касио». Одиннадцать сорок две. Его никто не разбудил? Неужели все ушли? Протерев глаза, Ади попытался успокоить сам себя, но лишь задавался новыми вопросами. Куда они ушли? Почему оставили его здесь? Откуда вообще взялся этот страх? Навсегда ли останется с ним, будет дрожать в его костном мозгу?

Он прошел на кухню в поисках чего-нибудь, что могло бы успокоить урчащий желудок, и поразился, насколько она велика, больше, чем гостиная в его доме. Почти четверть ее занимали высокие полки, заставленные мешками с рисом и мукой, а еще бесчисленными консервными банками и банками без опознавательных знаков. Еды здесь хватало, чтобы накормить весь Джаландхар, и он не понимал, для чего столько всего нужно в доме, где живут лишь Мааси и ее собака. Найдя наконец на кухонной стойке открытую, перевязанную резинкой пачку печенья «Мари», он прихватил ее с собой и прошел в гостиную.

Опустившись на диван, Ади любовался мягкой потертой синей тканью, расшитой розовыми и зелеными цветами. Все в доме, от тяжелых штор до подушек на стульях, было искусно вышито – буйство ярких красок, сиявших, несмотря на давность лет. Даже подстаканники напоминали мраморные панели Тадж-Махала – у кажлого был уникальный, замысловатый узор. И хотя этот дом с его обшарпанной мебелью, выцветшими коврами и странными выключателями света, похожими на древние белые купола, напоминал антикварный магазин, он был полон тепла, освещавшего его даже этим серым зимним утром.

Оглядев как следует просторную гостиную, на одной стороне которой расположился длинный стол, а на другой – куча диванов и кресел, Ади понял, чего ему здесь недостает: телевизора. Стулья были расставлены вокруг большого журнального столика, лицом друг к другу, а не к экрану. Всю стену позади них занимали книжные полки от пола до потолка, и книг на них стояло столько, сколько Ади видел разве что в библиотеке. Вытянув шею, он смотрел на них и думал, как Мааси удается добираться до высоких полок, заставленных тяжелыми книгами в твердом переплете.

Большинство из них было на панджаби или урду, и Ади взял одну с нижней полки. Это был толстый том с потертыми, пожелтевшими страницами, по корешку скрепленный скотчем. Он назывался «Тедхи Лейкер», «Кривая линия». Имя автора, Исмет Чугтай[54], показалось Ади потрясающе красивым, как Нур Фаруки. Вот бы его тоже звали как-нибудь в этом роде! Если бы не Нана, Ма, наверное, выросла бы мусульманкой и дала бы ему гладкое, изящное имя – Мир, Фирак или Фаиз, а не это раздутое, полное распухших «ш». Если бы только Нана и Нани в ту ночь, освещенную огнем, не пересекли невидимую линию, он мог бы вырасти в Пакистане и изучать урду вместо санскрита, декламировать стихи вместо того, чтобы зубрить никому не нужные таблицы. И из-за одного маленького поворота судьбы полвека назад он не мог теперь читать страницы, порхающие перед глазами.

Ади услышал топот шагов еще до того, как увидел собаку, и его охватила паника. Как ей удалось освободиться от цепей? Успеет ли он отбежать к двери? Заберется ли на книжную полку? Прошло три года, но он до сих пор живо помнил тот случай с собакой в парке. В кустах он нашел щенка, крошечного, как игрушка, который прятался там и тоненько поскуливал. Стоило Ади взять его на руки, как к ним бросилась собака-мать, оскалив клыки. Собаки чувствуют страх, говорил ему отец. Никогда не поворачивайся к ним спиной. Никогда, никогда не убегай.

Так что Ади остался стоять на месте. Наградой ему стали семь уколов, большое спасибо за совет. Семь уколов в задницу.

Собака медленно подошла к дивану, тяжело дыша и виляя хвостом, и села перед ним, как послушный ребенок, глядя вверх жадными глазами. Ади понял, что она хочет печенья, осторожно достал одно и бросил на пол. Собака подняла голову и проглотила его, как таблетку, и ее физиономия стала по-детски обиженной, так что Ади не мог не улыбнуться. Потом встряхнулась, будто пытаясь избавиться от вкуса, от самого воспоминания о его пресной сухости, повернулась и легла прямо у ног Ади.

В каком-то смысле отец был прав, понял он. Бежать от страхов не нужно, но это не значит, что нужно замереть на месте и не шевелиться.

* * *

Стоял конец февраля, но пенджабский воздух был не густым и пыльным, нагревшимся за долгое лето, как в Дели, а свежим и холодным. Ма сидела на плетеном стуле, пила чай и ждала Мааси, а Ади лежал на траве и читал книгу.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказала Мааси и осторожно достала из синего бархатного мешочка какое-то маленькое украшение. Ади не мог разглядеть какое, но, судя по выражению глаз Ма, это было что-то драгоценное. – Его дала мне наша мама. – Мааси смотрела на ладонь так, будто вглядывалась в болезненное воспоминание. – Это было единственное, что она взяла с собой, когда мы убегали. Единственное, что было настолько маленьким, чтобы она могла вшить это в пояс моего сальваара. Но и единственная ее драгоценность. Эта пара сережек досталась ей от матери, нашей Нани, которая умерла давным-давно, во время бомбейской лихорадки. Из всего приданого от мужа-пьяницы Тоши удалось спасти только их. Она отдала их мне, чтобы я сохранила. Я так и сделала. – Она с улыбкой посмотрела на Ма. – Но я не могу вернуть их ей. Так что отдам тебе. – Она протянула Ма сережки.

– Нет-нет, бехенджи[55], я не могу это взять, – сказала Ма с таким видом, словно ее пугали сверкающие драгоценные камни. – Это все, что у тебя осталось от нашей матери, как я могу забрать их у тебя?

– Ох, глупая девчонка, – Мааси рассмеялась, – теперь-то у меня есть ты.

Наконец Ма взяла серьги. Медленно повернула голову в одну сторону, в другую, вставляя их в уши. Откинув волосы назад, показала серьги Мааси, та захлопала в ладоши, как маленькая девочка. Ади тоже их увидел. Серебряные, в форме павлиньих перьев, усыпанные маленькими драгоценными камнями разных цветов, которые веером расходились вокруг большого белого шара, жемчужины, переливавшейся на зимнем солнце.

– Что случилось, бехенджи? – спросила Ма, внезапно забеспокоившись. Ади взглянул на Мааси и увидел, что ее лицо осунулось. Она попыталась улыбнуться, но вид у нее был такой, будто ей больно.

– Ох уж эти воспоминания. – Мааси покачала головой. – Они никогда нас не отпускают, да?

– Наверное, не стоит… – пробормотала Ма, снимая серьги.

– Нет-нет, – Мааси остановила ее, – я просто… Мне вспомнилось то, о чем я, как мне казалось, забыла. Из-за этих сережек Тоши однажды очень сильно поругалась с родственниками. Эти гиены всегда следили за ними, но Тоши защищала сережки ценой своей жизни. Я думаю, она видела в них символ, последние угли надежды. Они могли отобрать у нее все, обращаться с ней хуже, чем с тощим мулом в конюшне, но Вахе Гуру знает, что она никогда не позволяла сломить ее дух. Может быть, поэтому, несмотря на адское пламя, я держалась за эти маленькие безделушки.

– Ох. – Ма закусила губу. – Я встретилась с родственниками Тоши, когда ездила в Лахор.

– Вот как? – Мааси приподняла бровь. – И что они тебе сказали?

– Они нехорошо со мной обошлись. Та старуха, что я встретила, повела себя просто ужасно.

Мааси расхохоталась, но в ее голосе не было радости.

– Кажется, я поняла, с кем ты встретилась. У нее светло-карие глаза?

– Да! Ты ее знаешь?

– Она была невесткой Тоши. Она жила с нами.

Женщина, которая облила своих детей керосином, подумал Ади. И, видимо, с которой он разговаривал по телефону. Он посмотрел на Ма – она, казалось, была смущена.

– Но, как ты сказала вчера вечером, она… она хотела себя сжечь?

– О, я знала, что она этого не сделает. Просто хотела избавиться от нас с Тоши. Она всегда была с нами жестока. Держала под контролем кухню и шкаф с едой, давала все это лишь своим детям. Готовила всякие сладости, ладду, хир, халву, но я их никогда не пробовала. Помню, как весь дом пах сахаром и топленым маслом, а я пила лишь разбавленное молоко.

Не поэтому ли, подумал Ади, кухня Мааси теперь такая большая и хорошо укомплектованная? Не поэтому ли она так мало ела за ужином, хотя стол был заставлен едой?

– Так странно, да? Помнишь какие-то глупости из детства, но так ясно, будто это было вчера. – Мааси рассмеялась, но Ма не ответила. Она вертела серьги в руках, нежно лаская их, как будто эти хрупкие вещицы были птенцами и нуждались в теплых прикосновениях.

– Я сейчас… только уберу их куда-нибудь, – сказала она наконец и ушла в дом.

Ади вновь вернулся к книге, лежавшей перед ним в траве, но мысли витали очень далеко. Мааси разрешила ему взять любые книги, какие захочет, и он выбрал несколько: рассказы Саадата Хасана Манто[56] (ему понравилась фамилия Манто), том романа какого-то русского по имени Лев (ему всегда хотелось быть львом, а не раком) и та книга Исмет Чугтай, которую он не мог прочитать. Ади смотрел на Мааси и удивлялся, до чего она не похожа на ту женщину, что он себе представлял. Это, напомнил он себе, та же маленькая девочка, которую он видел в файлах стервятника. Он начал понимать, что проблески, которые он уловил, едва затронули поверхность ее страданий на протяжении многих лет. И все же она была идолом спокойствия, улыбчивым Буддой, не имевшим к жизни никаких претензий. Ади знал, что она старше Ма лет на пять, но выглядела моложе, здоровее, ее лицо не было исчерчено такими глубокими морщинами, а глаза всегда сверкали едва сдерживаемой улыбкой. Эта улыбка наполняла его надеждой. Если она смогла оставить все это позади и начать новую жизнь, полную радости и ярких красок, то и Ма смогла бы. Теперь, когда они были вместе, может быть, у Ма тоже появился шанс все изменить.

– У меня тоже для тебя кое-что есть, – сказала Ма, выходя в сад с маленькой миской в руках. – Мы не можем изменить наши воспоминания, но можем создать новые. Все эти люди ушли, ушли те времена. Теперь, думая о халве, думай обо мне.

Мааси взяла миску и молча посмотрела на Ма. Медленно зачерпнула маленькую ложку, положила в рот и долго держала там, прежде чем проглотить. Когда она подняла глаза, Ади увидел, что она плачет.

– Нет, бехенджи, никаких больше слез, – сказала Ма, но ее голос сорвался, и Ади пришлось отвести взгляд. Он понял, что ждал, пока Ма сломается. Он не ожидал этого от Мааси, которая казалась такой спокойной. Может быть, он упустил из вида то, что видела Ма – боль прошлого, которая по-прежнему текла глубоко внутри ее тела и, как лава, ждала годы, десятилетия, целую вечность, пока трещина на поверхности не выпустит все это наружу.

– Манно, обещай мне, что не уйдешь, – сказала Мааси, изо всех сил стараясь не зарыдать, но безуспешно. – Обещай… обещай мне, что останешься.

Ма наклонилась к ней, крепко обняла, обхватила ее голову руками.

– Я теперь навсегда с тобой. Ты больше не одна.

Глядя, как они обнимаются в полуденных лучах зимнего солнца, Ади вдруг почувствовал, как его, словно кусок мела по лбу, щелкнуло осознание. Он все понял неправильно. Все это время он надеялся, что, когда сестры встретятся, Ма обретет покой и ему больше не придется беспокоиться, что она уйдет. Но теперь он видел, что Ма нужно больше, чем просто покой. После полувека страданий и чужой жизни, с самого начала наполненной ложью, она заслужила освобождение. И не он мог дать ей это освобождение, спасти ее, как он мечтал в своих детских фантазиях. Потому что он лишь удерживал Ма на месте, он, полутораметровый младенец, цеплялся за край ее одежды.

Ади закрыл глаза и вздохнул. Пришло время ее отпустить. В конце концов, в этом году исполнилось пятьдесят лет независимой Индии; он мог стать годом независимости и для них. И если он хотел освобождения Ма, то в первую очередь должен был освободиться сам.

Пришло время побороть свой главный страх.

21. Этот сын совы

Вечернее небо было чистым, почти прозрачным, луна ярко засияла еще до того, как солнце полностью село, и Ади ясно увидел несколько звезд. Поднявшись на бетонную платформу, на которой находился резервуар с водой, он осмотрел окрестности. Повсюду стояли большие, крепкие на вид дома, многие из них были такими же элегантными, как дом Мааси, – стены приглушенных пастельных тонов, резные оконные арки и раскидистые лужайки. Между ними стояло несколько новых домов, которые казались здесь совершенно неуместными. Они были выше, ярче, с кондиционерами вместо больших окон и длинными подъездными дорожками, на которых выстроились сверкающие машины, вместо травянистых лужаек. Интересно, подумал Ади, станет ли когда-нибудь Джаландхар таким же тесным и грязным городом, как Дели с его серыми многоквартирными домами, сменившими старые бунгало, и маленькими кольцевыми развязками, днем и ночью забитыми машинами. По крайней мере сейчас здесь было тихо.

– Вы тут? – прошептал он. Стервятника нигде не было видно, да и вряд ли он стал бы проделывать путь до Пенджаба.

– Хр-хрр, – раздался голос, и, повернувшись, Ади увидел, что птица сидит на резервуаре с водой у соседнего дома, и ее освещают лучи заходящего солнца.

– Вы и сюда добрались? Как далеко мне придется уехать, чтобы от вас избавиться?

Он хотел пошутить, но сразу же понял, что стервятник не оценит. И не ошибся.

– Вы меня разочаровываете, мистер Шарма. Даже несмотря на все успехи, ваши манеры лучше не стали. Могу ли я напомнить, что вы сами меня искали? Если хотите от меня избавиться…

– Да расслабьтесь вы. Я просто шучу.

– Ах да, это ваше чувство юмора. Очень освежающе.

Ади закатил глаза.

– Я хочу сказать, что готов к последнему испытанию.

– Да ну? И каково же это испытание? Вы снова собираетесь меня обмануть?

– Что, все еще злитесь, что я испортил ваш файл?

– Это не мой файл, мистер Шарма. Файлы принадлежат всем нам, и существуют определенные правила, чтобы их защитить.

– Ой, да успокойтесь, это всего лишь воспоминания, разве нет?

– Всего лишь воспоминания? Что такое прошлое, если не воспоминания?

– Да, но эти файлы – лишь записи того, что произошло. Разве, изменив их, мы меняем прошлое?

– Хм. – Стервятник посмотрел в угасающее небо. – Возможно, вы и правы. Но все же рискованно, это может изменить то, что помнят люди. Может изменить будущее.

– Вот именно. – Ади не смог сдержать улыбку.

– В любом случае, что сделано, то сделано. – Стервятник кивнул и, как показалось Ади, сдержал улыбку – может быть, он и впрямь был впечатлен. – Давайте двигаться дальше. Вы сказали, что готовы к чему-то?

– Да так… – Ади глубоко вздохнул. – Мой самый большой страх, о котором я вам не рассказал, потому что…

– Я знаю, мистер Шарма. Вам слишком стыдно в нем признаться.

– Вы знаете?

– Конечно, знаю с первого дня. Это любой поймет, только взглянув на вас.

– Тогда почему же вы ничего не сказали?

– Я ждал вас. Вы должны сами это признать, таково правило. Чего, позвольте мне напомнить, вы до сих пор не сделали.

– Что? А, да. Так вот, мой самый большой страх номер один на все времена – это… что Ма уйдет. И никогда не вернется.

– Очень хорошо, – пробормотал стервятник. – И как же вы намерены решать эту проблему?

– О, я думал, вы…

– Что? Подскажу вам? Но я не могу, мистер Шарма. Ответ вы должны найти сами, таково…

– Правило, да. Не дай бог нам их нарушить.

– Я никогда не давал вам указаний, что делать. Если помните, вы рассказали мне о своих страхах один за другим. Я просто записал то, что вы мне сообщили, в свой отчет.

– Думаю, это правда.

– Большого труда это не составило, потому что ваши страхи были простыми, как страх перед высокой температурой у вашего отца. Но в этот раз все сложнее, верно? Когда мама рядом, вы боитесь, что она уйдет. Когда она не рядом, боитесь, что она не вернется. Что делать? Что делать?

– А если уйду я?

– Хм. – Стервятник нагнул длинную шею, склонил голову, как будто рассматривал землю, и кивнул. – Очень интересно, мистер Шарма. И куда же вы собрались?

Куда ему было идти? В дом Санни-Банни, где он провел столько счастливых летних дней? Он даже не знал, где они теперь живут. В Чикаго, штат Иллинойс? У Чачи была своя жизнь, он собирался жениться. Конечно, он любил Ади и все такое, но не то чтобы намеревался его усыновить.

– О! – Он резко сел, ударившись головой о кожух резервуара для воды, но даже не заметив боли. – А что, если… что, если я уеду в Англию?

– В Англию? А что такое Англия? Там даже не умеют играть в крикет и целыми днями дождь.

– Но я люблю дождь! – Чем больше он думал об этом, тем больше это обретало смысл. Англия, затянутое облаками небо, красные двухэтажные автобусы и приключения знаменитой пятерки. Это был ответ на все вопросы.

Или не был? Точно сказать Ади не мог.

Он попытался развернуть идею, из вспышки вдохновения выстроить подробный план действий, но у него закружилась голова. Единственное, что он знал наверняка, – то, что никогда в жизни еще не чувствовал такого волнения, даже когда смотрел из окна поезда, как знакомый ему мир проносится мимо.

– Я… я просто знаю, я помню, как Чача говорил… ладно, мне пора идти. – Он спрыгнул с платформы и рванул к лестнице. – Я потом вам расскажу, вот увидите!

– Конечно, увижу, – пробормотал стервятник в ответ, но Ади уже убежал.

Оказавшись на первом этаже, он глубоко вздохнул и толкнул дверь. Она была открыта. Ади вошел в мастерскую Мааси и оглядел длинную узкую комнату. По всему периметру стен простирались окна без занавесок, и света снаружи было достаточно, чтобы комната сияла. Здесь выстроились по стойке смирно длинные ряды вешалок – маскарадная армия курт, сари и юбок. Одни еще не были сшиты и свободно развевались на легком ветерке, проникавшем сквозь открытую дверь. Другие были изящны, как витрины магазинов, украшены вышивкой, драгоценными камнями и блестящими нитями. Все они были прекрасны и, несомненно, это творения Мааси.

В дальнем конце комнаты стоял компьютер в пластиковом корпусе. Ади включил его, оттащил от швейного стола стул и стал ждать. Посмотрев какое-то время на мигающие огни интернет-модема, он понял, что нужно отключить телефон и воткнуть провод. Наконец компьютер заквакал, закашлялся и завизжал, внизу экрана появился маленький значок Земли. Открыв почту, Ади подумал, что надо бы завести новую, но потом решил, что на это нет времени. Он нажал «Написать», ввел адрес Чачи, который знал наизусть, и уставился на пустой экран.

С чего начать?

* * *

Он медленно открыл глаза, пробуждаясь ото сна более глубокого, чем он привык, и вытянул ноги под плюшевым одеялом, напрягая мышцы, которые, казалось, выросли за ночь. С радостью оглядел комнату для гостей. Она была маленькая, но уютная, здесь были темные деревянные шкафы и пахло землей, всего за две ночи Ади начал чувствовать себя как дома в ее теплых объятиях. Однако пришло время уходить, и он выбрался из постели.

Он нисколько не удивился, увидев, что Ма уже оделась, собралась в дорогу и теперь сидит на диване рядом с Мааси перед дымящейся чашкой чая. Поезд отходил в одиннадцать, до него оставалось еще четыре часа, но Ма всегда считала, что лучше ждать его на станции, чем дома.

Услышав за спиной внезапное фырканье собаки в коридоре, Ади вскрикнул и отпрыгнул в гостиную. Ма и Мааси повернулись к нему и рассмеялись.

– Я как раз собиралась тебя будить, – сказала Ма. – Иди сюда, нам нужно поговорить.

Ади стал перебирать все способы, которыми мог облажаться. Он взял у Мааси четыре книги – может, это слишком много? Может, Мааси узнала, что он пробрался к ней в мастерскую, и рассердилась? Или все дело было в чертовой собаке? Вдруг ее стошнило после того, как он вечером поделился с ней печеньем?

– Утром я говорила с отцом, – сказала Ма. – Он просил передать, что Чача звонил и спрашивал насчет тебя. Так что я ему перезвонила.

– Блин-черт-дерьмо-жопа, – пробормотал Ади, пораженный таким предательством. Он ведь предупредил Чачу, что это секрет. Он потратил целых две минуты, чтобы разобраться, как подчеркнуть слова «это секрет» и выделить их красным.

– Я не сержусь, бета. Просто хочу поговорить. – В глазах Ма мелькнула улыбка, поэтому он вздохнул и подошел к ней.

– Неужели ты правда хочешь в школу-интернат? В Англии? – Ее голос звучал недоверчиво, но выражение лица было скорее удивленным, чем злым, и Ади не мог решить, как ответить.

– Чача говорил… когда он приезжал, когда мы ездили в Ладжпат-Нагар…он говорил, что кто-то учился в школе в Англии, какая-то девушка, которая потом вышла там замуж…

– О! – Она рассмеялась, удивившись, что он вспомнил этот эпизод. – Да, но…

– Он говорил, что мне тоже стоит попробовать. Говорил, что я могу получить стипендию.

– Серьезно?

– Да! И ты согласилась.

– Я этого не помню, Ади. Может быть, я не слушала. Но я не хочу, чтобы ты уезжал. Если ты думаешь, что я хочу, и поэтому так решил…

– Ма, я сам этого хочу.

– Ох. – Она взглянула на Мааси, которая впервые за три дня смотрела на Ади не как на малыша. – Но послушай… что такого плохого в твоей школе? Это отличная школа при монастыре в Южном Дели, мы отправили тебя туда, чтобы ты получил самое лучшее образование. Знаешь, как это было трудно?

– Но нас там ничему не учат! Половины учителей вечно нет на занятиях, а когда они есть, то просто пишут что-нибудь на доске, а мы переписываем. Единственное, что им нравится делать, так это наказывать нас за всякую ерунду – что мы забываем тетради, плохо причесываемся или не хотим говорить по-английски. Но если уж целыми днями говорить по-английски, не лучше ли уехать в Англию?

– В Дели много и других хороших школ. Если тебе не нравится твоя, мог бы сказать мне, мы поговорили бы с папой и…

– Не хочу я говорить с папой, Ма. Дело не в школе. Я не хочу жить в этом доме. Не хочу жить с ним.

– Ади… – строго начала Ма, но он не дал ей договорить.

– Думаешь, он хочет жить с нами? Все, что ему интересно, – пуджа и то, как получить повышение.

– Твой папа очень много работает на благо семьи. Он неплохой человек, бета. Просто на работе на него сильно давят. Порой он чувствует, что его недостаточно ценят, как чувствуем мы все. Раньше он был совсем другим, ты знаешь об этом? Он не всегда так злился. Ты был очень маленьким, ты не помнишь, но он…

– Бил тебя? Да, это я помню.

Ма отвела взгляд, поморщившись, как будто ее ударили только что, и он прикусил язык. Было просто ужасно напоминать ей о том, о чем она пыталась забыть. Но ему пришлось.

Она вздохнула и повернулась к нему.

– Послушай меня, бета. В каждой семье бывают проблемы. Случается всякое, люди злятся, говорят и совершают то, о чем потом сожалеют. Это не делает их плохими людьми.

– А что тогда делает?

Челюсти Ма сжались, и он почти услышал, как скрипят ее зубы. В любой другой день это напугало бы, но сегодня его ярость горела сильнее и ярче, чем любой из страхов.

– Следи за языком, Ади, – прошипела Ма, но он понял, что она таким образом пытается уклониться от вопроса, и не позволил этого сделать.

– Нет, скажи мне, Ма. Ты продолжаешь считать его хорошим человеком. Он бьет тебя, плохо с тобой обращается, он не ценит ничего, что ты для него делаешь. И я знаю, что он сделал с твоей… моей… – Ди, вот какое имя он дал своей сестре. Но он не мог рассказать об этом Ма. Он не понимал, как так вышло, но он уже в детстве знал о ней, чувствовал ее отсутствие настолько остро, чтобы создать в воображении ее образ, призрак, утешавший его долгими ночами. Но больше не мог позволить, чтобы сестра оставалась похороненной, как какая-то постыдная тайна, как проклятая семейная драгоценность, запертая в сером сейфе Годреджа. – Моей сестрой! – выпалил он. – Я знаю, Ма.

Он посмотрел на Мааси, задаваясь вопросом, рассказала ли ей Ма о Ди, но она в замешательстве нахмурилась.

– О чем он говорит, Манно? – спросила Мааси у Ма, которая опустила глаза, и все ее лицо дрожало, как чайник, который вот-вот закипит. Собака подбежала к Мааси, желая внимания, но почувствовала напряжение и тихо легла на пол.

– У меня была девочка, – едва слышно прошептала Ма. – Еще до Ади. Я никогда ее не видела. Как только она родилась, ее забрали и…

– Ой… Вот почему… я еще удивилась, что ты родила его так поздно. – Она медленно покачала головой, ее глаза говорили Ма, что она все поняла и что слов больше не нужно.

– Ма, – продолжал Ади уже мягче, видя, как блестят ее глаза, – может быть, папа и правда не такой ужасный человек, но он не будет счастлив с нами. Ему не нравится, кто ты есть. И кто я есть. Ему не нравится наша кровь, как она не нравилась Амме. Но как мы можем ее изменить? Если он хочет все время злиться, пусть злится. Почему мы-то должны страдать? В чем смысл жить вот так, каждый день трясясь от ужаса?

– Нельзя разрушать семью, Ади. Нужно поддерживать друг друга, и порой приспосабливаться, и идти на компромиссы, и…

– Эта семья уже разрушена, Ма! – не выдержав, закричал он. – Это не семья, разве ты не видишь?

– Бусс! – крикнула она в ответ, поднимаясь на ноги. – Не смей так со мной разговаривать!

– Хорошо, тогда послушай меня. – Мааси сжала руку Ма. – Просто послушай, Манно. – Она улыбнулась, и в ее улыбке было столько нежности, что гнев Ма немного утих и она опустилась на диван.

Мааси повернулась к Ади, вид у нее был торжественный, как в театре.

– Не дело так разговаривать с матерью, мальчик. Немедленно перед ней извинись. Ну-ка!

Ади был вне себя от ярости, но, увидев блеск в глазах Мааси, почувствовал, что у нее на уме что-то большее, чем выволочка.

– Извини, – сказал он, не глядя Ма в глаза.

– Очень хорошо. – Мааси кивнула. – Теперь ты послушай меня, сестра. В своей жизни я видела разных людей, хороших и плохих. Видела и таких, каких ты просто не можешь себе представить. И знаешь, что у них всех общего? Они все фуду.

Ади не смог удержать смешок. Он уже слышал это пенджабское ругательство, означавшее «дурак». Санни-Банни любили это слово, потому что, хотя оно и звучало немного непристойно, технически оно не считалось гаали и могло сойти с рук.

– Они все глупые трусы, все равно что мулы, – продолжала Мааси. – Порой они могут измениться, но не раньше, чем разок-другой получат под зад.

– Бехенджи, – тихо сказала Ма, широко раскрыв глаза. – О чем ты говоришь?

– У твоего мальчика острый язык. – Мааси снова нахмурилась, глядя на Ади, но на ее губах играла улыбка. – Но он прав. Если ты хочешь быть пативратой, идеальной женой, что поклоняется мужу, зачем твоему пати-пармешвару, твоему мужу-богу, что-то менять? У него есть все: есть кому приготовить еду, постирать одежду, согреть постель. Если хочешь, чтобы он изменился, заставь его делать все это самостоятельно. К мужчинам в нашей стране с детства относятся как к богам, воспитывают их как аватары Господа Вишну. Только предоставленные самим себе, они учатся вытирать себе чуттар.

Ма едва заметно улыбнулась, и Ади позволил себе дерзкий смешок.

– Поэтому сделай вот что, – продолжала Мааси. – Отправь этого парня в Англию, Америку, Канаду, куда его душе угодно. Дай ему возможность сделать собственный выбор. Даже если там его научат только тому, как самому себя прокормить, не надеясь на мамочку, это уже будет кое-что. Это уже будет больше, чем могут большинство здешних мужчин. И вообще, ну что в этой стране делать молодежи? Все, о чем тут заботятся, – храмы и коровы. А ты, – она улыбнулась, – перебирайся жить ко мне. Попробуй, всего на несколько месяцев, и посмотрим, что изменится. Если что-то выйдет, ты всегда можешь вернуться назад. А если нет, я с тобой навсегда, ты знаешь об этом?

Ма была слишком растрогана, чтобы сказать хоть слово, но по ее глазам Ади видел, что стена рушится. Мааси сжала обе ее ладони, дождалась, пока Ма встретится с ней взглядом.

– Невиновные проводят жизнь в тюрьмах, пока не превратятся в собственных охранников, а преступники бродят на свободе. Нет, Манно, хватит об этом. Ты не рушишь семью. Пятьдесят лет ты была лишь частью. Дай себе шанс снова стать целой.

Ма кивнула, но сказала сдавленным голосом:

– Как я могу отправить в чужую страну своего ребенка?

– Я не ребенок, – парировал Ади.

– Для меня ты всегда будешь ребенком, бета.

– Нет, Ма. Я не могу всегда оставаться ребенком, даже для тебя. Ты должна видеть во мне взрослого, и только тогда я смогу им стать, верно?

Ма посмотрела на Мааси, которая снова улыбалась яркой, озорной улыбкой.

– Ты смотри-ка, Манно. Этот сын совы мудрее нашего носатого отца.

Ма усмехнулась, и Ади почувствовал, как на него нахлынула волна облегчения.

– Ну хорошо. Но тебе придется как можно лучше сдать экзамены, а потом посмотрим, получишь ли ты стипендию.

– Ладно.

– И еще придется поговорить с отцом.

– Не волнуйся, – сказала Мааси. – Пусть он заботится об учебе, а о твоем мараде позаботимся мы. – Пенджабское слово, обозначавшее мужчину, она произнесла с сарказмом, лишавшим его той самой мужественности, которую оно должно было олицетворять.

– Как, бехенджи? Ты ведь его не знаешь, ты не знаешь, как…

– Я знаю, Манно. Я знаю.

Было что-то в том, как Мааси это сказала, в том, как она покачала головой, говоря о его отце, и Ади понял – она знает, о чем говорит. За этими ярким взглядом и вечной улыбкой скрывалась тихая уверенность, которая приходит благодаря знанию того, как решать подобные проблемы – как сбегать из тюрем, которые другие люди построили вокруг вас.

– Ну что ж, – Мааси похлопала Ади по спине, – пора в дорогу. Иди в туалет, не тащи все это с собой в поезд. – Она ухмыльнулась. – Вы, городские парни, не можете сидеть на корточках в этих жутких сортирах, как мы, старые ведьмы.

Наконец напряжение в комнате исчезло, и Ади не смог сдержать смех. Он встал и пошел к себе, когда Ма окликнула его по имени. Стоило обернуться, как она сжала его в крепких, дрожащих объятиях. Ади с застенчивой улыбкой посмотрел на Мааси, но она отвернулась. Когда она шла на кухню, он заметил, как она вытирает глаза тыльной стороной ладони. Он тоже хотел, но не мог расцепить руки и выпустить Ма.

22. Теперь мы наконец-то повзрослели

Еще не было и семи, но солнце уже прожигало пустое небо, отбрасывая тени до того резкие, что они расчерчивали блоки тротуара на черно-белые квадраты. Наступило лето, а лето Ади терпеть не мог.

Когда он вошел в ворота школы, ноги стали легче, но задрожали руки. Здесь ему уже нечего было делать. Не было ни класса, куда он мог бы пойти, ни стола, на который можно было бы заявить права. Он поднялся по лестнице прямо на четвертый этаж, чтобы убедиться, что его никто не видит, а отсюда помчался в сторону библиотеки. На полпути через открытый коридор, соединявший школьные здания, он остановился. Горячим, сухим воздухом тяжело было дышать, а ноги отказывались слушаться.

Пришлось как следует вдохнуть и напомнить себе, что потерпеть осталось всего несколько дней. Вскоре он отправится туда, где холодно и серо, туда, где больше никогда не нужно будет прятаться. Спустя неделю он будет в Англии. Там люди с нетерпением ждут лета, сказал Чача. Они радуются, когда солнце начинает пригревать. Ади это показалось абсурдом – он был уверен, что никогда в жизни не будет скучать по этой ослепляющей, удушающей жаре.

После того, как они вернулись из Пенджаба, события начали разворачиваться с такой скоростью, что на Ади порой находило оцепенение. В марте сменилось правительство, и отец стал проводить на работе целые дни, приходил домой поздно вечером и уходил рано утром следующего дня. Это были несколько блаженных недель тихих вечеров и бесед за ужином, обсуждений всевозможных вариантов закрытых школ.

У себя в школе, в дни затишья перед экзаменами, Ади часами сидел в компьютерном классе с Нур и Оми, изучая школы и пытаясь убедить их поступить вместе с ним. Может быть, на будущий год, сказали они, но помогли ему найти то, что он хотел – школу под названием Регби в месте под названием Уорикшир. Здесь учился Льюис Кэрролл, сказала ему Нур, и этого хватило, чтобы принять решение. Ма тайком связалась с Чачей, чтобы он помог Ади составить заявление, и ему даже дали стипендию, покрывшую большую часть расходов. Чтобы оплатить остальное, Ма собиралась взять кредит, но об этом узнала Каммо Мааси. Она решила добавить недостающее, заявив, что деньги ей не нужны – для чего старухе еще больше книг? Когда Ади и Ма попытались возразить, она пригрозила приехать в Дели и надавать им шлепанцами по чуттарам. Ади, например, ей поверил.

Теперь экзамены были позади, начинался новый учебный год, и он вернулся сюда в последний раз, просто чтобы попрощаться с друзьями. Он пересек коридор и опустил глаза. Ему не составило труда найти прежний класс, теперь занявший новый кабинет. И вот они стояли у самого окна, бок о бок. Увидев их вместе – мальчика и девочку, добровольно ставших соседями по парте, – он не сдержал улыбку. Ади с трудом смог не расплакаться.

Нет, это было слишком. Как он мог проститься с единственными друзьями? Они столько всего наобещали – что будут писать друг другу письма, будут звонить каждые выходные, встретятся в следующем году и поедут в Шотландию. Они все вместе поступят в Кембридж и будут жить в одной комнате в общежитии. Но прощаться сейчас казалось неправильным, плохой приметой. Он решил, что не станет этого делать. Решил, что заставит их выполнить обещания.

Он подождал в библиотеке, пока не прозвенел звонок на перемену, и направился в уже опустевший класс. Сев за стол Нур и Оми, обнаружил в одном ящике новенький «Чип», а в другом – потрепанное «Полное собрание стихотворений Эмили Дикинсон» и не смог удержаться от смеха. Невозможно было представить двух более непохожих людей, и Ади немного гордился, что помог им сблизиться. Он открыл сумку и достал две книги, которые взял с собой, положил рассказы Манто в ящик Нур и том длинного романа Толстого в ящик Оми. Исмет Чугтай он оставил себе на тот день, когда научится разбирать текучие буквы урду.

Пробежав пустынные коридоры и спустившись по лестнице, он понял, что забыл еще одного человека: мадам Джордж. Ади отругал себя за то, что не принес ей книгу. Ей бы точно понравился какой-нибудь из романов Диккенса в твердом переплете, которых на полках Мааси стояло много. Но было уже слишком поздно. Может быть, подумал Ади, однажды он сам напишет книгу и посвятит ей. В конце концов, ведь именно она его научила самому важному: нет ничего постыдного в том, чтобы делать то, что хочешь – читать стихи, разговаривать с призраками, гоняться за маленькими мечтами.

* * *

– Нет, ты слышал, что сказал сэр председатель? – Отец вытащил из коробки, уже наполовину пустой, еще один промасленный оранжевый ладду.

– Нет, сэр, а что он сказал? Расскажете мне? – Дядя Ладду смотрел на отца, как собака, жаждущая угощения.

– Он выразился куда лучше, – ответил отец, прежде чем положить ладду в рот, явно наслаждаясь моментом.

Дядя Ладду был всего лишь младшим научным сотрудником класса «C» или «D» – у Ади никогда не получалось разобраться в кастовой системе государственных служащих, – поэтому не участвовал в «Операции». Отец тоже выполнял какую-то второстепенную задачу, но для него ее второстепенность не имела значения. В его собственных глазах он был одним из немногих героев, которыми гордилась страна. «Оп Шакти», значение которой Ади пытался разгадать несколько месяцев назад, наконец была завершена. Индия взорвала пять атомных бомб глубоко в пустынях Раджастана.

На прошлой неделе газеты кишмя кишели «ядерными новостями», фотографиями пузатых политиков во главе с премьер-министром в дхоти, которые заглядывали в тлеющую яму и ухмылялись, как соседские мальчишки, взрывающие почтовые ящики на Дивали. Телевидение тоже ревело без остановки: отставные полковники делали громкие заявления о военной мощи Индии, одновременно настаивая, несколько сбивчиво, на том, что бомбы необходимы для обеспечения мира.

Ади прочитал все, что мог, о различных типах бомб, в том числе термоядерной водородной бомбе под кодовым названием «Шакти-I». Это была комбинация стадий деления и синтеза: тепло, выделяемое при распаде одного вида ядер, делало возможным соединение ядер другого.

– Когда взорвалась первая бомба, – сказал отец, сглотнув, – вся планета поднялась, будто земля обратилась в воду, и сэр председатель сказал: теперь я могу поверить в рассказы о том, как Господь Кришна поднял гору. Разве это не фантастика?

– Вау-вау! – воскликнул дядя Ладду, демонстрируя должный уровень восхищения. – Это правда. Сегодня люди думают, что это просто сказки, но у наших предков были все технологии. Самолеты, спутники, атомные бомбы – все это упоминается в наших Рамаяне и Махабхарате, все они берут начало от наших Вед. Трагедия в том, что мы забыли то, что знали. Сегодня ангрезы изучают санскрит, пока мы учим английский. Ангрезы ушли, но мы по-прежнему ведем себя как их рабы.

Отец кивнул. Слова дяди Ладду были такими знакомыми, пропитанными таким самоуверенным невежеством, что их с таким же успехом мог произнести и он сам.

Ади предполагал, что отца не приведет в восторг его желание учиться у ангрезов, но Ма велела предоставить все это ей. Когда они все как следует спланировали, она в воскресенье за ужином рассказала отцу, что их ожидает. Слушая голос Ма, медленный и нежный, но твердый, как сталь, отец крякнул и покачал головой. Он задал только один вопрос: кто за это заплатит, не Чача ли? Чача платить не стал, но сделал намного больше: приехал в Англию, чтобы встретить там Ади и помочь ему обосноваться. Они решили, что отцу необязательно об этом знать. Это могло остаться их секретной миссией, их собственной бомбой, которую они закопали, чтобы сохранить мир.

– Теперь ты видишь? – сказал отец, грозя пальцем в сторону телевизора. – Эти американцы пугают своими санкциями, и в результате у нас проблемы. Кто дал им право вмешиваться в дела каждого, как будто они владельцы всего мира? Они расстраиваются только потому, что их обманули. Мы сделали это средь бела дня, прямо у них под носом! Все спутники ЦРУ в небе не могли даже намекнуть на то, что происходит.

– Это действительно чудо, сэр, – кивнул дядя Ладду.

– Но я готов поклясться тебе вот в чем, – продолжал отец. – Все это только драма. Зато теперь они будут относиться к Индии с уважением, подожди, и сам увидишь. Таковы обычаи этого мира: восхищаются только силой. Этого никогда не понимал Ганди. Попрошайничая и подставляя другую щеку, уважения не добьешься. Теперь мы наконец-то повзрослели.

– Ади? – позвала Ма из спальни.

– Иду, Ма.

Все комиксы он сложил в картонную коробку и продал старьевщику. Единственное, что взял с собой, – книги о Тинтине, которые купил ему Чача.

Встав возле двери, он смотрел на Ма, которая пыталась застегнуть молнию на раздутом чемодане. Тетя Рина предложила помочь собрать вещи и теперь стояла на чемодане на коленях, пытаясь опустить крышку, и неудержимо хихикала. Ади никогда не видел ее такой – она напоминала маленькую девочку, которой предстоит большое приключение, и он постарался запечатлеть в памяти этот кадр. Именно такой он хотел помнить ее всегда.

– Бета, ты уверен, что ничего не забыл?

– Нет, Ма, – ответил он, опускаясь на колени рядом с ней. Она уезжала через два дня, и хотя ее чемоданы уже были собраны, она то и дело вспоминала какую-нибудь бесполезную мелочь, которую забыла положить. Он уезжал сегодня, поздно вечером, и хотя ему предстоял куда более долгий путь, вещей с собой он взял вполовину меньше. Все, что было нужно, все, что имело значение, он сохранил в памяти.

– Вот, – сказал Ади, застегнув молнию, и поднялся.

– Сейчас я закончу с этим, – Ма указала на два других чемодана, открытых и лежавших на кровати, – потом приму ванну, и поужинаем. В аэропорт поедем в десять, хорошо?

Ади обвел глазами свою комнату. Без постеров и книг, пустая, голая, она казалась намного больше, чем в те шумные ночи, которые он здесь проводил. Но вместе с тем она казалась и меньше, как шорты, из которых он давно вырос, и о том, чтобы втиснуться в них снова, не могло быть и речи. Мысль о том, что он будет по ней скучать, казалась невозможной, но теперь он знал, что не стоит слишком уж разбрасываться этим словом.

– Мемсахиб, – сказала тетя Рина, застенчиво глядя на Ади, – я приготовила любимые блюда Чоте Бхайя, матар панир[57]и бхинди.

– Ну и ну! Ты слышал, Ади? – Ма рассмеялась. – Тетя Рина знает тебя даже лучше, чем я. Она тоже будет по тебе скучать.

– Ма, – сказал он, глядя на тетю Рину, – а тетушка может сегодня поужинать с нами?

– Ой. – Ма нахмурилась. – Но мы…

– Я не хочу в последний раз здесь ужинать с ними. – Он указал на гостиную, где сидели мужчины. – Я сам принесу им еду, пусть ужинают перед телевизором, а мы поедим за обеденным столом.

– Что скажешь, Рина? – Ма улыбнулась. – Будешь ужинать с Чоте Бхайя?

Тетя Рина опустила глаза и едва заметно кивнула, так что Ади с трудом мог понять, «да» это значит или «нет». Но зато он точно видел, что у этой женщины, поседевшей у него на глазах, женщины, которая жарила картошку и мыла полы в их доме, еще когда он только научился ходить, стояли в глазах слезы.

* * *

Ставя поднос с ужином на кофейный столик, Ади посмотрел на отца и по какой-то странной причине почувствовал желание рассмеяться.

– Вот соль, вот зеленый чили, – он указал на баночки. – Вот миски для творога. Вам нужно что-то еще?

Отец покачал головой, но не поднял глаз.

– Очень хорошо, бета. – Кажется, дядя Ладду был впечатлен. – Я слышал, ты получил стипендию, чтобы ехать за границу? Вот молодчина!

– Да все их Оксфорды и Кембриджи построены на наши деньги, – буркнул отец. – От маленькой стипендии у них не убудет.

Дядя Ладду улыбнулся Ади, и тот улыбнулся в ответ. Отец тоже мог бы его похвалить. Пары ласковых слов было бы достаточно. Но что уж там, пришлось довольствоваться улыбкой чужого человека.

– Но, сэр, – мягко возразил дядя Ладду, – вы поступили очень мудро, что отправили сына учиться за границу. От здешних школ никакого толку, а за места в хороших колледжах такая большая конкуренция.

– Да-да, – отец кивнул с таким видом, будто сам все это и придумал. – Все не так, как в наше время. Из-за всех этих кастовых резерваций даже лучшие ученики никуда не поступают. Неприкасаемым быть выгоднее, чем брахманом.

Дядя Ладду послушно рассмеялся, прежде чем откашляться и сменить тему.

– Но, сэр, – добавил он с обеспокоенным взглядом, – как вы справитесь еще и с тем, что Бхабхи-джи уезжает в Пенджаб? Это надолго?

– Нет-нет, она будет приезжать и уезжать. Ее старшая сестра живет одна, ей нужна помощь. Мы справимся. Ведь семья на первом месте. Если кому-то нужна помощь, это наш долг. Мы привыкнем к чему угодно.

– Это очень благородно с вашей стороны, сэр. Сначала вы с Бхабхи-джи позаботились о вашей Амма-джи, теперь о ее сестре. В наши дни немногие люди столь великодушны.

Ади съежился, закусив губу и задаваясь вопросом, действительно ли отец верил во все, что так легко и бесстыдно вылетало изо рта дяди Ладду.

– О, это пустяки! – Отец махнул рукой, показывая, до чего он скромен. – В любом случае, я и сам скоро отсюда уеду.

– Ого, правда? – Глаза дяди Ладду загорелись. – Ваше заявление на бунгало седьмого типа наконец одобрено?

Отец кивнул со смущенной полуулыбкой, давая понять, что и это не имеет большого значения.

– Вау, сэр, поздравляю! Тогда в чем проблема? У вас будут собственный шофер, садовник, повар и все остальные! Что еще нужно для счастья? По крайней мере, – дядя Ладду вздохнул, – это правительство признает людей, выполняющих свою работу, в отличие от воров из Конгресса, которые продвигают мусульман только для политики банка голосов.

– Да, – отец кивнул. – Теперь все это изменится.

Наконец Ади оторвался от фарсового представления и пошел накрывать обеденный стол. Он расставил красивые тарелки для гостей, которые еще не были упакованы, и позаботился о том, чтобы тете Рине достались такие же столовые приборы, как им с Ма. Он понимал, что отец не поверит глазам, увидев, что горничная сидит за обеденным столом на отведенном для него месте и сует в свой недостойный рот ту же ложку, которой ест он. Но если он что-то скажет, подумал Ади, пусть катится к чертям в пекло. Составит компанию Амме.

Ма все еще была в спальне и разговаривала с тетей Риной. Перед едой она собиралась принять ванну, так что у Ади оставалось немного времени. Он подошел к двери и надел шлепанцы.

В гостиной дядя Ладду наконец занялся делом, которое постоянно приводило его сюда – стал доставать из портфеля супероружие в битве за благосклонность своего начальника. Он одно за другим вынимал кольца всевозможной формы с самыми разными камнями, достаточно большими, чтобы сбить планеты с орбит, и объяснял боссу, какие из них особенно помогут сохранить ауру в безопасности. Отец широко растопырил пальцы, блеск драгоценных камней отражался в его распахнутых глазах. Никто не заметил, как Ади вышел и закрыл за собой дверь.

* * *

На крыше было жарко, как в тандыре, и Ади едва мог дышать. Поднявшись на стену, разделявшую террасы, он взобрался на выступ над дверью. Ему уже не было страшно упасть, как в ту далекую дождливую ночь, когда он впервые осмелился подняться на такую высоту. Он огляделся, с жадностью вдыхая легкий ветерок, и понял, что все вокруг – серые многоквартирные дома, высокие фонарные столбы, огромное дерево гулмохар, которое наконец-то расцвело – как будто стало меньше.

– Вы еще здесь? – тихо спросил Ади, обводя глазами крыши.

Прошло почти три месяца с тех пор, как он в последний раз говорил со стервятником, и он сомневался, что услышит ответ.

– Добрый вечер, мистер Шарма.

Повернувшись, он увидел птицу на резервуаре с водой в двух террасах от него. Стервятник пожимал плечами и поводил маленькой лысой головой, словно старик, наблюдающий, как солнце заходит за размытый жарой горизонт.

– И вам, сэр. – Ади слегка поклонился стервятнику.

– Ах, я вижу, вы наконец-то обрели хорошие манеры. Очень хорошо, очень достойно.

Ади закатил глаза, но не смог удержаться от улыбки. Он избегал стервятника, потому что боялся сглазить удачу, боялся, что все опять пойдет не так. Теперь он наконец чувствовал себя спокойно, глядя в блестящие птичьи глаза.

– Слушайте, – он откашлялся. – Я… я знаю, что нарушил ваши правила, закричав во время того воспоминания. Но я должен был это сделать, понимаете? Только так я мог добиться того, чтобы Ма мне поверила. Но в любом случае мне очень жаль.

– Охохо. Не нужно извиняться, мистер Шарма. Я все понимаю.

– Подождите-ка, – сказал Ади, чувствуя, как язык от удивления уперся ему в щеку, – так вы… вы знали, что я собирался это сделать?

Такое было вполне возможно. Стервятник мог бы остановить воспоминание, если бы захотел. И теперь, когда Ади думал об этом, ему начинало казаться, что стервятник неспроста без конца твердил, что надо вести себя прилично. Будто старался подкинуть идею. Могло ли это быть частью его плана?

– К сожалению, господин Шарма, я не могу знать будущее. Пока, разумеется, оно не останется в прошлом.

– Но вы… вы знали, что я собираюсь…

– Я, мистер Шарма, всего лишь скромный слуга, следующий правилам и положениям…

– Да, да, я знаю, правилам и положениям раздела сорок два ХАХА.

– Верно. Только и всего. Однако же у меня есть хорошие новости, которыми я хочу с вами поделиться. Я передал ваш отчет в Главное управление департамента и могу сообщить вам, что он принят. Это означает, что ваше дело окончательно закрыто.

– Значит, ваша работа закончена?

– Да, мистер Шарма. Но ваша только начинается.

– Что вы имеете в виду? Я хотел повзрослеть, перестать бояться, и я больше не боюсь. Я столкнулся с самым главным страхом и победил. Теперь я уезжаю на другой конец света, и мне нисколечко не страшно!

– Очень хорошо, мистер Шарма. Я, без сомнения, аплодирую вашей храбрости. Но…

– Что значит – но? – спросил Ади и, едва шевеля губами, добавил: – Сраное говно.

Стервятник рассмеялся кудахтающим, каркающим смехом, от которого Ади вздрогнул. Но вместе с тем этот смех был до того заразителен, что он закусил губу, чтобы самому не расхохотаться.

– Но, мистер Шарма, преодоление детских страхов – это всего лишь первый шаг. Повзрослеть – не заварить кубик «Магги». Это путь в тысячу шагов.

– Так что же, вы будете следовать за мной, пока я не выполню еще тысячу ваших глупых задач?

– О, нет, нет, нет! Мне, мистер Шарма, поручаются только простые процедуры, соответствующие моим ограниченным навыкам. Для последующих задач вам понадобится интеллектуальная проницательность учителей куда более мудрых, чем ваш смиренный слуга.

– Ясно, ясно. – Ади усмехнулся. Само собой, он был уже сыт по горло бессвязной болтовней стервятника. И вместе с тем вынужден был признать, что порой эта болтовня вызывала у него улыбку, особенно когда он нуждался в этом острее всего. Интересно, подумал он, услышит ли он еще когда-нибудь эту чепуху, от которой так и тянет закатить глаза?

– Как же мне найти такого великого гуру, – сказал он, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, – мудрее, чем вы, мой смиренный слуга?

– К сожалению, тут я ничем не могу помочь. Я всего лишь скромный чиновник и теперь стараюсь держаться на расстоянии от людей. Чем более развиты вы, люди, тем опаснее становитесь.

– Подождите минутку, – сказал Ади. До него только что дошел скрытый смысл слов стервятника. – Значит, вы получили повышение?

– Ну и ну! – Голова стервятника дернулась вверх, черные глаза сверкнули детским озорством. – Я совершенно забыл об этом. Да, это правда. Ваш смиренный слуга будет генеральным директором Департамента.

– Ясно. – Ади покачал головой, улыбаясь. – Вот почему вы называете себя смиренным слугой.

– Конечно, нет! Генеральный директор Департамента – очень уважаемая должность, я не отрицаю. Но, в конце концов, видите ли, мы все – смиренные слуги, не одного, так другого.

– И вы теперь не будете служить мне, – сказал Ади. Он пытался говорить холодно и саркастично, но голос выдал всю боль печали, внезапно его охватившей.

Он вспомнил день, когда впервые увидел стервятника, день, когда ушла Ма, – как его напугала змееподобная шея, блестящие немигающие глаза. Он в жизни бы не смог представить, что будет тосковать по этому странному непонятному существу, вечно болтающему чепуху – существу, сделавшему его холодные темные ночи не такими уж невыносимыми, а жаркие дни – куда менее печальными.

– Нет, мистер Шарма, я уверен, что мои услуги вам больше не понадобятся, по крайней мере на данный момент. Фактически я должен похвалить вас за вклад в выполнение всех наших задач. Признаюсь, поначалу я не ожидал от вас слишком многого. Когда я увидел вас впервые – как вы тайком крадетесь, словно мышь, как ваши ноги, тощие, будто у стерха, торчат из полубрюк…

– Хм-м… это вы мне пытаетесь сделать комплимент?

– Да-да, конечно… ну да неважно, – стервятник вздохнул. – Я вам не понадоблюсь, пока вы будете помнить самое главное, чему я вас научил…

– Вот как? И чему же? Говорить загадками?

– Пока вы будете беречь воспоминания, тщательно записывать их, хранить, как драгоценные камни. Боюсь, наш отдел не вечен. Я не собираюсь оставаться здесь надолго. Вам придется помнить прошлое самому. Это непростая работа, но делать ее необходимо.

– Почему? – спросил Ади, хотя и знал ответ. Теперь он понимал, насколько важно взглянуть в лицо прошлому, особенно когда этого не хочет больше никто и все предпочитают страдать. Он понимал, но хотел спровоцировать стервятника на еще один долгий монолог. Теперь, когда это фантастическое приключение, судя по всему, подошло к концу, Ади с нетерпением ждал нового начала, но маленький мальчик внутри него по-прежнему боялся всего, что могло пойти не так, и хотел, чтобы этот день не заканчивался. Вырастет ли когда-нибудь этот мальчик?

– Потому что, – сказал стервятник, наклонив голову и низко присев, словно готовясь к прыжку, – воспоминания делают нас теми, кто мы есть. Потому что прошлое – это все, что у нас остается. Все ответы, которые нам нужны, ждут на его страницах. Поэтому всякий раз, когда вы оглядываетесь по сторонам и обнаруживаете, что потеряны, или испуганы, или будто застряли в дурном сне… – стервятник начал расправлять крылья, поднимая то одно, то другое высоко над головой, – каждый раз, когда вам кажется, что надежды нет, что вы ничего не можете сделать, чтобы изменить то, что написано на ладони, что все меняется лишь от плохого к худшему, просто не забывайте… – крылья опустились, чтобы поднять огромную птицу в воздух, и в тихом летнием вечере раздалось эхо гулкого крика: – закрыть глаза, мистер Шарма, и смотреть.

Ади пригнулся, когда стервятник устремился к нему, грациозно планируя размеренными взмахами гигантских черных крыльев, и в мгновение ока пронесся над его головой, направляясь к пылающему горизонту, к заходящему солнцу. Мальчик смотрел, как большая птица поднимается по спирали все выше и выше и наконец становится лишь мерцающей чертой в чистом, безграничном небе.

Благодарственное слово

Все началось с детских воспоминаний, не более чем мимолетного чувства, из-за которого однажды утром я пропустил остановку. Предложение, слово, взгляд – все это кусочек за кусочком сложилось в историю. Через годы и континенты, через потрясения и карантины она тянулась за мной, поддерживала меня. Теперь, когда я готов с ней проститься, что-то продолжает ко мне возвращаться: места, по которым я скучаю, люди, которым я благодарен, моменты, которые всегда будут частью этой истории. Полагаю, будет справедливо уделить им место на этих страницах.

Спасибо долгим вечерам в торговом центре на Кеонг Сайк Роуд в Сингапуре, где я нацарапывал страницу за страницей только затем, чтобы потом их вырвать.

Спасибо тому дождливому дню в книжном кафе «Даса» в Бангкоке, где я нашел «Лужок черного лебедя» Дэвида Митчелла, книгу, которая загадочным образом открыла мне мою.

Британской библиотеке и библиотеке Биркбека в Лондоне, где я узнал так много о прошлом, которое редко вспоминают, но никогда не забывают, благодаря писателям, сохранившим его истории.

Полке «Новинки» в книжном магазине Университета Восточной Англии, где я впервые рискнул представить свою работу, хотя бы на мгновение.

Мастерской Джин Макнил, где гаснет свет, если долго сидеть неподвижно.

Офису Джайлза Фодена, где я нашел в себе смелость убить десять тысяч лишних персонажей.

Бару «Студенческий союз», где мы вздыхали, выражали чувства и смеялись; где мы поддерживали друг друга.

Дому Бины и Аруна Балакришнана в Бангалоре, где я почувствовал себя как дома; где я набрался сил, чтобы снова взяться за этот роман.

Тому измученному муссонами уголку Чапел-роуд в Мумбаи, где я стоял, когда Кэролайн Эмброуз сообщила мне, что эта путаница слов, эта часть меня, получила премию Bath Novel Award.

Долгим телефонным разговорам с Джулией Силк, моим агентом, которая увидела на этих страницах больше, чем я; которая, казалось, умеет читать мои мысли.

Тысяча благодарностей Джо Дингли и Нико Парфитта, моим редакторам, чьи усилия воплотили этот роман в жизнь; чья вера в то, что я пишу, хотя иногда и сбивала с толку, но всегда вдохновляла.

Машине моего отца, где я побеждал собственные страхи и где он наконец попросил у меня прощения.

Журнальному киоску на рынке Ладжпат Нагар в Дели, где мама покупала мне все дайджесты о Джагхеде, даже те, которые не могла себе позволить.

И самое главное – нашему маленькому дому на Норман-стрит в Лондоне, где мы обнимали друг друга, пока мир горел; где для меня было создано пространство, куда я могу вернуться, наполненное смехом, светом и ароматом чая «Брук Бонд Блэк Лейбл». И пирогов – любых пирогов.

Есть и другие воспоминания, которым со временем еще предстоит стать историями.

Примечания

1

Пуджа – один из главных обрядов поклонения и почитания в индуизме.

2

Бабушка.

3

Традиционная одежда, свободная рубашка, доходящая до колен.

4

Традиционные индийские блюда: дал – пряный суп из чечевицы, алу – тушеный картофель со специями.

5

Ругательства (хинди).

6

Ублюдина (хинди).

7

Индийский актер, известный как «король Болливуда».

8

Серия популярнейших европейских комиксов XX века.

9

Детка, малыш.

10

Американский теннисист.

11

Индийское лакомство, представляющее собой шарик с сиропом.

12

Засранец (инд.).

13

Что? (инд.)

14

Что ты сказал? (инд.)

15

Акбар Великий (1542–1605) – государственный деятель, третий император Империи Великих Моголов. В тринадцать лет действительно был провозглашен императором, однако до достижения Акбаром совершеннолетия страной правил регент Байрам-хан.

16

Родителей матери в Индии называют Нани и Нана, родителей отца – Дади и Дада.

17

«Долгих лет Пакистану», националистический лозунг пакистанцев.

18

Речь о клипе Майкла Джексона «Black Or White».

19

Горячий сладкий напиток из солодового молока.

20

Раштри́ясваямсе́вак сангх, индийская правая военизированная националистическая организация.

21

Прозвище Пита Маравича, американского баскетболиста (1947–1988).

22

Наваб – титул правителей некоторых колоний в Восточной Индии, сахиб – вежливое обращение к европейцу.

23

Перевод Михаила Лозинского.

24

Индийское блюдо, похожее на узбекскую самсу, но не печеное, а жареное во фритюре.

25

Охранники (инд.).

26

Помещик, феодал (инд.). В 1950-е годы система «заминдари» была отменена, право на присвоение земельной ренты перешло к государству.

27

Так в Индии называют иностранцев, в основном англичан.

28

Чачей в Индии называют дядю, младшего брата отца.

29

Десятидневный осенний фестиваль, символизирующий победу добра над злом; проходит каждый год в сентябре-октябре.

30

«Эмма» – роман Джейн Остин (1815), «Мэр Кэстербриджа» – роман Томаса Харди (1886).

31

Традиционная одежда южной Азии, свободная туника и шаровары.

32

Что? Кто это? (искаж. хинди)

33

Ученый брахман, который занимается религиозными практиками.

34

Согласно «Рамаяне», Пушпака – летающая колесница, сияющая как солнце и подобная яркому облаку.

35

Десерт из гороховой муки, сливочного масла, орехов и специй.

36

Мусульманский святой XV века.

37

Кульфи – традиционное индийское мороженое; фалуде – замороженные нити крахмала, политые сверху розовой водой.

38

Имя Таманна означает «желание», «мечта».

39

Воды? (хинди)

40

Садху – аскеты и святые, полностью посвятившие себя медитации и познанию Бога; баба – уважительное обращение к статусному или пожилому человеку.

41

Тигры освобождения Тамил-Илама – тамильское повстанческое движение, сражавшееся за создание независимого тамильского государства Тамил-Илам на территории Шри-Ланки.

42

Небольшая круглая лепешка из пресного теста, употребляемая при причастии католиками и протестантами.

43

Американский ситком 1989–1998 годов.

44

Вегетарианский плов.

45

Рагу из стручков бамии, они же «дамские пальчики».

46

Монумент в Нью-Дели в память о погибших афганских солдатах.

47

Шарики из теста с начинкой, которые окунаются в ароматизированную воду со специями.

48

Нити из теста, жареные во фритюре и политые сахарным сиропом или розовой водой.

49

Мокша – освобождение из круговорота рождений и смертей (сансары), от всех страданий и ограничений материального существования.

50

В Индии считается, что называть супруга по имени нельзя, потому что это может навлечь на него беду.

51

Тетя.

52

Однодневный международный турнир по крикету, проходивший в Дакке, Бангладеш, в январе 1998 года.

53

Герои «Махабхараты», отец и сын.

54

Исмет Чугтай (1915–1991) – индийская писательница и кинорежиссер. Ее творчество посвящено проблемам феминизма, женской сексуальности, классовых конфликтов.

55

Сестрица (инд.).

56

Саадат Хасан Манто (1912–1955) – индо-пакистанский прозаик, сценарист, драматург и переводчик. Многие его произведения посвящены трагедии раздела Индии.

57

Блюдо из гороха и кислого сыра в томатном соусе.

Content

А. П. Фирдауз
Помните, мистер Шарма

Дели, 1997

1. Это была птица, большая птица – гриф?

2. Следите за языком, мистер Шарма

3. Да что осталось терять-то?

ДИК/ХА/ТШ/1947(1)

4. Все ли было в порядке?

5. Список ваших страхов, мистер Шарма

6. Надо было правильно рассчитать время

7. Проблемы с сердцем

ДИК/ХА/ТШ/1947(2)

8. Письмо из Пакистана

9. Поймать тигра за палец

10. Нужно возвращаться домой

11. Он учится у отца

ДИК/ХА/ТШ/1947(3)

12. В экстренной ситуации

13. Не время медлить

14. Она смеялась, как раньше

ДИК/ХА/ТШ/1977(4)

15. Горка серого пепла, облако зловонного дыма

16. Покой?

17. Настоящее – лишь выдумка

18. Человек действия

ДИК/ХА/ТШ/1987(5)

19. Хитрый план

ДИК/ХА/ТШ/1987(5)

20. У нее глаза Ма

21. Этот сын совы

22. Теперь мы наконец-то повзрослели

Благодарственное слово

Примечания