Аня Гетьман

Шмель

© Аня Гетьман, 2024

© Издание, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

1

На улице что-то выло. Я тупо смотрела на витрины супермаркета. Нужно было выбрать продукты и гигиенические товары. Нужно было выбрать масло, творог, хорошие овощи, туалетную бумагу. Двухслойная, трехслойная, ультрамягкая, эко, премиум, ультратонкая, для женщин в затянувшихся отношениях, для женщин в конфетно-букетном, для замужних, для женщин в разводе, для женщин, не определяющих свою идентичность через мужчину. Я, наверное, совсем себя не чувствую, если не отличаю одну от другой.

От покупательницы с румяными щеками пахнуло материнским холодом. Она захихикала и сказала: «Смотри, ну-ка, ничего подозрительного на ценниках?» Ее мужчина захихикал тоже. Он погладил большим пальцем ценник под бумажными полотенцами и кинул делюкс-пачку в корзину. Эти полотенца как тряпки, ими можно и кровь вытирать, не размокнут. «Жизнь испортила себе и всей семье». Я поняла, о ком они говорят, и машинально вытащила телефон. Просят пустить врача. Просят перевести на домашний. Мир меняется, когда я свайпаю, поэтому я свайпаю еще. Получилось добиться специального питания. Свайпаю. Призывают писать письма. Свайпаю. Просят подписать петицию. Свайпаю. Статья: «Как выбрать безопасную туалетную бумагу. Лайфхаки». Получается, бывает опасная. Я взяла с енотом. Выложила ее на кассовую ленту и подумала: никто здесь не знает, что у меня это впервые. Я впервые в жизни покупаю туалетную бумагу только для себя.

Сначала я была страшно влюблена в Кирилла. Он забрал меня со второго курса филфака, прямо из школьных отношений – почти тридцатилетний, в модных широких штанах из магазина, где все пустое и белое, он монтировал сериалы про женщин, попадающих в Москву из провинции, мечтал снимать «что-то в духе Бергмана» и не показывал лицо на фотографиях в Инстаграме[1]. Он был другим. Он писал: «Котенок, я на смене, напишу позже», и я бочком поворачивалась к одногруппнице, сидящей рядом, чтобы она увидела. Он ругался с кем-то по телефону, пока я голая лежала на раскладном диване: «Это ни хуя не задача для постпродакшна, так не делается», и я совсем переставала сомневаться в нем. Человек, читающий Фромма, выбрал меня. Случайность – мама забыла про сдачу. Нужно затаиться, не звенеть карманами, и тогда никто не заметит, тогда все пойдет по плану. И я затаилась. У Кирилла всегда были деньги. Однажды он открыл банковское приложение, а я заглянула через плечо – на счету было больше ста тысяч. Я, живущая на десятку, которую присылали из Сибири родители, никогда такого не видела, это было чужой жизнью, которая незаслуженно становилась моей. Хотелось присвоить ее поскорее.

Я отчислилась и стала работать. Я видела его ровесниц рядом – с круглыми бедрами, прямым каре, длинными ногтями и фотографиями в зеркало после тренировки по вогу, – я покрасилась в розовый, проколола нос и стала покрывать ногти, чтобы не грызть их в кровь. Я научилась не улыбаться на фотографиях. Я научилась кататься на лонгборде. Я научилась разбираться в подшипниках. Я скачала программу для монтажа. Кирилл свозил меня на концерт Massive Attack в Москву, и я ничего не поняла, но добавила в плейлист все их альбомы – теперь я слушала музыку только альбомами и всем об этом говорила, повторяя слова Кирилла: «Это цельное высказывание, вы же читаете книгу от начала до конца, а не отдельными страницами». Он показал мне Куросаву, и я ничего не поняла, но стала называть его любимым режиссером. Я молчала, чтобы понравиться друзьям Кирилла – музыкантам и шеф-поварам. Они цитировали «С широко закрытыми глазами», а я внимательно слушала, разве что не записывала, и очень хотела, чтобы они всему меня научили.

Через год он сказал: «Давай станем семьей». Он спросил: «Ты понимаешь, о чем я?» Я кивнула как могла, потому что лежала на спине – мы только что занимались спокойным, молчаливым сексом. Когда мы познакомились, я пообещала себе: если дойдет до секса, сразу скажу как есть, всю правду, чтобы в этих отношениях все было хорошо и по-настоящему, он – другой, не сырой, как предыдущий мальчишка, он опытный и по-родительски понимающий. До секса дошло, и, на всякий случай выждав пятнадцать минут, я остановила его и сказала: «Кстати, от проникновения я не кончаю». Во мне была вся смелость мира, я ликовала и гордилась, но он ответил: «Как это грустно», и лицо его стало по-настоящему печальным и растерянным, будто он долго ехал по указателям и уперся в бетонную стену, а объездных дорог на карте не было. Через пару раз я не выдержала: застонала, как нужно было, затряслась и сказала, что это со мной впервые. Кирилл сжал меня, нежно потерся щекой и поцеловал в ухо, он сказал: «Я так и знал, что все получится. Я подумал тогда: бедная девочка, переживал прямо». Я уговорила себя: не такой уж это и обман. Плюс совершенно не утомительно. В сексе должно быть хорошо обоим. Если ему хорошо только так – пусть будет так. Главное – это процесс, главное – разговор.

Поэтому через год я кивнула, не до конца понимая, что он имеет в виду, и что-то снова зажужжало во мне после затишья. Я знала, что будет дальше: сейчас жужжит только в груди и внизу живота, там же, где Кирилл, потом начнет покалывать кисти и ступни, они будут вечно холодные, мокрые, потом голова завибрирует и постоянно будет гудеть, издавать звуки старого телевизора, к которому поднесли звонящий телефон. Слово «семья» звучало совсем уж фантазийно, что-то вроде заклинания из сказки, и я не верила, что оно на меня подействует, смешно было думать, что такое может со мной случиться, я брала их всех на слабо – время, Кирилла, систему ЗАГСа. Я чувствовала то же, что в детстве, когда умоляла маму не выдергивать компьютерный шнур из розетки и дать поиграть еще пять минут: просто чтобы заглянуть на следующий уровень, убедиться, что он существует. Я нажимала кнопку на «Госуслугах» и не верила, что она сработает, покупала фиолетовую юбку-пачку в «Этажах» и не верила, что мне ее продадут. Мне было смешно надевать серебряное кольцо и видеть свою фамилию на бланке с гербом.

Теперь нужно было нажать на кнопку, которая подтвердит расторжение брака. В углу письма – видимо, чтобы разрядить обстановку, – векторная иллюстрация: мужчина и женщина повернулись друг к другу спинами. Круто, что все теперь можно вот так, кнопками и через интернет, только я не помню пароль. И код от калитки я тоже не помню и, наверное, запомню месяца через два. Я открыла чат с Юлианной, нашла код, нажала на пуш: «Ежедневный отчет британской…», я прочитала: резервы, транспортировка пехоты, эшелон, мощная автопушка, я подумала, что последний раз смотрела «Могучих рейнджеров» лет пятнадцать назад и не могу вспомнить, кто мне нравится больше, розовый или желтый, я еще раз открыла чат с Юлианной и нашла код. Тяжелый пакет впивался в запястье. Парадная не была красивой, чистой или грязной, она просто была, и мне это ужасно нравилось: это теперь моя парадная. Я постаралась зайти в квартиру по-свойски, свободно, но на самом деле проверила, как и куда Юлианна ставит обувь, чтобы правильно поставить свою, и не стала бросать шопер в коридоре, как делала раньше. На две пустые полки в холодильнике я выложила пачку ветчины, сыр, несколько глазированных сырков со сгущенкой, кефир, огурцы и помидоры. Я зависла над хлебом – Кирилл всегда хранил его в холодильнике, но мне не нравился холодный хлеб. Открылась дверь кабинета. Женщина низким заплаканным голосом сказала: «Спасибо, тогда я напишу, как что-то пойму…» Мне стало интересно, почему она плачет и что собирается понять. Когда женщина ушла, Юлианна заглянула на кухню. Она всегда улыбалась, но всегда – без зубов, и я не могла рассмотреть, искренняя это улыбка или гостеприимная, она улыбается, потому что хочет, чтобы мне было лучше, или потому что ей хочется мне улыбаться. Такая улыбка уже случалась со мной. Чтобы прогнать эти мысли, я стала думать про холодильник. Казалось, Юлианна меня сканирует. Тоже ждет, пока я решу, куда положить этот хлеб, чтобы сказать себе: «Теперь все ясно, случай классический». Вместо этого она сказала вслух:

Тут есть хлебница, ты тоже можешь пользоваться, только следи, чтобы вода туда не попадала, плесень будет.

Я поставила галочку – нужно вытирать за собой пол в ванной, Кирилл всегда говорил, что я оставляю целое озеро, когда выхожу из душа.

Я положила тебе чистое постельное, у тебя, наверное, есть, но на всякий случай, сказала Юлианна.

У нее были очень низкие и очень белые носки, и я подумала, что она часто моет пол, а еще подумала, что у меня нет своего постельного и нужно будет его купить, нужно погуглить, на каком лучше спать, и нужно будет помыть все кеды, чтобы не пылить, когда прихожу. Когда я смотрела комнату, Юлианна объяснила, что у нее для меня три правила: никогда не заходить в кабинет, не шуметь, когда у нее клиенты, и пользоваться своими расходниками, типа туалетной бумаги и средства для мытья посуды. Комната выходила окнами на Фонтанку и стоила в два раза дешевле, чем любая такая же по соседству, и до меня здесь, судя по всему, никто не жил, но я не стала спрашивать, почему Юлианна вообще решила ее сдавать, зачем ей чужие в квартире, психотерапевт она все-таки или психоаналитик, что она делает, когда с клиентом скучно, будет ли она определять мой тип личности по тому, как я вытаскиваю серединку из перца, я совершенно ничего не спросила, а только кивнула, когда Юлианна сказала: «Здесь оживленно, но тихо», и не стала говорить, что на самом деле за окном что-то воет, а ответила, что мне все очень подходит и я готова заехать завтра же. Нужно было деньгами перегородить путь назад, перед тем как разговаривать с Кириллом. Юлианна сразу отдала мне ключи, я шла по Некрасова, перебирала их в кармане джинсов и думала, что она очень похожа на человека, который проводит эксперименты, что стена в моей новой комнате, может быть, прозрачная со стороны коридора, что за обоями спрятаны микрофончики, а по тому, что они за мной запишут, она защитит прорывную диссертацию, но передумать было нельзя, и это успокаивало.

Теперь у меня был большой коричневый письменный стол, и я сразу представила, как буду писать за ним. Я обязательно буду за ним писать – каждое утро и каждый вечер, или даже ночью, я никогда не писала ночью, но кто знает, когда я теперь, одна, захочу спать. У меня было большое зеркало, кровать и шкаф. Я представила, как аккуратно развешаю и разложу вещи, как буду распахивать шкаф в начале дня и выбирать, что бы мне надеть сегодня. Я открыла чемодан – в нем была скомканная одежда на первое время, потом заберу у Кирилла остальное: обувь, книги и что-то по мелочи. Я подошла к зеркалу, подняла волосы справа, рассмотрела линию роста и потянула себя за корни у виска. Мне казалось, что в последние дни волосы выпадают больше, чем обычно. Бывает же такое от стресса, а у меня как раз стресс. Я посчитала – раз, два, пять волосков. Нужно было провести рукой по обоям за зеркалом, потрогать, нет ли там подозрительных бугорков, не спрятано ли чего-нибудь, и я это сделала, но очень быстро, совсем невнимательно, мне все равно, даже если Юлианна подслушивает – пусть слышит мою новую, самостоятельную, счастливую жизнь.

У меня не было тетради или блокнота, поэтому я вырвала из единственной книжки, которую забрала с собой, пустой первый лист и написала на нем:

ОБЕЩАНИЯ НА ПОЛГОДА

1. Быть одной, никаких отношений.

2. Написать и опубликовать два рассказа.

3. Начать зарабатывать чем-то настоящим.

4. Правильно питаться.

5…

Было что-то пятое, но я не придумала, а потом позвонила мама, и я не стала сбрасывать, потому что хотела так подписаться под обещаниями и отпраздновать новую жизнь. Мама спрашивала: «Как дела у Кирюши?» Я отвечала: «Хорошо, сидит рядом, много работает». Мама спрашивала: «Как здоровье?» Я отвечала: «Отлично». Мама говорила: «Попей травяные чаи, будет спокойнее, хорошо для щитовидки». Недавно маме вырезали щитовидку, и теперь она оберегала чужие. Мама задала все вопросы и начала наконец рассказывать, а я слушала ее и свайпала. Мама скоро поедет в Москву учиться массажу лица, запрет на полеты в южные аэропорты продлили, как вернется, откроет собственный массажный кабинет и заживет, Светлана Лобода приехала в родной город, на обучение, правда, пришлось взять кредит, но не первый же это кредит в ее жизни, глава объявил о переломе битвы, а у меня, кстати, по фотографиям видно, что лобная кость опускается, для этого надо массировать… Мама говорила про сосцевидную мышцу, а я думала о том, что закончится раньше – кредит или ее новое увлечение.

Мама выполняла огромную работу по начинанию всего подряд. Книга «Секрет» появилась у нее задолго до того, как придумали Инстаграм[2]. Там писали: «Если вам что-то нужно, просто правильно формулируйте желания, и Вселенная услышит. Это физика». Маме было очень нужно. Она хотела волшебства и любила формулы, ей нравилось, что к магии можно подобраться c логической стороны и с гарантией результата. Когда мне было одиннадцать, мы вместе клеили карту желаний. Мама долго готовилась, носила домой журналы: Космополитен, Гламур, Лиза, что-то рекламное, брошюры о здоровье. Мама аккуратно, большими портновскими ножницами вырезала машину, дом, горсть дорогой косметики, переплетенные взрослые руки, белодеревянные интерьеры, младенца в голубом свертке, крупную связку ключей, море и мужчину, обнимающего мерцающую женщину с острыми скулами.

Скоро ватман желаний отклеился от стены, полежал свернутой трубкой в углу и исчез. Никто не стал приклеивать его обратно. Как не доклеили плинтусы в углу коридора, не поменяли ручки на кухонном гарнитуре, не повесили в ванной полку. Дизайн-проект был важнее, чем сам ремонт.

Мама искала, во что бы еще поверить. Она с листочком и ручкой подкрадывалась к отцу вечером, пока он ел. Она рисовала схемы: видишь, тут я, и когда я приведу двух человек, они приведут еще четверых, а те – еще восемь, и с каждого мне будет капать денежка. Мама никогда не говорила «деньги». Это слишком телесно, конкретно. Денежка – да кто знает, сколько там ее, денежки? Есть ли она вообще? Денежка – это процесс, перспектива. Отец закатывал глаза, а мама с добрым высокомерием вздыхала: он просто не умеет мечтать.

Мама всегда оставляет в чашке один глоток. Она маленькая и худая, не занимает много места и не говорит громко, не теряет очки и не носит яркие вещи. Спокойно, неторопливо, у всех за спиной, спрашивая мнения о каждом своем шаге, но никогда его не учитывая, она бросала старое и начинала новое.

Мама продавала полисы пенсионного страхования. Ездила в соседний город на съезды лидеров. Созванивалась. Встречалась. Вела блокнот. Считала и убеждала: «Вы знаете, что, если вы начнете откладывать всего десять процентов от нынешнего заработка, ваша пенсия через тридцать лет будет целых…» Мама рисовала клиентам мечту: они минута в минуту выходят на пенсию, забирают накопления и уезжают на журнальное море пить гранатовый сок, потому что он полезнее апельсинового, и в этом мама тоже хорошо разбирается. Денег не было, и она брала у отца «в долг». Потом в страховой компании обидели маму – кажется, кто-то из тех, кого она рисовала в схематичных пирамидках выше себя, – и она уволилась. Через пару месяцев мама пришла домой с большой прозрачной сумкой на молнии. На ней был короткий бежевый пиджак, и в сумке тоже было что-то пухлое и бежевое. Она спросила: «Ты знаешь, что верблюды греют бедуинов ночами в пустыне?» Она сказала: «Верблюжья шерсть устраняет токсины, дает правильное сухое тепло и даже слегка массирует лицо, чтобы на коже не оставалось заломов. Попробуй, Верун. Ну и что, что колется? Привыкнешь. Зато как полезно. И совсем не колется, совсем, мягкое, как пух, смотри». Мама прижималась щекой к меховой подушке, которая слегка пахла собакой, и с наслаждением мычала. Она поздно просыпалась, долго красилась, укладывала каре, брала свою большую сумку и шла проводить презентацию. Иногда мама возвращалась довольная и задумчивая: кто-то купил одеяло. Иногда – бодрая и оптимистичная: продаж нет, но нескольким нужно перезвонить через неделю. На презентациях был фуршет, и она всегда приносила что-нибудь вкусное – нарезку колбасы, сыр, виноград. Поэтому я расстроилась, когда верблюжий этап резко закончился. Кажется, компания разорилась.

Она разрезала большие листы визиток. Расклеивала объявления. Продавала устройства для омагничивания воды. Носила на родительские собрания каталоги «Орифлейм». Регистрировалась на фриланс-биржах. Расшифровывала аудиозаписи кол-центров: она печатала медленно и не укладывалась в сроки, ее пальцы болели и опухали, однажды я видела, как она плачет над клавиатурой.

Я пообещала по пять минут в день двигать скальп, чтобы он не прирастал к черепу, передала привет от Кирилла, положила трубку и высунулась в окно. На улице гудело, но июньский Питер пах июньским Питером. Он пах утром, в которое мне не нужно будет ни с кем разговаривать, жизнью, в которой, если у меня закончатся деньги, мне не у кого будет их попросить, он пах ужасом и свободой, а еще одиночеством и временем. Я глубоко вдохнула, достала пачку индюшачьей ветчины и съела ее прямо так, без всего, сидя на подоконнике.

2

Юлианна рано ложилась, и по ночам дома было смертельно тихо. Я открывала окно – иногда по набережной проходили пьяные компании, или кто-то разговаривал по телефону и всхлипывал, или с прогулочных корабликов вопили «Руки вверх». Этого было недостаточно, и я стала включать видео со звуками дождя, но как только я засыпала, видео заканчивалось и на полную громкость включалось японское кулинарное шоу и политические дебаты. Так я узнала, что существуют десятичасовые версии таких видео. Я слушала подкасты, где люди рассказывали о плюсах и минусах жизни в Польше, и смотрела порно, которое становилось отвратительным сразу после того, как возбуждение спадало, ела орехи и хлеб, пила «Колу» и в конце концов вырубалась около шести, лежа поверх одеяла, которое скомкалось в пододеяльнике. В детстве я старалась уснуть, пока у родителей за стеной еще бормочет телевизор или пока бабушка перемывает кухню. Мне было спокойно, когда они ходили мимо комнаты, что-то роняли, гремели, открывали и закрывали двери, включали краны, жили. Что-то происходило, и я продолжала быть частью этого, даже лежа в кровати.

По утрам Юлианна распахивала дверь своей комнаты, включала восточную музыку и делала йогу. Потом она обязательно пила кофе и читала книгу, всегда нон-фикшн и всегда, я засекала, ровно сорок минут. Она всегда ходила дома в полосатых штанах с низкой мотней, и мне неловко было, как обычно, носить футболку и трусы, я обошла пять магазинов белья, чтобы найти похожие штаны, но в итоге купила простые большие фиолетовые треники. Мне нравилось, что рядом со мной появился человек, полный ритуалов. Однажды Юлианна постучалась и спросила, не нужны ли мне блэкаут-шторы. «В эти белые ночи, наверное, невозможно спать», – сказала она и улыбнулась. Я соврала, что сплю в маске.

Я выбиралась из дома к двенадцати и шла одним и тем же маршрутом – по набережной, мимо Обуховской больницы, в честь которой психиатрические клиники начали называть желтыми домами, мимо Сенного рынка, мимо маленькой кофейни с вкусным бамблом, по перекресткам мимо красных протестных граффити, которые уже трижды закрашивали, в «Подписные издания». Там я созванивалась с единственной своей клиенткой – добрая мясистая Лидия продавала картины изо мха и всю свою жизнь строила вокруг него. Когда она говорила про мох, казалось, будто кто-то задышал после года на искусственной вентиляции. Я думала, что это наверняка понравилось бы моей матери, в этом есть поэзия и деньги. Лидия сказала: «За мхом нужно ухаживать, как за животным». Я предложила снять об этом смешное видео. Лидия расхохоталась, и мы попрощались. Двое женщин и мужчина за соседним столиком обсуждали чье-то поступление в магистратуру в Италии: аелтс придется сдавать в Казахстане, со счетами еще нужно будет разобраться, зато ВНЖ сразу на четыре года, а потом и паспорт. Женщина чавкала маффином и говорила: «Я рада, что она сдалась в итоге, быстро это все не закончится». Мужчина разворачивал и заворачивал рукав рубашки: «Будет только хуже». Он говорил о закрытых границах и всеобщей мобилизации, о срочниках и повестках, а я слушала жадно, как трукрайм-подкаст, и изо всех сил боялась, что в конце услышу что-нибудь ободряющее, мне хотелось, чтобы он продолжал, пока я не разрешу ему остановиться.

Когда все началось, я проснулась от гула – и что-то в этом гуле было непривычным. Голова была тяжелой и мягкой – гудело не только во мне. Их было много: они орали – голосами женскими, мужскими, детскими, голосами чаек и ослов, пищали как мыши и лаяли как лисы. Я села на кровати и ничего не увидела: даже после рассвета во дворе-колодце, куда выходили окна спальни в квартире Кирилла, не было солнца. Светился только экран телефона. Я закрыла глаза и надавила на них, чтобы увидеть цветные разводы. Я легла и накрылась одеялом с головой. Рука протащила телефон под одеяло. Я свайпала. Кирилл был уже на смене, я написала ему: «Ты видел?» – хотя знала, что он недоступен. Я свайпала. Я вдруг поняла, что у меня нет друзей – и никому, кроме Кирилла, я сейчас не могу написать: «Ты видел?» – чтобы это не выглядело странным. Я надела красный свитер, красную шапку и вышла на улицу. Негде было укрыться от крика, но я чувствовала себя так, будто залезла в теплую губку для мытья посуды, меня комфортно подоткнули со всех сторон, я была дома, и дом этот был кошмарным, но очень понятным, я могла бы перемещаться по нему вслепую. Все, что я носила в себе, развернулось теперь на мир, стало общим. Сердце стучало сильнее, чем обычно, и я чувствовала это в висках. Мусоровоз огромной клешней переворачивал баки и с грохотом вываливал в себя содержимое.

Я вызвала такси и зачем-то поехала в «Шоколадницу» на другом конце Невского. Мы с водителем одинаково внимательно слушали радио, и, кажется, нам одинаково сильно хотелось поговорить. Все прохожие смотрели в телефоны, и я подумала: «Теперь мы заодно». Я заказала большой капучино и села рядом с женщиной в красном шарфе, перед ней стояла большая тарелка «Цезаря», она натыкала лист на вилку, подносила ее ко рту, клала обратно, отодвигала салат, сидела неподвижно несколько минут, снова пододвигала тарелку и брала вилку, а глаза у нее были опухшие и блестящие. Я написала на салфетке: «Знаю, что вы чувствуете, если захотите поговорить об этом, вы можете мне написать». Я сложила салфетку в треугольник и десять раз представила, как именно положу ее на стол, когда буду выходить. Салфетку я унесла с собой и выбросила в мусорку на Гостином дворе. Рядом стояла полицейская машина с открытыми дверями – из нее на полную громкость звучала «Любэ».

Мужчина сказал: «Вы знаете, девчонки, все циклично». Я взяла случайную книгу с выкладки у окна – Тове Дитлевсен, ее я еще не читала. Я погуглила: первую повесть она издала в 1941-м, а родилась в 1917-м, если вычесть на калькуляторе одно из другого, получаются мои двадцать четыре. Я заерзала. Нужно было что-то делать. Увольняться, перестать тратить время. Или уезжать. Зачем уезжать? Покалывало в подушечках пальцев. Я взяла третий кофе и открыла пустую заметку. У меня нет ни одной идеи. Я не понимаю, где люди их берут, как они просто придумывают что-то, не мучаясь, что наврали в первую очередь себе, что присваивают чужой опыт. Нужно документировать. Я написала: «Не знаю, о ком написать». Я снова прислушалась к компании за соседним столиком, теперь они обсуждали нового Пелевина. Я написала: «Человек всю жизнь изучал снежинки, но переехал в тропическую страну». Это смешно, такое уже тысячу раз было. Я взяла телефон, открыла Инстаграм[3] и свайпнула. Свежее лицо Яны рассказывало, что теперь есть специальный телеграм-канал, где она распродает свои вещи – все очень дешево, потому что срочно. Я открыла наш диалог – в последний раз мы списывались пару месяцев назад.

Я писала: «Это просто пиздец, я очень хочу уехать, я тут задыхаюсь, но у Кирилла работа. А я без него не поеду же. Вы как?»

Яна отвечала: «У нас такая же ситуация, Олегработу не бросит, а порознь стремно, да и какойсмысл. У меня тоже ощущение, что все на светеуехали и только мы остались, так что ты меня очень успокоила. Мы тоже тут будем».

Я писала: «ДА!!»

Яна лайкнула сообщение.

Теперь она продавала тарелки, которые лепила сама, кривую разноцветную вазу, старые кошачьи лотки, ковер, держатели для плакатов и очиститель воздуха. Я написала, что могу зайти за вазой прямо сейчас, потому что мне по пути, потом написала большое сообщение с вопросами о том, куда они едут и как так вышло, но стерла – подумала, что не хочу ничего знать, зато, наверное, захочет Яна – этого я боялась. И Яна хотела. Когда мы встретились, она взяла меня теплой рукой чуть выше локтя и спросила, не передумали ли мы оставаться, и я собиралась ответить, что «мы» больше нет, а про отъезд я совсем ничего не знаю, у меня нет финансовой подушки, планов и реального повода уезжать, я теперь живу в квартире психолога, а если выяснится, что Кирилл сейчас, после нашего расставания, решил уехать, я высунусь из окна и буду кричать три часа. Вместо этого я сказала: «Думаю все-таки бакалавриат получить, выбираю между Францией и Италией. В Италии дешевле, но французский мне больше нравится». Яна выдохнула: «Ну слава богу, я так переживаю за всех, кто остается». Мне захотелось дать ей пощечину, но я пообещала, что к лету мы пересечемся где-нибудь в Европе, – они уезжали в Мальмё, Олег получил офер и не задумываясь бросил работу, которую ни за что не хотел бросать. Я взяла вазу, которая в реальности оказалась намного больше и шершавее, чем на фото, и ушла, чувствуя спиной Янин взгляд, а за углом остановилась и погуглила: «визы во Францию», но все это выглядело сложно и дорого, а главное, совершенно непонятно, зачем мне это нужно и могу ли я хотя бы представить себя одну в другой стране.

По пути домой я пыталась посмотреть на Питер взглядом человека, который вот-вот уедет. Не будет обшарпанной стены, не будет рыжего кота во дворе музея Ахматовой, не будет этого долгого светофора и приятного чувства, что жара вот-вот спадет, а темнее не станет – наступит вторая, ночная смена дня, свежая и хулиганская. Тосковала бы я, если бы, как Яна, распродавала сейчас свои вещи? Я не знаю. Я как будто вообще ни к чему не привязана – тоска по Кириллу исчерпалась задолго до того, как я от него съехала, я не скучаю по маме, отцу и Сибири, я, возможно, немного скучаю по чистому пышному снегу, но и это так, просто чтобы саму себя успокоить. Это должно пугать меня, но я не знаю, что чувствую. Я не знаю, что чувствую.

В коридоре обувался тоненький парень с большими коровьими глазами и длинными ногтями. Он в упор посмотрел снизу вверх на меня, на вазу и сказал: «Вау, какая красота!» Мне захотелось подарить ему вазу, удивить его, быть таким человеком – тем, кто не раздумывая дарит вазу незнакомцу, но я представила, как неловко это будет, и подумала, что его, наверное, сильно травили в школе и теперь он рассказывает об этом Юлианне, плавает в этом, а потом весь чешется с ног до головы, но наслаждается зудом. Мне захотелось узнать подробности. Юлианна пошутила: «Скоро со всеми моими клиентами подружишься», я ответила, что у нее с каждого, наверное, материала на целую книгу, а Юлианна непонятно улыбнулась, легко похлопала себя по щекам, видимо переключаясь после сессии, и стала разливать зеленый чай из дорогого глиняного чайника. Вазу я поставила на коричневый письменный стол в своей комнате, который уже зарос чеками, монетами, проводами и грязными тарелками. Я включила подкаст про скулшутинг, положила телефон на полку с шампунями и встала с головой под горячий душ. Возможно, у меня и есть повод уехать – набраться опыта, посмотреть мир, пережить что-нибудь очень одинокое и безвыходное, не такое, как здесь, – по-настоящему одинокое. Только в чем тогда будет честность, если я сделала это специально. Возможно, не надо торопиться писать, нужно настояться, созреть. Набоков, например, написал «Машеньку» в двадцать шесть, это значит, у меня еще целых два года.

3

По вторникам Юлианна читала час вместо сорока минут, потом надевала кроссовки, брала непромокаемую ветровку, клала в поясную сумку книгу и бутылку с водой и шла в парк смотреть на птиц. Ее не было до самого вечера. Я продержалась один вторник. Во второй я выждала полчаса и зашла в ее комнату. На икеевском комоде стояли керамический будда и благовония, на книжной полке были Лакан и Булгаков, какие-то книги по саморазвитию и планированию, учебники по психиатрии. На столе лежал маленький черный блокнот. Все было чистым. Я зачем-то легла на кровать и тут же вскочила – открылась дверь, Юлианна зашла быстро, видимо, что-то забыла, мы столкнулись прямо в проходе, и она только секунду не улыбалась, а потом улыбнулась, как обычно, а я сказала, что хотела закрыть окно, потому что прочитала, что будет дождь, и она протиснулась мимо меня и ответила: «Хорошо, Вера», а меня затошнило.

Я прислушалась. В квартире никого не было. Я поправила одеяло. Когда ключ в двери, ее невозможно открыть снаружи, поэтому я вставила его в скважину и зашла в кабинет. На полу лежал ковер, в углах стояли два кресла, перед одним – прозрачный журнальный столик, а на нем коробка платочков и кувшин с водой. Я села в кресло со стороны платочков, здесь, наверное, сидят клиенты. Юлианна сидела передо мной с маленьким черным блокнотом и уже что-то
записывала, хотя я ничего еще не сказала.

Мне нужно знать, что вы пишете обо мне в блокнотике.

Просто отмечаю некоторые ваши фразы и состояния, чтобы ничего не упустить, ответила Юлианна и снова что-то записала.

Кирилл мне написывает все эти дни, говорит, нужно подтвердить заявление на «Госуслугах», оно сгорает за сутки и ему приходится создавать новые, он не понимает, хочу я разводиться или нет, ему тяжело и он ничего не понимает, а я не могу вспомнить пароль, его нужно восстановить, но я почему-то не могу этого сделать.

Вы передумали разводиться?

Юлианна хотела залезть мне в голову, но все это было плохо и неправильно, потому что это я должна была залезть в ее. Я подумала о том, сколько людей на этом месте признаются, что не любят партнеров, не хотят общаться с родителями, ненавидят работу, ничего не чувствуют к детям. Я забралась на кресло с ногами.

Про свадьбу мама узнала только через две недели – я молча прислала ей фотографии. Было страшно, что она будет отговаривать меня и заставит сомневаться, но она, конечно, не собиралась. Эти два года были истеричными для меня и утомительными для Кирилла. Я уже заметила, что Фромма он не прочитал дальше тридцатой страницы и на самом деле не собирается снимать свое кино – ему нравилось только думать о том, как он это делает. Иногда он придумывал несуществующим фильмам названия и верстал афиши, на которых была его фамилия. Чем больше это раздражало меня, тем сильнее я вцеплялась в Кирилла. Нужно было помочь ему, вдохновить, стать причиной, по которой он добьется всего, о чем мечтает. Мы же семья. Мы – семья, и Кирилл тоже хотел помочь мне. Он говорил: «Напиши заявку на сериал, и я покажу кому надо», и я обещала, что напишу, но ничего не делала. Я представляла, как Кирилл, который правда в меня верит, отнесет заявку серьезным коллегам в серьезную студию и они спросят: «Ты серьезно?» А он встанет перед выбором: защищать меня или не лопнуть от стыда, и что-то между нами навсегда изменится. Мне было приятнее знать, что такая возможностьпросто есть. Он говорил: «Давай я помогу теберазогнать идею», но мне было стыдно предлагать что-то и замечать ту секунду его взгляда, когда он думает, как бы отреагировать, чтобы не обидеть меня, я представляла, как повисает маленькая пауза, и представляла, как я умираю, задыхаюсь сразу после, впитываюсь, как улитка в кошачий наполнитель. Мне попадались видео про пары, которые прыгают на кровати, держась за руки, а под ними – схемы, как именно нужно обсуждать проблемы, чтобы оставаться счастливыми даже через пять лет. Я пересказывала все Кириллу слово в слово – про границы, откровенность, языки любви, мы орали друг на друга, а потом он садился на диван, надувал щеки и медленно-медленно, очень громко выпускал воздух. Надувал и выпускал. Надувал и выпускал. Я слушала, скребла мокрые ладони и ждала, пока он перестанет.

Я вертелась рядом с Кириллом ночью, и мне казалось, что все это уже было. Он был не таким, как раньше: холоднее, спокойнее, и я спрашивала, в чем дело, а он отвечал, что мне все только кажется, что я придумываю, и я чувствовала стыд за то, что совсем не вижу разницы между реальностью и фантазией, я стала совсем заколдованной, и чем больше наши с Кириллом реальности расходились, тем меньше я понимала, какая – настоящая и какой из них мне нужно соответствовать. У него на работе были женщины. Актрисы, художницы-постановщицы, режиссерки. Иногда я просила его айпад, чтобы посмотреть кино в ванной, и он, конечно, спрашивал, что за кино, и я, конечно, отвечала что-нибудь умное, а сама пролистывала каждый его диалог в Телеграме, как сериал, я всегда помнила, где остановилась в прошлый раз, я проверяла избранное, галерею, проверяла, не появилось ли новых приложений и новых друзей в приложении с астрологическими прогнозами. Я всегда была начеку. Его давняя подруга родила дочь и попросила Кирилла стать крестным. Он пошел на подготовительные курсы, такие, оказывается, бывают, и я видела, как между ним и крестной матерью пробегает искра, потому что религия сближает. Я видела, как он спит с подругой, потому что она растит младенца одна и ему жаль ее, а жалость очень возбуждает. Мы трахались мало и тихо. Я подсчитывала: в первый год он хотел меня четыре раза в неделю, теперь – один. Когда он спал, я брала его телефон и проверяла историю браузера. Я боялась, что найду там порно с сюжетами, которых никогда не смогу повторить, но никогда ничего не находила, и тогда я смотрела такие сюжеты сама, мне казалось, если я сделаю это первой, то застолблю место и ему не придется.

Мне не нравились его книги, его скучные большие руки, я старалась вставать первой, чтобы не чувствовать его дыхания по утрам. Он был взрослый, и все у него было по полочкам, все было уже решено и разложено, и в этом порядке под меня было выделено четкое, очерченное место, куда я должна была встроиться. До меня у него было несколько долгих отношений. Я сидела на ужине у его родителей, в красивой интеллигентской квартире в дореволюционном доме, резала куриную грудку на кусочки, чтобы есть прилично, и думала, что этим ножом могла пользоваться последняя бывшая Кирилла. Я нашла ее по лайкам в глубине его Инстаграма[4], нашла их совместные фотографии, которые она не удалила, нашла в нашем шкафу свитшот, в котором он был на этих фотографиях. Я понюхала плотную ткань – пахло обычным порошком, но это было уже неважно. Я так боялась, что Кирилл разлюбит меня, что на всякий случай разлюбила его первой.

Я каждый день представляла, что он не вернется с работы. Просто никогда не вернется. И я смогу тогда, оскорбленная и подавленная, пару месяцев плакать и жить в долг, а потом возьму себя в руки и начну новую жизнь, потому что даже таким меня не сломаешь. Однажды он ушел выкидывать мусор. Его не было минут двадцать, хотя мусорка прямо во дворе, и я представляла, что он меня бросил. Я немного поплакала, я чувствовала боль, по-настоящему, я не притворялась, я даже впилась ногтями в икры, колючие от сбритых неделю назад волос. Но потом услышала шаркающие шаги – Кирилл прихрамывал после подростковой футбольной травмы – и расстроилась, что мой сценарий не сбылся.

Я писала большие письма – в заметках ноутбука и от руки. Я часами гуляла с белым шумом в наушниках и прокручивала в голове сценарии наших разговоров. Я – взвешенная и думающая. Я говорю ему: «Кирилл, ты должен понять», а потом – много умного, слова, которые он будет вертеть в голове, не понимая, как сам мог это пропустить, как у меня получилось быть такой проницательной, столько в нем разглядеть. Мы скандалили, и я всегда мирилась первая, жалела себя, его, нас, жалела, что мы ввязались в это. Иногда он после смены шел в бар и возвращался пьяным, от его огромных губ пахло водкой, и потому мне легче было целовать его спящего. Я чувствовала отвращение и облегчение, когда он был рядом. Как будто поймала паучка, который бегал по дому, и теперь разглядываю его в банке. Каждое шевеление ножки вызывает рвотные позывы, но иметь возможность следить за ним – спокойнее, чем знать, что он на свободе. Я понимала, что он смотрит на родителей, которые прожили вместе сорок лет, и думает, что у нас будет так же, но так же не будет. Он коробками заказывал на «Озоне» мой любимый шоколад, и все его друзья – шеф-повара, жены, отцы – говорили, как нам повезло найти друг друга.

Когда на улицах завыло, я окончательно поняла, что уйду, и начала длинный тормозной путь. Я стала присматриваться к вещам: какие мне нужны на первое время, а какие подождут. Я стала готовиться к тому, что меня возненавидят его родители – милые люди. Кирилл отписался от всех новостных каналов и не понимал, почему я плачу. Он просил меня не обсуждать с ним спутниковые фотографии, я кричала, что он мечтает стать режиссером, а правду видеть не хочет, он хлопал дверью и отвечал, что я давлю на него, и потом мы две ночи спали отвернувшись друг от друга. Я с удовольствием читала статьи, в которых кто-то пытался проанализировать, как последние месяцы повлияли на жизнь семейных пар. Я ощущала нас частью статистики, общего уклада, мы были понятными для социологов. Нельзя жить вместе, если у вас расходятся политические взгляды, и нельзя жить вместе, если один перекрывает другому воздух.

Пошел дождь. Я не стала открывать окно, потому что боялась, что забуду потом его закрыть. Юлианна в кресле напротив сказала: «Ты молодец, столько пережила, и это в твоем возрасте». Мне нравилось, когда кто-то говорил, что я «не по годам». Я вышла из кабинета, но потом вернулась, подумав, что Юлианна, возможно, запоминает, какой стороной лежала на кресле подушка. Я перевернула ее, подвинула салфетки на место, вышла под дождь, села на мокрые гранитные ступеньки у Фонтанки. Платье мгновенно прилипло к попе и ногам. Вода пахла мочой, в ней плавали водоросли и бутылки. Все вдруг стало легко. Я восстановила пароль на «Госуслугах» и подтвердила развод, сделала скриншот и отправила его Кириллу. Он ответил: «Круто, спасибо большое, булка». Будь у меня подруга, я бы показала это ей, и мы бы посмеялись, и она бы сказала, что он хочет обратно, потому что меня нельзя так просто отпустить, и я бы подумала, что она лукавит, но позволила бы себя убедить. Возможно, мне нужна подруга.

Я зашла за сосиской в тесте. В «Вольчеке» было пусто, только на барных стульях у окна сидели два полицейских, а в ногах у них крутилась служебная овчарка. Один что-то тихо рассказывал другому, улыбался глазами, а другой откусывал маленькие кусочки булки, не глядя опускал на ладони вниз, и собака аккуратно их съедала. Любовь к псу на секунду обнулила все, что эти парни делали вчера вечером, и мне стало противно от себя и от того, как это, оказывается, просто – покажи мне тирана с щенком, и все забудется. Возле Сенной, накрывшись дождевиками и подобравшись, похожие на огромных жуков, сидели старушки с цветами. У одной из них была табличка с номером для банковского перевода, и я купила у нее букет ромашек. Я полностью промокла, кеды хлюпали при каждом шаге, и я подумала, что Юлианна сейчас, наверное, едет домой на такси в своей непромокаемой ветровке, и заказать это такси было непросто, потому что сенсор телефона не слушается из-за капель, и таксист остановится прямо в луже, через нее придется перескакивать, искать ключи, и даже если я оставила в кабинете что-то не так, в суете она этого не заметит. Я представила, как выгляжу со стороны: в прилипающем зеленом платье, которое наверняка просвечивает, с букетом ромашек, я была счастливой, новой, свежей. И не так уж плохо, если скоро все правда закончится, если скоро все наладится, а людям вокруг станет спокойно, потому что мне будет спокойно вместе с ними.

Я шла быстро, и все вокруг шумело, проезжающие машины старались притормаживать, чтобы не облить меня, но у них ничего не получалось, и все казалось в самый раз заполненным и правильным, мне некуда было спешить. Мимо прошла пара: короткостриженая худая женщина, из тех, которые стареют резко, неожиданно, за год, а до того ходят неизменными, просто чуть более уставшими, и мужчина – старик с палочкой. Она вскипала: «Я хочу вернуться обратно!» Он успокаивал: «Ну давай дойдем до конца и сразу вернемся». Она кричала: «Нет, я тебе говорю, я хочу обратно прямо сейчас, я же сразу сказала, что не собираюсь туда идти». Завтра я проснусь, и в голове у меня будет идеальная идея для рассказа, я напишу его, и меня опубликуют. Ко мне подойдет в кофейне идеальный мальчик, а я скажу ему, что сейчас не хочу отношений, потому что главное – узнать себя, главное – понять, кто я, и не будет никакого сомнения, что впереди еще сотни таких же идеальных мальчиков. За уличным шумом почти не было слышно жужжания, из-за туч черно-желтым светило солнце, и мне изо всех сил не хотелось, чтобы улицы заканчивались и наступал дом, потому что, как только я останусь одна, жужжание вернется. Я дошла до парадной, села на ступени под козырек и стала свайпать:

…пять лет под разными одеялами с мужем…

…перестала смотреть короткие видео в интернете, и это перевернуло мою карьеру…

…еще год назад я сидел в маленьком городе…

…крик о помощи, важен каждый рубль…

…откройте наконец глаза…

…не допускают врача и адвоката, состояние критическое…

…страшная правда об обуви на плоской подошве…

…не ждите, что вам подарят цветы, девчонки, покупайте их сами, радуйте…

У меня на коленях лежат ромашки. Это хорошо.

4

В норме у человека должно выпадать от пятидесяти до ста пятидесяти волосков в день – равномерно, в течение дня, если ходить с распущенными, и разом, во время мытья или расчесывания, если с косичками или хвостом. Эндокринолог Анна с короткой каштановой стрижкой говорит, что лучше не тревожить волосы без необходимости и мыть прохладной водой, а если все-таки заметили, что выпадает больше нормы, нужно обратиться к врачу, например, в их клинику, которая давно и успешно работает с безоперационной… Я закрыла вкладку с видео. Через пятнадцать минут нужно обсуждать мох в зуме с Лидией. Я открыла окно, покружила по комнате. Жужжало. В холодильнике ничего не нашлось, кроме куска сыра, который засох, потому что я плохо завернула его в целлофан. Я съела сыр, залпом выпила стакан воды из-под крана, несколько раз прошлась из кухни в комнату.

В кабинете Юлианны женский голос плотно, монотонно что-то говорил, получалось почти по-церковному. Я задержала дыхание, подошла к двери и прислушалась. «С другой стороны, это полезно, да, ходить пешком и все такое, я же каждый день минимум четыре раза туда-обратно, но когда я подумаю, что это на всю жизнь, мне не по себе становится. Я не хочу так всю жизнь. Я даже риелтору позвонила, но она сказала, рынок сейчас в упадке из-за этого всего. Я на себя злюсь, не понимаю, кто меня дернул изначально эту квартиру покупать, я же рассказывала, да, что я с детства на лифтах не езжу, я в девятиэтажке жила в Екате и либо так же пешком ходила, но меня это очень бесило, либо ждала, что кто-то со мной в лифт зайдет. У меня никогда не было вот этого страха – что кто-то в лифте. А самой в лифте…» Женщина звучала истерично, натянуто, я подумала, что мы с ней очень похожи и я хорошо понимаю, как можно всю жизнь без причины бояться лифтов. Мне захотелось ворваться и накричать на нее. Я другая. Я не одна из них. Непонятно, почему натирающие кроссовки можно снять, подвигать пальцами, размять суставы, а из головы никуда не денешься ни на секундочку, никак от себя не отдохнешь, себя с себя не снимешь.

Я написала Лидии, что у меня проблемы с интернетом, и попросила перенести зум на два часа. Я никак не должна была этого делать, но теперь уже поздно – я почистила расческу, заперлась в ванной, потому что там над зеркалом есть яркий белый свет, и тщательно расчесалась. Я собрала все, что осталось на расческе, записала в новую заметку на телефоне: «57». Пятьдесят семь за раз, учитывая, что я мыла голову вчера вечером. Я рассмотрела виски, сняла на видео затылок и макушку. Либо все в порядке, либо я пытаюсь убедить себя, что все в порядке. Моей прекрасной будущей жизни не будет без густых волос. С другой стороны, если я облысею, из этого наверняка получится отличный рассказ или даже роман. Меня успокаивает, что любую катастрофу я могу превратить в текст, и успокаивало бы еще сильнее, если бы я это правда делала. Оставалось чуть больше часа, чтобы почитать на форумах о том, как волосы выпадали у других женщин. Пока я, может, и надумываю, но нужно быть начеку, нужно знать все первые признаки и намеки, чтобы не пропустить.

Июль стал жарким, душным, я убирала волосы в аккуратный, но не тугой пучок. Люди плавали в воздухе, с трудом разгребая его руками, и от этого казалось, что все только-только проснулись после дневного сна, не понимают еще, какой сейчас год и сколько времени, а когда поймут, загудят с новой силой. Кирилл любил спать днем, встал ли он рано, устал ли за день – было неважно: стоило отвернуться, он сворачивался на диване и мгновенно засыпал. Диван был слишком узкий, а Кирилл большой, поэтому его попа висела в воздухе, и я умилялась, накрывала его пледом, целовала в лоб, а потом ходила кругами, пытаясь поработать или почитать, но ничего в этой ленивой тишине не получалось. В детстве меня часто оставляли с бабушкой и она так же внезапно засыпала, усыпляя вслед и квартиру в хрущевке. Как невыносимо тоскливо мне было тогда, и каждый звук – крик во дворе или молоток соседа – был звуком потусторонним, и мы с бабушкой были в загробном мире, а все остальные – там, снаружи. Тогда я не могла ничего сделать – без бабушки нельзя было выходить из дома, нельзя было включать телевизор, чтобы ее не разбудить. Теперь я наматывала круги по Невскому и Лиговскому, потому что там шумно вне зависимости от погоды, считала волосы и деньги: нужно было уволиться, придумать что-то, чтобы не заниматься мхом до конца жизни. Я сидела в кофейне и листала вакансии: ищут редактора для корпоративного СМИ, это точно не то, ищут того, кто будет писать имейл-рассылку для доставки еды, ищут редактора для нейросетей, ищут автора для визуальных новелл, опыт не обязателен, тестовое задание – предложить идею для истории и написать два диалога. Звучит отлично, нужно только найти идею – вечером я разгребу стол, положу перед собой блокнот с чистым разворотом и посвящу этому два часа, за два часа точно что-то найдется.

Не отвлекаю?

Давно пора составить карту мест, между которыми циркулируют мои знакомые, и избегать их. Вику я знала из ее общей с Кириллом компании, знала, что она занимается дизайном, всегда верит в лучшее и разговаривать нам не о чем, но я улыбнулась, закрыла ноутбук и сказала: «Отвлекаешь, но я не против отвлечься». Я надеялась, что после этого она уйдет, но Вика осталась. Высокая, рыжая, с большими ладонями, всегда занимала много места и хохотала совершенно без повода, но теперь казалась сосредоточенной и задумчивой. Она рассказывала, как начала вязать и как это успокаивает, спрашивала про Кирилла и отвечала, что больше не верит в любовь, раз мы разводимся, жаловалась на недавно перенесенный ковид, про который все как будто забыли, а потом, словно перейдя к самому неинтересному, сказала, что уже несколько месяцев волонтерит в какой-то правозащитной организации.

Я первый месяц места себе не находила, поняла, что должна что-то делать, и вот теперь нормально. Сложно с работой совмещать, и вообще тяжело через себя пропускать все это, но я не знаю, как по-другому, чтобы собой оставаться, понимаешь?

Я понимала. Я дергала ногой. Вика сказала: «Это помогает чувствовать себя нужной и живой». Она ничего не предлагала и не давила, но внутри у меня разгорелась вина.

Первый месяц я тоже не находила себе места. У Кирилла было два больших проекта, и он зарабатывал достаточно, чтобы я могла взять паузу и писать, но я, конечно, не писала, потому что ни в чем не было смысла, я только читала и скроллила, пока не наткнулась на пост: «Мы ищем волонтеров». В маленькое независимое медиа нужен был редактор соцсетей – наконец-то мои общественно бесполезные навыки пригодятся. На собеседовании красивый кудрявый парень из Грузии спросил, не боюсь ли я заниматься таким, оставаясь в Питере, уточнил, что они рассчитывали найти кого-то за пределами страны, но я убедила его, что в этом нет никакой проблемы, и проблемы действительно не было – я не боялась. Это, наверное, и есть адреналин, на котором герои боевиков умудряются пробежать километр с простреленной грудью. Я теперь была не зря. Я знала, что Кирилл будет против: он просил ничего не выкладывать и не говорить, никуда не лезть, повторял, что мы семья, а семья – это ответственность не только за себя и ему проблемы не нужны. Он предложил мне теплый, надежный кокон, и я сделала вид, что приняла его, а сама вылезала оттуда по ночам в самое пекло. Я делала картинки, созванивалась по Фейстайму с женщиной из немецкого лагеря беженцев, запираясь для этого в туалете, потому что Кирилл был дома, а разговаривать о таком из кофейни мне было страшно, я вела гугл-таблицы и стала везде замечать свое имя, свою фотографию, свой след. На улицах не просто выло – визжало. Оказывается, почти на каждом доме в центре города висит камера. Я примерялась: если вчера я прошла под одной из них, переписываясь в рабочем чате, можно ли приблизить запись настолько, чтобы увидеть, что это за чат и что я там писала?

Прошла неделя или около того. Мы проснулись от звонка в домофон. Кирилл сказал: «Перепутали, не будем открывать». Мелодия прервалась, выждала полминуты и заиграла снова. Кирилл встал, поднял трубку, а вернулся растерянный, с тремя полицейскими, и ботинки у них были грязные, в питерской слякоти, они оставили большие серые следы на плитке в коридоре, у них не было собаки, они сказали взять паспорт и идти с ними, и Кирилл не стал помогать мне, потому что я его обманула, а мама каждый месяц писала письма, в которых рассказывала, во что верит теперь, я была одна, одна, одна. Кирилл вернулся и сказал: «Молчали. Наверное, дворник или почтальон». Он ушел чистить зубы, а я залезла с головой под одеяло и попробовала подумать о чем-то другом. Хлопнуло открытое окно от сквозняка. Это все только мои мысли, у меня даже нет настоящего повода бояться, мне должно быть стыдно – и мне стыдно.

Я уговаривала себя успокоиться, а люди смотрели. Женщина в очереди в овощном заглядывала в мой телефон. Мальчик, которого за руку вели из садика, все знал. Однажды вечером я вышла выбросить мусор. Во дворе-колодце возле мусорки курил парень в военной форме, курсант. Он улыбнулся и поздоровался, я поздоровалась тоже и отказалась от сигареты. Он был голубоглазый, с мягким лицом, рассказывал что-то про увал и про друга, который его предал, задавал много вопросов, на которые я отвечала либо односложно, либо неправду, потому что совсем не разбирала, что он говорит, а слышала только жужжание. Меня тошнило. Я вышла из дома с одними ключами, без телефона, буквально на секунду, но сказала парню, что была здесь в гостях у подруги, а теперь тороплюсь на встречу, и убежала. Он не должен был знать, где я живу. Я дошла до Некрасовского сквера и сидела там на траве. Рядом женщина выгуливала черную свинью. Свинья вскапывала землю, а вокруг собрались джек-расселы, чихуахуа и бульдоги, удивленные и напуганные. Это все было очень глупо. Я вернулась домой, написала кудрявому парню из Грузии большое сообщение о том, почему я не могу продолжать работать, трижды извинилась – в начале, в середине и в конце, отправила и заархивировала диалог, чтобы не видеть, что он мне ответил. У меня не получалось спасать людей. У меня вообще ничего не получалось, кроме беготни вокруг самой себя.

Вике нужно было идти. Она оставила мне ссылки на чаты для волонтеров и сказала: «Нам всегда нужны люди, пусть даже на мелкие задачи». Я шла по улице и гипнотизировала кнопку «вступить»: в чате были сотни человек. Мне хотелось стать частью этого, но я знала, что сделаю им всем только хуже, а себя сведу с ума. Я удалила Викино сообщение.

Сегодня день мытья головы. Я старалась делать это реже – раз в три или четыре дня, чтобы, как советовала женщина из видео, поменьше тревожить волосы. Иногда получалось мыться в тишине, но сегодня все смешалось: работа, вакансии, Вика, волонтерство. В ванной машинка неторопливо стирала вещи Юлианны. Я долго выбирала, что послушать, включила лекцию про Хиросиму, села на корточки в душе, так, чтобы холодная вода не стекала по спине, и аккуратно намылила голову. В руках осталось много волос, но это потому, что я уже три дня не расчесывалась, только собирала заново пучок по утрам. Я завернула волосы в полотенце и еще немного постояла под водой. Один из самолетов, с которого кидали бомбы на Хиросиму, назывался именем матери пилота. Он очень гордился тем, что делает, и хотел, чтобы она была причастна. Машинка начала отжимать, грохотать и раскачиваться, тюбики и бутыльки, которые стояли на ней, повалились на пол. Я выскочила мокрая и села на нее сверху, прижала. Когда машинка закончила, я все подобрала и расставила аккуратно, в два ряда, как было. Забираться после душа в большие мягкие домашние треники было уютно. Наверное, можно сказать, что у меня стал появляться собственный быт.

Из кухни тянуло жареными овощами и соевым соусом. Юлианна каждый день ела одно и то же, она была неваляшкой, удерживалась в любых условиях благодаря своим ритмам, туда-сюда, никаких отклонений. Я осмелела и зашла к ней.

У тебя всегда так пахнет вкусно.

Ой, спасибо, я наготовила на целую ораву. Хочешь?

На это я и рассчитывала. Я села за кухонный стол, спросила, не нужно ли помочь, и, чтобы заполнить тишину, стала рассказывать про Вику. Я сказала, что мои знакомые сейчас делятся надвое. Одни считают, что в стране остались только люди с песьими головами: они же первыми присылают репосты самых страшных прогнозов, раз в месяц пишут беспокойные «как ты?» и выкладывают много сторис, которые отсюда выкладывать нельзя. Другие полностью отрицают происходящее: ничего не слышу и ничего не чувствую, все как раньше, только менее удобно и мобильно. Я сказала, что Вика не относится ни к кому из них, – она умудрилась остаться в серой зоне, пошла на компромиссы, чтобы делать то, что считает нужным, потому что у нее есть эта уверенность – будто она знает, что сейчас вообще нужно. Юлианна ответила: «Странно, что тебя это удивляет. Черно-белая концепция мира очень инфантильная». Я знала, что она права, но зачем-то стала спорить. Я долго говорила Юлианне про совесть и молчание, про литературу, цензуру и историю, про абсолютное зло, которому можно будет задавать вопросы только после того, как оно будет обесточено. Она тщательно пережевывала собу с брокколи и улыбалась. Мне хотелось залезть в эту улыбку, как в спальный мешок, пошарить внутри, переночевать, вспороть, выпотрошить, понять. Будь Юлианна мужчиной, я бы совершенно точно влюбилась, нюхала бы ее подушку и прислушивалась, не приходит ли кто-то к ней в комнату. Значит, все, что я себе наобещала, – все эти эксперименты по узнаванию себя, весь этот последний месяц, одинокий и будто бы успешный в одиночестве, – все это случилось не потому, что я захотела и смогла, а потому, что мне повезло – никто не подвернулся. Не к кому было прицепиться. Юлианна сказала: «У меня тьма историй. Многие сейчас возвращаются, тоже интересно узнавать – как, почему, через что они там пройти не смогли». Меня бесила ее нейтральность и готовность принять все что угодно. Я уже это видела.

Когда мама говорила, что придет с работы через час, я переводила ее часы на свои. Час – это час и двадцать минут. Или час – это семьсот двадцать раз досчитать до пяти. Или час – это восемь женщин, похожих на маму, прошедших во дворе за окном, и двенадцать – на маму непохожих. Часто мои переводы не срабатывали: ее не было час сорок, два часа, два часа и шесть минут, и я понимала: что-то случилось, но не знала, что именно, и приходилось хорошенько подумать и поупражняться в фантазии, чтобы перебрать все варианты.

Когда на деревьях во дворе еще были листья, мама плакала три вечера. Плач не должен был отвлекать ее от работы, приготовления еды, решения моих примеров по математике, размазывания крема для лба по лбу и крема для носа – по носу. Это был тихий, невнятный плач, непонятный ни ей, ни нам, тем, кто смотрел на него. Она говорила: «Не могу поверить, такая молодая». Я не могла поверить, что пятидесятилетнего человека можно называть молодым. Я могла поверить, что на ее подругу упала маршрутка, пока та ждала автобус на остановке. Других смертей я не знала, и эта не казалась мне необычной.

То же самое случилось с мамой. Еще одна маршрутка перевернулась – именно в тот момент, когда мама ждала автобус, чтобы ехать ко мне. Я не знала, как молиться, поэтому повторяла про себя: «Умоляю, умоляю, умоляю» и сжимала карманную иконку с пыльной верхней полки. Если сказать «умоляю» нужное количество раз, маршрутка отпустит маму и она появится во дворе и окажется моей мамой, а не чужой женщиной в дубленке. Я никогда не знала точного количества, но очень старалась. И угадывала.

Мама появлялась, и от нее пахло холодом и любезностями, а улыбка у нее была такая же, как плач: непонятная никому. У меня никогда не получалось просчитать, чему она улыбается и правда ли хочет улыбаться – или считает, что так нужно. Мама говорила: «Ты умная девочка, и я тебя люблю». Я думала: «Она говорит так, потому что прочитала об этом в синей книжке с толстым ребенком на обложке». Она говорила: «Я купила тебе новый комбинезон». Я думала: «Она купила его, потому что женщина с работы купила дочке такой же». Мама много говорила, но все слова ее были как вода с осевшей мыльной пеной. Я вслепую шарила в них рукой и боялась потом тереть глаза.

Чем старше я становилась, тем больше думала о маме и тем меньше ее понимала. Мама усложнялась, из закрытой коробочки превращалась в игрушку-лабиринт с крохотным серебряным шариком, и нам угрожала любая разлука, любой человек между – будь то соседка или моя бабушка с белыми волосами и тяжелыми звенящими сережками. Она вернулась из далекой страны, где все одевались «наперед», и жили «наперед», и рассказывали об этом бабушке, а она передавала нам, подругам и мужу, и никто не мог понять, как это, – потому что здесь «наперед» еще не наступило. Мама привела меня к ней, чтобы оставить на день, а я сказала, что ни за что не обниму ее и ни за что не останусь. И мама все повторяла: «Неужели ты забыла бабушку», и я видела сквозь слезы, что бабушка тоже хочет заплакать, а сережек на ней сегодня нет и звенеть нечему. Мне хотелось схватить ее за ноги, как хватают за ноги своих бабушек дети, с которыми мы играем на площадке. Но в затылке жужжало: «Это не она, не верь ей, ты не знаешь, не отпускай маму». Я вспоминала картинки из книжки про Синюю Бороду, которую отец привез из командировки, как только я научилась читать. Я думала: «Не зря мне это попалось. Будет так же. Запрет меня в подвале». Бабушка в тот день тихо сказала, что все в порядке, и закрыла за нами дверь, мама в тот день не пошла на работу, и до следующего утра от нее пахло чужими духами из далекой страны, потому что она, в отличие от меня, согласилась обнять бабушку.

Во втором классе я не дождалась маму после уроков и сама дошла до дома. Не знаю зачем – я просто пошла. Я сидела на лавочке у подъезда и ждала ее – у меня не было ключей. Я знала, что мама появится, – куда еще ей было идти? Я сидела, и внутри было тихо, и старушки-соседки выходили из подъезда и здоровались со мной, а я с ними – нет, и когда они уходили, их запах оставался надолго.

Мама пришла. Я так хотела, чтобы она была рассерженной, или взволнованной, или напуганной. Мама только улыбалась. Она сказала: «Ничего себе, как это ты дошла, Верун». А я подумала: «Мне конец». Я не хотела думать об этом, но подумала. И мама сказала: «Можешь, оказывается». С тех пор я ходила в школу одна и одна оттуда возвращалась. Больше не надо было высматривать никого из окна, сидя на лавочке рядом с вахтершей. Я потеряла маму и была виновата в этом сама.

По телевизору в частном доме в Красноярской области, где за пару месяцев до нашего приезда полосатая кошка родила разноцветных котят, двоюродный брат показывал мне «Пилу». Я помню батарею, и помню крик, и помню ногу, и помню пилу. Я сидела так, чтобы он видел, что мое лицо не закрыто, но так, чтобы он не замечал, что закрыты глаза. Я говорила сама себе: «Умоляю, умоляю, умоляю». Пришла бабушка с черными глазами и красными длинными бородавками на шее и отчитала брата, дала ему подзатыльник, выключила ДВД-приставку из сети – кнопками не умела. Я повторяла: «Умоляю, умоляю, умоляю». Если то, что я видела, случается с людьми, значит, то же может случиться и с мамой.

Через несколько дней по телевизору, по которому мы смотрели «Пилу», показали танки. Мама говорила: «О господи» и слегка улыбалась. Я не знала, радуется она, расстраивается или молится. Я пыталась заглянуть ей в глаза, но внутри так жужжало, что я не могла сосредоточиться. Я думала: самое важное – это танки и очень причесанная ведущая новостей. Меня причесывали точно так же для отчетных концертов на танцах. Папу теперь заберут на войну: что думает об этом мама? Понимает она вообще? Я решилась спросить: «Война начинается?» И мама сказала: «Это не у нас». И бабушка с черными глазами сказала: «У тебя дядька по деду, отцу маминому, грузин. Царствие ему небесное». Я не хотела отпускать в царствие небесное папу – скорее просто потому, что без него мир угрожал бы маме еще больше.

Я подумала: мама ничего не понимает, ей кажется, что есть какое-то «не у нас» и оно далеко, но я-то знаю, что война – это война для всех, как только о ней объявили по телевизору. И если на войну заберут хоть одного папу, то за ним пойдет колонна из пап, и каждый папа из каждого дома пойдет на войну для всех, а когда папы закончатся, придут за мамой.

Больше телевизор в те дни не включали. А когда включили в следующий раз, войны в нем уже не было. И не было войны ни для кого, и ни один папа не ушел из дома.

Мне захотелось перевернуть тарелку с недоеденной лапшой и разозлить Юлианну. Чтобы она наорала на меня, выкинула вещи, написала обо мне гневный пост в группах по поиску жилья, чтобы ей пришлось признаться, что она думает обо мне на самом деле. Мне захотелось переночевать под ее кроватью. Вместо этого я сказала, что мне очень вкусно и я доем в комнате, потому что есть больше не хотелось, а оставлять и тем более выкидывать еду у нее на глазах было стыдно.

В углу комнаты до сих пор громоздился кучей вещей чемодан. Я разобрала их, сложила в пакет те, что нужно постирать, а остальные разложила и развесила в шкафу. Я выбросила все чеки и ненужные бумажки со стола, сделала башенку из грязных тарелок – помою их, когда Юлианна уйдет с кухни. Ромашки засохли, свернулись в маленькие белые шарики и мгновенно отпадали, если их задеть, поэтому я переставила вазу на подоконник. Стол был чистым, а я была сытой и готовой к работе. Я открыла ноутбук.

В визуальные новеллы я никогда не играла, но представляла, каких историй там ждут. Что-нибудь про недоступного холодного героя, которого растопила героиня. Что-нибудь про обман и измену. Что-нибудь про таинственных близнецов. Про измены я знаю многое, но все какое-то недостаточное и неинтересное. Я не могу додумывать реальность. Я взяла телефон и стала свайпать – мир слился в вязкую массу, и в ней, как кусочки фруктов в йогурте, плавали глаголы. Уходит, возбудили, подтвердили, обстреляли, посетил, покинул, не состоится, заявила. Вместо пяти минут прошло полчаса. Я злилась, что потратила на это столько времени, когда нужно было работать. Я прислушалась. На кухне было тихо. Я помыла все грязные тарелки и выкинула недоеденную лапшу. За окном проплыл кораблик, оттуда на всю улицу играла песня про солнце в Монако. Я снова села за стол.

Когда мне было пять, я подслушала, как отец рассказывал маме, что уволил продавщицу из своего маленького круглосуточного продуктового, красноволосую плотную Олесю, которая всегда по секрету давала мне жевательные вампирские зубы. Он сказал, под прилавком был диктофон, в кассе была недостача, а у Олеси в голове были грязные, нечестные мысли. Тогда я сразу поняла: отец и про меня все знает. У него везде диктофончики. Я старалась не думать ни о чем запретном, не проговаривать про себя плохие слова, не фантазировать, как Барби целует другую Барби, и не гадать, как ребенок оказался в животе у соседки Влады. Но само это усилие все заражало. Я не любила, когда одноклассники приходили ко мне домой: им нельзя было объяснить про диктофончики, и они постоянно говорили то, чего папе слышать нельзя.

Темнело. Белые ночи заканчивались. Идея появилась и напугала меня. В глазах немного поплыло, комната смазалась, как локация из старой игры с плохой графикой. Ладони намокли. Я написала Кириллу: «Хочу забрать вещи, можно сегодня забежать?» Он ответил:

сегодня неудобно, лучше на неделе

блин, мне очень срочно

я тебе кучу раз писал, просил забрать, ты не торопилась

ну пожалуйста, мне очень оттуда кое-что нужно

5

Ничего не изменилось здесь с тех пор, как я съехала. Может быть, стало чище и обувь в коридоре теперь стояла в ряд. Кирилл предложил мне тапки, хотя знал, что я хожу босиком. Еще он предложил чай, и я согласилась. Сразу сказала, что хочу ройбуш – я точно знала, что он есть, потому что сама его покупала. Мы обнялись и стояли обнявшись чуть дольше, чем нужно было. Я вдыхала запах Кирилла и думала, как странно, что то, от чего я раньше сходила с ума по-хорошему, а потом сходила с ума по-плохому, теперь совсем меня не волнует. «Поболтаем?» – спросил Кирилл. Он сел на диван, а я – на низкий деревянный подоконник, это всегда было моим местом.

Ну ты как?

Хорошо, живу в квартире с психотерапевткой, у нее кабинет прям там. За клиентами подслушиваю.

Кирилл засмеялся. Мне хотелось поскорее уйти. Было неинтересно.

Круто. А я наконец свой короткий метр решил снимать. Сценарий пишу. Подумал, может, тебя подключить…

Его потенциальное кино меня не укалывало и не радовало. Мне просто было все равно. И не хотелось ничего делать с ним, и не хотелось говорить, а хотелось поскорее забрать все, что мне нужно, и уйти. Но Кирилл продолжил:

Вообще, булка, я прям долго думал над тем, что ты предлагала…

Я попыталась вспомнить, что и когда я предлагала.

Я согласен. Давай попробуем заново. Я согласен раздельно жить, и встречаться, и на свидания ходить, гулять. Давай попробуем по-новому познакомиться.

Точно. Когда я уходила, у меня не нашлосьсмелости сказать: «Я ухожу». Я говорила что-то о том, что мне нужно пожить одной, узнать, где я храню хлеб, во сколько ложусь и что делаю перед сном, если мне не надо ни на кого ориентироваться, и это, конечно, было бы правдой, если бы я добавила: «А еще я тебя разлюбила, все это было экспериментом, мне за это стыдно, но не сильно, потому что у меня иногда ощущение, что я вообще ничего не чувствую». Вместо этого я его выводила – говорила, что проблема не в нас, а в том, что у меня нет никакого опыта, и, встреться мы позже и в другом контексте, все было бы по-другому, и что если он любит меня, то поймет и мы переформатируем отношения: будем жить раздельно и встречаться, посмотрим серии, которые пролистали, и, если захотим, снова поженимся – по-настоящему, с предложением и праздником. Кирилл тогда сказал, что это полный пиздец и он так не сможет. Я кричала: «Ну вот, видишь, ты сам все рушишь». Я очень хотела разделить ответственность. Я хотела, чтобы это было решением не просто общим, но вынужденным. О вынужденном не получится пожалеть – его можно только отгоревать. Кирилл сказал: «Я понял, что ты права была тогда». А если бы он сразу на это согласился, что бы я делала? Захотелось поступить честно и по-взрослому – признаться, что я наговорила все это просто из страха, что это подло и неправильно, а я чувствую себя мразью. Вместо этого я сказала: «А я больше, наверное, не хочу так».

Даже это я не смогла сделать уверенно, Кирилл увидел возможность поуговаривать меня, мы немного поспорили и пообсуждали, что можно сделать, но настоящим обсуждением это не было – Кирилл предлагал «просто дружить», писать вдвоем, потому что «у нас вместе хорошо работают мозги», а я не знала, с чего он это взял, и на все мотала головой и смотрела в пол. Зато теперь я была уверена, что расставание наше не было ошибкой – я прямо сейчас отдирала с коленки корочку, и под ней не было чувствительной ранки, только розоватая кожа. Круто. В квартире было тихо. Я оторвала корочку и съела ее.

Кирюх, я думаю, мы вообще никак не сможем. И я тороплюсь очень. Можно собраться?

Я складывала вещи в пакеты, которые Кирилл подготовил, а он сидел рядом на табуретке, следил за мной, как пес за мячиком, и молчал. Я нашла в шкафу одежду, которую давно не носила, – много цветных колготок, свитшоты с принтами динозавров. Я забрала свою любимую походную металлическую кружку. Из коробки с ненужной техникой, которую жалко выбросить, вытащила какие-то провода, неуверенная даже, что они мои, пленочный фотоаппарат, в котором была отщелканная еще год назад пленка, и диктофон.

Можно тебя обнять?

Голос Кирилла звучал так, будто кто-то дернул за натянутую нитку. Мне стало обидно за него, поэтому я стояла, прижавшись, и считала: десять, тридцать, тридцать пять. На шестидесяти я аккуратно высвободилась, он провел рукой по моим волосам, и я посмотрела, не осталось ли что-то на его ладони.

Я пообещала, что книги заберу потом, когда куплю книжный шкаф, и вышла на Советскую. Уже поздно, вокруг никого, и снова пахнет свободой, я будто расправилась, только пакеты эти – пять набитых пакетов, не тяжелые, но нести неудобно, нужно вызвать такси. Я представила, как приношу эти вещи в дом Юлианны, в свою комнату, и раскладываю в шкафу, они все мятые, а полиэтилен шуршит. Дышать стало труднее. Я вспомнила, как Кирилл сморщился и провел ладонью по лицу, когда я похвасталась свитером из секонд-хенда. Он сказал: «Вер, ну ты же не знаешь, кто это носил, ты же не знаешь, какая там энергетика, вещи все помнят». Мы тогда, конечно, кричали, а потом я извинялась и много раз уточняла, не обижается ли он, и обещала, что отдам кому-нибудь этот свитер, и спрашивала, не хочет ли он, чтобы я выкинула его прямо сейчас, потому что, если ему неприятно знать, что свитер лежит у нас, – я сейчас же его выкину, и на все его «нет» и «все нормально» я продолжала задавать те же вопросы, меняя слова местами, и злилась, что мне вообще понадобился какой-то свитер, я же просто насмотрелась видео про фастфешен и гиперпотребление, решила, что нельзя больше покупать одежду в массмаркете, решила стать лучше, примкнуть к тем, кто лучше, и это было так глупо, потому что теперь я обидела самого важного человека в своей жизни. Тот свитер забрал друг Кирилла.

Я смотрела на пакеты и представляла, как эти чужие вещи из чужой жизни заражают мои. Я представила, как через пару недель посыпятся волосы, Лидия решит остановить работу с соцсетями, мое тестовое для визуальных новелл затеряется в почте, а я буду гадать, что же не так, почему навалилось все сразу, и не узнаю, что дело в оранжевых штанах клеш, лежащих в шкафу. Я говорила себе: «Это все бред, не поддавайся» и вызывала такси. Я не пристегнулась и ерзала по заднему сиденью, пересаживаясь то к левому окну, то к правому, пыталась вспомнить в деталях, о чем я кричала тогда Кириллу, как убеждала его, что энергетика – чушь, а вещи – это просто вещи.

Я вспомнила о бабушке с белыми волосами. Когда я стала превращаться в подростка, у нее заболели ноги и она перестала ездить в далекую страну. Ей только звонили каждый день внуки – и рассказывали, чему научились в школе, а акцент их становился все сильнее и сильнее. На стену в спальне бабушка наклеила огромную фотообоину с видом одного из городов этой страны. Я старалась не заходить туда – это напоминало мне, что даже в больной бабушке есть что-то, до чего я не могу дотянуться. Когда я подходила к ее дому, становилось трудно дышать. Я смотрела, как она режет лимон тем же ножом, которым только что резала лук. Она спрашивала, появилась ли у меня в этом учебном году химия. Я пила черный чай с луковым привкусом, одну чашку, вторую, но это не помогало – что-то застревало в горле.

Когда на тринадцатый день рождения бабушка подарила мне керамическую куклу с каштановыми кудрями, я смотрела на нее весь путь домой, а следующие две ночи кукла смотрела на меня. Я уговаривала себя так же, как сейчас: уже не ребенок, это просто выдумки, это просто мысли, это подло и нечестно, так с бабушкой нельзя. На третий день я засунула ее в школьный рюкзак и выкинула на помойку в соседнем дворе, закопав под строительный мусор. Я смотрела в черную доску на уроке физики и представляла: вывалится нога, кто-нибудь из старушек пойдет мимо, увидит, потянет, узнает, расскажет. Бабушка меня возненавидит. Заклятие будет еще сильнее. Маме я сказала, что куклы не видела. Мама улыбнулась: «Магия какая-то».

Пожилой таксист внимательно слушал, как трое мужчин обсуждают зерновую сделку. Он посмотрел на меня в зеркало, прищурился и сказал: «Вот же!» Я бездумно покачала головой. Он сказал: «Ужас, что творят. Двадцать первый век на дворе, девушка. Двадцать первый век!» Я хотела, чтобы он почувствовал, что я поддерживаю его, что он не одинок, но ответила: «Да уж». Таксист надулся. У парадной он помог достать из багажника пакеты. Я подождала, пока он уедет, зашла в арку, где стояли мусорные контейнеры, и поставила пакеты рядом с ними, забрав только диктофон, электронную читалку, кружку и несколько трусов. Я успокоила себя: пакеты, наполненные вещами, видно издалека, и кто-то, кому они нужны, обязательно их заметит и заберет.

В круглосуточном продуктовом я купила растворимое пюре, пачку копченых сосисок и батарейки. Я вставила их в диктофон, пока поднималась по лестнице, попыталась включить его, но ничего не произошло. Оказалось, одну из батареек нужно перевернуть. Экранчик загорелся, я нажала на кнопку записи, сказала: «Привет, я не верю, что это делаю» и несколько раз послушала сама себя: «Привет, я не верю, что это делаю, привет, я не верю, что это делаю». В квартире было тихо и темно. Чтобы не растерять уверенности, я быстро сняла кеды, надавив носком на пятку, прислушалась, чтобы убедиться, что Юлианна точно спит, зашла в кабинет, включила фонарик на телефоне, осмотрелась, засунула диктофон в середину подушки, в пух или синтепон, я не знаю, как это правильно называется, посмотрела на свое отражение в окне и подумала: хороший бы получился фотопроект, если бы кто-то снимал портреты преступников сразу после совершения преступления, выключила фонарик, аккуратно закрыла дверь, разделась, бросив одежду на пол, и легла под одеяло. Я пролистала список чатов в Телеграме и написала маме: «Спишь?» У мамы плюс четыре к питерскому времени, почти утро, она была в сети несколько часов назад. Я убрала телефон под подушку и закрыла глаза. Я слышала только, как билось сердце, как кровь проходила через него и растекалась повсюду, как урчало в животе, и больше ничего, ничего из того, что происходило за пределами меня, не слышала.

6

Меняют детскую площадку, сказала мама.

Я не успела еще проснуться и о чем-нибудь подумать, поэтому разговаривать с ней было спокойно. Не знаю, чего я вчера от нее хотела, но она и не спрашивала, просто говорила.

Помнишь, качель была, Сонька на ней голову разбила. Убирают наконец-то, удивительно вообще, что она столько лет простояла.

Я всегда боялась этих качелей. Они единственные на несколько дворов прокручивались вокруг оси, и на них можно было делать «солнышко». Нужно было поджать ноги под сидушку, крепко держаться руками за поручни и прижиматься к спинке, но мои ладони всегда были мокрыми, я представляла, как на первом же круге соскальзываю вниз, макушкой в землю, и моя шея сжимается, как игрушечная пружинка, а потом качели прилетают по позвоночнику, и мама говорит: «Верун, маленький, как же ты, ну хоть не расшиблась», и улыбается, даже теперь – улыбается, либо чтобы подбодрить, либо потому что не понимает по-настоящему, что произошло. Когда ребята собирались делать «солнышко», я врала, что мне пора домой, и уходила.

Нормальная штука, тысячу раз на ней так кружилась, и ничего, зачем-то сказала я.

Ой, хорошо, что не расшиблась. Как Кирилл?

Мне казалось, что в маминой голове есть облако тем, которые всплывают случайным образом и превращаются в слова, а она просто наблюдает за этим со стороны точно так же, как я, и точно так же не знает, что выпадет дальше. Хотелось поговорить обо всем на свете, рассказать про развод и услышать, что она это не одобряет, рассказать, что света с улицы перестало хватать и я сплю с включенной настольной лампой, прикрывая глаза ладонью, – чтобы у меня темно, а снаружи светло, рассказать про диктофон. Блядь. Диктофон.

Все так же, много работает. Мам, как думаешь, могут просто так волосы начать выпадать?

Конечно, Верун, это часто бывает, конечно. Особенно после ковида. Ты же болела? У меня есть клиентка, даже две, у них…

За окном пронеслась скорая с сиреной, и когда она уехала, вой остался. Мама воодушевилась и заговорила о травах, магнии и витамине Д, о цикле жизни волосяного фолликула, а потом вдруг переключилась на свою поездку в Москву – в поезде ехать было сначала интересно, потом скучно, нашла на учебе новую подружку, она скоро выходит замуж, и маму уже пригласили на свадьбу, платье сама себе сошьет, уже раскроила, вспомнила, как любит это, нашла старые журналы. Я помнила стопку «Бурды» на полке рядом с телевизором – сначала к ней ни в коем случае нельзя было прикасаться, даже листать, а потом мама вдруг сказала: «Посмотри, нужно тебе здесь что-нибудь, я выкидывать собираюсь», и я сказала, что мне нужно все, и долго вырезала оттуда платья и брюки для бумажных кукол.

Мам, мам, мне надо бежать уже, собираться, у меня дела.

Ты спортом совсем не занимаешься?

Я много хожу. Я побегу, мам, ладно?

Обязательно нужно, ты же перед компьютером целый день, это все связано – гормоны, мышцы, волосы.

Она всегда это делала, водила по кругу, затягивала на новый виток разговора, но, я уверена, никогда не специально. После того как мы попрощались по-настоящему, мама замолчала, но не сбросила. Я слышала, как она дышит в трубку. Мне всегда было интересно, сколько можно так провисеть. И еще было интересно, о чем она сейчас думает, тоже проверяет меня или занимается своими делами, забыв, что держит возле уха телефон. Я смотрела, как на экране копятся секунды звонка. Через тридцать не выдержала и сбросила. Я запомнила мамины слова: «У Зои такой волосопад был, что утром вставала, а на подушке половина головы». Моя подушка была чистой.

За дверью кабинета Юлианны тоже говорили про волосы. Сегодня среда, у нее сессии с утра до вечера. Девушка уже знакомым мне голосом жаловалась: «Собирала белые волосы по квартире, знаешь, по одному, он говорил, это коллега приходила, а недавно решила почистить слив – а там их куча. В сливе, в душе, ты понимаешь?» Девушка начала хлюпать. Я подумала, интересно, держит ли она сейчас подушку в руках, может, сжимает ее, или обнимает, или подложила под локоть, почти легла на желтое кресло. И плачет, потому что знает, что ей изменяют, но верит, что это знание еще не конец и Юлианна сейчас скажет: «У этого есть другое объяснение», и они вместе его придумают, и оно превратится в рекламный преролл с Ютуба, который заедает в голове так утвердительно и четко, что сомневаться в нем не получается. Но я ничего больше не слышала, потому что вернулась в комнату, сняла постельное белье и забросила его в стиральную машинку, залив туда порошок Юлианны, – свой я все никак не могла купить, но сегодня обязательно куплю, наступает новый период, теперь точно спокойный, последовательный: я буду раньше вставать, мыться в тишине, много думать, потому что, чтобы что-нибудь придумать, нужно много думать, я отпишусь от лишнего, потому что, если случится что-то важное, я и так об этом узнаю, а остальное мне не нужно. Я посмотрела в зеркало и показалась себе красивой. Меня подташнивало от предвкушения, а еще потому, что я давно ничего не ела.

Шли дожди. Били грозы. Солнце выходило, и появлялась яркая двойная радуга, а потом небо снова затягивало, начинался гром, ветер ломал деревья. Питер делал сальто, вытаскивал цветные платочки из рукава, будто хотел показать всем уехавшим, что они потеряли. Я считала людей на улицах. Не всех, а только молодых. Мне было интересно, сколько осталось тех, с кем я могу дружить. Я сбивалась на сотом или сто двадцатом и успокаивалась – это много людей, целая школьная параллель. Вика писала каждую неделю и звала то на ретроспективу Годара, то на сплав по горной реке где-то в Ленинградской области, она, видимо, была уверена, что мне одиноко и меня нужно поддержать, растормошить, но я каждый раз отвечала, что работаю, а она почему-то не обижалась и продолжала писать. Я правда много работала.

Первые аудио с диктофона я выгрузила через пару дней, чтобы он не успел разрядиться. Юлианны не было дома, я смело и неторопливо зашла в кабинет, будто теперь у меня было на это право. Я достала диктофон и обрадовалась: запись шла. Все это время. Никто ничего не заметил, никто ничего случайно не нажал. Я перекинула файл на компьютер, почистила карту памяти, на всякий случай вставила новые батарейки и вернула диктофон на место. Смешно, что я считаю это его местом. Я улыбнулась сама себе в отражении в окне, но получилось жутко. Мне хотелось, чтобы Юлианна застукала меня прямо сейчас и все остановила, но она вернулась к вечеру, за десять минут до того, как пришел на сессию парень с коровьими глазами, я поздоровалась с ним, и его лицо немного расплылось, затроилось, когда я поняла, что узнаю, о чем они будут сегодня говорить, и узнаю, правда ли его обижали в школе. Эти записи были лучше трукрайм-подкастов.

Я стала различать клиентов Юлианны по голосам. Они рассказывали о беременностях, ради которых приходится отказываться от антидепрессантов, о случайных увлечениях, которым не находится места, о чувстве долга и аллергиях, из-за которых приходится выбирать между котами и отношениями. Была та женщина, которая боялась лифтов, она каждую сессию говорила только об этом, люди, оказывается, сталкиваются с лифтами почти каждый день, я не знала, кем она работает, какие у нее отношения с родителями и есть ли у нее партнер, зато знала, что она ходит в офис и там есть лифт, а еще лифт есть в доме, где она живет, поэтому она хочет продать квартиру и купить другую, на первом, втором или третьем этаже, но фобия кажется ей недостаточным, глупым поводом, хотя занимает все мысли. Люди говорили правду. Иногда нестройную, нелогичную, кто-то очевидно хотел выглядеть лучше, чем он есть, впечатлить Юлианну, но это было готовым материалом – люди сами рисовали сеттинг, добавляли детали и второстепенных персонажей, и я им верила, это оказалось намного проще, чем верить себе.

Парень с коровьими глазами не упоминал школу и вообще всегда говорил о разном, рассказывал о погоде и новостях, много шутил, будто писал в Твиттер. Однажды он сказал: «Прикиньте, какой Кафка, вчера в Москве ураган был, деревья падали, и убило только одного человека – мужика на Киевской улице», а потом засмеялся, и я поняла, что тоже смеюсь, я переслушала этот момент несколько раз, чтобы узнать, смеялась ли хотя бы немного Юлианна, но ее совсем не было слышно. Мне стало интересно, улыбается ли она на сессиях так же, как улыбается мне, я пожалела, что у меня был только диктофон, а не камера. Так, наверное, получаются маньяки – переступают черту, а за ней выясняют, что все не так уж и страшно, и им становится этого мало.

Девушка, которая достала из слива кучу белых волос, занималась дважды в неделю, я часто пересекалась с ней, иногда специально выходила из комнаты, если слышала, что она в коридоре, – у нее было аккуратное лицо, похожее по форме на каштан, и круглые румяные щеки, хотелось укусить за них, погладить ее по голове, перешагнуть дистанцию, которую держала с ней Юлианна, и сказать: «Господи, да посмотри на себя». Посмотри, какая ты, ты заказываешь кофе на бегу, а бариста потом целый день о тебе вспоминает, вот настолько ты красивая, ты уходишь, а в квартире еще полдня пахнет летом. Вместо этого я слушала: они с мужем договорились вместе бросить курить, и она честно не курила, а от него постоянно пахло сигаретами, пахло и пахло, и она его спрашивала, курил ли он, а он говорил, что ей кажется, и тогда она умоляла признаться, говорила, что все остальное неважно, просто ей нужно понять, что она не сумасшедшая, что у нее нет галлюцинаций, что ее вселенные не раздвоились, но он отвечал, что она все придумала, и продолжал приносить домой запах дыма. Я записала эту историю, немного причесала, добавила неправдоподобных деталей и отправила под заголовком «Вакансия сценарист визуальных новелл» вместе с мотивационным письмом, в котором сказала, что интересуюсь не только драматургией, но и психологией, что, получается, правда.

Меня взяли. Расхвалили на собеседовании, сказали, что история захватывающая и реалистичная, для хорошего триллера, и не задали совсем никаких вопросов, кроме: «На какую сумму рассчитываете?» Я не знала, что отвечать, потому что не верила, что мне вообще будут за такое платить, а еще подумала, что если попросить мало, то работать будет спокойно, я всегда буду слегка в обиде, что меня недооценивают, а поэтому, даже если я что-то сделаю не так, ничего страшного не случится. Если попросить много, я буду без конца примеряться, хватает ли меня на эти деньги. Я несколько раз проговорила про себя фразу, которую хочу сказать, и резко провалилась вниз, будто пропустила ступеньку: попросила много. Менеджер замялся на секундочку, и я подумала, что он сейчас сбросит звонок, но потом он улыбнулся и сказал: «Хорошо, это нам подходит, мы, честно сказать, очень впечатлены вашим тестовым», а я слышала его как из-под воды, потому что в голове стучало и клокотало.

Я слышала плачущего мужчину. У него был взрослый голос, и мне стало интересно, как он выглядит, он мало рассказывал о себе и много о родителях: отец тосковал на пенсии, пытался кататься на лыжах, высаживал редкие сорта помидоров, ездил на рыбалку, но ничем не впечатлялся, вечно жаловался, что спина болит или колени, а теперь воскрес, добровольно уехал «туда». Мужчина говорил: «Я не верил, думал, шутит, а когда понял, что не шутит, все равно не поверил, потому что старый, вы извините, но старый же, не возьмут. Взяли». Он говорил, что воскрес не только отец, но и их с матерью брак, – она вдруг тоже подобралась, взбодрилась, раньше ворчала на него, находила, к чему придраться, даже когда помидорами занимался, а тут поддержала, сумку собрала, вступила в какие-то группы, чаты, подружек нашла. Я подумала, что понимаю обоих: они стали наконец по-настоящему кому-то нужны, увидели большую задачу, сверхзадачу, с которой без них якобы не справятся, а оценивать эту задачу, темная она или светлая, строит она или разрушает, не было времени, нужно брать, пока дают. Наверное, я точно так же согласилась на брак с Кириллом – почувствовала, что меня приняли в большую систему, дали шанс стать своей и торопили, как телефонные мошенники: сейчас или никогда, а анализировать будешь потом.

Я теперь зарабатывала много, много денег, намного больше, чем когда-либо до этого, я теперь могла съехать от Юлианны в отдельную квартиру, но, конечно, не хотела. Я сказала Лидии, что больше не могу вести ее проект. Я ждала, что она торопливо удалит меня из всех аккаунтов, потому что давно была недовольна, но у нее намокли глаза, и она сказала: «Может, порекомендуешь мне кого-то такого же хорошенького, как ты?» Оказывается, я была хорошенькой. Я пообещала поискать кого-нибудь, попрощалась с ней, пожелав удачи в Турции, где они с мужем собирались продавать картины, и навсегда забыла, что была Лидия, был мох и было время, когда меня волновали алгоритмы Инстаграма[5]. Я заставляла себя вставать рано, по первому будильнику, поэтому почти без проблем вырубалась по ночам, мыла голову через день, часто расчесывалась и не проверяла после этого расческу, жарила яичницу с помидорами и сосисками, ела за кухонным столом, выбросила все дырявые носки и пустые пачки из-под молока. Внутри меня беззвучно маршировали солдаты. Четко по команде поворачивались, вытягивались, перестраивались, делали все, что я им говорила, не издавая при этом никакого шума, потому что рядом с ними в кроватке спал младенец, которого нельзя было тревожить. Я писала только по работе, но это было временно, истории копи-лись, я выписывала самое интересное, я уже знала, что с этим делать.

Плачущий мужчина на новой аудиозаписи сказал: «Отец неделю не выходит на связь». Еще он сказал: «Мать держится, никогда ее такой крепкой не видел, она пережить не могла, когда кошка на даче ушла, месяц ничего не ела, а тут». Я заходила в случайные магазины и покупала одежду, разноцветные пластиковые кольца, бисерные ожерелья и браслеты, носки с вышивками, на мне теперь было по пять цветов за раз, и я останавливалась напротив витрин, чтобы себя рассмотреть. Я отписалась от всех новостных каналов, почти перестала свайпать, но иногда заходила узнать, что происходит в интернете, а там говорили: «Нужно в первую очередь надевать маску на себя», и я кивала. Вика рассказывала о своем волонтерстве, подробно и спокойно, не пытаясь ничего сглаживать ради своей безопасности – она в ней не сомневалась: есть женщина с дочкой, у них – маленькая собака, мы нашли им временное жилье, а теперь они уехали в Польшу; за неделю собрали деньги, чтобы купить десять больших чемоданов. Я скрыла ее сторис. Яна фотографировала шведские булки с корицей и одногруппников в языковой школе, рассказывала, как привыкает к тому, что в домовую прачечную нужно записываться заранее, восхищалась радужным флагом на здании мэрии. Ее сторис я тоже скрыла. Хотелось кому-нибудь себя показать. Всех мыслей в голове было поровну. Ни одна не ввинчивалась в меня глубже, чем другие, я легко переключалась между ними, я много думала о работе, а потом не ходила, а гуляла, не оглядывалась, а смотрела по сторонам. И все было по-настоящему тихим, только сопел младенец, раскинув руки, и можно было видеть, как поднимается его выпуклый живот. Иногда я специально обувалась подольше, чтобы Юлианна обратила внимание, в каком виде я выхожу из дома, и сказала: «Тебя прямо не узнать! Крылья распускаются». Но Юлианна не использовала таких выражений, она улыбалась и молчала.

7

Говорил Кирилл. Много и не о том: про сериал, который сейчас снимает, про козлов, которые рубят его идеи, про ремонт у соседей сверху и про лучшего друга Диму, который недавно приехал в Питер на пару недель, за визой, но увидел, что все здесь не так, как он себе представлял, никаких жутких флагов на улицах, никаких патрулей, по локоть запускающих руку тебе в голову, и остался, снял двухэтажную квартиру на Ваське. Мы сидели на лавочке в парке на Чернышевской, пили кофе, я ела круассан с шоколадом, а между нами лежало свежее свидетельство о разводе, которое выдали в ЗАГСе полчаса назад. Сзади дети кидали друг другу мяч, играли в «съедобное – несъедобное». Яблоко, макароны, креветка, пластилин, попался. Они визгливо рассмеялись, и все мое тело сковало мурашками, будто я нырнула в холодное озеро. Я похвасталась Кириллу новой работой.

Ты не увлекайся, главное, засосет, ответил он.

А что плохого?

Манки-джоб. Фанфики писать для девочек. Ты же можешь думать по-настоящему, а так сядешь на эту денежную иглу.

Я разозлилась, но задумалась. Кру-у-угом. Что-то пошло не так у одного солдата, следом замешкались остальные. Строй пошатнулся. Ребенок закопошился в кроватке, перевернулся на бок, скомкался. Кирилл был веселым и расслабленным и ни разу за разговор не назвал меня булкой, только по имени.

Вер, ты как обычно.

Он обвел пальцем вокруг своих губ, показывая, о чем речь, достал из кармана пачку салфеток, медленно, потому что он никогда никуда не торопился, достал одну и протянул мне. Я вытерла рот, на салфетке остались разводы шоколада. Кирилл всегда носил салфетки с собой, как молодая мать, говорил, что иначе со мной нельзя выходить на улицу.

Штаны у тебя такие… фиолетовые.

Утром я гордилась и новой работой, и новыми штанами, а теперь уже не знаю. Еще раз. Кру-у-угом. Солдаты провернулись на пятках, потеряли равновесие и с грохотом повалились, как домино. Ребенок заорал взрослым, сухим голосом. Кроватка не выдержала, деревянные прутья посыпались на пол. Я зажмурилась.

Голова болит?

У меня никогда не болит, ты же знаешь. Так что, фиолетовые, типа, плохие? Или, типа, ого, вау, свернул бы шею, если бы на улице встретил?

Я уже свернул, спасибо.

Я посмотрела на небо. Разглядывать там было нечего, серое и ровное, но, допустим, что-то я все-таки заметила, за что-то зацепилась, и вопрос, который я задаю, случайно, по длинной цепочке, пришел мне в голову. Я досчитала до пяти.

А на кого-нибудь нового свернул?

Да куда там, ответил Кирилл и вдруг засобирался.

Понятно. Когда он ушел, я взяла еще кофе, вернулась в парк, села на красивую зеленую траву под дерево, но там щебетали птицы, искусственно, как в мультике, все было каким-то глянцевым, и от этого было не по себе, поэтому я вышла на бульвар и просто остановилась посреди улицы, между двумя потоками людей. Фотографии, которые Кирилл запостил за эти два месяца, я знала наизусть – тарелка с названием нового сериала и именами съемочной группы, оранжево-розовый закат над Московским вокзалом, толстенный черный том Делеза рядом с чашкой чая. Я быстро нашла ее в списке лайкнувших – полуголая Деля с острым лицом и рыжей челкой. В феврале запостила черный квадрат с эмодзи голубем, а в начале августа – фотографию в длинном зеркале, которое мы с Кириллом вместе выбирали в Икее во время локдауна. Деля держит онлайн-секонд, ходит на техно, ведет телеграм-канал, куда пишет в основном про своего кота и уходовую косметику, но недавно написала: «Вы знаете, пацаны и пацанессы, что я самая главная крыса-затворница. У меня за последние три года была куча свиданок, но я никогда далеко не заходила. Потому что ну… Я не готова прогибаться и прочее. У меня столько тараканов в голове, я девочка-пиздец. Кто будет готов это терпеть? Короче, нашелся. Сама в шоке. Эмоциональный интеллект – наше все». Мне стало смешно от мысли, что это про Кирилла. Я подумала, что настоящим сестринством было бы написать ей, рассказать, как на каждую попытку поговорить он отвечал просьбой не грузить его «еще сильнее».

Я аккуратно закрыла все ее аккаунты, чтобы ничего не лайкнуть, и поперекатывала внутри стеклянные шарики: как я себя чувствую теперь, когда сны сбылись и не в дополненной мною, а в общепринятой реальности у Кирилла появилась другая женщина? Я включила аудио – сегодня выходной, можно дойти отсюда хоть до Петроградки, послушать все сессии за последние дни. Тех, кто много молчал, я проматывала, и тех, кто рассказывал, что боится есть бургеры или садиться за руль, тоже – это меня не касалось. Девушку, благодаря которой меня взяли на работу, звали Алсу, сегодня она говорила быстрее обычного. Одно слово залезало на другое, как если бы пробел сломался и делал отступ на символ назад, а не вперед: «От меня, наверное, надо отдыхать, иначе невозможно, меня все, абсолютно все обманывали, ну то есть со мной можно быть в отношениях, но только если есть баба на стороне какая-то, с которой легче, только так со мной можно что-то построить. Ты понимаешь, даже если мне в других отношениях не дадут повода для ревности, то поводом станет, что повода нет». Юлианна спросила: «Вы считаете, что все отношения, которые у вас были, определяют следующие?» Я подумала о том, какими будут мои следующие отношения. Я была одна уже три месяца, шла на рекорд. Я вспомнила телефон Кирилла и пуш: «Ты прям мужчина мечты)))» от его бывшей одногруппницы. Интересно, скольким из своих подруг он написал сразу после того, как мы расстались. Интересно, я подозревала его, потому что он давал повод или потому что мне нужно было его подозревать? Мне это точно не нужно, я не такая, я не Алсу, будь я на ее месте, давно бы ушла. Завизжали тормоза. Мужчина в синих шортах перебегал на красный. Машина затормозила прямо перед ним, а он от испуга выпустил из рук пакет, и апельсины рассыпались по дороге, много апельсинов, непонятно, зачем вообще кому-то столько, и машины поехали дальше прямо по ним. Апельсины лопались под колесами, а мужчина стоял на другой стороне и смотрел. Загорелся зеленый. Писк светофора врезался в голову и пробежал по позвоночнику. Рядом шла девочка с дредами и записывала кому-то кружок: «Да че ты паришься, в любом случае глобальное потепление лет через пятьдесят, воды не будет, еды не будет, апокалипсис уже наступил». После перехода мы обе свернули налево, она отправила кружок и стала его пересматривать: «Да че ты паришься, в любом случае глобальное потепление лет через пятьдесят, воды не будет, еды не будет, апокалипсис уже наступил». Я ускорилась, чтобы оторваться от нее. Я представила, как сижу одна на деревянном плоту и смотрю на большую семью напротив, у них есть кусок земли, они играют с рыжим щенком и смеются. Нет больше никаких перелетов, дейтинг-приложений, митингов, корпораций, борьбы за инвестиции и благотворительных аукционов, все, что осталось человечеству, – заниматься своими делами, строить свой микромир, где кто-то умеет чинить крышу, кто-то перевязывает пуповины, а кто-то выращивает лук в баночках на подоконнике, и по другую сторону от микромиров – я, одна, наблюдаю, как лопаются апельсины, и ничего не могу сделать.

Ты темноты, что ли, боишься, спросила Юлианна и прищурилась. Я зашла на кухню, чтобы взять из холодильника сок. В последнее время меня тошнило от воды и я пила только яблочный сок, а Юлианна как раз готовила свой обычный ужин, нарезала болгарский перец и морковку. Вопрос звучал так, будто отец спрашивает, что нового в школе.

Нет, сказала я.

Точно?

Точно.

А чей топот по ночам?

Я рассмеялась и надеялась, что Юлианна рассмеется тоже, но она даже не улыбнулась.

Я никогда не оставалась в темноте. Прежде чем зайти в ванную, я протягивала руку и включала свет и только потом переступала порог. Мы с Кириллом часто ругались из-за этого. Он спрашивал, почему я вечно оставляю после себя свет на кухне. Я объясняла. Он отвечал, что все понимает, но счета за электричество огромные. Я вспоминала, как то же самое говорила мама. Я перестала спорить, говорила, что забываю и в следующий раз обязательно выключу, но снова этого не делала. Потому что, если выключить свет в комнате, из которой уходишь, придется уходить в темноте, повернуться к ней спиной. Я знала, что в темноте никого нет, но не могла полностью в это поверить. В один из вторников Юлианна не возвращалась допоздна, была почти полночь, и я решила проверить, сколько смогу продержаться без света в пустой квартире. Я закрыла окно в своей комнате, чтобы тишина наслоилась на темноту и она стала гуще, вышла в коридор, включила на телефоне таймер, убрала его в карман фиолетовых треников, чтобы не подсвечивал, и выключила свет. Захотелось прислониться к стене, чтобы чувствовать себя безопасно хотя бы с одной стороны, но я не стала. У меня не было рук, лица, и меня самой не было, зато что-то было вокруг, и оно приближалось. Что-то дернуло меня за волосы, тронуло за лодыжку, сдавило горло. Я заставила себя сделать несколько шагов вперед, но как будто уперлась в стену, я не могла идти дальше, потому что дальше могло быть все что угодно, обрыв, открытый колодец, яма с говном, я же не вижу, я ничего не вижу, я ничего не вижу. Я включила свет. Ощущение чьего-то присутствия осталось. Я осмотрелась, заглянула за куртки, висевшие на вешалке, открыла двери в свою комнату, в ванную и на кухню и включила везде свет. Очень хотелось, чтобы Юлианна поскорее пришла. Я сидела на кухне с ноутбуком и на полную громкость смотрела интервью с актером, уехавшим в Берлин, он говорил, что скоро премьера первого спектакля по его пьесе, я погуглила, сколько ему лет, оказалось – двадцать четыре. Вот блин. Я успокоилась, только когда услышала шебуршание ключа, поздоровалась с Юлианной, получила свою улыбку и пошла спать.

Это не очень этично, сказала она, но мы с тобой как бы свои.

Юлианна повернулась на меня, у нее в руке был большой, цельный, с металлической ручкой нож, кажется, японский, она ими очень гордилась, целый набор, большие и маленькие, сама их натачивала. Я подумала: она давно знает про диктофон и вообще про все знает. Сейчас Юлианна сверкнет, превратится в большую птицу и зарежет меня. Она отложила нож и высыпала овощи на разогретую сковородку. Они зашипели, отдавая воду.

Давно у тебя такие фобии?

Я хотела сказать: не такая уж это и фобия, а лет ей столько же, сколько мне. У Юлианны я послушно выключала за собой свет, потому что не готова была отвечать на вопросы и спорить. Я щелкала выключателем и бежала, иногда – пятилась задом, оставаясь к темноте лицом. Что-то подгоняло меня, и я не могла сопротивляться, темнота выдавливала меня, как остатки зубной пасты из упаковки.

Я сказала: «Вроде бы с детства» – и сразу пожалела, нужно было дальше все отрицать, как там учат, пятьдесят первая – и молчок.

А помнишь, когда именно началось?

Я не была уверена, что хороший психолог может вот так, без запроса, что-то советовать, и вообще что-то советовать, но никто и не говорил мне, что Юлианна – хороший психолог, она была просто теткой в полосатых штанах, которая пугала и успокаивала меня, теткой, под боком у которой мне иногда хотелось уснуть, а еще услышать от нее, что, как и когда мне делать, конкретно, по пунктам, раз уж не знает мама, то, может, знает она, и я почувствовала, что это вот-вот случится – мне дадут инструкцию. Поэтому я втянулась.

Не помню, я долго спала с родителями в одной комнате, и не было особо повода одной в темноте оставаться, а когда своя появилась, уже это было, сказала я.

Ясно, ответила Юлианна, и я поняла, что теперь она действительно сканирует меня. Она сказала: «Это все из-за секса». Я не поняла. Тогда она сказала: «Из-за секса родителей». Она спросила: «Ты когда-нибудь слышала, как твои родители занимаются сексом?» Я слышала. Она спросила: «А видела?» Я не видела. Но слышала. Много раз. Панельная девятиэтажка – картонная, было слышно, как соседка сверху ругает мужа, потому что он напился (а однажды на моих глазах выпал с балкона третьего этажа, встал, отряхнулся и пошел), было слышно бабушкин телевизор на кухне, который рассказывал про подростковые беременности и обманом увезенных в США детей, было слышно, как скрипит измученный раскладной диван под отцом, а он стонет и иногда выкрикивает что-то. Сначала я не понимала, что происходит. Объяснение вертелось на языке, смутное, интуитивное чувство, но никак не давалось. Потом я подросла, и слово нашлось. Отец заманивал маму на территорию, огражденную от меня наэлектризованным забором. Родители затихали, хлопала дверь ванной, резко включалась вода на полный напор – это мама пошла в душ, а я ворочалась на кровати и читала с маленького экрана кнопочного телефона порнорассказы, хотела совместить две реальности, убедиться, что я правильно все понимаю.

А при чем тут темнота?

Родители прошли, а темнота осталась. Теперь тебе подсознательно всегда кажется, что там что-то плохое. Но это так, гипотеза.

Последнее звучало неубедительно, я подумала, что Юлианна сказала это просто так, чтобы соблюсти хоть какие-то границы, а на самом деле была уверена во всех своих выводах обо мне, возможно, даже записала что-то в черном блокнотике или на отдельном листе, чтобы не тратить место. Мне захотелось, чтобы она взяла меня за руку и чтобы ладонь у нее оказалась сухой и теплой. Вместо этого она щипцами выкладывала на тарелку лапшу с овощами – маленькими порциями, защипывала и отпускала, защипывала и отпускала, я бы делала совсем иначе, перевернула бы сковороду над тарелкой и потрясла.

Даже не знаю. Подумаю об этом, ответила я.

Юлианна покивала и начала есть. Поэтому я спросила: «Если ты права, то как с этим бороться?» Она ответила: «Много способов. Но вообще тебе нужно понять, что секс – это не страшно».

Я ушла в комнату, забыв про сок, и легла на кровать. Она скрипела, я уже выучила правила: налево – звук высокий, почти истеричный, так никогда не кричит мама, направо – басистый, отрывистый, так всегда разговаривает отец. Я не боялась секса. Он был для меня чем-то вроде оплаты проезда в автобусе: теоретически можно и увильнуть, никто от этого не умирал, садись к окну и высматривай контролеров, но если поймают – неловко будет, возможно, даже отчитают, и вообще, приличные люди так не делают. Приличные женщины так не делают. Так не делают женщины, которые правильно любят. Секс был пунктом в чек-листе, который я мысленно заполняла каждый вечер.

Все идет как надо, если…

Вы смеетесь от семи раз и пяти минут в день, потому что вам весело друг с другом, вы прежде всего друзья.

Вы обнимаетесь от десяти раз в день, и минимум половина этих объятий – долгие, потому что вы дарите друг другу тепло.

Иногда вы спонтанно останавливаетесь на улице, чтобы поцеловаться.

У вас не меньше секса, чем в первые месяцы отношений, потому что ваша связь особенная и страсть не угасает.

Как минимум половина этого секса – незапланированная, потому что вы хотите друг друга всегда.

___

Каждый день рождения мама говорила мне: «Ты когда родилась, Верун, была девять баллов по Апгар, и акушерка сказала: у вас девушка с характером». Оказалось, шкала Апгар измеряет не только качество младенцев, но и еду, которую я ем, мое отражение, тексты, которые я пишу, и секс тоже. Я боялась шести и семи, но еще больше – восьми или восьми с половиной, меня устраивали только девять баллов. Хороший секс, приносящий мне удовольствие, – не тот, во время которого я кончила, для этого есть мастурбация, хороший – тот, после которого я чувствую себя безопаснее. Я следую закону, а значит, защищена им. Трава сохнет, если долго нет дождей. Машины загрязняют воздух. Консервы хранятся годами. В хороших отношениях часто и громко трахаются. Отношения без страсти – это отношения родителей, не только моих, а родителей вообще. Это то, над чем шутят в ситкомах по ТНТ и в книжечке «1001 анекдот», которая лежит в деревянном дачном туалете. Это увядание, безнадега и смерть, это прошлое. Руку защекотало. Мошек в комнате было много, они вылуплялись на засохших ромашках, которые давно пора было выбросить. Дачный туалет кишел мухами. Я ненавидела его, а заодно и дачу, я представляла, как муха залетает в меня и мечется в прямой кишке, откладывает там яйца, поэтому могла неделю не ходить по-большому и никому не говорила об этом, а пи́сать ходила к кусту жимолости. Кроме туалета, на даче была электрическая мухобойка. Я ловила муху в клетку, нажимала на кнопку, которая подавала легкий разряд тока, шел дым, и пахло жареным, будто папа наконец приехал забирать меня домой, к маме, и делает мясо на мангале. Я довольная несла муху дедушке, крича: «Смотри, шашлык», и дедушка не боялся брать ее двумя пальцами, шевелил усами, притворялся, что жует. Я дернула рукой, мошка пролетела перед моим лицом. Смогу я в своей новой жизни отделить секс от отношений, сделать его физическим, уравнять с едой или горячей ванной?

Иконку огонька в своем телефоне я видела впервые, и он меня пугал: непонятно, как заработать тиндер-девятку, я никогда таким не занималась. Я выбирала между селфи, на котором я широко улыбаюсь и держу еще свежие ромашки, и селфи, на котором я серьезная, с бордовыми губами, смотрю прямо в камеру. Я загрузила оба, но серьезное – первым, написала: «Пишу, гуляю, много думаю» и стала свайпать. Совсем не страшно, даже привычно, почти как дышать в лицо темноте, почти как читать одну и ту же новость, написанную десятью разными журналистами, чтобы найти самую жуткую формулировку, почти как вести на поводке большую мускулистую собаку и продолжать верить, что это ты решаешь, куда вы дальше повернете.

Знакомое лицо.

Я свайпнула вправо, огонек из приложения переместился между ребер, сердце стало тяжелым, я лежала на животе и примагничивалась к матрасу, будто там, под кроватью, была вторая часть магнитной застежки, на завтра много работы, нужно дописать несколько сцен, и как же будет хорошо, если утром я увижу уведомление, удастся улизнуть, потренироваться, первая встреча будет случайностью: «Просто ор, что мы с тобой годами встретиться не можем и в Тиндере пересеклись, это судьба, пойдем пить кофе», если поставить будильник на девять, девять двадцать и девять тридцать, я посплю шесть с половиной часов и встану к десяти.

8

Мы вместе пошли в первый класс – у меня были огромные банты и розовые туфли на два размера больше, а его побрили практически налысо, наши родители ездили к озеру на майских и созванивались, чтобы обсудить, где лучше переобуть машину к зиме, наши собаки были сестрами, и еда одинаково застревала у них в бородах, но после школы я уехала, а он остался, чтобы потом, спустя пять лет, все перевернулось и он уехал, а я осталась, а теперь мы оба были здесь, на месте, и оба задумывались, точно ли нам тут место, и Коля сидел передо мной, пил вторую чашку за полчаса и говорил: «Как же я скучал по хорошему фильтру». Коля вернулся. Мы говорили о том, без чего не могли начать говорить о другом. О том, как страшно вслух называть суммы, которые он потратил в феврале на билеты. О том, что оформить генеральную доверенность на мать так и не получилось – все нотариусы были заняты на несколько дней вперед. О том, как в чемодане оказались неожиданные бесполезные вещи: подушка, нераспакованный пазл с постером «Челюстей», моток скотча, а ожидаемых и полезных – теплых носков, привычных таблеток от живота, ртутного градусника – не оказалось. И о том, как долго пограничник задавал вопросы про Колину работу, чтобы в итоге не выдержать головоломки и напрямую спросить, считает ли он себя айтишником, – пограничнику было велено считать только таких уезжающих.

Надо все сделать по-человечески, если уж сваливать. У меня много товарищей вернулось, сказал Коля.

Я подчеркнула двумя линиями непривычное «товарищей», от него приятно пахло, как от костра, который только что потух, а до этого долго-долго горел, потому что его разжигали со знанием дела. Я и не помнила, что Коля такой.

Но, честно говоря, сваливать уже не очень хочется.

Ничего же не изменилось, почему теперь не хочется?

Как будто скоро изменится. Чувствую так. И все вокруг чувствуют, иначе с чего бы возвращались.

Коля собирался верить, я это сразу поняла: он вернулся, чтобы верить, и готов был еще много раз повторить мне, что он такой не один, что это сейчас такая тенденция, а тенденции что-то значат, что-то определяют. Я хотела разозлиться и закричать. Отчитать его, как младшего брата, чувствуя на это полное право. Все теперь только хуже, чем вначале, и хуже становится каждый день, и лучше не будет никогда, нам это надо понять вместе, зайти на одинаковую глубину. Я хотела напугать его, довести до слез, но я уже несколько недель не читала новости, не видела красных восклицательных знаков и не знала, права ли я, может, я сижу сейчас в новой стране, о которой мне еще никто не успел рассказать. Бариста включил кофемолку. Она шумела, как самолетные турбины. Коля замолчал. Его спокойствие передавалось людям за соседними столиками, и никто не слышал, как гудит на улице, а слышали только долгожданный звук крутящихся лезвий, которые перемалывают самое правильное зерно в частицы самого правильного размера, и удивлялись, как странно, что нигде больше не вкусно, только здесь, и это было так важно, что ничего больше важного не осталось. Они все уже были на одинаковой глубине, осталась только я. Солдаты истлели, а младенец расползся от крика, и в его маленьких внутренних органах оказались запрещенные тюремные передачки. Мне нравилось, что Колины волосы выглядели мягкими и чуть завивались. Кофемолка затихла.

А ты молодец, что не стала дергаться.

Я не сказала, что больше всего на свете хотела уехать вместе с ними, стать очень маленькой и забраться в чей-то чемодан, и все месяцы после хотела уехать с каждым уезжающим, стать еще меньше и спрятаться в кармане чьих-то брюк, и не уехала только из-за Кирилла, а теперь просто не знаю, что мне делать, и я ровно того же размера, что была вначале, большая, взрослая и тяжелая, и дай мне малейший повод – я возьму билет, но его, как назло, нет, никакого повода для риска, мы в лимбе, где все шепчутся о скором освобождении и потихоньку разбалтывают крепления электрических браслетов, пока я сижу бездвижно и не понимаю, осталась ли у меня вообще под этими браслетами кожа. Я всего этого не сказала, а сказала, что переезд – это как ребенка родить, нужно понимать, на что идешь, заранее все изучить и ехать с серьезными намерениями.

Коля говорил о впечатлениях: «Там много-много кошек, и они лежат на коленях, пока пьешь чай». Я думала: «Он рассказывает совсем не так, как Кирилл, его голос – не мягкое масло, а грейпфрутовая кожура, сочная, щипучая». Он гордился: «Я сразу на групповые по боксу записался, чтобы социализироваться, кафешки нашел разные, вообще гулял много». Мне приятно было знать, что он привык не просто мечтать, а делать. Я держала правую руку под столом и ковыряла ноготь на большом пальце. Он переходил к главному: «А потом в очередной раз какие-то новости, а я в КФС зашел, и там все вокруг кричат на турецком, заказы объявляют, и я смотрю в меню и понимаю, что ни хуя не понимаю. Хочу просто шесть острых крылышек и не понимаю, как их заказать, мне отдельно нужно подумать, задачку решить. И я вдруг такой: блин, это же каждый день происходит, я где-то стою и ни хуя не понимаю. Ты видела, какие там собаки ходят по улицам? Толстые, сонные, с сухими локтями. Вот я как эта собака, мне мелочь типа покупки капель в уши – уже на гору подняться, одышка, три дня потом в себя приходить. Ты правильно говоришь, нужно понимать, ради чего это все, не от чего-то уезжать, а куда-то».

Я вспомнила, что подслушала эту мысль – про эмиграцию как рождение ребенка – в каком-то видео, сама я никогда так не считала, я вообще не считала никак, мне казалось, что люди всегда принимают это решение случайно, вспененная кровь переливается через край, и, чтобы не убежало все до последней капли, они бронируют квартиру «на первые недели» на другом конце света, это невозможно спланировать. Но Коля, кажется, искренне мной восхитился, и мне это понравилось. Я подумала: «Он умеет признавать свои ошибки, это важно». У меня получилось надломить ноготь, я потянула за него, чтобы оторвать, но почувствовала резкую боль. Коля сказал: «И в плане романтики, если честно, скукота. А тут я четвертый день, и у меня уже две свиданки было. Ну и ты». Он засмеялся, и смех его был будто кто-то скачет на левой части фортепьяно. Я посмотрела на руку, не доставая ее из-под стола, чтобы он, человек, который смотрел, как меня рвало на уроке природоведения, несколько лет наблюдал мои смоки-айс, которые я делала, жирно обводя глаза черным перед сном, чтобы за ночь все размазалось, и видел мои выпускные фото, не заметил, что у меня такие ногти. В уголке большого пальца была капля крови, ноготь повис, отломился слишком глубоко, оторвать его можно было только с мясом.

Это за свидание не считается, сказала я и подумала, что мне хочется, чтобы Коля засмущался и замялся, но он только ответил: «Конечно, этого еще не хватало».

Я подумала: «Странно, надо бы его переубедить», но ничего больше подумать не успела, потому что он после недолгой паузы сказал: «Про Соню жесть, конечно».

Про какую Соню, спросила я.

Про Соню, повторил Коля так, будто Соня была одна на весь мир.

Ему понадобилось время, чтобы понять.

Тебе, что ли, не сказал никто, спросил он.

Мне никто не сказал, ответила я.

Тогда Коля допил последний глоток фильтр-кофе, ради которого вернулся в темный-темный лес, и сказал слегка торжественно, без усилия: «Соня умерла».

Соня была одна на весь мир.

Она жила на семь этажей выше – так, что могла связать пять поясов от маминых халатов, привязать к ним пакет и спускать мне в этом пакете что захочет, но обычно – конфеты «Бешеная пчелка» с жидким центром, маленьких пластиковых животных или туфли для кукол. Соня во всем была ровно надо мной – на семь этажей. Так я думала и видела, никто никогда этого не говорил. Иногда она спрашивала, дочитала ли я новую часть «Гарри Поттера», и я отвечала: «Конечно», хотя бросила все, кроме первой, на половине. В другой раз она записалась в художественную школу – и я записалась тоже. Но моя бабочка растекалась, а акварель становилась грязной, желтый и голубой исчезали в некрасивом зеленом, и рисовать мне не нравилось, и я говорила: «Я тоже хочу быть дизайнером и делать одежду».

У Сониной мамы были всегда уложенные красные волосы, длинные прозрачные ногти и черные капроновые колготки. «Папа живет в другой квартире», – объяснила она, когда мы только познакомились. «Везет тебе», ответила я. Папа забирал ее утром, около десяти, каждую субботу, – приезжал на кремовой девятке и увозил в свою другую жизнь в другом месте, проводил через таинственный портал в платяном шкафу. Я часто думала, что она не вернется, но она возвращалась – с диском, с набором косметики, с кассетным плеером или даже с лифчиком, подарком тети Кати, которая жила в другой квартире вместе с отцом.

Мой отец просто был. Он приходил домой в семь, наливал растворимый кофе в большую чашку, кидал туда кружок лимона и ложился на диван, а чашку ставил на пол. Однажды я наступила в нее, и с моей ступни слезла кожа. Тогда я начала думать, что если бы та война для всех не закончилась так быстро, и отцу пришлось бы на нее идти, и он бы там убивал людей, и плакал, и был бы грязный много дней подряд, и не мог бы обливать лицо пахучим одеколоном и хлопать себя по щекам, потому что отцов на войне много, а бутылочка с одеколоном одна, – я думала, тогда, вернувшись, он взял бы меня на целый день в парк, и купил бы кассетный плеер, не спрашивая, зачем он мне, и даже предложил бы лифчик, потому что так, как напугала и пристыдила его война, его не напугает уже ничто.

Иногда мама говорила: «Вадик, похоже, пьяный. Не берет трубку». Она говорила это не мне, а бабушке с черными глазами, но я стояла за косяком, в коридоре, и слушала долго, потому что чем больше я знала, тем сильнее внутри раскручивался волчок. От него хотелось избавиться, но я не знала, как это сделать, и поэтому продолжала с усилием раскручивать: когда он вертелся медленно и падал, было невыносимо. Однажды я слушала так долго, что устала стоять и принесла в коридор маленький синий стульчик. Мама и бабушка вышли из кухни и увидели, как я сижу на стульчике и слушаю их. Когда они обсуждали пьяного отца, у меня появлялась надежда. Я боялась ее, я была уже взрослой, я уже знала, что надежды должны быть другими, но не могла не думать о том, как пиво, коньяк или что там пьет отец помогут ему придумать, куда уйти. Тогда он станет забирать меня по субботам. Тогда мама будет только для меня.

Не выдержав ожидания, я украла у Сони брелок. Фонарик, серый резиновый камушек с кнопкой, на которую нужно нажать, чтобы зажечь свет. Он лежал в коробке с игрушками, откуда я могла взять что угодно: бархатное болеро для куклы Братц, седло для лошади Барби, пластмассового Шрека со сгибающимися руками, браслет. Но когда Соня сказала, что брелок ей подарил отец, я сразу поняла, что возьму его. Спустившись на семь этажей ниже, я достала его из кармана и, стоя в подъезде перед дверью квартиры, долго нажимала на кнопку: включала и выключала недоступную частичку Сониной жизни. Дома я залезла в коричневый шкаф, устроилась между шуб, жакетов и старых платьев – и нажала снова. Брелок светил ярко. Я спрятала его в дальний угол полки с журналами «Бурда» и иногда доставала, чтобы посмотреть, не сели ли батарейки. Потом мама нашла его. Я готова была к злости или крику, но она улыбнулась и сказала: «Верун, ты украла это? Украла?» Иногда я думала, что она тоже знает правило, по которому нужно повторять одно и то же слово определенное количество раз, чтобы не допустить беды. Она спрашивала: «Украла? Украла? Ты украла? Ты, что ли, украла?» Нет, нет, нет, я нашла, мне подарили, я вижу его впервые. Я хватала ее за руку, плакала, стягивала с себя колготки, а она не могла понять меня так же, как я не могла понять ее. Вибрировало в коленках. Все, что мать говорила, было крепко намылено, покрыто коркой, ее слова не получалось удержать в руках дольше секунды. Я думала: она никогда, ни разу за всю жизнь не говорила мне правды. Мама разочаровалась навсегда, разлюбила меня, но никому об этом не скажет. Продолжит: «Ты рыбка наша», просто потому, что так принято, так надо, чтобы соседки, которых мы встречаем во дворе, думали только хорошее и передавали это другим соседкам, и так хорошее про маму разошлось бы по всему миру. Брелок перестал ассоциироваться с субботами и подарками, через несколько дней я закопала его под горкой в соседнем дворе. Соня рассказала, что нигде не может найти его, и добавила очень грустно: «Это папин подарок». И я плакала в тот день в кровати долго, но так, чтобы никто не увидел.

В августе перед первым классом я спрашивала маму, посадят ли нас с Соней за одну парту. Мама улыбалась, гладила рубашку и говорила: «Конечно, главное – ведите себя хорошо». В первый же день всем назначили места, девочкам можно было сидеть только с мальчиками, мне достался хмурый мальчик, который не разговаривал, не передавал записочки и не хихикал, только играл на телефоне в змейку под партой, а Соне – Коля. Вечером я сказала: «Жалко, что нас не посадили вместе». Соня пожала плечами: «Да по фигу, так тоже весело, мы с Колей комикс рисовали». Я ответила: «Ну да». Так я поняла, что следить теперь нужно не только за мамой, но и за Соней – ее тоже могут отвлечь, переманить. И еще – что мир с этого дня будет бесконечно расширяться, он потребует исследовать себя и для этого придется упускать Соню из виду.

Мир был красивым, когда Соня на математике кидала мне свернутую бумажку, приглашая поиграть в морской бой, и мы переглядывались, и на правой щеке у нее было больше веснушек, чем на левой. После уроков я шла к ней домой, чтобы целый день делать уроки и смотреть мультики, плавить в микроволновке сыр без хлеба, класть толстые куски прямо на тарелку и получать кипящую сырную корочку, а потом Соня говорила: «Когда вырасту, уеду в Японию». Я представляла, как она садится в самолет, и мне становилось жарко, поэтому я отвечала: «Я тоже» и изо всех сил ждала ответа. Я с радостью играла с другими детьми, но всегда держала руку на красной кнопке: если будет нужно, я нажму на нее, и все они провалятся, исчезнут, останется одна Соня.

Соня звала одноклассниц на день рождения и на ночевки, а после в коридоре на перемене кто-то кричал ей: «А помнишь?..» – и когда я тоже оборачивалась, мне говорили: «Ты не поймешь», говорили беззлобно, обычно, но я видела, как они сантиметр за сантиметром отодвигают меня от Сони, и каждый раз, когда она говорила после уроков: «Подожди, еще Оля с нами», мир был уродливым. Я выглядывала из окна и видела, как Соня играет в прятки в дворовой компании. Я думала: «Не может же она дружить только со мной, это нормально, с другими тоже бывает весело». Но сразу спрашивала себя: «Почему я не могу быть всем, что ей нужно?» Я чаще покупала чипсы с крабом, чем со сметаной и луком, потому что знала, что краб ей нравится больше всего. У меня часто появлялись новые наклейки, и я никогда не отказывалась менять самые красивые. Мы вместе разрезали мамину юбку, чтобы сделать из нее костюм Флоры, мы выковыривали камни из земли, представляя, что это зубы, а мы – стоматологи, я давала ей водить на поводке свою собаку. Я не хочу всех на свете, я хочу одну только Соню, она маленькая, и это совсем немного, я совсем мало хочу – только Соню. И еще хочу поговорить об этом с мамой, рассказать все, спросить, что делать, но я не могу признаться ей, любой ее ответ пугает меня. Звонил домофон, это была Соня, она говорила: «Без тебя тут скучно», и все снова становилось очень хорошо. Очень хорошо.

Там, где жил Сонин отец, родился новый ребенок, а мы перестали быть детьми – теперь он почти никогда не забирал ее по субботам. Мы стали брить подмышки и ноги, вычислили список ларьков, в которых, если ярко накраситься, продают сигареты и ананасовое пиво. Соня пробовала все это за нас двоих. Я была рядом. Мы спали на одной кровати, когда оставались у кого-то на квартире, и вместе уходили вечером, если Соню не отпускали на ночь, запирались под утро в туалете, где я бумагой вытирала ей потекшую тушь и завязывала волосы в хвост. Мне доверяла ее мама. Я знала пароль от ее ВКонтакте. Мы вместе сбрили виски и прокололи языки. За это нас вместе вызывали к завучу. Соня была взрослой, а я была рядом. Она надевала серые треники и ботинки на широких высоких каблуках, закусывала щеки изнутри, когда фотографировалась, чтобы получались скулы, за несколько дней проглатывала книжку, на которую мне нужно было два месяца, а когда на уроках истории началась революция, Соня почему-то сразу знала, что красные – плохие, а белые – хорошие, и не стеснялась спорить об этом с учительницей, она садилась на бордюр, лопала кнопку в сигарете движением, которое мне хотелось съесть, закуривала и ругалась: «Толстой же написал, что Каренина – женщина в теле, а эта Найтли как палка тонкая, анорексичка, ну как можно было такое снять». Я подхватывала это и говорила, что экранизация «Анны Карениной» вышла никудышной. Я ни разу не открыла роман.

Скучая на уроках, я представляла, как Соня умирает. Она соглашалась на все, что ей предлагали. С ней могло случиться что угодно. Я бы упала на пол и рыдала три дня, и даже моя мама бы плакала, и плач бы этот был понятным и однозначным. Мне было противно думать о Сониной смерти и о себе, думающей о Сониной смерти, но хотелось еще, и я откладывала будильник, уговаривала саму себя: «Еще немного, еще пять минут». Я представляла, как учительница биологии приходит жаловаться, что я прогуливаю, а учительница физкультуры цокает языком: «Ты же знаешь, что случилось, прояви понимание». И мама отвела бы меня в пиццерию, потому что я совсем перестала бы выходить из комнаты. Мама никогда не ест фастфуд и не ходит в рестораны – ей кажется, что нет ничего лучше домашней еды, или она просто боится разговаривать с официантами, я не знаю. Но она пошла бы и сказала: «Давай съедим любимую пиццу Сони». И это было бы очень изобретательно.

Я хотела быть Соней, и иногда у меня получалось. Она просила: «Попереписывайся с Даней, меня на дачу забирают, там связи нет». Она влюбилась, и я тоже влюбилась от ее лица. Даня, весь белый, голубоглазый, признался ей в любви в новогоднюю ночь, и мы встретились у подъезда сразу после того, как отбили куранты, и кричали, и обнимали друг друга, потому что делили радость поровну. Я верила, что в их с Даней отношениях мне всегда будет отведена ровно половина, но месяц за месяцем они превращались в отдельное существо. Мы больше не ходили вместе домой – ее провожал Даня. В квартирах, где мы ночевали, им с пониманием отдавали отдельную, обычно родительскую, комнату. Я лежала на диване в одежде, со всех сторон подоткнутая пьяными подростками, смотрела, как свет от автомобильных фар бегает по стенам, думала о том, что они там, за стеной, сидят, лежат или стоят, и хотя их совсем не слышно, что-то
неуловимое снова вертится у меня на кончике языка. Мы с Соней вместе ходили к репетитору по русскому. Мы вместе ходили в кино. Мы вместе выяснили, что покупать тест на беременность – намного страшнее, чем пиво, но когда Соня говорила про секс, она поворачивалась к другим девочкам – тем, кто мог ее понять.

Я хотела перестать быть Соней. У меня должны были быть свои дела. Я представляла, как получу четырнадцатого февраля картонное сердечко, а потом Коля, широкий, лохматый, сломавшийся, совсем уже не похожий на ребенка, накинет мне на плечи свою толстовку, потому что на улице прохладно, хоть и май. Вместо этого появился старшеклассник: на два года старше, высокий, сутулый, в прямоугольных очках. Он писал каждый день, а мне не хотелось отвечать, он мне не нравился и немного пугал, поэтому я ставила телефон на беззвучный, но беззвучный беззвучным не был, потому что жужжал у меня в коленках. Я думала: «Как бы не пожалеть». Даже Соня, которой уже не надо было краситься, чтобы купить алкоголь, никогда не встречалась со старшеклассниками. Я могла не только дотянуться до нее, но и перерасти. Я могла забраться выше седьмого этажа. Я ему ответила – и стала отвечать каждый день, с утра до вечера, на каждое сообщение. Он правильно ставил все запятые и, почти не стесняясь этих вопросов, уточнял, правда ли я ни с кем еще не целовалась. Он слушал русский рок – и я открыла для себя Чичерину и Цоя. Мы мечтали съездить на «Нашествие» – чтобы он держал меня на плечах, а я орала песни группы «Пилот». Оказалось, я давно уже выросла, просто не заметила этого. Он говорил: «Ты не такая, как все, с кем я встречался. Они были истеричными и тупыми». Мне это нравилось.

Теперь я знала, что такое секс, мной восхищались – отдельно, вне нашего с Соней «мы», у меня были свои секреты, свои дела и было самое важное на свете открытие: если я и не могла требовать эксклюзивности в дружбе, то могу требовать ее в отношениях. Тут я наконец буду единственной. «Тебе не кажется, что у вас с Соней перекошенная дружба?» Старшекласснику не нужно было стараться, хватило одной ниточки. Я принялась наматывать эти мысли на себя днем и ночью, быстро стала вся обмотанная, как гусеница, увидела, что я только и делаю, что спасаю Соню от всего на свете, а она лезет, лезет и лезет в грязь, и ее мама теперь не верит даже мне. Я почти ничего ей не объяснила. Потом, уже после школы, ко-гда мы обе приехали учиться в Москву, я увиделась с ней на «Третьяковской», мы ели чизбургеры и разговаривали обо всем, о чем могли бы разговаривать любые бывшие одноклассницы, мы по-разному выглядели и по-разному думали, я не хотела больше быть ни Соней, ни анти-Соней, я выдавила ее из списка ориентиров, но когда мы обнялись на прощание, я не решилась посмотреть ей в лицо, потому что знала, что увижу там все, все, все, что было, все войны, взрывы и революции, увижу историю нашей дружбы как историю большого мира, и еще знала, что больше мы друг другу не напишем.

Теперь Коля сидел передо мной, взрослый, причесанный, в брендовой толстовке, и говорил, что лимб закончился, а смерть вернулась.

В смысле, спросила я.

В начале марта. Как я понял, сердце во сне остановилось. Смешала алкоголь с антидепрессантами, ответил он.

Если бы мне надо было придумать самый вероятный сценарий ее смерти, я бы именно это и назвала, сказала я.

Ага, это пиздец в ее стиле. Она всегда с головой пыталась таблами справиться, то наркоту жрала, то психиатров для себя открыла.

Я поставила галочку: Коля не доверяет психиатрам и считает, что проблемы нужно решать самостоятельно. Я сказала: «Ну, разные ситуации бывают». Коля прищурил один глаз, имея в виду, что разных ситуаций не бывает и все однозначно.

Я даже не думал, что ты можешь не знать, сказал Коля, вытащил салфетку из подставки и стал сосредоточенно складывать ее в квадраты и треугольники.

Да ты че, мы даже не переписывались.

Я, кстати, так и не в курсе, что у вас случилось тогда.

Я снова потянула за ноготь, снова почувствовала резкую боль и убедилась, что оторвать его не получится.

Если кратко, мы были мелкими и вели себя как мелкие. А если длинно, то я сама не знаю. Как ее мама?

Я представила, как красивая женщина с красными волосами одевается во все черное, плачет три дня, а потом идет есть любимую Сонину пиццу. Еще я представила, как ей впервые за много лет приходится звонить бывшему мужу – и это получается не сразу, он давно поменял номер, а его мать, Сонина бабушка, не поменяла, так что сначала нужно позвонить ей – она узнает новость раньше отца. Еще я представила, как прошли последние две недели Сони. Она была стойкой и нейтральной. Циничной. Она морщила губы, когда видела сторис на черном фоне, и говорила гнусаво соседке по квартире: «Такие все нежные, как будто раньше в мире ничего подобного не происходило». Если бы мы продолжали быть подругами, я бы использовала это как повод, чтобы навсегда с ней разругаться.

Вообще хэзэ, не разговаривал ни с кем, кто был на похоронах. Это, наверное, дурацкая мысль, но мне кажется, время было… Не было такого, что у ее матери горе, а все вокруг веселятся. Все в трауре были, притихшие. Каждый из-за своего, но какая разница.

Коля сделал последние сгибы на салфетке и поставил передо мной оригами-лягушку.

Я за последние месяцы штук триста таких собрал, сказал он и нажал лягушке на хвост. Лягушка умела прыгать.

Коля рассказал, что Соню кремировали. Сожгли, а потом аккуратно пересыпали в урну. Или неаккуратно? Они стараются пересыпать прах так, чтобы ничего не просыпать? Сколько граммов пепла получается из шестидесяти пяти килограммов? Я знала, что мы оба подумали: «Это тоже в ее стиле». Я не знала точно, что мы имеем в виду. Я расспросила Колю про его родителей, объяснила, кем сейчас работаю, услышала в ответ больше удивления, чем ожидала, пообещала, что мы еще увидимся, сходим куда-нибудь, понадеялась, что мы сходим куда-нибудь, нежно, чтобы не скомкалась, положила бумажную лягушку в карман и пошла домой.

Закатное небо было красно-розовым, летали чайки, и в их животах отражался свет, голуби топтались по колено в грязной луже. Я чувствовала себя живой. Придурочно живой. Экстраживой, с добавкой по акции, с тремя зелеными плюсами. Я пережила Соню. Я теперь навсегда живее, чем она. Что бы я ни делала, я всегда буду «-ее» Сони, потому что Сони больше нет. Я почувствовала все, что у меня есть. У меня есть ноги и руки, и у меня есть два ряда острых зубов, и у меня есть живот. На улице было тихо, и я слышала звук своих шагов, сухой и плотный, как кожа на маминых руках. Нереалистичный звук. Я не была уверена, что это настоящие шаги, а у меня настоящие руки и ноги. Проходя мимо черного фонарного столба, я потрогала его, металл был не холодный и не теплый, уличной температуры, комнатной температуры, я автоматически оторвала бумажку от объявления, на ней был номер телефона и женское имя. Я не была уверена, что эта женщина существует. Зрение не фокусировалось на имени с бумажки, потому что тряслась рука, она была, но не слушалась, и идти стало очень легко, невесомо, что-то разлилось из груди по всему телу, я услышала внутри собственное дыхание и почувствовала, как много сил нужно, чтобы на каждом вдохе грудью натягивать майку.

Мимо проехали три набитых полицейских машины. Водитель одной из них посмотрел мне в глаза и не улыбнулся. Это не напугало меня. Мне не стало интересно, куда они едут. Полицейских машин не было, или они были. Я была, или меня не было. Смерть была. И была страна, в которой все было или ничего не было. Один шаг прохрустел, я подняла ногу и посмотрела на подошву. Пока мы с Колей сидели в кофейне, прошел дождь, и много улиток выползло на улицу. Я раздавила улитку. Соня считала деньги на сигареты поштучно и планировала завтрак перед сном, а теперь вместо нее – ничего, просто совсем ничего, закончилась, а мир продолжился, будто не она его держала. Весной я пыталась объяснить Кириллу, почему плачу, я говорила: «Ты понимаешь, я наконец-то повзрослела. Только теперь. Я наконец-то чувствую, что взрослые – это я, и я не знаю, как с этим обращаться. Люди умирают, а я взрослая, и это теперь мое дело – умирание людей, потому что это дело взрослых, меня не отгородят по праву ребенка, не задернут шторку, не скажут, что там нечего смотреть, я теперь та, кто должен смотреть, кроме меня некому». Все это было тогда неправдой.

Очередь вытягивалась из овощного магазина на улицу, начался сезон арбузов. Я не знала, что выучила код от калитки, но, оказывается, выучила, потому что не помнила, как очутилась в парадной и поднялась наверх. Я достала из сумки связку ключей и подумала, что они звенят не как обычно. Будто кто-то перепутал файлы и наложил на ключи треньканье велосипедного звонка. Из кабинета Юлианны звучал мужской голос. Кажется, это тот, у которого пропал отец. Я заперлась в ванной, одним движением сняла джинсы вместе с трусами и носками и встала с головой под горячий душ. Обычно я беспокоилась, что помешаю Юлианне, но теперь хотела этого, поэтому на полную громкость включила Shortparis, я хотела, чтобы она сказала: «Ну и музычка у тебя, что-то случилось?» – и я бы ответила: «Да, Юлианна, случилось, я о ней ничего не знала лет восемь, мы даже не были подписаны друг на друга в Инстаграме[6], а теперь она умерла и заставляет меня как-то на это реагировать, ее нет, а я все равно хочу ей угодить, понять, чего она ждет от меня». Я села на корточки и положила душ на макушку. Я чувствовала, как сложно воде пробиваться между резиновыми пупырышками на душевой насадке и моим черепом. Я видела пухлые руки, белые, как с картин из Третьяковки, короткие пальцы с чистыми трапециевидными ноготками, желтоватый отколотый клык, объемную родинку на мочке левого уха, я попыталась представить, как все это гниет и разлагается, пальцы становятся худыми, тонкими, такие она всегда хотела, полилась холодная вода, я покрутила кран, чтобы вернуть горячую, и подумала, что ее пальцы никогда не станут тонкими, они сгорели, а я даже не знаю, точно ли она просила об этом, или дело в том, что тело из Москвы в Сибирь везти дороже, чем урну, урна – это всего лишь вазочка, как моя с засохшими ромашками, из которых вылупляются мошки.

Живот ныл, хотелось прямо сейчас пойти и что-то делать, что-то правильное – скорбеть или плакать, что-нибудь, чем она была бы довольна, но я только думала и ничего не чувствовала. Я представила пепел. Я представила Соню. Я представила пепел. Я представила много кучек пепла, и все – одинаковые, одну не отличишь от другой ни по размеру ноги, ни по профилю магистратуры. Я подумала: у Сони внутри тоже жужжало, все поэтому. Она вся гудела, и кожа у нее слегка вибрировала, а я не замечала и не слышала, и все было из-за этого: из-за этого я таскала ее пьяную по лестницам, из-за этого она взахлеб рассказывала мне за гаражами про своего отца, а зрачки у нее были огромные, во весь глаз. Она пыталась сделать так, чтобы внутри замолчало. Я подумала: это правильно, что Соня умерла, когда загудело повсюду. Оторванный ноготь свободно болтался на пальце. Я надеялась, если распарить его, он поддастся, но стало только хуже. Я представила пепел. Я попыталась отгрызть ноготь, не смогла, больно. Нужно было его отрезать, но ножниц у меня не было. Я вылезла из душа, открыла шкаф под раковиной, достала коробку, в которой Юлианна хранила всякие аккуратные мелочи вроде лезвий для бритвы и скребков для языка, и нашла там маникюрные ножницы. Они были туповатыми, я с трудом срезала ноготь и кинула его в унитаз, помыла ножницы с мылом, насухо промокнула полотенцем и положила обратно, ровно туда же, откуда взяла, под полоскатель для горла. С меня натекла большая лужа, я повозила по ней джинсами и, подцепив ногой, забросила их в стиральную машину.

Я выключила музыку. Мужской голос за стенкой продолжал говорить, он, наверное, слышал мой шум, и Юлианна тоже слышала и, наверное, была недовольна. Я хотела, чтобы после сессии она заглянула ко мне поговорить об этом, а я бы расплакалась, и она бы почувствовала себя виноватой и впервые бы ко мне прикоснулась. Я полистала уведомления. Мамино сообщение: «Привет! Ты мне сегодня приснилась!)))» висело непрочитанным вторые сутки. В рабочих чатах обсуждали нейросети и релиз новой главы, меня несколько раз тегнули. Ничего не случится и не рухнет, если у истории про любовь с вампиром вообще не будет никакого финала, разгребу все завтра. Мужчина в кабинете Юлианны говорил: «Уже не знаю, кому верить». Я села на подоконник в своей комнате, снова пошел дождь, я провела рукой по мокрому карнизу и облизала пальцы. Дождь на вкус был как пыль. Я нашла в Инстаграм[7] страницу Сони. Закрыта. Интересно, всегда была или мама закрыла уже после. После смерти или после кремации? Я представила пепел. Почему она не удалила ее аккаунт совсем? Стены дребезжали, кровать скрипела, хотя меня на ней не было, и мне казалось, я слышу, как тонко жужжат мошки, они говорят мне: «Таких Сонь – тысячи, ты же знаешь. Посмотри на каждую, не упусти никого». Не буду же я отправлять запрос. А если примет? Мне нужно посмотреть только одну секундочку. Я зашла в новостной канал и вместо Сони нашла там фигурантов, диверсантов, атомы, суперкомпьютеры, доклады. Я зашла в другой новостной канал и прочитала про энергию, проверки, первое сентября, поднятые флаги, разговоры о важном, я спросила себя, что важно для меня, подумала о маме, о Коле, о письме, о работе, о городе и не нашла ответа. Комната резко стала ощущаться пустой, как будто из нее вынесли всю мебель. Я вспомнила о девочке с дредами на переходе и о глобальном потеплении. Я почувствовала себя чужой в собственном теле, как будто за компанию пришла в гости к бабушке одноклассницы и теперь слушаю, как ее за что-то отчитывают, и не знаю, куда деться, потому что это место не мое, оно не хочет укрыть, защитить, не хочет, чтобы мне было спокойно, все запахи здесь липкие, а все текстуры сомнительные. Я пролистала аккаунт Коли на год назад. Я видела теннисный корт, бутылку крафтового сидра, дорогой аэропортный сэндвич, тропические пейзажи, рабочую тетрадь по английскому, я видела взлетающий самолет, пограничника, шлепающего печать в красный паспорт, я видела девушку, которую Коля придерживал за талию, я перешла в ее аккаунт, открыла последнюю фотографию на фоне средневековой башни, приблизила лицо, руки – аккуратные, с длинными пальцами и круглыми выдающимися костяшками посредине, с острыми темно-синими ногтями. Я увидела фото, на котором она целуется с парнем. Я сверила даты. Я зашла к каждой девушке, которая хотя бы раз комментировала Колины фотографии. Я приближала лица. Я приближала руки. Я вернулась в Телеграм и подписалась на несколько новостных каналов. Мне нужно быть в курсе, чем живет мир, мне нужно быть в курсе, чем живет Коля. Дождь лил.

Я вспомнила, как он улыбался, когда говорил о компании, с которой познакомился в эмиграции. Я подумала: под «приятными и интересными ребятами» он имел в виду не их всех, а только эту девчонку. Я вспомнила, как он бросил, что мать и отец развелись через пару недель после того, как он уехал. Я подумала: наверное, это ужасно его расстроило, он верит в долгий, крепкий брак. Я не собираюсь в него влюбляться. Это же Коля. Мне просто интересно, как он стал таким. Мне интересно, интересна ли ему я. Даже если я влюблюсь, это не значит, что надо сразу лезть в отношения, я же себе обещала. Даже если я влюблюсь, это не значит, что я стану одержимой и привязанной, я так больше не делаю, я излечилась, выросла, выправилась. Я зашла в Тиндер и пятнадцать минут посвайпала влево. Пока что Коля самый любопытный из всех, кого я видела. Никто в этом не виноват. Я скрыла свой профиль.

9

Мне снилось, что я стою посреди парка с пальмами и лианами, одетая во все синее, и вокруг никого, ни машин, ни людей, но на деревьях – громко
говорители в виде шмелей, большие шмели, пушистые, с искусственным плюшевым мехом, рыдают динамиками. Оказалось, рыдали в квартире. Уже двенадцать, я все проспала, откладывала будильник за будильником, через час нужно быть на рабочем звонке. Я натянула штаны и вышла в коридор, там, прислонившись спиной к двери, в одном ботинке сидела женщина, которая боится лифтов, бормотала и всхлипывала. Перед ней на корточках сидела Юлианна и тихо что-то говорила. Услышав меня, обе замолчали. Я кивнула и улыбнулась, хотя и не была уверена, что получилась улыбка. Я прошмыгнула в ванную и еще раз улыбнулась себе в зеркало, чтобы проверить. Больше было похоже на лицо человека, который учуял что-то неприятное. Мокрые джинсы всю ночь провели в закрытой стиральной машинке, я открыла дверцу, убедилась, что они воняют сыростью, и запустила стирку еще раз. Вода недовольно шикнула и гулко потекла в барабан, заглушив копошение в коридоре. Я почистила зубы и прощупала наступающий на меня день. Внутри все пережалось, как будто фотографию скопировали, отправили десять раз и у нее резко упало качество. Я оскалилась и посмотрела на свои зубы – они всегда были желтоватыми, цвета слоновой кости, но отбеливать их я боялась, слышала, что это вредно и потом будет больно есть. Я представила пепел. Я вспомнила про пепел. Я тут теперь одна за нас двоих. Когда я вышла, Юлианна уже стояла у плиты, ждала, пока в турке поднимется кофейная шапка. Обычно она пьет только один кофе за завтраком, этот был второй.

Извини за это. Сцена. Бывает.

Ой, да я ничего не заметила.

Я протиснулась к холодильнику и сделала вид, что выбираю еду, хотя на самом деле на моей полке лежала только открытая пачка рисовых хлебцев и полторы сосиски.

Да прям уж, не заметила, она так выла, – сказала Юлианна и перелила кофе в чашку, глиняную, с узорами, ручной работы, я подозревала, что она сама ее сделала. Она делала красивые вещи. – Должна была с мужем в Лондон переезжать, год готовились, билеты уже купили, а она взяла да влюбилась. Призналась сразу же, муж теперь один едет, а она тут. Но я тебе этого не говорила.

Мне понравилось, что у нас появляются секреты. Я выложила хлебцы на тарелку и стала нарезать сосиски кружочками.

Жесть. А с любовью что? Хотя бы взаимно?

Я тебе этого не говорила.

Я подумала: «Ну и ладно, сама узнаю». Мне хотелось сказать: «У меня тоже жесть, вчера узнала, что лучшая подруга умерла» и посмотреть на Юлианнину реакцию, протестировать, как люди реагируют на эти слова, но она уже ушла в комнату. Я сделала растворимый кофе и проверила сообщения. Коля ничего не писал, хотя был в сети полчаса назад. Я обновила диалог. Ничего. От одного из новостных каналов, на которые я подписалась вчера, пришел пуш: «Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы читать аналитику произошедшего каждый вечер». Я оставила свой имейл. Палец, на котором теперь было мало ногтя, болел. Я открыла Инстаграм[8], зашла к одной из подружек Кирилла, потому что помнила, как выглядят ее руки, нашла фотографию со свежим маникюром, перешла по отметке и написала: «Здравствуйте! Можно записаться на маникюр с покрытием на ближайшее окно?» – потом еще немного полистала ленту в надежде найти мем, который можно будет скинуть Коле, но не нашлось ничего, что продолжало бы темы, которые мы вчера обсуждали. Я еще раз обновила наш диалог: был только что. Какая мне вообще разница?

У тебя, Вера, все отлично, но в пятой главе очень мало сцен секса получилось, нужно минимум в два раза больше, и не таких сухих, погорячее, ок? Помнишь, мы обсуждали, сказал пиксельный Вадик в окошке зума, и на фоне у него залаяла собака.

Я ерзала. Все помню, Вадик, и все понимаю, но притворяюсь, что не понимаю, потому что не хочу выдумывать вяжущий, ненастоящий секс, потому что не нравлюсь себе, когда занимаюсь этим. Мои ногти оставались нетронутыми с момента, как я поняла, что уйду от Кирилла, цвет на руках надоедал, высидеть два часа перед мастером было почти невозможно. Когда Вадик исчез, я поклялась хорошенько поработать вечером и вылетела на улицу.

Через несколько часов я стояла на Невском и, разминая затекшие лодыжки, смотрела на красные лакированные пятнышки на пальцах. Пока что слишком короткие, но с покрытием я не буду их грызть, и отрастить будет легче. Я пообещала себе, что, сидя на маникюре, не буду проверять Телеграм, поэтому не знала, есть ли там сообщения от Коли. Их не было. Я сфотографировала растопыренную руку на фоне улицы и отправила ему с подписью: «Чего-то яркого захотелось». Коля моментально прочитал, и я почувствовала, как в желудке прыгают маленькие тяжелые камушки, неужели, подумала я, он тоже ждал, пока я напишу, от камушков немного тошнило, но я бы согласилась, чтобы меня тошнило так сутками. Он ответил: «Хах, прикольно». Еще минуту побыл онлайн, вышел и замолчал.

Следующие дни прошли в обещаниях. Обещания превращались в целые стены, огромные, заслоняющие серое раннеосеннее небо, и от малейшего прикосновения рушились, заваливали меня бетонными плитами и обломками металлических балок. Я обещала, что снова начну вставать рано, но единственным, что заставляло меня открыть глаза, был экран телефона и слова на нем, слова выдавливали педаль газа в голове, я читала новости вперемешку с постами под бежево-серыми фотографиями – о том, как важно утром десять минут медитировать, двадцать минут тренироваться, принимать душ и писать список дел, а после этого рассматривала изрезанные красными линиями карты территорий, о которых я предпочла бы ничего не знать и которые, я надеялась, никогда не станут частью моей страны, водила пальцем по пунктирным и сплошным, ничего в них не понимая, как в детских задачках: помоги зайчику выйти из лабиринта. Я обещала, что буду как следует завтракать, но не чувствовала себя голодной и ела через силу, в хорошие дни – бутерброд с колбасой, в неудачные – хлебец или половина яблока. Я так хорошо справлялась с жизнью предыдущие недели, так крепко держала ее в руках, что поверила: это теперь навсегда, я научилась, а теперь оказалось, что все это стоило тысячи единиц усилий, и как только их перестали поставлять, перебросили силы на Колю, Соню, новости, я снова полностью переехала в свою голову, перестала чувствовать тело, я вся состояла из мыслей, звуков, голосов, они текли по сосудам вместо крови, передавались импульсами по нервной системе, росли вместо волос и держались крепко, не выпадали, выдерживали натяжение, они скрипели во мне зубами и толкались внизу живота, тишина предыдущих недель была искусственной, я, оказывается, просто держала дверь, за которой была вода, вода.

Я всегда думала о Коле. О чем-то и еще о Коле. Я обещала, что не стану ему навязываться, но помнила, что он снял квартиру где-то в новостройках за Московским вокзалом, и сдать это знание обратно не могла, я сама не понимала, как каждый раз, выходя куда-нибудь поработать, оказываюсь в кофейнях этого района. Чтобы привить свою отслаивающуюся реальность частичкой реальности общей, доказать, что я стараюсь, я ставила таймер на час, потом на два часа, и телефон отмерял время, в которое я не должна была срываться, писать ему, тревожить, иногда я дожидалась, и он присылал смешную картинку или даже скидывал клип какого-нибудь рэпера, который я моментально смотрела, чтобы ответить развернуто, честно и подцепить разговор, а иногда он не писал, таймер заканчивал счет, и тогда я находила повод написать первой. Бывало, Коля присылал кружочки: он идет в магазин, он вышел погулять у Фонтанки, совсем рядом с моим домом. Я ждала, что он предложит: «Хочешь со мной?» Я мысленно включила большой таймер на несколько дней, чтобы, когда все время наконец выльется, а я продержусь, самой позвать его куда-то. Мы же договаривались встретиться еще. Я думала: «Если бы он хотел – сделал бы первый шаг». Но следом думала: «Это несовременно». Я думала: «Что, если мы идеально друг другу подходим, а я все потеряю из-за нерешительности?» Я представляла, как мы вместе стареем. Нужно было контролировать, действовать, перестрелять как можно больше черных лебедей, которые могут повлиять на историю. Я представляла, как пишу Коле первая и этим отвлекаю его от другой женщины, с которой он разговаривает прямо сейчас и в которую мог бы влюбиться. Я четко видела, как каждое мое сообщение делит сюжет на две дополнительные ветки, как в рабочих табличках, которые приходилось составлять ежедневно. Наброситься на вампира с поцелуями. Финал – свадьба. Скромно опустить глаза и согласиться на кофе. Финал – замерзнуть насмерть на вершине ледяной горы. Я никак себе это не объясняла, не пугалась, не называла одержимостью или влюбленностью, каждый раз, когда я пыталась серьезно с собой поговорить, я сама же хлопала дверью, просила «не ебать мозги» и уходила, потому что в глубине души понимала, что происходит, и не просто так, а снова.

Свежие записи с диктофона были однородными. Почти все клиенты Юлианны следили за теми же картами, что и я. Женщина, не уехавшая в Лондон, говорила: «Мне нужно заново сосредоточить жизнь вокруг самой себя, это невозможно». Мужчина, который плакал, говорил: «Я понял, что радуюсь, когда это вижу, и мне стыдно. Я же желаю всей душой, чтобы моя страна проиграла. Я себе говорю про отца, что он где-то там, возможно, его мучают, он голодает, или он умер, я не знаю, что с ним будет, но меня это не переубеждает даже на секунду, я просто жду, что стану проигравшим. Мне кажется, это моя мечта. Что скажете?» Юлианна уводила разговор в сторону отца, ей казалось, отец – это то же самое, что государство. Я о жизни своего узнавала только через маму, а маме не отвечала уже несколько дней: хотела рассказать про Соню, но не знала как. Я сто раз прокручивала ее реакцию в голове, я боялась, что она будет непонятной, что мама растеряется, замолчит на пару секунд, а потом продолжит разговор, расскажет, что взяла еще один кредит и купила массажную кушетку, и больше всего я боялась, что она мыльно улыбнется и ускользнет.

Как-то вечером я нашла в соцсетях Сонину маму. У нее все еще красные волосы, она такая же красивая, как в нашем детстве, но подсохшая. Последняя фотография – в шубе и с букетом, на фоне заснеженного города. В альбомах были Сонины фотографии и нигде не было упоминания о ее смерти. Сначала я хотела добавиться к ней в друзья, но у меня был пустой аккаунт без аватарки, который я создала за десять минут до этого. Я написала: «Оксана, здравствуйте. Это Вера, мы с Соней дружили в детстве». Я не знала, что дальше. До меня дошли слухи, что у Сони остановилось сердце, потому что она напилась и объелась таблеток разом, это правда? А почему вы сожгли Соню? А как вы это переживаете? А когда вы позвонили Сониному папе, чтобы сообщить о смерти дочери, ваши чувства вспыхнули снова и у вас начался тайный роман? А новости вы читаете? А вы за тех или за этих? Вы добрая или злая? Я стерла сообщение и написала то же самое еще раз. Ночь дребезжала, холодная улица за открытым окном молчала, все спрятались в тыквенные латте и яблочные пироги, клавиши щелкали отчетливо, как когтистые ножки маленького животного, ежа или щенка. Только «ж» заедала, потому что я вечно ела перед компьютером и крошила на клавиатуру, получилось: «Мы с Соней друили в детстве». Я отправила скриншот Коле и сказала, что собираюсь написать Сониной матери, но не знаю что, мне неловко и я не умею общаться со взрослыми.

ахахахах, с какими взрослыми

ты сама кто

ты понял, о чем я

блин, ну

а че ты хочешь от нее?

сама не знаю. спросить, как дела

то есть, типа, в цирк сходить?

Я разозлилась, что Коля меня не понимает, но он написал: «Не думал, что ты такая циничная сука», и мне стало очень страшно и одиноко. Я моргнула, и это сообщение исчезло, а страх и стыд остались. Видимо, я правда собиралась попросить мать, у которой недавно умерла дочь, чтобы она посочувствовала мне, не общавшейся с ее дочерью восемь лет. Я не стала ничего отправлять, удалила фейковый аккаунт, а потом зашла в аккаунт Сони, чтобы в очередной раз проверить, что он все еще закрыт.

Среди вещей, которые я выбросила, была моя единственная осенняя куртка. Ветер стал настойчивым, острым и разбирал на волокна нитки свитеров. Пустой белый магазин в середине Лиговского был территорией Кирилла, я заходила туда с ним, следовала хвостиком и кивала, когда он предлагал что-то примерить. Теперь я была одна. Смелая, самостоятельная и с деньгами за работу, которая за два месяца успела мне разонравиться. Девушка с каре и короткой челкой развешивала на рейле футболки и едва на меня посмотрела, но я все равно поняла: она считает, что я здесь ничего не куплю. Тогда я решила, что обязательно уйду с пакетом. Я потрогала немягкие длинные пальто с объемными подкладками на плечах и по привычке оглянулась, чтобы спросить Кирилла, что он думает. Нет, я теперь сама. Нужно решить, что мне нравится. Что мне идет. В чем я себе нравлюсь? Я примерила зеленое, потом такое же серое и такое же бордовое. На всякий случай я примерила размер побольше. Я смотрела в зеркало и не понимала, красиво это или нет, просто была я и на мне висело пальто, я мысленно пролистала девушек из Колиных подписок и их фотографии с заниженной экспозицией, прикинула, могла бы я встать рядом с одной из них и не выделяться. В сером – очень даже. Я мельком посмотрела на ценник, чтобы не выглядело, будто я сомневаюсь, из двух размеров выбрала тот, что побольше, и пошла на кассу. Было холодно, и мне хотелось сразу надеть пальто, чтобы дойти в нем до дома, но я вспомнила, как мама спрашивала меня на рынке в детстве: «Хочешь, сразу в этом пойдешь? Щегольнешь во дворе» и позволила сложить пальто в большой белый бумажный пакет.

Наличные или по карте?

По карте.

Карты нигде нет. Карта в сумке, а сумка на ручке двери, а дверь в квартире Юлианны, а квартира Юлианны – вдоль по реке километра три.

Вы до скольких работаете?

До двадцати двух, еще сорок минут.

Ага, я тогда сбегаю за картой и вернусь. Извините, до сих пор не могу привыкнуть, что телефоном не расплатиться.

Я одна, я сама по себе, и я не справилась, девушка с челкой теперь считает, что я на это пальто копила месяцами и так разволновалась в день икс, что все спутала. Об этом я думала в такси по дороге домой, слушая, как по радио обещают «открывать новые имена в отечественном кино». Юлианна в этот день работала допоздна, за дверью кабинета текли психологические процессы, по тротуару перед домом текли, заведенные ветром, тонкие грязные дождевые струйки, через дорогу текла река, а через реку – двое рабочих в оранжевом натягивали новый билборд, пока что было видно только правый верхний угол и портрет человека в камуфляжной каске, который забавно соединялся с большим обручальным кольцом с предыдущего плаката, рекламирующего ювелирный магазин. Я запрыгнула в следующее такси, водитель ехал в тишине, и я подумала: жалко, что нельзя попросить его убавить громкость мыслей.

Все в порядке, не дует?

Все супер, но, если можно, отключите мне голову.

У дверей магазина я вытащила из сумки карту и убедилась, что она есть и я ее не придумала, а потом убрала обратно, чтобы продавщица не подумала, что я всю дорогу держала карту в руках, как большое сокровище, зашла в онлайн-банк, убедилась, что денег хватает, и только потом переступила порог. С пакетом я прошла несколько метров, завернула в туалет «Подписных изданий», с хрустом утрамбовала пакет в маленькую металлическую мусорку для туалетной бумаги, побродила среди книг и вышла в новом пальто. Было тепло и темно. В витринах отражался непривычный силуэт. Я сфотографировалась и отправила Коле. Он написал: «Вау, пальто огонь». Я снова посмотрела на свое отражение и убедилась, что выбор правильный, пальто мне идет, в нем была какая-то новая взрослость. Я подумала, что идеальным завершением вечера будет встретить Кирилла, который бы сказал: «Ого, снова поменяла имидж». Дома я повесила пальто на крючок рядом с практичной спортивной курткой Юлианны, посмотрела на несколько кучек одежды, разбросанных по комнате, и поняла, что ни одна из цветных вещей, которые я скупала, под это пальто не подойдет. Рабочие исчезли с билборда, мужчину в каске крепко пригвоздили по четырем углам, чтобы не сдуло, и теперь он заглядывал в мое окно. Рядом красными буквами было написано: «Настоящая мужская работа».

10

С баннером я здоровалась каждое утро, а в одно из них позвонила маме. Закончив короткий рассказ о Соне, я подумала: «Сейчас она скажет: господи, как так?»

Господи, Верун, как же так, сказала мама.

Не знаю, мам. Говорят, таблетки и алкоголь.

Какие таблетки?

Ну какие-то, которые нельзя мешать с алкоголем.

Господи, Вера, ты, главное, будь аккуратнее, сказала она, а я вспомнила случай с качелями и подумала, что так было всегда: для мамы весь опыт мира – это потенциально мой опыт. Все, что произошло с кем-нибудь, может произойти и со мной. Наверное, я воспринимаю себя так же. Хотелось еще поговорить о Вере.

Я не принимаю никакие таблетки, мам.

Такое горе. Надо маме ее позвонить, у меня где-то был телефон…

Зачем?

Ну как это, ответила мама и замолчала. Ладони закололо от мысли, что мы с мамой – один человек и я отчитала ее, как несколько дней назад отчитала сама себя от лица Коли. Мне хотелось наброситься, прижать ее и понять, что она чувствует на самом деле. Я долго говорила о том, что впустую проявлять сочувствие бессмысленно, если уж помогать, то надо помогать нормально, вещественно – деньгами, например, но сейчас, когда похороны прошли, зачем ей уже деньги, Соню, кстати, кремировали, сожгли, потому что это дешевле. Мама слушала, потом молчала, а потом вдруг сказала:

Сонька всегда крепенькая была. Ты белая такая, даже желтая, я тебя однажды из-за этого повела печень проверять, испугалась, а врач говорит: все нормально с печенью, просто такой у вас желтый ребенок. А Сонька была розовой и ела за двоих, ты помнишь? Ночевала у нас, я вам накладываю, она свою порцию съедает и твоей половину, а через час слышу топот, выглядывает: есть у вас еще что-нибудь покушать? Отца это раздражало нашего, он говорил, своих детей кормить надо.

Каких детей?

Ну тебя… Это он так говорил просто.

Понятно.

Мы тебя к бабке водили, ты не помнишь, спросила мама. Я помнила отца, который возмущался, что надо тащиться на другой конец города в выходной по жутким пробкам, помнила, как он барабанит толстыми пальцами по нагретой приборной панели, помнила частный сектор – земляную дорогу с двумя продавленными полосами от колес, по которой машины ехали навстречу друг другу, деревянный одноэтажный домик, то ли зеленый, то ли синий, и темный длинный коридор, весь состоящий из такой же длинной низкой лавочки, усеянной смирными нервными людьми.

Не помню, ответила я.

Ты совсем слабенькая была. То нос, то уши. И все на мне висела, когда болела, невозможно отлепить. Мамсик. Мама, мама. Только одно вылечим, выйдешь в садик – другое подцепишь. И истерики у тебя были, помнишь?

Я помнила жуткий гул в квартире и во всем мире, темноту, которая не проходила, когда я открывала глаза, я очень хорошо помнила, как это – бояться, что мамы не будет, и уже не придумывать причины, по которым она исчезнет, понимать, что никто больше не будет церемониться и объяснять, куда делась мама, сейчас она успокоит меня, зайдет в туалет и никогда оттуда не выйдет, пропадет просто так, без причины, без доводов, а все будут делать вид, будто так и надо, будто мамы пропадают каждый день. Я помнила, как бабушка с черными глазами вздыхает: «За что нам такое, за что бог такое наказание послал» и причитает, охает, как плакальщица на похоронах, а я так кричу, что не слышу своего крика, но очень четко и чисто слышу, как мама молчит, мама клеит обои в бабушкиной комнате, стоя на моем синеньком стульчике, мама обиделась и больше со мной не разговаривает, мама так больше не может, у нее это уже вот тут сидит, все эти мои выкрутасы, а я знаю, что таймер тикает, время ссыпается, собака сейчас раздерет пуховую подушку и ее будет уже не собрать, если я не успею получить от мамы хотя бы слово, ее заберут, но чем сильнее я кричу, тем сильнее и глубже она молчит. Мама, пожалуйста, скажи мне что-нибудь, мама, поговори со мной, когда ты молчишь, мне кажется, что меня не существует, а если меня нет, то как я буду с тобой рядом, ты хочешь, чтобы меня не было, я знаю, что ты написала это в бумажке для шампанского на Новый год, я бы дала тебе все, чего ты хочешь, но не это, я уже не могу исчезнуть, я уже не смогу исчезнуть, я уже не захочу исчезнуть, я согласна стать с тобой заклятыми врагами, как из мультика, и только ругаться, кричать друг на друга, только давай кричать вместе, давай я буду кричать не одна, давай друг друга обжигать, топтать, видеть, посмотри на меня, мама.

Не помню, мам, сказала я.

Ты так кричала, мы думали экзорциста вызывать. Я тебя как-то на физио повела, а заодно взяла талон к неврологу. Он тебя осмотрел, такой смешной пожилой дядька с усами, и сказал, мол, вам, мамаша, к психиатру надо. А я так испугалась, доча, оно того не стоит, психиатры – ты же знаешь, мало ли, отметку какую-то поставят, как оно на жизнь повлияет, кто скажет. Ну мы и поехали к бабке, она на воду пошептала, трехлитровка воды такая, – я знала, что мама придержала телефон плечом, чтобы показать руками высоту банки. – Нужно было с собой привезти. Ты правда поспокойнее стала. Потом куда-то делась эта вода. То ли ее как-то по-особенному нужно было вылить, плохую энергию слить… Не помню.

Я помнила маму на пассажирском сиденье с большой прозрачной банкой на коленях, как будто мы купили на птичьем рынке рыбку и везем ее домой. Я помнила банку у изголовья и как сильно мне хотелось из нее попить, но я знала, что тогда случится что-то плохое, поэтому просто разглядывала ее, лежа на боку. Я помнила, как отличала задверные шаги мамы от любых других шагов и как расслаблялось тело, впитывая в себя тепло одеяла, когда я убеждалась, что она здесь, никуда не делась, и как я тут же по-кошачьи напрягала слух, надеясь, что шаги остановятся возле моей комнаты и мама зайдет.

Теперь понятно, почему у меня с головой не все в порядке, сказала я и засмеялась.

Что ты такое говоришь, доча. Отличная у тебя голова. Просто нужно пропить магний и железо.

Мама рассказала, как, когда и в каких дозировках принимать витамины, передала привет Кириллу, а я подумала, что пора бы ей сказать, и ничего не ответила, она тоже молчала, мы помолчали несколько минут, и я положила трубку. Соня умерла, и теперь это было точно. Стала главным горем в жизни своей матери, главной ее тайной, главным проверочным фактом для четвертого свидания, и на этом все. Я открыла рабочую таблицу, полистала туда-сюда, переглянулась с огромной головой военного в окне. Я даже привыкла, что он заглядывает через плечо и проверяет, «как у меня продвигаются дела». Пора было дать ему имя.

Не знаю, почему я решила, что стану литературным Робин Гудом, буду красть из Юлианниного кабинета человеческие души и выкладывать их перед теми, кто приходит развлечься и пофлиртовать с выдуманными персонажами. В каждую историю, которую я приносила, меня просили добавить «магии, остроты и секса». Чтобы хоть на что-то опираться, я читала форумы. Люди там были грустными, бездельными, одинокими, занимались сексом в лифтах, туалетах кинотеатров, за придорожными шашлычными, а потом самыми банальными словами описывали это в темах с названиями «Самый необычный 18+ в вашей жизни», потому что недостаточно было, что секс случился, нужно, чтобы кто-то его увидел и лайкнул, и я видела и пользовалась этим, превращала его в еще более нереалистичные сюжеты, которые завышали ожидания, круг замыкался. Компания, в которой я работала, была болезненным, только начавшим пробиваться стартапом и могла развалиться в любой момент, я подумала: хорошо бы это случилось завтра. Мне стыдно было увольняться через два месяца работы, плюс некуда было идти, а если бы они закрылись, я бы стала вынужденно безработной и говорила бы: «Представляете, работала в стартапе, а он прогорел», и это было бы как смерть лучшей подруги, как муж, который, ничего не объясняя, бросает одну со счетами за квартиру. Нужно было прописать нового персонажа – египетского полубога с голым в ближайшей перспективе торсом. Я думала о Коле. Я думала о трехлитровой банке. Я думала о банке и пепле, который плавает в воде. Я погуглила: «заговоренная вода». По одной из первых ссылок был магазин, который продавал воду, разлитую по маленьким бутылочкам с минималистичной этикеткой, как комбуча в модной кофейне. Я прочитала: «Вода обеспечивает увеличение чувствительности к энергетическим сигналам и интуиции, что помогает замечать подсказки судьбы и принимать правильные решения в любовных отношениях». Я проверила диалог с Колей, сухое сообщение, на которое я заставила себя не отвечать, висело последним уже сутки, я на секунду задумалась.

Это уже через край, умная же баба, Вера. Никакой заговоренной воды, ты таким не занимаешься, сказал военный с плаката, из его рта вылетел большой густой комок слюны и растекся лужей по граниту.

А у меня правда что-то с головой? Я попыталась вспомнить, когда зажужжало, когда впервые завибрировало в коленках. Мама клеила обои в комнате бабушки, когда мне было семь. Значит, уже тогда. Я подошла к зеркалу и смело потянула себя за волосы. В руке ничего не осталось, потому что я здорова и жива, привлекательна без всякой воды.

Вот бы еще уговорить себя на работу. Я честно пробовала. Но деньги уже не впечатляли, я узнала, как с ними жить, и было совсем неважно, что их платят за тексты, – все, что я писала, было незначимым, незначительным, отупляющим, я не меняла жизни и не спасала мир, я только помогала людям бежать от реальности, обманывала, обещала то, чего с ними никогда не случится. Мне не нравилось думать, что я вырасту в редактора или еще кого-нибудь. Я придумывала для героини любовную линию вроде: «Он хищно посмотрел на нее и сказал: „Мне нравится, когда твои губы становятся фиолетовыми от вина“. Официант протянул терминал, и он приложил карту. Карина заметила, что на правой руке у него резинка, и удивилась. Его волосы были короткими, почти ежик. Через полчаса, когда она наклонилась с пассажирского сиденья машины, чтобы расстегнуть пуговицу на его брюках, он этой резинкой собрал ее длинные черные волосы в хвост. Карина задрожала», и мне очень не нравилось. Не нравилось, что любое рабочее сообщение скакало в голове эхом Кирилловых слов: «Это же манки-джоб». Мне, похоже, просто ничего не нравилось. Я знала: если бы Коля повторил хоть раз, как тогда, в первую встречу, что придумывать визуальные новеллы – это необычно и интересно, если бы я уловила его восхищение, смысл бы нашелся, и мне от этого было не по себе, противно и страшно, но я держала эти чувства в контейнере с плотной вакуумной крышкой и даже не смотрела в его сторону.

Вика продолжала обо мне заботиться и прислала ссылку на литературный журнал, про который я ничего не слышала. Искали рассказы. Тема: большие перемены. Дедлайн – вот-вот. Сначала я закрыла сайт, потом вернулась. Это же единственное, в чем я уверена, это то, что мне нравится без подтверждений от всяких Коль, сколько можно откладывать и ходить кругами. Юлианна сказала однажды на кухне: «У меня этих историй…», и я ей тогда позавидовала, подумала: мне бы хоть парочку – я бы показала, что могу. Теперь все ее истории у меня, выбирай любую, красиво формулируй и отправляй, подставляй лицо солнышку, наслаждайся. И я даже знаю, какую выбрать.

В простом редакторе я вырезала из больших аудиозаписей все сессии женщины, которая боялась лифтов, пронумеровала и сохранила в отдельную папку. Получился самодельный восьмисерийный аудиосериал. Я вышла из дома утром, захватив засохшие ромашки, чтобы наконец избавиться от них, а вернулась вечером, с промокшими ногами, разрядившимися наушниками, обветренными костяшками рук и полностью сложившимся сюжетом: человек, ради которого девушка не уехала с мужем в Лондон, оказался на девять лет старше и, судя по всему, хотел просто пару месяцев поиграть с ней, расслабиться, а больше ничего не хотел, но ей еще предстояло это понять, потому что понять – значит признать, что мир рухнул и придется строить его заново, а этого никому не хочется, это никому не приятно, и намного уютнее терпеть странные обвинения и оставлять на ногах вмятинки от ногтей, когда он снова пропадает и сбрасывает звонки. Хотелось спать, и я пообещала себе, что начну писать утром, полночи вертелась от нетерпения, проснулась без будильника и сразу села за стол. Именно о той Вере, какой я была эти два дня, я всегда мечтала. Не хотелось есть, только пить. Не нужно было постоянно читать новости. Про Колю я не забыла, он бы и не дал про себя забыть, потому что долго не появлялся онлайн, а потом высвечивался в пять утра, но работа над текстом отвлекала, и было намного проще не думать о том, что он делает и чего не делает, проще выдерживать интервалы приличия, прежде чем написать, чтобы получить ответ из пары слов, я даже боялась, что он позовет меня куда-то именно сейчас и придется отвлечься. Моя задача была простой, механической, как у швейцара: я открывала дверь, а текст сам заходил и устраивался. Я в него верила. Я думала: хорошо бы поменять детали, города, профессии, я несколько раз попробовала заменить Лондон на Берлин, а лифты на поезда, но история сразу плесневела, становилась похожа на все то, что я пишу по работе, и тогда я решила, что достаточно уступить имена, ни Юлианна, ни женщина, боящаяся лифтов, такое не читают, а даже если случайно прочитают – ничего не докажут и даже не подумают доказывать, решат, что им это показалось, бывают такие совпадения, близнецовые жизни, вот же смех. Я чихнула.

Правду говоришь, сказал военный. Я выбрала ему доверять. Мне казалось, за эти два дня выражение его лица изменилось, стало мягче и добрее, даже каска чуть съехала набок, приоткрыв высокий лоб. Писать бы мне так еще неделю без остановки – она, может, вообще расстегнется, спадет, а военный размякнет и уйдет с билборда.

Потом постучалась Юлианна. Я представила, как она, думая, что я не замечаю, заглянет мне за плечи, всмотрится вглубь комнаты, все ли в порядке, не валяется ли пустых стеклянных бутылок или людей, и скажет: «Ты стала странная. Тебе нужна помощь?» – а я ей отвечу: «Я, Юлианна, пишу рассказ, я настоящий рассказ пишу, я наконец ухватила что-то, за чем долго-долго гналась». Я представила, как она деликатно отодвинет меня и пройдет в комнату, сядет на кровать, попрыгает, услышит, что скрипит сильнее, чем раньше, что я расшатала пружины, оглянется по-хозяйски и скажет: «Я все знаю. Я знаю, что ты делаешь, я оставила в кабинете камеру и видела, как ты подкладываешь свои диктофончики, ты больная, это не сериал, так нельзя», а я сожмусь сначала до дыни, потом до персика, потом до сливы, потом до сухой горошинки, закачусь под шкаф, где я ни разу не вытирала и не пылесосила, и среди пыли она меня никогда не найдет. Ладони завибрировали, и, взявшись за ручку, я почувствовала, что дверь вибрирует тоже.

Замок щелкнул громче, чем обычно. Юлианна выглядела беззаботной, и это меня взбесило. Она спросила: «Есть минутка?» – и улыбнулась. Мне так надоели эти улыбки, мне надоело думать об этих улыбках, мне надоело не мочь их расшифровать, впустите меня туда, за ограждение, разок, на минуточку, мне только посмотреть, только спросить, и все встанет на свои места. Но я улыбнулась тоже, кивнула и стала ждать. Я ждала или пять часов, или пять дней, стояла камнем, пока не начали тянуться месяцы, а потом годы, я старела и мрачнела, а Юлианна все не начинала и наверняка читала текст на ноутбуке, стоящем на столе, у нее наверняка трехсотпроцентное зрение, и если даже она пришла по поводу какой-нибудь мелочи типа выросшей коммуналки, теперь она все знает.

Есть проблемка. Я уже второй раз из машинки белье вытаскиваю – все в белых катышках. Я сначала не могла понять, что такое, а потом дошло, что это бумага.

Бумага?

Ага. Но от меня такого точно быть не может, у меня всегда карманы пустые.

У Юлианны всегда пустые карманы. У Юлианны всегда выстиранные вещи, которые не пахнут ни потом, ни порошком, никогда не мятые, но и не отутюженные, я ни разу не видела, чтобы она их гладила, у нее чистая обувь даже в дожди, и эта обувь всегда стоит на одном и том же месте, на полках Юлианны в холодильнике никогда нет пустых упаковок, гнилого или засохшего, но нет и впечатления, что она каждый день моет эти полки с мылом. Я разозлилась, но не поняла из-за чего.

Это у меня, да?

Да, спокойно ответила Юлианна и сняла улыбку, чтобы улыбнуться заново.

Колина прыгающая лягушка расслоилась в кармане моих джинсов и прилипла на одежду Юлианны, и она могла бы крикнуть, что все это ей надоело, она щепетильная и ей не подходит такая соседка, и вообще: надо внимательнее следить за вещами, она могла бы даже потом извиниться, это неважно, главное – она бы обратила на меня больше внимания, чем обычно, вышагнула бы из своей невыносимой терпимо-транзитной зоны.

Короче, проверяй, пожалуйста, карманы, сказала она. Я вдруг вспомнила детский фокус: если встать в дверном проеме и на минуту со всей силы упереться в него ладонями, а потом отойти, руки еще какое-то время будут подниматься сами собой.

Хорошо, ответила я, и Юлианна ушла стучать на кухне глиняным чайником, а я встала на ее место и стала считать. Руки действительно летели вверх, как заколдованные, высоко, до пояса, но я не была уверена: это мышечная память или самовнушение. Вдруг у меня так со всем – думаю, что есть какая-то схема, закономерность, рабочее правило, связь между А и Б, а оказывается, что все выдумано, А все это время сидела на трубе и про Б знать не знала.

До дедлайна оставался сегодняшний вечер и завтрашний день, нужно было выжать из текста все, что можно, но завтра лягушка перестанет казаться таким хорошим поводом написать Коле. Я представила, как держу в руках журнал, а в нем мое имя и мой текст. Я представила глобальное потепление и себя – одну, а еще представила другую женщину, в конце концов, начнет же когда-нибудь Коля отношения с другой женщиной, если я не заберу его. Он когда-нибудь с кем-нибудь их точно начнет. Я все взвесила. Текст на экране ноутбука был, и его было много, достаточно, чтобы листать, – оставалось только отредактировать и придумать финал, поэтому я написала: «Представляешь, лягуха твоя расплодилась на вещах моей соседки. Придется тебе новую сделать, а то я куда без нее».

11

Это моя счастливая улица – Некрасова. Я шла по Некрасова и знала, что это моя счастливая улица, потому что мне на ней по-настоящему хорошо, и на ней со мной происходят хорошие вещи и хорошие мысли. Из окна на третьем этаже смотрела большая белая собака, ее было видно, потому что она белая, а вокруг все черное и бархатное, будто мы живем в чехле из-под дорогих часов. Осенняя питерская ночь – как вода из дорогого смесителя, ничего не нужно настраивать: встал под душ, и сразу идеально. Бар, в котором мы с Колей смеялись и ели начос, был весь в разноцветных лампах, и лампы гудели сначала вокруг, а потом в голове, пока ее не заполнило пиво – горькое и очень желтое, оно мягко растворило все звуки. Коля на фоне света и других людей выделялся контрастным пятном, как эта собака в окне. Я остановилась под окном и хотела гавкнуть, чтобы привлечь ее внимание, но испугалась, что разозлится хозяйка, почему-то я была уверена, что это именно женщина, и я пошла дальше и подумала: зимой точно будут сильные снегопады, все это запорошит, заметет, все прикроет, баннер придется чистить, сбивать снег с военного, чтобы он не стал сугробом, и будет казаться, что снег никогда не закончится, – но он исчезнет полностью, ни снежинки не останется, потому что такое уже было, так уже думали в прошлом году, перешептывались, мол, этот снег навсегда, а он был не навсегда. И Коля, конечно, не навсегда, но я слушала его болтовню и пыталась понять, сколько он сможет продлиться и начал ли уже – свидание это или пока что дружеская встреча. Мы же переписывались все это время, разве старые друзья переписываются каждый день? Он собирался сесть рядом, а я сказала, что люблю смотреть в лицо и хочу быть напротив, но сама поставила галочку: пытается быть ближе. Мы догребли до предела разговоров про одноклассников, работу и политические прогнозы, поэтому я предложила поиграть в игру, где надо отвечать на вопросы с карточек – чтобы лучше узнать друг друга. Коля по-доброму улыбнулся: «Еще лучше? Я же помню, как тебя Лариса Викторовна за шкирку из столовки выводила». Я показала ему приложение. Он согласился, и хорошо, потому что всем очевидно – эти карточки не для друзей, а для пар, в них играют только на свиданиях.

«Что для вас предательство?»

Это когда я – с этой стороны реки, а ты почему-то смотришь на ту, и у тебя зрение – единицы на оба глаза, а у меня – минус хуй знает сколько, и я никак не могу понять, что ты там увидел, спрашиваю раз – ты не отвечаешь, два – молчишь, три – поворачиваешься наконец: «А, да забей…» Или когда я проплываю мимо на облаке, а нога свисает, и ты вместо того, чтобы протянуть руку и ухватить меня за пятку, продолжаешь писать что-то в своем блокноте и совсем не обращаешь на меня внимания.

Это нарушение договоренностей, сказала я.

Хитро, ответил Коля.

А для тебя?

Так же.

Я хотела, чтобы он подробнее рассказал, как важно для него держать свое слово, и убедил меня, что мы думаем одинаково, но он спросил: «Что там дальше?» – и я свайпнула.

«Допустима ли дружба с бывшими?»

Конечно, это гринфлаг. Мы с Танькой очень плотно общаемся, не задумываясь ответил Коля.

В конце первого стакана я решила, что больше не буду пить: я тут на пару часов, надо вернуться и писать, это то, что правильно для меня, нельзя позволить Коле разрастись настолько, чтобы заслонить мое письмо. Но, услышав его ответ, я попросила повторить. Повторил бармен, и повторил Коля: «Конечно, я ее очень люблю, просто теперь не как девушку».

У Тани были длинные черные волосы и тонкие бледные ручки, я помнила ее со школы, она училась на класс младше, а теперь пекла на заказ бенто-тортики со смешными надписями. Я представила мягкий диван, который зовет в себе утонуть, ливень за окном и «Королевство полной луны» на экране телевизора, потому что в квартире, которую мы сняли, есть большой телевизор и на нем можно включать кино, Коля держит руку на моем бедре, а второй берет телефон сразу же после того, как он завибрировал. В телефоне черные Танины волосы заполняют целый кружок, потом еще один, она улыбается и чем-то возмущается, Коля печатает: «Сорри, попозже послушаю» и отправляет стикер с собачкой, а когда кладет телефон экраном вниз и поворачивается, под его ладонью – ядерная тень, и это все, что от меня осталось. Внизу живота заворчал черный комок.

Согласна, если это честное дружеское общение, без всякого, то почему нет, мы с Кирюхой часто гуляем, сказала я, хотя не видела Кирилла со дня развода.

Я в начале года с девчонкой встречался, она прям не вывозила, ревновала жутко, скандалила.

Мне захотелось ее обнять. В конце второго стакана я отпросилась в туалет, приложила к лицу руки с красными ногтями, посмотрела в зеркало, и в нем была совсем не я, а кто-то другой за стеклом в соседней кабинке, и этот кто-то чужим голосом спросил: «Перед кем играешь, Верочка?» Я нажала на кнопку смыва и долго смотрела, как воронку воды и мочи затягивает вглубь. С третьими стаканами мы вышли на крыльцо, я была в новом пальто, Коля ничего больше про него не говорил, но наверняка тихо любовался, я встала в дверной проем и сказала: «Хочешь, покажу фокус?» Я была смелой, и все плыло. Я уперлась ладонями в холодный бетон. Стакан упал, но не разбился. Коля купил мне новое пиво, потому что я ему нравлюсь и это свидание. Пока он расплачивался с барменом, я стояла у него за спиной, и мои руки поднимались сами собой.

А чего мы больше не играем, только начали, сказал Коля, и я снова свайпнула.

«Секс втроем – да или нет?»

Воздух поседел. Я маленькими глотками пила пиво и пыталась по глазам понять, о чем дума-ет Коля. Казалось, не обо мне и не о сексе, а о чем-то третьем. О ком-то третьем. О ком-то третьей. Но он сказал: «Ну ты меня зачморишь, наверное, за такой типичный ответ, но, по-моему, прикольно».

Черный комок сгустился в кишечнике, поднялся в желудок, чтобы тот послушно скрутился вокруг комка, рот заполнился слюной, и я запила ее еще несколькими глотками пива. Я представила свою слюну на Колиных губах, и его мокрые блестящие губы, облизывающие чьи-то соски, и себя рядом – куклу с негнущимися руками и ногами, которую купили на рынке вместо «Детского мира», оригинальная – дорогущая, а эту не отличишь, сиди теперь, кукла, голая, на тебя ничего не налезает через прямые руки, никакая кукольная одежда не подходит, сиди и смотри.

Не знаю, как бы я себя чувствовала, но попробовать точно стоит, жизнь одна, ответила я, и комок выпустил в стенки желудка иглы.

Гудение ламп пробивалось сквозь пиво. Я встала, чтобы умыться, но уйти не получилось – я не хотела оставлять Колю одного, потому что, когда я вернусь, он будет держать за талии вон тех двух девушек.

И вообще, – сказал он, – я разочаровался в идее, что один человек и навсегда. Так не получится – зациклиться на ком-то.

Желудок стал размером с яблоко ранетку, и я не смогла сдержаться, я говорила, что глубокую связь можно построить только с одним человеком, говорила про осознанный выбор и еще говорила, что всех на свете все равно не попробуешь, получается какое-то вечное фомо. Но Коля отвечал, что это и есть осознанный выбор.

Ты же сама говорила про договоренности – вот они. Зачем замыкаться, если все умные люди.

Значит, решили: никакого права на эксклюзивность не существует?

Никакого.

И чтобы долгие отношения построить, сто процентов придется их открыть.

Я об этом и говорю. Сначала мне это странным показалось, а теперь думаю – только так и можно. Не сразу, конечно. Но когда привыкнем друг к другу и заскучаем.

«– Ем» – это кто? Это мы с тобой, Вера и Коля? Я представила наше общее постельное белье – плотное, хлопковое, наши разговоры по вечерам на набережной, его, вставляющего пальцы в женщину, которую мы вместе встретили на улице и с которой он познакомился на спор, привет, меня Коля зовут, а я Маша, музыкантов продюсирую, вау, Маша, как интересно, я тоже по музыке, я тоже Маша, я подготовлюсь и заранее стану этой женщиной, я согласна на открытые отношения, Коля, я свободная и прикольная, ты сможешь ходить на свидания и рассказывать мне об этом, потому что я буду каждой из этих женщин, я соберу в себе альманах, чем больше их будет – тем сильнее они будут вытеснять меня саму, огромная, переполненная коммуналка, трое в печени, в желудке – шеф-повар, училась в Италии три семестра, в сердце – маркетолог, студентка колледжа, в матке что-то связанное с кино, актриса перформанс-театра в кишечнике, в селезенке – танцорка с маленьким сыном. Меня рвало всеми Колиными женщинами в маленькую раковину в туалете, они не успели перевариться и большими кусками вылетали из горла, застревали в сливе, стекали по стенкам и никак не хотели смываться, я брызгала на них водой и на себя брызгала, потому что я тоже женщина, и потом, полоская рот, я смогла сфокусировать зрение на прямоугольном бело-синем стикере на стене и подумала, что эти стикеры тоже расклеивает женщина, потенциальная третья в наших открытых современных отношениях, соответствующих быстрому темпу жизни современного молодого горожанина. Стало легче. Я бы быстро приспособилась, я изобрела бы полиаморную булимию – блевала бы несколько раз в неделю, освобождаясь от запахов, сообщений, голых фотографий, и смогла бы отлично держаться.

Коля спросил, хорошо ли я себя чувствую, а я должна была ответить, что хочу его поцеловать, но рассказала, как предлагала бывшему мужу вместе сходить на секс-вечеринку, как он отказался и как мне с ним было ужасно скучно, – в этом не было ни слова правды. Коля ответил: «Охренеть, конечно, бывший муж. Внушительно звучит», и я подумала, что не зря это было – Кирилл, развод и прочее, хорошая строчка в резюме. Хотелось позвонить Кириллу и попросить меня забрать, просто так, ради игры, но я не умела играть и привалилась к Колиному плечу, а потом увидела уведомление, что машина найдена, и еще какое-то – от женского имени, с фотографиями, одно и другое, один, два, три, четыре, пять, я считала стаканы, чтобы вспомнить, где я, пока Коля обнимал меня дольше, чем обнимают старых друзей, и говорил: «Извини, что не провожу тебя, утром дела, поспать надо, но ты же близко?» Наверное, я хотела спросить, почему мы не можем поспать вместе, чтобы ночью я вжималась спиной в его спину, наверное, я кивала. Мне нравилось, что он заботится обо мне. Я не чувствовала возбуждения, когда смотрела на него, вместо этого было что-то похожее, видимо, на то, что испытывают мужчины, – я его хотела. Любым способом – сексуальным или нет. Я хотела его получить. Захватить, посадить в коробочку и разглядывать. Знать, что он мой и никуда не денется. Всегда знать, где стоит эта коробочка, даже если сейчас она мне не нужна. Такое уже было, Вера. Когда он помахал мне из-за опущенного тонированного стекла, я поняла, что должна была сидеть рядом, просто он постеснялся, а я не сделала шаг.

Я остановилась на мосту через Фонтанку и перегнулась через ограду. Под мост, крякая и потряхивая хвостами-треугольниками, заплыло семейство уток, и я подумала, что они, возможно, только с дороги, прилетели оттуда, откуда прилетают все, или, наоборот, скоро улетят куда-то в сторону всех улетающих, не отличишь. Я заметила на пальто, на подоле слева, большое мокрое пятно и попыталась вспомнить, в чем я была, когда блевала и видела бело-синий стикер, я понюхала пятно, пахло скисшим, женским, но мне не было обидно и не было стыдно. Было никак. С уток стекает вода, с меня стекают лишние мысли, утки в защитном жиру, я – в защитном спирту, теперь ясно, зачем люди пьют, мысли будто срезали под ноль электрической бритвой.

Во, согласен, я тоже облегчение такое испытал, когда мне впервые башку побрили, сказал военный, не мой, но точно такой же – наверху, на перекрестке, ему пришлось почти кричать, но не со зла, а чтобы я точно услышала.

Я ему помахала и крикнула: «Лысая башка, дай пирожка!» – а он засмеялся, и я засмущалась, подумав, что это выглядит как флирт. Так говорил папа: «Лысая башка, дай пирожка», еще долго, недели две, после того как мы с Соней сбрили виски и его из-за этого вызвали к завучу, сказали, что мы состоим в каком-то экстремистском сообществе, я теперь понимаю, почему пьяный папа вел меня покупать новый диск с компьютерной игрой, его мутные глаза всегда смотрели куда-то в сторону, безопасные глаза, они не анализировали и не всматривались, мне нравилось, когда папа пил, потому что я знала, что рядом с пьяным папой я всегда права, даже если сделала что-то не так, и мама будет защищать меня. Я представляю Сонины виски, рыжие и белые, черные, русые, снова рыжие, выжженные осветлителем, я представляю пепел, и ничего не происходит, я не вздрагиваю и не волнуюсь, я сегодня была на Некрасова – моей счастливой, любимой улице, с моим любимым старым другом или уже совсем не другом. Парень в зеленой толстовке с капюшоном перебежал дорогу, потому что машин не было и не было звуков, только иногда, как это принято теплой ночью, из тишины симметрично – слева, сзади, справа, спереди и снова по квадрату – выскальзывал вскрик, или смех, или звон разбитой бутылки, или чье-то имя. Парень сказал, что я очень красивая, а я ответила, что я в отношениях, да, в серьезных, в самых серьезных, мы скоро съедемся и станем друг для друга стабильным первым утренним впечатлением. Я несколько раз широко кивнула и подумала, как хорошо и естественно об этом говорить. Парень пнул смятую пластиковую бутылку, валявшуюся на дороге, она разорвала улицу пластиковым взрывом, и я вспомнила, что сейчас нужно подумать про секс, или про троих, или про этого парня с одной стороны кровати и про Колю – с другой, но у меня не получилось, Коля был виртуальный, как тамагочи, как ее звали и какие фотографии он получал, не помню, что там были за фотографии.

На первом этаже парадной я достала телефон. Свайпать и шагать можно в такт, быстро учишься.

…от кладовок и хлама – к капсуле, помещающейся в чемодан.

…карьера в айти для гуманитариев.

…как защитить свои данные в мессенджерах.

…мы по городу будем кратно увеличивать присутствие молодого человека в зеленом шлеме.

…мы завели таксу, всегда мечтали.

…беженство в Испании – это просто.

Яна выкладывала фотографии за кофемашиной: устроилась на работу, чтобы общаться с людьми и практиковать язык. Передо мной была та же дверь, из которой я вышла в день, когда купила у Яны вазу. Яна уже могла продавать кофе на немецком и наверняка иногда удачно на нем шутила. Я с третьего раза попала ключом в скважину. Юлианна спала, конечно, она спала, у нее будильник через пару часов. Я пописала и плеснула в лицо холодной водой, посмотрела на себя в зеркало, сказала: «Верун, ты делаешь одно и то же», и та в зеркале мне очень не понравилась, потому что говорила правду, но не объясняла, что с ней делать. В наказание я не стала чистить зубы и легла в кровать в одежде. Потолок кружился.

Знаю я, о чем ты думаешь, сказал военный, и мне показалось, что он говорит с немецким акцентом. Я ничего не ответила и закрыла глаза, чтобы не видеть его зеленую каску в окне, но так было еще хуже, я видела сразу всех: бабушку с красными родинками, Сонину маму, работницу ЗАГСа, и они начали: «Тебе-то туда зачем?» – а когда я открыла глаза, военный подхватил: «Что ты там будешь делать? Кому ты там нужна? Тебе разве тут плохо живется?»

Я просто очень хочу домой.

А тут что?

Я не знаю. Я лежу в своей как будто бы кровати и все равно хочу домой, я как в сказке: ступай туда, неведомо куда. Я постоянно хочу к маме, но мамы нет.

Маме можно позвонить.

Мама не скажет то, чего я жду.

Не понимаю.

И я не понимаю. Но когда я смотрю, как они все уезжают, я думаю: может, в этом все дело, может, они поэтому и уезжают – не из-за всего, что вы натворили, а потому что видят, что там, не знаю где, есть то, не знаю что. Но потом они возвращаются. И говорят: я вернулся ради карьеры. Тогда я думаю, что то, не знаю что, лежит на какой-нибудь киностудии и ждет меня, я мгновенно в это начинаю верить, очень верить. Или они говорят: я вернулся ради семьи. И я думаю: там, не знаю где, – это в Сибири, и мне туда надо срочно, первым самолетом, а если билеты дорогие, то первым поездом. Но это все неубедительное, оно высыхает, только на него подуешь, только о нем подумаешь, а ветер – ты видел, какой сильный теперь поднимается ветер? Будут метели, и будут сильные снегопады.

Найди свое и стой на этом.

Я не могу как ты, я не такая, как ты, я как другие, как они. Как Яна.

У нее Олег.

А у меня Коля.

Какой Коля?

Коли тут нет. Где Коля? Стало страшно, потому что я забыла включить настольную лампу, но встать не получилось, слишком кружилась комната. Последнее, о чем я успела подумать, – как сильно кололись мамины ноги, когда удавалось уговорить ее залезть на ночь под одно одеяло. После этого сразу случилось утро, солнце нагрело комнату, и одежда насквозь вымокла от пота, а пиво в голове высохло, и на дне, как ракушки и пластиковые бутылки, гнилые, пожелтевшие, облепленные царапающимся песком, выступили мысли, все сразу: ни слова по-немецки, зеленая толстовка, собака, сколько времени, должен быть звонок по работе, где ночевал Коля, что за женское имя, что я говорила, что я рассказывала, я слышала, как в ванной с грохотом отжимает стиральная машинка, хотя обычно ее не слышно в моей комнате, я стянула джинсы и свитшот, бросила их на пол и попыталась замолчать, не думать ни о чем или хотя бы о чем-нибудь одном и тут же попыталась закричать, но испугалась, что у меня получится, и испугалась, что это утро – навсегда, оно уже было и будет повторяться, я не хочу больше жить вокруг одних только своих мыслей, я хочу как все. А как все и кто все? Сердце застряло в горле, как таблетка, на которую не хватило воды, приходилось дышать большими глотками, я вытерла нос и лоб одеялом, как салфеткой, услышала щелчок разблокированного телефона. 11:53, через семь минут надо быть на зуме. Отложили референдумы из-за успешного контрнаступления. Был только что.

коль, слушай, а ты вчера домой же поехал?

Прочитал через минуту, ответил через две – машинка в ванной затихла.

ага, спать завалился

ты в порядке?

только глаза продрала, я вчера переборщила. ничего же не натворила?

самая приличная была на всей улице

ахах, это хорошо или плохо?

хз

Наверное, занят. Может, засмущался. Главное – ответил, не подумал, что я его проверяю. Если говорит правду, значит, можно успокоиться и не придумывать ни одну из женских рук на его плечах, груди и бедрах, если врет, значит, считает, что между нами что-то уже есть, но разве должен был он ехать к другой женщине, если что-то между нами уже есть? Не должен был, но имел право, это и есть свободные отношения. Только зачем тогда врать?

Коллеги, приветики.

Я несколько раз проверила, что мой микрофон выключен, и пошла умываться. Мокрые ляжки противно прилипали к ободку унитаза, нужно было срочно переписать диалог в пятнадцатой сцене, до конца рабочего дня, завтра презентация… Я сбежала в первую попавшуюся нору: узнайте всю правду о продуктах, которые прямо сейчас лежат в холодильнике. Колбасу готовят из раствора, работники сырных заводов купаются в чанах с молоком. Да, да, я здесь, на связи, согласна со всеми правками, только напишите, пожалуйста, рекап после звонка, чтобы я ничего не забыла. Приходилось думать о вампирах и запрещенных добавках, больше всего приходилось думать о Коле, а на текст, который нужно дописать к вечеру, совсем ничего не оставалось, и я никак не могла это изменить. Я взяла Юлианнин гель для душа – с запахом граната, в красивой бутылочке, вылила целую ладонь и намылилась вся, с ног до головы, ступни стали скользкими, и пришлось держаться за стенку, я хотела вымыть Колю из себя и освободить пространство, но ничего не получалось. Ногти распарились, удалось подцепить гель-лак и оторвать целиком несколько красных пластинок. Я крошила их под ноги, сидя на корточках, и смотрела, как алые песчинки, попадая в пенный поток, пропадают в сливе. Алсу нашла в сливе волосы другой женщины. Что сейчас делает Алсу? Спасибо, коллеги, до свидания. Я открыла стиральную машинку и стала перебирать мокрые вещи Юлианны: на них не было бумаги, все вымылось, и все прошло, и мне захотелось нарвать новой и набросать в барабан. Над рабочим столом как раз висела бумажка – четыре обещания, написанных в первый день здесь, и все я нарушила, а пятое, под которое оставила тогда пустую строчку, так и не придумала, потому что моя уверенность в чем-то – вопрос пары недель. Я разрешила себе разорвать ее на мелкие-мелкие кусочки, медленно, сидя с ногами прямо на столе, а потом высунула руку в окно и разжала кулак. Кусочки заскользили по густым солнечным лучам, потерялись в них. Я хочу найтись.

Я сделала бутерброд с колбасой и сыром, взяв кусок цельнозернового хлеба Юлианны, и попыталась есть как учат – тщательно пережевывать все запрещенные добавки, ни на что не отвлекаться, почувствовать вкус. Он оказался отвратительным, рыхлая желейная колбаса смешивалась на языке с сухими крошками, вторую половину бутерброда я проглотила в несколько укусов, чтобы поскорее от него избавиться. Все так много говорят про вкус жизни, а он, может, такой и есть – сплошная жижа с кусками, и что тогда делать, что делать, если я такой вкус не хочу, а жить хочу. Почему я так хочу жить? Потому что я хочу дописать рассказ про женщину, которая так боялась лифтов, что безответно влюбилась, натворила глупостей и не поехала жить в Лондон, где, может, квартира в каменном домике на третьем этаже и никакого лифта, а она теперь здесь, в Питере, одна-одинешенька, ездит на лифте каждый день или ходит пешком по лестнице на одиннадцатый, и никто ей после этого не вытирает пот со лба и носа, пока сама себе не вытрет, так и будет ходить мокрая и не знать, что ее дом – здесь, в бесконечном ужасе, ее дом и есть лифт.

Рассказу не хватало финала, но взять его было неоткуда, потому что в жизни никаких финалов не случалось, еще не хватало деталей, убедительных описаний чувств главной героини, мелочушек, но придумать их я не могла, я сказала себе: «Постарайся уж как-нибудь, ты и так стремно поступаешь, когда пишешь это», но на «когда» уже вставляла ключ в скважину железной входной двери, чтобы ее заблокировать, а на «это» заходила в комнату Юлианны. Я была вымыта ее гелем, переваривала ее хлеб и стояла в ее комнате, пока она, как заведено по вторникам, смотрела на птиц или читала книгу в кафе, потому что уже слишком холодно, чтобы долго сидеть на улице. Наверное, это очень спокойно и понятно – быть ею. Из десятков женщин, которых я готова собрать в себе ради Коли, мне, возможно, стоило бы выбрать только одну, устойчивую, ни разу, что бы ни происходило вокруг, не пропустившую утренние сорок минут чтения. Блокнота не было на столе, я аккуратно перебрала стопку книг и подумала: было бы удобно, будь у нас дома кот, все можно было бы сваливать на него, но не было кота, и не было блокнота в стопке, и не было на полке, зато он нашелся на Юлианниной подушке. Я сфотографировала его, прежде чем взять.

5 сентября

Алсу. Держит график сна. Записалась на пилатес, было первое занятие, понравилась физ. нагрузка, но заниматься неинтересно. Вспомнили, когда было интересно заниматься спортом. Нравился тренер. Запись прерывается.

Дима Б. От снотворного отказался, спит хорошо, новая позиция на работе. Флирт с девушкой в книжном. Чувствует стыд перед Мартой. С Мартой об этом не разговаривали, не принято, боится, что она плохо отреагирует, не хочет ее расстраивать. Почему флирт – это нормально. Не могу читать дальше.

Гоша. Начал играть в компьютерную игру, беспокоится, что хочется играть каждый вечер. Ездил к матери впервые за месяц. Пыталась накормить, смог себя отстоять. Звонил Артему, он не взял трубку, думает, может ли позвонить ему еще раз. Запись прерывается.

Через несколько дат я вывела закономерность: Юлианна записывала, пока клиент просто делился новостями из жизни, а когда он начинал рассказывать что-то серьезное, эмоционально тяжелое – переставала писать, оставляя пустыми целые страницы, и, видимо, отложив ручку, смотрела вместо этого в лицо, в глаза. Я чувствовала себя шестиклассницей, перепутавшей кабинеты и случайно попавшей на урок биологии в девятый класс, – в аудиозаписях, которые я слушала, боль сглаживалась историями и интонациями, живых людей постоянно что-то тревожит, это нормально, но, перенося эти тревоги на бумагу, Юлианна делала их академическими, статичными. Люди жаловались без конца, страдали, сомневались, а она для всего, казалось бы, нерешаемого, тайного находила термин, мол, твоя тайна совсем не тайна, а пятый параграф из учебника, который я полностью выучила на третьем курсе. Она укладывала получасовой рассказ в одну строчку, и это было страшно. Я проверила, как блокнот лежит на фотографии, и положила его обратно точно так же – чтобы левый верхний краешек висел в воздухе. Хотелось что-то забрать с собой, на полке рядом со стаканом с карандашами и фломастерами – я была уверена, что Юлианна раскрашивает картины по номерам: мандалы или пейзажи с сакурой, – стояла бутылочка клея ПВА.

Бутылочка клея ПВА стояла на моем столе, и на моем столе стоял ноутбук, и в ноутбуке не было новых сообщений от Коли, хотя он появлялся онлайн каждые пять минут, зато был рассказ с новыми деталями, и эти детали были чистой правдой, которую я надергала из жизней других клиентов. Меня зовут Вера, мне двадцать четыре года, у меня нет опыта публикаций, ваша будет первой. Я перечитала текст последний раз, ничего не стала менять, просто убедилась, что он существует, и отправила, громко щелкнув по энтеру, потому что так делали в кино, когда отправляли что-то важное. Хотелось ходить, или прыгать, или чтобы Коля написал, что собирается сегодня меня поцеловать, я зубами открыла туго закрученную бутылочку клея, вылила его на ладонь и размазала тонким слоем.

Ты способная девчонка, рассказ наверняка поучительный, сказал военный и неубедительно подмигнул. Солнце раскраснелось после долгого дня, слова «мужская работа» на баннере залило кровянистым светом.

Кожу на руках стянуло. Клей стал прозрачным, засох пленочкой, я подцепляла ее ногтями за край и стягивала. Единственное правило: стараться отдирать пленку как можно большими кусками, а когда снимешь все – начать заново. В детстве я целыми бутыльками изводила клей, купленный для уроков труда, выливая его на ладони и иногда на коленки, и однажды, прошло уже много времени с тех пор, как я начала это делать, однажды мама заметила и догадалась, она спросила: «Ты что, мажешь клей на себя?» – и я серьезно ответила: «Нет, конечно, зачем». Мама так и не нашла пустую бутылочку из-под своего укрепляющего лака для ногтей, который, я случайно это обнаружила, тоже засыхал пленкой. Раньше мы втроем ездили на море, и папа отказывался мазаться солнцезащитным кремом, через два дня становился весь алый, как рыба-клоун, через пять – коричневел, через десять – начинал пузыриться, к этому моменту мы обычно уже возвращались домой, он садился на диван, а я забиралась на спинку, чтобы быть повыше, и с удовольствием снимала с папы кожу, она хорошо тянулась и не рвалась, особенно на лопатках. Я бы хотела постоянно облазить. Я слышала, есть такая болезнь.

12

Никак не полюбит, говорите. А что вы сделали, чтобы он вас любил?

Я лежала на полу, раскинув руки. Окно кабинета Юлианны выходило во двор-колодец, там кто-то уже пять минут безуспешно пытался подозвать пса. Женщина не кричала ничего, кроме имени: «Лимончик! Лимон!»

Что я сделала за эту неделю, чтобы Коля меня полюбил. Я не навязывалась. Вместо этого я написала на работу все тексты, которые задолжала, и даже больше, настолько, что менеджер Вадим сказал: «Я уж думал в вас, Вера, разочароваться, а вы, оказывается, втайне делали великие дела!» Я втайне делала великие дела. Каждый день от десяти до пятнадцати раз я проверяла сайт журнала, хотя знала, что результаты опен-кола будут еще не скоро. Я выучила наизусть все их публикации за последний месяц, я всматривалась в пиксели так, будто список выбранных рассказов мог быть спрятан где-то между ними, а еще так, будто от этого зависела моя жизнь. Может, она и зависела.

Я почему-то всегда знаю, что делать, чтобы он меня любил, мне как будто это кто-то нашептывает, сказала я Юлианне, хотя ни ее, ни блокнота уже не было в кресле, только женщина за окном продолжала кричать: «Лимон!»

Я во всем ей призналась: он пишет и отвечает мне дружелюбно, но неохотно, и я совсем не понимаю, как это возможно после той ночи в баре и вообще – как это возможно, если я точно знаю, что нужно делать, показываю, что он мне нравится, чтобы он мог расслабиться и проявить чувства, но не давлю, смотрю в зеркало, если забываю что-то дома и приходится возвращаться, так говорила бабушка с белыми волосами и звенящими сережками: неожиданно вернулась домой – всполошила домового, он же тебя не ждал, посмотри обязательно в зеркало и улыбнись, чтобы баланс вернуть. Я не прохожу между двумя столбами, стоящими рядом. Я помню, когда это началось, и не помню, где это было, – на Декабристов возле Мариинки или на Правды, а может, на перекрестке между Грибоедова и Ломоносова, я слушала аудиозапись, которую у вас, Юлианна, увела из-под умного психологического носа, и что-то там было такое хорошее, что давало надежду, что-то про любовь, которая гарантированно случается, и про период, когда в это по-настоящему веришь, я слушала и оказалась перед двумя столбами, между которыми метр, а то и меньше, у меня даже в мыслях не было останавливаться или обходить, но я уткнулась в камень, а на камне было написано, что, если я между этими столбами пройду, у нас с Колей никогда ничего не будет и, даже если он прямо сейчас сидит у себя на кухне и смотрит смешные видео про енотов, окажись я по ту сторону – он окажется над мягкими голыми бедрами женщины, с которой мы улыбнулись друг другу в троллейбусе час назад. Я загадала тогда: если послушаюсь и обойду столбы стороной, он напишет сегодня вечером. И Коля написал – не просто написал, а спросил, как у меня дела с рассказом, и я чуть было не отправила ему почитать – я никогда никому своих текстов не показывала, а Коля бережный и надежный, но я в последний момент притормозила, решила, что лучше подождать результатов, убедиться, что рассказ его не разочарует. Я была такая счастливая. Я вдруг вспомнила, Юлианна. На какой улице это было – я вспомнила: на Некрасова, потому что Некрасова – моя счастливая улица. С тех пор я ни разу не прошла между двумя близкими столбами, а потом поняла, что столбы, стоящие по две стороны тротуара, как будто бы далеко друг от друга, тоже нам угрожают, и стала обходить их по краю, по обочине проезжей части, это, наверное, сложно будет, когда начнутся сильные снегопады, сугробы же не убирают, они как раз в этой части дороги – твердые, черные, по пояс, может, Юлианна, мне нужно уехать в другую страну, куда-нибудь, где тепло и асфальт всегда сухой, где я могла бы легко обходить столбы, чтобы у нас с Колей все было хорошо, а еще лучше – в страну, где столбов вообще нет, или они все в полях, за городом, где коровы, а в городе – спутники и этого достаточно, спутники не надо обходить и не надо облетать, они далеко, и я их плохо понимаю. Вы знаете, Юлианна, это так хорошо сработало, что он почти сразу позвал меня в кино – на Вуди Аллена, не бессюжетная нудятина и не шпионский боевик, золотая середина. Не позвал то есть, а намекнул: сказал, что хочет сходить, но одному неохота, спросил, что я завтра вечером делать буду, я ответила, гордая, что собираюсь писать, это было неправдой, но еще я сказала, что, если вдруг есть предложения, письмо я отложу на другой день, ничего срочного – и это было правдой, я готова была отложить все что угодно ради фильма, название которого не уточняла. Ночью Коля не писал, и утром он не писал, в обед написал, но не про фильм, а о чем-то совсем другом, то ли в четыре, то ли в пять я вышла из дома, потому что ждать было невозможно, если бы он сказал, что передумал идти, я бы расстроилась, но ничего, со всеми бывает, а он просто молчал, и я шла без планов, совершенно, думала, может, и правда куда-то сяду и поработаю, и сама не поняла, как оказалась в кофейне, соседней с кинотеатром, где показывают Вуди Аллена, откуда я вообще знала, где показывают Вуди Аллена, я туда села и заказала большой капучино, но не в чашку, а в бумажный стаканчик, на случай, если Коля объявится и пора будет выйти к нему навстречу, – я тогда смогу взять капучино с собой, я буду в красивом пальто и с красивым стаканом. Так я думала, Юлианна, но Коля все не писал, хотя я по пути в кофейню ответственно обошла три или четыре пары столбов, я теперь внимательно ходила по улице, не проваливалась в телефон, и к моменту, когда до фильма оставалось то ли полчаса, то ли час, а я прочитала все новостные каналы и новостники перестали за мной успевать, я не обижаюсь, они и так сутками дежурят, за свою-то зарплату, работа нервная, я все-таки написала ему, почему вы, Юлианна, так смотрите, записывайте лучше, я ничего такого не говорю, ну да, я ему написала: «Я тут случайно рядом с Авророй оказалась, ты вроде в кино хотел?» Через шесть минут пришло сообщение: «Да это спонтанный порыв был, чет лень, я его вообще не люблю». Я прочитала его несколько раз, и мир стал черный, и мне захотелось кричать, и я вышла, забыв капучино на столе, и долго-долго шла, чтобы так долго идти по миниатюрному питерскому центру, мне, наверное, пришлось сделать два или три круга и обойти по проезжей части сколько-то столбов, а потом, попозже, я хотела надеть полосатый лонгслив, который был на мне в тот день, зелено-синий, длинный, – и не смогла, я надела его на секундочку и прямо почувствовала, как Коля меня разлюбливает, как он перестает обо мне думать, это сейчас все так получается, потому что он занят и в запаре, у него там на работе что-то, то ли удаленку запрещают, то ли еще что, но он вроде и передумал уже уезжать, ему здесь нравится, ему нравится со мной рядом, поближе, под боком, но только не когда я в этом лонгсливе. Я тогда поняла, Юлианна, что никогда больше не надену этот лонгслив и еще – самое главное – еще я никогда больше не сяду за тот столик в кофейне, где я сидела, когда получила сообщение, я туда часто хожу, но на том месте больше сидеть не могу, потому что это все испортит.

Юлианна не записывала. Мне казалось, она вот-вот уснет. Лимон нашелся, женщина замолчала, во дворе никого больше не было. Или Лимон не нашелся, женщина замолчала и тихо плакала, сидя на бордюре. Или на поребрике.

Я все-таки из Сибири, Юлианна, поэтому пусть она будет на бордюре, и я хочу спросить у вас как у психолога: почему утром всегда так плохо, а ночью всегда так хорошо? Почему засыпаешь с пушистыми мыслями, а к утру они слеживаются и заваниваются, будто двое суток лежали в теплой куче мокрого белья? И что вы думаете о столбах, лонгсливе, столике, может, мне переехать подальше от этого всего, чтобы увеличить шансы на Колю? Раз вы так внимательно слушаете, я вам скажу, что никому еще не говорила, да мне и некому, и, если честно, некогда было, потому что это случилось только вчера. Вчера я пошла в пункт выдачи и забрала оттуда коробочку, и когда девочка с проколотой щекой, проколотой губой, проколотой бровью и красной прядью отдавала мне коробочку, я видела, что она знает, что там, и смеется надо мной, но она уже достаточно взрослая и зрелая, чтобы суметь придержать свой смех до момента, когда я спущусь по пяти грязным мокрым ступенькам и закрою за собой белую пластиковую дверь. Я принесла коробочку домой, разрезала брендированный синий скотч кухонным ножом, вашим дорогим японским ножом для роллов и постной говядины, а в коробочке была бутылочка, а в бутылочке – заговоренная на любовь вода, двести миллилитров. Я смотрю на эту бутылочку и ненавижу ее, я не знаю, что мне с ней делать, пить или мазать запястья, я бы хотела, чтобы она тоже застывала пленкой, как ваш клей, и я могла бы целыми днями обмазываться любовью и потом снимать ее с себя, чтобы намазать снова. Можно было бы подлить воду Коле, но для этого надо с ним встретиться, плюс это же нечестно, наверное, а я хочу, чтобы хотя бы уж в этих отношениях все было честно. Что вы думаете, Юлианна, вода сейчас в моей комнате, прямо здесь, как удобно, что кабинет – здесь и моя комната – здесь, хотите, принесу покажу?

Я была в кабинете одна. Ворс на ковре – засаленный, истоптанный, протертый перед креслами. Не такая уж она чистюля.

Извините, я на секунду отвлеклась, сказала Юлианна и почесала бровь ручкой, на которую был надет колпачок. Чтобы не потерялся.

Я потерялась, Юлианна, я никак не могу понять, что я придумала, а что – правда.

Хотите правду, спросила Юлианна.

Хочу больше всего на свете, ответила я.

Тогда слушайте: во-первых, мы с тобой на «ты», во-вторых, ничто ни с чем не связано и ни одна вещь не вытекает из другой. Логических связей не существует, все в мире происходит одновременно, ничто ничего не определяет, и ничто ничего не гарантирует, между звеньями цепочки, которую ты продумала, есть тысячи звенышек, которые ты никогда не увидишь. Если будешь проходить через два столба – это не значит, что Коля никогда тебя не полюбит. Если не будешь проходить через два столба – это не значит, что он когда-нибудь полюбит тебя. То, на сколько раз ты провернула дверной замок, никак и никогда не повлияет на жизнь твоей матери. Если Коля говорит, что у него работа, а сам появляется в Инстаграме[9], это правда может означать, что он наврал и отправляет исчезающие фотографии той, которую выбрал вместо тебя, но это также может означать, что у него работа, от которой он отвлекся на минуту, чтобы расслабиться и посмеяться над котами. Если бариста ухмыльнулся, посмотрев на тебя, это правда может означать, что твой видок показался ему нелепым, но также может означать, что он вообще забыл думать о тебе и вспомнил шутку, которую старшая сестра утром прислала ему в Вотсапе. Если Коля пообещает до конца жизни быть с тобой, это не значит, что он будет. Будет или нет – не зависит от того, с какой тщательностью ты намыливаешь впадинки между пальцами ног, сколько раз ты открыла и закрыла духовку, на каком боку ты спишь. Ты же сама знаешь, ты сама много чего обещала, и это никогда ничего не означало, все, что ты обещала, никогда ничего не означало. Вот твоя правда, и она ни на что не повлияет.

Это ни на что не повлияет, потому что я понимаю вас, но не могу в вас поверить. Вы просто еще один голос в моей голове, вы все говорите, не затыкаетесь, даже ночью, я просыпаюсь уставшая, потому что вы не затыкаетесь даже ночью, вы все тянете на свою сторону, как в той сказке, или это даже не сказка, лебедь туда, рак обратно, все эти женщины во мне только рады, что их зовут со всех углов, они разбегаются, а я верчусь, потому что привязана к ним веревочками, вы когда-нибудь пробовали обвязать волчок веревочкой и веревочку выдернуть, Юлианна?

Сходи к настоящему врачу, Вера.

Подождите, у меня есть еще один секрет.

Юлианна не хотела больше секретов, но мне было все равно, и я стала рассказывать ей про новости и карты, судя по которым скоро все снова станет хорошо и благополучно.

Я смотрю на это и радуюсь, Юлианна, я так хочу, чтобы все наконец закончилось. Вы мне верите, Юлианна?

Я тебе не верю.

Вы зря не верите, потому что я правда хочу, чтобы все у всех было хорошо, пока со мной лебедь, но потом рак подбирается и отводит в сторонку, и рак говорит, что там, где хорошо, – праздник, на который меня не приглашали, там будут все наши, кроме тебя, говорит рак, и смеется, и тянет, а я иду за ним, потому что не могу не идти, и ведусь на его дразнилки, что, когда все закончится, я снова останусь одна, а я не хочу снова одна с ним – вдвоем, он жужжит и жужжит, не затыкается, вы помните, Юлианна, как я осталась в садике одна, я выглядывала в окно, и никакая женщина не была мамой, а кроме меня, был мальчик в бумажном носу буратино и толстая воспитательница в черном, мальчик бегал за мной и свистел, а воспитательница приглушила свет, потому что на нас двоих нельзя было тратить много света, и все стало желтым, деревянным, особенно мальчик. А потом мама оставила меня в раздевалке после бассейна и сказала, что придет через пять минут и чтобы я переодевалась, и я сначала была мокрая, потом стала голая, потом сухая, потом одетая, а мама все не приходила, тогда я сняла со стены фен и стала жать на кнопку, чтобы дул теплый ветер, но какая-то женщина, которая тоже не была мамой, сказала, чтобы я не баловалась. Так я себя чувствую, Юлианна, когда читаю новости и смотрю карты, я думала, мы навсегда теперь вместе, а вы все зашли на секундочку, натоптали, нашумели, а теперь говорите: «Извини, мы перепутали двери».

Сходи к реальному доктору, Вера, сказала Юлианна, обратилась большой, но хрупкой птицей, упала на пол и разбилась.

Я положила в подушку диктофон с очищенной картой памяти и новыми батарейками. Я вообще-то для этого сюда приходила.

13

На улице что-то ныло. Нужно было поговорить с Колей открыто, потому что я так больше не могу и не хочу сойти с ума, а хочу дождаться результатов опен-кола, поверить в себя, придумать новый способ зарабатывать деньги, такой, в котором не будет тупых сцен секса и богов в набедренных повязках, решить наконец, где мне жить, уезжать или оставаться, и однажды, сидя где-нибудь в купе поезда, или на набережной, или на винтажном диванчике в кофейне, успокоиться и почувствовать, что я дома, даже если нахожусь посреди ничего. Для этого надо было поговорить с Колей и узнать, хочет ли он успокаиваться вместе со мной, – я представила, как он говорит, что сам не знал, как начать, все-таки мы не просто тиндер-дейты, а старые друзья, и не хочется эту дружбу глупо разрушить, ему, кстати, предложили работу в Вильнюсе, поэтому он пропадал – пока пройдешь все этапы, один эйчар, другой, фаундеры, Вильнюс не Париж, конечно, но надо с чего-то начинать, только он со мной хотел посоветоваться – поеду ли я. Я написала: «Коль, надо поговорить» и была уверена, что он тут же сам предложит встретиться, потому что такие сообщения всех пугают, но он написал: «Так, слушаю», и я зубами содрала с губы слишком много кожи и стала высасывать кровь. Тридцать три минуты назад он запостил сторис из кофейни, а я знала, что он выкладывает все сразу же после того, как сфотографировал, значит, время есть, он еще там. Я надела короткую черную майку, широкие джинсы и вязаный кардиган, вместе с пальто все выглядело как нужно, только бы не забывать, что надо скрыть недостающие алые ногти.

Можно было пройти весь путь вдоль Фонтанки, а потом свернуть направо, но я решила, что удача важнее скорости, и сделала крюк через Некрасова. Накрапывал дождь, ныли железные балки моста, и ныла брусчатка, я это чувствовала при каждом шаге: сперва она никак не могла привыкнуть, что так мало ног теперь ступает на нее, теперь была недовольна обратным, все вернулись, толпы снова пошли, брусчатке вечно что-то было не так. Брусчатка знала: раз утихло, что-то будет, ничего не закончится просто так. Никто ее не слушал. Девочка в розовой куртке пила гранатовый сок из тетрапака, сильно запрокидывая голову назад. На желтый промчался раздетый велосипедист в шлеме. Усатый мужчина укрывал пленкой книги на самодельном прилавке, чтобы не промокли. Колю в окне я заметила с противоположной стороны улицы, он сидел за столиком возле фортепьяно и листал что-то в ноутбуке. Я зашла, не глядя на него, подошла к кассе, долго смотрела на меню, которое знаю наизусть, попросила фильтр-кофе, и никто меня не окликнул, поэтому я дождалась, пока мне протянут горячую чашку, и обернулась, делая вид, что ищу, куда сесть. Коля не поднимал головы. Я подошла сама.

Крохотный мир, сказала я и улыбнулась. Коля тоже улыбнулся – я только сейчас заметила, что один уголок рта у него поднимается выше, чем другой, и лицо от этого перекашивается, делая его похожим на хорошенькое животное.

Ого, какие люди.

Я поработать забежала, в «Подписных» толпа, все розетки заняты, а ноут сел.

Я думала, сейчас он скажет: «Так ты же как раз поговорить хотела! Будешь чизкейк?» – но он сказал: «А я как раз убегаю, считай, держал тебе место. Садись сюда».

Я дважды моргнула, а он уже стоял с рюкзаком за спиной и странно смотрел, будто знал, почему я здесь, и хотел из-за этого поскорее исчезнуть. Я села на нагретый стул. Черный комок вырос до целой планеты, пробрался в уши, подмышки и легкие, вибрировал в макушке так, что мне казалось, со стороны видно, как я трясусь. Из-за него, из-за черного комка, я решилась.

Подожди, раз уж встретились. Я тебе писала, что поговорить хочу. Это, короче, очень важно. Заберу тебя на пять минуток, спросила я и подумала, что мои «минутки» – это как мамины «денежки».

Коля задумался, хотя я видела, что он совсем не думает, а все знает, просто ждет.

Сорри, я прям горю. Ты напиши, ок? Я, правда, не моментально прочитаю, но потом прочитаю обязательно. Или войс закинь. Что-то случилось?

Хотелось крикнуть, что случилось все и сразу, мы подорвались и улетели в космос, мы совершили глобальный научный прорыв и провалились как нация, я схватила бы Колю за руку и поцеловала, и этот поцелуй оказался бы черной дырой, из которой образовалась Вселенная, поэтому разгадывать ее тайны стало бы больше не нужно и появилось бы время всем вместе, целому человечеству, просто посидеть, поболтать, попить чай со сгущеночными орешками. Нет, вместо этого я сказала: «Ничего страшного, посоветоваться хотела» – а Коля ответил: «Я новый трукрайм нашел, жуткий пиздец, пришлю, тебе понравится», вышел, перебежал дорогу прямо перед синим Пежо, напугав загудевшего водителя, посмотрел, нет ли сзади на штанах брызгов от лужи, и исчез. Я представила, как падаю на пол, разливая кофе, который даже не попробовала, раздуваюсь и краснею, бью по полу ногами, и мама, Коля, Юлианна, Кирилл, даже Вика, особенно Вика, хотя ее я жду меньше всех, врываются одновременно, потому что бариста нажала на красную тревожную кнопку, подхватывают меня на руки и качают, и кто-то из них шепчет, кто-то напевает, а кто-то просто говорит: «Я всегда буду любить тебя, я никуда больше не денусь, я здесь, и я есть, я – реальность, когда ты не знаешь, где реальность, можешь смотреть на меня, потому что я никуда не денусь и я есть, я есть». Я знала, что это не сработает и никто не придет, все, что получится, – я, истерящая на полу, и пара видео, которые разлетятся по чьим-то дружеским чатам, я уже пробовала этот метод тысячу раз, ты объяснила мне, мама, что истериками ничего не добьешься, сделаешь только хуже, что Кирилл потом будет говорить: «Дай мне время остыть», что у всех вокруг есть время остывать, молчать и обдумывать, а я вечно куда-то опаздываю, мне все всегда нужно срочно, и я сама не понимаю почему. Я нажимала и нажимала на самую крайнюю клавишу на фортепьяно, пока бариста не попросила: «Девушка, пожалуйста», и я перестала и начала думать о том, куда или к кому ушел Коля, попыталась поработать, трижды обновила сайт, на котором еще не должно было быть результатов, вспомнила про новые аудиозаписи и вышла к реке.

Я сразу перемотала на голос, который злил меня сильнее всего, – голос Алсу, красивой девушки, нашедшей чужие волосы в сливе и просто живущей с этим дальше, дающей себя обманывать, я боялась ее, потому что боялась обнаружить себя ею, и теперь она говорила: «Ну, книжки. Но только какие-нибудь тупые, про драконов, другие не успокаивают, а только хуже делают. Не знаю, почему так, иногда помогает делать хуже. Например, когда совсем тревожно, у меня есть заметка – список инстаграмов[10], я не подписываюсь, не знаю почему, подписываться мне страшно. Я их нашла по хештегам вроде кэнсер, рак, лечение от рака, борьба с раком. Там все молодые, в основном девчонки, у кого что – лейкемия, меланома и всякие опухоли на органах, рак матки. Я за ними слежу уже, ну, не знаю, полгода. Захожу, когда совсем плохо. Некоторые умирают, тогда постов долго нет, а потом появляется последний – с ленточкой или черно-белой фотографией, мама пишет или муж, мол, Аглаи больше нет, она держалась до последнего и верила в лучшее, а иногда аккаунт просто пропадает, и тогда тоже понятно, что умерла. Некоторые выздоравливают. Я за ними еще сколько-то слежу – как они посты и хайлайты про рак удаляют, начинают больше селфи выкладывать, едут в Сочи или Таиланд, отращивают волосы, некоторые – в Рим, выжившие почему-то любят ездить в Рим. Потом убираю из списка».

Я подумала: «У меня много родинок», но дальше подумать не успела, потому что длинноволосый парень в черном пальто нежно коснулся моего плеча и спросил: «Что слушаете, девушка?» Я ответила: «Уже несколько месяцев шпионю за клиентами своей соседки-психотерапевта, сейчас вот серия про слежку за раковыми больными ради успокоения».

Попсу, сказала я.

Попса, значит, ответил парень.

Извините, сказала я и ускорилась, зная, что он смотрит мне в спину.

Никаких номеров и никаких запасных свиданий. Шансов нет только у Сони, а у меня еще есть шанс. Нужно понять, что именно делать, какой-то ключик. Я подумала: если бы прямо сейчас выяснилось, что я больна и мне осталась пара грустных лет, Коля бы напугался, а испуг помогает быстрее ориентироваться, это же эволюционный механизм, тот, у кого адреналина больше, лучше понимает, как убежать от тигра. Это я – тигр? Пути домой хватило, чтобы нагуглить аббревиатуру, которая помогает запомнить признаки злокачественной родинки. Моя, появившаяся пару лет назад на груди, четко посредине, во впадинке, была выпуклая и неровная, будто кто-то смазал пальцем не успевшую досохнуть акварельную точечку. Фонтанка мутнела и отдавала зеленым, то ли из-за холодов, то ли потому, что в ней плавали взбитые тучи, а на тучи облокачивался военный с баннера и во всем по цепочке – в небе, в воде, в глазах прохожих – отражался болотный цвет его формы. Военный был особенно довольным, улыбался и чесал подбородок целой ладонью – наверное, кололась отросшая щетина. Он сказал: «Не сработает, по нашим знаю, жены за ними полгода ухаживают, потом уходят, все-таки молодым здорового хочется, и на голову и на тело». Я ничего не ответила, потому что не хотела с ним разговаривать, а хотела, чтобы баннер поскорее сняли, и одновременно боялась, что это случится. Родинка ныла, жужжала, вместе с ней в кармане жужжал телефон, я даже подумала, что кто-то звонит, но это просто уведомления приходили каждые несколько секунд. Готовятся к запланированным голосованиям, старается как можно быстрее закончить конфликт, предлагают поправки в кодекс, приходите к нам пробовать новые сырники с остро-сладким… Распахнулась дверь квартиры.

Ты чего здесь стоишь, спросила Юлианна. Я оторвалась от экрана.

Не знаю, честно ответила я.

Захватить тебе что-то в магазине?

Раньше она такого не спрашивала. Может, узнала что-то и пытается быть непринужденной, но переигрывает. Или просто хорошее настроение. Это меня возмутило. Радоваться нечему, Юлианна, ты смотри, что творится. Я ответила, что мне ничего не нужно, хотя еды дома не было, и спросила: «Читала новости?»

Какие?

Ну вообще новости в целом.

Мы поменялись местами – Юлианна пропустила меня в коридор, а сама вышла в парадную и стояла ко мне вполоборота, собираясь уходить.

Конец света не пропущу, сказала она.

Я собиралась сказать: «Так он уже, смотри» и показать ей экран телефона со всеми его референдумами, оружием и анонсами анонсов обращений, я хотела рассказать ей про брусчатку и военного, объяснить, что они что-то знают, что-то будет, и спросить, не чувствует ли она, как шатается дом, а когда она уточнит, от страха он шатается или от нетерпения, набраться смелости и снова ответить честно: я не знаю, потому что сама испытываю и то и другое. Но Юлианна бросила: «Ладно» и пошла вниз по лестнице, размахивая вязаной оранжевой авоськой.

Тогда я решила ее дождаться. На кухне были разложены обычные ее продукты: овощи, лапша, нарезанная ровными мелкими полосками курица лежала на деревянной дощечке, я зачем-то все потрогала, даже курицу – поперекатывала упругие липкие кусочки в руках. Юлианна вернулась через пять минут с бутылкой оливкового масла, я не стала делать вид, что чем-то занята – завариваю чай или готовлю, просто сидела за столом и ждала, я искала конфликта, удивления, хоть какой-то ее эмоции. Она улыбнулась и включила плиту.

Я недавно прочитала, что жареное ужасно вредно. Канцерогены и все такое, а потом рак.

Как только я вспомнила про родинку, она заныла.

Бред, ответила Юлианна и закинула курицу на сковородку.

Еще я только что читала, что вероятность, что ядерку применят, выше, чем в холодную войну.

У тебя очень негативное инфополе.

Тебе не страшно?

Да нечего бояться.

Я хотела, чтобы было чего бояться и чтобы нашлось волшебное слово вроде «спасибо», но другое, сказав которое я бы открыла Юлианне глаза на все, что происходит, и она бы меня благодарила, а потом мы могли бы побояться вместе. Захотелось к маме. Или к Коле. Снова захотелось домой. Я еще немного посмотрела, как Юлианна перемешивает, откладывает, моет, подливает, выключает, выкладывает, и ушла в комнату, чтобы смотреть, как Коля становится онлайн и перестает быть онлайн, и жалеть, что я не могу хоть на пару секунд взглянуть на список его диалогов, я обновляла новостные каналы и пыталась увидеть новые оттенки на лице военного, но он молчаливо замер, как будто никогда не был живым, – просто краска на растянутом куске пластика. Все это я делала по кругу, пока не вспомнила про родинку, я рассмотрела ее в зеркале, красивая маленькая грудь с розовыми сосками, а посредине – дракон. Как драматично это будет выглядеть для Коли. Аббревиатура сработала, я помнила признаки наизусть – неровный контур, неровный окрас, зуд и боль, асимметрия. Кожа вокруг родинки была розоватой. Я сфотографировала ее со вспышкой. Ничего не понятно, я же не врач, но врач нашелся за полчаса. В отзывах писали: «золотые руки, но очень спокойная, каждое слово нужно щипцами вытягивать», и я подумала, что это мне не подходит, к тому же нельзя было записаться онлайн, только звонить, поэтому я нашла другого, и в его отзывах тоже были золотые руки, а записаться можно было на сайте прямо на послезавтра. Я подумала: «Ради профилактики проверяться нужно, это правильно, зачем еще мне деньги». И: «Чтобы быть там к десяти, надо встать в полдевятого, а пропускать и опаздывать нельзя, значит, налажу наконец режим». У мамы было почти утро, и она не могла ответить, что я молодец и наконец-то занялась здоровьем, поэтому я написала менеджеру Вадиму, что возьму дей-оф из-за проблем со здоровьем, а он отправил грустный смайлик, и меня это приободрило.

14

Я уснула на правом боку и проснулась так же. Я сходила за кофе и яйцами в магазинчик «Продукты-24», где всегда пахло сладким и мучным, хотя булки там не продавали. Продавец, армянин с доброй бородой и большим животом, выглядывающим из-под белой рубашки с коротким рукавом, предложил мне сигарету и спросил: «Кто сегодня растворил кисельный порошок в воздухе?» Я ответила, что не курю. Военный на баннере потирал руки. Я попыталась задеть его: «Что у тебя вечно за театральные жесты», но он ответил: «Скоро разольются молочные реки, и их не отделишь от снега, все будут думать, что это зима пришла, как в прошлый раз». Пока менеджер Вадим уточнял при всей остальной команде, в порядке ли я, я размазывала по ладоням остатки клея ПВА и ждала, пока уполномоченное хоть в чем-нибудь лицо анонсирует обращение.

К четырем часам уполномоченное в чем-то лицо анонсировало обращение, и я стала ждать еще сильнее, так я прислушивалась к шагам отца, лежа в кровати ночью перед днем рождения, потому что знала, что он привез хомяка в клетке и утром, перед школой, нужно будет дать хомяку имя. Дом зашатался. Пока только наш, но я знала, что скоро зашатаются и остальные, потому что военный говорил правду – захлестнет, зальет кисельные берега. Юлианна, наверное, перечитывает блокнотик перед очередной сессией и совсем не замечает, как шатается мебель. Коля не писал. Ему неинтересно было, о чем я хотела поговорить. У Юлианны был длинный день, к ней приходили, приходили и приходили, и я думала о том, что во время психотерапии никто не пользуется телефонами, поэтому, если прямо сейчас лицо скажет все, что хочет сказать, они узнают об этом с опозданием, если только я не ворвусь в кабинет и не спасу их.

Я сидела до самого вечера и сидела весь вечер, рабочие чаты притихли, пару раз кто-то попытался задать вопрос, но никто не ответил. Мама написала: «Ты молодчинка», но и это уже было неважно, а важна была Вика, только она понимала заранее, до того, как поймут все, поэтому я написала ей, и она ответила: «Пиздец, что будет». Где-то началась стройка, огромные дребезжащие машины проезжали колоннами по набережной и сворачивали на Московский проспект, сгружали и загружали, перекрывали движение, только никто не видел, что они строят. Никто, кроме военного, потому что он сидел выше всех. Если я лягу сейчас, спать останется восемь часов, думала я и скроллила. Если я лягу сейчас, спать останется шесть часов. Если я лягу сейчас, спать останется пять часов. Если я лягу сейчас, спать останется четыре часа. Я сидела в душе с включенной на полный напор водой, от которой шел пар, и обновляла, обновляла, потому что, когда я обновляю, мир меняется, а мне хочется, чтобы он поменялся поскорее, раз уж собрался, я не люблю ждать, когда ждешь, ощущение, что весь чешешься от крапивы, и поэтому даже плохие новости лучше долгого ожидания. И тогда, чтобы я успела поспать хотя бы три часа, появилось уполномоченное абсолютно во всем лицо и сказало: дома во всей стране теперь будут из пряников, вместо камней повсюду будет сыр, а птицы, звери и рыбы будут сразу жареными, с хрустящей корочкой в специях. Но только, поставило условие уполномоченное абсолютно во всем лицо, мы должны все это защитить, и кто по доброй воле согласится защищать, кого не нужно будет искать в полях среди цветущих лилий, кого не придется раскапывать в горах самоцветов, тот сможет старую жену послать к колодцу, и она вернется молодой.

А он сам как же, который защищать уйдет, – вернется назад или нет, спросила я у военного, но он поднес палец к губам и попросил молчать, чтобы не пропустить, как уполномоченные во многом лица подтверждают сказанное кровью, а кровь у них – из сока алых цветочков, не доехавших с отцом до младшей дочери. Небо было как в новогоднюю ночь – всем на уровне глаз – и ребенку, и старику, и на всех смотрело одинаково, потому что знало, что все сейчас не спят и на него таращатся, а кто спит, тот проснется сразу в новом мире и пропустит переход. И желтый дом напротив ходил ходуном, вот-вот отрастит ноги, разогнет колени и сбежит.

Хотелось разбудить Юлианну и всю парадную, стучаться в двери. Коля был онлайн три часа назад. Кирилл был онлайн пять часов назад. Я мокрая залезла под одеяло, завернулась в трубочку и выключилась, как по волшебству, а через три часа проснулась от первого же будильника. Сбылось то, что почудилось в детстве, и пошла колонна из отцов, а матери даже не думали их отговаривать, но я теперь была взрослая и не знала, что делать и как реагировать, потому что отцы мне теперь не отцы даже, а просто мужчины, а небо этот мир праздновало, оно не отличало хорошего от плохого, только большое от маленького, грандиозное от незначительного. Небо растянулось стеганым матрасом за спиной у военного, который снял каску, чтобы проветрить голову.

Хотелось пройти по улице и посмотреть в совершенно неуполномоченные лица, чтобы понять, что чувствовать, но к врачу я успевала только на такси. В машине было тихо, даже на приборной панели ничего не гремело и не щелкало. Водитель, молодой, лет сорока, никак не давал мне поймать свои глаза в зеркале заднего вида, и я решила вслепую бояться за него, даже если сам он не боится. Повернув на Обводный канал и остановившись на бесконечном красном, он вздохнул, как собака, которой снится беспокойный сон.

Что ж поделаешь, надо будет – пойдем, сказал он в никуда, помолчал полминуты, ударил рукой по рулю, обитому кожзамом, и добавил: «Да как так-то».

Началось. Мы с ним снова заодно. Практически семья. Началось: мы все снова понимаем друг друга без объяснений, без необходимости вводить в контекст и рассказывать детали. Сталотак спокойно, что меня разморило. На стекле остался жирно-влажный след моего лба.

Ты как там, написала я Коле.

Ты как там, написала я Кириллу.

Ты как там, написала я Вике.

Пищали стеклянные турникеты, шуршали синие и зеленые, на выбор, бахилы. Люди в холле частной клиники занимались своими делами. У Давида Георгиевича, онколога-дерматолога, наверняка был сын, за которого нужно бояться. Был или нет – я пыталась понять сначала по рукам, потом по крою халата, потом по тому, как он сказал: «Раздевайтесь вон там». За ширмой не стало понятнее, уйдет ли его сын защищать кисельные берега, и кричит ли у врача внутри, и хочется ли ему разбить уполномоченное абсолютно во всем лицо, поэтому я глупо встала посреди кабинета. Соски затвердели от холода и нагнали стыда. Я как будто пришла сюда поговорить уже совсем не о родинках, поэтому не понимала, почему Давид Георгиевич собирается меня осматривать, вместо того чтобы признаться: «Утром сыну билеты в Казахстан купили, вот так вот» и попросить сочувствия. Он провел пальцем по моей грудной клетке, и резиновая перчатка с трудом проскользила по коже. Вытянутый металлический приборчик увеличил родинку.

Роскошная родинка, девушка, сказал врач, и я улыбнулась, но он не увидел, потому что задержался у ключицы, там, где была другая, маленькая родинка, самая обычная, давнишняя, она на всех детских фотографиях есть.

А вот это интересно, сказал он, и его седая нахмурившаяся бровь прилипла к черному пластмассовому ободку на приборчике, и он стал похож на микрофон с ветрозащитой. Я представила, как, выйдя из кабинета, отправлю одинаково страшные сообщения и Коле, и Кириллу, и оба приедут меня забирать, а я буду плакать и ничего не смогу объяснить, и не будет места для ревности и разбирательств, потому что трагедии сплавляют, мы станем один организм и уедем куда-нибудь, чтобы спасти сначала их, а потом меня.

Вы не переживайте, возьмем частичку, посмотрим, сказал врач и снял белую шапочку, чтобы показать мне лысину. Я подумала: это его обычный успокаивающий жест, экстренный, когда все совсем плохо, но не хочется паники. Так, без шапочки, он отвел меня в процедурный кабинет, вколол под ключицу обезболивающее, через несколько минут надавил на нее пальцем и спросил, чувствую ли я что-то. Я хотела уточнить, что я должна чувствовать, и пожаловаться, что никто никогда мне этого не объясняет, но честно ответила, что я ничего не чувствую. Тогда он повозил по мне скальпелем, наклеил пластырь и радостно показал баночку с красной крышкой, как для анализов, где в прозрачном растворе плавал крохотный коричневый кругляшок.

Вы же сказали «частичку».

Да что ж там от нее отрезать, я это так, для спокойствия, – он поднял баночку, как бокал. – Частичка вас, девушка. Исследуем сразу всю.

Ковыряя под толстовкой край пластыря, я вышла на Конюшенную. Она вся превратилась в звук: сигналы машин, визжание калитки, мои шаги по сухому асфальту, мои шаги по мокрому асфальту, шуршание чьей-то куртки, быстрый стук длинных ногтей по экрану телефона.

Кирилл отвечал: «Норм. Брони обещают», и я вспомнила, почему мы расстались.

Вика отвечала: «Я ок. Мы тут помогаем уезжать мальчишкам, они в полном ступоре, нужны дополнительные руки. Коннектить с шелтерами, искать попутчиков, просто даже консультировать и подсказывать, как, куда лучше в конкретной ситуации. Я помню, что ты не волонтеришь, но это относительно безопасно. Хочешь помочь?» – и я решила подумать.

Коля ничего не отвечал, хотя прочитал. Я почувствовала наконец право разозлиться, разозлилась и написала: «Хоть что-нибудь напиши, где ты, что ты, я же волнуюсь дико», в руках у меня оказался купон на сет роллов со скидкой, гигантская бутылка соевого соуса спрашивала красивым поставленным голосом человека, пять лет назад плакавшего от счастья, что с первого раза поступил в театральный: «Грустите, девушка?» Мне захотелось забраться на него, как на дерево, но я сказала: «Давайте возьму побольше», засунула в сумку полпачки флаеров, думала сделать из одного лягушку, которая умеет прыгать, подарить соусу и пообещать, что это его сохранит и сбережет, но ушла молча. Я же так и не научилась складывать лягушек. Хорошая мысль, чтобы написать ее Коле. Не был, не прочитал.

Брусчатка говорила, что я слишком на нее давлю. Люди не шли, а бежали. Матери держали детей у груди, подростков за спиной, а мужчин – в карманах. Я специально остановилась возле толпы на автобусной остановке – послушать. Все говорили о том, что обещали, и о том, чего точно не будет, не было больше разговоров, которые бы кого-то не касались, диалог можно было прервать с одного конца улицы, а продолжить – с другого, все говорили об одном, прямо как тогда, в конце зимы. Люди набились в подъехавший автобус, а по крыше шлепали треугольными ногами гуси-лебеди, складывали ягоды за пазуху, чистили перышки, хотели добраться поскорее до Московского вокзала, чтобы оттуда пуститься в путь, улететь, пока молочная волна до них не добралась. Я написала: «Коль, о чем я поговорить хотела. Ты мне нравишься. Сильно. Я думаю, ты это чувствуешь, и еще думаю, что это взаимно. Я понимаю, что момент тупой, но, с другой стороны, ты же сам говорил, когда, как не во время турбулентности, за руки хвататься. Вот», отправила, отключила мобильный интернет и позвонила маме, мягкой и медлительной, со шкворчащими оладушками на фоне, мама не собиралась плакать, ни понятным плачем, ни непонятным, никаким. С папой все хорошо, конечно, а что может быть? Ах, это. Да кому ж он нужен. На работе с утра. Родинки как, доча. Ну и слава богу, главное, что со здоровьем все хорошо, это самое главное, доча. Ужас, конечно, ужас, доча, но что поделать. Мама была каменной головой на горизонте – кажется, близко, руку протянуть, идешь-идешь, а не приближаешься, она только дальше становится, и каждый новый километр забываешь, что здесь не надо доверять расстояниям, веришь, как в первый раз.

До нас не доберутся, – проговорила каменная голова абсолютно спокойно, но я-тознала, что до них доберутся первыми, чем дальше в страну, тем сильнее бушуют молочные реки. – А вы-то как? Кирюша в безопасности?

Я представила себя Юлианной, даже остановилась на секунду: в полосатых штанах и с тарелкой жареной лапши, понятная и уверенная, на двух пятках, вот они – две мои пятки, стоят одновременно на земле, потому что все в мире происходит одновременно, время – это секундочка.

С ним все хорошо, но мы расстались, мам.

Доча, как это?

Я слышала, как мама раскусывает оладушек, и чувствовала, как вытекает из него в рот горячее масло. Сглотнув слюну, я коротко объяснила, как это: разошлись взгляды на жизнь, никто не ругался, никто никого не ненавидит, но я уже съехала.

Надо же, сказала мама.

Еще мама сказала, что ездила в маленький городок в области на фестиваль пряжи, купила целый набор спиц и журналы со схемами, даже получила первый заказ от знакомой – жилетка со сложным рисунком. Учится. Я не стала спрашивать, что с массажем, потому что на ее месте не хотела бы слышать этот вопрос, а я и была на ее месте, мы все теперь – на одном месте, в одной секундочке. Вместо этого я попросила связать что-нибудь и мне и пообещала прислать картинки с примерами, купила два куска пирога с грибами и курицей в «Вольчеке» у дома, съела их, сидя на ступеньках и глядя на магазин игрушек. По стеклянной витрине были разбросаны никому не нужные выцветшие спиннеры. Пирог был самым вкусным в моей жизни, а дома ничего и никого не было, и нашей переписки с Колей не было, совсем, – я сначала не поверила, обновила несколько раз, открыла и закрыла приложение, даже телефон перезагрузила – ничего, вообще, ни одного сообщения. Я лениво, сухо плакала, а потом стала очень мягкой, как мама, и уснула на полу. Мне снилось, что у меня есть собака, она пахнет слюной, кормом и лижет мне лицо.

15

Вика ответила моментально. Не помню, сколько времени было, когда я доехала до нее – в старую двушку с длинным коридором на Петроградке. Во дворе, засыпанном листьями, либо темнело, либо рассветало. В ноги бросились два толстых корги. Я присела, чтобы развязать шнурки, и они стали облизывать мне лицо, приятно царапая колени толстыми когтями. Я прикрыла место, на которое был наклеен пластырь.

Не знала, что у тебя собаки.

А это не мои. Это новинка. Брат моей бывшей уехал, она давно не здесь, родители на юге, а он офицер в запасе после военной кафедры. На барабанах играл, и вот. С собаками жил. Пока тут побудут, потом разберемся, это сейчас не главное. Половину зала занимало старое фортепьяно, почти все фортепьяно занимали пустые кофейные стаканчики и банки из-под редбулла. Вика была как нарисованная – полные румяные щеки, маленькие мультяшные брови. Ей шла усталость.

Я тебе сейчас все объясню, дам доступы и езжай отсыпайся. Мне прям неудобно, что ты сорвалась посреди ночи.

А можно я у тебя останусь, спросила я.

Корги положил мне в ноги слюнявый мячик, который некуда было кидать. Я удивилась: Вика обо всем подумала, успела забрать не только собак, но и их приданое.

Конечно, на диване ляжешь, я как раз постельное постирала, ответила она и погладила меня по спине. Наверное, так, как я, чувствуют себя туго запеленанные сытые дети. Я рассказала про Колю, и Вика, не отрываясь от телефона, быстро печатая в нем что-то полными пальцами с ногтями-трапециями, прямо как у Сони, сказала: «Лох какой-то», а я не стала спорить и смогла забыть о нем на пару часов, пока в пустом диалоге не появился трехсекундный кружок: Колина голова на фоне старой каменной улицы, а дальше сообщение:

вернулся на родину, ахахха

не поняла

я в Стамбуле

улетел дороже, чем в первый раз)))

а у тебя тоже вся переписка пропала?

это я удалил

перед границей. пацаны сказали, погранцы шарятся поголовно

не было времени разбираться, а приложение подозрительно сносить, поэтому поудалял чаты

а у меня-то зачем удалил?

да говорю же, не было времени

мало ли куда они залезть могут

может, они мысли твои читают

ахахах

ты не видел, что я тебе писала?

да Вер, я же говорю, не вчитывался

мы на таком нервяке уже сутки

а че там?

просто спрашивала, как ты, переживала сильно

я супер!

Еще кружок – Колина рука гладит черно-белого кота.

а ты один?

с ребятами

Кто такие ребята и есть ли среди ребят женщины? Я поняла, что никогда этого не спрошу и больше не напишу ему, а на случай если он напишет первый, мне нужно забить голову так, чтобы не осталось ни миллиметра пространства на возможный ответ. Коля вышел. Я стала представлять какую-нибудь из них, из ребят: длинные черные волосы, как у бывшей, Тани, джинсы с заниженной талией, садится к нему на колено и, как ведьма, цепляет ногтями завивающуюся, слипшуюся от пота прядь.

Вер, постелить тебе? Ты чего в стену уставилась?

Подташнивает, сказала я и удивилась, как мягко и естественно получается говорить Вике правду.

Мы заказали большую пеперони с сырным бортом, ели ее на кухне за шатающимся советским столиком, я смеялась, а Вика плакала, и потом было наоборот. Мы гуляли с корги – одна у нее, другая у меня, и оказалось, что у братьев-собак могут быть совсем разные характеры. Мы купили мне зубную щетку в «Дикси» и пену для ванны, потому что я ужасно соскучилась по ваннам. Оказалось, уполномоченное абсолютно во всем лицо только к девочкам приходило старым, раздутым, лысым, немощным чудовищем, и только девочек оно своей речью напружинивало. Мальчики видели желтые клыки и клубок змей вместо волос. И каждый, кто смотрел на лицо, обрамленное змеями, обращался в камень. Мальчики, один за другим, включали видеообращение. Мальчики каменели, застывали прямо так, перед экраном, и падали – кто с вилкой в руке, кто с ракеткой для пинг-понга.

Получается, даже если найдется кто-то, кто отрубит ему голову, она продолжит обращать все в камень, а если такую голову спустить с высокой лестницы и дать ей катиться по городу, весь город окаменеет, сказала я, доедая засохший бортик от пиццы.

Поэтому ее надо держать в бункере, ответила Вика и захихикала, а мне захотелось поймать ее смех, аккуратно, как, наверное, ловят бабочек исследователи, чтобы ничего не повредить, подкармливать нектаром и любоваться.

Мы десятками погружали мальчиков в машины, поезда и самолеты, перетягивали их лентами с надписью «хрупкое», чтобы никаких сколов, вешали бирки с особыми указаниями, подписанными их матерями и женами. Каменные глыбы пересекали границы, присылали фотографии, и на первых же фотографиях было видно, как из-под серого рыхлого камня проступает нежная кожа с выгоревшими летом волосками, не успевшими еще смениться на зимние, и с каждым кусочком кожи, который у нас получалось разглядеть, в квартире что-то оттаивало и распускалось. Мы провели так четверо суток. Корги спали, закидывая задние лапы нам на колени, пока Вика не нашла им временный дом. За четыре дня в Викиной квартире с паркетом-елочкой, сломанным шкафом над унитазом и антресолью, в квартире, три поколения наблюдавшей, как меняется мода на обувь, вождей и режимы, наступила настоящая весна, как с картинки из учебника для третьего класса, такой весны здесь еще не было.

Вика стояла на подоконнике и заклеивала деревянные окна скотчем, обычным, прозрачным. У нее были красивые сильные ноги, и резинки носков крепко пережимали лодыжки. Скотч верещал, когда она отматывала очередной кусок.

Скорее бы весь этот ужас закончился, сказала Вика.

Да уж, ответила я, поняла, что впервые за четыре дня соврала ей, и засобиралась домой. Я доехала на трамвае до своей части центра с ощущением, что год провела в детском лагере на берегу моря и очень хочу обратно. Прохожие уже не бежали, но слишком часто оборачивались и внимательно смотрели по сторонам, готовые в любой момент сорваться с места, если услышат гул. Интересно, заметила ли Юлианна, что меня не было. Точно заметил военный – когда я зашла в комнату, он колотил в окно.

Ты что делаешь, спросил он и весь стал зеленый, как форма.

Никого не должны унести молочные реки, ответила я.

Молочные реки несут куда нужно, сказал он, и стол зашатался так, что с него упал пустой бутылек из-под клея.

Я сняла с одеяла пододеяльник и резинками закрепила его с двух сторон на карнизе. Получилась занавеска, которая полностью закрывала окно. Темно-синяя плотная ткань почти не пропускала свет.

О, а я уж думала тебя искать.

В коридоре стояла Юлианна и смотрела на меня издалека.

Сейчас уже время темное, чего ты завешаться решила? Может, все-таки шторы, чего колхозить?

Я разберусь, ответила я и не стала поворачиваться, чтобы узнать, как отреагировала Юлианна, мне это больше неинтересно, у меня свои дела.

Вечером я выключила настольную лампу и спокойно уснула в темноте. По утрам я прямо в кровати, завернутая в оголенное одеяло, открывала чаты и новости – читать их теперь было моей работой, жизнь целых каменных садов, развернувшихся в пробках на границах, зависела от того, сколько я знаю. Мы были ящерками, хозяйками медной горы: направляли, распределяли, показывали, успокаивали. Иногда мы на секунду отворачивались, и какой-нибудь мальчик из южного города каменел до смерти, и мы подкручивались, напружинивались, как в первый день. После самых страшных новостей мы с Викой встречались вживую. Узнали, что очередную границу вот-вот закроют, – через час были в Таврическом. Прочитали, что мало в чем уполномоченные лица собираются разбить палатки приема на кисельные берега прямо в нашем каменном саду, – сидели на Марсовом. Вика обнимала меня не только при встрече и на прощание, но и просто так, постоянно. Я хотела, чтобы это не заканчивалось. Мы читали: гадкое, виновное лицо пообещало, что женщин молочные реки не коснутся.

Я перестала открывать окно, были сильные ветры, а в одну ночь даже град – это военный привязывал на камни записочки и пытался забросить их в мою комнату. Он говорил: «Если сейчас прекратишь, никто не узнает, а продолжишь – никакого тебе колодца омоложения», и я включала в наушниках техно и просила у Вики прислать график дежурства на день.

На работе наконец забыли про визуальные новеллы. По большей части в компании работали молодые парни, и все они срочно что-то решали, куда-то собирались, нескольким я помогла сориентироваться и чувствовала, что на этом мое дело в стартапе выполнено, ничего здесь писать я уже не буду, никаких соблазнительных мышц живота, никаких клыков, впивающихся чуть пониже уха. Я даже думала сказать Вике, что хочу забрать одного корги. Вообще-тоя всегда хотела собаку, но у Кирилла была аллергия, и я думала, что собаки не будет никогда. Я уже представила, как она сгрызет мои кеды и как я научу ее команде «умри», но потом решила, что разлучать двух братьев жестоко, плюс хозяин может однажды перевезти их. Я чувствовала деятельную, задорную злость. Несколько раз Вика писала мне просто так – звала в бар или в кино, говорила, надо отвлекаться, иначе выгорим, я соглашалась и шла, в баре я пила апельсиновый сок, и мне было очень, очень весело, но потом, пытаясь рассмотреть Викин жующий профиль в темноте кинотеатра, я поняла, что все это закончится. Мы в зале не одни. Люди пришли смотреть фильм. Люди снова начнут ходить в театры, на концерты и ездить в Мурманск, чтобы поймать северное сияние. Люди вернутся на место, с которого остановились, довольные, что больше их никто не прервет, – так они будут думать, – а мне возвращаться некуда.

День был не вторником, а просто днем, и я не знала, ушла Юлианна на час или на пятнадцать минут, но все равно пошла к ней в кабинет. Почему-то мне казалось, что все там должно измениться, кресла должны быть перетянуты другой тканью, ковер – стоять в углу свернутым, а за окном не колодец, а гора или поле, но все в кабинете было точно так же, как в последний раз. Я достала из подушки диктофон и поняла, что не хочу класть его обратно, я не хочу больше всех их слушать, я знаю, что они скажут дальше. Я села в кресло Юлианны, чтобы рассказать ей историю.

Вы кажетесь счастливой, сказала я за нее.

Рада, что вы заметили, – ответила я. – Не все же вам слушать, как у всех все плохо.

Мне было тринадцать или четырнадцать, я проснулась, когда ночной снег уже выпал, но по нему еще не успели наследить. Луна светила, и окна дома напротив светили тоже, и светил экран моего телефона, кричащий, что в какой-тодалекой стране, в существовании которой я не была уверена, люди стреляют в концертном зале в других людей. Я больше не засыпала: каждый свайп выдавал новость. Это тогда я поняла, что надо свайпать, чтобы что-то изменить. Спецслужбы ведут работу, переговоры не имеют успеха, начинается штурм. Шмель внутри жужжал, и жужжание это было похоже на возбуждение, которое я испытывала, когда представляла перед сном, как впервые поцелуюсь по-настоящему. Сердце билось прямо в голове, и мне казалось, что это шмель от восторга колотит ножками. Я смотрела на загорающиеся окна. Я думала: «Эти люди включают телевизор и чувствуют не то же, что я». Что я чувствовала? Эйфорию?

Впервые за год я пришла в школу заранее, к первому уроку. Я хотела спросить: «Вы тоже это чувствуете?» – но спросила: «Новости читали?» И никто меня не услышал. Я ждала, что кто-то заговорит об этом, как ждут первых поздравлений с днем рождения. Все молчали. Урчал живот, мама бы сказала: потому что не позавтракала, но я знала, что это шмель, и если бы я сейчас съела хотя бы один бутерброд, шмель бы возмущался, что я его отвлекаю, поэтому, чтобы ему угодить, я скроллила, скроллила и читала одни и те же новости, написанные разными словами.

Учительница алгебры молчала. Учительница истории молчала. И только учительница русского попросила молчать нас, потому что смешной одноклассник сказал: «Видели, они записали обращение?» Люди в оранжевых комбинезонах говорили, что следующими будем мы, что в нашей стране случится то же, что нам надо бояться. И я боялась, очень сильно, Юлианна, ты мне веришь? Я очень боялась, только не их, а себя, я до сих пор не могу понять: где был мой страх, Юлианна?

С тобой все в порядке, ты не чудовище, – говорил шмель, – просто так ты устроена.

Десять лет мы жили вместе со шмелем, и только тогда я поняла: ему недостаточно меня, он хочет плодиться. Шмель хочет, чтобы таких, как он, было больше. Нужно было не дружить с ним – бороться. Я попыталась подумать так, чтобы шмель не услышал мою мысль. «Так что в бэ, Вера?» – спросила учительница русского языка. Шмель сказал: «Сложносоставное предложение». Я сказала: «Сложносоставное предложение». Я подумала: «Пиздец». Шмель сказал: «Не ругайся на уроках русского».

Хотелось жить.

Он мечтал, чтобы шмели были повсюду. Его тянуло в источник новостей. Меня тянуло вместе с ним. Я не была кровожадной. Я не хотела жертв. И даже он таким не был, просто мы оба хотели, чтобы каждый понял, как это – шмель, и это было не жестоко, а просто очень, очень эгоистично, но никуда от этого было не деться, потому что только в такие моменты я верила – не на словах и не на подставных мыслях, а по-настоящему верила, что меня любят. Мне кажется, только во время трагедий мы все друг друга любим. Мы как-то упрощаемся, уплощаемся, все становимся наравне, не как в книжках с политическими теориями, а по-настоящему, нам только и нужно, что самим выжить и спасти того, кто рядом, ты никогда не думала, Юлианна, что все говорят: давайте победим войны, чтобы матери не пеленали мертвых младенцев в клочки земли, давайте победим болезни, чтобы каждый доживал, докуда должен, и построим дамбы, чтобы цунами не заливали целые города, а сами всегда оставляют крохотную лазейку, одну раковую клетку, один недостающий поворот ключа, одну незакрученную гаечку в фюзеляже, люди сами выбирают на секунду отвернуться, когда видят подозрительный предмет на сканере багажа, пропустить через турникет мужчину, у которого сумка больно уж набита и провода торчат из-под кофты. Какие еще войска, куда стягиваются, какие бомбы в двадцать первом-то веке, не может быть, выбирают сказать люди и делают вид, что это оттого, что им страшно и они не могут поверить, а на самом деле они хотят допускать. Люди допускают насилие и трагедии, чтобы было хоть что-то, вокруг чего мы можем по-настоящему объединяться, чтобы мы могли любить друг друга, чтобы был повод сказать: да, в обычные дни мы вас ненавидим, и это тянется уже четыре поколения, но сегодня – сегодня ненавидеть нельзя, потому что сегодня годовщина очередной трагедии, мы скорбим, говорят люди, а имеют в виду: мы празднуем. И можно наконец расслабиться, будто тебя кто-то подхватил в соленой воде и держит на руках, а волны бьют не сильно, но так, что чувствуется: ты в море, а не в тухлом бассейне, вперед-назад, вперед-назад. Когда антилопы спасаются от охотника, они не решают между собой, кто сильнее, у них одна цель, и все с ней согласны, несогласным быть просто не получится, если хочешь жить. Хочется жить. Я не помню, когда я себя так хорошо чувствовала, как в эти дни с Викой. Я же с ней даже не хотела дружить. Я вообще ни с кем не хотела дружить. Я всех хочу съесть или посадить в коробочку, а на нее я просто смотрела и думала: ну, живет себе отдельный человек, ничего мне от нее не надо, а радостно, что она есть. Я хочу, чтобы это длилось три столетия.

Это просто смешно, сказала бы Юлианна, если бы была здесь, но здесь была только я, сидела без спроса в ее кресле и разговаривала сама с собой, потому что не знала, кому еще это можно сказать.

Вы никогда не думали, Юлианна, что это все специально? Вокруг одного мертвого берутся за руки десятки живых, которые давно уже друг о друге забыли, а живым только это и нужно – объединяться, они как кошки, подсиживающие упавший со стола кусочек мяса, – ждут, пока что-нибудь случится, чтобы написать: «Господи, дорогая, я знаю, что мы тысячу лет не разговаривали, но сейчас не время для этих обид. Как ты, как дети? Марик в безопасности?» Что, если все правда так, Юлианна, и я не какая-то там, просто никто об этом не говорит, я же тоже об этом не говорю, никто об этом не знает, что я такая, а я не знаю, что все остальные – такие. Это все заговор, глобальный передел, все не так однозначно, все сложнее, чем вы думали, всего не узнаешь, всех не поймешь, да, Юлианна?

Это кошмар, Вера, ответила Юлианна.

А что, если кошмар – это мой дом, спросила я.

Что, если мой дом – это бесконечное землетрясение, а я – маньяк, который набирается сил, чтобы потом расшатывать мир самостоятельно, потому что не сможет уже без этого, но я, Юлианна, представляешь, сплю без света, уже несколько ночей, в последний раз такое было, когда Кирилл только позвал меня жить к себе, и я засыпала у него под боком, слушая, как он дышит, тяжело, большие легкие наполняются, натягиваются туго, и мне спокойно было за этими легкими прятаться. Мы с Викой день и ночь ищем, объясняем, координируем, и я чувствую себя живой, я наконец-то чувствую, что все не просто так и дом есть, вот он – дом, и все это только потому, что во время землетрясения я голыми руками разгребаю завалы и все меня благодарят. Самое страшное, Юлианна, я знаю, что будет дальше. Все забудут. Вика говорит: «Нет, Вера, такое невозможно забыть, ничего уже не будет как раньше», но я это слышала много раз, и каждый раз трамваи едут, ребенок плачет, размазывая сопли по шее матери, потому что не верит, что сможет когда-нибудь вывести в прописи букву Ж, мужчина в куртке из секонд-хенда ловит покемонов во дворе на Белинского и не знает, что кто-то называет его мужчиной, он же просто мальчик, трое дошколят со скрипом скользят по металлической горке и думают, что их дружба навсегда. Это повторяется каждый раз, когда я думаю, что ничего не будет как прежде. Они расходятся, а я остаюсь одна. Дай пару недель – все забудут, и даже те, кого мы расколдовали из камней обратно в живых мальчиков, вернутся, потому что забудут, как боялись и плакали, и на границе их будут спрашивать: «Вы когда-нибудь плакали?» – а они будут отвечать: «Нет, я ни разу в жизни не плакал» и думать, что не соврали, они будут дальше смотреть в уполномоченные лица и думать, что те не скажут ничего страшного, они будут верить, что окаменеть – это как переболеть ветрянкой, раз перенес, и на всю жизнь иммунитет. Нет, конечно, я не хочу, чтобы все они застряли здесь вместе со мной, но хочу, чтобы осталась хотя бы Вика.

А Колей вы переболели?

Какой Коля, Юлианна, при чем тут Коля, я хочу оставить себе Вику, и наш с ней сырный бортик, Петроградку, и это ощущение, что мы вместе что-то делаем и она хочет того же, чего и я, и…

Вера?

Юлианна, в спортивной синей шапке и куртке, на которой осели капли дождя, стояла, заняв собою весь дверной проем, будто собиралась проверить мой фокус с поднимающимися руками.

Я тебе вчера должна была деньги скинуть за месяц, замоталась, извини, сейчас переведу, зачем-то сказала я, продолжая сидеть в ее кресле. Я хотела посмотреть, на месте ли подушка и застегнута ли наволочка, но боялась, что Юлианна посмотрит туда же, куда и я.

Хорошо, сказала она.

В любой другой ситуации я бы заговорила быстро, сбивчиво, чтобы она не успела задать вопрос или в чем-то меня обвинить, но сейчас я вдруг поняла, как давно и как сильно мне хотелось этого – чтобы она меня обвинила. Я готова была вести себя отвратительно, выложить все, что я делала с записями, рассказать, что отправила в журнал рассказ и даже не все имена там изменила. Мой дом – землетрясение.

У тебя что-то случилось?

Лично у меня – нет, но вообще случилось, конечно.

Я продолжала сидеть. Она продолжала стоять. Я наконец становилась ею: я знала, что говорят ей клиенты, сидела на ее месте, знала, что она пишет в блокнотике, и была готова ждать, чтобы узнать, что она скажет мне.

Я, честно говоря, растеряна. У тебя что-тов комнате не так?

Не-а.

А чем тогда обязан мой кабинет?

Во дворе хлопнула подъездная дверь. Загремела велосипедная цепь. Кто ездит на велосипеде в такую погоду? Подушка, которую я сжимала обеими руками, намокла, я затараторила что-то об открытом окне, которое хлопало, о том, что в кабинете очень уютно и спокойно, а вокруг неспокойно, и поэтому я зашла, чтобы закрыть окно, а выйти забыла, задумалась. Я надеялась, что Юлианна не поддастся, но она сказала: «Окей», улыбнулась и пошла в свою комнату, не дождавшись, пока я выйду из кабинета, а я не могла поверить, что она даже не спросит: «Про какого шмеля ты говорила?»

16

Смешно. Совсем забыла про результаты. Так ждала, а теперь забыла – телеграм-канал литературного журнала потерялся за тысячей чатов, у Вики их было три тысячи, но она почему-то увидела пост и прислала его мне: «Вера!!!» В списке из девяти выбранных авторов действительно была Вера, и у нее была моя фамилия.

Я тебя обожаю, написала я Вике. Опубликуют в следующем номере, станок отпечатает мои буквы прямо на бумаге, хрустящей, плотной.

Из такой бумаги лягушек делать можно, крикнул военный из-за самодельной занавески. Он брался за любую возможность меня уколоть. Я не поддавалась. Коля не писал – и ладно. Я на всякий случай повторила вслух: «Коля не пишет – и ладно». И ладно. Спасибо, Вика, что рассказала про опен-кол. Да я-то что, это ты написала гениальный текст, скорее бы прочитать. Меня публикуют, мама. Ой, доча, да ты что? О чем рассказ. О жизни и о выборе. Присылай почитать, доча.

Только Юлианне я рассказать не могла, но очень хотела. Мне казалось, она побудет в ужасе неделю, а потом все поймет, так и скажет: «Как я рада, что ты открыто во всем призналась, я сначала тебя возненавидела, а потом до меня дошло, что я на твоем месте делала бы так же. Это даже правильно. Нельзя упускать шансы. Я думала, ты мямля, а ты бойкая девчонка». Мы с Викой праздновали в пельменной на Невском, а потом ходили по городу и слушали интервью в двух парах наушников, продрогли, промокли и почему-то постоянно хотели улыбаться. Пока Вера бегала в «Буше», чтобы пописать, я купила ей большой подсолнух. Дома я залезла в душ и долго мыла голову, играла с шампунем у корней, вспенивала, хлопала, чтобы капли разлетелись, строила башенки на макушке, ставила волосы ирокезом. Я не торопилась открывать глаза. Я знала, что передо мной никого нет, я здесь одна и могу сколько угодно нежиться под водой зажмурившись – это безопасно. Никто меня не поджидает. Еще я знала, что сейчас выйду, завернутая в полотенце, закажу салат и сяду за работу. За нашу с Викой работу, которой становилось все меньше. Зато росла работа в стартапе, мальчики пооживали и теперь писали: «Давайте возвращаться в темп, коллеги». Я не хотела никуда возвращаться и сказала менеджеру Вадиму, что дорабатываю последний месяц.

Ого, а куда ты, спросил он.

Я хотела сказать: какая разница, я дебютировавшая писательница, успевшая дебютировать в среднестатистическом возрасте, который я высчитала по статьям в Википедии, а мое призвание – крепко стоять на ногах в моменты, когда остальных трясет, и помогать им. Потому что я знаю, что это такое – когда тебя трясет, я в этом живу, я привыкла, я могу быть гидом-экскурсоводом в мир тревоги. Разберусь, что делать.

В свободное плаванье, ответила я.

Я так понимаю, предлагать повышение бессмысленно?

Совершенно.

Очень жаль тебя терять, скажи, если передумаешь.

Военный с улицы кричал какие-то гадости, но я даже не разбирала слов. Я наконец-то чувствовала себя правильно и уместно. Я поняла, ради чего были эти месяцы беспокойства и одиночества. Все нашлось, сложилось. Лишняя деталька Лего, оказывается, не лишняя, а самая главная – это верхушка елочки.

Но деталька повисела-повисела наверху, а потом выяснилось, что она бракованная. Было тепло и сухо, даже солнце выходило на пару часов. Мы с Викой ждали кофе и хот-доги, чтобы спуститься к реке и поболтать ногами, – сезон туристических корабликов уже закончился, место у причалов освободилось, теперь там стояли частные катеры и можно было позаглядывать в окошки кают.

Хорошие новости, – сказала Вика, – мы все.

Я ничего не поняла, поэтому она объяснила: экстремальный период закончился, дальше – стандартная работа и дополнительные руки больше не нужны. Я поняла и молчала. Нам отдали кофе с хот-догами, и теперь мы ждали, пока загорится зеленый.

Я что-то не так сказала, спросила Вика и присела, чтобы заглянуть мне в лицо. Я старалась не заплакать. Запищал светофор. Громче их сделали, что ли?

Да нет, наоборот. Хорошо.

Хорошего мало, но как мы справились – это, конечно, премии достойно.

А следующий раз?

Что следующий раз?

Ну, если будет опять. Я держу кулачки, что не будет. Но ты права. В следующий раз в любом случае все иначе получится, не так стихийно, и схемы отработанные уже есть. Короче, можешь расслабиться.

Вика сказала, мне можно расслабиться. Я попыталась расслабиться и почувствовала, как горчица вытекает из булки в мой кулак. Я засунула руку в карман пальто и вытерла ее о подкладку. Мы молча дошли до причала, Вика несколько раз спросила, не холодно ли мне сидеть на камне, и я решилась.

А у вас нет, типа… вакансий?

Каких?

Вода плевалась в камни у нас под ногами. На куст, растущий между тротуаром и дорогой, села ворона и начала громко каркать, со всей силы открывая рот.

Да каких-нибудь. Ты же видишь, я много могу: писать, координировать. Я втянулась делать полезное. Больше не хочу бесполезное. Все эти визуальные новеллы, сценарии к сериальчикам…

Ты же боялась?

Вика жевала, по уголку ее рта стекала большая капля кетчупа, которую хотелось слизнуть. Я вспомнила, что боялась. Я ничего не ответила, и мы помолчали. Ворона продолжала кричать. Потом Вика сказала: «Ты можешь сама волонтерить. Помогать тем, кто тут вынужденно оказался. Я тебе скину чат еще раз. А прямо к нам в организацию мы тех, кто в России живет, больше не берем – опасно. Подставлять никого не хочется».

Но ты же отсюда работаешь?

Вика сама слизнула каплю и дотронулась до меня ледяной рукой, перетянутой потрепанной разноцветной фенечкой: «Я не говорила, да?» Она не говорила. Ни о том, что документы ее в визовом центре и она просто ждет, пока их одобрят, ни о том, что она уже выбрала, какие книги возьмет с собой, а какие раздаст, ни о том, что она уже присмотрела город и район в нем, который станет для нее новой Петроградкой.

Я рискую, но знаешь, когда у этого есть дедлайн и я уверена, что через месяц-два смогу выдохнуть, намного проще.

По пути домой я зашла в канцелярский, купила две баночки клея ПВА разных фирм – некоторые схватываются лучше, и заранее, за пару улиц, спрятала глаза в телефон, чтобы не смотреть на военного. Ночью я долго вертелась, пыталась посчитать, сколько смогу прожить на последнюю зарплату, и придумать, чем зарабатывать дальше, представляла, как оставляю на кухонном столе журнал, открытый на странице с моим рассказом, кровать скрипела, вскрикивала, как старушка, на которую чуть не наехал велосипедист, было жарко и холодно, ворона села на карниз и продолжила кричать, мама сказала, что открыла пекарню и теперь делает пирожки из человеческой печени, мошки выросли в огромных жирных шмелей, откуда мошки, я же выбросила ромашки уже давно, когда только влюбилась в Колю, Коля меня понимал, он просто молодой и глупый, его выиграет та, кто будет с ним терпелива, почему мне не хватило терпения, все потому, что я не могу закрыть глаза без желания сразу же их открыть, я встала и включила настольную лампу, так лучше, я вижу стул, шкаф, стол, и больше ничего здесь нет. На секунду голова заглохла, получилось уснуть, но тут же зазвонил телефон. Девять утра, незнакомый питерский номер. Я почувствовала, что меня вот-вот вырвет, и сбросила. Я продолжала смотреть на телефон, и через минуту он зазвонил снова. Я выключила звук и положила его экраном вниз. Окно задребезжало, потому что в него молотили кулаками.

Я сидела на унитазе и свайпала. Загорелась без света Германия губернатору Илону Маску массированно удалось переломить четыре человека на мосту. Мокрые ступни прилипали к кафелю. Я вышла в коридор и прислушалась: Юлианна возилась в своей комнате. Я встала перед зеркалом и притворилась, что разглядываю лицо, которого совсем не видела. Юлианна вышла одетая, поздоровалась со мной и стала обуваться, а я просто смотрела на нее сверху вниз. Она заметила это, подняла голову и еще раз улыбнулась, сказала: «Классного дня тебе» и ушла. Я села на пол и впервые с зимы разрыдалась не для кого-то, а для одной себя.

Через несколько дней Вадим прислал бумаги, которые нужно было подписать, чтобы досрочно расторгнуть рабочий договор. Я пообещала сделать это и не сделала. Я надевала джинсы, на них – домашние треники, две футболки и толстовку, заворачивалась в шарф и с утра до вечера ходила по городу. Стоило мне остановиться или присесть, даже не дома, а в кофейне или магазине, все внутри начинало прыгать, вибрировать. Если я шла достаточно долго, час или два без перерыва, то чувствовала голод, и тогда я бродила еще час или два, неспособная понять, что я хочу съесть, заходила в сетевую шаверменную и заказывала самую большую шаверму со всеми добавками и картошкой фри, но за первым укусом появлялась мысль и тянула следующую, они разрастались мгновенно, желудок не скручивался, а просто исчезал, не было у меня больше желудка, и снова все вибрировало: стулья, красный пластиковый поднос, мужички в прямых синих джинсах и черных кожаных куртках, забегающие на обед.

Я слушала интервью, трукрайм-подкасты, хроники катастроф. Несколько раз я пыталась читать, но не могла понять, что означают два слова, стоящие рядом, и тем более собрать их в строчку. Я вспомнила про Алсу и ее списки и стала составлять такие же: по хештегам я нашла не только тех, кто болеет раком, но и людей с редкими генетическими заболеваниями. Они крепились, снимали ободряющие видео под трендовую музыку, рассказывали истории диагнозов, обнимали матерей и фотографировали пухлые букеты цветов. Я уселась в них, как в кресло в кабинете Юлианны. Один раз я попыталась туда зайти и что-то рассказать, но обнаружила, что просто брожу туда-сюда и жду, пока Юлианна придет и найдет меня. В тот же день, читая пост девушки по имени Агата о втором этапе химиотерапии, я вспомнила про свою родинку в баночке для анализов и хотела позвонить или написать в клинику, но не смогла и к вечеру решила, что результаты исследования сообщают только тем, у кого они плохие. Я не прочитала ни одного Викиного сообщения – ни с вопросами, ни с предложениями, но она продолжала присылать их каждый день. Я снова считала людей на улицах и снова недосчитывалась миллионов. Когда подкасты закончились, я расковыряла диктофон и достала оттуда последние записи. Интереснее всего мне была Алсу, я хотела услышать, что у нее все еще хуже, мы же всегда были вместе, рука об руку, нос к носу, мы как сестры. Услышав ее голос в наушниках, я поняла, что смогу поесть, и заказала в первом попавшемся кафе куриную котлету с пюре. Это была самая вкусная котлета в моей жизни. Я жевала и удивлялась, как по-новому звучит Алсу, не говорит, а рассказывает наизусть древнегреческую поэму. Тот, позволявший чужим женщинам оставлять волосы в душевом сливе в их квартире, убеждавший ее, что она все придумывает и никто никогда ее не полюбит, был никаким не злодеем, а обычным мальчиком и, как все мальчики, окаменел и уехал, а Алсу осталась. Она говорила: «Мне так было плохо, я даже хотела себя убить, я впервые по-настоящему поняла, что могу пойти и это сделать». И говорила: «Я когда вам тогда писала посреди ночи, я думала, все, пиздец. И даже потом после нашего разговора, что надо продержаться, успокоиться, я думала, приду на сессию и дам всему вырваться». И говорила: «А сегодня проснулась, и, представляете, я не знаю, как сказать. Ничего. Я ничего не чувствую». Алсу ничего не чувствует. Алсу говорит своему психотерапевту: «Я его не то что ненавижу или не люблю. Я просто не понимаю, почему он существует. Я как будто из комы вышла. Я оделась, накрасилась, поставила стул перед зеркалом, сидела и смотрела, какая я красивая и отдохнувшая, хотя ревела неделю».

Вы его на хуй послали, спросила Юлианна, и я впервые услышала, как она матерится.

Я так послала его на хуй, вы не представляете, ответила Алсу.

Алсу вырвалась, шмель.

Я отодвинула тарелку с половиной котлеты. Чтобы продавить Кирилла, понадобилось пять сообщений. Я спросила, как у него дела и получилось ли сделать бронь. Я написала, что, если понадобится помощь, он может обращаться, потому что я теперь с этим работаю. Я объяснила, что рассказывать об этом текстом небезопасно, но я с радостью попью чай. И добавила: «У тебя все еще книжки мои, я их готова забрать, купила полку!» Все это полное вранье.

Кирилл выглядел растерянным и уставшим, я с порога ему об этом сказала. Выслушав преувеличенный рассказ о последних моих неделях, он ответил: «Значит, все время вот настолько диссиденткой была» и встал рядом, чтобы подлить мне чаю, а я откинулась и привалилась головой к его руке. Он замер на пару секунд и сел напротив. Я говорила себе, что не знаю, зачем пришла, но это было такой же неправдой, как и то, что я случайно оказывалась рядом с домом Коли. Я цеплялась за обломки мачты, думая, что она еще может превратиться в корабль. Я пыталась хоть что-то делать, было уже неважно что, я просто лупила по воде руками. Замигал экран телефона.

Прикинь, каждый день кто-то названивает.

Неужели тебе неинтересно ответить?

Я промолчала.

Ну заблокируй тогда, сказал Кирилл.

Меня злило, что он предлагает варианты действий, вместо того чтобы назвать меня булкой и разделить со мной тревогу. Я залпом допила чай, будто это был не дорогущий китайский улун, а водка, подошла к Кириллу, села перед ним на колени и попыталась положить руку туда, где под тканью домашних шортов был член. Кирилл отвернулся. Так взрослые отворачиваются от детей, когда не хотят, чтобы те заметили шоколадку или мороженое.

Ты че творишь?

Я не знала, что ответить, и ответила: «Почему мы так никогда не делали? Типа, секс по дружбе».

Зачем?

Я подумала: «Чтобы отомстить Коле. И Вике. Вике-то за что?»

Просто, ответила я и еще раз попыталась к нему прикоснуться.

Вер, ты ебанутая, – сказал Кирилл. – Ты че здесь делаешь вообще? Я охренел, когда ты написала, но подумал, ладно, у тебя же вечно все не слава богу, наверное волнуешься по любому поводу и хочешь с кем-то поговорить, я же не мудак.

Я ничего не понимаю, Кирюх. Я не знаю, что мне делать.

В каком смысле?

Во всех. Я хочу, чтобы кто-нибудь мне сказал, что делать. Вокруг куча каких-то людей, но я не слышу, что они говорят, и никогда не понимаю, чего они хотят.

Ты думаешь, все от тебя чего-то хотят?

Я не знаю, ты понимаешь, что я говорю? Я не могу ни на один твой вопрос ответить честно, потому что у меня тупо нет честных ответов. У меня на каждый вопрос и на каждую реплику окошко вылезает, как в игре – четыре ответа и нужно назвать букву, пока минута тикает, и либо все сгорит, либо я дальше пройду. У меня подруга умерла. Подруга детства, Соня, мы всю школу вместе были.

Пиздец. Там?

Да какой там, таблеток нажралась. Вот ты говоришь: пиздец. А я знаешь, что чувствую? Ничего. То есть я чувствую, что мне надо что-то чувствовать, что мне надо тосковать и скорбеть, и я, возможно, даже тоскую, но я себе не верю. Вот. Я сформулировала, Кирюх. Я себе не верю. Не то чтобы во мне чувств нет, просто они какие-то ненастоящие, как вот ты ждешь, что станешь реальным взрослым, но все продолжаешь на себя, ребенка, смотреть со стороны, не становишься и не становишься. И тут так же. Я что-то чувствую, но не верю, что я это чувствую. Я тут же начинаю обрабатывать, сомневаться, уточнять, нужно ли мне чувствовать именно это. Я тысячу мыслей в секунду думаю. У тебя есть девушка Ева, вы несколько месяцев вместе, она недавно покрасилась в блонд и, видимо, начала играть на гитаре.

Кирилл просто смотрел на меня, и я не пыталась угадать его чувства, потому что разозлилась и призналась: я не угадаю.

Я ее страницу нашла по лайкам, когда мы с тобой свидетельства забирали. А сейчас руки мыла, и на краю ванны шампунь фиолетовый стоит, и вон за спиной у тебя пачка от струн валяется, я по шрифту узнала, в Инсте у нее тогда ничего не было про гитару, а ты гитарный звук ненавидишь, значит, она играет. Вот зачем я это все замечаю? Зачем я помню шрифт, блядь, на пачке от струн, чтобы по нему восстанавливать увлечения твоей новой бабы? Я же не блядский Шерлок, это не потому, что я умная, это потому, что мне очень страшно каждую секунду и я хочу хоть как-то себя обезопасить, замечая все вокруг и пытаясь все связать со всем, потому что, если все со всем связано, получается паутина, а паутина мягкая и упругая, и с нее не упадешь.

Вер, честно. Хочешь честно?

Не хочу.

Ты знаешь, как я отношусь к мозгоправам, но тебе реально голову надо лечить. Профессионально. Ты меня бросила, пришла спустя хуй знает сколько времени и вываливаешь какой-то поток сознания, ты думаешь, ты в кино, в книжке или че? Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел и полюбил? Ты думаешь, я о тебе не думал все лето, не анализировал наши отношения? Ты же сама все это делаешь с собой и со всеми, паутинку она, блядь, хочет. Ты как ядовитый паук заманиваешь, вся такая идеальная, чуткая, спокойная, а потом заливаешь все ядом, как только тебе скучно становится. Ты хотела мне отсосать сейчас, а через три дня написать, какая я гнида и как тобой воспользовался в плохом состоянии. Ты больная, Вер.

Я получила что хотела – он на меня кричал. Он уделял мне внимание. Это было ужасно. Книжки я не забрала.

17

Кто-то постоянно был в моей комнате. Я не хотела знать. Как только я закрывала глаза, он нависал надо мной. Как только я их открывала – оказывался в углу, там, где его не разглядеть. Я пробовала спать с верхним светом, но тогда, чтобы уснуть, приходилось накрываться одеялом, а под ним становилось сложно дышать и казалось, что в горле пластмассовая щепка, отколовшаяся от каски военного. Я мыла голову с открытыми глазами. Я не знала, сколько денег у меня осталось, потому что не могла зайти в приложение банка: как только я видела экран загрузки, включалась пожарная сирена и уши закладывало, как при резкой посадке самолета. Я ела только еду из доставок и ждала, что однажды оплата не пройдет – так я узнаю, что деньги закончились. Вика перестала писать. Я хотела, чтобы Юлианна заметила. Я оставляла грязные контейнеры из-под еды на кухне и ждала, что она что-нибудь скажет, но она просто выкидывала их. Я бросала кеды в середине коридора. Я оставляла включенным свет в ванной. Я специально забывала в стиральной машине мокрые вещи, а на полу в ванной – трусы. Однажды, пока ее не было, я открыла дверь в кабинет и оставила так. Она ничего не сказала. Я ушла, оставив квартиру незапертой, и сидела в «Вольчеке», из окна которого было видно нашу калитку, ждала, пока придет Юлианна. Она пришла, но ничего не сказала. Я знала, что не могу не раздражать ее, но все ее раздражение, скорее всего, решается дыханием по квадрату и мыслями вроде: «Ей сейчас тяжело, такой период, нужно оставаться консистентной рядом с ней». Я ее ненавидела.

Я несколько раз пыталась позвонить Кириллу, но он не брал и заблокировал меня в Телеграме. Я спала в одежде и в крошках. Фонтанка почти замерзла, и на ней появились венки, толстые и тонкие, как у мамы на ногах. С мамой я говорить не хотела, а она думала точно как Юлианна: «Вера только что развелась, переживает, надо дать ей побыть одной». Я не хотела быть одна. Номер четыре из моего списка больных умерла, и я каждый день заходила читать соболезнования под ее последними постами. Однажды я возвращалась домой после долгих бесцельных шатаний по улице, в нескольких метрах передо мной на остановке была толпа, но, как только я до них дошла, приехал троллейбус и всех забрал. Никого не осталось, кроме меня и мужчины, вышедшего из арки. Он не делал ничего плохого, он не выглядел подозрительно, я даже не знаю, как он выглядел, – не успела рассмотреть ни лицо, ни одежду, потому что, обернувшись на полсекунды, сразу ускорилась. И почувствовала, что мужчина ускорился тоже. Воспоминание пробежало по позвоночнику, задержалось в самой верхней косточке и стрельнуло в шею. Я говорила: «Вера, остановись и подумай, все в порядке, он ничего не сделает, это один из тысячи прохожих». Я побежала, как тогда.

Тогда был влажный летний день, мне было семь, и я несла из магазина сахар и «Буратино». Сахар задрожал в прозрачной упаковке. Шмель жужжал: «Обернись быстрее». Чуть позади, по другую сторону дороги, шел мужчина. Он посмотрел на меня: липко, будто жаром в лицо пахнуло из открытой духовки. Шмель сказал: «Присмотрись». Я прищурилась, все еще чувствуя на себе взгляд мужчины. На одной руке у него не было двух пальцев. Шмель спросил: «Понимаешь, что это значит?» Мужчина пошел быстрее. Шаги его слышались где-то вдалеке, будто мне в уши попала вода. Или она правда попала? И в легкие? Поэтому не хватает воздуха? Мужчина думал не словами – картинками. Шмель листал их, как семейный альбом: вот мужчина хватает меня, зажимает локтем, и рука его с тремя пальцами – прямо перед моим лицом, я могу рассмотреть красную кожу на обрубленных бугорках, но не получается – я зажмуриваюсь и кричу, а он закрывает мне рот. Вот он тащит меня в квартиру – дом напротив, запах канализации и пятнистая, как серая ветчина, плитка на полу, раскуроченная обивка на двери, запах спирта, немытого мусорного ведра и подгнивших овощей. Вот он… «Беги!»

Я слышала, как сандалии шлепают по асфальту, как жужжит и мечется, подгоняя, шмель в правом боку и смех подростков у подъезда – что во мне было смешного? Я хотела оглянуться, но шмель не позволил: «Запнешься – поймает». Поймает. Вот-вот поймает. Чуть не поймал. Я убедилась, что дверь подъезда захлопнулась, залезла на почтовые ящики и выглянула в окно. Мужчины во дворе не было. «Это душегуб, – прожужжал шмель, – он уже много детей поймал». Я думала о том, что пальцы ему, наверное, откусил кто-то из этих детей – и так он стал еще злее, а еще о Соне, о девочках из шалаша напротив, об одноклассниках, о маме. Мама тоже в опасности? Где мама? Мама готовила дома мясо по-французски и спросила, почему я так запыхалась. Я сказала, что очень хочу есть. Маму никогда не смущало, если я отвечала невпопад, – она как будто этого не замечала. Я видела: ей интересен сериал по телевизору. Видела: она съела щепотку натертого сыра, ей вкусно. Видела: она легко трогает мясо голыми руками. Хоть что-нибудь, кроме этого? О чем сейчас думает мама? Шмель сказал: «Тут я не помощник».

Я крепко спала всю ночь, а утром проснулась с температурой 38,3. Мама вызвала врача. До ее прихода можно было плакать – и я плакала. Шмель молчал: он уже все сказал вчера. Я не ходила в школу две недели, я хотела швырять предметы и топать ногами, но вместо этого сидела на кровати и через окно караулила двор. Мужчина с тремя пальцами не появлялся.

Неподготовленные легкие скрутило от холодного воздуха, пронзило ледяными иголочками. Я несколько раз дернула дверь парадной, чтобы убедиться, что она захлопнулась, и побежала вверх, перескакивая через три ступеньки, зная, что, кроме меня, здесь никого нет, но чувствуя, что меня вот-вот схватят за шиворот. Какой еще мужчина с тремя пальцами, Вера. Какие три пальца. Его не было ни тогда, ни сейчас, встань, успокойся, подыши по квадрату и подумай. Побудь немного Юлианной. Подыши. Я не хочу быть Юлианной. Я хочу, чтобы это закончилось. Когда иглы растаяли, я написала Вике, разом, не думая, как прыгнула в бассейн. Наша переписка заканчивалась тринадцатью неотвеченными сообщениями. Я посчитала. Вика не ответила ни «а чего ты объявилась, когда от меня что-то нужно стало», ни «ага, я давно заметила, что с тобой что-то не то», а просто сказала, что хорошо понимает, о чем я, и прислала список с именами и номерами психиатров, к каждому из которых через запятую были приписаны профильные расстройства. Конечно, у Вики был под рукой такой список. Я не понимала, почему она продолжает отвечать и помогать мне, но боялась, что, если спрошу, она очнется. Я записалась к врачу, напротив которого было больше всего названий, и попросила Вику сходить со мной, надеясь, что она откажется, а я разозлюсь и тоже никуда не пойду, но она согласилась.

Мы встретились в девять утра возле старого одноэтажного здания из очень красного кирпича. Вика держала два стакана с кофе – один для меня, потому что она знала, какой я пью. Она поцеловала меня в щеку и спросила: «Волнуешься?» Все это было невообразимо – Вика и ее терпение. Внутри заброшенного на вид дома оказалась белоснежная маленькая клиника. На стойке ресепшена стояли конфетки. Я подумала: интересно, начинают ли они делать выводы уже здесь, видя, какую конфетку ты выбираешь, и не стала брать никакую.

Я села в желтое кресло, почти такое же, как у Юлианны. Почему они все выбирают именно желтый? Психиатр был молодым парнем с густой щетиной, но все, на что я могла смотреть, – его круглые накачанные ягодицы, обтянутые серыми брюками. Не то чтобы мне понравилось, просто это было очень странно. Пока он ходил по кабинету, задавал вопросы и объяснял, что со мной, перечисляя диагнозы, которых у меня нет, я думала о том, не мешают ли эти ягодицы целыми днями разбираться с истериками взрослых людей. Я все прослушала.

Мне показалось, вы расстроились, когда я сказал, что у вас нет депрессии, сказал он, сел за стол и стал печатать что-то на компьютере.

Хочет, чтобы я разоткровенничалась и призналась: конечно, расстроилась, потому что это самое понятное, что вы могли бы мне сказать. Окажись, что у меня депрессия, все бы подумали: «Так вот что с ней все это время было, как же мы пропустили». И я сама бы подумала: «Значит, я ни в чем не виновата, это химия мозга». Принтер загудел, и из него полезли бумажки, на которых было написано, какой диагноз у меня все-таки есть и что с ним делать. Врач долго объяснял, как подбирается схема лечения и почему это может затянуться. Я смотрела в окно за его спиной, полное пустых коричневых веток, и надеялась, что Вика все еще ждет меня в холле.

Первое время может быть не очень – сонливость, головные боли. Иногда подташнивает, – сказал он. – В любом случае отписывайтесь о своем состоянии.

Я вышла с рецептом на что-то практически запрещенное. Под ногами ненавязчиво шуршали листья. Вика повела меня в хинкальную.

Не тяни, начинай прямо сегодня. У меня подружке с такой же фигней уже полгода терапию подбирают, сказала она, размазывая желток кусочком теста.

Стремно как-то. Я пока подожду. Круто, что я сходила, рецепт есть, если что, но справлялась же сама как-то всю жизнь.

Но ты же сюда пришла, потому что перестала справляться?

Я подумала: это неправда, я никогда не справлялась. Распечатанные бумажки говорили: ты можешь по-другому, но я не знала, хочу ли я по-другому. Что, если только несправляющаяся я – это я? А та, другая, она будет кем-то, кто мне не понравится. Зачем все менять, да еще и соглашаться вслепую непонятно на что?

Да, – ответила я. – Но…

Я знаю все эти но. Это как в меме, мол, а что, если я начну лечиться и потеряю свою искорку. Тем временем искорка: не есть, не спать, паниковать.

Вика подняла брови, давая понять, что спорить не о чем. За окном зашевелилось. Небо сбрасывало белые неуверенные хлопья – они падали на землю и тут же таяли.

Первый снег, – сказала Вика. – Это знак тебе.

Ты последняя, кто в такое верит.

Конечно, но иногда нужно.

Я сказала, что дойду домой пешком, и несколько раз пообещала зайти в аптеку, но Вика не поверила и пошла со мной. Почему-то мне казалось, что фармацевт должна удивиться, увидев рецепт, и уточнить, хотим ли мы купить именно это, но она отдала таблетки, как аскорбинки. Если я перестану писать? Я и так не пишу, я ничего не написала после того рассказа. Даже тот рассказ не очень-то и мой, я его задокументировала, хорошо задокументировала, но мало ли кто так может. Если я просто – перестану?

Мы долго стояли возле аптеки, разговаривали, не могли разойтись, и на стеганой Викиной куртке снежинки задерживались дольше, чем на земле, – прикрывали тонким белым слоем неизвестные цветочки, нарисованные на ткани, превращая их в подснежники. Там, куда Вика ехала, снега не бывает. Человек всю жизнь может прожить и ни разу не увидеть сугроба. Она сказала: на днях забрала паспорт, счастлива, не может поверить. Я очень хотела за нее порадоваться, но думала только о том, как она будет присылать мне фотографии и кружочки на фоне океана и скал, а я не смогу запустить в них руку и до Вики дотянуться, какие бы волшебные слова ни говорила, какие бы ни выучила заклинания. Я рассказала ей про неизвестный номер.

Так можно же его погуглить, сказала Вика, и с ней не хотелось спорить. За десять секунд она выяснила, что это номер клиники, где я проверяла родинки. Я попросила побыть со мной, пока я туда перезвоню, потому что мне стало страшно: может, они так настойчиво звонили все это время, чтобы сказать, что у меня рак. Психическое расстройство и рак. Клиника не ответила.

Перезвони попозже, может, обед, легко сказала Вика. На прощание я обняла ее, уткнувшись лицом в маленькие сугробы, собравшиеся на плечах. Я чувствовала, как снег тает и капли стекают по щекам, а еще – как сильно мне хочется сделать для нее что-то. Я поняла: если рассказ напечатают, я не приму ни один из восторгов и вообще никому его не покажу, потому что это не мой текст. Я представила, как признаюсь Вике, что украла историю, даже имена поменять не смогла, и как неубедительно она скажет, что так делают многие. Вика ушла, а я отыскала на почте письмо от журнала и ответила, трижды извинившись, что не хочу публиковать рассказ. Капли на экране телефона нажимали что-то сами по себе, а мне казалось, что я прошла десять километров с огромным рюкзаком и только что сбросила его.

Я открывала и закрывала картонную коробочку в кармане пальто. Открывала и закрывала. Асфальт наконец-то покрылся белыми пятнами. У стены Московского вокзала седой бородатый мужчинка в футболке с фотографией Бодрова, надетой поверх тельняшки, и в наброшенной на плечи дубленке положил перед уличной собакой кости в целлофановом пакетике и, оглядываясь, чтобы проверить, ест ли, ушел. Я слушала, как хрустят пустые трубочки, с удовольствием поддаваясь голодным, жадным клыкам. Собака доела, облизнулась и посмотрела мне в глаза. Я улыбнулась, и мне показалось, что она улыбнулась мне в ответ. Ясно и однозначно. И вдруг собака завыла. Она выла долго, громко, и никто из других бродячих собак ей не отвечал.

Небо было как слово, которое пишешь в диктанте не задумываясь, а потом возвращаешься к нему и понимаешь, что оно должно выглядеть как-то иначе, но как – непонятно. Что-то в небе было не так. Я остановилась, чтобы понять. По телу прошла волна, как от холода, но мне не было холодно. Облака на месте, на месте серый и мутный, засохший синий, чайка – белая с желтым, а на билборде не хватает зеленого. На билборде не хватает военного. Я прошла вперед, чтобы посмотреть на баннер с другой стороны, но там его не было тоже. В коридоре стояли грязные берцы. Юлианны слышно не было, и вообще ничего не было слышно, военный полулежал на моей кровати, и кровать, которая должна была скрипеть, под ним скрипеть боялась, сдерживалась. Я сделала нам кофе. Я почему-то знала, что он любит растворимый с двумя ложками сахара, я не размешивала, сказала я, надо размешать, и он стал колотить ложечкой о стенки чашки, а я воспользовалась этим, чтобы подойти к окну и убедиться, что на билборде никого нет – только надпись: «Настоящая мужская работа».

Мы просто поболтаем, сказал военный.

Я знаю, ответила я.

Это правда, что вы украли наших мальчиков, спросил он.

Я думала, мы давно на «ты», ответила я.

Как тебя зовут, спросила я.

Я буду только спрашивать и не буду отвечать, ответил он и засмеялся.

Ты делаешь вкусный кофе, сказал он.

И все-таки, сказала я.

И все-таки почему ты погружала наших окаменелых мальчиков в машины, почему ты считаешь, что там наши мальчики нужнее, чем тут, спросил он. А я не хотела отвечать, пока не узнаю его имени, и тогда он сказал: «Меня зовут на К». А я подумала, что это остроумно и еще что его зовут Костя. Я спросила: «Можно я буду называть вас Костик?» – и он ответил: «Мы же на „ты“». И тогда я спросила: «А там – это где?» Там – это везде, где не здесь, почему ты думаешь, что наши мальчики нужнее везде, где не здесь, что они там будут делать и кому они там нужны. Да, Костик, ты прав, я помню снег и помню Сибирь, я из Сибири, адрес регистрации такой-то. Ты перепутала номер дома и номер квартиры. Это правда, но я хорошо помню маму, у нее холодные сухие руки, так редко бывает: одновременно сухие и холодные, у нее длинные пальцы. Костик, это ее кремировали? Мою маму кремировали? Нет, хотя ты и расколдовывала наших мальчиков, а теперь они сидят непонятно где и у них нет денег, единства и родины, раньше это были мальчики из цельного камня, а теперь расслоились, как твоя лягушка, это мой вопрос: почему ты взяла такую ответственность, я повторяю вопрос: почему ты взяла такую ответственность. Потому что, господин следователь, папа учил меня водить машину на заброшенной взлетной полосе и говорил, что у меня все получится, там была ровная длинная асфальтированная дорога, а по бокам – поля, и нестрашно, если руль случайно повернется не туда, потому что никакого «не туда» не существует. Меня зовут Костик. А меня зовут Вера. Очень приятно, Вера, я вас издалека заметил, что у вас в наушниках? Что такими добрыми аккуратными ушками слушает такая славная девчушка? Я слушаю, как дети играют в прятки и один из них считает до десяти, чтобы все слышали и успели спрятаться. Один, два, три, четыре, пять, шесть. Дальше не помню. Пытаюсь вспомнить по считалочке и не могу. Мы с мамой так учили дни недели: представь школьный дневник, Вера, каждый квадратик, что там написано? «Плохо вела себя на уроке, вертелась». Не переводи тему, красавица, ты делаешь очень вкусный кофе. Простите, господин следователь, я остановилась на том, что, если даже и свернуть случайно с асфальтированной дороги на траву, на ней останутся такие симпатичные следы от колес внедорожника, что потом можно выйти и полюбоваться: я не доставала до педалей, поэтому сидела у папы на коленках, это сейчас я понимаю, что он меня страховал, придерживал руль, но тогда верила, что я все сама, я хочу обнять папу, мне кажется, он единственный знал про шмеля, но мы никогда об этом не говорили, мы никогда особенно не говорили, все как у всех, вы же знаете, школа, оценки, что делаешь на выходных, я смотрю на тебя и начинаю вспоминать, в какой момент появился шмель, мы во дворе играли в цветного короля большой толпой. Я не могу вспомнить, кто там был, кроме мальчика с пухлыми румяными щеками, интересно, где сейчас этот мальчик. Ты помогла ему уехать? Нет, ему это не нужно, с пухлыми румяными щеками обещают не брать, они нужны здесь, у нас, в игре в середине дороги проводится граница, выбирается цвет, и на ком этот цвет есть, тот может просто так границу перейти, а на ком нет, должен перебегать, и его будет ловить ведущий, на мне было все синее, я не помню, почему на мне было все синее, но помню, как сосед Саша в инвалидном кресле наблюдал за нашей игрой и смеялся, а меня мама должна была позвать из окна, потому что делала мясо по-французски, она его часто готовила, потому что я плохо ела все, кроме него, и когда сыр схватится корочкой, она должна была кричать, чтобы я пришла ужинать, я думала, что мне очень повезло, потому что первым же цветом выпал синий и я спокойно перешла через границу, а потом оказалось, что у мамы аппендицит, и за ней приехала скорая, и мясо забыли выключить, и оно сгорело, не отделишь сыр от лука и свинины, все одним черным угольком, я хорошо помню, как шмель тогда мне сказал, что она умрет, а я не хотела его слушать, я хотела сделать из мамы ледяную фигурку и разбить, чтобы она никому не досталась, я тогда еще не знала, что шмелей, оказывается, привлекает синий цвет, если рядом два человека – один в синем, а другой нет, шмель вероятнее укусит синего, вот почему он привязался тогда, все просто, почему тебя так смешит слово синий, Костик, как же я буду без шмеля, господин следователь, вы из полиции? Нет, я из детского сада номер тридцать три, куда тебя не взяли, потому что очередь была на три года вперед, это был единственный садик в городе, где с самого начала учили английскому, родители верили, что дети схватят язык с четырех лет, потом схватят чемодан, документы и уедут, а тебя в тот садик не взяли, и английский ты начала учить с какого, напомни, с пятого класса, и все равно вляпалась: помогала уезжать нашим мальчикам, а ведь некоторые из них и простейших фраз не знают, как попросить о помощи, как сказать: я это не ем, а то не пью, несите мне мясо по-французски. Извини меня, прости, Костик, я утаивала честный ответ, потому что не хотела его говорить, а теперь скажу. Я сидела за рулем на папиных коленях и представляла что тоже буду курить толстые сигареты красный бонд а теперь я не могу курить потому что мне сразу хочется кашлять Может показаться врачу Я уже ходила он сказал со мной не все в порядке Вернись к ответу Я расколдовывала мальчиков потому что это такие же мальчики как мой папа Очень удобно сидеть на коленях у папы ты как бы проваливаешься внутрь и зажата с двух сторон точно так же можно сидеть на коленях у всех этих мальчиков которые теперь там а не тут Что же ты наделала Я делала то что считала нужным если их заберут то заберут и папу а если папу заберут то потом доберутся до мамы помнишь мы это обсуждали давно еще в ту другую войну кстати что это была за война это другая война разве бывает другая война если война это асфальтированная заброшенная взлетная полоса и даже если случайно с нее свернуть ничего страшного не случится никуда ты не денешься она всегда в поле зрения кроме нее ничего нет ты всегда сможешь накатавшись по травке вернуться обратно в колею на свою добрую милую понятную асфальтированную полосу все так вера но ты понимаешь что я обратно не хочу спросила вера не понимаю ответил Костик

Вера одним глотком допила кофе из чашки военного. Соль-вода, соль-вода, не укусишь никогда, соль-вода, соль-вода, сказала Вера, и во рту у нее пересохло.

Военный постучал по каске три раза, но она была не деревянной, а пластиковой, поэтому у него ничего не вышло.

На кровати лежали комки пыли. Вера смахнула их и осталась одна. Она хотела дождаться Юлианну, но потом поняла, что Юлианна никогда не придет. Вера сняла пальто, вытащила из кармана коробочку, достала одну таблетку и японским ножом разрезала ее надвое, как говорил психиатр с круглыми ягодицами. Одну половинку Вера положила обратно в блистер, другую – в рот, проглотила и стала ждать, пока сбудется все, о чем она когда-либо могла мечтать. Через пятнадцать минут намокли и похолодели руки. Закружилась голова. Знакомо зашевелилось в желудке.

Через двадцать три минуты Вера блевала в начищенный Юлианной унитаз, куда она вчера вылила двести миллилитров заговоренной на любовь воды. В рвоте чувствовался одновременно вкус брусничного морса, свиного фарша и торта «Наполеон». Вера смыла. Пара брызг прилетела ей в лицо. Она попыталась встать, но ничего не вышло. Вера блевала и чувствовала, как выблевывает из себя все, о чем когда-либо могла мечтать. Вера выблевала весь кофе, выпитый за полгода, купленное Колей крафтовое пиво, Кириллов китайский чай, Вера выблевала каждый сырный бортик и пучки короткой шерсти корги, рыжие Викины волосы, жаренную на оливковом масле лапшу соба, сосиски и тесто. Вера останавливалась, чтобы подышать, и блевала снова. Никто не знал, откуда в ней столько места. Она блевала сообщениями, которые хотела отправить маме, но не отправила, сгрызенными с ладоней мозолями, шипением отцовской минералки, сухим чебуреком, съеденным на станции под Красноярском, вступительными экзаменами на факультет журналистики, списком литературы, списком преподавателей, списком дополнительных дисциплин, паролями для восстановления паролей, правилами деловой переписки, новыми статьями конституции. Вера блевала двадцать четыре года и шесть месяцев, то есть всю свою жизнь, пока в ней не осталось ничего, кроме шмеля. Он ухватился шестью лапками за стенку желудка и ждал, пока все пройдет.

Держась за стены и прикрывая глаза, потому что свет больно бил в них, будто она десятилетие провела в темной пещере, Вера вернулась в комнату и нашла телефон. Оставался один процент зарядки, и сенсор откликался не с первого раза. Вдавливая пальцы в экран, Вера написала в пустой диалог в Вотсапе: «Юрий, здравствуйте! Таблетки, кажется, не подошли». Телефон показал на прощание заставку и отключился.

Примечания

1

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

2

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

3

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

4

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

5

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

6

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

7

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

8

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

9

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

10

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

Content

Аня Гетьман
Шмель

Примечания