Кеннет У. Хармон

В царстве пепла и скорби

Данное издание опубликовано при содействии Taryn Fagerness Agency и Литературного агентства Синопсис.

Перевод с английского Михаила Левина

© Kenneth W. Harmon, 2024

© Sydney Evidente, иллюстрация

© Левин М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Ребекке со всей моей любовью

А также Патрисии Столти – чудесному другу и чудесному писателю

Этот мир – за что

любить его?

За поля осени,

Подсвеченные в сумерках

Вспышкой молнии.

– Минамото-но-Ситаго

Глава первая

Смерть шла за Микой Лундом неотступной тенью.

Она присутствовала на инструктажах и совещаниях в виде пустых стульев и скамеек. Она слышалась в разговорах людей, уставших воевать. Даже во сны его ночь за ночью вторгалась смерть, и снился ему брат Ливай, убитый на Гуадалканале, и мать, умершая вскоре после этого от разрыва сердца.

Мика выпрямился на жестком сиденье бомбардира в кабине «Б-29» и вздохнул. За плексигласовым фонарем кабины краской на холсте синели волны Филиппинского моря, и между клочьями белой пены на гребнях волн вспыхивало солнце. Но красота окружающего мира не могла развеять мрачное настроение Мики. Слишком часто он видел, как друзья камнем падают с ночного японского неба навстречу неизвестной судьбе, к волне огня, с ревом проносящейся по бомбардируемому городу.

Сидящий у него за спиной коммандер Адамс поднял нос самолета вверх.

– Как там температура двигателей? – затрещал его голос в интеркоме.

– Четвертый слегка перегревается, – ответил голос бортмеханика, – но держится на двухстах тридцати.

Чем ближе к Хонсю, тем сильнее менялась атмосфера в кабине. Шуточки и треп прекратились, изможденные лица напряглись. Вдали появились темные очертания острова. Мика взял интерком:

– Коммандер, подходим к Сикоку.

– Вижу. Все по местам.

Самолет миновал Сикоку, и из моря возникли серые очертания Хонсю. Берег по правому борту был накрыт тяжелым дымом.

– Гляньте, парни, – сказал коммандер Адамс, – это Осака горит. Ребята из четыреста сорок девятого ее вчера вечером навестили.

Он накренил машину влево. Внизу лежало Внутреннее Японское море – пролив, отделяющий Хонсю от Сикоку и Кюсю и соединяющий Японское море с Тихим океаном. Пролив пестрел песчаными островками.

– Идем на Хиросиму. Готовы вводить данные в прицел, лейтенант Лунд?

– Так точно, сэр! – отрапортовал Мика.

Он стал задавать значения скорости, высоты, температуры и атмосферного давления. Закончив, сверился с математическими таблицами справочника для синхронизации прицела и скорости самолета. Остановился, взял микрофон и высказал не дающую ему покоя мысль:

– Командир, а зачем мы тут занимаемся разъяснительной работой? Не лучше бы нам было бросать на врага бомбы, а не листовки, предупреждающие его, чтобы убегал?

– От листовок рабочие заводов разбегаются, и это снижает выпуск военной продукции.

– Если этих рабочих убить, выпуск военной продукции и вовсе прекратится.

Адамс улыбнулся:

– А ты здорово джапов ненавидишь.

– После того, что они сделали с моими родными? Ненависть – это предыдущая стадия.

Впереди появилась Хиросима. Расположенный на берегу широкой плоской дельты реки Оты веерообразный город распростерся на шести островах, образованных семью рукавами речного русла. Город окружали волнистые спины зеленых холмов. Каждый раз, пролетая над Хиросимой, Мика вспоминал Беллингэм. Над районом Накадзима-Хонмати держалась странная желтая дымка, как над пустыней после песчаной бури.

Из-под самолета стали вырываться клубы серого дыма.

– Осколок поймали от зенитки – низко заходим, – сказал командир. – Передаю управление бомбардиру.

Мика наклонился к прицелу бомбосбрасывателя. Возле берега реки Мотоясу блестел медью на солнце зеленый купол Выставочного центра. Мика подрегулировал зеркало, измеряющее переменный угол приближения к цели, и навел его на Т-образный мост Айои. Тут весь корпус бомбардировщика встряхнуло. Зазвучал из интеркома пронзительный голос бортмеханика:

– Авторотация на четвертом двигателе!

– Отменяем бомбометание? – спросил Мика.

– Нет, – ответил Адамс. – Наводи на цель.

– На трех двигателях точности не будет.

– И черт с ней, это же листовки.

С металлическим скрежетом раскрылся бомболюк. Если Мика рассчитал верно, бомбы вылетят в тот момент, когда самолет будет находиться в намеченной точке над мостом.

Самолет взмыл вверх, выпустив груз.

– Сход бомб! – доложил Мика и резко обернулся посмотреть на их падение. В этот же самый момент детонационный шнур разорвал бомбы, и миллион листовок разлетелось в небе как конфетти. Мика потянулся к микрофону, чтобы доложить об успешном разлете листовок, и ноздри его дернулись от запаха чего-то горелого. В кабину тянулся сероватый дым.

– Поставить створки капота на третьем двигателе и достать огнетушитель! – приказал командир. – Если огонь дойдет до лонжерона, нам крышка!

Мика глянул на лежащий у ног парашют. В случае посадки – верная смерть от голода, пыток, обезглавливания. Уж лучше умирать на своих условиях. Однако сейчас, когда возможность смерти стала реальной, оказалось, что решимость его пошатнулась.

Самолет шел на север над горами Тюгоку. Адамс сказал в микрофон:

– Разворачиваемся. Если дальше идти на северо-запад, придем к Японскому морю, а там наших подлодок нет, эвакуировать нас некому. Единственный наш шанс – вернуться назад. Если доберемся до океана, нас может найти подлодка или патрульный гидроплан.

Дым стал гуще, Мика закашлялся. Разъедало глаза, они слезились. Адамс завершил вираж, и теперь самолет снова шел на Хиросиму – вот уж чего Мика видеть не жаждал. От горящего крыла доносился треск. Мика повернулся к командиру – у того костяшки пальцев побелели на ручке управления. Мика подобрал с пола парашют. За пультом бортмеханика все было скрыто дымом.

– Не дойдем до океана. Включай сигнал тревоги, – велел Адамс. – Готовимся прыгать.

Грянули три коротких звонка, и командир потребовал от каждого члена экипажа в переднем и заднем отсеке подтвердить получение приказа.

– Выпустить переднее шасси! – Адамс закашлялся и показал на Мику. – Как только шасси выйдет, вываливайся из машины. И особенно теплой встречи не жди.

С металлическим скрежетом опустилось переднее шасси, дверь отъехала на пару дюймов, и ее заклинило.

– Гребанное шасси! – выругался командир. – Видимо, пожар повредил гидравлику. Значит, каждый вслед за Микой через бомболюк.

– Через соединительный лаз с надетым парашютом не пролезть, – напомнил Мика.

– Снять парашют, пролезть в бомбовой отсек и там надеть его снова, – ответил Адамс.

Мика зажал парашют в руке и пополз к переднему бомбовому отсеку. Закашлялся, вдохнув дым, в глазах помутнело. Верхнюю губу залило слизью из носа. Мика пополз через клубы дыма, сдвинулся направо, к нижней пулеметной турели.

– Ты тут, Бливинс? – спросил он, проползая мимо штурманского стола.

Ответа не было.

Мика стукнулся о переборку, провел руками по стали, ища люк, ведущий в негерметичный бомбовой отсек. Открыл его, пахнуло холодным воздухом. Мика пропихнул в лаз парашют, пролез следом сам. Мир закружился, и Мика закрыл глаза. Головокружение миновало, Мика опустился на узкий карниз, окружающий створки бомболюка. В самолете ревел ветер, угрожая высосать Мику прочь. Он замешкался, внимание привлек дым, проникающий в лаз. Где все ребята? Они ж должны были идти прямо за ним?

Он натянул лямку парашюта на левое плечо, и тут раздался громоподобный треск, самолет тряхнуло, и Мику бросило в открытый люк. Пальцы левой руки ухватились за край, сталь содрала кожу, небо окрасилось кровью. Мика вывалился в люк, а самолет застонал раненым зверем и унесся прочь, оставив человека в пустоте.

Изо всей силы вцепившись в парашют, Мика пытался поймать болтающуюся правую лямку. Сердце ухнуло куда-то вниз, как на американских горках. Леденящий воздух сковывал пальцы, но они продолжали ловить лямку. Еще чуть-чуть. Уже почти.

Его ударило мощным порывом ветра. Парашют вырвался и закувыркался – уже не достать.

Земля летела навстречу зелеными и коричневыми бликами. Небо переливалось, как в летнюю жару воздух над асфальтом. Мика хватался за пролетающие облака, будто это чем-то могло помочь. Внизу, уходя к холмам, раскинулись здания Хиросимы. Синие реки сшивали между собой острова, как лоскуты одеяла. Пылающее наверху солнце потускнело, и человека накрыло завесой тьмы.

Глава вторая

Утренний бриз качнул фурин, и раздался тихий стеклянный звон. Киёми Осиро улыбнулась ветряному колокольчику. Она бы подождала вешать фурин до лета, но Ай очень просила сделать это пораньше, и на этот раз Киёми была рада, что уступила капризу восьмилетней дочери – приятный звон отвлекал от мыслей о войне. Она вывесила остальные футоны на перилах веранды, и белые простыни повисли как призраки-юрэи, выдохшиеся после целой ночи погонь. Но она и не надеялась найти футоны чистыми, когда вернется домой с завода: с улицы Како-мати, где работали мобилизованные студенты, снося дома и возводя противопожарные барьеры возле правительственных зданий, летела желтая пыль. От этого зрелища Киёми замутило, и сразу же к этому добавилась исходящая от грязи вонь и ощущение песка во рту. С далеких синих холмов прилетели два коршуна. Охотники парили над городом, крича «Пи-йоройро, пи-йоройро!» Тени коршунов пролетали по бумаге сёдзи, и Киёми вспомнила старую примету: если по бумажной двери пройдет тень птицы, это предвещает гостя.

Ай вылезла из дома в носках, держа в одной руке гэта, а в другой – холщовый тревожный мешок. Киёми не успела сделать выговор, как Ай развернулась и крикнула в дом:

– Я ухожу! – И обернулась, застенчиво улыбаясь: – Ой, мама, простите меня!

– Так, погоди-ка. Ты опаздываешь из-за бабушки с дедушкой?

Кровь бросилась в лицо Ай, щеки слегка порозовели. Киёми не могла не улыбнуться, глядя в темные искренние глаза дочери. Хотелось протянуть руку, прижать Ай к себе, ощутить, как бьется ее сердце, почувствовать ее дыхание. Услышать цветочный запах бархатистых волос, обнять и не отпускать никогда.

– Ты так и собираешься весь день проходить в носках?

– Прошу вас, простите мою ошибку.

Ай разжала руку, гэта стукнулись об пол веранды. Девочка их надела и выпрямилась, как солдат по команде «смирно».

– Я готова.

Киёми оглядела дочь и сжала зубы. Ай полагалось бы надевать в школу матросский костюм, а не мешковатое серое монпэ и деревянные башмаки. Война всех их превратила в крестьян.

Киёми тронула деревянную плашку на поясе Ай с гравировкой имени и адреса девочки, чтобы власти могли найти Киёми, если их с дочерью разлучит воздушный налет.

– Пакет первой помощи у тебя с собой?

Ай подняла свою тревожную сумку.

– Собран и готов.

– А где стеганый капюшон?

Ай уставилась на собственные ноги:

– В школе.

– Ты забыла принести его домой? А если бы бомбардировщик вернулся и сбросил бомбу? Тебе было бы нечем защитить голову.

– Прошу вас простить мою небрежность.

Ай подняла глаза, ища сочувствия.

– Что-то ты много извиняешься сегодня. – Киёми протянула руку. – Пойдем.

Отодвинув щеколду боковой калитки, Киёми вывела Ай на Тэндзин-мати. Они, держась за руки, прошли этой тихой улицей мимо домов и лавок. Столпившиеся здания оставляли узкий проход, их мрачные деревянные стены и черная черепица крыш усиливали меланхолию военного времени.

– У меня ночью был кошмар, – объявила Ай.

– Все тот же?

Ай кивнула.

– Кто-то гнался за мной в темном доме.

Гэта стучали по брусчатке, стук отражался эхом от зарешеченных окон.

– Вы меня слышите, мама?

Киёми уверенно улыбнулась дочери.

– В твоем возрасте я тоже мучилась кошмарами. И мой дядя Хидэо мне сказал, что кошмары вызываются злыми духами. И еще сказал, что каждый раз, когда я просыпаюсь от плохого сна, надо попросить Баку, поедателя кошмаров, чтобы он проглотил этот сон. Тогда кошмар превратится в доброе предзнаменование.

– И это правда?

– Тебе надо будет самой попробовать.

– Хорошо, мама. Я попробую.

Они свернули на улицу Накадзима-Хондори в направлении Мотоянаги-мати и реки Хонкава. Улица, кипевшая жизнью, отходила от Старого Саниосского шоссе. Здесь толпились покупатели, била ключом жизнь в магазинах. А сейчас дул ветер, щелкал перед пустыми зданиями канбан, и взывали к опустевшей Хиросиме вывески магазинов.

Мать с дочерью миновали закрытый ставнями обувной магазин Яно, писчебумажную лавку Савамура, лакокрасочный магазин Омото. Киёми остановилась перед закрытым книжным магазином Тада, вспоминая, как проводила тут долгие часы, листая книги. Господин Тада добыл ей контрабандой экземпляр «Сестер Макиока» еще до того, как правительственные цензоры окончательно запретили эту книгу.

Господин Хамаи подметал тротуар возле своей парикмахерской – одного из немногих заведений, выживших в обстановке военных лишений. Увидев Киёми и Ай, он улыбнулся.

Киёми остановилась перед ним и поклонилась.

– Доброе утро, господин Хамаи.

Господин Хамаи прижал метлу к груди и поклонился в ответ.

– Доброе утро, Киёми-сан и Ай-тян. Какой чудесный день сегодня!

– Как идут ваши дела?

– Самым наилучшим образом. Спасибо, что спросили, Киёми-сан.

– Доброго вам дня, – сказала Киёми и, снова поклонившись, двинулась дальше.

Ай приблизилась к ней и прошептала:

– А почему заведение господина Хамаи все еще работает, когда столько других закрылось?

– Магазины не могут работать, если им нечего продавать. А стричься мужчинам все равно нужно.

По улице прогрохотал армейский грузовик, взметая колесами пыль. В кузове стояли солдаты с усталыми лицами. Они совсем не были похожи на тех гордых людей, что маршировали когда-то по улицам города к гавани Удзина, отправляясь на войну, а публика встречала их криками восторга и взмахами флагов с изображением солнца.

Возле бывшего магазина одежды Матоя Киёми свернула в переулок, ведущий к школе, увлекая за собой Ай. В переулке царил полумрак, и Киёми невольно вздрогнула, раздумывая над вопросом Ай. Обычно девочка никогда не спрашивала о войне, будто если о ней не говорить, то ее и не будет.

В конце переулка вновь показалось небо, приветливый и теплый солнечный свет. Слева в молчаливом покое раскинулось кладбище, и черные надгробия поглощали утренний свет. Справа на детской площадке национальной школы Накадзима праздновала новый день молодая жизнь. Слышались радостные крики и детский смех. Двухэтажное деревянное строение уходило вдаль в виде буквы Г. Часть площадки была превращена в Сад Победы. Площадка казалась больше, потому что детей с третьего класса и старше эвакуировали в храм Соходзи в районе Мирасака-тё. Мальчишки, похожие в противовоздушных капюшонах на маленьких самураев, боролись друг с другом. Другие запускали волчки или играли в шарики. Девочки играли в «апельсины и лимоны», в дзянкэн или просто стояли, болтая и глазея на мальчишек.

– В чем дело? – спросила Киёми.

Ай глянула на площадку и снова на мать. В черных глазах стоял вопрос.

– Что-то случилось?

– Норио хвастался, что у него отец – герой войны.

– Хай. Он флотский офицер.

– А мой отец?

Киёми заколебалась. Ей очень не нравилось врать дочери, но родственники со стороны ее отца считали, что так будет лучше всего.

– Он пропал без вести в боях в Китае. Почему ты спрашиваешь? Я тебе уже говорила.

Ай ногой оттолкнула камешек, тот запрыгал по земле.

– Мой настоящий отец – Дзикан?

Киёми ощутила дрожь под ложечкой, будто взлетела сразу тысяча бабочек. Она предвидела, что этот день настанет… и все равно не ожидала его так быстро. Она прикинулась, будто не поняла:

– Мне непонятен твой вопрос.

– Я слышала, как это обсуждали баа-баа и одзиисан. Они говорили, что мой отец приехал из Токио.

– Хай. Мы познакомились до войны.

– Вы были женаты?

– Не были.

– Почему?

Киёми потянула Ай за руку, увлекая за собой.

– Поговорим об этом в другой раз.

– Вы его любили?

Киёми вспомнила тепло его губ в парке Хибия. Мускулистую руку у себя под блузкой, скольжение мягких пальцев вверх по ребрам. Через несколько месяцев она стояла одна на мосту Рёгоку в свете полной луны. У нее в руке поблескивал кинжал, а голос в голове уводил прочь от невидимого мира.

– Он был хороший человек, – соврала Киёми второй раз за утро. Она показала движением головы на ожерелье Ай – цепочку с серебряной луной. – Вот это он мне подарил.

Ай потрогала маленькую луну в ямке у себя на шее. Ожерелье было самой большой ее драгоценностью.

– Вы друг друга любили?

Киёми вздохнула – дочь задавала трудные вопросы. И очень несвоевременные.

– Баа-баа говорит, что у вас внутри живет червь.

– Червь? – моргнула Киёми.

– Хай. Червь печали.

Киёми подавила смешок.

– Червь печали? Глупости. У меня нет причин грустить, когда у меня такая дочь.

– Мама, а война когда-нибудь кончится? Я хочу на лошадиную ярмарку.

– На лошадиную ярмарку? В Сираити?

– Хай.

– И зачем ты туда хочешь?

– Сладкой ваты поесть.

– Сладкой ваты? – Киёми усмехнулась невинному желанию дочери. – Потерпеть придется, любовь моя. Мы сражаемся за Императора, и только Император решит, когда война кончится.

– Мия говорит, что скоро здесь будут американцы.

Киёми остановилась и огляделась – не слышал ли кто-нибудь.

– Никогда такого больше не говори никому. И не всякому слуху верь. Рот – ворота, через которые приходит беда.

– Я понимаю, мама.

На краю школьного двора Ай приподняла клапан тревожного рюкзака.

– Что вы мне положили в бэнто?

– А что бы ты хотела там увидеть?

Ай поднесла к губам палец:

– Может быть, тэндон?

– Понимаю. Значит, мне надо было съездить к океану и наловить креветок, а потом сбегать в горы за дикими кореньями?

– Это было бы самое приятное.

Киёми уронила руки вниз.

– Что скажешь про рисовые шарики?

На лице девочки выразилось разочарование.

– Опять?

– Это лучше, чем червь печали.

Ай улыбнулась и поклонилась:

– Сайонара, мама.

Вопреки привычке прощаться с дочерью поклоном, Киёми нагнулась и поцеловала Ай в щеку.

– Сайонара, любовь моя.

Ай растворилась в толпе детей, а Киёми, глядя ей вслед, подумала о вишнях, растущих вдоль берегов Хонкавы. Ей рисовались цветы, розовые снежинки, ложащиеся на тихие воды, и вспоминалось, как уплывают они в гостеприимные объятия моря.

Глава третья

Ссутулившись, Киёми подошла к трамвайной остановке «Мост Айои», где толпились на бетонном пятачке ожидающие. Если она прямо сейчас не сядет на трамвай, то опоздает на работу на завод «Тойо Кёгё». Не то чтобы ее за это уволили – правительству нужен каждый трудоспособный работник. Но начальник, господин Акита, может начать ее унижать перед остальными рабочими, чтобы увидеть ее слезы. Но не дождется. Больше никогда ни один мужчина не заставит ее плакать.

Людей на бетонной платформе объединяли общие невзгоды. В основном здесь стояли женщины двадцати или тридцати с лишним лет, одетые в мешковатые монпэ и блузы, с темными кругами под глазами на исхудалых лицах. Немногочисленные мужчины были одеты в рекомендованную правительством джинсовую форму, краги и армейские шапки. Но вид у них был такой же недокормленный, как у женщин. Все молчали, будто гости на собственных похоронах. Киёми недоставало довоенной обстановки, когда женщины летели по тротуарам в кимоно или европейских платьях, волосы завиты, губы ярко накрашены. С тех пор как правительство объявило все западное злом, эти платья и кимоно стали ненужной роскошью, и кэмпэйтай, военная полиция, требовала от женщин ношения рабочей или крестьянской одежды.

Толпа покачнулась, как пшеница под ветром, головы обернулись в сторону Соколиного города. Абрикосово-темно-зеленой полосой вылетел трамвай, гремя по рельсам и упираясь дугой в провод. Люди на остановке подобрались, готовясь лезть в вагон, но трамвай, и без того переполненный, пролетел мимо, не сбавляя скорости.

Киёми покрепче сжала ручку тревожной сумки и двинулась на мост. На середине пути она остановилась поглядеть на Мотоясу, положив ладони на шершавый бетон перил. Прохладный южный бриз нес солоноватый привкус Внутреннего моря. Старик на песчаном берегу с плеском закинул в воду невод со свинцовыми грузилами. Ближе к мосту женщина склонилась к воде, проверяя ловушку для угрей. На каменной набережной столпились дома, отделяющие город от реки, и вороны облепили их крыши, оглашая воздух резким карканьем своих жалоб. По реке в сторону устья скользила лодка устричника, ее двигали длинными шестами два рыбака, и кожа их от долгого пребывания на ветру и солнце напоминала красное дерево. Еще дальше раздувались на фоне желтой дымки паруса рыбачьих лодок, подобные бедуинским шатрам под ветром пустыни.

Здесь, на мосту, можно было бы почти забыть о бедах мира, но Первая благородная истина гласила, что жизнь полна страданий, и для Киёми так оно и было. Она вспомнила разговор с Ай. Свекры всегда считали, что Ай не должна даже слышать о давнем любовнике Киёми, и это вообще был их план – скрыть детали прошлого Киёми от ее дочери. С какой стати они решили сейчас передумать?

Это их предательство так ее взбесило, что загорелись щеки, но Киёми подавила это чувство, начав глубоко дышать и сосредоточившись на раскинувшемся перед ней пейзаже. Моно-но аварэ, быстротечность всего сущего – вот что останавливало внимание, пока Киёми фиксировала это утро у себя в памяти. Были бы цветущие вишни столь же прекрасны, если бы цветы эти жили долго? Эта река и люди отзывались бы так же глубоко в ее душе, не знай она, что и они когда-нибудь исчезнут, словно унесенные ветром? Жизнь – иллюзия, и ничего больше.

Она двинулась дальше. До завода «Тойо Кёгё», расположенного в Футю-тё, было еще две-три мили. Если повезет, она успеет дойти за час.

На востоке косые лучи солнца упали на зеленые вершины гор Танна и Сира, и с восходящим солнцем Хиросима ожила. Тротуары заполнились народом, в основном идущим на работу на заводы. Щелканье гэта напоминало перестук дятлов. Со стальным скрежетом проносились трамваи. Грохотали военные грузовики, воняя горелым моторным маслом, от которого на языке оставался вкус дыма. Машин не было из-за дефицита бензина, но улица все равно кишела эвакуированными. Некоторые семьи тащили ручные тележки, другие ехали в фургонах, и деревянные колеса скрипели в такт топоту лошадиных копыт. Петляли среди пешеходов велосипедисты, едущие в основном на ободах, потому что шины износились в хлам. Эвакуированные направлялись в горные деревни, где их ждали родственники. Правительство таких действий не одобряло и посылало солдат возвращать людей обратно. Но чем больше городов подвергалось уничтожающим атакам, тем меньше могли военные помешать бегству. Хиросиму огонь зажигательных бомб пока щадил, но никто не думал, что так будет всегда.

К дверям центра раздачи продовольствия вытянулась очередь. Чего ждали сегодня люди? Может быть, вонючих сардин или темного риса. Выдачу куда более популярного белого риса правительство прекратило уже давно. И чем отчаяннее становилось положение с едой в доме Киёми, тем чаще она задумывалась, почему ее свекровь Саёка отказывается стоять в очереди за выдачей. Это больная гордость заставляет ее задирать нос над пустым ртом? Киёми сама готова была терпеть любые трудности, связанные с ленью свекрови, но страдания Ай были для нее невыносимы.

Она шла уже час, ноги ныли от усталости, голод резал живот тупым лезвием, и вдруг тихое утро распороли сирены воздушной тревоги. Птицы шарахнулись прочь, улетая к горам. Люди на тротуаре останавливались, вглядываясь в небо. Позавчера был воздушный налет, и его хорошо помнили. Три женщины побежали к неглубокой канаве. Там уже спрятались двое мужчин и жестами показывали им: «Сюда! Быстрее!»

Киёми пошла дальше. Если американские самолеты стаей, то канава не защитит, а вот если добраться до завода, есть шанс уцелеть.

Густое гудение моторов «Б-29» слышалось со стороны залива. Киёми прищурилась на солнце. Одинокий бомбардировщик шел в сторону города, сверкая алюминием фюзеляжа, и за ним змеями тянулись инверсионные следы. Загрохотали зенитки на горе Футаба. В небе расцвели серым и белым разрывы снарядов, но далеко от американского самолета. Киёми проследила путь машины к мосту Айои. В мозгу вспыхнула картина: Ай рядом с игровой площадкой, и кровь отлила от мозга, голова закружилась. Киёми прислонилась к телеграфному столбу.

Из-под самолета вылетели, кувыркаясь, черные палочки.

Бомбы!

Киёми глянула на опустевший тротуар, подавляя порыв бежать обратно к Накадзима-Хонмати. Неужели в этот день ей суждено обнять своего мертвого ребенка?

Бомбы развалились, заполнив небо листовками, и тревога отпустила Киёми. «Б-29» улетал прочь от города на северо-запад, отмечая свой путь следом черного дыма. Значит, армейские зенитки смогли подбить огромную машину?

Когда Киёми подходила к грузовому порту Восточной Хиросимы, листовки укрыли город. Киёми остановилась. Решиться ли прочесть листовку? Кэмпэйтай хватала всех, кто читал американские сообщения. Убедившись, что на нее никто не смотрит, Киёми наклонилась и подняла одну. На одной стороне был рисунок – бомбардировщики, сбрасывающие бомбы, – и названия десятка городов, в том числе и Хиросимы. На другой стороне было написано по-японски:

Прочитай внимательно, поскольку это может спасти жизнь тебе или твоему родственнику или другу. В ближайшие дни некоторые или все города, перечисленные на обороте, будут уничтожены американскими бомбами. В этих городах расположены военные объекты либо заводы и фабрики, выпускающие военную продукцию. Мы решительно настроены уничтожить все средства милитаристской клики, которыми она пытается затянуть эту бесполезную войну. Но, к сожалению, у бомбы нет глаз. В соответствии с гуманной политикой США американские ВВС, не желая причинять вред невинным людям, предупреждают население о необходимости эвакуироваться из указанных городов и тем спасти свою жизнь. Америка воюет не с японским народом, а лишь с милитаристской кликой, этот народ поработившей. Мир с Америкой принесет народу Японии свободу от милитаристской клики и ознаменует рождение новой и лучшей Японии. Ты можешь восстановить мир, потребовав нового и лучшего руководства, которое закончит войну. Мы не можем обещать, что только эти города будут атакованы, но некоторые или все из них будут атакованы обязательно. Поэтому внемлите предупреждению и немедленно эвакуируйтесь.

Киёми скрипнула зубами. Ложь, все ложь! Где была гуманная политика Америки, когда ее самолеты сожгли Токио и убили ее тетку и дядю? Они не хотят убивать невинных людей? Так зачем тогда убивать матерей с детьми и стариков, которые уже шевелиться могут с трудом, не то что винтовку держать?

– Эй, вы! Немедленно бросьте это!

К ней бежал человек в штатском, размахивая руками, на лбу его блестел пот. Киёми выпустила листовку из рук.

– Это бомбы! – сказал подбежавший, повысив голос. – Новые бумажные бомбы, которые взрываются в руке!

– Прошу вас меня простить, мне очень стыдно.

– Вы ее прочли?

Киёми покачала головой:

– Зачем бы это мне?

– Точно не прочли?

– Конечно, не прочла! Мне пора, я на работу опаздываю.

Она поспешила прочь, оглядываясь через плечо – не идет ли он за ней. Вокруг люди выходили из укрытий. На их лицах, следящих за кружащимися листовками, читалось любопытство.

Сирены воздушной тревоги стихли, снова зазвучал стонами, стуками, скрежетом промышленный город, и люди вернулись к обыденным делам. Киёми вспомнила Ай. Напугал ли ее этот самолет? Ай такая смелая девочка. Киёми улыбнулась, мысленно представив себе, как Ай стоит на детской площадке и грозит американским летчикам кулаком.

Снова натянув лямку тревожной сумки, Киёми пустилась в путь. Солнце поднималось из-за холмов, согревая улицы, у Киёми на висках выступил пот, и она остановилась. Мысли побежали быстрее, когда она попыталась осмыслить посетившее ее предчувствие.

Снова завыли сирены – с севера шел на город «Б-29», оставляя за собой шлейф черного дыма, и на крыле его мелькало что-то красное. Пожар! Да, это был огонь. Как это может быть? На тротуаре толпились люди, подняв к небу изумленные лица. Трудно было поверить своим глазам, видя превращение грозного бомбардировщика в летящего калеку.

Киёми двинулась дальше на завод, но с каждым шагом трепетала все сильнее. Она заставила себя отвернуться – глазеть на это казалось недостойным, – но любопытство тянуло, как магнитом, обращая ее взор вверх, к небу. Внимание Киёми переключилось с погибающего самолета на другой предмет: темное пятно, с каждой секундой становящееся все больше.

С неба падал человек.

– Господи! – прошептала Киёми.

Летчик хватался за воздух, будто надеялся, что под его руками возникнет лестница. Киёми было подумала, не отвернуться ли от происходящего ужаса, но это казалось недостойным. Пусть этот человек ее враг, но его храбрость заслуживает уважения.

Она проследила траекторию его падения до пустыря метрах в пятнадцати, где вились по сухой земле плети тыквы каботи. Он падал беззвучно. Тело глухо стукнулось о землю, подпрыгнуло, будто выпущенное пружиной, и замерло среди плетей. Киёми осторожно подошла ближе. Сердце стучало, как барабан тайко. По коже ползли мурашки. Добравшись до пустыря, она ожидала увидеть кровавую груду мяса, а не сохранившееся тело. Киёми остановилась, не дойдя до него нескольких метров. У этого летчика были волосы цвета спелой пшеницы. Глаза синие, как небо. До войны Киёми танцевала с американцами в танцзале «Нити-Бэй» в Токио, вопреки протестам тети и дяди. Ей эти люди Запада казались очаровательными, несмотря на чужие запахи и грубые манеры. И этот упавший летчик был самым привлекательным из виденных ею в жизни американцев. Я с ума сошла?

За спиной послышался топот – к ней бежали четверо кэмпэйтаев, размахивая дубинками.

– Прочь! Прочь от него!

Киёми посмотрела на летчика и подняла сложенные руки.

– Да будет мир с тобой.

– Что вы делаете?

Она обернулась к ближайшему кэмпэйтаю – тот недобро глядел на нее, прищурившись.

– Ничего.

Другой кэмпэйтай показал на нее дубинкой:

– Вы молились за этого человека? Он наш враг!

Она знала, что они могут оттащить ее в камеру, но решила, что сейчас кэмпэйтаи слишком заняты, чтобы с ней возиться.

– Я иду на работу.

– Где работаете? – спросил один из них, криво оскалившись.

– Завод «Тойо Кёгё».

– Живете неподалеку?

Она покачала головой.

– Накадзима-Хонмати.

– И пришли пешком в такую даль?

– Трамвай не остановился.

– Здесь вам делать нечего.

Киёми поклонилась ниже, чем заслуживали эти люди.

– Я очень сожалею и прошу меня извинить.

– Идите, – скомандовал один из них.

Она снова поклонилась, решилась глянуть еще раз на упавшего летчика и поспешила прочь от кэмпэйтаев.

Глава четвертая

Тьма окутала его, как утянув в лимб. Как попал он в эту черную пустоту? Боевое задание. Хиросима. Что потом? Мика уперся в лоб костяшками пальцев. Думай. Думай. Еще что-то должно быть.

Из темноты возник звук. Сперва далекий, потом громче. Тихое постукивание. Он напрягся, пытаясь определить его источник. Может быть… дождь? Тело влекло вперед, но земля не ощущалась. С темного потолка сочился серый свет. Небо? В темноте постепенно проступал окружающий ландшафт, принимая форму. Высились дугласова пихта и западная цуга – древние часовые мира природы, – держа на своих ветвях небо цвета шифера.

Мика приставил руки рупором ко рту и крикнул:

– Эй! Есть тут кто?

Ответа не было.

Капли холодного дождя шлепались на лицо. Я вернулся в штат Вашингтон?

В ветвях деревьев щебетали птицы. Прыгнул сквозь туман олень. Мика выкрикнул еще раз – и снова ответом ему была тишина. Нужно найти характерную примету, тогда соображу, где я. Может быть, в лесу Сноквалми? А где тогда гора Бейкер? Гора должна быть видна.

Он присел возле ручья и плеснул в лицо холодной воды. В мозгу вспыхнуло воспоминание. Возгорание двигателя. Передний отсек самолета заполняет дым. Надо было покинуть машину. Но как? Ползком. Он прополз через огонь и дым, нашел лаз в бомбовой отсек. Самолет распался на части. Он выпал… без парашюта. Нет. Такого не было. Не могло быть.

Он рыскал по лесу, как ему казалось, уже целые часы, когда вдруг затряслась земля. Посыпались сверху сосновые шишки, зашевелилась лесная подстилка. Пронзительно вскрикивая, вылетели из ветвей птицы всех цветов радуги. Дрожь усилилась, Мика упал на колени.

Землетрясение?

Трещала и лопалась древесина. Гигантские стволы дрожали все быстрее и быстрее, пока не превратились в размытые пятна и земля вокруг них не взорвалась неровными кусками. Корни деревьев, подобные артериям, соединявшим их с сердцем земли, выдергивались из почвы. Они танцевали вокруг, как ноги паука, взбирающегося по паутине. Деревья карабкались вверх, отбрасывая комья земли. Валуны отлетали прочь с громоподобным ревом, перекрывавшим испуганные вопли зверей.

Лес пер вверх, оставляя за собой голую равнину. Мика не заметил, как поднялось и его тело. Сперва он двигался медленно, будто подхваченный нежным потоком, но вскоре набрал скорость и помчался вверх, пока не поравнялся с летящими деревьями.

Как подхваченный смерчем мусор, вертелась вокруг лесная живность. Пролетавший кролик заглянул Мике в глаза и спросил:

– Это ты сделал?

Мика заморгал. Это кролик сейчас говорил со мной?

– У тебя со слухом плохо?

– Не знаю.

– Врешь, – сказал кролик и отвернулся.

Лес воспарил выше облаков, в сверкающее сияние, становящееся все ярче и ярче. Волны жара проходили сквозь тело. Вокруг вспыхивали пламенем деревья, алый и золотой огонь танцевал в пространстве. Над этим адом соткался ослепительной вспышкой свет.

Налетев на что-то твердое, Мика остановился.

Он лежал на земле, окутанный зелеными плетями. Кто-то стоял рядом. Женщина. Мика с трудом сел и огляделся. Здания, окруженные далекими зелеными холмами. Беллингэм? Нет, не Беллингэм. Что-то тут было странное, но так сразу и не понять, что.

Он поднялся на ноги, его качало. По дороге бежали трое в оливковой форме. Деревянные дубинки, кожа цвета картофельной кожуры. Узкий разрез глаз. Кричали что-то на языке, который он раньше слышал, но не понимал. Думай, думай! Что это может быть?

Тут до него дошло, и живот свело судорогой.

Джапы!

Солдаты подбежали ближе, и Мика вздернул руки вверх. Они заговорили с женщиной. Когда разговор окончился, женщина пошла прочь.

Солдаты прошли мимо – их внимание было сосредоточено на чем-то у него за спиной. Он обернулся и увидел тело американского летчика. Горло и желудок горели так, будто он глотал раскаленные угли. Солдаты, не обращая на него внимания, показывали на тело и смеялись. Вот сволочи!

Мика сдвинулся чуть в сторону, чтобы рассмотреть получше, и задрожал, увидев лицо мертвеца. Этого не может быть!

Но от правды было не спрятаться – на земле лежало его собственное тело. Господи Иисусе, что за чертовщина? Я умер? Этого не может быть!

Но в глубине души Мика знал правду. Солдаты не обратили на него внимания, потому что его не видели.

Он оглядел дорогу и заметил вдалеке ту женщину. Что-то подсказало ему, что надо идти за ней.

Глава пятая

Пока Киёми шла к заводу по берегу реки Энкогава, мысли у нее разбегались, как кусочки мозаики, которую надо собрать. Мысленно она рисовала себе портрет погибшего летчика. Жаль, что не удалось лучше рассмотреть его глаза. Что бы они ей открыли? Этот человек был ее врагом. Он бы убил их всех, представься ему случай, и все же она не могла заставить себя его ненавидеть. Может быть, из-за того, какой смертью он погиб. Наверняка он с ужасом смотрел на несущуюся к нему землю. Она знала, что это не должно ее волновать, но ее сочувствие не могли заглушить даже барабаны войны.

Старый охранник Мико поклонился ей у ворот. Когда-то внушительная, его фигура усохла от скудного пайка.

– Доброе утро, Киёми-сан.

Киёми ответила на поклон:

– Доброе утро, Мико-сан.

– Вы видели бомбардировщик?

– Хай.

– Как вы думаете, военные это чудище сбили?

– Не могу сказать, – ответила Киёми и пошла на завод.

Завод «Тойо Кёгё» выпускал все – от деталей самолета до винтовок «Арисака». Киёми как раз работала в цеху, выпускавшем стволы этих винтовок. У входа в цех она остановилась. Ее товарищи по работе уже были заняты у своих станков. Гудели с металлическим стуком шестерни, в воздухе стояла вонь пота и машинного масла. Висели на серых стенах плакаты с патриотическими лозунгами вроде «Сто миллионов сердец бьются как одно, восемь углов мира под одной крышей» или «Мы не прекратим огонь, пока наши враги не прекратят жить!» Но эти слова потеряли смысл, когда главным врагом стал голод.

Киёми поспешила к своему шкафчику, чтобы оставить там бэнто и тревожную сумку. Но не успела она направиться к своему токарному станку, как перед ней, широко улыбаясь, возник Ю Лисам.

– Хорошо ли вы себя чувствуете сегодня, Киёми-сан?

Возле берега компания построила двухэтажное общежитие и завезла туда корейских рабочих – заменить призванных в армию японских мужчин. Поскольку других молодых людей поблизости не было, кое-кто из японок заинтересовался корейцами, и не без взаимности. Одно время Лисам был влюблен в Киёми, но она на его авансы не ответила. Хотя он с его резкими скулами и блестящими глазами казался ей даже красивым, она знала, что из таких отношений ничего хорошего не выйдет.

– Хай. Спасибо, все хорошо.

– Вы сегодня бледны. Вы ели?

Этот вопрос вызвал у нее раздражение. Лисам знал о дефиците продуктов в Хиросиме, и ходили слухи, что компания кормит корейских рабочих лучше, чем питается средний японец. Чтобы скрыть недовольство, она улыбнулась:

– Мне пришлось долго идти пешком. Сейчас мне лучше.

– У меня есть еда, если вы голодны.

У Киёми при мысли о еде в животе забурчало, но носить его он она не станет. Не хочет быть у него в долгу.

– Спасибо, Лисам. Я принесла с собой обед.

Он отступил в сторону, пропуская ее. Вслед ей испытующим взглядом смотрела Хару. Она отошла от своего станка и пошла к Киёми, улыбаясь во весь рот. Киёми знала, что Хару неровно дышит к Лисаму, и надеялась, что Лисам об этом увлечении не знает. Как и многие женщины на заводе, Хару была вдовой войны. Ее муж Маса погиб геройской смертью в битве при атолле Мидуэй – по извещению морского министерства. У Киёми по этому поводу были сомнения.

– Доброе утро, Киёми-сан.

Киёми остановилась у своего станка.

– Доброе утро, Хару-сан.

– Вы видели падение бомбардировщика? Все так радовались!

Киёми проверила, что подвижный центр вставлен в шпиндель, хвостовик в задней бабке закреплен, а суппорт отодвинут, оставляя место для вращения детали.

– Я об этом слышала. Сама не видела, как это было.

– Как вы могли не видеть? Самолет рухнул прямо над городом!

– Простите. Я в это время думала об Ай.

Хару слабо улыбнулась в ответ. Киёми знала, что за беспокойство о дочери Хару ее критиковать не будет.

– Это что такое? – спросил незаметно подобравшийся к Хару сзади господин Акита.

Хару обернулась к нему, глаза у нее расширились.

– Простите меня, господин Акита-сан. Немедленно вернусь к работе.

Господин Акита выпятил грудь, как петух перед дракой. Похожий на карликовое пугало с яростными черными глазами, он никогда не упускал случая подчеркнуть свою власть.

– Почему вы отошли от станка, Хару-сан? Вам надоело работать ради Императора?

У Хару покраснели щеки. Господин Акита усомнился в ее чувстве долга, и спасти лицо у Хару не получалось.

– Простите, пожалуйста, – промямлила она голосом испуганного ребенка. – Я ничего плохого не хотела.

– Армия призывает моих рабочих, и с кем я остаюсь? Пожилые дамы и школьницы! Вас таких с десяток надо, чтобы заменить одного мужчину.

Его внимание переключилось на Киёми, но он не успел ничего сказать, как здание наполнилось хоровым пением.

На территорию завода маршем входили студентки Женской коммерческой школы Хиросимы, одетые в одинаковые темно-синие блузы с длинным рукавом и белым воротником поверх более светлого оттенка синих монпэ. У них на головах были белые повязки с эмблемой восходящего солнца. Табличка с фамилией на левой стороне груди и повязка на левой руке демонстрировали их принадлежность к школьному корпусу. Гладкие юные лица сияли оптимизмом – они верили, что благодаря усердной работе война вскоре будет выиграна. И пели хором: «Все для победы, все для победы!»

– Вот они тоже по производительности не дотягивают до мужчин, но хотя бы работают энергично! – Господин Акита ткнул в сторону Хару костистым пальцем: – Чего про вас я сказать не могу.

И это пугало пошло дальше вдоль ряда станков, на ходу рявкая приказы и замечания.

Хару глянула на Киёми и пошла к своему станку. Она склонила голову, и щеки ее так и остались красными.

Киёми было ее жаль, но предаваться размышлениям на эту тему не было времени. Все же она успела почувствовать благодарность к поющим студенткам; они спасли ее от гнева господина Акиты.

Она стала нарезать ствол винтовки. Через несколько минут работы на станке она почувствовала, как по шее сзади крадется холодок. Она оглянулась через плечо, никого не увидела и продолжала работать, но ощущение холода ее не покидало, как будто дыхание зимы обняло ее за плечи.

В обеденный перерыв Киёми сидела одна у конца длинного стола. Обычно они садились вместе с Хару, но сегодня Хару села с Лисамом. Глядя, как они разговаривают и смеются, Киёми почувствовала, как сердце обожгло ревностью. Откуда такое чувство? Меня не интересует ни Лисам, ни любой другой мужчина. Киёми открыла бэнто, где лежал рисовый шарик, завернутый в увядший аманори. На такой диете она очень быстро превратится в кучку костей.

Мысли вернулись к американскому летчику. Она попыталась выбросить из головы картину его смерти – не получилось. Вместо этого в голову полезли вопросы, будто она играет в какую-то игру. Этот американец из большого города или из деревушки? Может быть, из такого места, как Сан-Франциско. Был ли он женат? Была это большая, толстая женщина с тяжелой грудью, прокатывающаяся по жизни как цунами, или же миниатюрная, плывущая по комнатам как завиток дыма? Волосы у нее были цвета спелой пшеницы или черные как ночь? Тупая боль отдалась в сердце, когда Киёми представила себе, как этот летчик обнимает ребенка. Дети – вот настоящие жертвы войны. Столько сирот, столько мечтаний, развеянных как пепел под ветром.

К концу смены пропотевшая блуза прилипала к телу, мышцы рук и ног дымились. Киёми заставила шаркающие ноги двинуться к двери. Опустив голову, она дошла до ближайшей трамвайной остановки. На соседней улице солдаты гонялись за листовками, кружащимися на ветру. Закрыв глаза, Киёми попыталась урвать себе минутку сна.

– Киёми-сан, я надеялась вас найти.

Открыв глаза, она увидела рядом с собой Уми. Уми была из студенток, работающих на заводе. У нее было широкое простое лицо и доброжелательные манеры. Жила она в Отэ-мати и часто им с Киёми было домой по пути. Обычно разговоры с ней были Киёми приятны, пусть даже слова Уми были полны юношеской наивности. Через несколько лет ее слова станут мрачнее, и надежды в них будет меньше. Но сейчас, после всего пережитого, Киёми хотела бы побыть одна. Ей нужно было разобраться с собой у моря под ночным небом, поплавать на спине, и чтобы искорки звезд мерцали над ней в темноте.

– Как вы, Уми-сан?

С шипением тормозов подъехал трамвай. Киёми пристроилась за четырьмя женщинами, ждущими посадки. Уми встала вместе с ней.

– Правда, потрясающий день?

Киёми знала, что Уми хочет обсудить самолет, но промолчала, садясь в вагон. Вожатой была девочка не старше Уми. Компания электрических трамваев Хиросимы обучала школьниц водить трамваи, потому что мужчины-вагоновожатые были призваны в армию. Она приветствовала пассажиров кивком, и те расселись, опустив головы – под действием голода и усталости у них мало оставалось сил. Когда началась война с Америкой и армия одерживала на Тихом океане победу за победой, народ ходил гордый – ведь невозможное стало возможным, – но потом, после разрушенных городов и сотен тысяч убитых жителей, то, что казалось праведным, стало выглядеть глупым заблуждением. Однако Киёми никогда такого чувства не разделяла. Высказать подобное при ком не надо означало арест и тюрьму. Никогда, ни на мгновение не должна она сомневаться в мудрости Императора. Он знает, что лучше для Японии и для ее народа.

Киёми села впереди, Уми рядом с ней, все еще улыбаясь уголками губ. Трамвай дернулся и поехал, сквозь сиденья чувствовалось, как он подскакивает на стыках.

– Ход войны меняется, – объявила Уми на весь вагон. – Когда мы сегодня сбили этот самолет, это было знамение, вот увидите.

Иводзима потеряна, за Окинаву идут бои. А Уми желает обсуждать знамения.

Киёми молча смотрела в окно. Майское солнце уходило на запад и садилось над горами.

– Вы заметили сегодня за обедом Хару и Лисама? Я бы не смогла быть с человеком, который ест чеснок!

– Я их не видела.

Уми тронула себя за мочку уха.

– У меня есть один секрет, хотите его услышать?

Киёми заставила себя кивнуть:

– Хай. Если это секрет про вас.

– Я не сплетница.

– Ну разумеется, – сказала Киёми. По зарумянившемуся лицу Уми она поняла, что это что-то очень личное, чем Уми ужасно хочется похвастаться.

– Я влюбилась в одного мальчика по соседству. Его зовут Ёсио. Родители его коммерсанты, у них мебельный магазин. Сейчас он закрыт.

– И у Ёсио к вам те же чувства?

Уми прижала руку к сердцу и вздохнула:

– Хай. Правда, это чудесно?

Киёми не очень понимала, что сказать. Только раз в жизни испытав то, что она в то время сочла любовью, она считала себя не слишком большим специалистом в этом вопросе.

– Я за вас рада, Уми-сан.

Уми пустилась болтать о своем возлюбленном и о совместных с ним планах на будущее. Она переедет в дом его родителей и будет помогать им вести семейное дело. И родит для Ёсио много сыновей.

Трамвай уже подъехал к ее остановке, а она всю дорогу до двери продолжала говорить.

Когда Уми вышла и трамвай двинулся дальше, пожилая женщина посмотрела на Киёми неодобрительно и покачала головой. Киёми обернулась посмотреть вслед Уми, пока та не скрылась между зданиями, и все время думала, каким печальным стал мир, если счастье одного вызывает недовольство у другого.

Глава шестая

Киёми нашла Ай на площадке – девочка ждала ее вместе с учителем, господином Кондо. Это был пожилой джентльмен, предоставивший право наставлять детей в милитаризме более молодым учителям. Когда-то он сказал Ай, что дети должны изучать красоту поэзии, а не безумства политики. Киёми удивлялась, как его до сих пор не арестовали за его пацифистские убеждения. Господин Кондо держал что-то в руках, показывая это Ай. Когда Киёми приблизилась, они подняли головы и увидели ее. Ай просияла:

– Мама, посмотрите!

Киёми поклонилась:

– Добрый день, Кондо-сэнсэй.

Сморщенные руки господина Кондо раскрылись, и в них показалась черно-желтая бабочка. Изящная, она не шевелила крыльями, словно надеясь, что так она станет невидимой тому гиганту, что захватил ее в плен.

– Она села мне на руку, когда мы обсуждали стихотворение Мацуо Басё, «Спать бы у реки». Вы его слышали?

– Много лет назад, в детстве, – ответила Киёми.

– Поэзия Басё волнует мне душу. – Учитель поднес руки ближе к Ай. – Надо ли отпустить нашего друга?

– Хай, – ответила Ай. – Она была нашей самой блестящей гостьей.

Господин Кондо просиял:

– Как ты узнала, что эта бабочка – она, а не он? Она тебе это на ушко шепнула?

– Она нежная, как девочка. А мальчишки – это кузнечики и пауки.

– Ты тонко умеешь наблюдать жизнь, малышка, – усмехнулся господин Кондо. – Ну, лети!

Он поднял раскрытые ладони, и бабочка взмыла, трепеща крыльями, в сияние заката.

Киёми протянула к Ай руку. Когда тонкие, теплые пальчики дочери переплелись с ее пальцами, Киёми почувствовала, как поднимается в душе спокойная радость. Она снова поклонилась мудрому учителю.

– Аригато, Кондо-сэнсэй.

Он поклонился в ответ:

– Мне это в радость. Сайонара, Киёми-сан. Сайонара, Ай-тян.

Мать с дочерью двинулись домой в чернильной темноте. Пока не было американцев с их военной мощью, лампы и фонари бросали красные и желтые квадраты на улицы и переулки. Люди ходили в магазины ночью, потому что цены были ниже. На рынке рыбаки показывали, что осталось от улова, и резкий запах манил окрестных котов, мяукающих из темноты. Зеленщики продавали баклажаны, огурцы, картошку и корни лотоса. Торговцы демонстрировали обувь, мебель, одежду. Сейчас, в затемнении, ночь приносила непроницаемый мрак. И только летучие мыши шныряли в темном небе, ловя призрачных мошек. Шли домой рабочие фабрик и заводов, движения у них были медленные, машинальные.

– У тебя хороший был день в школе?

– Мы ходили на площадку для духовной практики.

У Киёми приподнялись брови:

– Вот как?

– Практиковались работать с деревянными мечами и копьями – на случай вторжения врага.

– Тебе это понравилось?

– Мальчишкам понравилось. А я бы лучше порисовала.

Киёми сжала руку дочери:

– Я тоже.

– Сегодня пролетал бомбардировщик, вы его видели?

– Хай. Я видела его.

– Американцы опять листовки сбросили. Один мальчик поднял одну, его забрали внутрь и больше не выпустили.

– Хорошо, что ты не так глупа, чтобы такое делать, – сказала Киёми, тут же вспомнив свое собственное неразумное поведение.

Когда они пришли домой, на западных горах лежала тонкая полоска солнечного света.

– Скорее бы в ванну, – сказала Киёми, открывая калитку. – Воняю, как дохлая рыба, гниющая на солнце.

– Мне нравится, как вы пахнете, – возразила Ай.

– Если ты так пытаешься получить добавку к ужину, может, и получится.

Увидев футоны, наброшенные на перила веранды, Киёми мысленно заворчала. Саёку лень поражала как вирус.

– Поможешь мне занести футоны?

– Почему это всегда должны делать мы?

Киёми интересовал тот же вопрос, но она считала своим долгом подготовить Ай к взрослой жизни.

– Твои дедушка и бабушка нас приютили. Они тебя любят. И не так уж трудно помочь им по хозяйству, правда?

Ай выпустила руку Киёми и подошла к ближайшему футону. Опущенные углы рта и сгорбленные плечи дали Киёми понять, что дочь понимает, чего от нее ждут, когда она подрастет.

– Сперва обувь, – сказала Киёми.

Они зашли за сёдзи и остановились у входа на глинобитный пол. Сняли гэта и аккуратно поставили возле сандалий свекра и свекрови. Потом надели домашние шлепанцы и вернулись на веранду.

Ай усмехнулась, когда Киёми помогла ей сложить первый футон.

– Можем играть, как будто футоны – это облака, и мы укладываем их спать.

– Облака? У тебя очень живое воображение.

Каждая из них внесла футон в дом. Ширмы, разделяющие комнаты, стояли открытыми. Банри сидел в гостиной на подушке, сгорбившись над своим письменным столом, и все его внимание было сосредоточено на той сутре, которую он переписывал из «Типитаки». Выпуклая голова, редеющие волосы и складки морщинистой кожи у основания шеи – он напомнил Киёми жабу гама-гаэру в саду. Саёка сидела рядом, держа в руках книжку стихов. В глазах Киёми ее свекровь была похожа на хитрую змею – с узким лицом, пронизывающими черными глазами и тонкой шеей.

– Я вернулась! – крикнула Ай, идя по татами вслед за Киёми.

Банри поднял глаза и улыбнулся:

– Ты пришла домой.

Киёми заставила себя улыбнуться. Как могут свекры сидеть весь день на одном месте? Они что, не знают, что идет война?

– Что было в школе? – спросила Саёка.

– Мы видели, как пролетал бомбардировщик. Он шумный был, как ворона.

Убрав футоны в шкаф, Киёми отвела Ай обратно на веранду – принести остальные два. Она закрыла амадо, который запечатывал дом на ночь, и деревянный ставень со щелчком встал на место. Электрические лампочки в доме не включались, ровным белым пламенем горела керосиновая лампа на столе. Еще один день без электричества. При окнах, задрапированных непрозрачными шторами, в комнатах лежали тени. Из стекла лампы вилась струйка черного дыма, и в воздухе стояла едкая вонь, вызывающая ассоциации с нежилой комнатой, покрытой пылью. Свет уходил к потолочным балкам, где свила гнездо пара ласточек. Тетя всегда говорила, что влетевшая в дом птица – к счастью. Хотелось бы, чтобы так.

Саёка подозвала Ай сесть рядом.

– Я по тебе скучала. – Она положила руку Ай на плечо, потом вернула к себе на колени. Тут она обратила внимание на Киёми: – Ты не могла бы после ужина вытереть пыль в доме? И что-нибудь сделать с этим ужасным темным рисом?

Подавив досаду, Киёми в ответ послушно кивнула.

– Хай. Я сейчас приготовлю воду для ванны.

Приготовь ванну. Свари ужин. Приберись в доме. Разотри рис. Я рабыня у безжалостных хозяев.

Саёка радостно провозгласила:

– И помни: счастье измеряется жертвой.

Подавив растущий гнев, Киёми прошла в ванную. Шарами из полусожженных углей, собранных из плиты, она растопила медную печку под ванной. Вскоре от глубокой деревянной ванны, сделанной из бочки, пошел пар. Киёми приготовила полотенца, бритвы, кастрюлю с холодной водой, вымоченные в щелочи мешки с рисовыми отрубями, заменяющие мыло. Когда все было готово, Киёми вернулась в комнаты и уведомила Банри.

Он с трудом встал, колени у него хрустнули. Из горла вырвался хриплый кашель, в груди засвистело. Повернувшись к Киёми, он поклонился.

– Аригато, Киёми-сан.

Банри всегда обращался с ней хорошо, выказывал уважение – в отличие от Саёки. Киёми боялась, что силы ее свекра убывают, а времена требуют от него быть сильным.

Выбрав книжку из сундука с пожитками, Киёми вернулась в комнату почитать Ай вслух, но увидела, что свекровь уже разговаривает с девочкой. Закипев негодованием, Киёми опустилась на ближайшую подушку. Открыв книгу, она сделала вид, что читает, а Саёка все рассказывала приключения своей молодости – что-то насчет того, как ее застиг тайфун в рыбачьей лодке соседа. Абсолютная чушь.

Когда Банри вышел из ванны, Саёка оставила Ай, обещав дорассказать потом. Ай прикрыла рот рукой и зевнула, на что Киёми не могла не улыбнуться.

Она села на освободившееся место рядом с дочерью.

– Правда, захватывающая история? Рев бури, огромные волны, демоны из глубин.

– Какие глупости! – хихикнула Ай.

– Я для нас книжку выбрала.

Киёми показала Ай обложку. У девочки сделались большие глаза:

– «Приключения Тома Сойера», Марк Твен. А это хорошо – читать американскую книжку?

– А что такого? Я до войны читала много американских писателей и осталась японкой.

Ай хихикнула еще раз и устроилась поудобнее под боком Киёми.

Когда вернулась Саёка, Киёми как раз дочитала до того места, где Том красит забор. Она тут же сунула книгу под мышку, зная, что Саёка ее выбор не одобрит. Когда сисобу изымал все западное, Киёми спрятала книги на чердаке, но Саёка выдала полиции мысли ее коллекцию пластинок джаза и свинга. Этого Киёми ей простить не могла.

Она изящно поднялась с пола, подошла к сундуку с одеждой и подсунула книгу под свое свадебное платье.

– Я быстренько мыться, – сказала она дочери.

– Если из-за меня, то можно не торопиться, – ответила Ай.

В ванной Киёми побрила щеки и шею опасной бритвой, потом сбросила одежду и полила из ковша на голову и на тело. Помывшись с мылом и смыв его, она попробовала ногой воду, от которой шел пар, но вытащила ногу из воды, ощутив плечами дуновение холодного воздуха, от которого поежилась. Решительно вдохнув, она вошла в ванну и села. Обжигающая вода охватила ее. Подтянув колени к груди, Киёми закрыла глаза. Около головы держался холодный воздух, от которого волосы топорщились в ямке на шее. Что это значит? К ее душе прицепился юрэй? Это Дзикан или Ютака вернулись с войны в Китае? В детстве мать Киёми, Амэя, водила ее с братьями и сестрами в общественную баню. Их учили, что нагота – естественное состояние и совершенно не причина для смущения. Ты приучаешь себя ее не осознавать. Но сейчас все было как-то странно. Одна, но и не одна, под наблюдением невидимого гостя, Киёми почему-то все время помнила, что она голая.

Она встала, ощутив всем телом холод воздуха, и поспешила вытереться влажным полотенцем. Надела обратно юкату, быстро натянула простое хлопковое кимоно.

И позвала к себе Ай. Девочка любила купаться и радостно вошла в ванную, но ее оживление угасло, когда она увидела Киёми.

– Мама, что-то случилось?

Как ей объяснить свою озабоченность так, чтобы не напугать?

– Давай сегодня помоемся быстро?

– Хай, мама.

Холодок воздуха пропал, и Киёми поняла, что преследующий ее призрак не останется в ванной комнате, пока будет купаться Ай. Отчего это духу неловко смотреть на тело ребенка?

Ай положила ладонь на тугой живот:

– Мама, у меня живот болит.

– Знаю, – ответила Киёми, намыливая волосы дочери. – У меня тоже. Но мы должны стойко переносить тяготы, потому что этого от нас требует Император.

– А в ближайшее время у нас не будет больше еды?

– Не знаю. Но мы должны делать все, что в наших силах.

Голод поселился в городе, но слезы Хиросимы были скрыты за тысячами запертых дверей.

Закончив с купанием Ай, Киёми вышла в кухню, где по глинобитному полу бегал таракан.

Подавив отвращение, она приготовила нукапан из жареной пшеничной муки и рисовых отрубей. На вкус нукапан был горек и пах как лошадиный навоз, но он поддержит в них жизнь.

Она подала ужин на лаковом подносе в гостиной. Семья сидела полукругом на подушках. Перед тем, как взяться за палочки для еды, все произнесли итадакимасу.

Ели ужин, как обычно, в молчании, но Банри включил радио – послушать информацию правительства о войне. Когда диктор объявил, что силы империи убили на Окинаве восемьдесят тысяч американских офицеров, Банри хмыкнул:

– Если американцы могут переварить такие потери и продолжать драться, как нам защитить родину от вторжения? Даже наши храбрые камикадзе не могут остановить продвижение врага. Не спасет Японию ветер богов.

Саёка застыла с открытым ртом, палочки для еды остановились возле него. Ай переводила глаза с одного на другого, ища правды. Киёми представила себе послевоенную Японию, оккупированную американскими солдатами. Да разве это возможно? Разве не клялось правительство воевать до последнего человека, прежде чем допустить такое?

– Мне выдали талоны на пиво от Промышленной ассоциации, – сказал Банри. – Может быть, завтра встану в очередь в пивной зал.

Киёми поджала губы, чтобы скрыть неудовольствие. У нас есть нечего, а он будет стоять в очереди за пивом. Типичный мужчина.

Когда все поели, Киёми и Ай отнесли тарелки в кухню. Когда ставили посуду в раковину, Ай толкнула мать локтем в бок.

– Мама, это правда? То, что одзиисан сказал о войне? Япония проиграет?

После падения Сингапура возможное поражение Японии казалось дальше далеких звезд. Японская армия была непобедимой. Но война шла, и удача отвернулась от Японии. Ложь правительства считалась правдой, выдуманные победы воспринимались как факт, пока не выползала из темноты истина, и отрицания не начинали отдавать ложью. Сейчас правительство говорило, что японцы встанут на смерть все как один в последнем противостоянии варварскому агрессору, но ведь не останется кому вставать, если все они перемрут от голода еще до начала вторжения.

Она тронула Ай за щеку.

– Мы не знаем, что нам несет будущее. Так что давай будем каждый день проживать самым лучшим образом. И что бы ни было, я всегда буду с тобой.

Тревога ушла из глаз Ай, и девочка улыбнулась:

– И я всегда буду с тобой.

– Киёми-сан! – позвала Саёка из комнаты. – Ты не могла бы подойти к нам? Нужно кое-что обсудить.

Киёми прищелкнула языком.

– Она, наверное, думает, что посуда сама себя вымоет.

– Я могу ее вымыть, мама.

– Нет надобности. Судьбу не нам менять.

– А что это значит?

– Будущее – извилистая дорога, но нам с этой дороги не свернуть. – Киёми подтолкнула ее в сторону гостиной. – Иди нарисуй мне картинку. Что-нибудь красивое.

– Цветущую сливу?

– Хай. Это будет чудесно.

В комнате сидели, опираясь коленями на подушки, Банри и Саёка. Кто-то из них зажег второй фонарь, и свет ложился на татами, подчеркивая их зеленоватый оттенок. Банри показал Киёми на пустую подушку, и Киёми опустилась на нее коленями, пытаясь прочитать что-нибудь по лицам свекра и свекрови, но они были непроницаемы. Ай села неподалеку за письменный стол, наклонив голову так, чтобы слышать разговор взрослых.

Несколько минут прошли в молчании, потом Банри спросил:

– Как дела на работе?

Вопрос показался Киёми странным, потому что свекор никогда не проявлял интереса к ее делам вне дома – разве что они приносили еду.

– Работы много.

– Хай. Это я понимаю. – Барни прокашлялся. – Мы думали о том мире, который скоро наступит. Война или не война, мы должны сохранить род Осиро.

Слова свекра петляли у нее в мозгу, как извилистая река. К чему они ведут? Для чего сказаны?

– Мы обоими нашими сыновьями пожертвовали ради Императора, – продолжал Банри. – Поэтому мы собираемся усыновить приемного сына, чтобы фамилия Осиро не исчезла.

– План мудрый, – сказала Киёми, задумавшись о том, где они собираются найти в Хиросиме подходящего мужчину, когда всех забрали на войну.

Саёка подалась к ней.

– А ты выйдешь за него замуж и родишь семье внука.

Кровь отлила от лица Киёми. Это надо было предвидеть. Вполне имело смысл для Банри и Саёки хотеть наследника, и кто еще в этой истерзанной войной земле принесет им это счастье, если не она? Она – пленница обстоятельств. Руки у нее задрожали нервной дрожью, и она покрепче прижала их к коленям. Нельзя ничего им показывать.

– Как вы изволили заметить, Дзикан погиб, сражаясь за свою страну. Не подобает мне выходить замуж снова, – ответила Киёми.

– Доверься нашему знанию, что для тебя лучше, – сказал Банри.

– Я недостойна такой чести.

– Смирение – ключ к довольству сердца, – сказала Саёка.

Довольству сердца? Да что ты знаешь о моем сердце? Оно ни разу не было довольно с тех пор, как я приехала в Хиросиму.

– Мы заметили, – продолжала Саёка. – Твое ки последние месяцы закрыто. Новый муж мог бы поднять тебе настроение.

Киёми взвесила слова Саёки и решила, что они нелепы. Она, Киёми, уже ходила этой дорогой, волею обстоятельств вступив в брак без любви из-за своего неверного поведения. Сколько еще ей расплачиваться за эту ошибку – не посчитаться с голосом собственного сердца?

Она вспомнила пьяного англичанина, который на танцах в Нити-Бэй просил ее выйти за него замуж. Люди запада совсем не ценят долг или обязанности, но их сердца легко поддаются эмоции любви. Почему же ее собственный народ должен лишать отношения радости? Должно быть в жизни что-то еще, кроме как рожать сыновей и подобострастничать перед свекровями.

– А вдруг с нами что-нибудь случится? – спросил Банри. – Если у тебя будет муж, ты и Ай сможете остаться здесь, у вас будет защита.

– В городе остались только старики.

– Есть и люди помоложе, – возразила Саёка.

– Ничто из этого чести вашей семье не принесет.

Банри выпрямился, лицо у него покраснело.

– Пять худших пороков, поражающих женский ум, это непокорность, недовольство, злословие, ревность и глупость. И худший из них – это глупость. Избавиться от них женщина может путем самоанализа и самонаказания.

Киёми поглядела на Банри, сощурившись:

– Вы считаете, что я веду себя глупо?

– Хай, – ответила Саёка.

Банри вытащил из пачки последнюю сигарету «кинси», прикурил от спички, сделал три затяжки и выпустил клуб серого дыма.

– Самое больше несчастье – то, что случилось с Дзиканом. Он мог бы быть тебе хорошим мужем.

Киёми помнила Дзикана неловким любовником, которого больше интересовали азартные игры и пьянство, чем жена. До того как организовали их брак, Дзикан проиграл приличную часть семейного состояния. Если бы ее тетя и дядя знали истинное финансовое состояние семьи Осиро, они бы никогда не согласились на эту партию – предпочли бы ей любой скандал.

– Киёми, ты должна помнить свое место в нашей семье.

Она посмотрела прямо Банри в глаза – ужасная грубость, которая его смутила, потому что он не выдерживал взгляда глаза в глаза:

– Я – мибодзин. Вы себе представляете, насколько трудно для овдовевшей на войне выйти замуж? И мне двадцать восемь. Захочет ли хоть какой-нибудь достойный мужчина такую старую жену?

Банри потер подбородок:

– Хай. Ты стара для невесты.

Саёка отмела эти возражения энергичным жестом руки.

– Ну вот и займемся этим. Найдем хорошую накодо. Сваху, которая поймет, что нам нужно. – Она огладила свое кимоно. – Твоя карма и твоя тень тебя никогда не покинут, Киёми.

Киёми вспомнила эту старую поговорку, подумав про накодо, выбирающую для нее мужа. Радости и горести всей жизни зависят от какой-то чужой женщины.

– Приношу свои извинения, если я вас оскорбила. Вы очень озабочены тем, что для меня лучше.

– Лучше помни о послушании.

Киёми прикусила язык, чтобы удержаться от ответа. Встав с пола, она поклонилась свекрам:

– Если позволите, я пойду мыть посуду.

– Хай. Иди мыть посуду, – сказал Банри. – Потом еще об этом поговорим.

Киёми вышла в кухню размеренными шагами, не выдающими ее чувств. Там она вцепилась в край раковины так, что пальцы побелели. Помни о послушании, говорит она мне. Забудешь тут, когда тебе каждый день напоминают.

Закончив на кухне, Киёми остаток вечера провела, протирая все деревянные поверхности в доме. Ай следила за ней взглядом, полным сочувствия, и Киёми больно было думать, что дочь уже столько знает о жизненных горестях.

Когда все дерево было протерто, Киёми принесла футоны и повернулась к Банри:

– Мы с Ай пойдем спать.

– Тогда доброй ночи.

– Идем, Ай, – сказала Киёми, и они вышли в соседнюю комнату. Киёми закрыла сёдзи. Скользящая бумажная дверь не особо обеспечивала уединение.

Киёми залезла под одеяло своего футона и повернулась к Ай.

– Мама, а что такое…

Киёми приложила палец к губам дочери и показала на сёдзи.

– Надо говорить шепотом.

Ай кивнула, и Киёми убрала палец.

– Мама, вы хотите нового мужа?

Киёми погладила девочку по щеке, теплой как солнышко и мягкой, как пух. Она вспомнила, как первый раз увидела ее в роддоме и возблагодарила судьбу за то, что это девочка. Если бы она родила мальчика, семья Ито объявила бы дитя своим наследником и забрала бы у матери. Но никто и ничто не заберет у нее Ай. Никогда.

Ай придвинулась ближе.

– У вас грустный вид, мама.

– Лицо – зеркало души.

– Значит, вам грустно?

– Ты знаешь такое слово – амаэ?

– И что оно значит, мама?

– Солнце не может сдержать дождь, а если бы даже могло, то не стало бы. А знаешь почему? Потому что рису, чтобы вырасти, нужно и солнце, и дождь. Люди в этом смысле – как рис.

Ай оттопырила нижнюю губу, задумавшись над этими загадочными словами.

– Есть разница между желанием и реальностью, – продолжала Киёми. – Мы мечтаем о любви. Реальность этой мечте не соответствует. Я выйду замуж, потому что твои бабушка и дедушка решили, что я должна выйти замуж, что это мой долг. Они дали нам с тобой дом и не будут возражать, чтобы мы здесь жили. Ты окончишь школу и станешь умной девочкой. Умнее меня.

– Но вы же учились в колледже, мама.

– Хай. Три года. И я бы его окончила, если бы я не…

– Не что, мама?

Киёми изобразила улыбку.

– Ничего. Постарайся заснуть. Утром у нас много дел.

Ай положила голову на подушку поближе к Киёми.

– Доброй ночи, мама. Я вас люблю.

– И я тебя. Спи, малышка.

Киёми закрыла глаза. Вдохнула аромат кожи Ай, напомнивший ей теплый пирожок тайяки с шоколадным кремом. Киёми вздохнула. Представлять себе будущее, пока бушует война, было глупо, но она все равно чувствовала, как ее переполняют мысли. Она жаждала любви – не меньше всякого другого, и представляла себе, как проживает жизнь с мужчиной, который стоит того, чтобы о нем мечтать. Саёка сказала бы, что эти идеи – мысли ребенка, а она, Киёми, должна смиренно принимать свое место в этом мире. Киёми же этот мир и свое место в нем ненавидела. Если бы не Ай, от нее бы уже давно остались только воспоминания.

Сёдзи отъехало в сторону, и в проеме показался Банри с большими от страха глазами.

– По радио сказали, что американские бомбардировщики идут от канала Бунго в сторону Хиросимской бухты. Поторопись, пожалуйста.

Киёми встряхнула Ай за плечо:

– Ай, нужно идти в бомбоубежище.

Ай застонала, веки ее задрожали и раскрылись.

– Я так устала.

– Я знаю, мы все устали. Теперь пойдем.

Она помогла дочери встать. Рука в руке они поспешили в кухню, где ждали Банри и Саёка. На улице выли сирены воздушной тревоги.

Убежище представляло собой яму в глинобитном полу кухни глубиной в метр. Банри приделал стальную плиту к той стене, где были изголовья, чтобы она не обвалилась. Спустившись в яму, он протянул руку Саёке. Следом пошла Ай, за ней Киёми. В яме они заснули, лежа на боку, прижатые друг к другу. Саёка опустила руку на плечо Ай, и Киёми потребовалось все ее самообладание, чтобы эту руку не сбросить.

Очень скоро температура в тесном пространстве стала повышаться. Банри, Саёка и Ай задремали, но Киёми никак не могла сбросить напряжение. На шее сзади выступил пот, от голода крутило живот. Мышцы горели после тяжелого трудового дня.

Когда Киёми оказалась в убежище первый раз, ей мерещилось, что это могила. Из земли выползали черви и ползали по шее. Они пожирали Киёми изнутри. Сейчас, когда становилось жарко и за стенами выли сирены, она подумала про того летчика. Он падал с неба, не издавая ни звука – храбр для американца. Ей вспоминался контур его лица, цвет кожи, полузакрытые глаза, глядящие на мир и не видящие ничего.

Ее обдало холодом, и она поняла, что юрэй вернулся и вошел в эту могилу живых.

Уйди, преследуй кого-нибудь другого. Немедленно, а то я тебя прогоню.

Глава седьмая

Мика сидел на кухонном полу, глядя на лежащую в яме семью.

Как можно спать под такой ор сирен воздушной тревоги? Он выдохнул. И почему он продолжает дышать, почему чувствует усталость? Это происходит с каждым, кто умирает? Все ощущения сохранились, но он знал, что мертв. Направившись за этой женщиной, он сперва не чувствовал ног, но потом вернулось ощущение твердой почвы. В окнах он не отражался. Ветер пролетал сквозь него, как сквозь дым, но если тронуть рукой грудь, она ощущалась твердо. Все вокруг казалось чуть резче, чуть живее, зелень дальних холмов гуще, синева неба – глубже. Он застрял в междумирье, и это наполняло его досадой и гневом. Где полное чудес небо, которое обещал отец Ольсон? Сверкающие ангелы с красивой музыкой? Личная встреча с Иисусом? Почему мать, брат и бабка с дедом его не встречают?

Любопытство открывало ему глаза на окружающий мир. Отделенность от этого мира вызывала подступающие слезы.

Он вспомнил, как падал с неба без парашюта, но удара об землю не было. Был лес. Деревья вырывались из земли и парили в небе, а он летел с ними. Это все было на самом деле? И потом он оказался здесь – в Хиросиме. В стране врагов.

Женщина. Завод.

Воспоминания возвращались кусочками, лоскутами, перепутанные, беспорядочные. Увидев, как женщина стоит над ним, Мика почувствовал, что между ними есть контакт. Ее выдала то ли жалость в глазах, то ли мысль, что она видит не только его мертвое тело, а человека, который живет невидимой жизнью. Он прошел за ней на завод. Большой завод «Тойо Кёгё», где производили детали для самолетов и винтовок – он узнал его по фотографиям воздушной разведки. Сперва звуки были невыносимо громкими – лязг и гул машин, голоса рабочих, эхом отдающиеся в голове. Но с течением дня звуки смягчились, гудение прекратилось. Он держался рядом с этой женщиной. Она все время ходила с опущенной головой, даже за обедом. Тело ее обвисало все сильнее, и к концу дня казалось, что она вот-вот растечется по полу.

Когда она ушла с завода, он последовал за ней в трамвай, и там она говорила с какой-то студенткой. И почему ему непонятна их речь? Разве не должен здешний язык быть универсальным? И где это – здесь? Он явно не принадлежал той же грани существования, что живые.

Следом за женщиной он оказался у школы, где она встретила девочку. Они вместе пошли переулками – узкими, как дверь в гараже у его родителей там, на родине. Дома из серого дерева с острыми крышами, крытыми темной плиткой, стояли в считанных дюймах друг от друга. Он вспомнил широкие улицы Беллингэма, светлые дома с большими огороженными палисадниками, высокие деревья, затеняющие газоны. А здесь он не видел ничего зеленого.

Очень мало людей шли по улицам и переулкам, и все они брели, опустив головы. Мрачная атмосфера навевала такую подавленность, какую ему никогда не приходилось испытывать на родине даже под тяжелым зимним небом. Дойдя вслед за женщиной до ее жилища, он уже был уверен, что его послали в ад.

Они миновали скрипучую боковую калитку и вошли во двор. По сравнению с узкими улицами и скученными домами двор показался огромным. В глубине его был декоративный сад с ивой над прудом. У поверхности пруда резвились рыбки, оранжевые и белые.

Темнота заполняла углы, накрывала потолочные балки дома. Темные шторы закрывали ширмы, образующие внешние стены – очевидно, они служили для затемнения. Если бомбардир не видит цели, он не может ее поразить. Но радар «Б-29» давал бомбардиру возможность определить координаты без визуального наблюдения. Джапы могут хоть весь город закутать в черное, но толку им с того не будет. Если генерал Лемей захочет сжечь город, город сгорит.

Женщина и ее дочь зашли в другую комнату, где их ждали два жильца постарше – мужчина и женщина. Это ее родители? Мика вспомнил лекции по японским обычаям в Вестерн-колледже. Что говорил преподаватель? Японские женщины, выходя замуж, переходят в семью мужа. Да, понятно. Это ее свекор и свекровь.

Мебели в комнатах не было. Странно это. В доме его детства все комнаты были набиты мебелью.

У мужчины был вид достойный. Одет он был как большинство людей, которых Мика видел на улицах: рубашка и брюки цвета хаки. Голова его будто была взята от тела побольше. В нем ощущалась физическая сила, но кожа у него была посеревшая, как от скрытого недуга. На женщине было кимоно без украшений, обернутое вокруг тонкой талии. Черные волосы заколоты вверх, открывая длинную шею. Лицо ее сморщилось в оскале, направленном на вошедшую.

Родственники приветствовали друг друга в чопорном официальном стиле. Никаких объятий или поцелуев, улыбки только для ребенка.

Ему это поведение показалось странным. На родине, в штате Вашингтон, был бы обмен теплыми приветствиями с объятиями, поцелуями, смехом.

Свекровь что-то сказала женщине, и та прошла вглубь дома, в комнатку с деревянным полом и панелями стен. Зажгла огонь в медном ящике под деревянной ванной. От воды пошел пар, оседая капельками на потолке и стенах.

Мика оставался в гостиной, пока свекры купались, но последовал в ванную за женщиной. Было чувство, что подглядывать нехорошо, но потребность наблюдать за ней пересилила это ощущение. Женщина взяла бритву и стала брить лицо. Странно. Потом она сняла шарф, вытащила булавку из волос, распустив их. Длинные иссиня-черные волосы упали на изящные плечи. Женщина сбросила одежду, и у Мики отвисла челюсть, когда он увидел ее всю. Красота женщины поразила его, как когда-то поразил восход солнца над горой Бейкер. У нее была кожа цвета пергамента, безупречная, если не считать маленькой родинки на левой груди. Стройная шея вызывала в памяти «Клео де Мерод» работы Бенлиуре. Взгляд Мики сместился на пятно темных волос между ее ногами. Так хотелось до нее дотронуться, что заныли пальцы.

Женщины всегда были для него загадкой. Дома, в Беллингэме, у него было много попыток общения с женщинами, но все они кончались одинаково – в одиночестве под луной. «Ты им не давай тебя напугать», – говорил старший брат Ливай. Мика знал, что придет день, и он преодолеет свой страх, и это случилось в первый раз с туземной красоткой на Сайпане. Больше женщины не казались ему таинственными, но по-прежнему пугали его.

Женщина села на табурет и погрузила ковш в бассейн с водой. Полила себе на голову, дала воде стечь. Промыв волосы, она стала мыть тело. Грязь и пыль скатывались черными катышками. И вот тут он заметил ее глаза. Они выражали грусть, будто свидетельствовали об остром несчастье, и все же в них было ощущение тайны и преданности, и он представил себе, как идет рядом с ней по горной тропе в золотых волнах рассвета.

Когда она погрузилась в горячую воду, он заметил натянутость ее кожи, впалый живот, выступающие ребра. Она умирает с голоду, подумал он и задрожал от этой мысли. Попытался стряхнуть приступ жалости, напомнив себе, что она враг. Что ему до того, что она страдает?

Но чем больше он об этом думал, тем меньше казалась она ему врагом. В конце концов, его собственная сестра помогала строить самолеты, которые бомбят ее народ. Ее народ? Похоже, я схожу с ума.

В какой-то момент она резко обернулась, будто что-то ее встревожило, вода выплеснулась за край ванны. Женщина смотрела прямо на него вытаращенными глазами, приоткрыв рот. Она обнаружила его присутствие?

Она поспешно вылезла из ванны и оделась.

Когда женщина повела купаться свою дочь, Мика остался в гостиной до их возвращения, потом пошел за женщиной в кухню. Но тут, в отличие от всех кухонь, которые он видал, не было холодильника, плиты или печи. Дым выходил через отверстие в потолке, балки покрыла черная сажа. Пол был земляной, с выкопанной посередине ямой глубиной фута в четыре. Стоя над ней, Мика чесал в затылке, пытаясь сообразить, зачем она нужна.

Женщина приготовила ужин на углях и решетке и подала его на маленьких лакированных подносах. Такого скудного рациона было мало даже для ребенка, не говоря уже о взрослом.

После еды семья собралась поговорить. Первым заговорил старик. То, что он сказал, было для молодой женщины серьезным ударом, у нее отвисла челюсть, задрожали лежащие на коленях руки. Когда разговор закончился, она поднялась с подушки, где были вышиты распустившиеся цветы, и пошла прибирать дом. Она вытирала ящики и поручни, в длинном коридоре вымыла деревянный пол. Во время работы ее лицо не покидало выражение суровой решимости.

В конце коридора стояла приставная лестница. Мика поднялся за женщиной в кладовую. У стены лежало странное собрание предметов. Бумажные зонтики, веера, фаянсовые миски, лакированный Будда, пачка бамбуковых ковриков.

Женщина подняла рогожу на одной из балок, потом опустилась на пол. Она наклонилась так, что голова ее лишь немного выступала над заострившимися лопатками. Глаза ее стали влажными, будто она плачет, потом она сделала глубокий вдох и поднялась с пола. Когда она закончила работу, на лбу у нее выступил пот.

Когда женщина спустилась вниз, старшая родственница глянула на нее с довольным блеском в глазах.

Потом они задвинули ширму, разделяющую гостиную, и старшие члены семьи легли с одной стороны, а женщина и ее дочь – с другой. На полу расстелили тяжелые одеяла поверх матов, покрывающих пол. Пошептавшись, молодая женщина и ее дочь закрыли глаза, и дочь придвинулась головой к матери. Трогательность этого момента подействовала на Мику странно: он вспомнил налеты с зажигательными бомбами, которые он бросал на другие японские города.

Он сел в дальний угол. Тело ощущалось тяжелым, будто в жилах тек цемент, а не кровь. Может, если заснуть, то проснется он на небесах, со своими родными. Но что, если он не заслужил небес? Если его карают за то, что он делал на войне? Надо перестать думать о них как о людях, напомнил он себе. Они враги.

Но трудно было увидеть врага в этой маленькой девочке.

Когда женщина и ее дочь уже заснули, вдруг распахнулась ширма, и вошел пожилой мужчина. Он заговорил быстрым голосом, и от его слов, что бы они ни значили, женщина вскочила. Она разбудила девочку, и они все двинулись в кухню. Завыли в тихой ночи сирены воздушной тревоги, прорываясь через бумажные ширмы, окружающие дом. Может быть, Лемей выбрал эту ночь для разрушения Хиросимы?

Люди один за другим спустились в яму в полу. Мика представить себе не мог, что они поместятся в этой тесноте. Нависая над дырой, он смотрел на них. Сирены продолжали выть, и семья как-то постепенно заснула. Все, кроме женщины. Она не спала, а смотрела прямо на него, будто знала, что он здесь.

Глава восьмая

Младшая женщина проснулась перед рассветом. Вылезла из дыры в полу, осторожно, чтобы не разбудить остальных. Лицо у нее осунулось, под глазами повисли бледные мешки. Что не удивительно: сирены воздушной тревоги выли почти всю ночь.

Женщина потерла усталые глаза – длинными и изящными, как у пианистки, пальцами. Мика вспомнил, как мать играла «Зеленые рукава» на пианино в гостиной. Она повторяла мелодию снова и снова, музыка уносилась вверх по лестнице к нему в спальню, и он зажимал уши подушкой, чтобы она не мешала спать. Что угодно отдал бы он сейчас, чтобы снова услышать «Зеленые рукава».

Женщина на цыпочках пошла в гостиную – точными рассчитанными движениями. В доме стояла тишина, только щебетали птицы в гнездах. В ванной комнате женщина обтерлась мокрым полотенцем. В какой-то момент она обернулась к нему, уронив бритву на пол. Посмотрела прямо на него, потом еще раз, и он не сомневался, что она ощутила его присутствие.

Женщина переоделась в мешковатую рабочую одежду, заколола волосы вверх и покрыла шарфом. Но он слишком хорошо ее рассмотрел, чтобы его могла обмануть эта уродливая маскировка. Пусть она придает себе невзрачный вид, но под этой тщательно сделанной маской скрывается женщина такой красоты, какой он в жизни не видел.

Когда она вышла из ванной, Мика думал, что она вернется в кухню, но она полезла наверх, в кладовую. В зарешеченные окна пробивался свет, делая комнату светло-серой. Здесь пахло как в пыльном багажном отсеке парохода, открытом впервые за многие годы.

Женщина преклонила колени перед двумя алтарями. Один был высотой футов пять и покрыт черной и золотой эмалью, другой поменьше, из необработанного дерева, потемневший от времени. Женщина спичкой подожгла благовония на высоком алтаре, сложила вместе ладони и склонила голову.

На портретах, перед которыми она молилась, были изображены японцы в военной форме. Мика дал им на глаз лет тридцать. У человека слева было лунообразное лицо и острый сосредоточенный взгляд. У второго лицо было худое, и на подбородке выделялся белый шрам.

Вернувшись вниз, женщина открыла дом. Отъехали со щелчком ширмы, и внутрь полился солнечный свет. Женщина вернулась в кухню и встала над ямой, глядя на спящую дочь. Опустившись на колени, она потрясла девочку за плечо и что-то ей тихо сказала. Остальные члены семьи тоже зашевелились, просыпаясь.

Приготовив на всех завтрак, женщина собрала две коробочки с обедом. Когда дочь доела свою порцию, женщина помогла ребенку одеться и убрать волосы. Дочь дважды обняла мать, и Мике это показалось трогательным. Потом мать и дочь собрали все постели и повесили их на перилах веранды. Когда они ушли внутрь, он остался снаружи. С юга донесся рокот, а за ним – громкий треск. Мике он напомнил о лесорубах, валящих гигантские сосны. Вдали над черепичными крышами поднималась желтая дымка. Такая же, какую он заметил накануне.

Женщина с девочкой вышли из дома. Девочка зевнула, и это заставило зевнуть и мать. С осунувшимися от усталости лицами они двинулись к калитке. Сперва Мика держался поодаль, потом вспомнил, что он для них невидим.

Когда женщина с девочкой вышли, движения в улицах и переулках почти не было, но постепенно там появлялось все больше людей. В основном женщин, одетых в одинаковые уродливые рабочие штаны. А где же разноцветные кимоно, которые он видел на фотографиях? Где элегантные дамы, волосы у которых распущены вдоль грациозных шей, на головах сооружены сложные прически, а бледную кожу защищают от солнца бумажные зонтики?

Женщина с дочерью останавливались несколько раз – приветствовать кого-то поклоном и улыбкой.

Дойдя до школы, женщина с усилием отпустила дочь, не отрывая взгляда от ее лица. Выражение муки на лице женщины напомнило Мике лица его родителей, когда они провожали его на войну.

В трамвае по дороге на завод женщина держала голову склоненной, только пару раз взглянув в проход, где стоял Мика. В Беллингэме он много раз ездил на трамвае, но здесь в нем царила какая-то гнетущая атмосфера. Пассажиры сутулились, глядя в пол. Он понимал их тревожность: в их империи горел город за городом. Станет ли следующей Хиросима?

На заводе женщина работала на токарном станке, который с высоким металлическим визгом сверлил стволы винтовок. Через какое-то время Мике надоело стоять на месте, и он решил осмотреть город. Выйдя наружу, он прищурился от яркого солнца, лицом почувствовав влагу окружающего его воздуха. На юго-западе ширился вверх от города желтый туман, пятная синее небо. Он оглянулся на обширную территорию завода. Почему это предприятие не было среди целей бомбежки с остальными частями Хиросимы? Все крупные наступления императорской армии начинались с погрузки войск из гавани Удзина, а сообщения, что Вторая армия Императора перенесла свой штаб в Хиросиму, давно уже циркулировали среди летных экипажей на Сайпане. Отчего верховное командование не прикажет атаковать город?

Мика спустился к реке, где на берегу сидел старый рыбак. Воздух нес запах соли и чего-то гниющего, вроде высыхающих водорослей. Вдали на горизонте высились контуры зданий, но здесь, вдали от сердца города, держалась тишина.

Оставив рыбака, Мика двинулся к гавани. Вода Внутреннего моря манила солнечной рябью. Там, где сливались река и море, парили на ветру черноголовые чайки. Над чайками чертила круги скопа, травянистую береговую линию патрулировал зеленовато-синий зимородок. Волны шлепались о берег, пенились возле ботинок Мики. Вдали, похожие на низкие облачка, виднелись два белых паруса. Темнокожие люди выгребали на лодках к открытой воде. Рыбаки.

Мика вспомнил последний выход на троллере дедушки Финна за семь месяцев до того, как разразилась война. Он только что закончил Вестерн-колледж, мечтал отдохнуть на каникулах и потом искать работу учителя. Ливай подумывал о переезде с семьей в Сиэтл, и братья знали, что это, быть может, последнее их совместное серьезное приключение.

Изначально предполагалось направиться на юг, в теплые калифорнийские воды, но когда дошли до мыса Флэттери, дедушка вдруг передумал, как часто поступают капитаны троллеров, и двинулся на север, к Внутреннему проходу Британской Колумбии.

– У Порта Александра чавыча просто кишит, – убежденно говорил он. И не им, соплякам, было сомневаться в правоте человека с шестидесятилетним опытом. Так что, пройдя через пролив Диксона в Аляскинский залив, они свернули к Порту Александра.

Утром четвертого дня их приветствовали тяжелые тучи цвета речных камней. Дедушка Финн принес к себе на мостик кружку кофе и твердый сухарь. С обветренным лицом и развевающейся из-под зюйдвестки серебряной гривой он был похож на викинга, идущего в набег.

Отпив глоток – пар заклубился вокруг ястребиного носа, – он заорал так, будто обращался к полному залу:

– Рыбаку мало знать только поверхность моря. Он еще должен понимать, что под ней. Скалы, готовые тебе днище распороть, подводные рифы, затонувшие коряги. Он знает этот скрытый ландшафт, как фермер знает свое поле. – Глотнув еще кофе, он добавил: – Жалко мне бедолаг, что ходят на работу с девяти до шести. Уж лучше целый день рыбачить под ледяным дождем, чем тот же день просидеть в конторе.

Влажный воздух нес запах древних мест, тайных пещер и входов, куда заглядывали воины тлинкитов, пока не пришли русские с пушками и оспой. Ожил, встряхнувшись, двигатель троллера, зарокотал горловым звуком, и дедушка Финн направил судно в бухту. Тут же его окружили морские птицы: черные белобрюхие буревестники и коричневые трубконосы, оседлавшие течение и орущие в предвкушении пира на выброшенных рыбьих внутренностях.

Мика и Ливай взялись за работу, опуская удилища и оставляя концы лесок в кокпите. Когда леску проводили через прищепку, к ней прицепляли свинцовое грузило, называемое пушечным ядром. Сперва опускали самые легкие грузила, потом двадцатипятифунтовые на основных лесках, потом цепляли поводцы с блеснами и наживкой. После выхода легких грузил начинали идти пятидесятифунтовые.

Установив сигнальные линии, Мика с братом устроились возле главного люка ждать дрожания удилищ, которое означало поклевку. Конденсированная влага жемчугом оседала на фальшборте. Стадо перелетных гусей разрезало небо, и их гоготанье эхом отдавалось в утренней тишине. Троллер шел на запад в низком тумане, укрывшим воду саваном, и казалось, что судно летит. Ливай усмехнулся, щелчком выбил из пачки сигарету.

– Вот это жизнь, да, братец?

Мика попытался прогнать это воспоминание, опустив руку в теплую воду Хиросимской бухты. Ему хотелось, чтобы Ливай оказался тут и было с кем поговорить. Хотелось домой, купаться в великолепии восхода на Водопадах, плавать в ледяной воде озера Уотком, бродить по центральным улицам Беллингэма, а больше всего – еще раз увидеть отца. Глядя на безмятежную бухту, Мика вздохнул.

– Да, это жизнь, Ливай. Мы оба мертвы, и ты бог знает где. А я – что я могу сказать? Вот что я получил за желание посмотреть Японию после войны. Могу ее смотреть сейчас сколько влезет.

Глава девятая

Весь день Мика изучал Хиросиму с целью собрать данные о военной мощи джапов. Он рассудил, что командование бомбардировочной авиации не отдало приказ об атаке на город из-за недостатка разведданных. Если он обнаружит местоположение укреплений противника и передаст эти данные в штаб на Сайпане, это может быть полезным.

Мика остановился посреди моста Айои и уставился на Мотоясу. Вчера еще он нацеливался на этот мост, а сейчас идет по нему дуновением ветра.

Он прошел вдоль извилистой набережной, засунув руки в карманы. У каждой реки в городе была каменная набережная. Доступ к воде обеспечивали лестницы. Над Выставочным центром неслись черные и серые тучи, туда и оттуда сновали мужчины, одетые по-западному.

Мика спустился к руслу. Там старуха привела девочку поиграть на песке. У моста стояла, нагнувшись, женщина и рвала траву на песке, складывая ее в корзину. Мика вспомнил, как бродил с бабушкой Молли по берегу Беллингэмской бухты, переворачивая зазубренные камни и обдирая об них руки, чтобы наловить мелких крабиков.

Он повернулся уходить, но тут чей-то голос крикнул ему:

– Эй, вы!

Японец в застегнутой на все пуговицы белой рубахе с длинными рукавами и джинсовых штанах стоял на палубе рыбачьей лодки, стоящей на якоре у пирса. И будто смотрел прямо на Мику. Мика двинулся к лестнице, и человек крикнул снова:

– Эй, американец! Сюда, к нам!

Мика повернулся к лодке.

– Вы меня видите?

– Вижу, конечно, – улыбнулся человек.

Мика двинулся к лодке. Боль кольнула кожу лба и разбежалась в стороны. Мысль об одиночестве наводила тоску, но мысль о компании других таких же беспокоила.

Рядом с тем, кто его позвал, сидел на бочке еще один японец, держа бутылку темного стекла. Обоим было где-то около тридцати лет, чуть больше или чуть меньше. У того, кто окликнул Мику, были короткие волосы, расчесанные на пробор, очки в черной оправе на переносице, а за стеклами – темные глаза, излучающие уверенность в себе. Похож на сотрудника университета, кожа светлая, руки без шрамов и мозолей.

Сидящий был одет в безрукавку и шорты. Широкие ссутуленные плечи заросли темной курчавой растительностью, нечистые волосы на слишком большой голове болтались, как плети плакучей ивы. У него было брюхо борца сумо и кожа оттенка желудя. Украшением медвежьих лап служили многочисленные шрамы на костяшках.

Обоих этих людей окружало странное синеватое сияние.

Мика залез на борт. Сампан качался и скрипел, река пошлепывала по деревянному корпусу. На мачте, торчащей посреди палубы из какой-то конструкции вроде детского игрушечного домика, был поставлен единственный парус.

Стоявший протянул руку:

– Фрэнк Нацумэ. Очень приятно. – Он кивнул на своего товарища по экипажу. – А этот олух – Ода Баба.

Ода приветственно поднял бутылку.

– Добро пожаловать, американец.

Мика пожал руку Фрэнку. Он не ожидал, что она будет теплой, а пожатие – крепким.

– Мика Лунд.

Фрэнк скрестил руки на груди:

– Мы видели вчера, как падал ваш самолет. Соболезнования по поводу ваших друзей.

– Война, – сказал Ода. – На войне люди гибнут.

Он рыгнул.

– Не обращай на Оду внимания, он груб от рождения. – Фрэнк показал на стоящую рядом бочку. – Присаживайся.

Мика опустился на бочку. Ниже по реке старуха и ребенок исчезли в темноте под мостом. Сверху протарахтел трамвай. Мика кашлянул.

– А как получается, что вы…

– Тебя видим?

Мика кивнул.

– Да потому что мы, как ты – мертвые.

– А, понятно.

– Ты думал, ты только один такой?

– Я не успел еще особо об этом подумать. – На той стороне реки кормилась в песке стайка белых птичек. – А почему я чувствую себя живым?

– Тебе еще многое предстоит узнать.

– Очень многое, – добавил Ода и снова приложился к бутылке.

– А все мои товарищи погибли в катастрофе?

– Сколько там экипажа у «Б-29»?

– Одиннадцать человек.

– Я насчитал десять хитодама.

– Хитодама?

Ода потер рукой щетину на подбородке.

– Да, он же не знает, что такое хитодама.

Фрэнк выпрямился.

– Конечно же! Какой я дурак. Когда человек умирает, его душа выходит из тела в виде синеватого шара света, который мы называем хитодама. Души твоих товарищей вылетели в сторону моря. Я полагаю, к месту последнего отдыха. Будь они японцами и буддистами, полетели бы на север к горе Осорэ на полуострове Симокита.

Мика приподнял левую бровь.

– А что это такое – гора Осорэ?

– Ты все время забываешь, что он не японец, – заметил Ода.

– Да, прошу прощения. Осорэ – это вулкан. Как учат некоторые буддисты, душа отправляется к вулкану Осорэ и через кратер входит в Чистые Земли.

– А что такое Чистые Земли?

– Что христиане называют Небесами?

Чайки парили возле мачты недалеко стоящей лодки, и крики их разносились над тихой рекой. Глядя на них, Мика вспомнил Беллингэм: родительский дом, выходящий окнами на бухту, бумажные и ткацкие фабрики, изрыгающие клубы дыма в серое небо, осенний ветерок, несущий аромат сосны, шишки перечной мяты в «Мороженом» у Муди, пока Ливай флиртует с девчонками.

– Но где мы? Это же не Небеса.

– Мы в Хиросиме.

– С чего мы здесь застряли?

– Я слишком большой грешник, чтобы меня можно было определить куда-нибудь еще, – ответил Ода.

Фрэнк встал, взялся за фальшборт, глядя на реку.

– Я умер в ноябре сорок третьего от тифа.

– Меня убила жена, – отозвался Ода.

– Она тебя нарочно убила?

– Расскажи ему правду, Ода-сан.

Ода пожал плечами:

– Что такое правда?

– Жена Оды застала его в постели со своей сестрой. Она побежала в кухню за ножом и гонялась за ним по всему дому. Сердце Оды не выдержало перегрузки.

– Я ее сестре одолжение сделал. Ее никто не хотел.

– И вот чем для тебя это кончилось.

Ода прижал бутылку к груди.

– Зато у меня хотя бы сакэ есть.

– Когда ты умер, Ода? – спросил Мика.

– Давно. До войны еще.

До Мики вдруг дошло, что он может застрять здесь навеки, и от этой мысли стало страшно.

– А ты откуда, Мика?

– Беллингэм.

Фрэнк выпрямился:

– Беллингэм… штат Вашингтон?

– Ты знаешь этот город?

– Ну а как же. Я родился и вырос в Сиэтле. Про Джапантаун слышал?

– Ты американец?

– Не меньше, чем Бейб Рут, – улыбнулся Фрэнк.

Мика почувствовал, что Фрэнк нравится ему все больше с каждой минутой.

– А есть тут еще американцы?

– В смысле японо-американцы?

Мика пожал плечами.

– Нас таких тысячи.

– Правда? Они сюда переехали после Перл-Харбора? – Фрэнк с трудом подавил улыбку. – Что я такого смешного сказал?

– Ты говоришь так, будто мы – враги Соединенных Штатов. Мы – лояльные американцы. В Хиросиму мы приехали по разным причинам: посетить родственников, учиться в университете и так далее. И застряли тут, когда разразилась война.

Мика обдумал услышанное. Японские граждане в Биллингэме заявили о своей верности Америке как раз перед тем, как их сослали в лагеря. Он им не верил, но в устах Фрэнка те же слова воспринимались иначе.

– Отец возил нас с братом в Сиэтл смотреть на игру «Рейниеров» на стадионе Сикса. А после игры водил нас в один ресторан в Джапантауне. Говорил, что у них лучшая лапша соба.

– Название ресторана не помнишь?

– Описать могу. Тесно, запах пряностей. Ман… что-то такое.

– «Манэки»?

– Да, точно.

Фрэнк просиял:

– Я всегда там ел.

Ода покачался на ногах:

– А я японец из Японии. Настоящий японец, не пришлый.

– Ну вот, начинается.

Фрэнк завел глаза к небу.

– А свою историю расскажешь, Ода? – спросил Мика.

– Мою историю?

– Откуда ты? В смысле, что из Японии, я уже знаю.

Ода опустил глаза:

– Хочешь знать про меня?

– Конечно, отчего нет?

Ода собрал слюну и харкнул в реку. Нитка слюны повисла на нижней губе.

– Не знаю, зачем мертвым плевать. Не знаю, зачем мертвым нужно делать много такого, что мы делаем. Какая-то шуточка, которую Бог с нами играет. Попы обещали больше, чем вот это.

Мика выпрямился, прислонился спиной к стенке за бочкой.

– Попы?

– Ода был воспитан в христианстве.

– И вот посмотрите на меня теперь. Иисус ко мне не явился, пить со мной не стал. Был бы здесь поп, он бы со мной выпил.

Ода снова глотнул сакэ.

– Ты мне хотел свою историю рассказать, – напомнил Мика.

– Правда хотел? – Ода опустил бутылку. – С чего бы мне тебе что-нибудь рассказывать, американец? Ты на меня бомбы бросал.

– Бомбы? Не, бомбы мы не бросали. Это были листовки.

– Что такое листовки?

– Ну, бумажки такие.

– Зачем сбрасывать бумажки?

– Предупреждать жителей Хиросимы, чтобы ушли, пока мы не вернулись бросать бомбы.

Ода хмыкнул:

– А зачем это делать? Вы разве не хотите убивать людей?

Мика выдохнул.

– Я раньше думал, что хотим.

– Ты сбит с толку, Мика-сан. – Ода пошлепал губами, устроился на бочке поудобнее. – Значит, хочешь про меня послушать? Ладно. Я родился на острове Сэйдзима. Белые буки, сосны. Деревенька из четырех домов. Отец рыбачил. Его отец рыбачил. И я рыбачил.

Он сделал еще глоток. Глаза его повлажнели – он погружался в воспоминания.

– Когда я был моложе, я ходил на отцовской лодке с друзьями в море. Мы ловили осьминога.

– Чтобы поймать осьминога, смотришь в воду, пока не увидишь: господин Осьминог спит перед входом в свою пещеру. Тогда опускаешь шест с красным флагом.

– Чтобы осьминога разозлить?

– Нет, они добродушные. Опускаешь красный флаг, потому что осьминог любит этот цвет. Уж так его любит господин Осьминог, что обнимает и не выпускает. Если мы ловили большого осьминога, то затаскивали его в лодку и потом по очереди надевали господина Осьминога на спину как ранец. Он вокруг нас оборачивал щупальца, и мы ныряли в море.

– А осьминог не пытался сбежать?

– О нет. Они когда за что-то возьмутся, уже не выпускают. Господин Осьминог пускался плавать, выстреливая сзади водой. Представь себе, что у тебя личный мотор. Осьминог плывет быстро, но мы его умели направить обратно к лодке. Если господин Осьминог пугался, он выпускал чернила, и мы вылезали черные, как африканцы. Так мы играли целый день по очереди, и на спинах оставались следы от присосок. А когда игра кончалась, господина Осьминога свежевали и съедали. Отличные были дни.

– Наверняка осьминогу тоже бывало весело, – сказал Мика.

– А черепах мы не обижали. Черепахи – это долгая жизнь. Если в наши сети попадалась черепаха, мы ее осторожно освобождали, потом давали ей хлебнуть сакэ. Потом отпускали, и счастливый пьяный черепах нырял, а потом выныривал отдать нам поклон.

– Ох, Ода-сан! – скривился Фрэнк.

– Это правда! – настаивал Ода. – Тебе не понять, ты не настоящий японец.

– Не настоящий? Родители у меня оба японцы, и их родители тоже.

– Вот они настоящие. Они в Японии родились. А ты нет.

Фрэнк завел глаза к небу.

– А если ты погиб на том острове, как ты оказался в Хиросиме? – спросил Мика.

Ода почесал толстое брюхо.

– Я, когда умер, остался дома, но жить с моей женой в одном доме было невыносимо. Запах от ее готовки – жуть. Чужие мужчины, с которыми она любилась. Противно. Так что я на краболове добрался до Хиросимы.

Мике пришла в голову мысль, и он встал с бочки.

– Когда кончится война, я на каком-нибудь судне доберусь домой. – Он повернулся к Фрэнку. – Можем вместе поехать. Домой, в штат Вашингтон.

Фрэнк задумался, у него шевельнулись брови.

– Отлично было бы вернуться в Сиэтл и увидеть родных, даже если они меня видеть не будут. – Он помрачнел: – А слухи не врут?

– Какие слухи?

– Что всех японо-американцев арестовали и посадили в лагеря.

Мика опустил глаза к палубе.

– Не врут. Им дали неделю на сборы, а потом взяли под стражу.

– И вы это поддержали?

– Да мы, черт побери, хотели всех нипов перебить после Перл-Харбора. Их все ненавидели. И до сих пор ненавидят.

– Нипы, джапы. Ты легко бросаешься этими словами. По человеческой коже не скажешь, что за человек под ней.

– А ты не забывай, что случилось в Батаане, – сказал Мика.

– А что случилось в Батаане?

– Когда мы сдались, джапы перебили тысячи наших и филиппинских пленных. И я слыхал, они это делали по всему Тихому океану. До падения Манилы истребили тысячи филиппинцев. Мужчин, женщин, детей, не разбирая.

Фрэнк уставился на реку, на лице его было страдание.

– Война – страшная вещь. Япония сделала глупость, начав ее против страны, у которой ресурсов больше. И если то, что ты говоришь, правда, то они, наверное, заслужили то, что их ждет. Это карма. Но не старики, женщины или дети совершали эти зверства. Есть поступки, которые нельзя оправдать, и я боюсь, что мы в конце концов потеряли всякую надежду на спасение.

– Пожинаешь, что сеешь, – сказал Ода.

– Ты хочешь видеть Хиросиму разрушенной? – спросил Фрэнк.

Ода поднял бутылку, вгляделся в янтарное стекло.

– Волшебная бутылка у меня в руке, скажи мне судьбу моей Японии. – Он подождал несколько секунд, потом опустил бутылку. – Она говорит, что она для пьянки, а не для предсказаний.

Мика улыбнулся.

Фрэнк снял очки и дужкой постучал по верхней губе.

– Когда на этой войне дело дойдет до суда над людьми, суди сердцем, а не головой. – Он снова надел очки. – Скажи мне, Мика, японо-американцы до сих пор в лагерях?

– Нет, – ответил Мика. – Правительство их отпустило. Они даже создали японскую воинскую часть, которая дерется с немцами.

– Значит, если я вернусь, я своих родных найду в Сиэтле?

– Политики штата Вашингтон не допустили возвращения японо-американцев в прежние места жительства. Насколько мне известно, никто из джа… японцев не вернулся в Сиэтл.

– Этого стоило ожидать, – сказал Фрэнк. – Даже до войны, когда я подавал заявление на должность преподавателя в колледже Сиэтла, меня там всерьез даже не рассматривали – из-за расы.

– Ты хотел быть преподавателем? Я тоже. Окончил Вестерн-колледж специалистом по образованию.

Фрэнк в ответ улыбнулся:

– Скажи, Мика, что ты делал с тех пор, как здесь оказался?

За спиной у Фрэнка подросток вел пожилого мужчину к реке вниз по каменным ступеням. У берега мальчик опустился на колени и пустил на воду игрушечную лодку с парусом, потом помахал ей вслед, когда ее понесло к морю.

– Город изучал. Еще пока не привык быть мертвым.

– Беспокоишься, что тебя может кто-нибудь увидеть?

– Я знаю, это глупо.

– На самом деле, – сказал Фрэнк, – тебя могут увидеть.

– Ты серьезно?

– Конечно, тебя видят другие духи, но и живые могут – в некоторых обстоятельствах. Можешь явиться человеку с мощным сверхчувственным восприятием. Менее одаренные тебя могут увидеть как тень, ощутить как холодное дуновение.

Мика вспомнил поведение женщины в ванной. Она ощутила его присутствие?

– Но ты не волнуйся, – продолжал Фрэнк. – Если тебя увидит японец, то не встревожится. Поймет, что ты мертвый и потому опасности не представляешь.

– А много в городе духов?

– Хорошо бы здесь дух моей жены оказался. Я бы ей устроил веселую жизнь.

Ода зевнул и потянулся. Фрэнк щелкнул языком:

– Брось, Ода-сан. Ты же знаешь, что она не мертвая.

– А я бы ее сделал мертвой, – возразил Ода.

– Если мы когда-нибудь покинем это царство, ты отправишься прямиком в ад.

– А я там уже был. Он называется брак.

Фрэнк снова посмотрел на Мику.

– Отвечая на твой вопрос – да, есть тут духи, но в основном они не остаются там, где умирают. – Фрэнк протянул руку. – Ода, дай-ка мне сакэ.

Он сделал длинный глоток, потом протянул бутылку Мике.

– Выпей. Это тебя не убьет.

– Забавный ты парень, – сказал Мика, беря бутылку. Сделал три глотка – рисовая водка обожгла горло огнем. – А неплохо. – Он протянул бутылку Оде, который принял ее с благодарной улыбкой.

– Если мы чего-нибудь захотим, еды или питья, например, надо только себе это представить, и оно появится?

– Нам не нужна еда или питье для выживания, так что не могу тебе сказать, для какой цели они служат. Может быть, чтобы облегчить привыкание к загробной жизни.

– А если я подумаю об Ингрид Бергман, она мне явится?

– Старая подруга?

– Ты не знаешь, кто такая Ингрид Бергман? Одна из самых популярных сейчас актрис.

Фрэнк пожал плечами.

– Не думаю, что с людьми работает точно так же. Особенно с живыми.

– А все равно, даже если она появится, я ничего сделать не смогу.

Ода ткнул бутылкой в сторону Фрэнка, сакэ плеснуло на палубу.

– Расскажи ему.

Фрэнк постучал пальцем по губам.

– Что мне рассказать?

– Это возможно, – сказал Фрэнк. – Дух может иметь половые сношения с другими духами. Я время от времени навещаю Икуми, бывшую гейшу из Кио.

От этого откровения мысли Мики помчались вскачь. Сама мысль о духах, соединенных в половом акте, противоречила всему, чему его учили в церкви.

– Новость ему понравилась, – усмехнулся Ода. – Только тебе придется найти себе японку, Мика-сан. Здесь нечасто умирают белые леди.

– А у нас могут быть отношения с живыми?

Фрэнк приподнял правую бровь выше края очков:

– Сексуальные отношения?

Мика отрицательно замахал рукой:

– Нет-нет, не в этом смысле. В смысле, можно ли общаться с живыми? Знакомиться?

– Ты про кого-то конкретного?

Мика видел перед глазами женщину, за которой он пришел к ней домой.

– Да нет, из любопытства.

– Ага, мне тоже было бы любопытно, – сказал Ода.

Фрэнк мотнул подбородком в сторону Мики:

– Ты нам собирался рассказать, что видел в своей экспедиции по городу.

Мика попытался изгнать образ женщины из памяти. Стиснув зубы, он потребовал от себя ее забыть.

– Завод «Тойо Кёгё».

– А еще что?

– Большие скопления войск. Я отметил положение их баз и зенитных батарей.

– Ты исследовал город, разведывая дислокацию японских военных? И что ты будешь делать с этой информацией?

Мика подумал, говорить ли все, потом вспомнил, что Фрэнк – американец.

– Если передать эти сведения в штаб на Сайпане, то они смогут спланировать атаку.

– Атаку? В смысле, бомбежку Хиросимы?

– Должна же быть причина, почему мы не били по Хиросиме. Может быть, там нет нужных разведданных.

– И как ты передашь это на Сайпан? – спросил Фрэнк. – Ты же, в конце концов, совсем мертвый.

Лодка поскрипывала в течении проносящейся реки. На дальнем берегу мальчик и старик добрались до верха лестницы. Над ними клубились тучи, принявшие зловещий вид. Мика не мог посмотреть Фрэнку в глаза. Он чувствовал себя идиотом из-за предположения, будто мог бы передать сведения в штаб. Видимо, Фрэнк понял, как ему неловко, потому что добавил:

– Я не смеюсь над твоим намерением, но у меня вызывают вопросы твои мотивы. Война для тебя кончилась, Мика.

Мика подумал про Ливая, который встретил свою кончину на Гвадалканале. Что он испытал после смерти? Плыл через джунгли без цели, просто тенью, несущей могильный холод? Нет, не похоже на него. Он ушел за пределы этого царства, в объятия любящего Бога. Ливай заслужил Небеса.

Фрэнк положил руку на плечо Мики:

– Пойдем, я покажу тебе другую сторону города. Ту, которую ты не заметил.

Глава десятая

Фрэнк вывел его с лодки и повел в город. С таким гидом иррациональный страх Мики перед живыми японцами рассеялся. Мимо группы солдат, куривших возле какого-то здания, он проплыл так, будто это были его старые друзья. Желтая дымка продолжала подниматься в направлении гавани подобно дыму завода, но дымовых труб Мика не видел. Он догнал Фрэнка и показал на деревянный дом:

– Они бы так легко не горели, если бы были каменные или кирпичные.

– Верно, – улыбнулся Фрэнк. – Но в Японии часто бывают землетрясения. Деревянный дом можно отстроить за пару дней.

– Если его снесут бомбардировщики, то вряд ли.

Улыбка Фрэнка погасла, сменившись выражением печали, признания поражения.

– Уверен, что у тебя были бы другие чувства, если бы речь шла о Беллингэме.

Мика промолчал. Чего Фрэнку не понять – так это того огня в груди каждого американца, который вспыхнул после Перл-Харбора, после раны, нанесенной японским вероломством. Слишком давно не жил Фрэнк в Сиэтле.

Фрэнк показал на груду красно-белых шаров, сложенных возле дома.

– Видишь вот это? Они набиты песком. Когда прилетают бомбардировщики, люди должны гасить пожары, бросая их в пламя. А вот эти цементные баки с водой – они для бригад с ведрами. Но все знают, что против мощи зажигательных бомб они неэффективны. Сколько человек погибло в первом налете на Токио? Девяносто тысяч? Если «Б-29» полетят на Хиросиму, этому городу придет конец.

Фрэнк вывел Мику на мост, дошел до середины и остановился. Мост Мотоясу был Мике знаком по аэрофотосъемке. Река струилась под ним, безмятежная в вечерних сумерках. Над синими холмами блеснула молния, упали капли моросящего дождя – прохладного, но освежающего.

– Странно, что мы чувствуем такие вещи, как дождь, – сказал Мика, подходя к стоящему у перил Фрэнку.

– Мертвые испытывают то же, что и живые, – ответил Фрэнк. – Даже боль.

– Мы ощущаем боль?

– Коснись пламени, и почувствуешь его жар, хотя ощущение быстро рассеется. И ты здесь не умрешь, Мика. Сунь голову в реку на час и увидишь, что будет.

Серое небо грозило накрыть собой город, но на северо-западе над горизонтом несмело пробивался белесоватый свет.

– Когда я мальчишкой приехал в Хиросиму, мы летом плавали в реке. И по очереди прыгали с моста – на девчонок произвести впечатление.

– И получалось?

Фрэнк усмехнулся:

– Нет. – Он показал на дальний берег, где наступающий прилив поглощал песчаное русло. – Во время отлива мы играли в бейсбол в русле реки. Меня мальчишки травили за слова, что «Янки Нью-Йорк» – лучшая в мире команда.

– Ну так это ж правда. В смысле, Рут, Гериг, Ди Маджио. Кто может быть лучше?

– Они считали, что хиросимский «Карп».

Мика представил себе, как Фрэнк играет в бейсбол на обнажившемся в отлив берегу. Он почти слышал удар мяча в кожаную перчатку, щелчок биты, посылающей мяч в небо.

Из серого тумана возникла женщина в однотонном черном кимоно. Она покачивалась из стороны в сторону, будто ее шатало ветром. В руках она что-то держала, и по ее щекам двумя хрустальными струйками лились слезы.

Мика ощутил какое-то напряжение, когда она вступила на мост, и по взгляду Фрэнка и его выступившим скулам было видно, что у него похожее ощущение. Мика подался к нему:

– Кто она?

– Не знаю. Но на ней похоронное кимоно.

Женщина, на вид лет двадцати пяти, прошла мимо Фрэнка и оперлась о перила. У нее были впалые щеки, запавшие глаза и бледная кожа. Поднеся к губам дрожащие руки, она что-то сказала непослушным голосом, потом раскрыла ладони – и из них выпорхнули клочки бумаги, медленно спускаясь к реке.

– Что она делает? – спросил Мика.

– Молится о своем умершем ребенке. На тех клочках, которые она бросила, либо нарисован Дзидзо – это такой буддистский бодисатва, который защищает детей, либо написано «во имя…» – и имя души, которое дал ребенку буддистский священнослужитель.

– А что она приговаривает?

– «Наму Дзидзо, Дай Босацу». Это значит «Не оставь нас». Понимаешь, она верит, что вода течет через мир теней и через Сай-но-Кавара, где находится Дзидзо. Если Дзидзо найдет ее бумажки, он сохранит ее ребенка.

Клочки бумаги у женщины закончились. Она немного постояла, не отрывая взгляда от реки, потом пошла прочь, пошатываясь, и скрылась во мраке.

– Интересно, отчего умер ее ребенок.

– Война. Люди голодают, ходят болезни. Миллионы бумажек могут приплыть к Дзидзо, но это никого из них не спасет. – Фрэнк вдруг заговорил решительнее. – Пойдем. Нам еще многое надо увидеть.

Они перешли мост и оказались в районе, который Фрэнк назвал Саругакутё-Сайку-мати. Чем дальше они шли, тем знакомее Мике становилась местность.

– Я на этой дороге был. Ехал вчера по ней на трамвае.

– Это одна из главных дорог в городе. Ты, наверное, когда вчера ходил на разведку, заметил штаб командира дивизиона.

По тротуару застучали массивные капли дождя. По дороге сквозь ливень медленно ехал поток мужчин, женщин и детей в фургонах, телегах и на велосипедах. Лица их были суровыми масками, темные глаза лишены жизни и полны отчаяния.

– Это беженцы? – спросил Мика.

– Ваши листовки действуют. Конечно, на одного бегущего из Хиросимы приходятся потоки беженцев из сожженных городов. В селе беженцы могут найти безопасность, но не пропитание. Человек будет умирать от голода на берегу щедрого моря, в середине поля риса. – Фрэнк показал на длинную очередь: – Они ждут раздачи продовольствия, надеясь, что правительство их спасет. Но что значит одна жизнь для правительства, ответственного за гибель миллионов?

Фрэнк отвел его к Хиросимскому замку. Древнее здание стояло среди рощ бамбука и карликовой сосны. Замок, построенный в оттенках белого, черного и серого, смотрел на город. От дождевых капель расходилась круговая рябь на зеленой воде во рву. На краю рва сидел старик, свесив ноги, и шестом с кривым гвоздем на конце ловил лягушек. Каждый раз, когда ему удавалось поймать очередную лягушку, его рот расходился широкой улыбкой.

– Глядя на этот замок, ты видишь командный пункт. А я вижу историю.

Мика уставился на замок.

– Мне он напоминает храм.

– Есть в Беллингэме здания столь величественные?

– Нет. Ничего похожего.

– Этому замку более трехсот лет. Мне бы очень не хотелось видеть его разрушенным после бомбежек.

Мимо водяных лилий проплыли два зеленоголовых селезня. Квакали лягушки. Старик поймал очередную и сунул в шевелящийся холщовый мешок.

Когда Мика и Фрэнк влились в толпу пешеходов, дождь ослабел и сменился моросью. Женщины прикрывались от капель яркими цветными зонтиками. Тихо гудели перекрещивающиеся над улицей провода, мимо простучал трамвай. Дождь принес аромат сырой земли с соседних холмов. Если бы не внешний вид людей, Мика мог бы решить, что он в центре Беллингэма. Раньше он никогда особо не думал о гражданских, страдавших от бомбежек зажигательными. Да и никто в эскадрилье не задумывался. Если гуманизировать жертв, возникают всякие моральные вопросы, да и вообще: ощущение справедливости заставляло ненавидеть японцев. Все эти японцы – не достойные богобоязненные люди, а хладнокровные убийцы, первобытные твари, крадущиеся в темноте в надежде напиться крови. Но сейчас, шагая среди них, Мика первобытных тварей не видел.

У Ливая ненависти к японцам не было. Даже после Перл-Харбора у него настроение было типа «Давайте положим этому конец», а не «Перебьем этих японских гадов». В школе он был влюблен в японскую девушку по имени Дзюн Томода. «Так что с того, что она японка, – говорил Ливай. – Красивая девчонка – это красивая девчонка. И спорить могу, губы у нее такие же сладкие, как у любой белой. Не отсекай себе возможности, Мика, пробуй все, что мир может тебе предложить».

Ты держал разум открытым, а они навеки закрыли тебе глаза. И что мне думать про это, брат? Принять, что я тут один посреди наших врагов, как миссионеры старых дней, пришедшие спасать этих людей? У тебя всегда на все были ответы. Где ты теперь, когда у меня столько вопросов?

Темные тучи уплыли на восток, забрав с собой дождь, и солнце коснулось темных холмов, заблестело на мрачных улицах. Фрэнк на ходу разъяснял необычные черты японской культуры.

– У японцев общество структурированное и с многочисленными правилами. Может быть, ты заметил, как они друг другу кланяются. И надо знать, кто кому кланяется и как кланяется. Они не показывают сожаления, разочарования, озадаченности. Улыбаются, скрывая истинные чувства. То, что они произносят публично, известно как татэмаэ. То же, что связано с сердцем и чувствами, которые скрываются, называется хоннэ. Большую часть времени в начальной школе занимает изучение правил, как быть хорошим гражданином и как занимать полагающееся тебе место.

– Господь всемогущий, так как же можно узнать этих людей, если они скрывают свои мысли?

– Это непросто, особенно с женщинами. Они разговаривают между собой, но хранят молчание, если рядом мужчина. И если японские женщины с тобой говорят, они не всегда говорят то, что хотят сказать.

– Точно как женщины дома, в Штатах.

– Да, некоторые из них. Есть японское выражение, применимое к женщинам: исиботокэ мо моно во иу. Это значит: «Даже просветленный иногда что-нибудь говорит».

– Ты на родине следовал этим правилам?

– Смеешься? Я вырос на Дике Трейси и хот-догах. Я больше американец, чем японец, просто выгляжу иначе.

Подходя к мосту Айои, Мика вспомнил инструктажи на Сайпане. Иногда офицер-инструктор называл японцев как недочеловеков, червей или того хуже. И ни один из этих терминов вроде бы не подходил ни Фрэнку, ни жителям Хиросимы.

Не будь идиотом, сказал он себе. Много хороших американских парней теперь червей кормят из-за этих гадов. Но все ли они гады? Все ли японцы ненавидят американцев? Все они хотят видеть гибель Америки?

У Мики было такое чувство, будто он уже знает ответы, а это значило, что начальники ему врали. Огненное море катилось по городам Японии, и он участвовал в разжигании этого огня. Как сказал Ода? «Это война, а на войне гибнут люди». Вон так это просто?

– Я этот мост переходил вчера, когда шел за ней.

Фрэнк глянул на него вопросительно:

– Это ты о ком?

Мика замялся.

Воздух остался влажным, и тяжело пахло дождем. Мика сжал в карманах руки.

– Я переночевал в доме первого же человека, которого увидел после смерти. Это была женщина, работающая на заводе. У нее дочь учится в школе. Они живут с парой постарше. Женщина со старшей женщиной не ладят.

– Видимо, свекровь. Ядовитость японской свекрови по отношению к невестке вошла в поговорку. Наверняка женщина, за которой ты шел, – вдова войны. Живет, очевидно, где-то неподалеку.

Мика вспомнил, как женщина молилась перед фотографиями двух мужчин в военной форме. И поймал себя на ревности к этим мужчинам.

– Что с тобой, Мика? Ты побледнел.

– А как еще должен выглядеть мертвец?

Фрэнк коротко пожал плечами:

– Как и живой, я думаю. По крайней мере, для такого же мертвеца.

– Загробная жизнь оказалась не такой, как я ожидал.

– А до того у тебя была такая жизнь, как ты ожидал?

В вечернем небе проснулись звезды, свет их пролетел миллиарды миль, чтобы осветить Хиросиму. Яркая белая луна составила им компанию, повиснув над гаванью. Мика вбирал все это в себя, раздумывая над вопросом Фрэнка. Какой жизнью сейчас бы он с удовольствием жил, если бы не война? Учительская работа? Семья и дети?

– Почему бьются наши сердца? Почему дышат легкие? Мы для мира мертвы – и при этом я чувствую себя живым как никогда.

– У меня нет на это ответов. Но такова теперь твоя жизнь. Может быть, когда кончится война, ты сможешь найти корабль, что отвезет тебя домой, в Америку. Или, быть может, найдешь себя в новых обстоятельствах.

– Должна быть какая-то цель в том, что я здесь.

– Свою цель я давно перестал искать. И просто стараюсь жить свою жизнь, как могу. Если в этом должно быть что-то большее, то пусть будет. Но если это и есть мое последнее предназначение, я готов его выполнять. А что мне еще делать? – Фрэнк махнул рукой, призывая двигаться вперед: – Надо идти. Есть вещи, которые я должен тебе показать.

Они вошли в район Накадзима-Хонмати – как объяснил Фрэнк, сердце Хиросимы.

– Здесь храмы, святилища, дома гейш, театры кабуки и но, и магазины, конечно.

Ночь опустилась на опустевшие улицы и переулки. Возле какого-то дома пробежала крыса, порхали в воздухе ночные бабочки.

– До рейда Дулитла на всех улицах сияли фонари, горожане всю ночь ходили по магазинам, на спектакли и фильмы. Сейчас Хиросима стала гробницей.

Возле какого-то храма Фрэнк остановился.

– Жаль, что ты не увидишь, как выглядел этот район в годы моего детства. Здесь было так весело! На углу сидел артист тиндонъя и объявлял новую афишу театра или кино, или кричал о распродажах. Он играл на сямисэне, стучал в барабаны, звонил в колокольчики. Зазывала камисибай стучал деревянными дощечками, привлекая детей. Мы собирались вокруг, и он выставлял на седло своего велосипеда деревянную раму, открывал ящик и продавал сласти, а потом показывал представление бумажных кукол.

Фрэнк зашагал дальше. Ночь постепенно поглощала его черты, пока Мике не стал виден лишь его силуэт и блеск белков глаз, окружающих черные зрачки. Стояла жутковатая тишина, только скреблись невидимые крысы и хлопали в воздухе крылья летучих мышей.

– Раньше здесь слышался лай собак, но собаки замолкли внутри голодных животов.

Путешествие закончилось возле груды разбитых досок, балок, черепицы.

– Что это? – спросил Мика.

– Правительство мобилизовало студентов сносить дома и предприятия, чтобы создать противопожарные полосы. Некоторые из этих домов сотни лет переходили от отцов к детям. Этот снос и создает ту желтую дымку, что висит в небе днем.

– Отчего правительство не сдастся, пока город не разрушен? Пора уже людям понять, что война проиграна?

Фрэнк наклонился, поднял обломок черепицы, внимательно на него посмотрел и бросил на кучу мусора.

– Когда правительство объявило войну Америке, многие японцы были потрясены. «Как можно победить страну, у которой технологии лучше?» – спрашивали они. И у японцев не было тогда глубинной ненависти к Америке. Многие из моих японских друзей любили джаз и американские фильмы. Но правительство держало все под контролем с помощью тайной полиции и прессы. Поражения японских войск в битвах скрывались до тех пор, пока растущую смертность не стало невозможно объяснять тем, что люди погибают во славу Императора. Такой чуши верит только молодежь.

– И поэтому молодежь сносит дома?

Фрэнк снял очки, потер переносицу.

– Да. Правительство использует наивность молодых людей. – Плечи его приподнялись в глубоком вздохе. – Казалось бы, в загробной жизни очки не будут нужны. – Он надел их снова и обернулся к Мике. – Мне не хочется видеть Хиросиму сожженной дотла, и не хочется видеть, как умрут мои родные. Вот почему мне нужно, чтобы ты увидел этот город моими глазами. Как ты сказал, война проиграна. Зачем Хиросиме пополнять список сожженных городов? Какой цели это может послужить? Разве мало было страданий с обеих сторон?

Мика видел фотографии Токио после бомбежки – кварталы за кварталами, превращенные в голую пустыню. И он не хотел, чтобы Хиросима разделила судьбу Токио. Фрэнк был прав, говоря, что для него война кончена. И ему следует обеспечить себе мир – какой получится.

– Теперь мы можем идти?

Они двинулись в путь молча.

Ни проблеска света. Ни звука. Как Фрэнк и сказал, это была гробница, где люди живут так, будто они уже умерли.

Пролетел на север пылающий синий шар, оставив дугообразный след.

– Это…

– Хитодама, да. Кто-то умер. Они все время мелькают в ночном небе Хиросимы. Будем молиться, чтобы их стало меньше.

Фрэнк вывел его к жилому дому, показал на здание.

– Это тот самый дом?

Мика всмотрелся. Хотя здание было похоже на все прочие, он был уверен, что эта женщина ждет внутри.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – ответил Фрэнк. – Как и ты с этих пор будешь знать.

В свете луны на губах Фрэнка играла улыбка.

– Я бы предложил тебе остаться с нами, но что-то мне подсказывает, что ты откажешься. Понимаю. Я бы на твоем месте тоже предпочел остаться с этой женщиной. Но мы всегда будем рады твоему приходу.

Мика показал на дом:

– Как мне узнать их имена?

– Тех людей, у которых ты живешь?

Мика кивнул.

– Слушай их разговоры. В конце имени добавляется учтивое слово. Я, например, Фрэнк-сан, а ты – Мика-сан.

– Здесь меня, наверное, назвали бы сволочь-сан.

– Может быть, – рассмеялся Фрэнк. – Но есть и другие учтивые окончания – в зависимости от ситуации и личности, к которой обращаются. К детскому имени добавляется «тян». Со временем ты начнешь понимать их язык.

– Вот что-что, а время у меня есть.

Глава одиннадцатая

Над головой мелькнула тень, отвлекая внимание Киёми от картины, которую раскрашивала Ай. Дух оставался в доме уже шесть дней. Почему? И почему только она заметила его появление? Ведь Банри и Саёка тоже должны были ощущать холодное дуновение в присутствии призрака. А Ай, если и знала о присутствии юрэй, ничего не говорила. И что мне делать с этим незваным гостем?

Киёми прикрыла рот, чтобы зевнуть. В пустом желудке ныло, будто шайка гоблинов залезла внутрь и раскапывала желудок лопатами. Кости и суставы ныли при каждом движении – она воспринимала это как цену служения Императору. Но Ай через такую пытку проходить не должна была. Девочка никогда не жаловалась, но Киёми видела, как она вздрагивает от голодных болей.

Сейчас она боролась со слезящимися глазами и тяжелеющими веками, норовящими закрыться. Каждую ночь выли сирены воздушной тревоги – как ветер, завывающий на горных перевалах. Иногда они срабатывали и днем. Как можно выдержать эту пытку? А теперь еще и дух к ним пристал. Что ему нужно?

Банри со стоном наклонился к письменному столу, занеся кисточку над бумагой, с которой работал. Странный запах, исходящий от его кожи, напомнил Киёми высыхающие на солнце водоросли. Саёка стояла рядом коленями на подушке, читая «Кокинвакасю», и ее костлявые пальцы осторожно переворачивали страницы.

Банри закашлялся, кровь прилила к щекам.

– Вам нехорошо? – спросила Киёми.

Саёка подняла глаза от книги:

– Нормально ему.

– Все война, – сказал Банри. – Нам говорили: поддержим Императора. Нам говорили: мы победим. Но как можно драться на пустой желудок? А работать как? А учиться? Пайки должны раздавать районные ассоциации – где эти пайки? – Он выпрямился, спина хрустнула, как деревянная конструкция на летней жаре. – Офицеры сыты. Полиция сыта. Богатые купцы в Кио сыты. А мы голодаем, и это несправедливо. Если верить сводкам по радио, скоро мы потеряем Окинаву. И что тогда?

Саёка отложила книжку.

– Нельзя вести такие разговоры.

Внимание Банри переключилось на Киёми.

– Я говорил с Нобу и Рэй Такада. Они будут завтра с нами ужинать, и мы обсудим наш план взять приемного сына, чтобы ты вышла за него замуж.

Киёми склонила голову, слушая эти слова и постигая их смысл. Нового мужа ей не хотелось. Ей и предыдущего не хотелось, но что она могла сделать?

– Если придут гости, их надо будет кормить, – сказала Саёка.

Киёми ответила, не поднимая глаз:

– Может быть, я что-нибудь выменяю.

Саёка выгнула левую бровь:

– А что у нас осталось на обмен? Почти все наши кимоно и лаковые вещицы мы обменяли. Даже обеденный стол.

Киёми представила свое свадебное кимоно, закопанное на дне сундука. На черном рынке оно может сколько-нибудь стоить, а для нее оно ничего не значило.

– А когда снова будут пайки раздавать? – спросила Саёка.

Банри встал с пола, колени хрустнули в такт спине. Он стоял согнувшись, грудь его тяжело ходила. В этой позе он замер и выпрямился, лишь когда успокоилось дыхание.

– Я Масе не доверяю, – сказал он. – Он должен делить все поровну, но семейству Мори он дает больше. И даже прихватывает на долю Соры и Тадао.

Саёка выгнула бровь:

– Это как? Выдает продукты своим умершим родственникам?

– Наши продукты, – ответил Банри.

Саёка сердито посмотрела на Киёми:

– Киёми завтра не работает. Пусть пойдет на пункт выдачи с утра. Выходить нужно до рассвета, чтобы занять место в очереди поближе. Ай может остаться с нами.

– А если на пункте ничего выдавать не будут? – спросила Киёми.

– Тогда попробуй на черный рынок возле станции Кио. У тебя же должно быть что-то стоящее на обмен?

Про что это она? Тело свое продать, чтобы раздобыть пищу? Никогда. Но уж если я это сделаю, вся добыча пойдет мне и Ай. Старой карге ни кусочка не достанется.

Ай дернула ее за рукав кимоно:

– Мама, а мы можем пойти в сад?

– Ночью? – сказала Саёка. – Когда комары? С ума сойти.

– Можем, мама?

– Хай. Только ненадолго.

Ай встала и протянула руку. Теплые пальчики вошли в ладонь как ключ в замок. Без звука пройдя по татами, мать и дочь вышли наружу. Небо над ними повисло цветным холстом – фиолетовые, янтарные, синие и оранжевые ленты вперемежку с темнеющими тучами. Ай сощурилась:

– Я хочу нарисовать это небо.

– Не сомневаюсь, что ты могла бы.

Они вышли во двор, в сад. Ветви старой ивы янаги нависли над прудом. Тетя когда-то говорила, что янаги владеют силой призраков. Если ветвь порезать, из разреза потечет кровь.

Пруд казался черным и безжизненным, но в окружающих деревьях слышались звуки: кваканье лягушек, стрекот кузнечиков, шелест ивовых листьев на легком весеннем ветру.

– Когда я была маленькой, у нас во дворе был пруд, но куда больше этого. Там жили черепахи, ящерицы и синяя змея.

Ай крепче сжала ее руку:

– Они хотят выдать вас замуж?

– У семьи должен быть наследник. И если я могу этому помочь…

– Это несправедливо!

Ай выдернула руку.

Киёми смотрела на опустевшую ладонь. Внезапная утрата прикосновения Ай ощущалась так, будто их навеки разлучили. Ай считает, что ее предали? Она ревнует при мысли, что привязанность матери будет отдана кому-то другому?

– А если вы этого человека не будете любить? Или вы родите ему сына, а он окажется чудовищем?

– Я не умею предвидеть будущее, – ответила Киёми.

На щеке Ай появилась слеза.

– А если вы будете любить его больше, чем меня?

Киёми обняла дочь за талию и притянула к себе.

– Ты для меня всегда останешься на первом месте.

– Мама, я боюсь. Мне все время снятся плохие сны. Я просила Баку, чтобы он их съел, но он, видимо, все время с полным животом. – Ай заглянула матери в глаза. – Мы умрем?

– В конце концов да.

– Я имею в виду, погибнем из-за войны?

– Этого не будет. Я тебя не потеряю.

Ай прижалась щекой к плечу матери.

– Я хочу пойти завтра с вами.

– На пункт выдачи?

– Хай.

– Ты же слышала, что сказала твоя баа-баа. Я должна выйти еще затемно.

– Пожалуйста, возьмите меня с собой.

– Идти надо будет далеко.

– Мои ноги могут пройти долгий путь.

– Хай, – улыбнулась Киёми. – Не сомневаюсь. – Она оглянулась через плечо на дом. – Твои баа-баа и одзиисан будут сердиться.

– Баа-баа всегда на вас сердится, мама.

Киёми не могла сдержать тихого смеха.

– У нее весьма неприятный характер.

– Мама, пожалуйста, возьмите меня с собой!

Киёми закрыла глаза, слушая дыхание Ай.

– Конечно, можешь пойти со мной. До какой-то степени я еще распоряжаюсь собственной жизнью.

Глава двенадцатая

Когда стихли траурные завывания сирен, Киёми разбудила Ай. Девочка с полузакрытыми глазами послушно вылезла из ямы в кухне вслед за матерью. Банри и Саёка заворочались, но не проснулись.

Киёми привела Ай к футонам и помогла залезть под тяжелое одеяло. Скоро надо было уходить, но пока что она дала Ай поспать, только уже не в яме. Они и без того целую жизнь проводили в земле, как кроты, боящиеся солнца.

Киёми легла рядом и погладила запавшую щеку дочери. Ай нужна была еда, она таяла от голода на глазах.

Москитная сетка окружала комнату белыми стенами. Киёми хотелось бы выйти за эти стены и найти место, где нет ни войны, ни ненависти, ни голода. Место, где никогда не отцветают вишни.

Москитная сетка пошла рябью, по лицу Киёми пробежал холодок. Вернулся призрак. Решительно настроенная избавить себя и дочь от его присутствия, она все же почувствовала какое-то умиротворение от того, что этот призрак сейчас к ней так близко. Будто кто-то из предков за ней наблюдает.

Она закрыла глаза, и мысли ее перенеслись от юрэй к организованному для нее браку. Что это за мужчина, которого отыскали для нее свахи? Горбун? Зверь с когтями и клыками? Она улыбнулась этим абсурдным образам, но улыбка тут же сползла с ее лица при мысли о том, что она с этим человеком будет связана навеки. Она уже привыкла мечтать о возвращении в Токио после войны. Представлять, как они живут у тети с дядей, пока не найдут своего жилья. Она закончит колледж и начнет новую карьеру. И если окажется рядом подходящий мужчина, такой, который полюбит Ай как свою дочь, она сможет выйти за него замуж.

Эти фантазии умерли в пожарах американских бомбежек. У Киёми не осталось родных, не осталось куда возвращаться – только пепел и слезы. Будущее, видимо, ждало ее в Хиросиме.

Киёми прижалась к посапывающей Ай, провела пальцем по ее бровям – волоски ощетинились от прикосновения. Она вспомнила, как впервые увидела дочь в родильном отделении токийской больницы. В предшествующие родам дни ее сердце мучил страх. Готова ли она быть матерью-одиночкой? Позор беременности и оставленности продолжали жечь ей душу. Она начала сомневаться в своей способности вынести клеймо, которым отметило ее общество. Тетка говорила утешительные слова, пытаясь смягчить эти страдания, но ничего не помогало. Киёми сопротивлялась родам, будто могла сдержать их усилием воли – с тем же успехом она могла бы развернуть обратно волны морские.

Когда сестра принесла Ай ей в палату и она увидела крошечное личико в розовом одеяле, ее сомнения тут же рассеялись. Переполненная радостью, она почувствовала себя эгоисткой за то, что подумывала о самоубийстве. Ай заслуживала всяческого счастья, которое только можно будет ей дать. Связанные темной историей, они теперь вместе должны выбираться к свету.

Ночь тянулась медленно, и вокруг шевелилась москитная сетка. Жара и влажность пропитали воздух. Когда защебетали в гнезде ласточки, Киёми поняла, что пора выходить, и потрясла дочь за плечо. Та открыла усталые глаза:

– Мама, уже пора?

– Хай. Надо тихо, чтобы не разбудить бабушку и дедушку.

– Я буду тихо и вылечу из дому бабочкой.

– Хороший план, маленькая бабочка.

Ай встала. Киёми погладила ее по боку, ощутив под ладонью выступающие ребра. Ярость и досада готовы были сокрушить ее дух. Если бы Саёка сейчас не спала, она бы сказала, что тут ничего не поделаешь и что Киёми должна воспринимать жизнь как она есть. Глупая женщина.

Она помогла Ай надеть монпэ и чистую рубашку. В уголках рта девочки мелькнула едва заметная улыбка.

– Это будет наше приключение, – прошептала она.

Киёми оделась, взяла плетеную корзину.

– Ты готова?

– Готова.

Они тихо вышли из дома, чуть задержавшись, чтобы надеть гэта. Город спал под мерцающими звездами, в лужах отражался полумесяц. Ветер нес стойкий запах дождя. Гэта стучали по дороге, издалека из темноты им отвечало эхо.

– А потом вы мне поможете сделать тэру-тэру бодзу?

Киёми было приятно, что Ай хочет сделать солнечную куклу. Они всегда делали ее вместе перед наступлением сезона дождей. И на этот раз даже испытания войны не могли победить невинность юности.

– Мы ее повесим на дереве в саду.

– Хай. И я буду колдовать хорошую погоду.

Киёми сжала ее руку.

– Напомни мне, когда вернемся домой.

Скрипнула калитка, из какого-то двора вышел человек весь в черном, неся с собой набитый мешок фуросики. Увидев Киёми с дочерью, он остановился и поднес палец к губам. Грабитель. Война превратила Японию в нацию воров. Человек был молод, может быть, старшеклассник. Перед тем, как он развернулся и исчез в темноте, они успели заметить на его лице стыдливое выражение.

– Мама, он меня напугал.

– Он бы нас не тронул. Он трус. А то, что он делает, – плохо, понимаешь?

– Хай.

В переменчивом свете летучие мыши гонялись за мотыльками и комарами. На востоке море и небо прошила оранжевая нить. Киёми не оставляло ощущение тупой боли, будто лиса грызла ее кости изнутри. Недостаток еды гнал ее в раннюю могилу. Для себя она приняла бы такую судьбу, но не для Ай. Я должна раздобыть ей еду. Если дом Саёки развалится, если сгниют ее футоны под весенним дождем, то и пусть. Я не дам Ай умереть.

Они вышли на мост Мотоясу. От влажной мостовой поднимался пар. Киёми остановилась на полпути и обернулась к Ай.

– Нам ведь нужно поесть?

– Мой живот более чем готов.

Киёми полезла в корзину и достала два рисовых шарика.

– Прости, ничего лучше предложить не могу.

– Хоть что-то, – сказала Ай, отделяя водоросль от рисового шарика. – Когда война кончится, найдем еду получше.

– Хай. Помнишь красную фасоль, рис и тыквенное пюре, которые мы готовили на каждый Новый год?

Ай слизнула зернышко риса с верхней губы.

– Мне очень не хватает сиохи-гари.

Чувство вины у Киёми усилилось при мысли о том, что Ай сидит дома, когда ее подруги с семьями выезжают на ежегодный сбор раковин на отливе. Почему у нее нет отгулов на работе? Будь проклята эта война.

– На следующий год поедем. Обещаю.

Ай опустила глаза, глядя на свои гэта.

– Я не должна была жаловаться.

Наступил новый день. Просыпающееся солнце бросило лучи через реку, окрасив золотом ее поверхность. Вода плескалась об устричные лодки, и их тонкие мачты стонали. Из-под моста выплыла крачка, разрезая лаковую поверхность воды кильватерным следом. Киёми закрыла глаза и вдохнула утренние запахи Хиросимы. Резкий аромат реки, еле уловимый запах соли, веющий с моря, едкая вонь, подымающаяся от улиц, где валялись грудами мусора снесенные дома.

Сколько еще может тянуться война? Может ли Япония вообще в ней победить? А ей, Киёми, не стала ли безразлична эта победа, когда жизнь превратилась в борьбу за выживание, простеганное моментами острого голода? Тела людей сохли, как увядающие цветы. Сколько еще должна она лживо обещать дочери, что скоро станет лучше? Война всех сделала лжецами.

Киёми открыла глаза. Ай так и стояла, глядя на свои гэта.

– Тебе не за что извиняться. Я вместе с тобой скучаю по сиохи-гари.

– Что это, мама?

Ай взяла два листика бумаги, приклеенные дождем к перилам моста. Выпрямившись, она протянула руку.

Когда она прочла, что там было написано, сердце ее наполнилось мукой. Она представила себе женщину, которая принесла эту жертву. Изможденное бледное лицо, блестящие от подступающих слез глаза, кимоно, черное, как ночь, заполняющая ее душу. Страдание этой женщины стало собственным страданием Киёми, глядящей на Ай с беспокойной мыслью, что однажды она может оказаться той, кто стоит на краю мира и выпускает из ладони крошечные клочки надежды.

Она заставила себя улыбнуться:

– Не очень понимаю, что это за бумажки. Наверное, следует дать им упасть в реку.

– Бросьте их сами, мама.

Киёми прикусила губу, раздумывая о том, как поступить. Я этого делать не хочу, подумала она, в то же время понимая, что ей как матери надлежит закончить работу для другой матери. Это следует понимать как честь: может быть, эти бумаги сохранят ее дитя в Сай-но-Кавара.

Киёми перегнулась через перила моста, разжала пальцы. Бумажки вспорхнули с ее руки и устремились вниз, к реке.

– Теперь нам нужно доесть.

По дороге стучали конские копыта, потрескивало дерево, скрипели колеса. Из темноты появились десятки людей. Деревянные фигуры с пустыми глазами, на лицах печать усталости и отчаяния. Некоторые ехали в запряженных лошадьми повозках, но большинство шли пешком. Киёми опустила руку с рисовым шариком, Ай последовала ее примеру и придвинулась ближе, чтобы спросить шепотом:

– Мама, это беженцы?

– Хай. Бегут в деревню.

– От бомбежек?

Киёми положила руку дочери на плечо.

– И на поиски еды.

– Я надеюсь, Император сможет найти им еду.

К глазам Киёми подступили слезы. Если бы весь мир был так невинен, как его дети!

Они прошли молчаливой процессией, низко опустив головы. Когда через мост прошел последний беженец, Киёми сказала:

– Теперь нужно быстренько доесть.

Ай протянула рисовый шарик:

– А можно мне ее оставить на потом?

– Хай.

Киёми взяла шарик и положила обратно в сумку. К сожалению, она не могла дать дочери ничего, кроме рисовых шариков.

Ай взяла мать за руку, и они пошли дальше. Солнце поднималось выше, освещая все вокруг, но тихий город был накрыт серым одеялом. С дальней стороны моста появилась группа молодых людей в одинаковых черных рубашках и штанах. Они маршировали, высоко подняв голову. Студенты шли на работу – сносить дома и расчищать дороги, чтобы создавать барьеры на пути пожара. Все еще верят в победу. И почему бы им не верить, если альтернатива рисует будущее столь же мрачное, как эта уходящая ночь? Что будет с Японией, если она проиграет войну? Ведь эти американцы – они же уничтожат любое напоминание о японском наследии? Каждый храм и каждый замок. И не кастрируют ли они всех японских мужчин, чтобы стереть японскую расу с лица земли? Некоторые учителя Ай рассказывали, что американцы давят пленных японцев танками, что отсылают домой черепа японских солдат как сувениры. Но Киёми сомневалась. Американцы, которых она знала до войны, не казались ей такими варварами. Но если победят они, то Япония старых времен перестанет существовать.

Киёми притянула к себе Ай и отодвинулась к перилам, давая студентам пройти.

Из колонны вдруг возникла Уми с широкой улыбкой:

– Киёми-сан, это вы?

– Доброе утро, Уми-сан. Куда вы направляетесь?

– Расчищать мусор в Каваути-мура.

– Я не знала, что вы работаете в студенческом корпусе.

– Победа требует от нас полной отдачи. Вы слышали, что нас могут перевести на завод?

– Всех рабочих?

– Студентов. Матерям положено будет оставаться дома с детьми. – Уми повернулась к Ай. – Ты ведь гордишься, что твоя мама работает на благо Императора?

Ай кивнула.

– Куда вы направляетесь в такой час? – спросила Уми.

– На пункт раздачи продовольствия, – ответила Киёми.

– Да, нужно что-то есть, если приходится работать, да? – Студенты подходили к дальнему концу моста. – Мне надо поспешить догнать своих. Сайонара, Киёми-сан. Сайонара, Ай-тян.

Уми побежала догонять колонну студентов.

– Она смешная, – сказала Ай.

– Вот как? Чем именно?

– Она все время улыбается.

– С каких это пор улыбаться стало плохо?

Ай поклонилась:

– Простите, если я вас оскорбила.

– Нет, тут не за что просить прощения.

Темнота отступала, и окружающие дома приобретали форму. Скрипучий голос по радио читал какой-то пропагандистский текст. Люди, занимавшиеся физкультурой где-то во дворе, выполняли команды под речевку: «Америке смерть, Англии крышка! Раз, два, три!» Действительно ли эти люди считали, что Япония может уничтожить своих врагов? Весь мир свелся к пеплу и скорби, и уже трудно было вспомнить цели, ради которых правительство решилось на войну. Чего надеялись этим достичь?

Радиовещание начиналось каждый день в шесть утра, а значит, они уже опаздывали.

– Надо поторопиться, – сказала Киёми, ускоряя шаг.

Сердце у Киёми упало, когда они дошли до пункта раздачи продовольствия, расположенного в красном кирпичном здании на улице Айои возле старого универсального магазина Фукуя. От задней двери, где была выдача, тянулась змеей длинная очередь.

– Как их много, – тихо сказала Ай.

– Хай. Но мы должны извлечь из ситуации максимум, не так ли?

Киёми повлекла Ай к хвосту очереди. Женщина перед ними обернулась, глянула на Ай, изобразила вялую улыбку и повернулась спиной. Война взяла тяжелую дань с людей, оставив пустые оболочки. Все они были призраки, не ощущающие реальности. Время здесь не значило ничего, а получение пищи – все.

Дверь пункта растворилась, и вышел человек с планшетом в руках. У него было лицо бухгалтера и пальцы в чернилах, одет он был в западного стиля костюм, на голове фетровая шляпа. Человек сверился со своими бумагами, потом посмотрел на собравшихся перед ним голодающих.

– Есть только мука и селедка. И ничего больше.

Что она может сделать из муки и селедки?

Ай дернула ее за рукав:

– Мама?

Киёми потрепала ее по руке:

– У нас будет еда, а только это и важно.

– Хай, но если селедка опять будет тухлая?

– У нас будет еда.

Очередь ползла вперед, чиновник записывал фамилию и адрес каждого получателя, а потом взмахом руки отправлял к солдатам, которые раздавали пайки. Полоса клубящихся туч на западе придвигалась ближе, грозя дождем. У Киёми по плечам тек пот, стекал горячими струйками к талии. Чем ближе становилось здание, тем сильнее был едкий запах. Ай сморщила нос и отвернулась. При виде страдания дочери Киёми охватило отчаяние, сменившееся мощным приступом злости.

– Киёми-сан, это вы?

К ним шла Миюки Окада, одетая в шикарное персиковое кимоно, декорированное узором в виде цветущих вишен. Волосы ее были собраны в марумагэ и заколоты черепаховыми булавками. Она двигалась с изяществом и грацией утонченной, состоятельной женщины. Солдаты посматривали на Миюки презрительно, но близко не подходили. Семье Окада принадлежала фабрика, где шили военную форму. До войны муж Миюки вел дела с Банри и до сих пор считал его и Саёку своими друзьями, несмотря на то, что удача от Банри отвернулась.

Миюки остановилась возле Киёми. Выражение лица у нее было непринужденное, глаза блестели.

– Да, это вы, Киёми-сан! И вместе с Ай-тян! Как она быстро растет.

Миюки приподняла подбородок, ноздри ее шевельнулись. Приятное выражение лица стерло запахом тухлой селедки.

Киёми не поднимала взгляда, но краем глаза уловила, как злобно смотрят на Миюки люди в очереди. Губы у них были стянуты в ниточку, лица напряжены. Они видели, что щеки у нее пухлые и розовые, а не запавшие и землистые, как у них. Деньги Миюки защищали ее от испытаний войны, и люди ненавидели ее за это. Казалось, эта ненависть окружает их, как выдыхаемый воздух.

Киёми поклонилась, зная, что это действие еще сильнее разделит ее с теми, кто ожидает еды.

– Доброе утро, Миюки-сан.

Миюки кивнула в ответ:

– Доброе утро, Киёми-сан и Ай-тян.

– Вы хорошо выглядите, Миюки-сан, – сказала Киёми и тут же пожалела о таком выборе слов.

Миюки огляделась.

– Как дела в доме Осиро? Я слыхала, что здоровье Банри оставляет желать лучшего.

Киёми попыталась скрыть удивление и не спросить, откуда Миюки это знает.

– Спасибо вам за внимание. Банри несколько простужен.

Наступило молчание, но, судя по глазам Миюки, она знала, что дело серьезнее простой простуды.

– Вы не пробовали тамагодзакэ? В семье Окада им уже сотни лет лечат простуду.

Саёка хотела попробовать болтушку из яиц и сакэ, но в Хиросиме яйца найти было труднее, чем золото.

– Нет, мы не пробовали тамагодзакэ. Спасибо вам за предложение.

– Вскоре моя служанка поедет навестить свою мать в Наказдима-Хонмати. Я велю ей доставить яйцо в дом Осиро.

Киёми снова поклонилась:

– Аригато.

– Как поживает Саёка-сан? Какая это трагедия для нее – потерять обоих сыновей, павших на защите Империи.

Киёми не успела ответить, как Миюки добавила:

– А для вас – мужа.

Ай прижалась к ее ноге. Киёми положила руку ей на плечо и стиснула его. При таком публичном проявлении нежности у Миюки приподнялись брови.

Тихое утро распороли сирены воздушной тревоги, их завывания отразились от домов, отдались у Киёми в костях. Люди подняли глаза к небу, заговорили быстрыми испуганными голосами. Солдаты, бросив свой пост, устремились в здание пункта. Но из очереди не побежал никто. Лучше встретить смерть лицом к лицу в огненном вихре, чем медленно умирать от голода.

Миюки стояла твердо, прижав руку к груди.

– Вместе примем этот вызов, да?

Киёми хотела ответить, но язык парализовало страхом – не за себя, за Ай. Она оглядела ближайшие здания – где девочке спрятаться? Где ей не будет грозить опасность от бомб?

Будто прочитав ее мысли, Ай обхватила ее за пояс и сказала:

– Мама, я останусь с вами.

Киёми наклонилась и поцеловала ее волосы.

Сирены перекрыло знакомое гудение моторов «Б-29», загремели над городом зенитки, в небе расцвели цветы разрывов, затряслась под ногами земля.

– Вон там! – крикнул кто-то, показывая на юг.

На фоне облаков скользили десятки бомбардировщиков, сверкая алюминием фюзеляжей. Белыми лентами тянулись за ними инверсионные следы.

– Они нас всех сожгут! – крикнул женский голос.

Киёми вспомнила газетные фотографии Токио после налета с зажигательными бомбами в марте. Квартал за кварталом обгорелой земли. Сравненные с землей дома. Пепел сгоревших заживо людей, в том числе ее тетки и дяди. Если их всех ждет такой конец, Киёми молилась, чтобы он оказался быстр. Ай не заслужила страданий. Ни один ребенок не заслуживает такой участи – сгореть заживо.

Киёми посмотрела на Миюки:

– Вам нет нужды здесь быть. Идите в убежище. А мы должны остаться. Сохранить свое место в очереди.

Миюки заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Куда бы я пошла? Как я могу спастись? Забросать деньгами экипажи американских бомбардировщиков? Нет, я здесь, и здесь я и останусь. Если мне придется умереть, то я умру в хорошей компании.

Киёми поклонилась:

– Вы оказываете мне честь, Миюки-сан.

– Не благодарите меня за слова, которые правдивы. Кроме того, они прилетели не бомбить Хиросиму. Сейчас увидите.

Киёми в недоумении смотрела на бомбардировщики, достигшие Кои.

– Почему вы так уверены?

– Я слыхала, что мать генерала Макартура – японка, и ее родные живут в этом городе.

– И потому город до сих пор щадят?

– Хай, – ответила Миюки. – Хотела бы я знать фамилию этих родных. Я бы обеспечила их едой и уговорила не эвакуироваться.

Рев бомбардировщиков наполнил небо, будто приближалась гроза. Ай ткнулась лицом Киёми в бок.

– Мне страшно!

– Они атаковать не будут, – сказал какой-то человек. – Американцы из Хиросимы хотят сделать курорт для своих военных после войны.

Бомбардировщики все так же шли на север.

– Ну, что я вам говорил? – сказал тот же человек. – Не бомбят.

Киёми вспомнила тетин рассказ, как люди в Токио выходили на улицу посмотреть на бомбардировщики – бомбы падали так далеко от цели, что никто не тревожился. Про эти налеты люди насмешливо говорили «почту развозят». Больше никто в Токио так не говорит.

Когда бомбардировщики скрылись из виду, люди в очереди успокоились. Стихли сирены воздушной тревоги, вернулась утренняя тишина. Киёми приподняла лицо дочери за подбородок согнутым пальцем.

– Улетели американцы. Больше бояться нечего.

– Они могли нас убить.

– Хай, – согласилась Киёми. – Но оставили в живых, и мы будем жить дальше.

Снова открылась дверь пункта раздачи, и вышел чиновник со списком, сопровождаемый двумя солдатами.

– Расходись по домам! – скомандовал он. – Выдача на сегодня прекращена.

Он развернулся и скрылся в здании. Солдаты с грохотом захлопнули за ним двери.

Очередь застыла в ошеломленном молчании, осмысливая эту весть. Еды не будет – так сказал этот человек. А как без нее выживать? Тишина длилась несколько секунд и сменилась гневными выкриками с потрясанием кулаками. Кто-то схватил с земли камень и запустил в здание. Его пример подхватили, и в двери, в окна застучали камни, доски, горсти песка.

– Надо уходить, – сказала Миюки встревоженно.

Послышался приближающийся топот сапог. К толпе устремились шестеро солдат, выставив винтовки с примкнутыми штыками, готовые убивать.

– Поздно, – шепнула Миюки.

За шеренгой солдат не спеша шагал офицер, глаза его сузились до двух черных щелей.

– Всем прекратить! – Он вышел из-за шеренги солдат, оценил положение. Правая рука легла на рукоять меча, и от вида офицера с рукой на рукояти по толпе пронесся тихий вздох. – Вы – позор. Позор для своих родов. Позор для своей страны, позор для самих себя и позор для Императора.

Первые три утверждения особой реакции не вызвали, но когда прозвучало имя Императора, все головы склонились одновременно.

– Я должен бы вас арестовать, – сказал офицер после паузы. Потом убрал руку с рукояти меча и показал на дорогу. – Уходите, пока еще можно. Всякий, кто останется, будет взят под стражу.

Миюки потянула Киёми за рукав:

– Идемте за мной.

На улице Айои-дори у тротуара черный лимузин, рядом с ним стоял человек, одетый в шоферскую форму. Увидев Миюки, он выпрямился и отдал поклон.

– Все ли у вас хорошо, Миюки-сама? Вам следовало бы разрешить мне вас сопровождать.

– Все в порядке, – ответила Миюки. – В моем возрасте женщина может сама о себе позаботиться. Вы не согласились бы подождать в машине, пока я поговорю со своей подругой Киёми-сан?

– Разумеется.

Шофер поклонился, обошел машину и сел на место водителя.

– Хороший человек, – сказала Миюки. – Он воевал в Китае.

– Вот как.

Для Киёми было неожиданным, что шофер Миюки служил в армии.

– С ним что-то случилось, – продолжала Миюки. Она показала себе на голову. – Что-то в уме помутилось. Он видел такое, что его переменило. Страшные вещи.

Киёми хотелось бы, чтобы Миюки перестала говорить о войне в присутствии Ай. Пробиваясь через цензуру, ходили слухи, что японские солдаты устроили резню гражданского населения в Нанкине. Она вспомнила, как читала роман Исикавы Тацудзо «Живые солдаты» до того, как Особая высшая полиция стала выдирать из этой книги страницы. Тацудзо, очевидец нанкинского инцидента, описал жестокости японских солдат. Но это не могло быть правдой, никак. Разве могут люди, с честью служащие Императору, вести себя таким образом? Это ложь. Такие рассказы должны быть ложью. Иначе выходит, что японский народ утратил свой моральный компас.

– Лишь милостью богов он вообще выздоровел. – Миюки обернулась к улице, где гражданское население выходило из укрытий. – Я шла навестить подругу, – говорила она, не глядя на Киёми. – Вот почему я проходила мимо пункта раздачи. У нее до войны был магазин кимоно, а сейчас я ее единственный покупатель. Очень это печально. – Миюки посмотрела на Ай, и ее темные глаза смягчились. – Тебе нужно больше есть.

У Киёми пальцы заныли от неловкости ситуации. Куда клонит Миюки?

– Вы знакомы с моей дочерью Кэйко?

– Хай. Однажды виделись.

Киёми вспомнила эту короткую встречу на рынке. Кэйко, на три года моложе Киёми, запомнилась ей как балованная и своенравная, задирающая нос до облаков.

– Кэйко работает в «Кикусю Рёкан» в третьем квартале района Отэ-мати. Вы знаете этот отель?

Киёми кивнула. В «Кикусю Рёкан» останавливались члены императорской фамилии. В прошлом году в отель приезжал бывший премьер-министр Тодзё.

– Она работает на кухне. Приходите с черного входа, постучите. Когда вам откроют, попросите ее пригласить. Когда появится Кэйко, попросите у нее еды. Скажите, что вы пришли от меня.

Нет. Киёми не станет носить он от Миюки или, того хуже, от Кэйко. Такой долг раздавит ее дух в порошок.

– Аригато годзаимасу, Миюки-сан, – сказала она с глубоким поклоном.

Мышцы лица Миюки напряглись. Она пристально поглядела в глаза Киёми.

– Я прошу вас, Киёми-сан, сделайте это. Это не повлечет ни обязательства, ни долга. Один раз сбросьте оковы приличия.

Киёми глядела на приближающуюся бурю, внутренности в пустом животе будто сжимал кулак, и волны боли расходились по телу.

– Понимаю, – сказала она и снова поклонилась.

Миюки двинулась к своей машине – призрак прежней Японии в роскошном кимоно. А вокруг люди в крестьянской одежде шли работать ради Императора. Контраст был разительный, как между темными тучами на западе и ярко-синим небом над Хиросимой. Киёми протянула руку.

– Идем, Ай-тян, мы должны найти еду.

Они еле брели мимо зданий, где когда-то были рестораны, мимо пустырей, лишенных зелени. Если бы был способ сделать съедобными камни, Киёми набила бы ими себе карманы. Ай шла, опустив голову, волоча по бетону ноги в гэта. Киёми привела ее туда, где дома были разрушены для создания противопожарных барьеров.

Над западной частью города ползли зловещие тучи, развешивая занавесы дождей.

– Я слыхала, что среди щебня растут лебеда и клевер, – сказала Киёми, рассматривая груды обломков. Она выпустила руку Ай. – Подожди здесь, я посмотрю.

Киёми стала пробираться через остатки разрушенной жизни, но ничего не нашла. Когда она вернулась к Ай, город накрыла буря, заколотил холодными каплями дождь. Надо было зонтик взять. Ай поежилась, обхватив себя руками. Дождь приклеил ей волосы ко лбу.

– Посмотрим у реки, – сказала Киёми, положила руку Ай между лопаток и направила девочку прочь от развалин.

Возле моста Мотоясу Киёми свела Ай к реке. Дождь хлестал, высекая фонтанчики на поверхности зеленой воды. Гэта вязли в мокром песке. Усталые мышцы ныли на каждом шагу. Дождь монотонно барабанил по привязанным у берега устричным лодкам.

– Я ничего не вижу, – сказала Ай удрученным голосом.

– Пойдем под мост, – решила Киёми.

Приятно было уйти из-под дождя, хотя вся одежда промокла до нитки. Киёми опустилась на колени и потыкала песок, шаря пальцами под самой поверхностью.

– Будь у меня лопата или старая кисть и мастерок, я бы что-нибудь нашла.

– Мама, мне очень есть хочется.

Глядя в глаза Ай, опущенные вниз, но полные доверия, она ощутила свое поражение. Что это за мать, которая дает своему ребенку голодать?

– Если покопать, можно найти ракушки. Ты ведь их любишь?

Киёми врылась пальцами в песок, просеивая его горстями. Песчинки забивались под ногти и кололи, как ножи.

– Нужно копать глубже. Хай. У меня получится. Вот увидишь.

Она вычерпывала песок, руки ее скрылись в дыре. Она рыла, пока не стала просачиваться вода, остановив ее продвижение.

– Нет. Нет. Я должна найти еду, должна.

Киёми вычерпывала воду, но яму продолжало затапливать. Глаза наполнились слезами, пальцы саднили от рытья.

– Там должно быть что-нибудь, должно. Если рыть дальше, должно быть…

Она отодвинулась от ямы и спрятала лицо в ладонях – ей стыдно было смотреть на дочь.

– Ничего страшного, мама, – сказала Ай. – Можем пойти в тот отель, там может найтись для нас еда. Нужно попробовать.

Киёми опустила руки, но глаз не открыла.

– Хай. Ты права, мое счастье. Нужно попробовать.

Холодный ветер пробирал сквозь мокрую одежду, холод проникал до костей. Он от Миюки и Кэйко она будет носить до конца дней своих, но это не великая цена за то, чтобы Ай выжила.

В удачный день, если бы светило солнце и она была сыта, дорога до гостиницы заняла бы несколько минут, но в холодный дождь и на голодный желудок путь показался длинным. Каждый шаг нес новую боль, каждая капля напоминала об их плачевном состоянии. Когда они дошли до «Кикусю Рёкан», Киёми чувствовала, будто небо всем своим весом давит ей на плечи. Переписанная вывеска рядом с белым зданием указывала, что здесь зал собраний офицеров. А если ее арестуют за то, что она тут шляется? Что тогда будет с Ай?

Киёми показала в переулок сбоку от здания.

– Попытаемся там. Может быть, этим переулком выйдем к черному входу.

Пряный запах пищи, волнами идущий от гостиницы, придал Киёми надежду. На заднем крыльце сидел и курил какой-то человек – весьма неприятного вида с бритой головой и тусклыми рыбьими глазами. Белая поварская одежда обтягивала огромное брюхо, передник пестрел пятнами жира. Киёми наклонилась к уху Ай:

– По размерам этого живота понятно, куда уходит вся еда в Хиросиме.

Ай прикрыла рот и хихикнула.

– К сожалению, именно к нему мы должны обратиться. Если повезет, он не превратится в чудовище и не сожрет нас. Потому что в этом брюхе хватит места на нас обеих.

Киёми сделала вдох и выдох, чтобы успокоить нервы.

– Пойдем.

Человек смотрел, как они подходят. Когда они были близко, он выщелкнул сигарету прочь. Киёми поклонилась:

– Коннитива.

Он смерил их взглядом, правый глаз подергивался.

– Зачем сюда пришли? Тут только для офицеров.

– Нам нужно увидеть Кэйко.

– Кэйко, говоришь? А она вас ждет?

– Не совсем.

Он со стоном встал с крыльца:

– Как тебя зовут?

– Киёми Осиро. А это моя дочь, Ай.

– Вид у вас полумертвый. Когда ели последний раз?

Киёми, страдая от унижения, отвела взгляд.

– Сегодня утром.

– Сейчас найду Кэйко, – сказал человек и скрылся в здании.

– Мама, вам нехорошо?

И еще как, подумала Киёми, но показать этого при Ай было нельзя.

– Нет, все в порядке. Ты очень заботлива. Но не беспокойся обо мне.

Вскоре на крыльцо вышла Кэйко в лиловом кимоно с узором белой лилии. У нее было широкое лицо с румянцем на щеках и пухлые губы. Руки она сложила на груди.

– Мне передали, что вы искали меня?

– Хай. Я Киёми Осиро, а это…

– Я знаю, кто вы.

Интонации Кэйко дали Киёми понять, что уйти хоть с чем-нибудь будет большой удачей. Но попытаться она должна была.

– Ваша мать посоветовала нам к вам обратиться. Она сказала, что вы, быть может, сможете нам помочь.

У Кэйко приподнялась левая бровь:

– Откуда вы знаете мою мать?

– Она в дружбе с моими свекрами, Банри и Саёкой Осиро.

Ответом на эту новость было нахмуренное лицо:

– И чего вы хотите?

Киёми замялась. Она предпочла бы прыгнуть в яму со змеями, чем просить Кэйко о помощи. Если бы не Ай, я бы сюда не пришла, напомнила она себе.

– Миюки-сан сказала, что у вас может найтись еда.

Кэйко все так же хмурилась.

– Вы понимаете, что эта гостиница сейчас передана под военное управление?

– Я бы не просила, если бы…

– Меня могут выгнать с работы. Могут арестовать.

– Мы не хотим навлекать на вас беду. Наверное, нам следует уйти.

Внимание Кэйко переключилось на Ай.

– Ждите здесь, – велела она, развернулась и скрылась в здании.

Киёми уставилась на закрывшуюся дверь. Что Кэйко задумала?

– Очень красивая дама, – сказала Ай.

– Какие бы красивые башмаки башмачник ни делал, шляпка у него выйдет жалкая.

– Что это значит, мама?

– Что не надо слишком многого ждать от Кэйко.

Дверь открылась снова, появился тот человек, что сидел на крыльце. У него были в руках две фаянсовых миски, над ними клубился пар. Киёми отметила пряный аромат. Человек мотнул головой в сторону:

– Входите и ешьте.

Он ввел их в узкий коридор с паркетным полом. На розовато-лиловых стенах висели картины, изображающие цветы в вазах.

– Стульев у меня нет, – сказал толстяк. – Но так же лучше, чем стоять под дождем?

– Хай, – ответила Киёми.

– Держите, – сказал он, протягивая им миски. – Лапша соба.

Киёми посмотрела в миску, и по ее щеке прокатилась слеза. Она быстро эту слезу смахнула, надеясь, что толстяк не заметил.

– Аригато.

Он потер ладонью жирный затылок. Они все так же смотрели на еду, и он сказал:

– Да ешьте, ешьте!

Всплеснув руками, он поспешно вышел.

– Мне можно есть? – спросила Ай.

– Хай, – ответила Киёми.

Ели они в молчании. Теплый бульон ощущался даром богов. Из соседнего помещения доносились звуки мужского смеха, плеска ложек, отрыжки. Киёми не обращала на это внимания, довольная тем, как радуется еде Ай. Когда они доели, Ай протянула миску:

– Теперь нам надо уходить?

Киёми глядела в пустой коридор.

– Я думаю, что миски можно оставить на полу.

Ай присела и беззвучно поставила миску на паркет.

– Я надеялась, что Кэйко даст нам больше, но это хоть что-то.

Ай приложила ладонь к животу:

– Я все равно есть хочу.

– Хай, и я тоже. – Киёми отворила дверь. – Нам нужно идти домой. Бабушка с дедушкой будут разочарованы, но бывают случаи, когда ничего не поделаешь.

Киёми взяла Ай за руку:

– Прости меня, пожалуйста. Я должна была взять зонтик.

– Здесь не за что извиняться, – ответила Ай. – Для цветов дождь полезен. Может быть, для нас тоже.

– Ты так молода, но всегда умеешь меня чему-нибудь научить.

Они пошли через двор, холодный дождь хлестал их по лицам.

– Киёми! Подождите! Пожалуйста!

Она остановилась, обернулась на здание. На крыльце стояла Кэйко, в руках у нее была корзинка. Ай пожала плечами:

– Хорошую шляпку сделал башмачник.

Кэйко протянула корзину:

– Тут немного. Лапша для варки. Кусок соленого дельфина – к его вкусу привыкаешь. Дюжина устриц, водоросли, редиска. И яблок несколько штук. Что смогла.

Киёми приняла корзину и поклонилась.

– Я у вас в долгу.

– Нет, – ответила Кэйко. – Вы мне ничего не должны.

Киёми снова поклонилась:

– Аригато годзаимасу, Кэйко-сан.

– Сайонара, Киёми-сан. Сайонара, Ай-тян. Удачи.

Добрый поступок Кэйко поднял дух Киёми. Она улыбалась Ай, возвращаясь домой. Подходя к реке Мотоясу, Ай стиснула ее руку и спросила:

– А вы ненавидите американцев, мама?

Киёми вспомнила газетные фотографии Токио после бомбежки. Ей хотелось ненавидеть американцев за все, что они сделали, но она помнила, как погиб на ее глазах американский летчик.

– Я никого не хочу ненавидеть, но Император сделал Америку нашим врагом.

– Я бы хотела, чтобы Император передумал. Я устала от войны.

– Я тоже, – сказала Киёми. Сунув руку в корзину, она достала яблоко. – Вряд ли кому-нибудь есть дело до того, что мы одно из них разделим?

Яблоко захрустело под зубами Ай. Она отодвинулась, откусив кусок, и стала его жевать. Яблочный сок потек по подбородку.

Глава тринадцатая

Вечерний дождь лупил по черепицам крыши. Сырая влага пропитывала стены, ползла по коже Киёми, заставляя ежиться. Очень холодно для июня, даже слишком холодно. И сезон дождей начался. Непрерывные ливни день за днем. С обуви приходилось стирать плесень. Табак отсырел, книги поражал грибок. Одежда и татами стали мокрыми.

Киёми сидела на подушке в сакиномэ, главном помещении для приема гостей, в окружении своих родственников и сватов, нанятых для поисков ее свекрам сына, а ей – мужа. После путешествия с Ай в город в поисках еды ноги ощущались как ржавые пружины. Под левой грудью сверлила острая боль, от каждого вдоха и выдоха она отдавалась в ребра. Над людьми кружили мухи, привлеченные едкой вонью вареного дельфина. Ласточки возились в гнезде, время от времени испуская короткий щебет.

Нобу Такада и его жена Рэй были известны по всей Хиросиме своим умением устраивать браки. Некоторые полагали, что у них есть какая-то волшебная сила, позволяющая им сводить супругов так же просто, как сочетать сакэ с закуской. Саёка велела Киёми думать о семье Такада как о дороге к светлому будущему. Киёми представлялось, что эта дорога ведет к обрыву. С виду супругам Такада было за пятьдесят. У Нобу голова была кругла как дыня, седые волосы щекотали концами оттопыренные уши. Большие глаза Рэй не упускали ни одной мелочи, а губы цвета яблока фудзи были всегда надуты.

Рэй откусила кусок дельфина, и нос ее сморщился, когда она громко его проглотила.

– Весьма интересное блюдо.

– Дельфин, – пояснила Киёми.

– Понимаю, – ответила Рэй, перенося палочки для еды в дымящиеся водоросли.

– В пивном зале подают жареного дельфина с майонезом, – сказал Банри.

– Чего бы я не отдал сейчас за кружку пива, – добавил Нобу.

Чего бы не отдала я за другую жизнь, подумала Киёми.

Сидящая рядом Ай отдернулась от пролетающей мухи, улыбнулась Киёми и сказала:

– Спасибо вам за такую вкуснейшую еду.

Киёми ощутила тепло в груди:

– На доброе тебе здоровье.

– Ну, что, Саёка-сан, – сказала Рэй, палочками гоняя в миске кусок мяса, – скажете ли вы, что Киёми хорошо готовит? Мужчинам нужны жены, которые умеют готовить съедобно.

Саёка задумчиво глянула в тарелку:

– С моей помощью она учится готовить лучше.

– Это блюдо вы помогали ей готовить?

Саёка замялась, потом сказала:

– Этот ужин Киёми приготовила сама.

Киёми стиснула зубы. Как смеет Саёка такое говорить? Когда я приехала из Токио, она креветку сварить не умела. С ее помощью, как же. Ха-ха.

– Полагаю, нужно быть благодарными за любую пищу, которую мы получаем в эти времена, – сказала Рэй.

Киёми глянула на сваху сердито, хотя и знала, что такой поступок будет сочтен грубостью. Рэй – мерзкая мелкая паучиха, вылезшая из темноты, чтобы укусить.

Банри шевельнулся на своей подушке:

– А вы знаете, что Киёми училась в университете?

– Женщины-интеллектуалки не столь изящны и грациозны в сердце своем. – Рэй помахала на себя веером. – Здоровая суть женщины проявляется в том, что она не слишком много знает о путях мира сего. – Она обернулась к Саёке. – Вы согласны?

– Хай, – согласилась Саёка. – Ум – не самое желанное качество в женщине.

Если это так, то у свекрови самое желанное качество есть. Киёми прикусила губу, сдерживая закипающий глубоко внутри гнев.

В комнате стало тихо. Головы склонились согласно этикету. Даже Ай знала, что не надо смотреть взрослым в лицо. Гуденье мух стало громче, продолжал барабанить по крыше дождь. Киёми закрыла глаза и погрузилась в далекое воспоминание, как она сидит на веранде дядиного дома в Токио рядом с теткой. Капает теплыми волнами летний дождь, а люди сидят и неспешно пьют горячий чай. Жизнь тогда была проста, полна открытий и удивлений, теплоты, безопасности и ощущения, что тебя любят. Сейчас дождь лишь напоминал, сколько она потеряла и сколько еще потерь впереди.

– Доведется ли нам еще попробовать белый рис? – вздохнула Рэй.

Киёми открыла глаза и увидела, как сваха почесывает живот с тоскливым блеском в глазах. Почти вся поставленная перед ней еда осталась нетронутой. Ясно, что паучихе хватило уже добычи, если она может не доедать.

– Хай, – согласилась Саёка. – Бывает, что пайковый рис смешивают с бобами сои, и вкус у него очень неприятный. Ни в чем из того, что мы едим, нет аваи.

– Нет глубины, – кивнула Рэй.

– Продовольствие не доходит до Хиросимы из-за американских подводных лодок, – заметил Нобу.

– И солдаты совсем не уходят через Гайсэнкан, – добавил Банри.

– Хай, – согласился Нобу. – Солдаты не уходят через Зал триумфального возвращения, как было раньше в эту войну. Сейчас они заполняют наши гостиницы и дома, подъедая, что осталось.

– Солдаты не могут не идти воевать, но слишком многие возвращаются в белых ящиках. Нам не нужно больше пепла, нам нужна еда. – Банри сделал вдох, выдохнул. Слышно было, как хрипят его легкие. – А что же говорит нам наше правительство? «Мы не хотим ничего, кроме победы». Победа – это гора, на которую мы должны забраться. Склоны ее коварны и опасны, вершина ее скрыта в тумане.

В дом вернулась тишина. Киёми подняла голову посмотреть на лица гостей. Как относятся к войне они? Если они не разделяют чувств Банри, сообщат ли о нем в кэмпэйтай? И ночью придет полиция и Банри арестуют? И всех их тоже?

Рэй краем глаза покосилась на мужа. Нобу тер подбородок, и обстановка в комнате стала напряженной.

Потом Нобу выпрямился и сказал так:

– Духи наших предков эту войну не выиграют. Духи ками нашу страну не защитят. Снос домов на пути пожаров не спасет Хиросиму от гнева американцев.

Напряжение, пузырьками восходящее к поверхности разговора, исчезло в темноте памяти. Киёми глянула на Ай и улыбнулась, увидев пустую тарелку дочери. Когда сваты уйдут, она сохранит все, что осталось на тарелке Рэй, и отдаст Ай. Чем пренебрегла паучиха, пойдет на пользу бабочке.

– Как вы думаете, когда гости из Америки навестят Хиросиму? – спросила Рэй, не обращаясь ни к кому конкретно.

Женщинам не положено говорить о войне в присутствии посторонних, и Рэй, видимо, тут же поняла свою ошибку. Она опустила голову к груди, щеки залились краской.

Киёми на руку села муха, щекоча кожу ножками, но Киёми удержалась от искушения ее прихлопнуть.

– Когда они прилетят, мы будем готовы, – сказал Банри. – Община нашего округа командирует нас в горы на сбор хвои, которую мы будем жечь, когда прилетят бомбардировщики.

– С какой целью? – поинтересовался Нобу.

– Дым от хвои сделает город невидимым для летчиков.

Нобу засмеялся, не сдерживаясь, трясясь всем туловищем. Даже Рэй и Саёка нашли это смешным и прикрыли рот рукой. Только Киёми сидела с каменным лицом – перед лицом смерти и страданий она смеяться не могла. Точно как и сидящая рядом с ней Ай, невинная и такая уязвимая для безумия взрослых. Нобу мотнул подбородком в сторону Банри:

– Теперь, когда Германия сложила оружие, как прикажете Японии побеждать, раз против нее сплотился весь мир? В случае американского вторжения правительство заставит нас драться до последнего человека, а вторжение это неминуемо. Гибель с честью для ста миллионов человек? Абсурд.

– Хай, – согласился Банри. – Как можем мы победить противника, чьи производственные мощности настолько превосходят наши? Американские бомбардировщики заполняют небо, Япония не в силах себя защитить. Нам всем полагается совершить сэппуку, как самураям старых времен?

– Что будет, если Япония проиграет войну? – шепотом спросила Саёка, тоже нарушив этикет.

Киёми знала, что мысль о поражении приходит на ум каждому, но вложить ее в слова казалось кощунством. Саёка будто прорвала дамбу, и всех их затопила волна греха.

Все долго молчали, и наконец Рэй сказала:

– Нас заставят есть ужасную американскую еду. Хот-доги, гамбургеры. И каждый день пить кока-колу.

– И смотреть их гангстерские фильмы и читать их бессмысленные книги, – добавила Саёка.

– Это будет конец существования нашей нации, – произнес Банри.

– А мне американская еда и кока-кола нравятся, – выпалила Киёми и тут же съежилась под взглядами остальных взрослых. – Конечно, наша еда намного лучше, – добавила она поспешно.

Рэй, прищурившись, поглядела на Киёми, как на таракана, которого надо бы раздавить. И переключила свое внимание на Банри и Саёку.

– Американцы – варвары. Посмотрите, как они обращаются с рабами и индейцами. Доверять им нельзя. На Гуадалканале они японских пленных танками давили.

Банри покинул собрание и вернулся со своей табако-бон. Снова устроившись на подушечке, он достал из деревянной коробочки трубку и кожаный кисет, набил трубку табаком и прикурил от спички.

– Наше правительство нам обещало победы. Все восемь стран света – под управлением Японии. А теперь оно даже народ накормить не может. Это прискорбно.

Он передал трубку Нобу, и тот с поклоном принял подношение.

– Если Япония действительно будет побеждена, – сказал Нобу, – мы, по крайней мере, будем освобождены от власти милитаристов.

– Жаль, что наш противник не станет различать гражданских и военных, – сказала Рэй. – Почему мы должны страдать от их гнева? Почему мы должны гореть?

– С чего бы американцам так поступать, если наше собственное правительство отказывается различать комбатантов и нонкомбатантов? – ответил Банри. – На Окинаве гражданские обвязывались гранатами и бросались под танки. Так что мы все для них враги. А чтобы выиграть войну, стараешься убивать врагов как можно больше. Будь Япония в более благоприятном положении, наши бомбардировщики били бы по Лос-Анджелесу и Сан-Франциско, не считаясь с жертвами среди гражданских.

Банри с легким поклоном принял трубку, которую вернул ему Нобу.

Мнение Банри о японском боевом духе было для Киёми весомо. Дело Японии правое. Японские солдаты действуют с честью – ей нужно было в это верить. Но глубоко в душе война для нее уже давно не была делом чести. Нет такого дела, ради которого стоит переносить страдания, которые терпит сейчас Япония. Нет чести в том, чтобы смотреть в умоляющие о крошке еды глаза голодных детей.

Вечер уходил в штопор, и дискуссия о войне грозила подорвать цель визита четы Такада. Будто наконец это почувствовав, Рэй наклонилась к Банри и спросила:

– Вы после войны откроете свой магазин?

– Наше дело расцветет, когда вернутся солдаты, – сказал Нобу. – Мало осталось стоящих мужчин в Хиросиме.

Жгучая боль колола Киёми под ребрами, и она прикусила язык, чтобы скрыть испытываемый дискомфорт. Если все так, как говорит Нобу, почему бы Банри и Саёке не подождать, пока кончится война, и тогда уже искать наследника? Что если от нее скрывают состояние здоровья Банри?

Ай зевнула, прикрыв рот. Она сидела, опустив голову, щеки ее порозовели. Киёми не могла не гордиться поведением своей дочери – она очень быстро взрослела. Скоро она попадет в мир, где все привилегии принадлежат мальчикам, и от Ай будут ожидать, что она будет подчиняться их капризам, готовясь к будущей роли жены и матери. Японии нужно было, чтобы девушки рано выходили замуж и рожали много сыновей – для сражений за Императора. Эту систему Киёми ненавидела. Ненавидела несправедливость по отношению к женщинам, ограничение их возможностей. Может быть, прав Банри, что победа американцев будет концом японской культуры. Но обычаи ее родины надо изменить, и, может быть, американцы именно это и сделают.

Рэй отпила чаю. Горький вкус ей, видимо, не понравился, потому что губы ее скривились, и она со стуком поставила фарфоровую чашку на блюдце.

– Есть одна вещь, о которой я обязана спросить. Киёми была Дзикану хорошей женой?

Киёми этот вопрос ошеломил. Зачем Рэй такое спрашивает?

– В некоторых отношениях, – ответила Саёка. – В других отношениях Киёми нуждается в совершенствовании.

Как у этой змеи язык поворачивается такое говорить после всего, что я для них делаю? Уползти бы Саёке в ночь с этой паучихой. Пусть себе друг другу радуются.

– Хм… – Рэй постучала себя пальцем по подбородку. – Интересно. – Она опустила руку. – Киёми усердна в работе?

– Когда решает работать – да.

У Киёми руки сжались в кулаки. Саёка меня называет лентяйкой, а сама целые дни сидит на своей костистой заднице. Вот если бы я эту змею отравила, хоть кто-нибудь об этом пожалел бы?

– Киёми знает свое место?

– Она, как большинство женщин в ее возрасте, несколько своевольна. Но в общем она вроде бы осознает свои обязанности.

В ответ на эту информацию Рэй слегка кивнула.

– От успешного союза можно получить много выгод. Ваш новый сын станет наследником вашего состояния. Имя Осиро останется жить. У вас появится человек, помогающий вам в вашем деле. Киёми больше не будет вдовой, и перестанет быть холодной ее постель.

Рэй опустила голову, глядя на Киёми сквозь ресницы.

– Но он будет многого ожидать от Киёми. Она должна быть хорошей поварихой. Должна содержать дом в чистоте. Должна выполнить свой долг и родить ему сына. И все это она должна делать с охотой, с изяществом и скромностью.

Киёми вдруг поняла, к чему ведет Рэй. Она выражала сомнения насчет характера Киёми, давая Банри и Саёке понять, что им, может быть, придется согласиться на не самого лучшего жениха, раз ему приходится жениться на женщине с такими недостатками. Соглашаясь с сомнениями Рэй, Саёка давала понять, что они понимают ее положение и охотно примут кого угодно, кого найдут сваты в этих трудных обстоятельствах. На самом деле ситуация никак не была связана с умениями Киёми, а полностью определялась нехваткой подходящих мужчин.

Рэй опустила веер и обернулась к Ай.

– Ай – очень воспитанный ребенок.

Киёми при этом комплименте внутренне улыбнулась и готова была ответить, но не успела рта раскрыть, как Саёка сказала:

– Я очень старалась подготовить Ай к будущей жизни.

Пламя бросилось Киёми в шею, зажгло лицо. Как она смеет приписывать себе заслугу воспитания Ай? Она только и делала, что набивала ей голову чепухой.

Рэй пропустила эту реплику мимо ушей. Обратившись к Ай, она спросила:

– Ты любишь школу, Ай-тян?

Ай чуть приподняла голову, чтобы кивнуть.

– Как проходит твой день в школе? Кто твой любимый сэнсэй?

– Мы занимаемся физкультурой во дворе. Поем речевки о войне. Упражняемся в битве на копьях. Но это не интересно. А интересны уроки господина Кондо. Он читает стихи и рассказывает истории.

– Я помню господина Кондо, – сказал Нобу. – Он всегда был в этой школе.

– Как бы ты хотела построить свою жизнь после школы?

Ай глянула на Рэй:

– Рисовать картины.

– Ты бы хотела выйти замуж и иметь детей?

– Я лучше картины буду рисовать.

Банри усмехнулся в кулак, тут же хрипло закашлявшись. Когда кашель прекратился, он сказал:

– У тебя, малышка, будет еще много времени до свадьбы.

Рэй глянула на Ай критическим взглядом, будто прикидывая, какая из нее будет клиентка.

– Ай следовало бы отвести к физиономисту. Они умеют определить, какое призвание будет наилучшим для девочки с ее способностями.

Киёми промолчала, считая, что идея смехотворная, но Саёка отозвалась с воодушевлением.

– Вы очень мудрая женщина, Рэй-сан. Иногда мать, ослепленная любовью, не может рассмотреть лежащую впереди дорогу.

– Киёми кажется мне хорошей матерью, – сказал Нобу и потер глаза.

– Мы должны надеяться, что она хорошая мать и хорошая жена, – ответила Рэй. – Как ни полируй черепицу, драгоценный камень из нее не сделаешь.

– Это правда, – согласился Нобу. – Никакая ветвь не бывает лучше своего ствола.

Киёми не понимала, зачем они сыплют пословицами. Что они хотят сказать? Что она неправильная мать? Женщина, не заслуживающая счастья? И что хотел сказать Нобу упоминанием о ветви и стволе? Она, Киёми, происходит из успешной семьи купцов и ученых. Куда более успешной, чем все присутствующие на этом ужине.

– Вы ведь из Токио? – спросила Рэй.

– Хай, – ответила Киёми.

– Мне всегда казалось, что эдокко… – Рэй потянула себя за мочку уха, – как это сказать? Токийцы мне всегда казались вроде собак, которые не сообразят уйти из-под дождя под крышу. У них голова набита странными мыслями. Но их можно обучить, хай.

– Прошу прощения, что мое происхождение оскорбляет вашу чувствительность, – сказала Киёми резким тоном. – Может быть, если бы я выросла в Хиросиме, вы бы отнеслись ко мне более снисходительно? И я не была бы в ваших глазах собакой?

Настала тишина. У Саёки посерело лицо. Она была уверена, без сомнения, что Киёми разрушила все их шансы получить приемного сына. Банри со спокойным лицом выколачивал золу из трубки. Нобу разглядывал потолочные балки, будто отстраняясь от этого скандала. И, к удивлению Киёми, губы Рэй изогнулись в спокойной улыбке. Если она разозлилась, то никак этого не показала.

– Устраивая брак, мы должны быть очень осмотрительны, – сказала Рэй. – Наша работа забирает очень много сил и имеет очень большое значение. Если мы не оправдаем эту ответственность, то возродимся в следующей жизни в теле слизняка.

Чтоб вам прямо сейчас превратиться в слизняков, подумала Киёми.

– В наших нынешних обстоятельствах устроить брак – трудная задача, – сказал Банри и уложил трубку в табако-бон.

Под потолком держалось облако дыма, распространяя по комнате земляной запах.

– Мы не в состоянии соблюсти традицию, – сказала Рэй. – Никакого утонченного миая не планируем. Как только найдем подходящего кандидата, вы организуете встречу в своем доме. Кандидат может возразить против брака, когда увидит Киёми, – она старше, чем обычно бывает невеста, и высокая, как журавль. Мужчины не любят смотреть на жен снизу вверх.

Киёми провела ладонями по бедрам. Да, у нее ноги длиннее, чем в среднем у японок, но пока что ни один мужчина на это не жаловался. Уж если на то пошло, то ее рост предоставлял больше простора для исследования любопытному языку. Рэй с Саёкой завидуют, потому что на своих коротеньких ножках они ближе к земле.

– Хотите ли вы, чтобы брачная церемония прошла в храме?

Нобу задумчиво потер себе складку на шее.

– Не обязательно, – ответила Саёка. – И Киёми не обязательно будет одеваться в белое кимоно. Она не покидает свою семью, и в трауре нет нужды.

А я вот буду в трауре, подумала Киёми. Тысяча слез будет стоять в моих глазах, но я сдержу их, и они не упадут. Вы никогда не узнаете о печали, что владеет моим сердцем.

– И в медовом месяце тоже нужды не будет, – сказала Рэй.

Киёми поймала себя на том, что кивает, и прекратила это делать, пока никто не заметил. Что будет и чего не будет в ее брачную ночь, никого, кроме нее самой, не касается.

– И сколько времени уйдет, чтобы кого-нибудь найти? – спросила Саёка.

Губы Нобу пошевелились из стороны в сторону:

– Трудно сказать. Мы попробуем найти наиболее подходящего мужчину, а для этого многое надо учесть. В мире воробьев не жди орла.

Банри кашлянул в кулак.

– Вот насчет платы мы…

– Заплатите, когда сможете, – перебил Нобу. – Если у вас то же, что и у нас, то глава вашей общины все время просит вас покупать военные облигации, да? Кровь из камня.

– Хай. Когда война кончится, станет лучше.

Нобу отодвинул подушку – его трясло, а лицо у него покраснело, как у куклы дарума. Он кашлянул.

– Я думаю, мы с нашим делом закончили. Спасибо за весьма интересную трапезу.

Он поклонился, и Рэй поклонилась вместе с ним.

У выхода из дома они задержались. Снаружи бледными занавесами висел дождь. Рэй открыла зонтик и оглянулась на Киёми:

– Наверное, вам стоило бы эвакуировать Ай в деревню, как других детей.

Киёми поклонилась:

– Ай слишком мала для эвакуации.

– Уверена, что правительство сделает для нее исключение, если настоятельно попросить.

– Я слыхала, что дети, вывезенные в горные монастыри, очень несчастны. Им приходится рыскать в поисках еды, девочки рыдают, засыпая, и футоны у них мокрые. Пусть лучше Ай будет в Хиросиме со своей семьей.

– Хай, может быть, вы правы. Всем спокойной ночи, сайонара.

Не успела еще чета Такада выйти за ворота, как Саёка стала душить Киёми кольцами как удав:

– Зачем ты сказала, что тебе нравится кока-кола? Ты хочешь подорвать наши планы?

Киёми задумалась, что ответить. Правильно было бы извиниться, но ее не тянуло поступать правильно.

– Потому что я люблю кока-колу и после войны буду ее пить. И моя дочь тоже.

У Саёки загорелись глаза:

– Как? То есть… ушам своим не верю! – Она повернулась к Банри. – Иди сюда, помоги мне!

Банри жестом пригласил их войти в дом.

– Очень длинный выдался вечер.

Саёка уставилась на мужа, проносясь мимо. Ее кимоно шуршало по дереву пола.

Банри чуть опустил голову.

– Киёми-сан! Ветер швыряет волны и гнет деревья, но горы остаются неподвижны. Стань ветром.

Позже, когда Киёми уже вымыла и убрала посуду, она устроилась на футоне рядом с Ай. Девочка повернулась к ней лицом, и Киёми увидела на лице дочери тревогу.

– Что тебя беспокоит?

Ай втянула губы, став при этом похожа на куклу без рта. Киёми уже начала раздражаться, что Ай ничего не отвечает.

– Ай-тян, ты должна открыть мне свои мысли.

Ай протянула руку, тронула мать за щеку. От прикосновения теплых мягких пальцев Киёми стало спокойнее, напряжение отпустило ее.

– Мне эти люди не понравились. Нам не нужна их помощь.

– Может быть, ты и права, но я не в том положении, чтобы идти против желания твоих бабушки и дедушки.

Ай убрала руку, и кровь застучала в ушах Киёми. Какое-то время мать и дочь лежали молча, слушая, как колотит по крыше дождь и звенят за сеткой комары.

– И вы отправите меня в монастырь, мама? Я не хочу уезжать.

Радость и щемящая сердце тревога, вечные спутники выращивания детей, поднялись в душе Киёми от этих слов. Ей бы хотелось всегда быть с Ай, и чтобы Ай оставалась такой же – маленькой и беззащитной. Почти во всем зависящей от матери. Но это было бы невозможно. Никто не в силах остановить время. Однако сейчас, в этот миг, Киёми могла себе представить, что так продолжается вечно.

– Мы с тобой не расстанемся. Никогда.

На губах Ай промелькнула улыбка.

– Мама, а почему у нас в доме призрак?

У Киёми будто нервы задымились по всему телу.

– Что ты об этом знаешь?

– Я не боюсь.

– Не боишься?

Ай покачала головой:

– Я его видела.

Киёми заморгала, переваривая услышанное:

– То есть? Ты видела его тень?

– Нет, не тень. Мужчину.

Значит, это мужчина, как я и подозревала.

Киёми взяла прядь волос Ай, пропустила между пальцами.

– Ты этого мужчину узнала? Это Дзикан или твой дядя Ютака?

– Нет, мама.

– Ты уверена?

– Он американец.

Глава четырнадцатая

Время летело быстро, как тучи по небу, закаты и рассветы сливались в размытую полосу.

Дождь зарядил будто навсегда. Однообразный, холодный, он падал огромными каплями, и они лопались на крышах и тротуарах. Если верить Фрэнку, был июнь. Уже? Не может быть. Кажется, только вчера Мика со всем своим экипажем были на борту «Вкусного Топекана», обмениваясь солеными шутками и мечтая о доме. О доме – это слово въедалось Мике в мозг, как раковая опухоль. Тяга вернуться в Беллингэм причиняла боль. Сейчас его домом стала Хиросима.

Мика приспособился к распорядку, как приспособился когда-то в армии. Утром он смотрел, как женщина и девочка готовятся к очередному дню. Прислушиваясь к их разговорам, как предложил Фрэнк, Мика теперь думал, что знает их имена. Женщину звали Киёми, а девочку – Ай. Свекра Киёми называли Банри, а свекровь – Саёка. Их спокойный подход ко всему бытовому – одевание, причесывание, еда – удивлял его. Когда ему было столько, сколько этой девочке, дом каждое утро превращался в цирк. Они жадно заглатывали завтрак, капли сиропа оседали на подбородке, на верхней губе вырастали молочные усы. Мать выкрикивала распоряжения, шли битвы, кто первый пойдет в ванную. Плескалась вода, мазки зубной пасты оставались на фаянсе, Мика и Ливай боролись за гребешок и тюбик бриолина. Иногда им удавалось выскочить из дома к школьному автобусу лишь в последний момент. А в этом японском доме каждое движение казалось рассчитанным и отрепетированным. Никто не кричал, никто не носился по дому, как дикарь из джунглей.

Почти каждое утро на несколько часов Мика оставался в школе с Ай. Программа школы была непривычная, но предсказуемая. Фрэнк ему говорил, что детей постарше вывезли в деревню. Оставшиеся малыши получали суровую дозу боевой подготовки. Били воображаемых вражеских солдат пиками вдвое длиннее своего роста. Боролись. Ай в классе мало обращала внимания на своих учителей – она глазела в окно, и в глазах ее были грезы. Иногда она рисовала цветы или зверей. Однажды нарисовала жутковатую вытянутую фигуру в развевающемся плаще, с костлявыми руками, без ног и без лица. Это она его хотела нарисовать? Бывало, что Ай вела себя так, будто ощущала его присутствие. Она вдруг замирала, чем бы ни была занята, и принималась вглядываться в окружавшее ее пустое пространство, а потом улыбалась и возвращалась к своей работе.

Киёми была для него загадкой. Она тоже ощущала его присутствие, но, в отличие от Ай, своей реакцией выдавала свое к нему отношение. Ее темные глаза округлялись, губы приоткрывались, дрожа. Почему она его боится? Наверняка она осознает, что он не желает ей ничего дурного.

Он прекратил ходить на завод с Киёми, потому что лязганье военной продукции наводило на него тоску. Кроме того, она была ему интереснее, когда возвращалась домой. От одного ее вида у него замирало сердце. Почему? Что такого было в этой женщине, что вызывало подобные чувства?

Бывали дни, когда Мика изучал город. Постепенно он узнавал народ Хиросимы. Он видел, как перемещаются эти люди, наблюдал их привычки, смотрел, как утром на заводы приезжают рабочие, видел волонтеров-студентов, помогающих солдатам сносить дома, молотами дробящих лицо старого города, слышал треск балок под ударами топоров, видел отчаянные лица людей, стоящих в бесконечной очереди за продуктами, лица, лишенные надежды, поднимавшиеся к небу, когда строем пролетали эскадрильи бомбардировщиков.

На реке Хонкава, недалеко от тюрьмы, с рассвета до заката рыбачил какой-то человек. Он забрасывал леску в прозрачную воду и ждал, и лицо его никогда не менялось. Даже когда приходил отлив, оставляя наживку на обсыхающих камнях, он сидел, смотрел и ждал. В Отэ-мати Мика повстречал женщину, сидевшую возле дома с ребенком. Ей было не больше двадцати пяти, но война взяла с ее внешности страшную дань. Под мертвыми глазами залегли темные круги, кожа висела, обтягивая кости. Она прижимала дитя к обвисшей груди в попытке накормить, но ребенок извивался и плакал, не в силах найти молоко. И так было по всей Хиросиме. Сломленные отчаявшиеся люди боролись за выживание, а вокруг разворачивалась трагедия войны.

Мысли Мики вернулись к Киёми. Ее образ витал перед ним весь день как неоновое объявление о вакансии. Вакансии – на что? На место в ее жизни? Глупо, он сам это знал, потому что разделены они не только расой, гражданством и опустошительной войной. Если бы только он как-то мог с ней поговорить…

Вот и сейчас, сидя в гостиной ее дома спиной к стене, просто тенью в темноте, он смотрел, как спят Киёми и Ай.

Может быть, я должен уйти, говорил он себе. Пройти всю Японию и найти кого-то другого, кому являться. Напугать императора Хирохито так, чтобы он закончил войну.

Пока он размышлял над своим будущим, Ай села, окруженная синей лентой пульсирующей энергии, встала с пола, двинулась к ширме, разделяющей комнаты, миновала ее не останавливаясь и исчезла.

Что это было?

Он встал и подошел к спящим. Ай лежала, прижавшись к спине Киёми, грудь ее вздымалась и опадала. Если она здесь, кто сейчас прошел через ширму? У него в голове возникла мысль: не вышла ли Ай из своего тела? И если да, может быть, он как-то может с ней сконтактировать?

Он нашел Ай сидящей возле пруда. Она смотрела на черную воду, не замечая дождя. Подойти к ней? Нет. Нужно поговорить с Фрэнком.

Он бросился прочь со двора – искать Фрэнка. Никогда еще не передвигавшийся по Хиросиме ночью, он не знал, чего ждать. И как только он ступил на дорогу Тэндзин-мати, из горла у него вырвался тихий вздох изумления. Не обращая внимания на дождь и затемнение, по дороге шли люди, и каждый был окружен тем же синеватым сиянием, что и Ай. Перед ним остановился пожилой человек, поклонился, сказал «Добрый вечер» и двинулся дальше. Он меня видел. И говорил по-английски. Чертовски странно.

На пути к реке с Микой продолжали здороваться духи, и в них не было ни малейшей враждебности, будто война для них ничего не значила. Почему у них нет ненависти к человеку, который засыпал их страну зажигательными бомбами? Будь он на их месте… нет, не стал бы он их ненавидеть. Прожив месяц среди японцев, он перестал их презирать. Он ненавидел солдат, устраивавших резню среди гражданских и военнопленных, но эти люди не были солдатами. Это были мужья и жены, родители, деды и бабки, и дети – слишком маленькие, чтобы понять, зачем взрослые разрушают мир.

Фрэнка и Оду он нашел на устричной лодке распивающими бутылку сакэ. На коленях Оды сидела пухлая японка. На лунообразном лице с широко расставленными глазами играла дружелюбная улыбка, обнажающая зубы.

Фрэнк поднял бутылку в салюте:

– А, Мика-сан! Рад тебя видеть. Не думал, что ты выйдешь ночью. – Он показал бутылкой на женщину: – Это Момо, подруга Оды.

Ода прижал Момо к своему животу, она хихикнула.

– У Момо большая круглая задница, что для японок редкость. Обычно они костлявые. А эта – вишневый цвет.

Мика обернулся к ней и наклонил голову:

– Очень приятно, Момо-сан.

Она прильнула к Оде и шепнула ему на ухо:

– Какой вежливый американец!

Ода запрокинул голову и рявкнул:

– Ха! Он тебя охмурил своими чарами – американцы это умеют.

Фрэнк отдал бутылку и рыгнул.

– Ты пьян, – сказал Мика.

– Нет. – Он вытянул пустую руку в сторону Мики. – На, глотни.

Мика вздохнул:

– Можем мы пойти пройтись?

Тут Фрэнк заметил, что рука у него пуста, и приподнял брови:

– Ода, ты вор.

– Хай, – согласился Ода. – Сегодня я собираюсь похитить сокровище Момо-сан.

– Сокровище? Момо-сан? – Фрэнк хлопнул себя по колену, но под сердитым взглядом Оды стал серьезным. – Да, понимаю, о чем ты. Момо-сан – обладательница многих сокровищ.

– Фрэнк?

Фрэнк приблизился к Мике, наклонил голову.

– Ты когда сюда прибыл?

– Мы хотели пройтись?

– Ах, да. Пройтись. – Фрэнк поклонился Оде. – До свидания, мой друг. До свидания, сокровище Момо-сан.

Она снова хихикнула, будто не замечая, что Ода мнет ей грудь.

Отдалившись от Оды и сакэ, Фрэнк на удивление быстро протрезвел. На ходу он открыл рот, ловя языком капли дождя.

– Итак, Мика, какие у тебя вопросы?

– Я ее видел.

– Кого? Или что?

– Ай. Я видел, как ее дух покинул тело. Ты мне не говорил, что такое бывает.

Фрэнк остановился возле закрытого ставнями велосипедного магазина и прислонился к стене.

– Ты не спрашивал.

– А мы можем…

– Да. Можем общаться с духами живых.

Для него вдруг открылась возможность узнать больше о Киёми, а для нее – узнать его. Мика представил себе, как говорит с ней. Захочет ли она вообще говорить со мной? И если да, отвечу я ей или буду стоять как идиот?

Будто прочитав его мысли, Фрэнк сказал:

– Питать чувства к живым, если они не твои родственники, – всегда неразумно. Кончается разбитым сердцем.

– Почему ты так говоришь?

Фрэнк закурил сигарету.

– Дух живого человека не помнит ничего, что творится в этом царстве. Что бы мы с ними ни пережили вместе, эти воспоминания исчезают без следа, стоит им проснуться.

– Они все забывают?

– Трудно создать отношения в таких обстоятельствах.

А почему им с Киёми не быть друзьями? Да, его очаровала ее красота, но у него к ней гораздо больше чувств, не только вожделение. Он восхищается ее силой, ее нежностью и заботой о дочери. В ее сердце он чует сильную страсть к жизни. Но как ему объяснить это Фрэнку?

– Такое бывает со всеми живыми людьми?

– Да. И с нами тоже.

– В смысле?

Фрэнк выдул клуб белого дыма, разлетевшегося клочками под дождем.

– Мы, конечно, не странствуем вне своих тел, но бывает, что мы засыпаем и уходим в иные царства, где видим иных духов.

– И я могу увидеться с братом?

– Это возможно. – Фрэнк выщелкнул сигарету, она улетела в темноту. – Есть люди, редко испытывающие астральную проекцию.

– То есть?

– Может быть, ты никогда не застигнешь дух Киёми вне тела.

– Но я не для того сюда…

– Для того, – ухмыльнулся Фрэнк. – Не представляю себе, чтобы ты нырнул в этот суп, заряженный по горло вопросами, если бы все это было ради девочки.

Мика подошел к Фрэнку. Капли дождя вылетали из темноты серебряными лентами. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не произнес ни звука.

– Ты все еще думаешь, что можешь подружиться с Киёми? – Фрэнк покачал головой. – Я тебя предупреждал про японок. Если тебе нужна компания, то наверняка у Момо найдется умершая подруга.

Мика посмотрел мимо него, в ту сторону, где был дом.

– Мне пора.

– Ты ни слова не услышал из того, что я сказал?

– Я услышал все, что хотел.

Глава пятнадцатая

Со стороны Канады налетал пронизывающий ветер, пробивающий защиту зимнего пальто. Хвойные деревья, рассыпанные по кладбищу Бэйвью, клонились, качались, держались за хрупкую землю, отказываясь ослабить хватку.

Стоящая рядом с ним бабушка Молли рассматривала надгробье своей сестры Роуз. Глаза бабушки были прищурены, морщинки расходились на висках веером. Губы у нее дрожали. Утренний воздух наполнял солоноватый запах бухты Беллингэм-бэй. Мика вспомнил деда, Финна, на троллере. Ушел дед, нет его больше. Пустая бутылка из-под ирландского виски катается по каюте с каждым шлепком волны по корпусу. Финн говорил, что ирландский виски – единственное, что пришло хорошего с этой богом проклятой земли.

Бабушка явилась в родительский дом до восхода, и ее всхлипывания и шмыгания носом вырвали Мику из сна. Он прокрался на лестницу, подобрался ближе к гостиной. В тихом доме голоса родителей и бабушки отдавались отчетливым эхом. Опять дед с бабкой поругались – ничего неожиданного. Когда годы навалились на деда всерьез и ему пришлось остаться на суше, он превратился в злого старого медведя. Разговор продолжался, но Мика ушел обратно в комнату, где жили они с братом. Ливай сел, увидев вернувшегося Мику.

– Опять ругаются?

– Ага, – ответил Мика, залезая под одеяло.

– Предсказуемо, как восход. А тебе бы лучше поспать. Когда они с дедом ругаются, она потом всегда хочет, чтобы ты шел с ней на кладбище.

Мика только закрыл глаза, как мать уже трясла его за плечо.

– Бабушка хочет, чтобы ты…

– Знаю, знаю, – сказал Мика со стоном.

– Для мальчика твоих лет это большая ответственность. – Он глянул в озабоченное лицо матери:

– Мне четырнадцать. Как-нибудь справлюсь.

Стоя на кладбище рядом с бабкой, он жалел, что не проявил больше упрямства. Почему всегда он должен с ней сюда ходить?

Изложив свои жалобы покойной сестре, бабушка повернулась к нему и спросила:

– Ты знаешь, почему твоя тетя Роуз так и не вышла замуж?

Он часто об этом думал. В отличие от матери и сестры, Роуз была миниатюрна, со светлой кожей и темно-зелеными глазами, и лицо ее обрамляли светло-рыжие волосы. Многих мужчин в Беллингэме она разочаровала, разрушив их грезы о счастье с ней.

– Так я тебе скажу, – продолжала бабка. – Еще на старой родине Роуз влюбилась в протестанта из Галуэя. Сына торговца. Красивый был парень. Высокий, черноволосый. – Бабка вздохнула. – Роуз надо было понимать, что толку не будет. Девушке-католичке там ловить было нечего. Естественно, родители парня ее отвергли, и это разбило ей сердце. Она так от этого и не оправилась – глупая девчонка.

Бабка поскребла носком мерзлую землю:

– Сама не знаю, зачем сюда прихожу. Разговариваю с призраками. И если бы даже Роуз могла мне ответить – а она не может – советчик из нее был бы никакой. – Она взяла его под руку и сжала пальцы. – Надо держаться своей породы – понимаешь, что я хочу сказать? Ни один фермер не будет спаривать тяжеловоза с шетлендским пони, и у людей так же. Найди себе умную девушку, только не слишком умную. Твой отец – бизнесмен, так что нормально, если у ее семьи какие-то деньги будут, но не слишком много. Хорошо бы она была ирландка, только у нас характер тот еще, честно тебе скажу. Норвежка, как твой отец – это было бы лучше. И не фантазируй о любви. Будь практичен, соображай, что к чему. Считай, что твое сердце – ящик с золотыми монетами. Ты же не стал бы делиться ими с кем попало?

Воспоминания детства разворачивались у Мики в голове, пока он сидел на полу и смотрел, как спит Киёми. Он уже устал ждать, что ее дух или дух Ай выйдет из тела. С тех пор, как он видел Ай вне тела, прошла неделя. Мысль о том, чтобы построить какие-то отношения с Ай и Киёми, дала Мике ощущение цели. У него развились к ним чувства, особенно к Киёми. Мысленно он представлял себя и Киёми как любовников, думал о запретных поцелуях при луне. И каждый раз его прерывал ворчливый голос бабки: «Мика, я тебе, кажется, говорила, чтобы держался своей породы? Она японка. Ты хочешь кончить, как тетя Роуз?»

И он отвечал бабке, скрипнув зубами: «Плевать мне, что она японка. Она красива. И какое кому дело, что я чувствую? Я покойник, и могу делать все, черт побери, что захочу. А хочу я вот этого. Помоги мне, боже, но именно этого я и хочу».

Он старался забыть о войне и своей роли в ней, но постоянные сирены воздушной тревоги и пролетающие в ночном небе «Б-29» не давали этого сделать. Этот конфликт не был ни сном, ни колдовским наваждением из волшебной сказки. Киёми и ее родные от него пострадали. Лишения и голод – вот новые императоры, повелевавшие их жизнью. Но, кажется, что-то помимо войны сокрушало ее дух. Он заметил, как по-другому она стала держать себя сразу же после визита той странной пары. Теперь она редко поднимала взгляд от пола, только когда оставалась одна с Ай. И когда это случалось, в ее глазах читался страх.

Сегодня сирены молчали, и семья рано улеглась спать. Киёми и Ай заснули быстро и глубоко. За москитной сеткой звенели комары, возились в гнезде птицы. Мика расхаживал по комнате. Хотелось навестить Фрэнка и Оду, но он боялся уйти и пропустить момент, когда появится дух Ай или Киёми.

Семья уже несколько часов спала, когда над Ай появилось расплывчатое синее свечение. Ее дух частично вышел из оболочки тела – но тут же скрылся обратно из виду. Мика стиснул лежащие на коленях руки. Это будет та ночь, которой он ждал?

Правая рука Ай взметнулась, раздвинув пальцы, будто она кому-то махала. Через несколько секунд она опустилась обратно.

– Вот и нет, – сказал Мика.

Этого никогда не случится. А я как дурак жду.

Он встал с пола и вышел из комнаты. Оказавшись снаружи, он остановился возле садика в дальнем углу двора. Тихий бриз позванивал ветровыми колокольчиками над крыльцом. В затемненном городе бриллиантовыми искорками мерцали звезды. Они плыли в черноте, как светящийся фитопланктон, раскинувшийся на поверхности океана. Море горит. Мика сунул руки в карманы. Никогда в жизни он еще не был так одинок.

Что-то шевельнулось возле пруда, и жаба размером с Микин кулак выпрыгнула в лунное пятно. Потом она издала звук, напомнивший Мике дедову отрыжку.

– Вот уродина!

Мика резко обернулся – дух Ай стоял у него за спиной.

– Правда же, уродина? – допытывалась девочка.

– В книге моей жизни это самая уродливая жаба из всех, мною виденных.

Ай мигнула:

– А что это за книга?

– Хм… – Мика почесал в затылке. Как японской девочке объяснить американский сленг? – Это только так говорится. В смысле, если бы мне пришлось писать книгу обо всем, что я в жизни видел, эта жаба была бы самой уродливой из всех.

– Ты должен написать такую книгу. Мама вела дневник, пока не начала работать на заводе. Иногда она мне рассказывала истории из того времени, когда была маленькой. – Ай прошла мимо него прямо к жабе, схватила ее и подняла высоко в воздух. – Иногда я ее боюсь, а сейчас нет. – Она посмотрела на Мику изучающим взглядом. – Ты тот дух, что за нами наблюдает.

– Откуда ты знаешь? Ты меня видишь?

Она пустила жабу в пруд и шагнула в сторону.

– Иногда вижу. Иногда ты как черное облако. – Ай подошла ближе, подняла голову, поводила ею из стороны в сторону, рассматривая Мику. – Ты не похож на демона.

– А с чего мне быть похожим на демона?

– Одна моя учительница, госпожа Хада, говорила, что все американцы – демоны.

– А почему она так говорила?

– Американцы убили ее мужа на Иводзиме.

Серая тучка плыла по черному небу. Как увеличительное стекло, поймавшее солнце, сверкала какая-то звездочка. Конечно, она считает американцев демонами – как и он раньше демонизировал японцев. Война лишила их человечности. Мика заглянул в вопрошающие глаза Ай.

– Война ужасна. Как бы мне хотелось, чтобы наши страны не воевали никогда.

– И я бы хотела. Тогда бы у меня не болел все время живот.

– Тебе не хватает еды.

– А у нас ее много было до войны. Мама очень хорошо готовит, она нам делала окономияки.

Настало неловкое молчание. Он так много хотел у нее спросить, но с чего начать? Она шагнула к крыльцу, и он протянул руку ее остановить.

– Тебе нравится в школе?

Ай уставилась на руку и смотрела на нее, пока он ее не убрал.

– Ты наблюдаешь за мной в школе?

– Надеюсь, ты не возражаешь? Мне любопытно было, как учат в японских школах. Понимаешь, до войны я собирался стать учителем.

– Ты хотел быть учителем? – улыбнулась Ай.

– Да. Я уже должен был получить первую работу в начальной школе Кастера, как случилось нападение на Перл-Харбор.

Она опустила глаза к ногам и сказала тихо.

– Мы украли у тебя мечту.

– У многих в тот день умерли мечты. И у японцев тоже.

Ай подняла голову:

– Почему мы воюем? Некоторые учителя пытаются объяснить, но у меня от их слов только голова болит. Я хочу выучиться и быть умной, как мама.

– У нее есть образование?

– Мама училась в университете в Токио.

– Она из Токио, не из Хиросимы?

– Она переехала сюда, когда вышла замуж.

– К твоему отцу?

– Нет, он жил в Токио.

– А, понимаю. – Мика потер подбородок. – Твоя мама выходила замуж дважды?

Девочка усмехнулась.

– Ты так ничего и не узнал с тех пор, как живешь среди нас?

– Я не понимаю, что вы говорите.

– Но ты же говоришь по-японски?

– Нет, это ты говоришь по-английски… – Тут Мика вспомнил, что говорил Фрэнк: в царстве духов у всех универсальный язык. – А твоя мама когда-нибудь выходит с тобой, когда вы спите?

– Куда выходит?

– Ну, вот сюда. Туда, где ты сейчас.

– Хай. Мы тут живем.

– Нет, я не про Хиросиму. Вот сюда, ночью, пока ты спишь?

– А я сейчас сплю?

За спиной Ай жаба запрыгала через пруд. Мика понял, что обсуждать их состояние бесполезно – она не вспомнит разговор, когда проснется. Кроме того, он не был уверен, что понимает, что случилось с ним после смерти.

– Может быть, это я сплю, – сказал он.

– Хочешь поиграть в игру?

– Еще бы. Будет клево!

– А что это значит – клево?

Он шагнул ближе:

– Это значит – очень хорошо.

– Ага, понимаю. Хай. Игра – клево. – Ай протянула руки. – Давай в дзянкэн?

– Боюсь, что я эту игру не знаю.

– Это просто, я тебя научу. – Она поставила кулак правой руки на ладонь левой. – Сделай вот так.

– Хорошо.

Он повторил ее движения.

– А теперь мы оба говорим: «Сайсё ва гуу».

– Почему ты заговорила по-японски?

Она сдвинула брови:

– Сама не понимаю. Я вспоминала, как мы это говорим по-японски. Давай еще попробую?

– Давай.

Ай сжала губы, сосредоточилась.

– Так, думаю… хм. Вот оно. Скажи «начнем с камня». Получилось! – просияла она.

– Да. – Он ей улыбнулся. – Начнем с камня.

– А теперь говорим: «Дзянкэн пон», и… – Она скривилась: – Опять я…

– Ничего страшного, я запомню. Дзянкэн пон. Что дальше?

– Дальше делаем ход, – сказала Ай и положила сжатый кулак на ладонь. – Видишь? Камень обертывает бумагу.

– Да, вижу. Камень-ножницы-бумага. Мы в Штатах тоже в это играем. А если ничья?

– Мы говорим: «Айко дэсё!» — Она хмыкнула: – В смысле, это значит: «похоже, ничья». Хай. Вот так мы говорим. И делаем следующий ход. Я понятно говорю?

– Терминология несколько отличается, но, думаю, справлюсь.

Они погрузились в игру, руки ложились на открытую ладонь, голоса выкрикивали задуманное, пустота, разделявшая их, наполнилась смехом. Ай играла с непревзойденной точностью, каждый раз снова и снова разгадывая его план, будто читала мысли.

Когда они закончили, небо посветлело до беловато-серого. Ай приложила руку к груди.

– Для новичка ты играешь неплохо.

Он усмехнулся:

– Значит, я новичок?

На лице Ай отразился ужас:

– Прошу прощения! Я не хотела обидеть…

– Нет-нет, – отмахнулся он. – Ты меня не обидела. Рядом с таким искусным игроком, как ты, я, должно быть, и вправду выгляжу новичком.

С лица ее исчезло напряжение, она поклонилась.

– Как-нибудь сыграем еще.

– Буду ждать с нетерпением.

Ай обратила взгляд на небо и обернулась к дому.

– Теперь мне пора.

Она прошла через двор и взошла на крыльцо.

– Подожди! – крикнул он.

Она остановилась, обернулась через плечо:

– В чем дело?

– Ай – это твое имя?

– Хай.

Он повторил ее имя, наслаждаясь его звучанием.

– Очень приятно, Ай. А я Мика.

– Очень приятно, Мика-сан.

– А я должен называть тебя Ай-тян?

Она хихикнула в кулак.

– Хай. Потому что я ребенок.

– А имя твоей мамы – Киёми?

Ай кивнула.

– Маму зовут Киёми. Моего дедушку – Банри, а бабушку – Саёка.

– Это те, которые живут с вами в одном доме?

– Хай. – Она улыбнулась, помахала рукой. – Сайонара, Мика-сан.

С этими словами она скрылась в доме.

Мика смотрел на руки, вспоминая время, проведенное за игрой. Во всем теле бурлила радость, он не чувствовал под ногами земли, и на миг ему показалось, что он сейчас взмоет в небо, к еще не погасшим вечерним звездам.

– Киёми, – прошептал он, а потом широко улыбнулся, как влюбившийся школьник.

Глава шестнадцатая

Киёми стояла у своего станка, руки двигались машинально и независимо от мыслей, блуждавших далеко от скрежета и грохота цеха. Она вспоминала, как провожала Ай в школу, и Ай была неожиданно довольна, несмотря на голод и зловещие серые тучи. И даже когда тучи прохудились, дали течь и стали упорно моросить, да так, что пришлось открыть зонтик, Ай все так же сияла. Надо было узнать причину ее веселья перед уходом на работу, иначе ей весь день это не будет давать покоя.

– Кажется, ты очень рада сегодня.

– Я говорила с нашим призраком! – ликующим голосом ответила Ай.

Киёми остановилась, схватила Ай за руку и оттащила к стенке переулка. Ай сразу стала серьезной:

– Мама, что случилось?

Киёми было и любопытно, и страшно при мысли, что Ай общается с духом. А что если дух этот злой? Надо было узнать подробнее. Она должна защитить своего ребенка.

– Когда ты говорила с этим духом?

– Сегодня ночью.

– В доме?

– Во дворе. Мы играли в дзянкэн. Было весело.

Киёми отодвинулась, попыталась скрыть удивление, но наверняка оно отразилось у нее на лице.

– А где я была при этом?

– Наверное, вы спали в доме, мама.

Зонтик выгнуло порывом ветра, холодный дождь моросью обдул шею. Киёми поправила зонтик над собой и дочерью.

– Наверняка тебе это приснилось.

– Нет, это было на самом деле.

До Киёми дошло, что сейчас никак не убедить дочь, будто эта встреча была игрой воображения. Но что, если и не была? Что, если Ай и правда общалась с духом?

– Вам не нужно бояться, мама. Он хороший.

Киёми встряхнула головой, будто просыпаясь от сновидения.

– Что? То есть кто?

– Мика-сан. Он наш призрак. – Ай снова заулыбалась. – Мика-сан – американец. Он прилетел на бомбардировщике.

Киёми крепко взяла Ай за плечо.

– Если этот призрак существует на самом деле, мы не должны с ним разговаривать. И обещай мне, что никому про него ни слова! Ты поняла?

– Он за нами наблюдает. Наверное, даже и сейчас.

Киёми обернулась через плечо, всмотрелась, будто и вправду надеялась кого-то увидеть.

– Нельзя, чтобы у нас в доме был призрак американца. Это опасно. И очень опасно говорить о таких вещах. Пообещай мне, что будешь держать язык за зубами.

Ай заколебалась, выражение ее лица изменилось с недоуменного на решительное. И когда Киёми уже подумала, что дочь может взбунтоваться против ее воли – чего никогда раньше не случалось, – Ай ответила:

– Хай. Я никому не расскажу про Мику-сана. – Ай крепче взялась за свою тревожную сумку. – Можно мне говорить о нем с вами?

Киёми убрала руку.

– Я боюсь этого призрака.

– Почему?

– Он прилетел нас убивать, Ай-тян. Он наш враг.

– Уже нет. Мика-сан мне говорил: он хотел бы, чтобы не было войны между Америкой и Японией.

– Он так сказал?

– Хай.

Не найдя ответа, Киёми снова повела Ай в переулок и дальше в школу.

В трамвае по дороге на работу Киёми вспоминала разговор с дочерью. Почему бы вдруг американец поселился у них в доме? Чего он хочет?

Вдруг она резко выпрямилась, привлекая внимание других пассажиров. Щеки у нее загорелись.

– Извините великодушно, – сказала она.

Люди посмотрели на нее неодобрительно и отвернулись. А Киёми, когда щеки перестали пылать, вернулась к мысли, которая потрясла ее до глубины души. Этот призрак – наверняка тот американец, который на ее глазах рухнул с неба. В тот день, на заводе, у нее появилось незнакомое ощущение холода на коже, и дома потом случилось то же самое. Она обнаружила присутствие этого духа, когда купалась, и это ощущение прошло, когда купалась Ай. Зачем он ее преследует?

Она вышла из трамвая и пошла к заводским воротам.

Капли дождя с плеском падали в лужи. В воздухе стоял запах деревьев и полевых трав. Почти достигнув ворот, Киёми вдруг все поняла – и остановилась. Она была рядом, когда дух американца очнулся от темноты, она была первым человеком, которого он увидел, и потому он, естественно, к ней и привязался. Но зачем он остался у них в доме? И почему этот дух не отправился на те небеса, в которые он верил? Она вспомнила, что он показался ей привлекательным, и щекам снова стало тепло.

В этот день Киёми было трудно работать, потому что мысли блуждали в тумане вопросов и тревог. Плюс ко всем осложнениям она не ела ничего существенного уже два дня, и голод червем вгрызался в мозг. Голова пульсировала, каждый шаг отзывался болью в суставах и мышцах. Приходилось все время удерживать голову от падения на грудь.

В столовой Киёми увидела в зеркале свое отражение и ахнула при виде посеревшей кожи и запавших глаз. Какого мужчину потянет к такой женщине?

Стараясь сосредоточиться на работе, Киёми подумала о дочери. Присутствие в доме духа американского летчика вряд ли может быть ей на пользу. Киёми должна найти способ заставить его уйти. Нельзя рисковать тем, что на неокрепший разум Ай будут влиять чуждые американские идеи. Храм. Хай. Надо пойти в храм и поговорить с монахом. Пусть выполнит обряд изгнания – тогда американец исчезнет и не вернется. Нужно заняться этим как можно скорее.

Рука соскользнула с рычага, станок перестал вращаться. Киёми ухватилась за станину. Тело подвело ее как раз тогда, когда ему нужна была сила.

Хару посмотрела на нее с тревогой, завертела головой – наверняка высматривала господина Акиту, а потом спросила так, что перекрыла весь шум завода:

– Киёми-сан, вы больны?

Этот вопрос привлек внимание Уми и Лисама. Киёми опустила глаза, избегая их взгляда.

– Все в порядке, – ответила она. Перед глазами у нее всё расплывалось и мельтешило.

– Киёми-сан? – окликнул ее Лисам. – Может, вам в больницу?

Киёми отступила от станка, шагнула к Уми – и пол бросился ей навстречу.

Она очнулась на берегу горного потока, и окружающая местность купалась в десятках оттенков зелени. Ясные струи потока журчали, обтекая древние камни, сквозь кроны деревьев косыми столбами лучей пробивался солнечный свет. Рядом с Киёми, улыбаясь, стоял тот самый американец, и она не могла не отметить, что он весь золотой, как лучи солнца.

– Я не причиню вам вреда, – сказал он. – Ни вам, ни вашей дочери. Поверьте мне.

Киёми заморгала. Над ней возвышался потолок цеха, и под спиной возник холодный пол. Что-то теплое оборачивало голову, чья-то рука гладила волосы. Она снова заморгала, всматриваясь.

Она лежала на полу, голова покоилась на коленях у Хару. Лисам и Уми склонились к ней с тревожными лицами.

– Что случилось?

– Вы потеряли сознание, – сказала Хару. – К счастью, не ударились об станок.

Лисам тронул ее за плечо.

– Что-нибудь болит?

Голова болела, будто на нее наступил великан, но в остальном было не хуже, чем до обморока.

– У меня все в порядке.

– Не все, – возразила Уми. – Когда вы ели в последний раз?

– Все хорошо. Помогите мне встать, пожалуйста.

– Вам нужно домой и поесть, – сказала Уми. – Если вы здесь останетесь, это добром не кончится.

– Хай, – согласилась Хару. – Можешь отвести ее к трамваю?

– Что тут происходит? – Над Лисамом навис господин Акита. – Почему бросили работу? – Взгляд холодных глаз остановился на Киёми. – И почему Киёми-сан на полу?

– Ей плохо, – ответила Хару.

– Кому сейчас хорошо? – фыркнул господин Акита. – Поднимите ее и давайте работать. Лодырей не потерплю.

– Нет, – сказала Уми, вставая с пола. – Киёми надо отправить домой. Я ее посажу на трамвай.

Кровь бросилась господину Аките в лицо. Он подскочил к Уми, затряс кулаком.

– Как ты смеешь мне возражать, глупая девчонка!

– Сам дурак, – ответила Уми.

Рабочие во всем цеху ахнули.

– Уволю! – выдавил сквозь стиснутые зубы господин Акита.

Уми готова была ответить, но тут неожиданно встрял Лисам.

– Уми-сан права, Киёми надо отправить домой. Больная она работать не может.

– А ты, чесночник, заткнись.

Лисам сердито глянул на господина Акиту, а Киёми похлопала Хару по руке:

– Прошу вас, Хару-сан, помогите мне подняться. Я и так слишком много хлопот всем причинила.

– Видите? – сказал господин Акита. – Киёми-сан понимает, что ничего страшного с ней не произошло.

Уми шагнула к нему.

– Она едет домой. А я провожаю ее к трамваю. Увольняйте меня, если хотите, другую работу найду.

Лицо господина Акиты превратилось в свирепую маску героя кабуки, глаза вспыхнули гневом, ноздри раздулись. Никто во всем цеху никогда не бросал вызов его власти, уж тем более какая-то девчонка. По помещению расходилась тишина, останавливались станки, люди глазели на господина Акиту. Что он сделает с сопливой бунтовщицей? Ударит по лицу? Наорет? Осуществит свою угрозу и уволит?

Стыд лег на плечи Киёми тяжелым камнем. Если Уми уволят, виновата будет она, Киёми. Господин Акита обернулся к рабочим.

– На что уставились? Сию секунду все за работу! Вы – позор для Императора!

Головы снова склонились, завыли и заскрежетали машины, а господин Акита обернулся к Уми.

– Отведи Киёми-сан к трамваю. Давай, не теряй времени.

– Хай.

Господин Акита сделал три шага прочь, но остановился и обернулся к Уми:

– А еще раз позволишь себе так со мной разговаривать – арестую.

И тяжелыми шагами направился прочь, покрикивая на рабочих.

– Упрямый козел, – буркнула Уми.

– Вы просто молодец, – сказал ей Лисам.

– Или просто дура, – добавила Хару, и Уми улыбнулась. Хару помогла Киёми встать. – Вам нужно лучше о себе заботиться.

– Хай, – согласилась Киёми. – У меня слишком много мыслей вертелось в голове. Но для моего невежества нет оправданий. Я очень сожалею…

– Извинения не нужны, – перебила ее Хару. – Идите домой. Отдохните и что-нибудь съешьте.

– Одну секунду, и мы идем, – сказала Уми и направилась к шкафчикам.

Киёми мотнула головой в ее сторону:

– Очень сильна для такой юной особы, правда?

– Молода и глупа, – ответила Хару и вздохнула. – Хотела бы я быть больше на нее похожа.

– Я рад, что вы не такая, как Уми-сан, – сказал Лисам. – А то вас бы уволили, и мне не с кем было бы говорить в обеденный перерыв.

Он улыбнулся и пошел прочь.

Хару сверкнула глазами на Киёми:

– Ничего не говорите!

– Мне и не положено.

Уми вернулась со своей коробкой бэнто.

– Готовы?

За дверями цеха уже кончилась буря, и яркое солнце ударило Киёми в глаза.

– Знамение, – сказала Уми. – Мы победим американцев.

Киёми хотела ей сказать, что это знамение означает лишь окончание сезона дождей и не более того, но промолчала.

Чистое небо приманило птиц, реявших над рекой Энкогава. Чернокрылые чайки зависали над водой и скользили вдоль русла реки, наполняя воздух щебетом. У берега плавали утки. В Како-мати студенты продолжали сносить здания, создавая противопожарные полосы, и наводящая уныние желтая дымка, возникавшая от их работы, в отсутствии дождя беспрепятственно поднималась к небу.

Уми шла рядом с Киёми, держа ее за плечо. В усталом и изнуренном голодом теле каждый мускул отзывался на движения жгучей болью, и пульсировала боль в голове от удара об пол.

Уми открыла свою коробку и достала рисовый шарик.

– Вот, съешьте.

Киёми в нерешительности остановилась, не желая принимать на себя он по отношению к Уми, но сама мысль о том, как что-то упадет в ноющий желудок, превозмогла осторожность, и Киёми взяла подношение, поклонившись.

– Спасибо, Уми-сан. Когда-нибудь я смогу вас отблагодарить за вашу доброту.

– Вы всегда обращались со мной как с равной, а не как с сопливой девчонкой, у которой голова набита фантазиями. И я вам благодарна за это.

– Никто во всем цеху не мог бы возразить господину Аките так, как это сделали вы. Это требует огромной смелости.

– Господин Акита – мелкий противный червяк. Мы не даем ему отпор, потому что этого требует от нас Император. К концу войны у господина Акиты будет много врагов, правда?

Киёми хотелось впиться зубами в рисовый шарик, но есть на ходу было бы невоспитанностью.

– Как дела у вашего молодого человека?

– Отлично. Мы надеемся пожениться до того, как его призовут в армию.

Они подошли к трамвайной остановке, набитой утренними пассажирами.

– Может быть, война скоро закончится.

– Он хочет сражаться и умереть за Императора.

Киёми проглотила слова, которые ей хотелось сказать, и подумала, что молодых очень легко одурачить.

Уми помогла ей подняться на платформу остановки. На них оборачивались, Киёми отводила глаза, стыдясь своей слабости.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Уми.

– Нормально. Аригато, Уми-сан.

Уми глянула в сторону завода.

– Мне лучше вернуться, пока этот червяк меня не хватился. А завтра вам следует остаться дома. Если Киёми Осиро пропустит день-другой, это не приведет к поражению в войне.

– Я об этом подумаю.

Уми осклабилась:

– Да нет, не подумаете.

Она с детской живостью спрыгнула с платформы и быстро пошла по дороге. Когда подошел трамвай, ее уже не было.

Киёми досталось место рядом с седой женщиной. Та сидела, ссутулившись, сведя плечи вперед, будто ее окатили ведром ледяной воды.

Трамвай дернулся. Солнце било сквозь ветровое стекло, заставляя Киёми щуриться. Потом она увидела, что старуха глаз не сводит с рисового шарика у нее в руке.

– Хотите половину? – спросила Киёми.

– Аригато. Вы очень добры.

Киёми осторожно разделила шарик и подала половину старухе, которая прижала ее к груди.

– Для мужа. Он умирает.

Синие жилки пульсировали у нее на руках.

Киёми прислонилась к жесткой спинке сиденья. На улице эвакуированные сбились в толпу на одной стороне дороги. На другой стороне стояли беженцы из разбомбленых городов, стекшиеся в Хиросиму. Лица у них были грязные, глаза смотрели прямо перед собой и ничего не видели.

– Не найдут они мира в Хиросиме, – сказала старуха. – Приходит наш час. Только глупцы думают, что город пощадят.

Киёми представилась Ай, сидящая в классе. Она не заслужила такой судьбы – погибнуть в этой бессмысленной войне.

– У вас дети есть?

Киёми кивнула:

– Дочь.

– Сохраните ее любой ценой. Она должна быть целью и смыслом вашей жизни. Вы с вашей дочерью должны сами для себя стать целой страной. Ни Японии, ни Императора – только вы и она, решившие пережить это безумие.

Киёми промолчала. Старуха повернулась к окну, закрыла глаза, и дыхание ее стало реже. Она так и спала, когда трамвай подошел к остановке «Мост Айои». Киёми решала, надо ли ее будить. Ей хотелось что-нибудь сказать этой женщине насчет ее мужа и поблагодарить за мудрые слова. Но вместо этого Киёми скользнула в проход, не издав ни звука, оставив старуху смотреть сны. Кажется, сны – единственное место, где человек может найти покой.

Киёми вошла в округ Накадзима-хонмати. Она собиралась посетить храм Дзисэн-дзи и поговорить с его настоятелем. По палубе патрульной лодки портовой полиции, пришвартованной к берегу реки Хонкава, бегали друг за другом, смеясь, несколько мальчишек. Рядом с полицейским участком располагался кафетерий «Айои Сёкудо», куда входили и откуда выходили армейские офицеры, а возле педиатрической клиники Коидзуми женщина крепко обнимала мальчика. На другой стороне улицы, в окне аптеки «Оту Утими Якутэн», горел свет. Неподалеку от двери гостиницы «Киккава» бродили солдаты.

Эти улицы и переулки стали вехами жизни Киёми, якорями, привязывающими ее к реальности того, чего от нее ожидали. Каждый дом, каждое учреждение имели свои, только им присущие, звуки и запахи. Но сейчас она будто пришла в незнакомое место. Война забила досками двери, от нее обезлюдели мастерские и лавки. Молодые люди, работавшие в магазинах, ресторанах и театрах, ушли воевать, оставив призрачные воспоминания. Те, кто остались, двигались как в тумане, боясь думать о будущем. Сожгут ли Хиросиму американские бомбы? Наверняка. Когда? Скоро. Должно быть, скоро.

Подходя к храму, Киёми дышала хрипло и тяжело, мышцы икр свело судорогой. Силы, которые придал ей рисовый шарик, кончились, и ничего ей так не хотелось, как заснуть. Киёми знала, что должна взять с собой Ай и пойти на поиски еды за городом. Но ей нечего было предложить спекулянтам, кроме своего тела, и хотя она готова была пожертвовать чем угодно, включая свое достоинство, чтобы спасти Ай от голода, этот шаг сделать она еще не была готова.

Киёми вошла на территорию храма. Бронзовые статуи, когда-то украшавшие проход, были реквизированы, увезены и переплавлены в пушки. На травянистых полянах высоко и раскидисто разрослись деревья гинкго, листья их шелестели на летнем ветерке. Киёми покопалась в карманах, ища монетку, – бросить в ящик для пожертвований. Нашлась монетка в один сэн. Вспомнилась старая поговорка, слышанная от тетушки: «Участь в загробной жизни зависит от размера пожертвований». И что, царь Яма, судья мертвых, приговорит ее к аду за жалкое подношение?

Киёми бросила монетку в ящик (та одиноко звякнула), потом сложила ладони и поклонилась. Оказавшись перед Буцу-даном, она ударила в подвешенный на веревке гонг – сочный металлический звук разнесся в воздухе, – снова сложила ладони вместе и поклонилась. Поднимаясь по лестнице в главный храм, она чувствовала, что тело ее будто превратилось в раскисающую глину. Потолочные балки от долгого копчения дымом и ладаном стали коричневыми как патока. Воздух здесь был тяжелее, а тени длиннее. Звук хлопающих гэта Киёми отдавался в коридорах.

Из бокового помещения вышел сэнсэй Итиро. Киёми подошла и поклонилась:

– Коннитива, Итиро-сэнсэй.

Он поклонился в ответ:

– Коннитива, Киёми-сан. Чем могу быть полезен?

– Я ищу Сайто-сэнсэя.

Он приподнял брови:

– Может быть, я могу вам помочь?

Киёми очень боялась оказать неуважение Итиро-сэнсэю, но знала, что помочь ей может только настоятель.

– Мне необходимо видеть Сайто-сэнсэя.

Монах внимательно посмотрел ей в глаза. Выражение его лица не изменилось.

– Я отведу вас к нему.

Они вышли наружу и пошли по тропе, ведущей к малому храму Буцунити-ан. Под подошвами гэта скрипел гравий, щебетали птицы на деревьях. Где-то трещала цикада.

Сайто-сэнсэй сидел на бетонной скамейке возле сада. Сколько Киёми себя помнила, он служил дзюсёку, старшим монахом в этом храме. Глаза его были закрыты, лицо поднято к солнцу, блестящему на бритой голове. У него на лице было мало морщин для семидесяти лет, и медного цвета кожа оставалась чистой. У него был квадратный подбородок и пронзительные черные глаза. Но при этой грозной внешности говорил он утешительным голосом. Когда Киёми и монах Итиро подошли ближе, Сайто-сэнсэй опустил подбородок и направил на нее внимательный взгляд. У Киёми участился пульс. На губах настоятеля мелькнула сдержанная улыбка, и он встал.

Итиро-сэнсэй поклонился.

– Прошу вас простить мое вторжение. Киёми-сан хотела бы перемолвиться с вами словом.

Сайто-сэнсэй повернулся к ней:

– Вы желали меня видеть, Киёми-сан?

– Хай, Сайто-сэнсэй. Прошу прощения, что нарушаю ваш покой.

– Благодарю вас, Итиро-сэнсэй.

Он подождал, пока младший монах не отошел достаточно далеко, потом жестом пригласил ее сесть на скамью.

Киёми села, сдвинув ноги и положив руки на колени. Зевнула, отчего жар бросился ей в щеки. Сайто-сэнсэй продолжал молчать, переведя взгляд на дальний пруд, где взлетала в небо утка, часто маша крыльями.

Киёми наблюдала за ним краем глаза – она хорошо знала, что говорить можно будет лишь тогда, когда он будет готов слушать. Ладони у нее вспотели, яркое солнце резало глаза. И чем дольше монах заставлял ее ждать, тем сильнее она нервничала. Он меня дурой сочтет, подумала она.

– У вас встревоженный вид, Киёми-сан. И лицо горит. И артерия пульсирует на шее.

Киёми поерзала на твердой скамье.

– У меня несчастный случай вышел на работе.

Он подался к ней, опустив глаза:

– Несчастный случай?

– Я упала.

– Понимаю. Судя по виду, вы голодаете, и это не было случайностью. – Он сел ровнее, рукава сливового цвета мантии шевельнулись у него на коленях. – Война отбрасывает холодную тень. Вы знаете, что некоторые буддистские монахи пошли в армию добровольцами? Как можно верить, что нехорошо отнимать жизнь – и при этом согласиться убивать? Мы это делаем ради Японии, говорят они. Но разве Япония – владыка человечества? Разве Япония – создатель вселенной? – Он склонил голову и вздохнул. – Итак, Киёми-сан, что привело вас ко мне в этот жаркий летний день?

– У нас в доме завелся призрак.

Руки монаха сложились перед грудью домиком:

– И как вы об этом узнали?

– Ну… бывали случаи, когда меня обдавало холодом. Или двигались непонятные тени.

– Значит, вы думаете, что в доме ваших свекров обитает гаки или дзикининки? И как к этому относятся Банри и Саёка?

Киёми опустила глаза к земле:

– Они не знают.

– Вы не говорили им о призраке?

– Нет.

– Маленькая нечестность и маленькая ложь ведут к большим, а в конце – к катастрофе.

Она подняла на него глаза:

– Мне кажется, они его не замечают.

Монах отодвинулся:

– Значит, призрака видите только вы?

– Ну…

Киёми решала, надо или нет упомянуть Ай.

– Ведь сейчас на вашу долю выпало много переживаний? Нехватка еды, перспектива повторного брака.

– Вы об этом знаете?

– Я мудр и всеведущ, – улыбнулся он.

– Вот как?

– А Рэй Такада очень любит поговорить.

Почему Рэй Такада так хочется посплетничать об этом возможном браке, когда вокруг него существует столько неопределенности? Не снизит ли это шансы свахи найти подходящего мужа? Или Рэй забрасывает широкий бредень в расчете поймать какого-то зазевавшегося прохожего?

– Скажите, Киёми-сан, не рассказывала ли вам ваша токийская тетушка сказки про обакэ в теплые летние вечера? Истории о призраках будоражат умы, верно?

Решительность Киёми рухнула. Он думает, что я сошла с ума или одержима лисой. Он расскажет об этом Банри и Саёке, и мне будет стыдно.

– Холодок по коже и тени вряд ли могут служить доказательством присутствия призрака, – продолжал настоятель.

– Ай видела этого духа. Она говорила с ним. Он американец.

Сайто-сэнсэй выпрямился. Нахмурив брови, он разглядывал можжевеловое дерево. За этим занятием он провел какое-то время, в углах глаз у него появились морщинки, а затем разгладились. Губы сжались в ровную нить.

– Это она вам сказала?

– Хай. Сегодня утром, когда я отводила ее в школу.

– Она ребенок, а у детей…

– Она знает его имя, – перебила Киёми. – Его зовут Мика-сан.

Сайто-сэнсэй оперся локтями на колени, положив подбородок на руки.

– С чего бы американскому призраку жить в вашем доме?

– Вы помните, когда над городом пролетал бомбардировщик, и его сбили?

– Месяца три назад?

– Хай. И я видела, как один из членов экипажа выпал и погиб. Я стояла над его телом.

– И вы думаете, что его дух прицепился к вам?

– Сперва я решила, что это призрак Дзикана или его брата, но потом поняла, что это не так. А теперь мне страшно. Не за себя, за Ай. Если она на самом деле общается с этим американцем, какое влияние может он на нее иметь?

– Вы думаете, он развратит ее ум?

– Америка – наш враг.

– Мы воюем сами с собой, Киёми-сан. Император буквально вынудил американцев нас бомбить, когда мы напали на Перл-Харбор.

Киёми попыталась скрыть изумление, усилием воли приказав себе не вздрогнуть. Как это Сайто-сэнсэй позволяет себе так говорить об Императоре? Он не боится ареста?

– Я слишком проста умом, чтобы судить о таких материях.

Он усмехнулся:

– Я вас знаю уже пять лет. Ваш разум весьма далек от простоты.

– Вы можете мне помочь?

– Вы хотите, чтобы я пришел в дом Осиро и выполнил обряд изгнания?

– Хай. В субботу.

Он приподнял левую бровь:

– Почему в субботу?

– Банри и Саёка утром поедут навестить родственников. Это единственное время, когда их не будет дома.

– Я слыхал, что у Банри не слишком хорошо со здоровьем.

– Это правда.

Сайто-сэнсэй потер подбородок:

– Не люблю я тайных планов.

– Это для их же блага, – настойчиво сказала Киёми.

– Но ведь и для вашего блага тоже?

Она промолчала.

Настоятель с усилием поднялся со скамейки, расправил плечи и сделал долгий вдох.

– Я приду к вам домой в субботу и выполню обряд изгнания.

Киёми встала, не сдерживая улыбки.

– Аригато, Сайто-сэнсэй.

– Я делаю это ради Ай, – сказал монах. – Хотя я лично не верю, что этот дух причинит ей вред, но понимаю, что ваше расстройство по поводу его присутствия само по себе ей вредно. Ай не нужна лишняя причина для волнений в эти и без того тяжелые времена. В центре же вашего внимания должно быть пропитание вашей дочери, а не слоняющиеся по дому призраки.

– Хай, – поклонилась Киёми.

Он обернулся уходить, но она окликнула его:

– Сайто-сэнсэй!

– Да?

– Я хотела у вас спросить одну вещь. – Киёми потерла затылок. – В последнее время я часто вижу один и тот же сон.

– Гадание – не моя специальность.

– Я знаю, но я надеялась услышать, что вы думаете по этому поводу.

Он обернулся к ней, прокашлялся:

– Говорите.

– В этом сне я просыпаюсь белым днем, вот как сейчас. Выхожу – и тут же вижу их.

– Кого?

– Ворон. Они повсюду, покрывают крыши домов и застилают небо. Когда я появляюсь, они встречают меня криком, и этот звук молотом отдается в голове.

– Считается, что вороны – зловещее знамение и приносят несчастье. Будем надеяться, что ваш сон – не образ вашего будущего.

Глава семнадцатая

Мика ждал, пока семья заснет в яме, и надеялся, что духи Ай или Киёми выйдут из тела. Выли сирены воздушной тревоги, летели по небу самолеты, наполняя воздух механическим ревом. Когда прошло какое-то время и сирены затихли, он перестал ждать и вышел из дома. Во дворе его лицо обдало летним жаром. Не хватало ушедших прохладных дождей, сдерживавших жару. Они прекратились резко, сменившись суровыми ветрами с гор. Мика, выросший в штате Вашингтон, привык к прохладному лету и моросящему дождю.

Он вышел из двора и пошел к реке. На пути он миновал несколько японских духов – они светились голубыми огоньками и приветствовали его улыбками и поклонами. Странно, подумал он, какой довольный вид у мертвых. В Хиросиме страдали живые.

Он сел на каменные ступени, ведущие к воде. В лунных лучах вспыхивали ночные бабочки. Верещали кузнечики из своих укрытий. Река Мотоясу спокойно текла к морю, тихо плещась возле корпусов устричных лодок. Глядя на безмятежную реку, Мика вспомнил Ливая, вспомнил поездку на рыбалку летом до Перл-Харбора. Ливай стоял на берегу реки Нуксак и показывал сыну Аарону, как забрасывать удочку. Зеленые воды реки текли быстро, закипая возле камней белой пеной.

– Если рыба клюнет, она сильно дернет леску, и надо держать как следует, – говорил Ливай.

Аарон поднял на него глаза и кивнул:

– Да, папа. Я буду держать.

Мика уставился на ботинки и горько скривился. Ему привиделась картина: Аарон стоит один на берегу со своим первым уловом, а поздравить его некому.

Впервые приехав на Сайпан, Мика представлял себе, каким будет его возвращение домой. Отец стоит на газоне возле дома под свинцовым небом, и у него на губах дрожит улыбка. Волосы, густые и русые в начале войны, поредели и местами стали седыми. В тускло-голубых глазах читается страдание.

– Ты никогда по-настоящему не вернешься домой, Мика. Война вырезала кусок твоей души, и обратно ты его никогда не получишь.

Мика поднял глаза к ночному небу.

– Война не кусок вырезала из моей души, папа. Она, черт ее побери, забрала все.

– Мика-сан?

У него за спиной стояла Ай, одетая в светло-синее кимоно.

– Добрый вечер, Ай-тян. Я рад, что ты смогла выйти ко мне. Я правильно сказал?

– Хай. – Она подошла и встала рядом. – Ты с кем говорил? С другим призраком?

– Со своим отцом.

– Он жив?

– Надеюсь. Он живет в Беллингэме, штат Вашингтон. Это моя родина.

– Он тоже солдат?

– Нет. Он слишком стар, чтобы идти воевать. У него свое дело у моря. Он лодки ремонтирует.

Ай шагнула на набережную, подошла к воде и наклонилась ее тронуть.

– Айю плывут к морю.

Мика подошел и встал рядом с ней:

– Айю?

– Маленькие рыбки с гор. Они в эту пору проплывают через Хиросиму.

– Понимаю.

– А хочешь с ними?

– В смысле?

– Поплыть.

Ай наклонилась, взяла подол кимоно и подняла его выше колен. Потом шагнула в реку, и черная вода заструилась вокруг ее щиколоток.

Он протянул к ней руку:

– Ай, подожди!

Она засмеялась:

– Здесь неглубоко!

И отодвинулась от него, направляясь к середине реки.

Мика в нерешительности остановился. Лезть в реку среди ночи казалось безумием, но он не мог ее оставить.

Он двинулся в воду, холодок поднялся по ногам.

– Что мы тут делаем?

Ай засмеялась, протягивая к нему руку.

– Готов плыть?

– А у меня есть выбор? – ответил он, принимая ее руку.

– Нет, нету. – Она плюхнулась в реку, увлекая Мику за собой. – Мика-сан, ты весь мокрый!

Он стер воду с лица.

– Ха-ха. Очень смешно.

Ай бросилась вперед и поплыла. Проплыв ярдов пятьдесят, остановилась.

– Посмотри на айю, – сказала она.

Сотни серебристых рыбешек сверкали вокруг. Мика собрался что-то сказать, но Ай плюхнулась обратно в реку и поплыла дальше. Айю плавали совсем близко, будто он был один из них, и холодной чешуей терлись о его тело. Ай снова остановилась, с черных волос каскадом капала вода. Она показала на сияющую белую луну.

– Видишь?

– Луну?

– Кролика на луне. Он здоровенной киянкой стучит по моти.

– Кролика не вижу, – ответил Мика, – зато я вижу на луне человека.

У нее приподнялась левая бровь:

– А зачем на луне человек?

– Ну, не настоящий человек… он больше похож… в общем, мы в поверхности луны видим человеческое лицо.

Ай захихикала, прикрывая рот ладошкой.

– Глупый ты, Мика-сан.

Она нырнула в воду и плыла до тех пор, пока не достигла места, где река сливалась с морем. Об нее плескались волны, и девочка покачивалась, как буй на привязи. У гавани виднелись силуэты брошенных торговых кораблей.

– Поплыли, – сказала Ай, – поймаем того, кто нас подвезет.

– Подвезет? Куда? В море? Не особенно разумно плыть слишком далеко. Там могут быть акулы.

– Они нас не тронут.

– Море глубже реки.

– Хай. А ты больше меня и сильнее, так что тебе не должно быть трудно плыть в море.

Ай поплыла прочь, и Мика, застонав от досады, поплыл за ней.

Когда он выплыл из реки и оказался в морской воде, его окружило тепло, будто его завернули в одеяло. В воздухе висел запах соли. Ай проплыла чуть вперед и остановилась, подняла подбородок и завыла:

– А-ооо! А-ооо!

– Что ты делаешь?

– Организую нам транспорт. А-ооо! А-ооо!

Мика осмотрел поверхность моря, работая руками, чтобы удержаться на воде.

– Что мы ищем?

– Имей терпение, Мика-сан.

– Имею. Я просто хочу знать, что мы делаем.

– Вот! – крикнула она, показывая перед собой.

Поверхность воды вспорола круглая гладкая голова, серая, с черными глазами. Небольшой кит или дельфин. Он нырнул и вынырнул прямо перед Ай.

– Мика-сан, это мой друг Хоси. Он дельфин.

Мика быстро заморгал, уставясь на дельфина.

– Э-гм… здравствуйте… Хоси-сан.

– Здравствуйте, Мика-сан, – ответил дельфин несколько в нос.

– Я схожу с ума. Мог бы поклясться, что этот дельфин со мной разговаривал.

– Ты никогда не разговаривал с животными?

– Говорил когда-то с нашим псом, но он никогда не отвечал. Погоди! – Мика попытался щелкнуть мокрыми пальцами. – С кроликом однажды говорил.

Ай улыбнулась:

– С кроликом на луне?

– Насчет этого не знаю, но он летал.

Она положила руку на бок Хоси и залезла ему на спину. Дельфин чуть покачнулся и поднял ее, так что только ноги остались в воде.

– Ты хочешь, чтобы я на него залез?

– А ты не хочешь покататься?

Мика окинул дельфина взглядом:

– Ты уверена, что он нас двоих поднимет?

– Ты будешь как перышко, – сказал Хоси.

– Жуть до чего странно. – Мика подплыл к Ай, попытался закинуть ногу на спину дельфину и соскользнул. – Как мне на него залезть?

Ай протянула руку:

– Давай помогу.

Он принял ее руку и полез вверх.

– Тпру… тпру… тпру… ой, соскальзываю! – Мика рухнул в воду лицом с плеском и брызгами. Вынырнул, шлепнул по воде. – Это невозможно!

– Еще раз попробуй, – сказала Ай. – Но когда залезаешь, сжимай его бедрами, Хоси больно не будет.

– Она права, – сказал Хоси. – Ничего со мной не случится.

– Еще разок, – сказал Мика, ухватил Ай за руку и перевалился на спину Хоси.

– Ногами работай, – велела Ай.

Он стиснул ноги на холодной скользкой коже дельфина и всю тяжесть перенес ему на спину. Дельфин закачался, и Мика подумал, что опять упадет, но сумел остановиться, ухватившись за Ай.

– Получилось!

– Обними меня руками и держись.

Он обвил руками тонкую талию.

– Готов.

И тогда Хоси пришел в движение, сперва медленно, скользя под самой поверхностью, но постепенно набирая скорость. Мика смеялся, когда они разрезали волны и Хоси взлетал и падал, как карусельная лошадка. Он плыл дальше, во Внутреннее море, мимо плавающих ворот тории в святилище Ицукусимы, мимо дремлющих черных островов. Звезды над головой будто кружились и танцевали под неведомую симфонию – вертящиеся кружочки, разбрасывающие золотые искры.

Хоси замедлил ход и остановился.

– Посмотри, – сказала Ай, показывая на звезды. – Разве ты не хочешь, чтобы так было всегда?

Мика хотел бы, чтобы она могла насладиться подобными моментами и когда проснется, но магия этого мира, как магия снов, рассеивалась с каждым рассветом. Но все же, если Фрэнк прав и если посетители этого измерения забывают о пережитом, то почему Ай помнит, как вызывать Хоси? И как зовут Мику, она тоже помнит.

– Ай, у меня к тебе вопрос.

– Давай.

– Когда ты просыпаешься, ты помнишь, что было здесь?

Ай отвела волосы с лица.

– Кое-что. Я маме о тебе рассказала.

– Вот как? И как она восприняла?

– Пошла к монаху в храм.

– К монаху? Зачем это ей?

– Он придет к нам домой и сделает одну вещь.

– Какую именно?

– Заставит тебя уйти.

Мика дал себе освоиться с этой мыслью. Он предположил, что монах исполнит ритуал вроде экзорцизма. И что будет, если у него получится? Куда Мике идти? От мысли, что придется покинуть Ай и Киёми, у него заболело в груди. Он не готов был их оставить. Тем более сейчас, когда он был так близок к тому, чтобы узнать их по-настоящему.

– А ты хочешь, чтобы я ушел?

Ай положила руку на его рукав:

– Если бы я этого хотела, ты бы не был сейчас здесь со мной. Хоси не катает кого попало.

– Это правда, – подтвердил Хоси.

Мика похлопал Хоси по боку – холодному, как бутылка молока, оставленная молочником у крыльца зимой.

– Я это ценю, друг.

– Нам пора возвращаться, – сказала Ай.

– Если ты этого хочешь.

– Я бы лучше осталась здесь, но не могу.

– Послушай, – сказал Мика. – А хочешь познакомиться с моими друзьями?

– Они такие же хорошие, как ты?

– Ода много пьет сакэ, но он безобиден.

– А где они живут?

– На устричной лодке между мостами Айои и Мотоясу.

– Я вас туда отвезу, – сказал Хоси.

Он развернулся и устремился к Хиросиме. Прорезая волны, Мика обдумывал вопросы, которые надо задать Фрэнку. Чтобы завести с Киёми отношения, он должен понимать принципы, определяющие взаимодействие между живыми и мертвыми. Отношения. Он повертел это слово на языке и про себя рассмеялся. Как именно он собирается строить с ней отношения? С женщиной, которая хочет от него только одного: чтобы он немедленно исчез?

Ай обернулась к нему:

– Тебя что-то тревожит, Мика-сан?

– Нет, все хорошо.

– У тебя в глазах печаль. Ты тоскуешь по родным? Я бы тосковала, если бы их не стало.

– Ну, да. Иногда мне их не хватает. Любовь и определяется тем, насколько она нас ранит.

Кажется, она не поняла.

– Я хочу сказать, что чем больше мы человека любим, тем больнее его потерять.

Ай кивнула.

– Значит, надо изо всех сил стараться, чтобы этого не случилось.

– Да, Ай-тян. Это очень мудрый план действий.

Хоси вошел в течение реки Мотоясу, и айю расплывались в стороны, чтобы пропустить его. Сияющая луна подалась чуть ближе, острым взглядом озирая город. Горящий фонарь устричной лодки высветил худощавый силуэт человека. Фрэнк.

Мика не успел сказать, что вот это и есть та лодка, как дельфин сменил курс и направился прямо к ней. Когда они подплыли ближе, Фрэнк повернул голову и глянул на них с веселым изумлением.

– Легкое ночное купание, Мика-сан?

Хоси поравнялся с лодкой. Фрэнк протянул руки и поднял Ай на палубу.

– А это кто у нас?

Ай держала голову вниз.

– Меня зовут Ай.

– Ты собираешься мне помочь? – спросил Мика.

Фрэнк глянул на Оду, нежно баюкавшего бутылку сакэ.

– Даже не знаю. Ода-сан, как ты думаешь? Пригласить нам Мику-сан на борт или отправить обратно в море?

Ода поднялся с бочки и рыгнул. Ай хихикнула, он покраснел.

– Прошу простить мою невоспитанность, Ай-тян.

– Вы прощены, – ответила она.

Ода побрел к планширу, колыхаясь животом, нагнулся и протянул руку.

– Заходи, Мика-сан.

Мика со стуком приземлился на палубу. Одежда на нем была сухая, будто он вообще не был в воде.

– Как поживаете, Хоси-сан? – спросил Ода.

– Благодарю вас, хорошо, Ода-сан. Вы не хотели бы угостить меня сакэ?

Хоси раскрыл пасть, и Ода влил сакэ ему в глотку. Хоси плюхнулся в реку, окатив палубу водой.

– А вы думали, что только черепахи любят сакэ.

– Нет-нет, – возразил Ода. – Никогда так не думал. Сакэ любит даже Мика-сан, а он американец.

Мика впервые заметил, до чего Хоси маленький. Длиной где-то шесть футов, а весом не больше двухсот фунтов. Как же он мог везти на себе взрослого мужчину? Наверное, в этом заколдованном мире Бог снабдил животных сверхъестественными способностями, в том числе возможностью думать. И они уж точно не тратят зря времени на ведение войн и бомбежки.

– Ну, до свидания, – сказал Хоси.

Ай прильнула к планширу – помахать.

– Сайонара, Хоси-сан.

Мика встал перед Фрэнком, уперся руками в бока.

– У меня есть вопросы.

– У меня тоже, но сперва следует представиться. – Он поклонился Ай. – Я Фрэнк. Этот здоровенный лодырь с бутылкой сакэ – Ода.

– Владелец этой лодки, – сказал Ода, снова садясь на свою бочку.

Фрэнк закатил глаза.

– Итак, Ай-тян, в вашем доме поселился Мика-сан. Что ты об этом думаешь?

Ай усмехнулась:

– Он очень тихий призрак.

Ода поскреб щетинистый подбородок.

– Твоей матери не нравится, что он у вас.

– Она организовала обряд изгнания, – сказал Мика.

Фрэнк и Ода обменялись недоуменными улыбками. Фрэнк повернулся к Мике:

– То есть для изгнания тебя из своего дома?

– Именно так.

– Черт возьми, Мика-сан, – сказал Ода, – что же ты такое сделал? Ущипнул ее за задницу, когда она спала?

Ай снова хихикнула. Фрэнк сказал со вздохом:

– Ода-сан, аккуратнее. Она ведь ребенок.

– Он меня не оскорбил, – сказала Ай.

– Видишь? – сказал Ода. – Она не оскорбилась. Мне нравится эта девочка.

– Вернемся к моим вопросам, – напомнил Мика.

Фрэнк сложил руки на груди.

– Что ты хочешь знать?

– Ты мне говорил, что живой не помнит пережитого вне тела. Ай помнит. Она знает мое имя. Она помнит, как плавала в море с Хоси. Зачем же ты мне солгал?

– Я хотел защитить тебя, Мика-сан.

– Защитить меня… от чего?

– От твоих же необузданных надежд. Да, живые навещают нас и иногда помнят об этих встречах, но расстояние между нами огромно, как океан. И не важно, что происходит здесь.

– Мне важно.

– У вас с ней нет будущего, Мика. Почему это до тебя не доходит?

Ай приблизилась к Мике.

– Вы говорите о маме?

– Ну вот, – сказал Фрэнк. – Смотри, что ты наделал.

Ай не отводила взгляда, и Мика никак не мог найти подходящий ответ. Признаться ли, что его тянет к Киёми? Он вряд ли бы ей понравился живой, и уж тем более мертвый. Все это сплошное безумие. Надо послушать Фрэнка и уйти прочь.

Но сердце неистово кричало остаться, узнать Киёми получше, дать природе действовать своим путем, пока четыре времени года проносятся над ждущей чего-то землей, вздымая жизненные циклы и разрешая попутно загадки. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, как Ай выпалила:

– Мама выходит замуж.

Сердце Мики рухнуло вниз до самой палубы. Все его надежды и мечты разбились от этих слов.

– Баа-баа и одзисан хотят взять приемного сына.

– Кто хочет взять приемного сына? – переспросил Мика.

– Ее бабка с дедом, – ответил Фрэнк. – Твои дедушка и бабушка хотят наследника?

– Оба их сына погибли в Китае. Маме надо будет выйти замуж за этого человека и подарить им сына.

Мика потер подбородок.

– Это брак по сговору?

– Хай, – ответила Ай. – Мама ему не рада.

Мика обернулся к Фрэнку, почувствовав себя оправданным подсудимым – будто недовольство Киёми было как надпись «Добро пожаловать» на коврике перед входной дверью. Фрэнк покачал головой, но Мике было все равно. Киёми не хочет этого брака, значит, у Мики есть шанс… на что? На невозможные отношения? Он обратился к Ай:

– А ты хочешь, чтобы мама вышла замуж снова?

– Она должна выбрать себе мужа.

– Браки по сговору – многовековая японская традиция, – сказал Фрэнк.

– Не слушай его, – ответил Мика. – Любовь исходит из сердца, не из делового контракта, заключенного лезущими не в свое дело сторонами.

Ай на эти слова улыбнулась, и у Мики в груди поднялась теплая волна.

– Мика, ты ступаешь на опасный путь.

Мика не обратил внимания на Фрэнка и снова обернулся к Ай:

– Может быть, я смогу помочь. Захочет ли потенциальный муж въезжать в дом, где живут призраки?

– Мика, так нельзя!

– Отличный план, – сказал Ода. – Отпугни его, пока еще ничего не решено.

На губах у Ай мелькнула улыбка.

– Ты мог бы так сделать?

– Не знаю. Но мог бы попробовать. А ты могла бы мне помочь.

Ай постучала пальцем по губам.

– Ты хочешь быть с мамой?

– Я хочу быть ее другом.

– Может случиться, что ты ей не понравишься.

– Но ведь тебе же я нравлюсь?

– Хай. Но я ребенок, а она взрослая. Ей нужно больше, чем приятель, чтобы кататься с ней на Хоси.

Фрэнк стоял, выставив подбородок, будто уставясь на полный класс наивных учеников.

– Ай кое в чем лучше тебя понимает, Мика.

Все замолчали. Мика уставился на фонарь, свисающий с мачты. Снизу из фонаря струилось сияние, заливающее палубу красным. Возле света гудела мошкара, и Мика, глядя на пульсирующий цвет, почти слышал шипение пропанового фонаря, который брали у них в семье на вылазки на природу.

Глубоко в лесах штата Вашингтон, окутанные темнотой настолько плотной, что за пределами круга от костра исчезал мир, они сидели на камнях и смотрели на потрескивающее пламя, а в воздухе тяжело пахло древесным дымом.

Мутный свет ложился на палубу, Фрэнк и Ай растаяли, как радуги, растворяющиеся в небе после бури, и все, что видел сейчас Мика, – это огненные узоры, которые рисовал костер на холсте обступившего его леса.

– Я помню, что учил тебя не бояться женщин, Мика. Но только я не думал, что ты подождешь с этим до собственной смерти.

Ливай строгал палочку, и на режущей кромке лезвия переливались призматические цвета от огня.

Отец сидел рядом, отхлебывая кофе из кружки.

– Мика всегда соображал медленно. Ему потребовался месяц, чтобы набраться храбрости и пригласить Дженни Катри на выпускной.

– А она взяла и отказалась, – ответил Мика, вспомнив очередную черную отметку в памяти.

Ливай сунул нож в чехол и подобрал другую палочку с земли.

– А потому что ты так долго тянул с приглашением. – Он сунул палочку в огонь и помешал угли.

Мать, сидевшая под фонарем и читавшая последний роман Уиллы Кэсер, оторвалась от книги. В ее глазах была суровая любовь, которой умеют оперировать только матери, – клинок, который режет, но никогда не оставляет шрамов.

– Только взгляни на себя сейчас, Мика. Ты влюбился в японку – после всего, что они сделали с твоим братом.

– Мам, Киёми хорошая. Тебе бы она понравилась.

Мать снова уткнулась в книгу.

– Джапы убили Ливая – и больше я ничего знать не хочу.

– Она лично Ливая не убивала!

Отец вылил остатки кофе на землю, выколотил гущу о камень.

– Это твоя жизнь, Мика. Пусть и после смерти.

– Да черт побери, – сказал Ливай, – если тебе нравится эта самая Киёми, так и будь ей другом, ничего плохого в этом нет.

– Будь ей другом, – повторил Мика. Поглядел в скачущее пламя и кивнул. – Да, это я могу. Для начала.

Оглянувшись, он увидел, что все стоящие на палубе на него смотрят.

– Что такое?

Фрэнк сдвинул очки на лоб:

– Понравилось тебе путешествие?

– Какое путешествие?

– Ты тут стоял в дымке примерно час.

Мика обратился к Ай за подтверждением.

– Ты не волнуйся, Мика-сан, меня Ода-сан учил рыгать.

– Весьма полезное умение, – сказал Ода.

Фрэнк потер переносицу.

– Это называется внепространственное перемещение. Мы все его испытываем, даже живые. Бывает, мы возвращаемся во времени – оживить важное событие, или устремляемся в будущее – в вероятное будущее.

Заглянуть в вероятное будущее казалось штукой важной, особенно если это будущее показывало жизнь, полную любви и счастья.

– Я встречался с родными. Мы сидели у костра и обсуждали Киёми.

– Маму? – спросила Ай, приоткрыв рот.

– Да, твою маму.

Ода показал на него бутылкой сакэ.

– И что они тебе сказали?

– Что я должен стать ей другом.

– Согласна, – сказала Ай.

– И не лезть в ее личные дела, – добавил Фрэнк. – Мертвые могут влиять на живых – если шепчут им на ухо, когда они спят. Все, нами сказанное, прорастает потом у них в подсознании.

– Чушь, – возразил Ода. – Я своей жене на ухо шептал годами, и ничего.

– А что ты ей говорил? – спросила Ай.

Ода просиял, как безумец, вдруг увидевший мир за решеткой, преграждающей выход.

– А чтобы она в жерло вулкана прыгнула.

– Да ну тебя, Ода-сан! – простонал Фрэнк.

– Он забавный, – сказала Ай, засмеявшись.

– Хай, – согласился Ода. – Я вот Фрэнку уже который год говорю, что я забавный.

– Ай-тян, что ты творишь!

Киёми бурей летела к лодке. Вокруг нее разбегались волны лунного света, и в этом свете щеки ее казались полнее и груди натягивали ткань кимоно. Нервная энергия бросилась Мике в кончики пальцев, Фрэнк и Ода смотрели на ее приближение с опаской и восхищением. Ай улыбнулась, будто все это была игра.

Киёми взошла по узким сходням, ступила на палубу и оглядела всех пылающими глазами, потом устремила сердитый взгляд на Ай.

– Почему ты здесь с этими людьми? – спросила ее Киёми.

– Мы ходили поплавать, – сказал Мика.

– Я знаю, кто вы такой, – заявила Киёми. – Вы тот американец, который погиб у меня на глазах. Вы тот самый, кто призраком приходит в наш дом и мучает мою дочь!

– Его зовут Мика-сан, и он хороший, – возразила Ай.

– Мне все равно, хороший он или нет. – Она обернулась к нему. – Оставьте нас в покое, Мика-сан! Не смейте развращать мою дочь своими чуждыми американскими идеями!

– Мама, не надо, прошу вас. Он не желает нам вреда.

Киёми вихрем обернулась к Ай:

– Молчи! Ты молода и глупа, сама не понимаешь, что говоришь. Он наш враг, он прилетел в Хиросиму нас убивать. Держись от него подальше!

Ай упрямо надула губы и скрестила руки на груди.

– Сейчас он нам вреда не желает.

– И от этих двух тоже держись подальше. – Киёми перевела взгляд с Фрэнка на Оду. – Это люди без чести.

– Погодите… – начал было Фрэнк, делай шаг к ней.

Киёми наставила на него палец, и Фрэнк стушевался, как зубрила-ботаник перед школьным хулиганом.

– Ай моя дочь, и вы будете считаться с моими желаниями.

Киёми протянула руку, и Ай со вздохом ее взяла. Мать устремилась вниз по сходням, увлекая за собой дочь.

Мика тяжело опустился на бочку.

– Выглядит классно, – сказал Фрэнк, садясь на соседнюю. – Понимаю, как к ней тянет.

– Ни хрена ж себе. Никогда ее такой не видел. Обычно она тихая и послушная.

Фрэнк и Ода расхохотались.

– Чего я такого сказал?

– Японские живые женщины именно так себя и ведут, – пояснил Фрэнк.

– Некоторые из них, – уточнил Ода.

– Но там, – продолжал Фрэнк, – где ее не связывают ожидания окружающих, японка может льва перереветь.

Мика уставился в темноту, пытаясь высмотреть Киёми и Ай, но их нигде не было видно.

Так легко ей от меня не избавиться. Пусть хотя бы сперва меня узнает.

Глава восемнадцатая

В гостиной Киёми, опираясь коленями на подушку, смотрела, как Ай со своей лучшей подругой Дзюн выполняют домашнее задание – пытаются в рисунке передать дух Японии. Ай рассказывала, что мальчишки рисуют солдат с безумными глазами или зенитки, сбивающие с неба американские самолеты. Ай и Дзюн рисовали сакуру. Вишневый цвет у Ай спадал каскадом на фоне горы Фудзи, и Киёми не могла сдержать улыбки. Она улыбнулась впервые за много дней – никак не могла забыть свой тревожный сон. В этом сне она нашла Ай на устричной лодке с тремя мужчинами, и один из них был американец, упавший с неба – призрак, которого Ай звала Мика-сан. Сон был так ярок, что казался скорее воспоминанием. От этого было беспокойно на душе, и Киёми считала дни до обряда изгнания.

В доме были открыты окна, и бледный день вливался в них светом; с любопытством бродил по комнатам легкий ветерок, принося запах земли из сада. Помимо переживаний, связанных со сном, Киёми нервничала еще и потому, что Банри и Саёка ушли на встречу с четой Такада – от тех пришли известия насчет усыновления. Беспокойство Киёми осложнялось, помимо прочего, и практически пустым буфетом и хлипким здоровьем Банри. Он всю ночь кашлял, и звук этот был похож на чавканье грязи под ногами.

– Коннитива, Киёми-сан.

У входа стояла Тюя, мать Дзюн, снимая гэта. Киёми познакомилась с ней вскоре после переезда в Хиросиму. Они тут же подружились, и на их глазах дочери из неуклюжих годовалых карапузов превращались в правильно воспитанных юных дам. Это Тюя рассказала Ай про кролика на луне.

– Коннитива, Тюя-сан. Входите, прошу вас.

Дзюн подняла глаза от пола и помахала рукой.

– Мы для школы рисунки делаем!

– Вижу, – ответила Тюя, заглядывая ей через плечо. – Вы очень красивые цветы нарисовали.

Просиявшие от гордости Дзюн и Ай вернулись к работе.

– Садитесь, прошу вас.

Киёми показала рукой на подушку.

– Мы ненадолго.

– Война забирает у нас все, в том числе время, – заметила Киёми.

Они устроились на подушках, сидя прямо и сложив руки на коленях. Тюя перевела взгляд на татами. Под глазами у нее были мешки, тонкие морщинки залегли в углах рта.

– Что с вами, Тюя-сан?

Тюя закрыла глаза. Когда открыла вновь, в них стояли слезы.

– Мы эвакуируем Дзюн в деревню. В монастырь Миёси.

Киёми взглянула на Ай, которая вытаращилась на Тюю, открыв рот.

– Когда? – спросила она.

– Завтра с утра.

Дзюн положила карандаш и рукой дотронулась до плеча Ай.

– Я собиралась тебе сказать.

Ай, не говоря ни слова, вернулась к рисованию.

– Мне казалось, что правительство не одобряет эвакуацию таких маленьких детей, как Дзюн.

– Это правда, – согласилась Тюя. – Но у Дзюн есть старшая двоюродная сестра, которая согласилась за ней присмотреть. Мы хотим вернуться за ней, когда кончится лето, и вместе перебраться в дом моего дяди в Аса-тё. Если у вас есть родственники в деревне, вам следует поступить так же. В городе теперь небезопасно.

Глядя на растянувшуюся на полу Ай, Киёми вспомнила фотографии дотла сожженных японских городов. В саду каркнула ворона, и этот звук напомнил Киёми ее странный сон. Что пытались сказать ей те вороны? Да, она должна любой ценой защитить Ай, но как?

– Может быть, и вам следует отослать Ай в монастырь?

– У нас там нет никого, кто присмотрел бы за ней, – ответила Киёми.

– А можете вы ее увезти куда-нибудь?

– Нам некуда ехать. И Банри слишком нездоров для путешествия.

– Своих свекров вы могли бы оставить в Хиросиме – уверена, они поймут.

– Нет, не поймут.

Тюя наклонила голову.

– Да, вы правы. Простите, пожалуйста, что подняла эту тему.

– Вам не за что извиняться, ведь мы подруги. И сердце ваше на стороне добра.

Тюя улыбнулась:

– Очень великодушно с вашей стороны так считать.

Во двор вошли Саёка и Банри.

– Нам пора уходить, – сказала Тюя, вставая, и обернулась к Дзюн:

– Попрощайся с Ай-тян.

Дзюн поднялась с пола, взяв свой альбом. Ай осталась лежать на татами, не отрывая глаз от своего рисунка. В обычной ситуации Киёми сделала бы дочери выговор за невежливость, но сейчас она знала, что это так Ай выражает печаль.

Дзюн стояла над Ай. Потом, оттопырив нижнюю губу, слегка поклонилась. Она понимала, что делает Ай.

– Сайонара, Киёми-сан. Сайонара, Ай-тян.

Ай молчала, не отрываясь от своей тетрадки.

Тюя взяла Дзюн за руку, попрощалась с обеими хозяйками и двинулась прочь. У входа она поздоровалась с Банри и Саёкой, остановившись, чтобы обменяться вежливыми словами. Ай отложила карандаш и положила голову на руки. Вошла Саёка, выставив подбородок, недобро посмотрела на Ай, и лицо ее посуровело.

– Что с ней такое?

– Она устала, – ответила Киёми.

Банри опустился коленями на подушку.

– Надеюсь, она не заболевает, – сказал он и закашлялся.

Саёка опустилась на подушку и жестом пригласила Киёми сесть.

– У нас чудесные новости, Киёми-сан, – сообщил Банри, доставая трубку.

Киёми села на подушку. Ай, похоже, заснула.

Банри достал кисет и набил трубку. Зажег спичку, раскурил.

– Сваты кого-то нашли.

Киёми промолчала. Что же это должен быть за человек? Она не сомневалась, что будь он рыбой, его бы выбросили обратно в море.

Банри затянулся, щеки втянулись внутрь, потом выпустил клуб дыма.

– Ты знаешь Мицуо Хату?

В груди стало так больно, будто Банри вырезал кусок ее сердца. Да, она знала Мицуо Хату. Дзикан их представил при посещении Выставочного центра, где Мицуо работал бухгалтером, она тогда впервые приехала в Хиросиму. Мицуо рассматривал ее из-за толстых черных очков. Голова его казалась слишком маленькой для такого тела – что было неожиданно при его хлипкой фигуре и проволочных ногах. Несмотря на непрезентабельную внешность, Мицуо был неплохим спортсменом – чемпионом школы по плаванию. И Киёми знала, что человек он, в общем, достойный, такой, который будет обращаться с Ай уважительно, как она того заслуживает. Но она не могла забыть, как соседские дамы смеялись у него за спиной, когда он пошел в армию. Они говорили, что он похож на мальчишку, напялившего военную форму как маскарадный костюм. На Филиппинах Мицуо был ранен в бок шрапнелью и вернулся с войны инвалидом. Выпрямиться не мог, ходил мелкими шагами, сгорбившись. Киёми он напоминал насекомых-палочников, цепляющихся за ветки дерева. Она видела, как он стоит на мосту Айои, глядя на плавающих в реке мальчишек, и на лице его написана тоска. Это зрелище ее всегда печалило.

Но Киёми понимала, почему ее свекры могли заинтересоваться Мицуо, несмотря на его физические недостатки. Имея диплом колледжа и опыт финансиста, Мицуо хорошо разбирался в бизнесе. Банри, несомненно, видел в нем человека, способного восстановить семейное состояние. А благодаря мягкости своего характера Мицуо с уважением отнесется к роли Саёки в доме, если что-нибудь случится с Банри. Но какие сыновья могут быть от него? А если подумать о его физических ограничениях, сможет ли он вообще с ней спать?

– Киёми? – вернул ее к разговору голос Банри.

– Хай.

Губы Саёки сложились в гримасу укора:

– Ты не слышала вопроса Банри?

Кожу на голове Киёми закололо иголочками.

– Хай. Прошу прощения. Я знаю Мицуо.

Саёка продолжала хмуриться:

– И что? Что ты о нем думаешь?

Киёми заколебалась, ища подходящий ответ. Никогда ее сердце не трепетало крыльями бабочки при виде Мицуо. Никогда ей не грезилось его лицо. Она боялась, что всю жизнь будет жалеть, если даст сейчас согласие, но что она может сделать, если Банри и Саёка полны решимости взять приемного сына, а Мицуо подходит на эту роль наилучшим образом? Если она откажется, свекры могут выставить ее на улицу вместе с Ай. И где им тогда жить? Как найти пропитание в городе, где люди голодают? Ситуация казалась нестерпимой, но решения не находилось.

– Мицуо – весьма достойный человек, – сказала она.

– И все? – хмыкнула Саёка. – Это все, что ты можешь сказать?

– Его серьезно ранили на войне.

Банри ткнул мундштуком в ее сторону:

– На что ты намекаешь?

Киёми опустила глаза:

– Вы уверены, что он может зачать сына?

Вопрос остался без ответа, и Киёми решила, что ее свекры вообще этим вопросом не задавались. Наконец Банри сказал:

– Мицуо придет к ужину в субботу. Можешь задать этот вопрос ему.

Жар из груди Киёми бросился в щеки. Почему Банри оставляет такой важный и деликатный вопрос ей? В конце концов, это ведь они хотят наследника.

– С вашего разрешения, я пойду готовить ужин.

– Хай, – неприветливо буркнул Банри. – Кухня – самое подходящее для тебя место.

Киёми поклонилась, потом встала с пола. Щеки у нее по-прежнему горели. «Кухня – самое подходящее для тебя место». Что это значит? Они спросили ее мнения, но не дали ей голоса. У нее нет власти над собственным будущим.

Киёми пересмотрела скудные запасы. Не важно, что они для нее запланировали – если не достать еды, они все не доживут до конца месяца.

Она приготовила суп, приправленный несколькими вялыми побегами фасоли. Увидев этот суп, Ай вздохнула и опустила голову, чтобы не показать разочарования на своем лице.

После ужина и всех вечерних работ Киёми и Ай заперли дом и разложили футоны. Ай забралась под одеяло, не мешкая, и закрыла глаза, притворяясь спящей.

Киёми погладила ее по волосам.

– Ты грустишь, что Дзюн уезжает, да?

Ай не ответила.

– Ай-тян, поговори со мной, пожалуйста.

Ласточки щебетали у себя в гнезде, ветер постукивал ширмами. Москитная сетка выгибалась под ветром как парус, но в дом задувал лишь едва заметный ветерок.

– Все несправедливо. И Дзюн уезжает, и вы выходите замуж за Мицуо.

– Ты слышала наш разговор? Я думала, ты спишь.

– Жалею, что не спала.

– Что бы ты сделала на моем месте?

Глаза Ай открылись.

– Я бы сделала, как предложила Тюя, и мы уехали бы из города.

– Это невозможно.

Ай приподнялась на локте.

– Почему? Мы должны остаться, чтобы вы вышли за Мицуо?

– У меня есть обязательства.

– Но замуж вы не хотите.

– Ты маленькая и не понимаешь. И вообще нельзя переезжать туда, где никого не знаешь. А у нас нет знакомых за пределами Хиросимы.

– Одзисан и баа-баа неправы, заставляя вас идти замуж. Война не может продолжаться вечно.

Не может. Если бы это было правдой… но сейчас кажется, что война будет идти и идти, и конца ей не будет. Помнят ли генералы, зачем они ее начали?

Ширма отодвинулась, и появился Банри с перепуганными глазами. Этот страх Киёми уже слишком много раз видела.

– Летят бомбардировщики, быстрее!

Киёми встала и протянула руку Ай.

– Ты права. Это не может длиться вечно.

Завыли сирены воздушной тревоги.

Забираясь в яму, Киёми снова ощутила холодок по спине, который теперь сопровождал эти мгновения.

Почему ты не найдешь себе покоя, американец? Нам нечего тебе предложить. Наверняка тебя ждут твои небеса.

Глава девятнадцатая

Когда вся семья заснула, Мика вышел из дома. Быть рядом с Киёми – это приносило какое-то удовлетворение, но его омрачала грусть, потому что не было способа сузить разделяющий их разрыв.

Снаружи его встретило звездное небо, тяжелый от жары воздух и влажность. Никакого конкретного плана у него не было, не было и цели. Он вышел из Накадзима-Хонмати и перешел мост Айои. Внизу спокойно и целеустремленно плыла река, напоминая ему тот вечер, когда они сидели с Ливаем возле ручья Уотком и наблюдали северное сияние. Ленты зеленого и фиолетового свечения устремлялись к земле и отскакивали снова к небесам.

– Можешь себе представить, что думали первые люди на земле, когда увидели вот это? – спросил Ливай. – Это сделал для нас Бог, Мика. Он проливает свой свет, чтобы показать нам путь.

Мика никогда не считал себя особо религиозным, но сейчас, под чернейшим из японских небес он поймал себя на желании, чтобы Бог снова пролил свой свет на землю.

Ближе к холмам на главной дороге через Хиросиму становилось тесно. Эвакуированные толпились на тротуарах, целые семьи молчаливо шагали шаркающей походкой, таща свои пожитки в мешках и чемоданах. Длинной чередой они шли вверх, уходя из города.

По небу прокатился звук. Гудящий. Механический. Люди, тащившие тележки, остановились, велосипедисты нажали на тормоза. Все повернулись к югу, где на горизонте показался строй «Б-29».

Эвакуированные смотрели молча, ни воплей, ни выкриков, никто не метнулся как безумный к канавам. Дети жались к матерям.

Мысли Мики вернулись к Киёми и Ай, прячущимся в яме, и он, словно в кино, увидел их будущее. Бомбы летят на их дом дождем. Огонь отрезает отход к реке. Киёми и Ай кричат в муках, и пламя охватывает их.

Мика сунул руки в карманы и поспешил прочь, к их дому, следя за продвижением бомбардировщиков.

Не сегодня, Господи, только не сегодня! Дай им спокойно переночевать.

Тьму прорвали прожектора. Загрохотали, плюясь огнем, зенитки. Мика пробирался по тротуару, пытаясь представить себе, что делает Киёми. Останется ли она в убежище? Что если она все еще не проснулась? Ей случалось проспать воздушный налет. Если они спят, ему придется как-то их разбудить. Яма – это смертельный капкан.

Когда он заметил Киёми, она стояла одна на мосту Айои, распахнув глаза, вращая головой туда-сюда, будто кого-то искала. Ее окружало синеватое сияние, и Мика понял, что это ее дух. Он направился прямо к ней.

– А, это вы, – сказала она, отбрасывая с лица волосы.

Он прикусил губу, не зная, что ответить. Нет, я не буду ее бояться. Не буду бояться. Ногти впились в ладони. Кого я обманываю? Мне дико страшно.

– Зачем вы здесь? Вы меня преследуете?

– Я вас не преследую. Это вы преследуете меня.

Она несколько раз быстро моргнула.

– Что-то случилось? У вас огорченный вид.

Киёми смотрела за реку, в сторону Накадзима-хонмати.

– Нет… то есть да… Я ищу…

– Ищете Ай?

В ее глазах вспыхнуло отчаяние:

– Вы ее видели?

– Нет. – Киёми с силой вцепилась в перила моста. – А откуда вы знаете, что она сбежала?

Она оглянулась через плечо.

– О чем вы?

Мика дернул себя за мочку уха. Как ей объяснить, чтобы было понятно?

– Н-ну… я о том, что мы в мире духов, так откуда вы узнали, что Ай ушла?

Киёми резко обернулась к нему.

– Вы думаете, я совсем ничего не понимаю?

Мика отступил на шаг, чувствуя себя сторожем зоопарка, нечаянно выпустившим голодного тигра.

– Нет, я не то чтобы…

– Вы умерли на моих глазах. Конечно, я знаю, что мы в мире духов. Видимо, вы считаете меня дурой.

– Дурой? Ну нет. Отнюдь.

Она погрозила ему пальцем.

– Простецкой бабой, которая весь день варит и подметает, и ни одной серьезной мысли в голове?

– Я и не думал…

– Не считайте, будто знаете меня! – нажимала она.

Он почувствовал, что улыбается. Брови Киёми полезли вверх.

– Отчего это вы улыбаетесь?

– Простите. Лучше бы мне хмуриться?

– Извините, у меня нет времени продолжать эту беседу.

Мика подумал было сказать ей, что волноваться ей не о чем. Что может грозить духу Ай в мире, где она катается на дельфине и плавает с рыбками? Но он вместо этого сказал:

– Могу я спросить у вас одну вещь?

– Какую?

– Когда вы просыпаетесь, вы помните, что происходит здесь?

Киёми отвернулась.

– О вас я помню только, что видела вашу смерть. Но Ай, похоже, вас помнит. Она называла ваше имя.

Мика знал, что Киёми лжет. Она его узнала, еще когда он подходил.

– Зачем вы нас преследуете?

– Мне некуда больше идти.

Она наморщила лоб, будто что-то продумывая.

– Я никогда не сделал бы ничего плохого ни Ай, ни вам.

Лицо ее вспыхнуло гневом:

– Это ложь! Вы на бомбардировщике прилетели!

– Да, это так.

– И какая у вас была работа?

– На борту бомбардировщика?

– Хай. На борту бомбардировщика. Что вы там делали?

И надо было ей задать этот вопрос?

– Я был бомбардиром.

– Что это значит? Вы отвечали за сброс бомб?

– Я вводил информацию в прицел, чтобы нацелить бомбы, и потом их сбрасывал.

– Вы бомбили Токио?

– Бомбил.

Киёми кивнула, будто его признание подтвердило ответ на какой-то ее внутренний вопрос.

– Зажигательными бомбами?

До своей смерти и последующего возрождения в Хиросиме ему было бы глубоко плевать, кто что о нем скажет. Но ее вопросы проникали как скальпель хирурга, обнажающий раковую опухоль, и от признания своей роли в кампании зажигательных бомбардировок он почувствовал себя уязвимым и виноватым.

– Да.

– У меня дядя и тетя погибли в этих налетах. Сгорели заживо. Ваша работа.

– Да, – прошептал он.

– А теперь вы говорите, что не сделали бы нам ничего плохого?

– Я и не могу. Я мертвый.

– Но вы бы пытались нас убить, будь вы живым.

Как объяснить то, что объяснить невозможно? Как оправдать действия, которые уже не кажутся ему осмысленными?

– Моей работой никогда не было убивать гражданских. Мы старались бить по военным целям.

– Но вы знали, что горели гражданские?

Он заслужил ее гнев, но от этого было никак не легче.

– Да. Я знал, что они горели.

Киёми сверлила его осуждающим взглядом:

– Тогда получается, вы убийца.

– А как вы назовете японских солдат, устроивших резню в Нанкине и в Маниле? Что скажете об американских пленных, убитых на Батаане?

Она отвела глаза.

– Я ничего об этом не знаю.

– А я знаю, и весь мир знает. И это наполнило наши сердца нестерпимой яростью.

– Нам обязательно продолжать этот разговор?

Мика не удивился, что Киёми избегает говорить о японских зверствах, но вместо того, чтобы обратить это против нее, он решил не настаивать.

– Нам стоило бы поговорить о чем-то, кроме войны.

– Давайте найдем Ай. А потом вы нас оставите.

Бомбардировщики над головой уходили прочь от города на север. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись в темноте, потом обернулся к ожидающей Киёми.

– Я был бы рад, поверьте мне.

Эта ложь с трудом сошла с языка, слова пришлось выталкивать, и по выражению ее лица он понял, что Киёми это заявление не убедило. Чтобы преодолеть замешательство, Мика снова вернул ее к мыслям о дочери.

– Куда могла пойти Ай?

Киёми поднесла руку к щеке.

– Сама не знаю. Может быть, в парк Нигицу.

– Хорошо, пойдем ее искать.

Она замялась, будто ждала, что он пойдет впереди.

– Киёми-сан, ведите. Я не знаю дороги.

Коротко кивнув, Киёми быстрым шагом двинулась вперед. Сперва ему было приятно идти сзади и рассматривать ее качающиеся бедра, но чем дальше шел он за ней по темным переулкам, тем больше сокращал между ними расстояние, и наконец пошел с ней рядом.

Сирены воздушной тревоги замолкли, духи толпились на дорогах. Пожилая пара сидела, созерцая луну. Человек с фонарем останавливался каждые несколько ярдов, чтобы назвать какое-то имя. Киёми будто не замечала ничего из этого, стремясь лишь добраться до парка. Она показала вперед.

– Видите здание префектуры? Мы уже близко. Ай любит собирать цветы в саду Йораку-эн.

Парк был расположен через улицу от префектуры. Киёми устремилась на тропу, ведущую вглубь парка, и махнула Мике рукой:

– Мика-сан, быстрее!

Они осмотрели окрестности пруда, заглянули в пагоду и на детскую площадку, где духи-дети смеялись и бегали друг за другом. Киёми потерла лоб рукой:

– Где она могла бы быть?

– Есть тут еще места, где она любит бывать?

– Поблизости нет.

Он коснулся ее руки, восхитился мягкостью кожи:

– Ничего с ней не случится.

Киёми посмотрела на его ладонь, потом убрала свою.

– Я должна ее найти.

Мика оглядел окружающий пейзаж.

– Куда бы мне хотелось, будь я на месте Ай… – Тут ему пришла в голову идея, и он кивнул: – Более чем вероятно.

– Что вы говорите?

– Может быть, я знаю, где она. Можете нас отвести к реке возле моста?

Она посмотрела на него, внимательно прищурившись:

– Какого моста?

– Мотоясу.

– Возле устричной лодки вашего приятеля?

– Я думал, вы не помните ничего из того, что случается в мире духов.

Киёми уставилась на собственные тапочки.

– Может быть, что-то помню. – Когда она подняла голову, лицо ее смягчилось в лунном свете, будто она сняла с него маску горького недоверия. – Я должна ее найти. Пожалуйста, помогите мне.

– Разумеется.

Кажется, его слова были ей приятны. Еще одна маленькая победа в битве за ее доверие.

Он последовал за ней к реке и вниз по каменным ступеням, к воде. Вода текла мимо, плещась, и луна высвечивала серебристые чешуйки айю под поверхностью. Лодка Фрэнка и Оды была темна. Куда они девались?

Киёми посмотрела на реку.

– И что теперь?

– Я должен сделать одну вещь. Только не подумайте, будто я сумасшедший.

– Вы и есть сумасшедший.

– Премного благодарен. – Мика сложил руки рупором и издал долгий звук: – Ахо-о! Ахо-о!

– Что вы делаете? Вы с ума сошли?

– Вызываю, – ответил он. – Ахо-о! Ахо-о!

Киёми оглянулась на каменные ступени.

– Хотите, чтобы вас кэмпэйтаи услышали?

– А кто это такие?

– Военная полиция.

Мика улыбнулся, потом закинул голову назад:

– Ахо-о! Ахо-о!

Киёми шагнула к нему, схватила его за локоть:

– Что за безумие!

– Не волнуйтесь, нас никто не услышит.

И он возобновил свои безуспешные призывы. Потом опустил руки.

– Наверное, Ай не здесь.

Вдруг Киёми показала на реку:

– Смотрите, Мика-сан, смотрите!

По воде скользил Хоси, а на его спине сидела, как цирковая наездница, улыбающаяся Ай, и махала рукой:

– Мама! Мика-сан!

Киёми бросилась в реку.

– Ай, что ты делаешь? Иди сюда сейчас же!

Мика пошел следом, чувствуя, как по ногам поднимается холодная вода.

– Все в порядке, Хоси ее друг.

– Кто это – Хоси?

Мика показал на приближающегося дельфина:

– Он.

– Не поняла?

Хоси замедлил ход, приблизившись, и вода скатилась с его боков. Ай соскользнула со спины и потрепала его по холке.

– Аригато, Хоси-сан. Ты мне опять подарил приятное приключение.

– Опять? – спросила Киёми, протягивая к Ай руку. – Ты на нем уже ездила?

– Много раз, – сказал дельфин.

У Киёми отвалилась челюсть.

– Он разговаривает! – Она повернулась к Мике. – Он разговаривает!

– Он еще и не то умеет, – сказал Мика, беря ее за локоть. – Здравствуйте, Хоси-сан.

Хоси поднял голову из реки.

– Здравствуйте, Мика-сан. Нам сегодня вас не хватало.

– Вы тоже на нем ездили? – спросила Киёми.

– Уверен, что когда-нибудь Хоси будет счастлив покатать и вас. Правда ведь, Хоси-сан?

– Для меня будет честь нести мать Ай.

– Мама, погладьте его.

Киёми заколебалась:

– Не знаю, стоит ли мне…

– Он не кусается, – сказал Мика и выпустил ее локоть.

Киёми пододвинулась к Хоси, который смотрел на нее блестящим черным глазом. Дотронувшись до дельфина, она положила ладонь ему на бок. И ее лицо озарила радостная улыбка.

– Он гладкий, как речной камешек, и прохладный, как горный ручей.

Она вздохнула.

– В чем дело? – спросил Мика.

– Воспоминание детства, – ответила она. – Вижу, как сижу на спине такого же дельфина. Очень ясно. Живо. Луна, звезды, брызги морской пены у меня на лице. – Она посмотрела на Мику: – Не может ли быть, чтобы я…

– Тоже путешествовали в детстве по миру духов и катались на дельфине? Таком, как Хоси?

– Хай.

– Почему бы и нет?

Она обернулась к Хоси.

– Для меня было бы честью когда-нибудь на вас прокатиться.

– Ай-тян вам расскажет, как меня вызвать, – ответил Хоси. – Мика-сан уже это знает. Мы услышали его зов в бухте.

– Он громко звал, – сказала Ай и хихикнула, прикрыв рот ладонями.

Киёми отодвинулась и удивленно посмотрела на Мику. Погладила Хоси.

– Вы присмотрели за моей девочкой. Я благодарна вам за это.

– Она мой друг, – ответил Хоси.

– А Хоси мой друг, – сказала Ай.

Она придвинулась к Киёми и поцеловала выпуклую голову Хоси.

– Мне пора, – сказал дельфин. – Сайонара.

Он изогнулся, развернулся и устремился к морю.

– Сайонара, Хоси-сан! – крикнула Ай ему вслед.

Когда Хоси скрылся в темноте, Киёми положила руку на плечо Ай.

– Ты меня напугала. Я проснулась, а тебя не было. Что бы я стала делать без тебя?

– Простите, пожалуйста. Я не знала, что вы меня хватитесь.

Киёми поцеловала ее волосы.

– Пойдем домой.

– А мы не можем остаться с Микой-саном?

– Это не очень удачная мысль.

– Он хорошо ко мне относится. Мы вместе плаваем. Пожалуйста!

Киёми посмотрела в глаза дочери, будто ища ответ в их живой черноте.

– Ладно. Ненадолго.

Мика протянул руку, и Киёми, поколебавшись, ее пожала. Когда его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев, как лепестки тюльпана, сворачивающиеся внутрь при первых лучах луны, ему стало приятно. Не взорвалось внутри никаких фейерверков, не нахлынули эмоции. Он ощутил лишь мир и покой, пока вел Киёми на берег.

Выйдя из воды, она отпустила его руку, но легко, обыденно, без малейшего намека на недовольство.

Они втроем медленно и молча пошли вдоль реки, певшей свою древнюю песню, звучавшую куда раньше, чем люди стали видеть сны у края воды. Луна освещала дорогу пятнами света. У реки громоздились темные здания, но они были из другого мира, отдельного от маленького пространства троих духов. Ай шла впереди, иногда останавливаясь что-нибудь рассмотреть.

– Красивая девочка, – сказал Мика.

– Вы уверены?

Этот ответ его озадачил.

– Разумеется. Вы мне не верите?

– Она японка.

– Ну да. – Взгляд Киёми опустился к песку. – Мне не полагается восхищаться японцами?

– Вы меня удивляете, Мика-сан.

Он понадеялся, что в хорошем смысле.

– Я первый американец, с которым вы знакомы?

– Я жила до войны в Токио, танцевала с американскими моряками. Они сумасшедшие, но забавные, а пахнут как натто, сделанное из перебродивших соевых бобов.

– С моряками? Не удивительно, что вы такого низкого мнения об американцах.

Ее внимание переключилось на Выставочный центр на той стороне реки. На его куполе плясал лунный свет.

– Хиросима до войны была хорошим городком. Не таким утонченным, как Токио, нет, но обаятельным. По приезде сюда город мне не понравился, но со временем я научилась его воспринимать. Правда же, Хиросима красива?

– В чем-то она мне напоминает Беллингэм.

– Это ваша родина, Мика-сан?

– Да. Беллингэм в Вашингтоне.

– Вот как? В самой столице? А с президентом Рузвельтом вы виделись?

Ай остановилась посмотреть на луну. Киёми терпеливо ждала ответа.

– Я понял. Вы про город Вашингтон, округ Колумбия. А я живу… то есть жил в штате Вашингтон, на другом конце страны.

– А, понимаю.

– Не переживайте, многие путают штат Вашингтон и столицу Америки.

– Я не переживаю.

– Черт, я в колледже слушал курс японской культуры, и почти все, чему нас учили, на самом деле не так.

– Я тоже училась в колледже, – сказала Киёми с гордостью.

– Вы мне сразу показались человеком образованным.

Она улыбнулась.

– Расскажите мне о своем родном городе. Чем он вам напоминает Хиросиму?

Ай показала рукой на воду:

– Видите айю? Надо бы их наловить.

– Это умные рыбки, – ответила Киёми. – Их днем никто не ловит.

Она повернулась к Мике.

– Вы мне рассказывали про Беллингэм.

– Портовый город. На берегу куча всяких фабрик и заводов. Лесопилки, консервные заводы, верфи. Огромный рыболовный флот в его водах. Центр довольно оригинальный. Город поменьше Хиросимы, в окрестности множество ферм. Над ним нависает гора Бейкер, это такой большой вулкан. Выше горы Фудзи.

Киёми склонила голову набок:

– Выше Фудзи-сан?

– Да. И на вершине снег круглый год.

– А вы когда-нибудь на нее залезали, на эту гору? Я хотела подняться на гору Фудзи-сан, но женщинам это не разрешено.

До него не сразу дошло, но он начал понимать, почему японки так по-другому ведут себя в царстве духов.

– Ливай все меня доставал насчет подъема на Бейкер. В конце концов я согласился, когда школу окончил.

– Кто это – Ливай?

– Мой старший брат. Погиб на Гуадалканале.

Она уронила голову на грудь.

– Понимаю. Должно быть, вы ненавидите японцев, отнявших у него жизнь.

– Ненавидел, – признал Мика. – Раньше. Эта ненависть умерла вместе со мной, когда я упал с неба.

– Очень ее много было, ненависти.

Мика протянул руку, взял ее за руку, и глаза Киёми распахнулись.

– Я хочу, чтобы эта война кончилась. Кончилась, пока ни вы, ни Ай не пострадали.

Он отпустил ее руку.

Киёми посмотрела на Ай, потом снова на него.

– Америка будет бомбить Хиросиму?

– Не понимаю, почему ее уже не бомбят.

– Дважды бомбили, – поправила его Киёми. – Один раз самолетами флота. И еще раз – один бомбардировщик.

– Когда мы бомбили Токио, работали более трехсот самолетов. Это ждет и Хиросиму.

Взгляд Киёми выразил страдание.

– Но ведь ничего не останется. И все погибнут.

– Что бы вы сделали, зная, что Хиросиму будут бомбить?

– Вы о бегстве?

– Да.

– А это возможно? – спросила Киёми. – В Токио очень много людей погибло.

– У вас есть план, чтобы выбраться отсюда?

– Наша местная община выдала нам бамбуковые плоты. Если начнется атака на Хиросиму, мы должны пробраться к реке. А там по плану – плыть к морю. Правда же, глупо?

– Если попадете под налет, старайтесь как можно быстрее добраться до воды и до этих плотов. Если доберетесь до моря, можете выжить. Останетесь в этой яме в кухне – погибнете.

Он потер подбородок, соображая, как бы ей лучше всего поступить.

– Я видел, как люди семьями покидали город при сегодняшнем предупреждении. Вы так не можете?

– Эти люди живут на окраинах, близко от гор. А мы – в самом сердце города. У нас не будет на это времени. – Она обернулась на Ай, прыгающую по камням. – Моя подруга Тюя с семьей эвакуируется в деревню. Там им бомбы не грозят.

– Так и вы возьмите Ай и поступите так же.

– Не можем, – ответила Киёми голосом, еле слышным на фоне журчания реки.

– Отчего?

Киёми приложила руку ко рту рупором:

– Ай-тян, пойдем! Нам пора.

– Вы не могли бы побыть чуть-чуть еще?

– Нет, нам пора. – Киёми шагнула к нему ближе, разглядывая его лицо, будто стараясь выжечь его образ у себя в памяти. – Вы не дьявол, каким я вас воображала, Мика-сан.

Мика сжал кулаки в карманах, глядя вслед уходящим.

Может, я похуже дьявола. И намного.

Глава двадцатая

Боль пронзала сердце Киёми, когда она смотрела на горестно лежащую на полу дочь и ее залитую слезами подушку. Как бы ей хотелось каким-нибудь волшебством развеять скорбь девочки! Но мало было бы утешительного слова или теплого объятия, чтобы рассеять ее черные думы. Недавно они с восходом вернулись с вокзала Хиросимы. Пот выступал на лбу у всех, кто собрался возле вагонов и паровоза, пускавшего серые клубы дыма. Атмосфера была накалена возбуждением, страхом, напряжением, горечью. Отцы и деды стояли недвижно, и лица у них были каменные. Матери и бабушки промокали слезы, стараясь, чтобы дети этого не видели. У женщин дрожали подбородки в ожидании того, что сейчас произойдет, а во всех сердцах был только один вопрос: «Как мне жить без моего ребенка?»

Дети уезжали школами и классами. Учителя одергивали старших мальчишек, которые предвкушали колоссальное приключение, самозабвенно орали и смеялись, девочки же вместе с матерями и бабками предавались безмолвному размышлению, чувствуя то же несчастье и плача теми же слезами. Киёми помнила, как Ай прижималась к ее бедру, не отрывая взгляда от Дзюн, тихо плачущей в ладони, пока Тюя пыталась ее утешить. Рука Ай, державшаяся за спину Киёми, сжималась и разжималась, но на лице девочки не отразилось ничего. Чувства ее были заперты глубоко внутри, и это огорчало Киёми куда больше, чем если бы Ай разразилась рыданиями. Наконец начальник станции объявил в громкоговоритель «Миёси! Миёси!», и учителя стали загонять детей в вагоны. В этот момент на людей опустилось странное спокойствие, будто каждый осознал свой долг перед Императором. Шмыгнув в последний раз носом, женщины и девочки прекратили плакать. Тюя сжала руку Дзюн и наклонилась, будто чтобы поцеловать, но в последний момент подалась назад.

– Будь храброй, Дзюн. И помни, что мы через месяц-полтора за тобой приедем, как только все согласуем с управлением по эвакуации.

Дзюн повернулась к Ай, и они в задумчивости посмотрели друг на друга – наверняка вспоминая, как вместе плавали в реке, любовались цветением колышущихся на ветру вишен или смеялись над шутками, понятными только им двоим, но не взрослым.

Дзюн, повесив голову, вошла в вагон. На ступенях она остановилась и помахала рукой, изобразив мужественную улыбку, а потом скрылась внутри.

Ай отпустила Киёми и встала, сжав руки в кулаки, а губы в ниточку.

– Несправедливо, – сказала она и отвернулась.

Паровоз дал свисток, звук завибрировал по всей платформе. Родители, бабушки с дедами замахали руками, а поезд запыхтел и медленно пришел в движение. И она видела, как люди проглатывают свое отчаяние, зная, что ничего не могут сделать, никак не могут изменить судьбу, и Киёми согласилась со словами Ай. Как может война хоть кому-то быть приятной? Как может народ Японии все так же выносить невыносимое?

Уже дома, думая, может ли она что-нибудь сделать для Ай, Киёми заметила, что через двор к веранде неспешно идут Сайто-сэнсэй и Итиро-сэнсэй. Они были одеты в темно-коричневые церемониальные мантии и двигались целеустремленно. Озадаченная Киёми попыталась сообразить, зачем они пожаловали, и тут вспомнила: изгнание духа!

– Ай-тян, сюда идут монахи. Ты должна встать и поздороваться с ними.

Ай тыльной стороной ладони стерла слезы, перевернулась набок и уставилась на мать недобрым взглядом:

– Что им здесь нужно?

– Изгнать призрак из нашего дома.

Ай встала с пола.

– Я не хочу, чтобы они приходили.

– Тс-с! – Киёми двинулась к крыльцу и подошла, когда монахи снимали гэта.

– Доброе утро, Сайто-сэнсэй. Доброе утро, Итиро-сэнсэй.

Сайто-сэнсэй всматривался в дом.

– Вы не рассказали им о духе?

– Я очень об этом сожалею. Простите мою невоспитанность, сенсей.

Сайто-сэнсэй кашлянул.

– Я бы предпочел, чтобы Банри и Саёка были осведомлены о сложившемся положении, ибо они хозяева этого дома. Но что сделано, то сделано. Мы пришли, чтобы искоренить беспокоящего этот дом духа, и мы это сделаем. Вы согласны?

– Хай, – ответила Киёми.

Они вошли в гостиную, где стояла Ай, держа руки по швам. Она поклонилась и официально приветствовала монахов. Те одобрительно улыбнулись. Тогда Ай обернулась к матери суровым и горестным лицом. Киёми подошла к ней и обняла за плечи.

– Что тебя тревожит?

– Все это неправильно, – ответила Ай и движением плеч вывернулась из-под руки Киёми. Рука повисла в воздухе, как сохнущая ветка.

Киёми скривилась, надеясь только, что монахи этого не заметят.

Ай прикрыла рот ладонью и наклонилась к Киёми:

– Вспомните, мама, – прошептала она. – Если вспомните, то поймете, почему я расстроена.

Сайто-сэнсэй достал из принесенного мешка боккэн и подал его Итиро-сэнсэю. Итиро-сэнсэй обернулся к Киёми и протянул плоскую деревяшку с приделанным к ней шаром.

– Резкое щелканье боккэна оказывает мощное действие на духовных существ, – пояснил он.

У Сайто-сэнсэя был с собой камень цвета дождевой тучи, а костяшки пальцев охватывала круглая полоса железа.

– Мы пройдем по всем комнатам, распевая стихи из Сутры Лотоса. Не ходите за нами.

– Хай, – поклонилась Киёми. – Мы останемся здесь.

Итиро-сэнсэй пристроился за Сайто-сэнсэем, и они двинулись в путь. Оба распевали заклинания, при этом Сайто-сэнсэй звенел железом по камню, высекая искры, а Итиро-сэнсэй щелкал шаром по боккэну. Двигались они размеренным шагом, останавливаясь в каждом углу и поднимая глаза к потолку, прежде чем продолжить путь. Когда монахи скрылись в кухне, Ай протянула руку и дернула Киёми за рукав.

– Мама, неужели вы ничего не помните? Мику-сана? Мир духов? Как я на Хоси каталась?

Киёми потерла лоб.

– Что-то совсем плохо соображаю. О чем речь, что я должна помнить?

– Мика-сан – это дух, который живет у нас. Американский летчик. Он не злой дух. Отчего монахи пытаются его изгнать?

– Я… Я думаю…

Тут Киёми схватилась за живот, потому что по всему телу прокатилась волна тошноты. Звуки удара железа по кремню, щелкающий по боккэну шар, распев монахов зазвучали громче. Киёми посмотрела на Ай, глядящую на нее вопрошающими глазами.

– Я точно не знаю.

– У Мики-сана волосы цвета пшеницы, а глаза как небо.

Мысленный образ мелькнул перед Киёми. Ночь в городе, она идет рядом с высоким мужчиной, одетым в рубашку и брюки цвета хаки. Он говорит с ней – что он говорил? Постой-ка… она вспомнила. Беллингэм, его родной город. Лесопилки, консервные заводы. Хай. Еще что? Вулкан… гора Бейкер. Он говорил, она выше Фудзи-сан. Киёми схватила Ай за плечи, придвинулась к ее лицу:

– Я вспомнила этого Мику-сан. Хай. Я видела, как он погиб.

Лицо Ай согрелось улыбкой.

– Он нам не враг, мама. Зачем ему уходить?

– Потому что…

Киёми уронила голову на грудь.

– Потому что что, мама?

– Потому что ему здесь не место.

– Мика-сан – мой друг. Из-за войны я потеряла Дзюн. А сейчас должна потерять Мику-сана. Почему? Что вас пугает?

– Не знаю, – прошептала Киёми. – Потерять тебя. Хай. Я боюсь потерять тебя.

– Скажите сэнсэям, пусть уйдут. Скажите им, что уже не надо.

– Поздно.

Тяжелый взгляд Ай впился в Киёми.

– Если они прогонят Мику-сан из нашего дома, я вам этого не прощу.

Она отошла в дальний угол и хлопнулась на пол, сложив руки на груди.

Киёми внимательно посмотрела на дочь и почувствовала что-то, близкое к отчаянию. Что если она выполнит свою угрозу и навеки затаит враждебность? Они всегда были близки, и эта близость была щитом от враждебного мира. Киёми вспомнила, как тетка пришла ей сообщить, что мать умерла. «Так всегда бывает у японских матерей – сказала она. – Им никогда не удается долго держать дочь за руку. Не наша это судьба».

Клацающий боккэн вернул Киёми к настоящему. Монахи скрылись в коридоре по направлению к лестнице. Киёми встала перед дочерью.

– Я бы никогда не сделала тебе больно намеренно. Поверь мне.

Ай свернулась калачиком от невыносимости момента. Она скорчилась, закрыв лицо руками, и слезы текли из-под них.

– Мама, я виновата. Простите меня, пожалуйста.

Киёми опустилась на пол рядом с ней и привлекла к себе.

– Правда же, странно, что мы вспомнили, как проводили время с призраком?

Ай положила голову ей на грудь.

– Хай. Но я думаю, что Мика-сан находится здесь не без причины.

С чердака доносились щелчки и пение монахов.

Киёми поцеловала волосы Ай.

– Я об этом не подумала.

Ай отодвинулась.

– Вы не думаете, что это возможно?

Киёми стерла слезу со щеки Ай. Почему Мика оставался с ней? Ай права, должна быть тому причина.

– Хай, – сказала она. – Это возможно.

Монахи продолжали обряд изгнания духа, переходя из помещения в помещение. Потом в доме стало тихо, и в комнату вошли Сайто-сэнсэй и Итиро-сэнсэй. Киёми встала с пола и поклонилась.

Сайто-сэнсэй взял свой мешок.

– Мы очистили этот дом от низкого духа.

Киёми бросила взгляд на Ай, сердито смотрящую на монахов, потом на сэнсэя. И снова поклонилась:

– Аригато, Сайто-сэнсэй.

Он ответил на поклон и сказал:

– Вам следовало известить ваших свекров о наличии духа.

Ай быстро встала, лицо ее вспыхнуло.

– Простите, Сайто-сэнсэй, как вы можете быть уверены, что дух удалился?

Старый монах улыбнулся:

– Я много раз выполнял изгнание духа, Ай-тян. Поверь мне, больше духа в этом доме нет.

– Разве ты недовольна? – спросил преподобный Итиро-сэнсэй.

Ай стояла, опустив глаза.

– Мы в высшей степени вам благодарны, – сказала Киёми, становясь рядом с Ай.

Монахи сунули ноги в свои гэта и ушли. Когда они скрылись за воротами, Ай бросилась в сторону кухни. Она бежала из комнаты в комнату, глядя вверх и вниз. Киёми терпеливо ждала, пока дочь закончит поиски. Через несколько минут Ай вернулась, радостно осклабившись.

– Ты что-то нашла?

– Сайто-сэнсэй ошибся. В доме все еще есть какой-то дух.

Глава двадцать первая

Мика заморгал, в глазах постепенно прояснялось. Он сел, зевая.

Слева от него спали на полу Киёми и Ай. За ними спадала каскадом с потолка белая москитная сетка, как вода, переливающаяся через гребень холма.

Он протер глаза. Как надолго он отключился? Последнее, что он помнил, – как два человека в причудливых одеждах шли по дому, поднимая дикий шум.

Он снова зевнул.

– Ай сказала, что вы все еще здесь.

Он обернулся на голос. Дух Киёми сидел в нескольких футах от него, подобрав под себя ноги. Женщина была одета в светло-зеленое кимоно, волосы ее были убраны вверх. От такой ее близости все тело закололо от волнения. Такие мысли о Киёми казались абсурдными, но Мика мог управлять своими чувствами не больше, чем бомбардир – уже сброшенной бомбой.

– Не очень понимаю, с чего меня сморило. Вряд ли можно подумать, что мертвецам необходим отдых.

– Мы боялись, что монахи вас прогнали.

– Это те двое, что сегодня приходили?

– Они приходили…

– …избавить вас от меня.

– Хай.

– Кажется, я помню, что Ай об этом говорила. – Мика потер затылок. – Вы их сюда вызвали, потому что я вас пугаю?

– Раньше пугали. Теперь нет.

Он почувствовал, будто открылась дверь. Теперь появился шанс – шанс, что они станут ближе. Мика оглянулся на спящую Ай, потом перевел взгляд на Киёми.

– Почему Ай плакала?

– Война – это сплошная скорбь.

– Та девочка на вокзале. Она подруга Ай?

Киёми на миг подняла глаза и тут же отвела их:

– Вы сопровождали нас на станцию?

– Я надеялся, что вы не будете против. Тут мало чем можно себя занять.

– Я не против.

Киёми шевельнулась и начала подниматься с пола. Почувствовав, что она готова уйти, Мика кивнул подбородком в сторону ширмы и сказал:

– Мы не могли бы посидеть в саду?

Правая рука Киёми прошлась по полу, будто выглаживая складку.

– Хай.

Мика протянул ей руку.

Она будто не заметила этого и пошла прочь. Он за ней сквозь москитную сетку, потом через раздвижные ширмы, делящие помещение пополам. Киёми была не из тех женщин, которых можно быстро уговорить на что угодно, и понимание этого сконфузило Мику, но растущее нетерпение отодвинуло конфуз в сторону. Мика надеялся, что ему удастся не сказать ничего такого, что Киёми сочла бы оскорбительным. В прошлом ему случалось говорить женщинам не то и не так, выкладывая свое мнение, будто ожидая, что они тут же пристроятся в ногу с его мечтами и надеждами.

– Нельзя торопить женщину с решением, – предупреждал Ливай. – А тех, кого поторопить можно, не приводят домой к воскресному ужину.

Их встретила мирная ночь, и только цикады потрескивали в тишине. На темном небе мерцали пятнышки звезд. Киёми села на большой камень у пруда, Мика встал напротив. После захода солнца мучительная жара спала, но воздух был теплый и влажный. К поверхности пруда подплывали рыбки и уходили в глубину с тихим плеском. Ласковый ветерок нес влажный запах реки и раскачивал улыбающуюся куколку-призрака, привязанную к ветвям ивы. Мика искоса поглядывал на Киёми, стараясь не ошеломить ее своим энтузиазмом. Будь она американкой, он бы вовлек ее в разговор, но он знал по опыту наблюдений, что Киёми способна сидеть в компании других людей несколько часов и не сказать ни слова. Так что они сидели в молчаливом созерцании, он кидал украдкой взгляды на ее лицо, любуясь безупречной кожей и тем, как она сидит, потупя взор, но при этом замечает все происходящее вокруг.

Он потер руки. Столько он хотел спросить, столько ему нужно было узнать, но с чего начать? Он уже начал думать, что они так и просидят все время в молчании, когда заметил над головой сияющую луну.

– Кролику сегодня придется как следует поработать.

Киёми проследила его взгляд до блестящего шара.

– Красивая ночь, – заметил Мика.

– Хай. Лунный свет белыми волнами по воде, и звезды горят ярко.

– Я в том смысле, что воздушного налета нет.

– А! – сказала она, снова опуская взгляд к земле.

– Ай мне сказала, что ваш муж погиб в бою в Китае. Сочувствую вашей утрате.

– Отчего бы вам мне сочувствовать? Он был вашим противником.

– Полагаю, что так. Но сейчас у вас нет никого, а свекры заставляют вас вступить в новый брак. Мне это не кажется правильным.

– Ай слишком много говорит. Не ее дело – обсуждать такие вопросы.

– Но они касаются и ее. Ведь этот человек стал бы ее отчимом.

– Ай не должна ставить свои интересы на первое место. Она должна подчинять свою волю долгу перед Императором, семьей и близкими.

Возникновение темы брака по сговору ее расстроило. Надо было увести разговор в другую сторону, но Мика никогда не узнает ее мыслей и чувств, если не будет задавать трудных вопросов.

– Еще она мне сказала, что вы хотите сами найти себе мужа.

Киёми вскинула голову и посмотрела сердито, будто этим вопросом он переступил черту. И тут же опустила глаза.

– Воробью не понять мечту лебедя.

– Что это значит?

– В Японии вдове нелегко выйти замуж. Она остается верна усопшему мужу. – Киёми приложила руку ко лбу, полузакрыла глаза, сосредотачиваясь. – Если я откажусь выйти за человека, выбранного моими старшими родственниками, они могут изгнать нас из своего дома. И куда я пойду? В Токио у меня не осталось ничего.

– Вы должны иметь возможность выбрать человека, за которого хотите замуж. Бога ради, мы же не в Средние века живем!

– Вы судите на основании узкого и ограниченного опыта. Нас, японцев, учат не быть себялюбцами, в отличие от американцев, которые думают лишь о том, как заработать побольше денег и повосхищаться собственными добродетелями.

– Простите, – сказал он. – Я не имел никакого права критиковать вашу позицию в этом вопросе.

Ее глаза удивленно распахнулись, и она несколько секунд смотрела прямо на Мику, прежде чем опустила взгляд.

– А мне не следовало говорить столь неприязненно о ваших соотечественниках.

Получилось все не так, как он надеялся. Надо было аккуратнее выбирать слова, надо было думать, как она их воспримет. После этой ночи она никогда больше не захочет его видеть. Знакомые ощущения неудачи и одиночества, преследовавшие его всю жизнь, вернулись во всей полноте.

– Вы женаты?

У него брови полезли вверх:

– Что?

– Я спросила, женаты ли вы. Вас кто-то ждет на родине?

– Нет, никого. – Он почувствовал, как поднимается жар по спине и по шее – напоминание о предыдущих промахах. Родные никак не понимали, почему он не может найти хорошую девушку и зажить с нею. Мать взяла на себя роль свахи, косяками гоня на него скандинавских и ирландских девушек. Дедушка Финн подходил к проблеме иначе.

– Мика, – говорил он, – женщины – они как рыба. На каждую породу нужна своя наживка.

– Почему вы не женились? – спросила Киёми.

Теперь ему пришлось отпустить глаза к земле, желая, чтобы можно было под нее провалиться.

– Не знаю. Наверное, слишком был занят учебой.

– Разве женщины в вашей стране не считают вас привлекательным?

Он поднял голову:

– А вы?

Киёми молчала, только плечи ее ссутулились, будто она попыталась спрятаться сама в себе.

Она молчала, и он, мучительно осознавая, что она сейчас думает про него и его недостатки, предался самоуничижению. И ругал себя за такой идиотский вопрос. Конечно же, ей он не нравится… она даже в глаза ему смотреть не хочет.

– А сами вы из Токио? – спросил он, меняя тему.

Киёми выпрямилась и посмотрела на него, потом отвела взгляд. По выражению глаз, по ожившей складке губ Мика понял, что эта тема ей приятна.

Она уставилась на воду, будто хотела извлечь воспоминания из темного пруда. Мика безнадежно обмяк на своем камне. Никогда ему не добиться, чтобы она открылась перед ним. Он представил себе, как Фрэнк и Ода у себя на лодке мирно напиваются, ни о чем не заботясь. Наверное, ему надо было бы к ним, а не грузиться проблемами, преследовавшими его всю жизнь, словно призраки. Призраки – вот именно. Такие, как он сейчас.

– Когда я была маленькой, мы жили в доме в районе Нихон-баси. Это сердце Нижнего города – где много храмов, святилищ, школ. Мой отец Дайти преподавал математику в университете Токио. У нас при доме был хороший сад с вечнозелеными деревьями, гранитными скалами, белыми бабочками и большим прудом. А в доме полки с книгами. Иногда отец сажал меня к себе на колени, и мы читали вместе. Больше всего я любила западные волшебные сказки. Конечно, я и японские сказки слышала: «Персиковый мальчик», «Краб и обезьянка», «Воробей с отрезанным языком» и «Дед Ханасака». Я утыкалась отцу в грудь, как птенец в теплую мягкость гнезда. От него пахло табачным дымом, и у него были толстые черные очки. Это я помню.

– А мама – ее звали Амэя – была высокая и стройная, как сосна, возвышающаяся над лесом. У нее были очень выразительные глаза, длинные густые ресницы и красивые брови. Она всегда готовила, шила или убирала. Двигалась с природным изяществом, руки ее плыли в воздухе, когда она манила к себе меня или мою старшую сестру Фуюко.

– Когда мы с Фуюко не пугали друг друга, играя в призраков, то сопровождали мать в походах по магазинам. – Киёми подняла голову, и лицо ее засияло от приятного воспоминания. – Тротуаров не было, мы шли посреди дороги, уклоняясь от возчиков курумайя, пролетавших мимо со своими рикшами. Люди шли плотно, плечом к плечу. Матери, несущие на спине детей, девочки с привязанными к плечам куклами, дельцы, школьники, разносчики, кули. Иногда по вечерам, когда отец возвращался с работы, мы все шли по магазинам или в театр. Брели по желтым квадратам света из окон. Вечерние разносчики наполняли воздух криками: продавцы горячей собы, гадальщики, торговцы рисовым вином иди сладким янтарным супом, составители любовных и гадательных писем. И над всем этим, заглушая и перекрывая, звучал своим мягким эхом большой колокол Токодзи. – Киёми обернулась к нему. – Жаль, что вы его не видели, Мика-сан.

Видел. С высоты восьми тысяч футов, а город горел как лес, подожженный молнией.

Губы Киёми сжались, плечи опустились. Внимание вернулось к воде пруда.

Ее внезапная перемена настроения озадачила Мику. Но не успел он спросить, в чем дело, как она сказала сама:

– После землетрясения изменилось все.

Она закрыла глаза и склонилась к коленям.

– Я в тот день была в школе, а Фуюко поехала с родителями покупать очки. Когда со страшным ревом раскрылась земля, мои родные бросились в убежище, сделанное на месте армейского склада одежды. Начались пожары, и здание, где скрывались родители, поглотил огненный смерч. Там сгорело сорок тысяч человек. Сорок тысяч обратились в пепел, в том числе мои родители и Фуюко.

Киёми закрыла глаза руками, тело ее раскачивалось.

Мика хотел к ней подойти, его тянуло обнять ее за плечи и привлечь к себе. Но нет, рано. Слишком рано. Вместо этого он не стал мешать ей переживать горе, и когда она опустила руки, он сказал:

– Представляю себе, какое это было горе.

Киёми уставилась на него с недоуменным выражением, будто сомневаясь, что правильно расслышала.

Он что-то сказал не так, но что? И тут до него дошло: налеты с зажигательными. Квартал за кварталом обращались в золу. Девяносто тысяч убитых в одну ночь. Он это горе мог не только представить – он его и вызывал.

– У меня не осталось ничего, – продолжала Киёми. – Ни семьи, ни дома. Что должно было со мною статься? В тот день, когда мой дядя Хаято и тетя Нацуми приехали позвать меня в новую жизнь, был дождь. Я о них мало знала. Знала только, что дядя держит склад на одном из каналов, и там перерабатывают рыбу. Киёми потерла лоб. – Это были тихие люди с добрым сердцем. У них не могло быть детей, и мой вход в их семью они считали благословением. Но как они ни старались дать мне все, в чем я нуждалась, ни дядя, ни тетя не могли остановить поток слез, каждую ночь заливавший мою подушку. И когда мы праздновали Обон и они заверяли меня, что духи моих родных вернулись, чтобы быть со мной, я им ни секунды не верила. Родители и сестра были так же далеки, как луна и звезды.

Киёми подобрала камешек, поднесла его к лицу, рассматривая так, как проверяют бриллиант. Потом выпустила камешек из пальцев.

– После школы я пошла в университет – моей целью было стать журналисткой. Понимаете, как ни любила я Японию, я мечтала ее покинуть. Я представляла себе, как буду работать в газете в чужом городе. Нью-Йорк, Париж, Рим. В Японии я была духовно сломлена, жила в тени прошлого, порождающей только скорбь. Правда, дурацкий план? Но я думала только о том, как избавиться от страдания. А потом я встретила Сигэо Ито.

– Кто такой Сигэо?

– Отец Ай.

Ревность охватила сердце Мики как огонь, ищущий кислорода. Киёми не давала ему ни малейшего повода для подобных чувств, никак его не обнадеживала, и все же ее слова его резанули. Она посмотрела на него, будто в ожидании его ответа, но он промолчал, отказываясь дать ей разделить его горе. Он ощутил знакомую боль, знакомую отвергнутость. Он уже счет потерял, сколько женщин разбивало ему сердце из-за его застенчивости, от которой он казался им незрелым, невзрослым.

Он сжимал и разжимал кулаки, стараясь овладеть бушующими эмоциями. Эту ревность, угрожающую крушением его планов, он должен вырвать с корнем. Прокашлявшись, Мика сказал:

– Я был бы рад о нем услышать. Как вы познакомились?

Она несколько раз моргнула, явно смущенная переменой его отношения.

– Вы уверены?

– Да, конечно.

Лицо ее успокоилось, она снова перенесла внимание на поверхность воды, потом на собственные ноги.

Облака разошлись, открыв несмелую луну. Мика взглянул на Киёми и с удивлением обнаружил, что она смотрит на него в упор. Киёми тут же отвела глаза, и Мика про себя запомнил: спросить Фрэнка, отчего Киёми избегает встречаться с ним взглядом.

– С Сигэо мы познакомились в колледже. Он освещал демонстрацию коммунистов для их газеты, «Красный флаг». Помню только, что в тот день люди толкались, кричали, махали знаменами. Приехала полиция, демонстрантов избили и арестовали. Опасные были времена, Мика-сан. Правительство националистов преследовало всех, кто ему возражал. Но Сигэо было все равно, он был из богатой семьи и знал, что деньги отца его защитят. Когда я повернулась, чтобы уйти, Сигэо поймал меня за локоть и попросил разрешения сделать мою фотографию. Мне бы надо было отказаться, но нет – я повела себя нерационально. А улыбка Сигэо смыла мои последние сомнения. Сердце принимает неудачные решения.

Она уставилась на руки, молча размышляя, будто обсуждая сама с собой, какой частью прошлого с ним поделиться. Песня цикад смолкла, но лягушки продолжали наполнять ночь музыкой. Киёми закрыла глаза и потерла виски.

– В Японии ухаживание подчиняется традициям. Если бы Сигэо попросил на это разрешения у моего дяди, тот бы ему отказал. Видите ли, для него было бы неприемлемо удовлетворить просьбу Сигэо без соответствующего представления от посредника – уважаемого старшего или же родственника. Страсть управляла нашими сердцами и наполняла умы огнем, который нельзя было сдержать. А я хотела, чтобы за мной ухаживал мужчина, которого я сама выбираю, и к черту традиции.

Она открыла глаза и положила руки на колени.

– Сперва наши отношения были просты и в некотором смысле традиционны. Мы ходили на набережную Мукодзима смотрели на лодочные гонки. В середине лета мы видели праздник на воде с моста Рёгоку, и фейерверки освещали ночь взрывами цвета. По реке сновали лодки с балдахинами, и вода была красной от их фонарей. Все хлопали в ладоши, фейерверки освещали улыбки на лицах людей, а между взрывами слышалось пение гейш. Нас окружало волшебство, превращавшее нас в радостных безумцев.

– После этого ситуация переменилась. Мы стали ближе. Каждый день мы встречались у могилы Лафкадио Херна, а потом пускались в большие приключения.

– Я знаю Херна, – сказал Мика. – Насколько я помню, это был грек, осевший в Западной Японии. Женился на японке, принял японское имя и написал о стране несколько книг. Я в колледже читал «В призрачной Японии».

Киёми улыбнулась и заговорила вновь:

– Мы жили в беззаботном мире, наслаждались жизнью и друг другом. Иногда заходили в Императорский музей. Шли по залам, полным национальных сокровищ, прятались в тени, совершая запретные действия.

Она снова затихла, а когда заговорила вновь, голос звучал сдавленно.

– Осень принесла перемены. Каждое утро я просыпалась больной. Поняв, что происходит, я знала, что должна сказать об этом Сигэо. Он вроде бы рад был услышать о моей беременности. Сказал, что хочет нашей свадьбы, и обещал обсудить этот вопрос со своими родными.

– И так и сделал?

Киёми глянула на него и опустила глаза.

– Что сделал?

– Обсудил этот вопрос с родными?

– Хай. Семья Ито не дала Сигэо разрешения жениться с нарушениями обычаев. У меня сердце разлетелось на куски от этой вести.

Она провела рукой по лицу, будто смахивая слезу.

Мика безмолвно ждал, пока она овладеет собой.

Киёми села прямее.

– Сигэо сказал, что не позволит своим родственникам нас разлучить. И мы договорились тогда в один вечер сойтись на мосту Рёгоку, где у нас было столько счастливых воспоминаний, и лишить себя жизни, зная, что обязательно соединимся в Небесах.

Она смотрела на свои колени.

Прошлое затягивало Киёми, как зыбучий песок, а Мика вспоминал образ Ай – девочки, которая рисовала красивые картинки с цветами и учила его ездить на дельфине под звездами. Невозможно было представить себе мир без ее улыбки, но вот – ее будущее чуть не было у нее украдено. От этой мысли он вздрогнул.

На веранде зазвенел колокольчик – тихий звук, заставивший Киёми на миг поднять глаза.

– Все у меня было на том мосту: полная луна, сияющая, как жемчужина из глубины моря, теплый ветер, ласкающий лицо, черная река, протянувшаяся передо мной как дорога в будущее. Было все, что нужно, кроме Сигэо. Он не пришел.

Она сделала глубокий вдох и выдохнула с тихим стоном.

– Что-то, значит, помешало ему прийти. Может быть, его родители узнали о нашем плане. Хай. Должна была быть причина, почему он не появился. И я поспешила домой, обескураженная, но с надеждой. Сигэо со мной свяжется, он найдет меня в библиотеке в университете, отведет в темный угол и объяснит, почему он не пришел. Да только этого не случилось. Шли дни за днями, и я его не видела. Сперва я думала, что это его родственники не дают ему со мной увидеться. В голове у меня рождались подробные сценарии. Что если он попал в аварию? Мог сломать руку. Или две. Две руки и ногу. В моем воображении травмы Сигэо становились все тяжелее и тяжелее, я была уверена, что он где-то без сознания. Вера в это давала мало утешения, но по крайней мере Сигэо меня не предал. Нет. Он никогда бы так не поступил. Он поправится, и тогда мы осуществим наш план.

Она постучала себя по лбу костяшками пальцев, будто пытаясь выбить из головы воспоминание.

– Я столкнулась с ним в университете. При нем была молодая женщина, они улыбались и смеялись. Я поступила по-дурацки – заплакала. Рыдала как дитя. «Сигэо, почему ты не пришел, почему?» Он велел той женщине уйти, потом повернулся ко мне с бесстрастным лицом. Душа его оказалась так же черна, как его глаза. «Ты думала, будто я ради тебя выброшу свою жизнь на помойку?» Вот так он и сказал.

И снова Киёми провела рукой по глазам.

Мика хотел ей что-то сказать, какие-то слова утешения, но ему надо было услышать конец истории, а ей надо было преодолеть боль воспоминания, чтобы досказать ее.

Казалось, что луна и звезды кивнули, будто соглашаясь со словами Киёми: их яркость на миг ослабела и тут же вернулась. Та же луна и те же звезды, что были свидетелями сцены на мосту. Декорации трагического прошлого. Постоянные напоминания о жизни, которая у нее могла бы быть.

– И что вы сделали? – спросил Мика.

Она посмотрела ему в лицо и отвернулась.

– Не обязательно рассказывать дальше, если вы не хотите, – сказал он.

Она глянула в его сторону, но опустив глаза.

– Отвечаю на ваш вопрос. Когда Сигэо меня отверг, я исполнилась ужаса. Как мне сказать тете и дяде, что случилось? Что за будущее меня ждет? И я вернулась на мост Рёгоку, к луне и звездам, к летнему ветру и черной реке, ждущей, чтобы отнести меня домой.

– Вы пришли покончить с собой?

Киёми обхватила себя руками, качаясь взад-вперед.

– Хай, – ответила она, будто это слово было клинком, вырванным из ее сердца. – Если бы я себя убила, это очистило бы мое имя от позора, который я навлекла на свою семью. Самоубийство есть акт почтенный и надлежащий. – Она снова шмыгнула носом. – Но, как вы знаете, я не смогла его осуществить. Пока я стояла на мосту с кинжалом в руке, клянусь – мой нерожденный ребенок запел для меня. Никогда я не слышала таких чарующих звуков. И как же я могла заглушить такой волшебный голос? Я ушла с моста, отнесла свой позор к дяде и тете, и они обняли меня со слезами. Как? Как могли они меня любить после того, что я сделала?

– И только родив Ай, я поняла реакцию моих родных. Глядя в ее доверчивые глаза, благодарная за песню, которую Ай спела там, на мосту, я узнала, что прощение – это нить, связывающая жизнь одного человека с жизнью другого. Дар любви – это величайшая честь, которой может быть одарен человек.

Господи наш Иисусе, что у этих людей в голове? Да если бы он кончал с собой каждый раз, когда девчонка его бросила, он бы уже раз двадцать умер.

– Наши обычаи, должно быть, кажутся вам странными?

Мика понимал, что критиковать японские традиции не надо, если он хочет, чтобы Киёми досказала свою историю.

– И что случилось, когда вы родили Ай?

Брови Киёми изогнулись птицей, присевшей на лоб.

– Ваша реакция для меня неожиданна.

– Надеюсь, в хорошем смысле?

– Как внезапная буря, захватившая путника врасплох.

Мика положил ногу на ногу.

– Буду считать, что в хорошем.

И улыбнулся.

Киёми смотрела вниз. Она погрузилась в знакомое молчание, предоставляя ночным созданиям заполнять паузу.

– Мне пришлось бросить учебу, – сказала она. – Мечта стать журналистом умерла. Но я была довольна. Хай. С Ай я была счастливой. Поев, она засыпала у меня на груди. А я ей пела. О горах, о бабочках, о вишневом цвете. Иногда я гладила ее брови или целовала ее в щеку. Я ее не заслужила и страшилась ее потерять. Ай стала моей жизнью. Тетя и дядя считали, что мне нужен муж. Брак помог бы восстановить мою честь. Деловой партнер подсказал дяде, что есть в Хиросиме семья, которой нужна жена для младшего сына. Он сказал, что Осиро – хорошая купеческая семья. Так это все и устроили. Осиро приехали в Токио на свадьбу, и я познакомилась со своим мужем Дзиканом.

– Вы его не любили, – сказал Мика.

Киёми опустила голову ниже.

– Вопрос о любви вообще не поднимался. Мне следовало сосредоточиться на серьезных сторонах жизни. Быть хорошей женой. Подарить роду Осиро наследника.

– Но вы хотели любить Дзикана. Вы надеялись, что это возможно.

– Увидев Дзикана, я поняла, что никогда не буду его любить. Сердце мое было заперто, и ключа у него не было. Это, я понимаю, звучит глупо.

– Совсем нет.

– Переезд на поезде в Хиросиму – одно из самых печальных событий моей жизни. А когда мы приехали, все стало еще хуже. Дзикан играл и успел влезть в долги. Деловой хватки у него не было, и семейное состояние уменьшалось.

– Ваша свекровь – та еще штучка, – сказал Мика.

Киёми наморщила лоб:

– Та еще штучка?

Он потер рукой подбородок. Как это объяснить?

– Ну, в смысле… трудный человек.

– Хай. Трудный.

По поверхности пруда проплыла белая змейка, распугивая рыб. Когда она выскользнула из воды и скрылась в кустах, Киёми вздохнула.

– Саёке надо все время показывать свое превосходство надо мной. А я должна знать свое место. Таков порядок вещей.

– Американка никогда бы с ним не смирилась.

– Я не американка.

Мика хотел ей сказать, что красота и изящество могут быть найдены у женщин всех национальностей и рас, но промолчал, опасаясь, что она неправильно его поймет. Но чего хочет он сам, о чем думает? Будь ситуация иной, будь они оба живы и в Беллингэме, заинтересовала бы его возможность романа с Киёми?

Ее лицо купалось в лунном свете, очерчивавшем линию скулы и плавную крутизну носа. А вот да, черт возьми, сказал он себе, он еще как был бы заинтересован, но чувствовала бы она к нему то же самое? Он мысленно заорал от досады. Ну зачем он позволил себе увлечься невозможным?

– Я свалилась в глубокую меланхолию, – говорила Киёми. – В Хиросиме у меня не было друзей. Не было жизни. Ум был занят мечтами о возвращении в Токио. А потом Дзикан получил красный листок – призыв в армию. Мне стыдно сознаться, но его отъезд меня обрадовал. А когда он пропал без вести в Китае и был признан мертвым, ни одна слеза не коснулась моей щеки.

– А почему вы остались в Хиросиме?

– Я обдумывала возможность вернуться, но такой поступок мог принести бесчестье моей семье. И мне нужно было думать о ребенке. Банри и Саёка предоставили нам дом и относились к Ай как к собственной внучке. Было бы себялюбивым с моей стороны забрать у них Ай.

– А сейчас вы выйдете замуж, чтобы дать наследника семье Осиро?

– Я обязана это сделать.

– Вы любите того человека, что для вас выбрали?

– Японской женщине не дозволено…

– Вы его любите?

– Мицуо хороший человек. Он…

– Я не об этом спрашиваю.

Киёми глянула сердито:

– Вы не получите ответа, если будете все время меня перебивать.

У него щеки обдало жаром.

– Вы правы. Извините меня.

Она снова уставилась себе в колени.

– Мицуо – хороший человек. Он ветеран. Работает в государственном учреждении бухгалтером.

– Похоже, что и правда хороший, – через силу ответил Мика.

– Мицуо не видит собственной руки перед лицом, поэтому он носит очки с толстыми стеклами. Ходит сгорбившись из-за ранения на войне. Осиро ждут, что он обеспечит им наследника, но я не… – Киёми открыла глаза и села прямо. – Отвечая на ваш вопрос, Мика-сан: я уже давно перестала искать любовь. Когда Мицуо придет к нам в дом, я приму его брачное предложение, потому что это мой долг. Не жду, что вы поймете.

Ему хотелось бы найти слова, которые могли бы дать ей надежду. Посеять зерно возможности в ее мыслях, пусть вырастет и откроет ей глаза на меняющийся мир. Война должна скоро кончиться, и с поражением Японии умрут старые обычаи – в том числе браки по сговору. Если Киёми продержится еще немного, то сможет получить свободу самой решать свою судьбу. Но зачем себя мучить мыслями о том, чтобы быть с ней? Никому из нас от этого не лучше.

Киёми медленно поднялась с камня. В своем светло-зеленом кимоно она была похожа на тонкую былинку.

– Мне нужно вернуться в тело. Скоро я проснусь.

– Почему так рано?

– Мы с Ай едем в деревню искать продовольствие. Пару дней нас не будет.

И куда ему себя деть в их отсутствие? Идея болтаться у реки и весь день пить сакэ с Фрэнком и Одой не манила.

– Вы не присоединитесь к нам?

Он постарался скрыть улыбку, но у него ничего не получилось. Хотя Киёми все равно глядела на свои туфли.

– А вы хотели бы, чтобы я поехал с вами?

– Хай, – ответила она, поспешно прошла мимо него и скрылась в доме.

Глава двадцать вторая

Киёми разбудила Ай перед рассветом. Собрав припасы, они разделили между собой яблоко. Ай зевнула и прикрыла рот ладонью.

– Прошу прощения, – сказала она, и у нее сделались большие глаза, как бывает у детей, когда им неловко.

Напоследок Киёми сложила свое свадебное кимоно и положила его в ивовую корзину поверх десятка талисманов, приносящих счастье. На черном рынке женщины всхлипывали, меняя любимые кимоно на продукты. Киёми согласилась бы всю жизнь провести в слезах, лишь бы не голодала ее дочь.

Город окутывала темнота. Киёми держала Ай за руку, направляясь к железнодорожному вокзалу. Вскоре появились и другие люди – ветки, обглоданные голодом до сучков. Секущиеся волосы, затянутые поволокой безжизненные глаза. Эвакуированные несли сумки и чемоданы, к ним присоединялись женщины с корзинами или фуросики. Эти женщины шли вперед с угрюмой целеустремленностью. Киёми знала, что они намерены что-то выменять на еду в деревне. Каждый день сотни женщин выходили из Хиросимы в отчаянной попытке выжить. Поэтому Киёми считала, что единственный ее шанс на успех – забраться дальше других. Если повезет, она набредет на одинокое хозяйство, где владелец будет заинтересован в обмене. Как бы там ни было, она готова по дороге собирать съедобные растения, да что угодно, лишь бы спасти Ай от голода.

В голове пульсировала жилка, ноги стали ватными. От работы на фабрике и почти еженощных налетов в теле нежелательным гостем обосновалась усталость. Сегодня утром Киёми была еще более измотанной, чем обычно, будто всю ночь не спала.

На окружающие голубые горы опустились низкие облака. Киёми представляла себе, что это пуховые подушки, на которых сладко было бы отдохнуть. Вот так, под солнцем, проспать лет двадцать, как Рип Ван Винкль. И в каком же мире она проснется? Война наверняка уже кончится. Ей представились американские солдаты, марширующие по улицам Хиросимы под оркестр оглушительной патриотической музыки. На домах и магазинах красные, белые, синие полотнища. Японские ребятишки машут солдатам, кусая хот-доги и попивая кока-колу. Через двадцать лет Ай будет взрослой женщиной, с мужем и детьми. Киёми представила себе, как играет с внуками, и улыбнулась.

Но что будет с нею самой? Она будет замужем за Мицуо и продолжит род Осиро? Вот Мицуо возвращается с работы, сгорбленный, опираясь на трость, тусклые глаза скошены за толстыми стеклами очков. Ночью он будет громоздить на нее свое стареющее изувеченное тело, требуя, чтобы она ему угождала. От мысли про занятия любовью с Мицуо головная боль стала крепчать и шириться, прожигая себе путь по каждому нерву.

Когда они проходили железнодорожную станцию, забитую эвакуирующимся школьниками и их родителями, Ай сжала ей руку. В резком сером свете люди смотрелись силуэтами, просто тенями, покачивающимися на холодном бризе с Японского моря. Тенями, что исчезают в расцветающем свете солнца, будто и не существовали никогда.

За городом дорога перешла в утоптанную грунтовку. Шарканье ног, стук копыт, скрип фургонных колес, вздымающих пыль. Чем дальше, тем свободнее становилась дорога – люди расходились в разные стороны. Киёми завидовала тем семьям, которых в деревне ждали родственники. У них будет крыша над головой, огонь – согреть озябшее тело, еда, чтобы успокоить ноющий живот.

Солнце уже проснулось и вставало над сапфировой водой Внутреннего моря. Обжигающие лучи коснулись тела. У Киёми дрожали колени, плечи начинало жечь, пот выступал на лбу, скапливался под мышками, вызывая зуд.

– Мама, посмотрите на бабочек, – сказала Ай, показывая на стаи белых и желтых бабочек. – Хорошо бы принести такую домой Кондо-сэнсэю. Ему было бы приятно.

Киёми кивнула, думая, что только ребенок может заметить бабочек, когда внутренности грызет голод.

К середине утра они дошли до горного перевала, ведущего к Таката-ган. Узкая каменистая тропа ответвлялась от муниципальной дороги и уходила, извиваясь, в окружающие горы.

– Нам придется лезть туда, мама?

Киёми погладила Ай по голове.

– Хай. Ты сможешь?

Ай окинула взглядом зеленые склоны.

– Можете на меня положиться.

– И ты на меня, – ответила Киёми, и у Ай засияли глаза.

Киёми двинулась по тропе, и сердце у нее упало, когда она увидела, что многие из женщин-собирательниц последовали ее примеру. Тропа уходила вверх к серой горе, неодобрительно глядящей на нарушительниц ее покоя. Бедра Киёми горели от усталости, мозг требовал отдыха, но сердце не позволяло остановиться. Ай изо всех сил старалась не отстать, лицо ее побледнело и блестело от пота. Женщины, идущие следом, растянулись неровной цепочкой, тяжело и натужно дыша. Солнце в безоблачном небе поднималось все выше.

Тропа нырнула в расщелину, где горы аккумулировали жар солнца, превращая проход в огненную печь. Пропотевшая рубашка прилипала к телу, все сильнее чесалось под мышками. Киёми протянула руку к Ай:

– Хочешь остановиться и поесть?

Ай схватилась за ее руку.

– А можем подождать до лучшего места?

– Хай. Правда же, жарко тут, как в аду?

Тропа вынырнула из расщелины и закружилась между склонами с редкими деревьями ито – их веерообразные листья шелестели на теплом ветру. На травянистых склонах росли лаванда и лиловые адзисай, гордо и высоко стояли на жаре подсолнухи. На цветах гудели пчелы, опьяняясь нектаром. Плыл в воздухе сладкий цветочный аромат. В ветвях верещали цикады.

Ай с Киёми дошли до развилки тропы. Под ветвями дерева момо стоял досодзин с изображением Будды, вырезанным на каменной пластине.

– Это для чего, мама?

– Эти досодзины ставят для охраны деревни. – Киёми посмотрела на ответвление тропинки. – Значит, деревня где-то близко.

Собирательницы их догнали. Некоторые укрылись под персиковым деревом. Несколько женщин срывали с ветвей листья и засовывали в карманы.

– Зачем им листья? – спросила Ай.

– Моя тетя рассказывала, что листья момо обладают властью приносить людям счастье.

Ай глянула на дерево, снова на мать.

– Можно мне взять себе лист?

Киёми давно бросила поиски истинного счастья, но зачем отбирать охоту у дочери?

– А ты дотянешься?

Ай нахмурилась.

– Я уже большая.

В ответ Киёми улыбнулась, но в душе испытала приступ отчаяния, вдруг ощутив и осознав, что время, отпущенное ей для общения с Ай, уменьшается с каждой секундой.

– Хай, возьми себе лист.

Ай выпустила ее руку и устремилась к дереву. Вернулась она, победно улыбаясь, держа в руке два листа.

– Я нам обеим взяла.

Киёми приняла лист так, будто он был из золота, и поцеловала его.

– Волшебство листьев момо и в самом деле действует. Я уже чувствую себя счастливее.

Недолго отдохнув, все собирательницы, кроме одной, свернули на тропу, ведущую к деревне. Но они ушли недостаточно далеко. Крестьяне под чудовищным давлением правительства должны были снабжать продовольствием армию, а сюда в связи с близостью к Хиросиме наверняка, предположила Киёми, еще идет непрекращающийся поток горожан в надежде обменять вещи на продукты. Что такого могут предложить эти женщины крестьянам такого, чего они еще не приобрели?

Оставшаяся мешочница стояла в тени персикового дерева, наблюдая оттуда за Киёми и Ай. Натянувшуюся на лице кожу будто выдубили на солнце, запавшие глаза походили на черные шарики, вывалянные в пыли. Торчащая на голове щетина уже не могла скрыть сморщенную кожу на месте вылезших волос. Высохшее тело терялось в мокрой рубашке. Киёми пожалела эту женщину – с виду лет пятидесяти с небольшим.

А та снова ступила на тропу, покачиваясь, как трава на ветру, и остановилась возле Киёми.

– Меня зовут Фука. Не бойтесь меня.

Киёми обняла Ай за плечи.

– Я Киёми из Накадзима-Хонмати, а это моя дочь Ай.

– У меня в городе есть сын Ко. Ему пять. Мы живем в Отэ-мати, возле электрической подстанции.

Киёми опешила, услышав, что у Фуки такой маленький сын.

– Сколько же вам лет, Фука-сан?

Поколебавшись, Фука ответила:

– В прошлом месяце исполнилось двадцать четыре.

Киёми поняла, что ей никак не скрыть ошеломления, от которого у нее широко раскрылись глаза и отвисла челюсть. Она зачерпнула из колодца скорби, погребенного глубоко в груди, и потревоженная вода прокатилась по всем жилкам ее существа как цунами. Как это может быть – такая молодая женщина выглядит столетней старухой? Нет пределов жестокостям войны.

На досоздина села, хлопая крыльями, ворона. Птица зла уставилась на Фуку демоническими черными глазами и каркнула – резкий звук разнесся эхом по дикому ландшафту.

– Мне нужно найти еду для Ко, – сказала Фука, и в глазах ее блеснули слезы. – Он такой…

Она опустила глаза к земле.

– Мы тоже ищем еду, – сказала Киёми. – Хотели бы вы пойти с нами?

Фука шмыгнула носом и вытерла слезы:

– Вы серьезно?

Киёми поглядела на Ай, та кивнула.

– Хай. Для нас это было бы честью.

– Вы невероятно добры.

Фука пошла по тропе вместе с ними, отставая на несколько шагов. По дороге она рассказала свою историю. Она родилась в Хиросиме в семье рабочего-металлиста, в двенадцать лет оставила школу, а в пятнадцать оказалась в браке по сговору с человеком на десять лет старше. Не имея опыта общения с мужчинами, она до ужаса боялась мужа, но вскоре обнаружила, что это любящий и заботливый человек. Со временем она полюбила его всем сердцем. Фука родила мужу двух сыновей. Старший умер в шесть лет от тифа. Муж получил красную карточку – призыв в армию – в сорок первом. Через два года домой доставили его прах. Свекры очень старались поддержать Фуку и ее сына Ко, но они были старые и нищие. Постепенно сокращалось поступление провизии, пока наконец не пришлось выживать на тех пайках, что давала местная община. У Ко весной начался кашель, и он с каждым днем слабел. Фука знала, что необходимо добыть продовольствие. Она пришла на черный рынок и предложила мужчинам свое тело. Они расхохотались и прогнали ее. И вот сейчас она шагает по горной тропе в надежде найти сочувствующего крестьянина.

– Тут есть съедобные растения, которые можно собирать, – сказала Киёми.

– Вы можете мне их показать?

– Хай. Если не боитесь работы, то в Хиросиму вернетесь с полной корзинкой.

– Чтобы добыть еду сыну, я готова пахать, как вол в плуге.

Узкая тропа поднималась все выше и выше, и Киёми стало казаться, что вот руку протяни – и коснешься облаков, а потом полетишь по крутому склону. Ноги немели, мускулы стали как медузы в теплом море крови. Ай шла вверх с мрачной решимостью. Фука изо всех сил старалась не отставать, и много раз они останавливались, давая ей догнать себя. Струйки пота стекали с ее висков, лицо приобрело оттенок снежного пика. Из легких вырывалось короткое, хриплое дыхание.

– Как вы, Фука-сан? – спросила Киёми, трогая ее за руку. – Не нужно ли вам отдохнуть?

Фука закашлялась, выпрямилась.

– Но ведь уже близко к полудню? Нужно идти.

Пейзаж стал изумрудным лесом, роскошной зеленью трав на склонах гор, иботой, растущей под бамбуком и соснами. Восковые коконы иботы поблескивали в ветвях. Киёми искала облегчения в тени, Ай и Фука подошли к ней. На другой стороне тропы журчал по камням ручей, у воды столпились ивы. С деревьев доносился крик невидимых камышовок.

– Надо перекусить, – сказала Киёми, шаря в сумке и извлекая два рисовых шарика. Один она дала Ай, потом заметила, что Фука отвернулась, повесив голову. – Фука-сан, у вас есть что-нибудь?

– Мне не нужно, – ответила Фука. – Ешьте, прошу вас, приятного аппетита, и за меня не беспокойтесь.

Ай посмотрела на рисовый шарик у себя в руке, потом на Киёми.

– Мама?

– Знаю, – ответила Киёми. Она шагнула к Фуке и протянула свой шарик. – Мне есть не хочется, а эта рисовый шарик испортится, если ее не съесть. Возьмите, прошу вас.

Фука покачала головой.

– Вам нужно поесть.

– Возьмите тогда хотя бы половину. Настоятельно прошу.

– Мне не выплатить такой долг.

– Долг тут ни при чем, – ответила Киёми.

– Хорошо, – сказала Фука. – Мне нужны силы – собирать еду для Ко.

Киёми разломила рисовый шарик и половину протянула Фуке. Та приняла с поклоном:

– Аригато, Киёми-сан.

Она отступила к ближайшему дубу и осторожно опустилась на траву. Прислонившись к стволу, она с довольной улыбкой закрыла глаза, держа в руке половину шарика риса. Киёми села рядом с Ай у ручья под ивой, под сенью кивающих ветвей.

По глинистому берегу ползали улитки, над ними плясали в воздухе комары. У поверхности воды отдыхал черный окунь, воздух был чист и свеж, не то что в Хиросиме, где он нес вонь разрушения и распада. Лучи солнца пробивались сквозь листву. Киёми откусила кусок от своего обеда, зная, что этого будет недостаточно для поддержания сил. Ай глянула в сторону Фуки:

– Мама, она будет есть?

– Хай. Только сперва отдохнет.

– Поспать – это звучит прекрасно. Люблю проваливаться в сон. – Ай села ровно. – Можно вам рассказать, что я видела ночью во сне?

– Можно.

– Мне снилось, что я проснулась и вышла из дома. И там вы в саду разговаривали с Микой-саном.

Киёми глядела мимо Ай, на ручей. Она помнила разговор с Микой-сансаном в саду, но воспоминания были неясными: хотя она знала, что Мика существует на самом деле, опыт общения с ним был как извилистый путь в густом тумане. Он зачем-то появился в их жизни, но она понятия не имела, зачем именно.

– И что было дальше?

Ай доела шарик и слизнула последний кусочек с верхней губы. Отряхнула руки.

– Я смотрела, как вы беседуете, и больше ничего не помню. Правда, странно? – Ай задумалась, глядя на ветви ивы. – Как вы думаете, Мика-сан здесь с нами?

– Я бы не удивилась.

Ай постукивала пальцами по губам, глядя мимо ручья.

– О чем ты думаешь?

– Мама, вы знаете историю про красную нить?

– Это которую боги привязали к мизинцам двоих, чтобы они нашли друг друга в этой жизни?

– Хай.

– А при чем она здесь?

– Вы верите, что эту нить можно увидеть?

– Я никогда не слышала, чтобы ее кто-нибудь видел, но полагаю, что это возможно. Почему ты спрашиваешь?

– Просто так. – Ай усмехнулась и растянулась на траве, переплетя пальцы на груди. – Здесь чудесно. Прямо хочется здесь остаться.

У Киёми была та же мысль, но она бы не могла сказать этого Ай – потому что многие обязательства ждали ее дома в Хиросиме.

– Надо идти. Очень многое еще нужно сделать, пока солнце не сядет.

Они вышли из своего временного убежища и вернулись на тропу. Фука осталась сидеть под дубом.

– Она очень устала, – сказала Ай. – Мы должны ее разбудить?

– Боюсь, что да, – ответила Киёми. – Пусть Фука-сан поспит ночью, когда мы соберем еду.

Киёми шагнула к Фуке – и остановилась. Вокруг головы женщины гудели мухи, садились на лицо, взлетали. Киёми пошатнулась. Кусочки съеденной рисовой котлеты выбросило обратно. Она рухнула на колени и сплюнула.

– Что случилось, мама? – тут же оказалась рядом с ней Ай. – Ох, нет!

Киёми встала, стерла слюну с губ тыльной стороной ладони.

– Мы ничего не могли сделать.

– Что же будет с ее сыном?

– Не знаю. – Киёми подошла и взяла корзину Фуки. – Соберем еду для сына Фуки-сан и отнесем ему в Хиросиму.

– Хай, это будет правильно. А что делать с Фукой-сан?

Отчаяние бессилия наполнило Киёми, пока она глядела на мух, роящихся возле тела Фуки. Даже будь у них лопата, сил бы не хватило похоронить мертвую.

– Нам придется оставить ее так.

– Очень печально, – сказала Ай.

– Хай. Но она хотя бы умерла в тихом уголке. Здесь чудесно.

– А теперь мы можем идти?

– Конечно, – ответила Киёми.

Они пустились в путь. Утрата Фуки усилила их страдания. Солнце стегало спины огненным бичом, голод кинжалом терзал внутренности, усталость легла на плечи тяжелыми камнями. Ремешки гэта натирали ноги, впивались в кожу стоп. Киёми попыталась запереть свое страдание глубоко внутри, но когда она сумела очистить от него сознание, вернулся образ Фуки. Мысль о ее сыне, потерявшем мать, наполняла Киёми глубоким горем. Как выживала бы Ай, если бы что-то случилось с Киёми?

Лес вокруг них рос густо. Деревья дрались за солнечный свет, их ветви переплетались над землей. Приближающиеся сумерки окрасили траву тускло-серым.

– Здесь, – сказала Киёми, указывая на подлесок. – Будем собирать для еды когоми.

Она направила Ай в прохладное укрытие леса. Ярко-зеленые кузнечики выпрыгивали из травы высотой по колено. Мелькнула ящерица и скрылась под стволом упавшего дерева. Киёми остановилась перед нераскрывшимся папоротником.

– Бери свернутые почки, – сказала она и показала, как отламывать почку. Сорванное положила в корзинку Фуки.

– Надо остерегаться шершней, – сказала Киёми. – И мукадэ. Если в тебя вцепится гигантская многоножка, то единственный способ от нее избавиться – прижечь.

Когда почки папоротников закрыли дно корзин, Киёми заметила невдалеке дзэнимаки. Осмотрела листья этого королевского папоротника.

– Отлично, – сказала она. – Растение женское. Листья мужских растений дзэнимаки слишком жесткие для еды.

– Откуда вы столько знаете о растениях, мама?

– Тетя брала меня с собой собирать грибы.

Ай высунула язык:

– Не люблю грибы. А баа-баа настаивает, чтобы я их ела.

– У твоей бабушки бывают неразумные требования.

– Например, чтобы вы вышли замуж.

Киёми отломила лист папоротника и протянула его Ай.

– Хорошо бы что-нибудь положить в желудок, даже если это папоротник. Как ты думаешь?

Ай приняла лист, нахмурившись.

– Вам не обязательно отвечать, мама. Я и так знаю, что вы думаете.

Ты знаешь больше, чем тебе положено, подумала Киёми, обламывая еще один лист.

Закончив с папоротниками, Киёми со стоном поднялась, позвоночник хрустнул, как сдавленный орех гинкго.

– Пойдем. Если повезет, найдем еще еды до того, как стемнеет.

Солнце подпрыгивало впереди, горело на далеких горах. В горле пересохло от пыли. Киёми и Ай жадно пили из ручья, лакая холодную воду как дикие собаки. Возвращаясь на тропу, Киёми смотрела на Ай и прикидывала, не следует ли остановиться. Сколько еще может Ай пройти? Хватит ли у нее сил?

– Долго нам еще до деревни?

Киёми понятия не имела, где они находятся, но не стала волновать Ай, говоря правду.

– Не очень.

Они шли еще час, и ландшафт снова переменился. Лес у подножия холмов сменился террасами расчерченных квадратов, и каждая секция содержала скудные всходы зеленого риса. Множество людей работали возле железного котла, который рокотал и плевался серым дымом. Одни лопатами и мотыгами выкапывали из земли сосновые корни, другие рубили эти корни топорами до таких размеров, чтобы их можно было скормить котлу. В безмятежном полуденном воздухе звучали стук топоров и гулкое рычание котла.

Киёми и Ай шли и шли, пока день не начал клониться к вечеру и удлиненные тени не легли вокруг, придавая глубину зеленому цвету холмов. Киёми вывела Ай на тропу, прорезанную между рисовыми полями. При их приближении бросилась прочь какая-то многоножка. На затопленных полях квакали лягушки, запах навоза заставил Ай зажать нос. Киёми рассмеялась и показала на растения с длинными узкими листьями, растущими на краю поля скорее глинистого, чем рисового.

– Нам повезло, мы нашли ябу-кандзо.

Она стала рвать листья.

– Это хорошо, мама?

– Я их в суп положу.

Затолкав листья в корзины, Киёми оперлась руками на колени.

– Для начала неплохо. Завтра будем искать побеги бамбука и корни лотоса.

– Вы будете выменивать овощи у крестьян?

– Хай. Попробую. – Киёми показала на дубовую рощицу на вершине холма. – Надо отдохнуть и поесть.

– А что мы будем есть?

– Побеги бамбука.

Ай высунула язык.

– Видимо, ты превращаешься в змею, Ай-тян. Судя по тому, как часто ты высовываешь язык.

– Мама, это глупая шутка.

Они уселись под раскидистым зубом и стали грызть почки папоротника. Глядя, как ест Ай, Киёми не могла избавиться от мыслей о Фуке. Чтобы остаться в живых в Хиросиме, им понадобится куда больше, чем корзина дикорастущих овощей.

Тьма разлилась по холмам и рисовым полям, а с ней пришел освежающий ветерок с гор. Киёми сидела, опершись спиной на ствол дуба, Ай устроилась рядом, положив голову ей на грудь. В воздухе над холмами роились светлячки.

– Посмотри на хотару. Правда же, в городе их столько не увидишь?

– Я бы хотела одного поймать.

– Есть поверье, что это духи живущих или призраки умерших принимают обличье хотару.

Ай села, и на лице ее появилось выражение, будто она совершила открытие, решила трудную задачу на уроке.

– Если так, то один из этих хотару может быть Мика-сан!

Киёми посмотрела поверх ее головы на крошечные огоньки в спящих полях.

– Мика-сан больше светлячка.

– Хай, мама.

Киёми поцеловала ее в макушку:

– Надо поспать. Завтра будет много работы.

Глава двадцать третья

Мика стоял под дубом, глядя на спящих Киёми и Ай.

Он вспоминал долгую дорогу в горы, собранную еду – почки и листья папоротника. Разве можно на этом выжить? А выжить они должны. Он слишком много потерял на этой войне и отказывался допустить, чтобы она добавила Киёми с Ай к растущему списку своих жертв.

Дух Ай вышел из тела, как поднимается туман над лугом. Заметив Мику, она улыбнулась:

– Я знала, что вы здесь будете, Мика-сан.

– Где же мне еще быть?

– Мы вам нравимся.

– Это правда.

– И особенно мама.

Умная девочка Ай. Пожалуй, даже слишком. Мика не мог вспомнить, чтобы в детстве был так проницателен. Он интересовался только бейсболом и обожал Ливая, который в его глазах был всегда прав. Это война заставила Ай преждевременно вырасти. Ей бы кукол нянчить, а не собирать сорняки на пропитание.

– Вы мне нравитесь обе, – сказал он, но по выражению лица Ай понял, что ввести ее в заблуждение не удалось.

– Вы с мамой связаны друг с другом.

Он потер рукой подбородок:

– Связаны – это как?

Но она уже смотрела мимо него на волну золотого свечения, расходящуюся по полям.

– А можно мы пойдем посмотрим светлячков?

Заинтригованный ее замечанием, он все же понимал, что допытываться не стоит. И протянул руку:

– Ладно. Пойдем смотреть на светлячков.

Вкрадчивая луна рисовала узоры серебристым светом на темном холсте. В чаще рисовых стеблей квакали, не умолкая, лягушки. Воздух был свеж и насыщен запахом густой земли, остротой едкой травы, вонью навоза. У края рисового чека они остановились. Сияние светлячков отражалось у Мики в глазах, и он даже прикинуть не мог их количество. Тысячи… или десятки тысяч.

– Правда, красиво?

– Правда.

– Нам нужно к ним.

Он посмотрел на Ай.

– Они могут улететь.

– Потом все равно вернутся.

– Тебе бы учительницей стать, когда вырастешь.

– Прекрасная мечта, Мика-сан, но… война ведь…

– Скоро должна кончиться.

Она натужно улыбнулась, будто хотела его успокоить.

– Не надо нам говорить о войне. Она страшна.

– О светлячках тогда?

– Хай.

Глядя на Ай, Мика задумался, каково это – быть отцом. Он представил себе, как учит сына кататься на велосипеде или ловить мяч – и воображаемый стук мяча по кожаной перчатке был почти как настоящий. Представил себе, как дочь прижимается к нему, ожидая вечерней сказки. Вот такая, как Ай.

Они пошли по рисовому чеку, чувствуя холодную воду у лодыжек. Лягушки стихли, мир стал безмятежен, лишь шелестели на ветерке дубовые листья да кузнечики верещали где-то в траве. Светлячков была уйма, их свечение волнами шло по рису, но когда Мика и Ай подходили ближе, они отодвигались, будто раскрывались золотые ворота, приглашая путников в новое царство, где возможно все.

– Я ж тебе говорил, что они улетят.

– Они вернутся.

– Зачем бы им возвращаться?

– Потому что я им нравлюсь.

– В это я верю, но ведь я им могу не нравиться.

– Ты нравишься мне, поэтому им тоже понравишься. – Ай воздела руки ладонями вверх. – Я им спою приветственную песню.

Она сделала глубокий вдох и запела:

Прилетайте, светлячки!

Вода там у вас горькая,

У нас тут вода слаще.

Прилетайте, светлячки!

Сперва светлячки держались на расстоянии, но стали возвращаться, как предсказывала Ай, ближе и ближе, и наконец накрыли путников, как волны светящегося моря. Мика вытаращенными глазами смотрел на это зрелище и жалел, что нет сейчас Ливая – разделить с ним этот момент. Сияние светлячков вокруг разгоралось все ярче и ярче, пока не закололо в глазах. Свет вспыхнул огненным цветком, таким горячим, что глаза будто плавились. Ай вскрикнула, когда пламя охватило ее, Мика рухнул на колени:

– Нет, нет! Только не это!

– Что с вами, Мика-сан?

Мир медленно возвращался в фокус. Рядом стояли Ай и Киёми, Ай прикусила губу, Киёми нахмурила лоб.

– Все в порядке, – сказал он и поднялся из воды, затапливающей рис.

– Что-то случилось? – спросила Киёми.

– Вы нас напугали, – добавила Ай.

Я умер, но мирское страдание остается со мной.

Мика вспомнил ужас промелькнувшего видения. Что оно значит? Но Ай и Киёми я его рассказывать не стану, решил он. Что толку добавлять им беспокойства?

– Простите.

Киёми посмотрела ему в лицо, прищурившись:

– Вы что-то увидели?

Он опустил глаза:

– Нет.

– Я надеялась, что вы последуете за нами сюда.

Все еще потрясенный своим видением, Мика стал всматриваться в глаза Киёми, стараясь прояснить мысли. Ему нравилось смотреть в ее глаза, потому что в них было обещание чего-то экзотического, но продолжительного, дикого, но чистого.

Она отвернулась, как всегда – тонкое напоминание, что она видит его не в том свете, что он ее.

– Вы сделали неслабый переход. Я устал до смерти, просто глядя на вас.

– Но вы же и так мертвый?

– Вы меня поняли. – Он скривился. – И примите мои соболезнования по поводу той женщины.

– Ее звали Фука. У нее в Хиросиме остался сын.

– И вы собирали еду, чтобы отнести ему?

– Хай. Так будет правильно.

– Мама, посмотрите на хотару!

Лицо девочки блестело радостью в сиянии светлячков.

– Да, красивые.

– Может быть, я смогу одного взять с собой.

– Попытаться можешь.

Ай побежала среди светлячков, раскинув руки, готовая поймать зазевавшегося неудачника. Она вбежала в их гущу, и светлячки разлетелись, пылая в ночи взрывами мерцающего золота.

– Могла бы и поймать, – сказал Мика.

– Могла бы, – согласилась Киёми. Она повернулась к Мике, но в глаза ему не смотрела. – Все хотела вас спросить, почему вы хотели стать учителем.

– Я любил читать и хотел этой любовью поделиться с детьми.

Киёми улыбнулась, будто это было забавно.

– Что я смешного сказал?

– Нет, ничего смешного. Просто… просто я тоже люблю читать.

Ай остановилась и вытянула руки в стороны. Светлячки резвились вокруг нее повсюду, вспыхивая золотыми искрами в темноте. И очень скоро один храбрец уселся ей на рукав, потом еще и еще. Вскоре их приземлились сотни, и Ай сияла как свеча, приветствуя их улыбкой. Мика улыбнулся тоже.

– А какие книги вам доставляли удовольствие?

Киёми заморгала:

– Простите?

– Вы сказали, что любите читать.

– А, да. – Голос ее оживился. – В детстве любила волшебные сказки. К юности доросла до романов. Книги дают убежище.

– Вот именно, – согласился он.

Киёми заглянула прямо ему в глаза и тут же отвернулась.

– Расскажите еще о своей жизни. Какая у вас семья?

– Отец владел мастерской по ремонту лодок. Мать была крупная, резкая, скорая в суждениях и за словом в карман не лезла. Но нас она любила необузданной любовью.

– Наверное, ваши родители были очень горды, когда вы с братом пошли в армию.

– Горды и напуганы. Отец ненавидел войну и никакой славы в ней не видел.

– Мудрый человек ваш отец. – Она все так же смотрела вниз. – А с братом вы были очень близки?

– Настолько, насколько могут быть братья. У себя в спальне мы часами разговаривали после того, как тушили свет. Строили грандиозные планы. Я хотел быть шортстопом у «Янки». А Ливай хотел быть бизнесменом, как наш отец.

– Люблю бейсбол, – сказала Киёми. – Мой дядя следил за американским бейсболом. Каждый день покупал экземпляр «Лос-Анджелес Таймс», чтобы прочесть спортивный раздел. И обсуждал со мной бейсбольные новости. Моя любимая команда была «Чикаго Кабс».

Мика застонал.

– Вам еще очень много нужно узнать о бейсболе!

Лицо Киёми стало серьезным.

– У вас не было мысли жениться?

– Подумывал, но рад, что так этого и не сделал.

– Почему рады?

– Был бы я женат, моя жена осталась бы вдовой.

Киёми повернулась к Ай, стоящей в облаке светлячков. На востоке над горизонтом просыпался рассвет. Она хотела что-то сказать, открыла рот, но не сказала ничего.

– Вот было бы хорошо, если бы встретил вас до войны, – сказал Мика.

Она обернулась к нему с серьезным лицом:

– Почему вы так говорите?

– Разве не очевидно?

– Мика-сан, ваши слова… – Она обернулась к дереву, под которым спала она и Ай. – Что-то не так. Нам пора.

Она рупором приложила ко рту ладони и крикнула:

– Ай, быстро ко мне!

– Что случилось?

Киёми протянула ей руку.

– Нам надо вернуться в тела. И немедленно.

Глава двадцать четвертая

– Просыпайтесь, вы, воровки!

Перед ними стояла какая-то старуха с винтовкой. Одета она была в рубашку с длинными рукавами и черное монпэ. Лицо ее наполовину скрывала тень конической бамбуковой шляпы. Киёми села, и Ай недовольно простонала во сне, лишившись своей подушки.

– Что вы уже украли?

– Мы не воровать сюда пришли, – ответила Киёми. – А собирать съедобные растения и выменивать вещи на еду, если получится.

– Откуда пришли?

– Из Хиросимы.

– Врешь! Вы бы не смогли проделать такой путь.

Ай зевнула и открыла глаза. Перевела мутный взгляд с Киёми на старуху.

– Мама, что случилось?

Киёми притянула ее к себе, не сводя ни на секунду глаз с винтовки.

– Недоразумение. Она думает, что мы пришли воровать.

– Но ведь мы…

– Тише, – сказала Киёми, кладя палец на губы Ай. – Давай я буду говорить за нас обеих, ладно?

Добившись того, чтобы на лице не отражались эмоции, Киёми снова обратилась к старухе.

– Меня зовут Киёми Осиро. Это моя дочь Ай. Мы зашли так далеко от города в надежде найти место, куда еще не добрались горожане. Мы не воровки. Проверьте наши корзины, если мне не верите.

– Почему корзины две?

– Наша спутница умерла по дороге. Мы собираем еду для ее сына.

Старуха выставила подбородок вперед.

– Пусть девчонка принесет мне их.

– Мама, я боюсь!

– Не пугайся, – сказала Киёми, глядя дочери прямо в глаза. – Мы ничего не сделали плохого.

Ай встала с земли. Рубашка и монпэ у нее были мокрые от росы. Взяв обе корзины, она принесла их старухе.

– Тебе сколько лет?

– Восемь.

– Покажи, что в корзинах.

Ай стала рыться в обеих корзинах, давая старухе осмотреть их содержимое. Когда она подняла белое кимоно Киёми, старуха опустила винтовку.

– Свадебное кимоно, – сказала она, протягивая руку и ощупывая ткань. – И дорогое. Вот это вы принесли менять?

– Хай, – ответила Киёми, вставая. – Это все, что у меня есть ценного.

– И зачем мне свадебное кимоно?

– Его можно продать на черном рынке.

– Оно для тебя ничего не значит?

– Ничего, – ответила Ай.

Киёми и старуха обе уставились на Ай, подняв брови.

– Свадебное кимоно мне без надобности, – сказала женщина, – но вы, может, чего-то стоите, раз вы не воровки. Берите свои вещи и давайте за мной.

Киёми взяла корзины.

– Как вас зовут?

Старуха сдвинула шляпу на затылок. У нее были проницательные глаза и кожа цвета сатоимо.

– Меня зовут Эми. И эта земля принадлежит мне. – Она показала на тропу через рисовые поля. – Мой дом на холме.

Они полезли вверх по земляной тропе между рисовыми полями. Солнце заливало землю ласковыми лучами. С ветвей кленов и дубов летело пение птиц, ветер нес пыльцу диких цветов, волнующимся золотым одеялом сверкающую в воздухе. Из чахлых стеблей риса выскакивали кузнечики.

Эми вздохнула.

– Мы молимся та-но-ками об обильном урожае, но наши молитвы остаются без ответа.

У вершины холма Киёми остановилась. Внизу, возле извивающегося ручья, стоял одинокий дом с красной черепичной крышей. Ай сложилась пополам, уперлась руками в колени. Грудь ее судорожно вздымалась на каждом вдохе.

– Что с тобой?

– Я не должна была устать, – ответила Ай.

Эми подошла и встала рядом с Киёми.

– Ей нужно поесть. – Она пальцем приподняла подбородок Ай. – Уже недалеко, малышка. Скоро ты поешь и отдохнешь. У меня в котле горячий суп. Хочешь супу?

– Хай, – ответила Ай. – Суп будет очень кстати.

Эми двинулась вниз по склону. Киёми встала перед Ай, стиснула ее плечи.

– Если ты чувствуешь, что тебе плохо, то должна мне сказать. Не напрягайся через силу.

– Простите, мама, что заставляю вас беспокоиться.

Киёми взяла у Ай корзину.

– Я уже мысленно чувствую вкус этого супа. А ты?

– А он не из собаки будет сварен?

– Если да, – сказала Киёми, – это будет вкусная собака.

Крестьянский дом Эми был одноэтажным строением из дерева и глины, с отдельным сараем. Окружающие холмы закрывали дом от ветра. Небо наверху утрачивало цвет, становясь прозрачным. От солнца шел такой жар, будто открыли дверцы печи. В воздухе стояли сладкий запах скошенного сена, резкий аромат горящих дров и отталкивающая вонь навоза. За домом копошились куры, кудахча, как досужие сплетницы. Они тут же сгрудились у ног Эми.

Киёми представила себе курицу в котле и бессознательно провела языком по верхней губе. Это привлекло внимание Эми, которая хмыкнула, и сказала:

– Эти яйца несут, они не для супа.

Из сарая выбежали четыре пегих козленка, устремились к Эми, блея на ходу, и остановились, добежав до Ай. Окружили ее, бодая ее ноги. Ай захихикала, Киёми улыбнулась.

– Коз я держу на молоко. И на мясо тоже.

Ай нахмурила лоб.

– Вы едите этих козлят?

Эми сунула руку в карман монпэ, вытащила горсть зерна и бросила на землю. Куры тут же налетели на него.

– У всех у нас есть в жизни предназначение. Предназначение этих коз – давать нам молоко и мясо. Я вот по этой земле хожу уже семьдесят с лишним лет, а своего предназначения все еще не знаю. Наверное, кормить кур и коз. Это же все-таки что-то?

Ай погладила любопытного козленка по спине. Брови у нее шевельнулись, когда она задумалась, а когда они остановились, она сказала:

– Я рада, что я не козленок.

Эми искренне засмеялась:

– Ты мудра, дитя.

И пошла к дому, рукой сделав им знак следовать за ней.

У входа они сняли гэта, и Киёми провела Ай в дом. И внешние амадо и внутренние ширмы сёдзи были закрыты, как зимой. Наружного света просачивалось мало, и в углах стояла темнота. Эми подошла к квадратному очагу, вырубленному в полу. Там мерцал слой углей, и над ними висел на плетеной веревке железный котел. Эми шевельнула уголь кочергой.

– Присаживайтесь, – сказала она, показав на татами возле очага.

Киёми опустилась на колени и оглядела дом. Балки были окрашены в черное. Бумага, покрывающая фусума, сморщилась и поблекла, как кожа Эми. Киёми впитывала историю и возраст дома, слышала смех и крики боли давно прошедших дней, запертые в этих стенах. Ощущала взаимную любовь обитателей друг к другу, мечты, которые несли их вперед и заставляли просыпаться на работу, когда луна еще не зашла над полями.

Эми подняла палец:

– Прошу меня простить, я сейчас вернусь.

И зашаркала в сторону кухни.

Ай наклонилась поближе и спросила шепотом:

– Почему в доме так темно?

– Не знаю, – ответила Киёми.

Эми вернулась с подносом, на котором стояли три деревянные миски. Она половником плеснула супа в каждую из них.

– Ешьте, – скомандовала она.

Над мисками поднимался пар, неся странный аромат, который Киёми не могла определить. В густом желтом бульоне плавали кубики картофеля, нарезанная петрушка и мясо – скорее всего, козлиное.

– Чудесно пахнет, – сказала Киёми.

Эми улыбнулась на похвалу, Ай нахмурилась. Киёми поднесла ложку к губам. По сравнению с дикими растениями в корзине козлятина будет деликатесом.

Горячий суп затопил язык восхитительным вкусом, будто кусаешь теплый молочный хлеб. Ай зачерпнула ложку супа и стала рассматривать содержимое. Выставив челюсть, прожевала мясо, шумно его проглотила. Лицо ее еще миг оставалось бесстрастным, потом она широко улыбнулась:

– Очень хороший суп, Эми-сан.

– Рада, что тебе понравилось, малышка.

– Вы очень гостеприимная хозяйка, – сказала Киёми. – Мне жаль, что у меня нет подарка, который я могла бы вам предложить.

Эми отмахнулась:

– Собеседник – уже сам по себе подарок.

Киёми заметила лампочку, висящую на проводе.

– У вас есть электричество?

– Было, но уже давно нет. Сейчас с гор в безлунные ночи спускаются тануки. Барсуки с фонарями. Сперва видишь одного, потом появляются другие, цепочка качающихся огней. Если ты ночью в полях, можно услышать, как барсуки барабанят.

– Я бы рада была увидеть барсуков, – сказала Ай.

– Вряд ли, – ответила Эми. – Барсуки принимают разные обличья. В «такабатакэ-бураку» один барсук явился крестьянину как призрак умершего родственника. И крестьянин поседел.

Доедали в молчании. Эми бросила палочки для еды на угли, дерево защелкало и зашипело. Ай схватилась за живот:

– Мама, у меня живот болит.

– Когда она последний раз ела мясо?

– Давно. – Киёми отодвинула пустую миску и положила руку на плечо Ай. – Тебе нужно полежать?

Ай кивнула, и Киёми уложила ее на татами, пристроив голову себе на колени. Она стала гладить волосы девочки, и через несколько минут Ай крепко спала.

– Бедный ребенок, – сказала Эми. – Когда я заметила вас под деревом, сперва подумала, что это два скелета.

Не очень приятно было слышать, как их с Ай называют скелетами, но Киёми надеялась, что сумела не показать Эми своего недовольства.

– В Хиросиме еды мало.

– Правительство требует от крестьян сдавать урожай на ведение войны. То еще ведение. Деревенские жители выкапывают корни сосны и смолу из них вываривают. И на этом должны летать наши самолеты?

Киёми вспомнила крестьян, работавших на опушке леса. Эми помешала угли в очаге.

– Что-то мне не верится, чтобы Император мучился, как мы.

Для Киёми упоминание Императора в таком непочтительном тоне было потрясением.

Эми унесла миски на кухню и вернулась с тремя чашками.

– Чай, – сказала она, подавая одну Киёми. – Ай выпьет, когда проснется.

Киёми поклонилась:

– Аригато, Эми-сан. – Сделала глоток теплого зеленого чая, пахнущего жасмином. – Надеюсь, вы не сочтете за грубость мой вопрос, но зачем вы держите дом закрытым летом?

Эми ответила, не поднимая глаз от чашки.

– Я закрыла ширмы, когда мои сыновья пошли в армию. И дала обет держать их закрытыми, пока они не вернутся. – Она опустила голову на грудь. – Темнота никогда меня не покинет. – Эми вздохнула. – Иногда, когда я иду по полям, я слышу их голоса – они поют песню посева. Но это ветер. Да. Это наверняка ветер.

Киёми проследила взгляд Эми, устремленный к простому буддистскому алтарю.

– Когда моим сыновьям пришли красные открытки, мы поехали в Хиросиму, чтобы их сфотографировать. Ходили за покупками на улицу Хондори. Помню эти красивые фонари.

– В виде лилий долин?

– Да. Очень красивые.

– Их сняли и переплавили, чтобы война продолжалась.

От этой новости Эми состроила гримасу.

– Неужто в Японии не осталось ничего постоянного? – Она взялась пальцами за переносицу. – Надо бы сакэ пить, пока не отрубишься. А когда придешь в себя, выпить снова. Если повезет, то будешь пьян весь остаток этой проклятой войны. А скажите, – спросила Эми, подбрасывая в огонь еще ветку, – правда ли, что Токио разрушен?

– Хай. Многие города сожжены в пепел.

– А Хиросима?

– Пока что американцы не делали на нее серьезных налетов.

Эми потерла глаза.

– Но ведь это странно?

– Их самолеты летают над Хиросимой днем и ночью, сирены воздушной тревоги орут постоянно. Даже не уснуть под этот вой.

– К счастью, у нас тут таких проблем нет. – Эми перевела взгляд на Ай. – И нет еды?

– Для гражданских – нет.

– Почему не уехать?

– У кого есть родственники вне города – уезжают. Остальным приходится оставаться, нам в том числе.

– И поэтому вы остаетесь?

Киёми приподняла прядь волос Ай, пропустила между пальцами.

– У меня есть работа на винтовочном заводе «Тойо Кёгё». И еще я нужна моим свекрам.

Эми накрыла чайник крышкой.

– А какие у вас планы на после войны?

– Ну, я…

– Баа-баа и одзиисан ищут для мамы мужа.

Ай села и зевнула. Киёми сердито на нее глянула:

– Если ты собираешься говорить о вещах, которых не понимаешь, так лучше спи дальше.

Ай взяла чашку, пальцем дотронулась до губ.

– Пожалуйста, извините меня. Я не хотела вас огорчать.

Эми поежилась.

– Вы чувствуете, холодом потянуло?

Похолодало так, будто зима наступила преждевременно. Ай ухмыльнулась, прикрываясь чашкой, и Киёми поняла, что у них одна и та же мысль: Мика с ними.

Эми со стоном встала с пола. Киёми не могла не восхититься ее силой и решимостью. Как может женщина ее лет жить одна и тащить на себе хозяйство?

Эми обернулась к Ай:

– Поможешь мне в огороде, маленькая?

– Можно, мама?

– Если считаешь, что ты сможешь.

– Мне суп Эми-сан дал силы.

Эми фыркнула:

– Другие говорят, что им он дает газы. – Она пошла, шаркая к двери, и половицы скрипели при каждом шаге. – Идем со мной.

Они вышли вслед за Эми на участок вспаханной земли, усаженный рядами картофеля, редиса, гороха, фасоли и тыкв, раскинувших свои плети за пределы огорода. От одной плети отделился маленький серый кролик, шевеля ноздрями и нюхая воздух.

– Посмотрите, зайчик! – сказала Ай, возвысив голос.

– Годятся эти кролики только для…

– Для чего? – спросила Ай. – Для чего они годятся?

Эми отвернулась к Киёми, полузакрыв глаза, и они обменялись тайным знанием. Потом она взглянула на кролика и сказала:

– А они приятные компаньоны, да?

Ай улыбнулась.

– Если поможешь мне выполоть сорняки, дам тебе поспать у огня, малышка. Тут в горах ночью холодно.

– Когда тепло – это очень хорошо.

– Мои старые кости надо долго согревать. – Эми оглядела Ай как мать, собирающая ребенка в школу. – Но мне грех жаловаться, бывают вещи похуже холода.

Эми приставила их к прополке сорняков. Киёми постанывала, сражаясь с глубоко укоренившимися упрямыми стеблями. Высоко над головой стояло солнце, ветерок шелестел листьями и пригибал траву, превращая былинки из зеленых в серебристые и обратно. Куры Эми выбрались на край огорода, кудахча и поклевывая что-то на земле. Эми работала рядом с Ай, развлекая ее рассказами.

– Нет, – говорила Эми, посмеиваясь, – драконов в этих местах никогда не было. Да, детка, на луне есть заяц, он молотит рис. Я видела сама, как он туда запрыгнул.

Ай смеялась, внимательно слушая. Иногда, когда Эми сообщала какую-нибудь особенно удивительную подробность, у нее поднимались брови, и тогда даже Киёми улыбалась.

Вскоре после начала работы руки у них стали темно-коричневые, а под ногти забились мелкие камешки, и это было больно. Киёми утерла со лба пот рукавом. Она взялась за большой сорняк и сильно дернула, но сорняк держался крепко. Выпустив стебель, Киёми уставилась на руки – их еще покалывало после приложенного усилия. Ай с Эми вместе трудились, выпалывая подозрительный сорняк возле тыкв. И радостно завопили, когда он вырвался из земли, осыпав их комьями. Эми оттолкнулась от земли и встала, штаны монпэ покрывала пыль.

– На сегодня хватит.

Они вернулись в дом, где Эми дала им еще супу, предупредив Ай, чтобы глотала мясо маленькими кусочками. Ай послушалась. Когда она доела, Ай попросила добавки.

– Ешь медленно, детка, – предупредила Эми. – Твой желудок отвык переваривать пищу.

Ай стала есть суп, не торопясь, но вскоре после того, как доела, схватилась за живот, и ее вырвало в очаг.

– Ой, простите, – сказала она с пепельным лицом. – А суп мне так понравился.

Она растянулась на полу, несколько раз зевнула и провалилась в сон.

Киёми помогла Эми вымыть посуду, а потом Эми пригласила ее пройтись. Она отвела Киёми к ручью. В тени деревьев журчала и булькала сонная вода. Около упавшей ветки порхали стрекозы. Киёми вспомнила реку Оту в Хиросиме, полную смеющихся детей. Услышит ли она еще когда-нибудь этот смех?

– Я думаю, Ай сегодняшний день понравился, – сказала Эми, опускаясь коленями на траву. Вырвав несколько былинок, осмотрела их.

– Здесь война кажется далекой.

– Хай. Не могу себе представить, как тяжело вам приходится там. – Эми бросила травинки, встала, отряхнула руки. – Отец Ай погиб на войне?

Киёми уставилась на свои гэта.

– Он не был ее отцом.

– Понимаю. И теперь его родители ждут, что ты снова выйдешь замуж?

– Чтобы у них был наследник.

– А у тебя лишняя боль в сердце. Что за радость женщине от жизни, если она – раба обязательств?

Киёми уже давно интересовал тот же вопрос.

– Они очень хорошо относятся ко мне и к Ай.

– Не сомневаюсь. Но какой ценой?

Киёми не могла посмотреть ей в глаза. И наступило долгое молчание.

Птицы продолжали петь, к ним присоединились стрекочущие цикады и жужжащие пчелы. Эми подняла палочку и показала Киёми:

– Вот это ты, – сказала она, показывая на палку. И с резким щелчком разломила ее пополам. – А это то, что они хотят с тобой сделать.

Эми говорила правду, но Киёми не видела возможности обойти свои обязательства перед Банри и Саёкой.

Старуха отбросила палку прочь.

– Не жила бы ты в Хиросиме, не было бы у тебя нужды выходить замуж.

– Да, но…

– Вы с Ай можете жить у меня. Еды хватит, и бомбы вас тут не найдут.

Кровь отлила от головы Киёми, земля задрожала у нее под ногами, как при землетрясении. Как это так – остаться у Эми? Я дала обещания своей семье. У меня важная работа – делать винтовки для Императора.

Но сама мысль, что Ай будет избавлена от опасностей войны, наполняла предвкушением радости.

– В Хиросиме остались люди, которые на меня рассчитывают.

Эми сжала губы в ниточку.

– Тебе решать, Киёми-сан, что для тебя важнее – твои обязательства или жизнь дочери. Ай больна. Ей нужно больше еды, чем ты можешь обеспечить. Что будет с тобой, если она умрет? Сможешь ты жить после этого?

Глава двадцать пятая

В переливающемся свете луны Мика слонялся вверх-вниз по склонам, обозревая пейзаж: тщательно нарезанные рисовые поля, сетка тропинок, разделяющих посевы, изгороди вокруг родников и колодцев, и далеко – зазубренные силуэты гор. В колеблющемся свете плавали мошки. Кружила над головой взлетевшая с дуба сова.

Вернувшись к ферме, Мика обнаружил, что Киёми ждет его у ручья. При его приближении она опустила глаза.

– Я не ожидал вас здесь увидеть, – сказал он.

– У меня нет власти над тем, когда и как появиться, – ответила она и тут же добавила: – Но я рада вас видеть. Где вы были?

– Гулял неподалеку. Местный ландшафт мне напоминает дядину ферму недалеко от Беллингэма. Как себя чувствует Ай?

– Вы видели, как ее стошнило супом?

– Бедная девочка.

– Хай, – отозвалась она шепотом, – бедная девочка. – Порхающие в воздухе мошки издавали неослабное жужжание. – Я хочу уберечь Ай от этой войны, но что еще я могу сделать? – Она отвернулась. – Эми предложила нам остаться у нее.

– Вам надо принять ее предложение и остаться.

– Это невозможно. Банри никогда на это не согласится. Он хочет кого-нибудь усыновить, и чтобы я вышла за этого человека. Таково положение вещей.

– Если вы этого хотите…

– Тут не Америка, Мика-сан. Я не могу любить человека по своему выбору.

Мика подошел к ней и взял ее за руку. Она посмотрела на их соединенные ладони, но не сделала попытки отнять руку. Он хотел ее спросить, могла бы она полюбить его или нет, но знал, что она обвинила бы его в попытке просить невозможного.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы могли не обращать внимания на страну моего рождения и цвет моей кожи. Может быть, вы бы нашли во мне что-нибудь достойное.

– Вы изменились, Мика-сан.

– Полагаю, что да.

Киёми сжала его руку.

– Столько несбывшихся желаний. Может, это карма?

– Вы считаете, что я это заслужил – страдать из-за войны?

Ее глаза не могли скрыть печали.

– Согласно Первой Истине, вся жизнь есть страдание.

Киёми всегда очень старалась не проявлять эмоций. И отразившаяся в ее лице мука стала для него неожиданностью.

– Первая Истина? А что это?

– Одно из буддистских верований.

– Вы не обязаны страдать. И вы с Ай можете пережить войну.

Киёми подняла глаза к звездам:

– Красивая ночь.

– Я не хотел делать вам больно, Киёми-сан.

– Вы и не смогли бы. – Киёми медленно отняла руку, мягкие пальцы скользнули по его ладони. – Я должна вернуться в тело, завтра далекий путь.

Она уходила, и чувство безнадежности нарастало в нем, будто он заблудился в лесу, охваченном пламенем. Киёми и Ай должны пережить войну, но как ее убедить, что лучший способ для этого – покинуть город? Невозможно; она остается рабой традиции.

Он сел возле самой воды. Медленный ток ручья устремлялся к реке, текущей в Хиросиму.

Глава двадцать шестая

Попрощались они до рассвета. Эми предприняла последнюю попытку убедить их остаться, предлагая в таком случае открыть дом и распространяя приглашение на Банри и Саёку. Киёми обещала подумать.

Эми дополнила ябу-кандзо и когоми в их корзинах овощами из своего огорода. Рука Ай отвисла под тяжестью груза, и Киёми поняла, что не много времени пройдет, прежде чем ей придется нести обе корзины. Мысль ее плавно вернулась к потоку, где она стояла с Микой всего несколько часов назад. И почему она вспоминает этот момент с такой ясностью, будто это часть ее обычного существования? Она вспомнила, как держала его за руку, и щеки залило жаром. Если бы он был жив, отдала бы она ему свое сердце? Он спросил ее, может ли она забыть о его национальности и цвете его кожи. Прежде такое даже вообразить было невозможно, но если совсем честно, она перестала видеть в Мике американца. Она видела в нем человека с благородным сердцем, который хочет уберечь от опасностей ее и Ай.

Обратная дорога в Хиросиму показалась быстрее – может быть, потому что почти все время под гору. Прохладный ветерок, обдувающий затылок и шею, напоминал, что Мика где-то рядом. Дойдя до места, где умерла Фука, Киёми с облегчением заметила, что кто-то убрал ее тело.

Остановившись поесть, они слегка поспали под тенистым дубом. Киёми приснилось, что они с Микой в домике у моря, и когда она проснулась, ей захотелось вернуться в этот сон.

Что-то в ней переменилось, и она перестала сама себя понимать.

В Хиросиму они пришли к концу дня. И когда они остановились на холме, откуда открывался вид на город, Ай прошептала:

– Надо было нам остаться у Эми.

В прежние времена Киёми сделала бы ей выговор и объяснила, насколько важно выполнять свои обязательства. Сейчас она придержала язык, не найдя что возразить Ай.

– Давай найдем Ко и отдадим ему еду.

– Хай. Мы должны это сделать ради Фуки-сан.

Шагая по людному тротуару, Киёми высматривала в толпе кэмпэйтаев. Если военная полиция их остановит, то обыщут корзины и конфискуют овощи.

Ай прижалась теснее и шепнула:

– Город изменился после нашего ухода.

Киёми впитывала каждую деталь: дома, эвакуированных, топающих по дороге с изможденными лицами; снующих повсюду солдат; мосты через реки, разделяющие районы. Все было таким, как она помнила, и все же Ай была права: город изменился. Казалось, сама атмосфера стала гнетущей, воздух раскалился, будто солнце подтянулось ближе, стала гуще пыль разрушенных зданий, оставляющая горький вкус на губах. И чем ближе они подходили к дому, тем сильнее давило ощущение пустоты, и наконец стало казаться, будто у нее отобрали мясо и кости и ничего не осталось, кроме воспоминаний о моментах, проведенных с Ай. Будущее казалось ночным небом без звезд, непроницаемой тьмой, крадущей последний оставшийся свет.

От центра раздачи продовольствия тянулась длинная очередь, и корзина показалась Киёми тяжелее от внезапного и неуместного чувства вины. Это неправильное чувство. Я эти овощи заработала трудом и потом. Но если бы это было возможно, Киёми нашла бы способ дать пищу всем, кто голодает. Боги мои, пусть война скорее кончится. Пусть кончатся страдания в Хиросиме.

Они свернули с улицы Айои-дори, миновали Выставочный центр, куда входили и выходили правительственные чиновники. Киёми отвернулась, боясь заметить Мицуо.

Солнце сверкало на реке Мотоясу, и ей вдруг захотелось спуститься к реке и лечь.

– Вон электрическая подстанция, Фука говорила, что живет неподалеку.

– А как мы найдем ее дом?

– Будем спрашивать, не знает ли ее кто-нибудь.

Киёми углядела старика с зажатой в зубах трубкой, встала перед ним и поклонилась. Когда она спросила, не знает ли он женщину по имени Фука с сыном Ко, старик покачал головой. Сцена повторилась еще дюжину раз, и никто не знал Фуку. Киёми начинала думать, что эта Фука-сан была призраком, но вдруг одна женщина с ребенком узнала имя и указала на одноэтажный дом в конце какого-то глухого переулка. Киёми с Ай пошли в узкий проход, где навсегда обосновалась темнота.

И в этой темноте послышался детский плач, от которого Киёми невольно ускорила шаги. Подойдя к дому, обветшалому, с разбитыми ставнями, Киёми отперла задвижку на боковой калитке и ввела Ай в крошечный дворик. Там обнаружился сад с пожелтевшей сосной, прудок, затянутый серой пленкой, и развалины пагоды. Киёми взошла на крыльцо и остановилась у двери:

– Тяжело думать, что Фука-сан жила в таком месте. Правда же здесь очень печально?

– Правда. Мне тут не нравится.

Киёми постучала в дверь и отступила. Дверь скрипнула, отворилась, и к ним вышел согбенный старик. Одет он был как кули – холщовая рубаха и штаны болтались на тощей фигуре.

– Чего надо? – спросил он.

Киёми поклонилась:

– Прошу меня извинить, мы хотели узнать: известна ли вам женщина по имени Фука-сан?

– Хай. Это моя невестка.

Этого Киёми и боялась. Она снова поклонилась.

– Мы ее встретили за городом. С прискорбием должна вам сообщить, что Фука-сан умерла.

Он поднял руку, поскреб щетину на подбородке.

– Она была больна.

Киёми взяла у Ай корзину с овощами и протянула старику.

– Мы принесли еду для ее сына.

Старик уставился на корзину, прищурился:

– Для Ко?

– Хай.

– Он три месяца как умер.

– Но Фука сказала… – Острая боль пронзила ее грудь, и Киёми поклонилась снова:

– Простите тогда наше вторжение. – Она подвинула корзину к старику. – Эта еда для вас.

– Я старик и скоро умру. Зачем мне лишняя еда? Уж возьмите это себе.

Он повернулся и ушел в дом, шаркая.

– Почему Фука верила, что Ко живой? – спросила Ай.

– Не могла смириться с его смертью.

Тени в переулке стали гуще. Киёми подумала, что бы стала она делать, если бы умерла Ай. Как она бы жила дальше? Как встречала бы солнце каждое утро, когда в существовании нет смысла? Она вспомнила, как Ай стояла на рисовом поле в окружении светлячков, и тело ее светилось. Это мгновение было нереальным, но безмятежность, которую она испытала тогда, можно испытать снова. Их судьбы колышутся на точных весах, и ее решения либо удержат равновесие, либо заставят чашу рухнуть вниз.

Глава двадцать седьмая

Когда Мика подошел к лодке, Фрэнк улыбнулся. Ода спал на палубе, рубашка у него задралась, обнажив выпуклое волосатое брюхо. Фрэнк проследил за взглядом, который Мика бросил на Оду:

– Похоже, даже покойнику случается перебрать.

Мика прислонился к планширу. Утреннее солнце сияло на медном куполе Выставочного центра, отбрасывая зеленые искры. Возле реки четверо рыбаков согнулись над удочками.

– Где ты был? – спросил Фрэнк. – Неделю к нам не заглядывал.

– Меня тут несколько дней не было.

– Не было в городе?

– Киёми и Ай ездили в деревню искать провизию.

Ода сел, застонал:

– Что я пропустил?

– Мика рассказывал, как сопровождал Киёми и Ай в деревню.

Ода плюхнулся на бочку:

– Плохая идея, Мика-сан.

– Я за них волнуюсь. Они голодают.

– Да почти вся Хиросима голодает, – сказал Фрэнк. – Надо, чтобы эта проклятая война кончилась поскорее. – Он полез под рубашку, почесался. – Ты, значит, навещаешь ее дух, пока она спит.

– Именно так.

– Тоже неудачная идея, Мика-сан, – сказал Ода.

– Они встретили старуху-крестьянку, в одиночку ведущую хозяйство. Она предложила Киёми и Ай остаться с ней. У них было бы что есть, и война была бы им не опасна.

– И Киёми отказалась, – сказал Фрэнк.

– Да, у нее…

– Есть обязательства?

– Ее свекры пытаются найти для нее мужа.

– Хай, помню. Нашли кого-нибудь?

– Он сегодня приглашен к ужину.

Фрэнк попытался скрыть улыбку.

– И это тебя расстраивает? Мысль, что Киёми выйдет за него замуж?

– Она не хочет.

– Это она тебе сказала?

– Но она станет его женой, потому что ее свекры от нее этого ждут.

– Добро пожаловать в Японию, – вставил Ода.

Мика посмотрел на рыбаков и снова обратился к Фрэнку:

– Я понимаю, что мы не можем быть вместе. Но в других обстоятельствах, если бы не было войны, и если бы…

– Если бы ты не был мертвым, – закончил Фрэнк.

Мике это почему-то показалось смешным, и он улыбнулся:

– Да, и это тоже. – Он выдохнул. – Они мне не безразличны, стали как родные. Но я понимаю, как это звучит.

– А как это звучит для тебя, Ода? – спросил Фрэнк.

– Как бред сумасшедшего. Но я никогда особенно родней не интересовался.

Мика с выражением отчаяния обернулся к Фрэнку:

– Ну как мне убедить Киёми уехать в деревню?

– Ты думаешь, с ними что-нибудь случится?

– Да. – Мика вцепился в планшир руками. – Там, в деревне, у меня было видение. Вспышка яркого света и невыносимый жар.

Фрэнк подошел к нему.

– Если Киёми решительно настроена выполнять свой долг, ничего поделать нельзя.

– В любом случае она не выйдет за него замуж прямо сейчас, – сказал Ода. – Сегодня какое? Четвертое августа?

– Пятое, – ответил Фрэнк.

– Ну вот. Пятнадцатого начинается обон. Они захотят подождать окончания фестиваля мертвых. Жениться близко к обону – очень плохая примета.

– И она верна?

Фрэнк пожал плечами:

– Может быть. Свадьбы планируются небыстро – разве что люди согласны на упрощенную церемонию.

– Киёми уже бывала замужем, – сказал Ода. – Ее свекры не захотят усложнять.

– Мне надо снова с ней поговорить, – сказал Мика. – Я должен убедить ее отложить свадьбу и уехать в деревню.

– Ее свекры никогда на это не согласятся, – возразил Фрэнк.

– Плевать, согласятся или нет.

– Ты предлагаешь Киёми и Ай бежать из дома?

– Да, Фрэнк. Именно это я и предлагаю.

Ода протянул ему бутылку сакэ:

– Тебе это нужнее, чем мне, Мика-сан.

– Мне нужно куда больше этого. Чудо мне нужно, черт его побери!

Ода опустил бутылку.

– Бог не творит чудес для тех людей, которые поминают черта. Можешь мне поверить, я в таких вещах разбираюсь.

– Киёми должна уехать из Хиросимы. – Мика провел рукой по волосам. – Есть кое-что, о чем я хотел тебя спросить, Фрэнк. Когда я говорю с Киёми, она никогда не смотрит мне в глаза. Почему так?

Фрэнк ухмыльнулся:

– Японская женщина не посмотрит в глаза мужчине, если ее к нему тянет.

– Киёми ко мне не тянет. Должна быть иная причина.

– Тянет ее к тебе, – сказал Ода.

Фрэнк кивнул:

– Мы оба это заметили, когда она ворвалась к нам на лодку в поисках дочери.

Мика понимал, что должен воспарить душой, но вместо этого его охватила грусть.

– У меня нет будущего с Киёми, – прошептал он.

Ни с кем у меня будущего нет.

Глава двадцать восьмая

Киёми ходила по кухне, шаркая, как старуха. Скоро придет Мицуо вырезать свое имя на колесе времен, определяющем ее жизнь. И будущее ее будет ясно: как положено послушной жене, ей придется бросить все мечты, что еще остались у нее в сердце. Она знала, что это в ее собственных интересах и в интересах Ай, но черные мысли не оставляли ее весь день. Она старалась сосредоточиться на работе, навлекая на себя гнев господина Акиты, который рявкал на нее, обвиняя в попытках помочь американцам выиграть войну. Слушая его, Киёми понимала, что ей уже все равно, кто эту войну выиграет. Только дураки могли начать войну, когда оставалась возможность для мира.

В трамвае по дороге домой она ехала с опущенной головой. Город и его жители больше не были близки ей. Мысли уносились к усадьбе Эми, к воспоминаниям о том, как улыбалась Ай, копаясь в земле. Она вспомнила чайник, разогревающийся над мерцающими углями. Пар от супа, щекочущий ноздри. Восхитительный вкус горячей пищи на языке.

Придя в школу за Ай, Киёми нашла ее на игровой площадке, очень расстроенную.

– Мне не нужен отец, не хочу никакого отца, – сказала Ай.

Киёми, не говоря ни слова, увела ее со школьного двора. Что может она сказать такого, что успокоит встревоженный ум ребенка?

Дома продолжалось все то же мрачное молчание. Только Саёка энергично порхала по комнатам, давая Киёми инструкции, как встречать Мицуо. Значит, волосы нужно заколоть вот так и одеться вот этак, чтобы показать все свои женские достоинства, ничего особо не открывая.

– Не надо, чтобы Мицуо заметил, как увяло твое тело от тягот войны, – говорила Саёка. – Пусть верит, что ты – достойный приз, понимаешь?

Какая разница, если у нее уже нет соблазнительного тела молодой женщины? Мицуо сам калека. А она – дерево сливы с ободранным цветом. У них будут дети с пустыми лицами и унылыми глазами, но Банри и Саёка получат своего наследника. Да, уродца, но он будет носить фамилию Осиро.

Помешивая картофельный суп, Киёми вспомнила слова Эми: «Сможешь ты дальше жить после этого?»

Я уже столько раз сделала неверный выбор.

Киёми закрыла глаза в отчаянии, крадущемся по мыслям, как ядовитый паук. Нет, слез не будет. Сегодня – нет. Она укрепится против своих сомнений и будет смотреть в будущее. Что за жизнь была бы у Ай без отца? Насмешки от более счастливых сверстниц? Стыд за глупую мать, у которой ума не хватило выбрать правильную дорогу?

Саёка заставила Ай одеться в ее лучшее кимоно. Отвела в ванную и настояла на прическе тё-тё магэ, похожей на бабочку. Она снова и снова проводила гребнем по голове Ай, царапая кожу и дергая за волосы. Киёми украдкой наблюдала за ней из коридора, и в животе сжимался ком каждый раз, когда Ай кривилась от боли. Это я должна была причесать ее, думала она, но держалась на расстоянии из почтения к свекрови.

Когда робкий стук сообщил о прибытии Мицуо, Ай грустно посмотрела на Киёми. Киёми отвернулась, чувствуя себя виноватой перед дочерью.

Банри ввел Мицуо в дом. Гость шел неуклюже, пошатываясь. Его перекосило влево, плечи ссутулились, как у птицы, закрывающейся крыльями от дождя. Киёми видела, как он идет на работу с тростью. Сегодня он стоял, не опираясь на нее, и держал под мышкой правой руки три пакетика. Саёка вышла его встречать и поклонилась:

– Конбанва, Мицуо-сан. Милости просим в наш дом.

Он поклонился в ответ, глядя мимо нее на Киёми.

– Конбанва, Саёка-сан. Спасибо, что пригласили меня в свой дом. – Он протянул один пакетик: – Это для вас и Банри.

Саёка снова поклонилась, принимая дар.

– Вы слишком добры.

Мицуо улыбнулся.

– А вот подарки для Киёми и Ай.

Ай оглянулась на Киёми, и та кивнула. Саёка ободрила ее деланной улыбкой:

– Не стесняйся, детка.

У Ай кровь прилила к щекам.

– Надеюсь, тебе понравится, Ай-тян, – сказал Мицуо, протягивая небольшой пакет.

Ай взяла его и поклонилась:

– Аригато, Мицуо-сан.

Мицуо, видимо, был доволен собой, и на его губах засияла улыбка.

– Это для вас, Киёми-сан, – сказал он, протягивая последний подарок.

Киёми заколебалась. Это должно было быть радостным событием, слиянием двух душ, но она не испытывала ни радости, ни предвкушения, ни желания. Была только жалость к Мицуо – достопочтенному человеку, сильно страдающему из-за войны. Она перехватила сердитый взгляд Саёки, неловко шагнула вперед, споткнулась – и Мицуо свободной рукой удержал ее от падения.

– Не ушиблись, Киёми-сан?

Лучше бы ушиблась.

– Нет-нет, все в порядке. Простите мою неловкость. – Киёми приняла подарок с поклоном и жестом пригласила Мицуо войти в гостиную. – Прошу вас, садитесь и будьте как дома.

Мицуо опустился на подушку, и тело его закачалось. Банри и Саёка обменялись тревожными взглядами и тоже сели на свои подушки. Киёми направила мрачную Ай к ее месту. Когда все расселись, Киёми предложила Мицуо чай, и он принял его с официальным видом, задрав нос, будто ему подает гейша. Киёми направилась в кухню, чувствуя, как бурлит в жилах злость. И пяти минут еще в доме не пробыл, а держится так, будто он мой хозяин. По шее пробежал холодок. Мика-сан, отчего это я так сбита с толку, как раз когда мне нужна ясность мыслей?

В кухню ворвалась Саёка.

– Ты что это творишь?

– Готовлю чай, – ответила Киёми.

– Ты знаешь, как важен для нас этот вечер. Ты пытаешься его испортить?

Киёми обернулась к свекрови.

– Я знаю, как важен для вас этот вечер.

– Так постарайся проявить чуть больше радушия к нашему гостю.

Саёка развернулась и выбежала прочь. Киёми стиснула зубы и взяла поднос с чайником и чашками.

Я живу в кошмаре.

Мицуо вел себя как благовоспитанный гость, сосредоточив внимание на Банри и Саёке. Мужчины пили чай, курили трубки, смеялись над неприличными шутками и обсуждали текущие политические и военные вопросы. Банри старался сдержать кашель, лицо его краснело от усилий. Киёми смотрела в пол и поднимала глаза лишь тогда, когда к ней обращались. Время от времени она украдкой глядела на Ай, которая невежливо уставилась на Мицуо, будто рассматривая богомола, забредшего случайно в дом. После еды Мицуо похвалил стряпню Киёми, Саёка прокашлялась и сказала:

– Это я научила Киёми готовить.

Услышав это, Киёми решила, что если Мицуо придет еще раз, она приготовит что-нибудь со вкусом навоза.

Она поднялась с подушки собрать тарелки, но Банри рукой показал ей, чтобы села.

– Нам же нужно обсудить деловой вопрос? – Банри улыбнулся, не замечая неловкого выражения на лице Киёми. Он поднял палец, подчеркивая важность своих следующих слов. – Мы все знаем цель визита Мицуо. В обычное время мы бы дали Мицуо и Киёми познакомиться получше, прежде чем принимать важные решения, но идет война, и мы такой роскоши позволить себе не можем.

Мицуо поклонился:

– Понимаю вас, Банри-сан. Для меня большая честь быть приглашенным в ваш дом для обсуждения этих вопросов.

Саёка подалась вперед.

– Двое наших сыновей погибли на войне, и нет никого, кто продолжил бы линию нашей семьи. Нам нужен сын. Киёми нужен муж, который поможет ей родить сына. Вы происходите из почтенной семьи. Вы не уронили чести рода и были верны Императору, когда служили своей стране. Стороны достойны друг друга, их соединение имеет смысл.

Мицуо достал из кармана платок и протер стекла очков. Вернув платок на место, он улыбнулся Саёке.

– Я согласен с вашими словами. Быть вашим сыном и иметь Киёми женой было бы мне приятно. Что думает об этом Киёми?

Все повернулись к ней, и Киёми вздрогнула под тяжестью их ожиданий. Она посмотрела на Ай – к такому страданию в ее глазах она не была готова. Если сейчас Киёми согласится на брак, ее отношения с Ай уже никогда не будут прежними.

Киёми посмотрела прямо в глаза Мицуо, подчеркивая окончательность того, что она скажет сейчас.

– То, что Мицуо-сан желает взять меня в жены, для меня большая честь. Но я ее недостойна.

Саёка выпрямилась. Глаза ее широко раскрылись, перебегая с Банри на Мицуо и обратно, и наконец обратились опять к Киёми:

– Вполне достойна, – сказала она.

– Я не могу согласиться на это сейчас, – продолжала Киёми, – когда вся наша жизнь окружена неопределенностью войны. Может быть, вскоре мы все погибнем.

Банри возмущенно запыхтел:

– Хотели бы американцы разрушить Хиросиму, давно бы уже это сделали.

– А если они вторгнутся на наши острова, мы их тут же сбросим в море, – добавил Мицуо.

Киёми дернула ткань своего кимоно.

– Как на Иводзиме и на Окинаве?

Саёка взвилась с подушки:

– Хватит этих пораженческих разговоров! Не для того наши сыновья с честью погибли на этой войне!

Киёми уставилась в пол. Слова ее произвели желаемое действие: не будет ее брака с Мицуо. Но теперь нужно быть осторожной и не выдать своих потаенных мыслей.

– Простите меня. Но так легко потерять надежду, когда живот ноет от голода, а небо полно американских бомбардировщиков.

Саёка вновь опустилась на колени.

– Мицуо-сан, я уверена, что Киёми ничего плохого не хотела сказать своими глупыми замечаниями.

Наступило неловкое молчание, только ласточки возились в гнездах. Шипели и искрились бутановые лампы. Мицуо шевельнулся на подушке, подавив стон, попытался выпрямиться, но лишь осел сильнее.

– Император не даст нам проиграть войну. Япония едина, как никогда прежде.

Киёми захотелось встать и влепить ему пощечину. Мицуо явно ничему не научился за время службы в армии. Но вместо этого она попыталась его успокоить, поскольку лучшие заговорщицкие планы часто начинаются с введения противника в заблуждение.

– Разумеется, вы правы, Мицуо-сан. Я просто глупая женщина, что я могу понимать в таких делах?

Саёка кивнула.

– Тогда вернемся к усыновлению и свадьбе?

Мицуо с трудом встал. На его лице было странное выражение удовлетворенности, будто перспектива брака и семьи никогда не имела для него значения.

– Киёми права, – сказал он. – Надо подождать до подходящего времени.

Он поклонился каждому из присутствующих, пожелал доброй ночи и вышел прежде, чем Саёка успела вмешаться.

Когда за ним закрылась дверь, Саёка обернулась к Киёми:

– Ты пытаешься сорвать соглашение? Что ты себе думала, когда так с ним говорила?

– Мне нужно время, – тихо сказала Киёми.

– Время для чего? Он – отличная партия!

Банри показал на Киёми пальцем:

– Это наше решение. Мицуо будет хорошим мужем.

Киёми встала и поклонилась:

– Я соберу тарелки.

В кухне она улыбнулась, вспомнив события вечера. Вспоминая в подробностях, как разозлилась Саёка, Киёми не заметила, как свекровь вошла в кухню. Увидев ее возле своего плеча, Киёми вздрогнула и прижала руку к груди.

– Ой, простите! Вы меня напугали.

Саёка придвинулась ближе, и в лице ее не было гнева.

– Ты мечтаешь о любви. Нам, японкам, эта роскошь не проложена. Но, быть может, со временем ты научишься любить Мицуо – и тогда ты будешь счастлива. Понимаешь?

– Разве важно, чтобы я была счастлива?

– Иногда приходится принимать то, что нам дают, и находить то счастье, которое нам позволено.

А иногда надо самим искать свое счастье.

Киёми обернулась к Саёке и поклонилась:

– Спасибо, что поделились со мной своей мудростью. Постараюсь запомнить то, что вы сейчас сказали.

Когда Киёми вернулась в гостиную, Банри читал, а Ай на полу рисовала картинку: девочка гоняется за светлячками. Киёми стала вытирать пыль, стараясь не привлекать к себе внимания. Вечер медленно тянулся, и наконец Банри зевнул и объявил, что пора спать.

– Может быть, американцы для разнообразия оставят нас в покое сегодня.

Ай помогла приготовить футоны, а потом легла рядом с Киёми и уткнулась ей в бок.

– Это значит, что ты не будешь выходить замуж за Мицуо?

Киёми наклонилась ближе и шепнула:

– Ты помнишь, ты мне сказала, что нам следует переехать к Эми?

– Хай, помню.

– Тебе все еще хотелось бы этого? Чтобы только ты и я?

Ай потерла серебряную луну на цепочке вокруг шеи.

– Чтобы мы убежали?

– Но никто не должен знать, куда мы отправляемся.

– Как в игре в прятки?

– Хай.

– И мы уйдем прямо сегодня?

– Нет. Нужно вести себя как обычно, чтобы не возбудить подозрений. Я утром пойду на работу, а ты в школу. Когда придем домой, я приготовлю нам припасы на дорогу, и мы ускользнем, когда баа-баа и одзиисан будут спать.

Ай отпустила ожерелье и нахмурилась.

– А почему сегодня не можем? Я хочу прямо сейчас уйти.

– Есть одна вещь, которую я должна сделать утром. – Киёми тыльной стороной руки погладила теплую щеку Ай. – Всего один день, родная. Выдержим ведь?

– Ты мне обещаешь, что мы завтра уйдем?

– Обещаю.

Глава двадцать девятая

Мика стоял на мосту Айои, глядя на реку Мотоясу.

Хиросима раскинулась под августовской луной, набираясь сил для наступающего дня. В сбившихся в кучу домах усталые люди уходили в сны о лучшем будущем, а здесь, на реке, луна высвечивала на воде каждую складку ряби. Этот город стал ощущаться как вторая родина. Жилые районы, тихие храмы и переулки района Накадзима-Хонмати, трамваи, лязгающие мимо предприятий в Эбису-тё, спокойные виды Внутреннего моря с Мукаинады. Когда-нибудь, когда война кончится, оставив Хиросиму в покое, и снова будет слышен смех детей, ныряющих с мостов и плавающих в реках, вернется и стук бейсбольного мяча под ясным летним небом.

Мика вдохнул запах моря, принесенный легким южным бризом, и представил себе, как стоит одиноко его отец на берегу Беллингэмской бухты. Жаль, что нельзя подойти к нему, как-то поддержать. Можно было себе представить выражение отцовского лица при вести, что Мика нашел покой там, где этого можно было ждать в последнюю очередь.

Он вспомнил сцену, произошедшую вечером накануне. Киёми изменила свой взгляд на брак по сговору?

Мика обернулся и увидел неподалеку Киёми, видение в зеленом кимоно.

– Я не знала, увижу ли вас сегодня вечером, – сказала она, подходя к нему.

– Что случилось за ужином? Вы приняли брачное предложение?

– Я ответила, что я не готова.

Он кивнул:

– Это хорошо.

Она улыбнулась в ответ на эту его реакцию.

– И я решила увезти Ай к Эми в деревню. Мы уйдем завтра вечером. А ведь правда, правильные решения очень легко принимать?

Мика оперся на перила рядом с Киёми, нервы его вспыхнули огнем, когда их голые руки соприкоснулись. Он наслаждался мягкостью ее кожи. А что испытывает она, касаясь его? Мир духов – место иллюзии, где мозг создает все, что ему нужно, и вот сейчас все, что нужно ему, было на расстоянии протянутой руки.

– Когда я был ребенком, мы иногда устраивали пикник возле Тропы обманов. Там над ней высокий мост. И я любил стоять на этом мосту и бросать в реку камешки. Конечно, с такой высоты я никогда не видел, как они уходят в воду. Наверняка тучи перехватывали их по пути вниз.

– Я в детстве делала то же самое, но мост, на котором я стояла, высоким не был, и я видела и всплески от камешков, и круги на воде. Может быть, один из ваших пропавших камней нашел дорогу в Японию. Туча унесла его и уронила мне в руки.

У поверхности реки блеснули айю. Мика повернулся к Киёми.

– Зачем ждать? Почему не уйти сегодня?

– Вы сочтете меня глупой…

– Проверьте.

– Завтра я напишу письмо Банри и Саёке с объяснением моих поступков.

– На случай, если придется после войны вернуться в их дом?

– Да.

– Если вы вернетесь в Хиросиму, вас заставят выйти за Мицуо.

– Мика-сан, на тот случай, если вы еще не заметили: меня нелегко заставить делать что бы то ни было.

Он подавил улыбку.

– Заметил.

На горизонте появилась полоска света, объявляя наступление дня. И это будет тот день, когда Киёми и Ай уйдут к новой жизни. К лучшей жизни.

Киёми выпрямилась, чтобы взглянуть ему в лицо:

– Вы последуете за нами к Эми?

Мика ответил не сразу, встревожившись: уж не хочет ли она его здесь оставить? Если так, у него не будет иного выхода, кроме как остаться в Хиросиме.

– Вы хотите, чтобы я пошел с вами?

– Я сейчас как будто живу две жизни. Наяву и во сне. И как-то получилось, что вы есть и там, и там. – Она взяла его за руку. – Я вам говорила, что до войны танцевала с американцами?

– Помню, вы что-то говорили о моряках.

– Они были совсем не такие, как вы.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо.

Мика уставился на ботинки, скованный внезапной застенчивостью.

– Если бы вы тогда были со мной знакомы, стали бы вы танцевать со мной?

– Я буду танцевать с вами сейчас, – прошептала она.

Он вскинул голову, осмотрелся.

– Здесь? На мосту?

– Почему бы и нет? – Киёми похлопала себя по бедру. – Обнимите меня за талию.

Мика обнял ее тонкий стан. Это было так правильно, так идеально, что сомнения и страхи, накопленные за годы отказов, растаяли.

– Должен предупредить, я не танцевал с четвертого класса, когда моя учительница поставила меня в пару с Молли Перкинс.

– И как все прошло?

– Насколько я помню, Молли вопила каждый раз, как я наступал ей на ногу.

– То есть вы никогда не танцевали с женщинами?

Он стиснул зубы:

– Никогда.

– Значит, мне выпала честь быть первой.

Прежде он не знал ни одной женщины, что могла бы внушить ему такую уверенность, как Киёми. С ней все казалось возможным.

– Какой танец будем танцевать?

– Можем попробовать джиттербаг, например, или вальс. Свинг приятная штука.

– Если вы меня в пылу свинга с моста не сбросите.

– Вы забавный, Мика-сан. Знаете что? Давайте приятный медленный танец? Бок о бок, как раскачивающаяся на ветру трава?

– Это я, наверное, смогу.

Киёми шагнула вбок, он последовал ее примеру. Тела их сблизились, и теплое дыхание коснулось его шеи. Она положила голову ему на грудь.

– Сердце у вас довольно громко бьется для покойника.

– Это вы заставляете его биться.

– Я навсегда запомню эту минуту, – сказала она.

Мика посмотрел на безмятежный город, на не знающую возраста реку, на звезды, мерцающие на черном холсте как светлячки, к которым они поедут в деревню. Прильнув щекой к волосам Киёми, он закрыл глаза.

Глава тридцатая

Киёми вышла на веранду и вдохнула утренний воздух. Город накрывало ярко-синее небо, и на нем не было ни облачка, только пылало августовское солнце. Дыхание ветерка шевельнуло фурин, запели стеклянные колокольчики. Слушая их музыку, Киёми вспомнила танец с Микой, и воспоминание наполнило ее надеждой. Через несколько часов они покинут Хиросиму и уйдут по горной тропе к Эми в деревню. И не будет больше голода, не будет бессонных ночей, полных страха американских бомб.

Услышав, что Ай выходит, она открыла глаза. Девочка на бегу громко попрощалась с бабушкой и дедушкой и посмотрела на Киёми со спокойной уверенностью, вызванной причастностью к большой тайне. Глаза ее сияли в утреннем свете, на губах играла заговорщицкая улыбка.

– Ты готова?

Ай похлопала по тревожной сумке у себя на боку.

– Хай. Я все взяла, и теплый капюшон. Но бомбардировщики сегодня не вернутся.

– Почему ты так уверена?

– Потому что налет кончился. Будет спокойный день.

Звено из трех бомбардировщиков кружило накануне над Хиросимой, вызвав воздушную тревогу, которая недавно прекратилась. Появление самолетов-разведчиков было делом таким частым, что никто уже особого внимания на них не обращал.

Киёми протянула руку:

– Пошли. Не стоит тебе сегодня опаздывать в школу.

На иве в саду верещали цикады.

– За городом так много насекомых, – сказала Ай. – А я больше всего люблю светлячков. Вы мне позволите ложиться позже, чтобы на них посмотреть?

Киёми отперла задвижку на уличной калитке.

– Ты будешь очень усталая после того, как Эми заставит тебя весь день работать.

– Хай. Зато хотя бы не надо будет спать в яме.

Киёми закрыла за ними калитку, остановилась, обвела взглядом крыши соседних домов. Сотни ворон, присевших на черепицах крыши, смотрели на нее сверху. Вдруг повеяло холодом.

– Мама, что случилось?

Сотни птичьих глаз сверлили ее взглядом. Нет, не дам им меня запугать. Уж никак не сегодня.

Она сжала руку Ай.

– Ничего, детка. Надо поспешить, а то опоздаем, и Кондо-сэнсэй будет тебя бранить.

– Кондо-сэнсэй никогда меня не бранит. Я у него любимая ученица.

Чтобы не думать о воронах, Киёми решила поговорить о предстоящем путешествии.

– Тебя тревожит наша дорога?

– Хай. Жаль, что мы вчера не ушли.

– Всего несколько часов осталось, моя радость.

– Эми говорила, что научит меня вязать.

– Правда?

– И готовить жареный рис с яйцом.

– Тебе понравится жизнь в деревне.

Вороны взмыли с крыш с бешеным карканьем, и этот скрежещущий звук отдался эхом в узких улицах. Когда птицы скрылись из виду, напряжение отпустило плечи Киёми.

– У меня от ворон голова болит, – пожаловалась Ай.

– И у меня, – согласилась Киёми. – Они мне Саёку напоминают.

– Нам не следует говорить о ней плохо, даже если это правда.

– Дедушка и бабушка будут по тебе скучать.

– И будут скучать по вашей готовке и уборке.

– Повсюду пыль, – сказала Киёми.

– И подгорелая еда на обед.

Господин Хамаи при их приближении поднял голову и прекратил подметать. Поклонившись, он сказал:

– Доброе утро, Киёми-сан. Доброе утро, Ай-тян. Как вы себя чувствуете в это прекрасное утро?

– Доброе утро, господин Хамаи-сан. Спасибо, у нас все хорошо. Как идут ваши дела?

– Не очень споро. Слишком много в городе солдат, а солдатам стрижка не нужна. Но дела пойдут лучше, когда кончится война.

– Вы думаете, она скоро кончится? – спросила Ай.

– Война не может продолжаться вечно, Ай-тян. – Он огляделся. – Я жду мира. Может быть, правительство восстановит наши красивые фонари.

Когда они миновали парикмахерскую господина Хамаи, Ай придвинулась ближе и спросила шепотом:

– Господин Хамаи прав?

– Насчет чего?

– Что война скоро кончится.

Киёми оглядела закрытые ставнями магазины вдоль улицы.

– Можем только надеться.

– А тебе будет не хватать городской жизни? – спросила Ай.

– Мне будет не хватать рек. А тебе?

– Я готова уехать.

Возле национальной школы Накадзимы играли дети – будто бабочки порхали над цветущим лугом. Киёми остановилась у края площадки. Глядя на борющихся мальчишек и хихикающих девочек, она пыталась себе представить их через несколько лет, взрослыми. Хотелось надеяться, что они создадут мир получше того, что сделали их родители.

– Я скучаю без Дзюн, – сказала Ай грустно. – Все жду, когда она вернется.

– Должно быть, уже недолго осталось. – Киёми заметила, что цепочка выбилась из-под блузки Ай, и осторожно взяла рукой маленькую серебряную луну. – Это надо держать поближе к сердцу, согласна?

Она опустила цепочку за воротник блузки.

Лицо Ай стало серьезным, темные глаза наполнились нежностью.

– Мама, я вас люблю. Я очень-очень вас люблю!

– И я тебя люблю.

Ай посмотрела в сторону школы, потом опять на Киёми.

– И сегодня будет наш великий день?

– Будет.

Ай придвинулась ближе и поцеловала Киёми в щеку. Отодвинулась с улыбкой:

– Сайонара, мама!

– Сайонара, Ай-тян.

Киёми смотрела вслед Ай, бегущей к своим одноклассницам. И смахнула слезы украдкой, чтобы Ай не видела.

Потом направилась к остановке «Мост Айои». В суровых лицах пассажиров, скопившихся на платформе, ощущалось напряжение. После потери Окинавы уже недолго было ждать вторжения союзников на главные острова Японии. Что это значило для Хиросимы? Некоторые продолжали утверждать, что американцы не подвергнут город разрушению или пожару от зажигательных бомб.

Со стороны Соколиного города подъехал, лязгая и дребезжа, трамвай.

Киёми встала в очередь, двигающуюся к открытой двери. Войдя внутрь и готовая уже занять пустое сиденье, она вдруг услышала, как ее окликнули. Сзади ей махала рукой Уми.

– Рада вас видеть, Киёми-сан!

– Доброе утро, Уми-сан. – Киёми села рядом. – Не ожидала вас встретить.

Трамвай дернулся вперед, мощная вибрация отдалась у Киёми в позвоночнике. Когда трамвай переезжал мост, она глянула на реку через пыльное окно. Там два человека шестами проталкивали устричную лодку через мель, и над мачтой кружили чайки. На берегу стояли старик и мальчик с удочками, лески уходили в неторопливое течение. На куполе Выставочного центра играло солнце. На дороге толпились эвакуированные, спешили на заводы по тротуарам рабочие. Молодая женщина, одетая в кимоно в нарушение дресс-кода, пробиралась сквозь их толпу, неся на спине ребенка. Киёми уже дождаться не могла, пока суета городской жизни окажется позади.

– Я должна вам кое-что показать, Киёми-сан.

Уми протянула левую руку. На безымянном пальце блестела золотая полоска с маленьким бриллиантом.

– Ёсио позвал меня замуж. Правда, чудесно?

Воспоминания о собственных разочарованиях вспыхнули в мозгу Киёми. Любовь ее не баловала ни уважением, ни добротой, но портить счастье Уми она не станет. Уж тем более в день, когда будущее видится светлым, как утреннее солнце, льющееся в окна.

– Рада за вас, Уми-сан. Когда будет свадьба?

Уми любовалась кольцом.

– Мы еще не назначили дату. Ёсио хочет подождать до осени.

– Можно провести церемонию под открытым небом, когда станет прохладнее.

– Хороший план, Киёми-сан. Вы придете? И можете привести Ай-тян.

Они не смогут появиться на свадьбе Уми, если будут жить в деревне, но сказать этого Уми она сейчас не могла.

– Для нас будет честью присутствовать.

– Прекрасно! – сказала Уми. Сняла кольцо и протянула его. – Примерьте, Киёми-сан.

– Не могу, что вы!

– Пожалуйста. Хочу посмотреть, как оно на вас выглядит.

Вздохнув, Киёми взяла кольцо. К ее удивлению, оно легко наделось на палец.

– Видите, как оно на вас сияет, Киёми-сан? Вы заслуживаете хорошего мужа.

Киёми полюбовалась блестящим бриллиантом, оценила вес кольца.

– Брак – это для молодых. А я слишком стара.

Уми отодвинулась.

– Двадцать восемь – это не старость.

– У нас в Японии это старость.

Киёми сняла кольцо и протянула его Уми. Но тут трамвай тряхнуло на разболтанных рельсах, и кольцо упало под сиденье спереди.

– Ох, простите! – сказала Киёми. Она опустилась на колени его достать, и тут весь трамвай залило ослепительно-белой вспышкой и волной обжигающего жара. Киёми подбросило, пронесло по воздуху и ударило обо что-то твердое.

Перед глазами плыл серый дым. Что-то рядом шипело. Киёми застонала от жгучих игл, впившихся в спину и шею.

Что случилось? В трамвай попала бомба?

Киёми с трудом встала с пола. Все тело покалывало. В животе бушевал огонь. Вся внутренность вагона обгорела до черноты, и от пола поднимался дым. Пассажиры сидели прямо, их почерневшие тела дымились. Киёми обернулась к Уми – и ее вырвало от представшего зрелища.

Она нетвердым шагом двинулась к выходу. Воздух заполняла вонь, будто от горелого спрута. Вагоновожатая умерла стоя, рука ее сжимала рукоять контроллера.

Киёми вышла наружу, в клубящиеся черно-серые тучи. Воздух над головой рокотал, будто стреляли сразу сотни пушек, яростный ветер будто хотел содрать с нее кожу. Окружающую мглу прорезали языки пламени. Трудно было дышать, легкие болели при каждом вдохе, жгучая боль полосовала горло, будто вдыхаешь осколки стекла.

Где я? Возле завода? Нет, мы до него еще не доехали.

Небо над головой полыхало алым, лиловым, зеленым и синим.

Тучи стали редеть, поднимаясь вверх, и Киёми ахнула, когда ей открылся вид на город. От домов и магазинов остались пылающие кучи щебня – устояли только немногие из бетонных зданий. Мостовую и тротуары усеяли трупы.

Нет. Нет. Нет. Такого не может быть.

Не было же сирен воздушной тревоги, зовущих в убежища, не было никакого предупреждения!

Мучила жажда, будто внутренности превратились в сухой песок, но как бы ни была сильна эта жажда, одна мысль не давала остановиться, требовала шагать вперед.

Надо найти Ай.

Всюду вокруг что-то горело, из клубящейся желтой пыли возникали люди, с трудом шагавшие по вздыбленной земле, переступавшие через мертвецов. Они держали руки в стороны, стараясь не касаться раненых тел, кожа клочьями свисала с конечностей. Многие были одеты в рваные лохмотья, с других сорвало одежду начисто. Отовсюду слышались крики «Мидзу, мидзу!» – но никто никому не приносил воды. Мелкие пожары сливались в стену ревущего пламени, жар полосовал спину.

– Надо добраться до реки! – сказал какой-то человек. Из его окровавленного лица торчали осколки стекла.

Киёми влилась в группу уцелевших, уходящую прочь от пожаров. Дорога жгла ноги через подошвы гэта, но Киёми, кривясь от боли, шла дальше. Позади ревело пламя соединившихся пожаров, его языки взмывали выше уцелевших зданий. Из рухнувших домов торчали руки и головы, жители кричали из-под завалов «Помогите, бога ради!» Иногда кто-нибудь реагировал и пытался освободить заваленных, но большинству из них уже поздно было помогать – пламя неслось и ширилось, пожирая все на своем пути.

Все больше и больше людей выходило из темноты, их были уже тысячи. Они ковыляли вперед молча, и лишь время от времени над ревом пожара взмывала мольба о воде. Тела валялись на улицах, на грудах щебня, на вскипевших изнутри цистернах. Трупы без голов, рук, ног. Обгоревшие до неразличимости трупы наполняли воздух той же страшной вонью, что ощутила Киёми в трамвае.

– Где мы? – спросила какая-то женщина. – Никаких примет не осталось. Как понять, в ту ли сторону идем?

Рядом шедший мужчина показал на приближающееся пламя:

– В ту сторону нам не надо. – И показал на горизонте точку, где не было огня. – Надо вон в ту.

Киёми приходилось переступать через тела.

– Ох, простите! – шептала она каждый раз, когда нога задевала труп.

Желудок и кишки крутило, каждый вдох ощущался так, будто глотаешь гнездо разозленных шершней. В ушах нарастал гул, перед глазами плясали черные точки. Кости тряслись. Кожа на плечах сгорела до коричневато-черной, и ясно было, что спина выглядит еще хуже. Нарастающая жара терзала обгоревшую кожу как орлиные когти. Пораженная приступом тошноты, Киёми согнулась пополам, и ее вырвало густой желтой желчью, испещренной точками пепла. Когда она выпрямилась, во рту остался вкус пепла.

Над горящим городом взлетали огненные черви, корежась и потрескивая на ходу, пожирая разрушенные дома, поджигая бумажные ширмы и деревянные балки. Эти черви сливались в большие огненные смерчи, в воздухе носились раскаленные докрасна угли, лоскуты горящей бумаги и материи. Обжигающая боль поползла по коже головы. Киёми наклонилась как можно дальше вперед и тряхнула головой – из волос выпал тлеющий уголек.

Она пошла дальше, шатаясь, доверившись незнакомцам в голове группы. Надо было найти реку. Можно будет попить из нее воды и восстановить силы, а потом пойти через мост в Накадзима-Хонмати. Может быть, наш район пострадал не так сильно, сказала она себе.

Из коричневой дымки выступил остов разбитого здания. Надежда поднялась в душе, когда Киёми узнала знакомый купол Выставочного центра. Значит, река близко, слава богу! Можно будет напиться воды и потушить пылающий внутри огонь.

Но ближе к набережной сердце Киёми разлетелось тысячей стеклянных осколков. Накадзима-Хонмати на той стороне реки лежал в развалинах. Все лавки, чайные домики, театры, храмы, дома сравнялись с землей. Сухие глаза горели в попытке породить слезы.

– Где ты, Ай?

Я попью воды и отдохну пару минут, потом пойду искать Ай. Она жива. Ее увели в горы с другими детьми. Она жива. Должна быть жива.

Перед лестницей, спускающейся к реке, Киёми остановилась. Заморгала, и покрытые пеплом губы задрожали при виде представшей сцены. Поверхность реки закрыли сотни почернелых тел. На берегах, сколько хватал взгляд, лежали убитые и раненые.

Кто-то налетел сзади, и острая боль прошла по позвоночнику. За спиной стояли и ждали тысячи пострадавших.

Киёми пошла вниз по лестнице, и каждый шаг отзывался в нервах судорогой боли. Шатаясь, она спустилась к реке.

Вошла с плеском в воду, раздвигая трупы, погрузилась по пояс. Теплая река плескалась вокруг, и Киёми зачерпнула лиловой воды согнутой ладонью. Трупы стукались об нее, покачиваясь на воде, а она жадно глотала воду, стараясь не замечать их затуманенных глаз и застывших гримас.

Раненые толпой хлынули в реку, Киёми попыталась устоять под напором, но ноги скользнули, она ушла под воду. Тела сомкнулись над ней, заслоняя свет.

Я не погибну в реке! Я должна найти Ай!

Киёми рванулась к поверхности, ударилась головой о труп и снова погрузилась в воду. Мимо пронесло течением тело мальчика, лицо его было невинно и спокойно. Киёми стиснула зубы и снова попыталась вынырнуть. Рядом с ней оказалась женщина, у которой были сожжены нос, брови и волосы. Испуская стоны, эта женщина рукой забрасывала воду в распухшие губы.

Киёми попыталась пробиться к берегу, расталкивая на пути трупы. Добралась до песка и свалилась в изнеможении, легкие отчаянно просили чистого воздуха. Встать не хватило сил, и она поползла к набережной сквозь лужи крови, рвоты и испражнений. У стены она втиснулась между телом старика и раненой женщиной с чудовищно распухшим лицом. Слева лежали рядом несколько школьниц, голых снизу до пояса, и обгорелая кожа сползшими чулками сбилась у них на лодыжках. Кто-то из них звал маму.

Киёми закрыла глаза. Вода не ослабила жажды, и ей казалось, что у нее испаряется кровь. Гул в голове не смолкал. Кости были как веточки, готовые сломаться. Вдоль всего берега стояли и валялись люди, кого-то рвало, кто-то просил пить. За ними голодным зверем ревел пожар, пожирая центр Хиросимы. Надо чуть отдохнуть, а потом уже идти в Накадзима-Хонмати, подумала Киёми. Может быть, найду Банри и Саёку. Они мне помогут искать Ай. Да, именно так я и сделаю.

Глаза резко открылись от холодной капли. С неба хлынул крупный скользкий дождь, черный, как уголь.

– Американцы поливают нас нефтью! – крикнул кто-то. – Они нас сожгут!

Киёми вздрогнула, поежилась. Силы у нее кончились, она могла только лежать, чувствуя, как молотит по ней дождь.

– Извините! – сказала лежащая рядом женщина, садясь. – Мне надо ребенка покормить, он есть хочет.

Она поднесла к груди обугленное тело младенца. Киёми снова закрыла глаза, не в силах вынести ее страдания.

Время скользило мимо, минуты тянулись как часы в этом земном аду. От черного дождя она промерзла до костей, накатывал жар от пожаров. Полуразбитые дома падали с набережной в воду, трещали балки, люди на берегу вопили, погребенные под обломками. Скоро над всей этой сценой воцарилась жуткая тишина – у раненых кончились силы кричать. Только слышались мольбы о воде, сопровождаемые звуками рвоты и тихими стонами.

– Не давайте раненым воды! – сказал какой-то мужчина. – Это их убьет.

Эти слова напугали Киёми сильнее, чем бушующая вокруг огненная буря. Ей нельзя умирать, она должна найти Ай.

Дождь прекратился, среди клубящихся серых туч появилась слабая радуга. Жара без дождя стала сильнее, будто обволакивая тело горящим одеялом, вымоченным в бензине. Киёми корчилась от боли, кожа сползала со спины длинными полосами. Надо идти, решила она. Надо найти Ай до темноты. Она подняла голову, все тело дрожало – и упала обратно на песок. Ай, прости меня, сейчас прийти не могу. Но я найду тебя, клянусь, найду.

Глава тридцать первая

Когда Ай с Киёми покинули дом, Мика пошел навестить Фрэнка и Оду – попрощаться с ними до того, как отправится в деревню. Двигаясь вдоль дороги Тэндзин-мати, он рассматривал дома и магазины как человек, приехавший в отпуск в экзотическую страну. Надо было запомнить все детали: остроконечные черепичные крыши, решетчатые ставни на окнах, боковые калитки, ведущие в тихие садики. Помимо зданий, он рассматривал и прохожих на улицах: матери с детьми, слишком маленькими, чтобы их вывезли, праздные мужчины перед закрытыми лавками и мастерскими, старики, циничными глазами рассматривающие этот мир. Он понятия не имел, вернется ли он в Хиросиму, и хотел унести с собой сцены этого ясного августовского дня. По всему городу отступали в углы и тесные переулки тени, открывались двери, стучали по бетону гэта. Дребезжали и постукивали трамваи, везущие людей на работу.

Мика остановился наверху лестницы, ведущей к реке Мотоясу. На дальней набережной на куполе Выставочного центра играло солнце. Старик и мальчик, удящие рыбу на другой стороне реки, напомнили ему Ливая с сыном. Двое на устричной лодке отталкивались шестами, направляясь к открытой воде. Метались чайки, слышался их привычный крик.

– Эй, привет, Мика-сан! – сказал Ода, поднимая взгляд от стоящей у него на коленях миски с рисом.

Мика забрался на борт устричной лодки, обходя ее капитана Рё, пробрался на корму и выглянул через борт. Там подросток внимательно проверял свернутый парус.

– Рё выводит лодку в море?

– Похоже на то, – ответил Фрэнк.

– Дурак он, – буркнул Ода. – Его американская подлодка потопит. Они сейчас Внутреннее море патрулируют.

– А вы собираетесь с ним?

Фрэнк поставил пустую миску на палубу, и она исчезла.

– У меня дела в городе. А Ода мог бы.

– С гейшами у него дела, – буркнул Ода.

Фрэнк отмахнулся от него.

– А у тебя, Мика-сан, как что? Киёми скоро замуж выходит? Если да, приходи жить к нам.

– Это если не хочешь посмотреть, как она с новым мужем любится, – добавил Ода.

– Я по этой причине и пришел. Ухожу сегодня вечером.

У Фрэнка сжались челюсти.

– Уходишь? Куда?

– В деревню, с Киёми и Ай.

Фрэнк и Ода обменялись заинтересованными взглядами, и Фрэнк сказал:

– Значит, Киёми замуж не выходит. Как тебе это удалось?

– Это ее решение, я ни при чем.

– Она знает, что ты пойдешь за ними?

– Мы это обсудили.

– Тогда мы за тебя рады. Правда же, Ода-сан?

– Фрэнк рад, а я нет. Надо бы тебе остаться с нами.

– Ода давно уже ничему не рад.

– И это правда, – сказал Ода.

– Но ты, Мика-сан, доволен? – спросил Фрэнк.

– Не волнуйтесь, – ответил Мика. – Я свое место в этом мире знаю.

– Твои чувства к Киёми весьма глубоки.

– Да.

– В таком случае, наверное… – Фрэнк слез с бочки и встал, схватившись за планшир и всматриваясь во что-то на той стороне реки.

– Что там? – спросил Мика.

– Не знаю даже. Что-то такое почувствовал.

– И я тоже, – сказал Ода. – Как статика в воздухе перед грозой.

Рё и мальчик прекратили работу и уставились в небо, будто почувствовали то же, что Фрэнк и Ода. Мика открыл рот, хотел спросить, и…

Сверху вспыхнул ослепительный свет, будто солнце разорвалось на миллиарды кусков. Кинжальный белый огонь обрушился на открытый город, заливая людные улицы. Дома разлетелись в клочья. Воздух наполнился черепицей, деревом, бумагой ширм, и когда вспышка достигла реки, она выжгла окна Выставочного центра и расплавила купол. Дома и магазины вдоль набережной провалились внутрь себя, деревья выдернуло из земли и унесло прочь. Взрыв пронесся над рекой, увлекая воду в небо огромными лоскутами выше набережной, потом обжег лодку невообразимым жаром. Она разлетелась горящими кусками дерева, тут же превратившимися в пепел. Свет ударил Рё и мальчика, и тела их распались, кожа слетела с мышц, мышцы с костей, кровь испарилась клубящейся пылью. Взрывная волна пронеслась сквозь Мику, породив такую отчетливую боль, что он подумал, будто каким-то образом умирает еще раз. Его сбросило с распавшейся лодки и ударило оземь, а наверху бушевало обозленное пламя. Мика накрыл голову руками и закрыл глаза от ужаса. Внутри у него кололо, будто электрический ток пульсировал по жилам. Но постепенно обжигающий жар вспышки стал спадать, и когда боль отступила, он смог сесть.

– Что за черт! – прошептал он.

Вокруг него повсюду взлетали вверх хитодама, их было столько, что небо окрасилось синими мазками.

Такого не может быть.

Его сдуло прочь от реки на кучу дымящихся стропил и черепицы. Мика протер глаза. Все дома вокруг сравнялись с землей.

Тысяча бомбардировщиков не могла бы такого сделать.

Тут до него дошло: новое оружие. Атомная бомба. Да, это должна быть она. Он читал в научных журналах о разрушительной силе такого оружия, но даже представить себе не мог, что его используют против людей. Боже мой, что мы натворили?

Он встал. Кругом клубилась желтая пыль и хлопья сажи.

– Мика, ты как?

Фрэнк, шатаясь, подошел ближе.

– Город…

– …разрушен. – Фрэнк остановился, схватился за колени. – Как это возможно?

От чувства вины Мика не мог сказать ни слова, тем более поделиться тем, что знал про атомную бомбу.

– Где мы?

– Если посмотреть на Выставочный центр, я бы сказал, что мы стоим в районе Накадзима-Хонмати – в том, что от него осталось.

Накадзима-Хонмати, место, которое он последние три месяца называл своим домом. Не могло оно исчезнуть. Вдруг Мику охватила паника.

– Я должен найти Киёми.

Всюду вокруг взлетали к небу Хиросимы хитодама. Фрэнк покачал головой:

– Ты посмотри на них. Разве тут мог кто-нибудь выжить?

– Не знаю, но попытаться я должен, – ответил Мика.

Он посмотрел на ту сторону реки, туда, где был завод «Тойо Кёгё». Над городом клубился серый дым, пронизанный языками пламени. Он закрывал обзор, но Мика видел достаточно, чтобы понять, с чем придется иметь дело.

– Она ехала на работу. Если повезло, она оказалась там до взрыва. А завод прикрыт холмом.

Фрэнк снял очки. Закрыв глаза, потер пальцами переносицу.

– А как же Ай?

Мика оглядел горящие груды обломков, и от отчаяния ноющая боль сгустилась под ложечкой. Последний раз такое чувство у него было, когда он стоял на кладбище Беллингэма под холодным дождем и смотрел, как опускают в яму гроб его матери. На Накадзима-Хонмати обрушился огонь взрыва, и как могла Ай уцелеть в этом разрушении? Подойдя к Фрэнку, он положил ему руку на плечо.

– Ай я стану искать, когда найду Киёми. Можем только надеяться, что она выбралась.

– Меня надежда покинула, – ответил Фрэнк, надевая очки. – Мне надо посмотреть, что с моими родными в Хакусима Кукэн-тё. Молю богов, чтобы они были живы.

Ода вышел из реки с бутылкой сакэ в руках. Широко раскрытые глаза оглядывали эту ужасную сцену, дрожащие губы выдавали потрясение и боль.

– Наша лодка исчезла.

– Все разрушено, – ответил Фрэнк.

У Оды за спиной, шатаясь, спускалась по ступеням к реке толпа раненых. Их судорожные движения наводили на мысль о невыносимой боли. Ода рухнул на колени и взвыл:

– Я не могу ничем им помочь! Я человек без чести!

Он отбросил бутылку в сторону, закрыл лицо руками и зарыдал, трясясь всем массивным телом.

Фрэнк подошел к нему и крепко взял за плечо.

– Ты можешь помочь. Иди к ним, иди с ними. Увидишь, что кто-то приближается к опасному месту, шепни предостережение. Может быть, услышат.

Ода шмыгнул носом и уставился на Фрэнка остекленевшими глазами:

– Ты думаешь?

– Попробовать стоит.

Ода встал с земли.

– Сделаю, что могу.

Он двинулся в сторону бухты.

– Ты думаешь, он может помочь? – спросил Мика.

– Против такого? Нет. Но будет хоть чем-то занят, а то пил бы сакэ и себя жалел.

Мика с Фрэнком прошли к мосту Айои, через руины Накадзима-Хонмати. Повсюду валялись почернелые тела и скелеты. Мика вспомнил, как испарилось от вспышки тело Рё. Сколько других разделили ту же судьбу? Сколько людей вдруг исчезло, будто никогда их и не было в этом мире?

– Этот запах… – Фрэнк помахал рукой перед носом. – Как горелый спрут. Ужас.

Мика пытался не обращать внимания на страшную вонь горелых тел, но невозможно было отвлечься от постоянных напоминаний о смерти и страданиях.

Почти над всей Хиросимой повисла клубящаяся туча, с треском всасывающая пыль и обломки. Она разбухала вверх, меняя цвет от ярко-красного через коричневый до черного. Так же непрерывно взлетали в небо хитодама. Души умерших, избежавших ужаса жизни. У земли ветер набирал скорость, летели мимо пылающие красные искры. Живот снова свело судорогой, когда Мика понял, что эти искры – горящие куски дерева и лоскуты одежды, сорванной с жертв. У моста Айои Фрэнк показал в сторону холмов:

– Я сперва в Кио. – Он посмотрел вниз, на улицу Айои-дори. – Ты уверен, что хочешь отправиться на поиски?

На той стороне моста воздух заполнялся дымом от мелких пожаров, бушующих повсюду на месте бывших Отэ-мати, Ономити-тё и Саругаку-тё.

– Если Киёми выжила, я ее найду.

– Тогда удачи тебе. Но если нет, твое сердце будет не первым, разбитым сегодня в Хиросиме.

Бетонный тротуар моста вздыбился, наружу торчала согнутая стальная арматура. Дымилось обугленное тело велосипедиста, сплавившегося со своим велосипедом. Мика остановился на середине пролета. Внизу толпились у воды выжившие, у большинства кожа почернела как горелое мясо или была залита кровью. Бревнами плавали по воде тела. Если не считать одиночных криков, все было спокойно. Никто не толкался, не лез в драку. Вверх и вниз по берегам на доступных клочках земли растянулись раненые.

Мика шел по мосту, ощущая проникающий сквозь подошвы жар. Валялись перепутанные обрывки высоковольтных проводов, обломки телефонных столбов и стальных опор трамвайного провода, все они показывали на восток. Подобно снегу падал пепел, покрывая мертвые тела. Мика опустился на колени, сделал глубокий вдох. У его ног валялась груда мяса, и воздух над ней дрожал, переливаясь.

– Господи Иисусе! – прошептал Мика.

Из темноты, шатаясь, выходили выжившие – поодиночке и мелкими группами. У некоторых распухли лица. Даже зная, что они его не видят, Мика все равно не мог смотреть им в глаза. То, что с ними сделали, было за пределами жестокости.

Он пробивался вперед, навстречу невероятному жару, бьющему в лицо от бушующего вокруг пламени. В клубах дыма и пепла показалась обугленная коробка трамвая. Мика шагнул через дымящиеся тела, чтобы заглянуть внутрь. Пассажиры погибли на месте, тела их превратились в куски угля. На улице длинной чередой тянулись в сторону холмов уцелевшие. Могло ли быть, чтобы Киёми, если выжила, стала искать убежища за городом? Нет. Она ни за что не бросила бы Ай.

Ветер усиливался. Щупальца огня рвались из земли пылающими красными червяками. Эти огненные черви извивались взад-вперед в густеющем черном дыму.

Надо идти обратно, сказал себе Мика. Если Киёми шла через эти пожары, она наверняка погибла.

Он крепко зажмурил глаза, подумав, что если Киёми мертва, то лучше бы он ее никогда не знал. Но это чувство тут же прошло, как только он вспомнил танец с нею. Он пристально посмотрел в сторону Накадзима-Хонмати.

Если она жива, я ее найду.

На дороге валялся горящий труп, он шипел и булькал, лопались пузыри. Дальше по дороге какой-то человек тянул за собой женское тело. В спину ему воткнулись тысячи травинок, делая кожу зеленой.

Сзади послышались странные щелчки. Прямо на Мику бежал человек, размахивая руками. У него не было правой стопы, и при каждом ударе об асфальт трескалась и ломалась берцовая кость. С выпученными от страха глазами он пробежал мимо, постанывая «ой-ой-ой», и скрылся в стене дыма.

Огненные черви хлестали в воздухе, извиваясь и щелкая, пожирая все на своем пути, сливались в огненные вихри. Вдруг в стороне послышался плач. Мика сошел с дороги и стал пробираться среди дымящихся обломков. Плач стал громче, и Мика ахнул, увидев его источник – женщина с ребенком, заваленные балками своего же дома. Женщина вытянула руку в надежде, что кто-нибудь их спасет. Мика присел перед ней. Ребенок оказался девочкой двух-трех лет, не больше. Струйки пота прочертили серые русла на покрытых сажей лицах, к дому приближался огонь. Женщина продолжала спокойным голосом звать на помощь. Мика подсунул руку под бревно, застонал от напряжения, пытаясь сдвинуть эту тяжесть, но она держала крепко. Пламя приближалось. Он еще раз безуспешно попытался сдвинуть бревно, потом упал на колени и протянул руку. Женщина отползла вглубь, увлекая ребенка, и во тьме виднелись только белки их глаз. Остатки дома занялись, и женщина завопила. Мика бросился бежать, не в силах вынести их мук.

Он добрался до улицы Айои-дори, решив искать Киёми вдоль берега, начиная с моста Айои. Обогнал группу выживших – они брели как во сне, не замечая пожаров, которые грозили их поглотить. Вдали показался разбитый купол Выставочного центра – единственное напоминание о когда-то существовавшей прежде Хиросиме.

Холодными черными каплями падал крупный дождь. Какой-то человек попытался ловить капли ртом, остальные последовали его примеру. Темная вода оставляла промоины на лицах и смывала пепел с волос.

Мика спустился к реке, остановился внизу лестницы. На песке теснились раненые – они лежали молча, и только иногда слышался чей-то стон или звуки рвоты. Сквозь дождь взмывали вверх хитодама, оставляя за собой ярко-синий след.

Мика сошел на песок и двинулся по нему, пробираясь среди раненых и умирающих. Обнаруживая обгорелую женщину примерно возраста Киёми, он наклонялся рассмотреть ее лицо – только так он мог быть уверен. Некоторые женщины оборачивались к нему, широко раскрыв глаза, будто ощущая его присутствие. Тысячи женщин лежали вдоль реки, изломанные и обгорелые.

Черный дождь прекратился. Мика провел в поисках уже много часов, в небе над горами на западе стали густеть краски. Как же я буду искать Киёми в темноте? Подходя к мосту Мотоясу, Мика в отчаянии выкрикнул ее имя. Он знал, что она его не услышит, но все лелеял надежду, что она как-то отзовется.

Он опускался на колени перед несчетным числом женщин, будто священник, принимающий исповедь, только у них не было грехов, которые следует отпускать. Отпущение было нужно ему, потому что это он пришел убивать их и вот – его желание исполнилось. Ему должно было гореть в этом рукотворном аду, а не им.

Вокруг двигались люди, слышались голоса. Широко раскрытые глаза смотрели в сиреневое небо, где кружили три бомбардировщика «Б-29». Люди с искаженными ужасом лицами показывали друг другу на эти самолеты. Мика сразу понял: они думают, что американцы опять вернулись сбрасывать бомбы. Погрозив им кулаком, он крикнул:

– Убирайтесь! Мало вы натворили?

Потом рухнул на колени, согнулся пополам, ударившись лбом о песок и зарыдал.

Пройдя под мостом Мотоясу, он остановился посмотреть на другой берег. Там толпилось намного меньше людей, и это значило одно: практически все обитатели Накадзима-Хонмати погибли при налете. Глядя на страдания Хиросимы, Мика мог себе представить, какую ненависть должны эти люди питать к американцам.

Ковыляя вперед в сгущающейся темноте, обходя мертвых и умирающих, он видел, как бесконечной процессией взлетают в небо хитодама. Глядя на взлетающие огненные шары, он думал: сколько же еще людей должны умереть?

Ноги стали тяжелыми, будто их залили цементом. Невидимый груз давил на плечи, наваливалась усталость, и Мика, зевнув, стал искать место, где присесть. Нашелся пятачок между двумя детскими телами. Глядя на лица этих детей, он вспомнил Ай среди светлячков. Увидит ли он ее снова? Зарывшись лицом в ладони, Мика застонал. Никогда мне не найти Киёми, сказал он себе. Никогда. Наконец он поверил, что она погибла, и надеялся лишь, что она умерла быстро, не страдая. Подтянув к себе колени, он наклонился вперед, уронив голову на руки. Из тихих сумерек донесся дрожащий женский голос:

– Ай… Ай… Ай…

Мика с трудом поднялся на ноги и двинулся в ту сторону. Пройдя несколько ярдов, он увидел женщину, лежащую на спине, голова ее моталась из стороны в сторону, и она бормотала только одно имя.

– Ай…

– Боже мой! – шепнул он, опускаясь рядом с ней. Неужели это Киёми? Кожа на лице, на шее, на плечах сгорела дочерна. Пепел запорошил волосы и губы.

Голова перестала мотаться, женщина смотрела прямо ему в глаза, будто видела его. Лицо Мики сжалось в сетку тонких морщин, губы задрожали.

– Нет! Нет, я не хотел для тебя такого. – Он коснулся ее лица. – Лучше бы ты умерла, Киёми. Лучше бы умерла без страданий. Прости, прости меня.

– Ай… Ай… Ай… – шептала она, глядя теперь в небо, будто могла найти там дочь, спрятавшуюся среди звезд.

– Я не знаю, что сталось с Ай. Может быть, она… – Мика покачал головой. – Я бы молился за тебя, Киёми, только в сердце своем не верю я больше, что есть Бог. Как могу я верить в Бога, который допустил вот такое?

Над городом сомкнулась темнота. Дымящиеся пожары бросали на развалины желтоватый отсвет, а по небу проносились падающие звезды. Никогда он не видел столько падучих звезд и подумал, что это может значить и значит ли вообще что-нибудь.

Киёми лежала спокойно. Она перестала звать Ай, взгляд ее остановился на небе. Когда пролетела падучая звезда, Киёми закрыла глаза и вскоре умерла.

Глава тридцать вторая

Киёми села и заморгала. Мир прояснился.

– Мика-сан, как вы здесь оказались? Я сплю? – В усталых глазах Мики было видно горе. – Что случилось?

– Боюсь, что вы не спите.

Почему он сказал «боюсь»?

Мика положил руку ей на плечо:

– Что вы помните последнее?

– Я… я ехала на работу в трамвае. Говорила с Уми, она выходит замуж. Показала мне кольцо, а потом…

– Что потом?

– Яркая вспышка, меня ослепило. А потом… – Она закрыла глаза рукой, скрывая слезы. – У меня все болело. Уми была мертва. Все в вагоне были мертвы. Я вышла. Дым, пожары. Зданий нет. Всюду тела.

Она шмыгнула носом и вытерла слезы.

– Что было дальше?

– Помню только жажду. Пошла с какими-то людьми к реке.

Это там она заметила качающиеся на поверхности тела, обгорелых и окровавленных людей на берегу, сколько хватал взгляд.

– Вы правы. Это был не сон. Что случилось?

Он опустил голову.

– Хиросима разрушена бомбой нового типа.

– Как? Разрушена? Это невозможно!

– Боюсь, что это правда. Все снесено, все дома и заводы, колледж… даже замок… ничего нет.

– Замок Хиросима?

– Да.

– Вы были в Накадзима-Хонмати?

– Там ничего не осталось.

Пальцы ее коснулись раскрытых губ.

– Вы видели Ай?

– Нет.

– А ее школу?

– Ее там больше нет.

Киёми вспомнила, как прощалась с Ай перед школой и как Ай сказала, что любит ее.

– Я должна ее найти. Она не может быть мертва. Нет.

Выражение его лица ее удивило – это была и печаль, и жалость.

– Что вы мне недоговариваете?

Он встал и протянул руку.

Она взяла ее, и он помог ей встать. Потом потянулся обнять ее.

– Зачем вы это?

– Я вам должен сказать одну вещь, и она может вас потрясти.

Что может потрясти сильнее, чем проснуться и увидеть, что твой город разрушен, а дочь пропала?

– Хорошо, Мика-сан. Что вы хотите мне сказать?

– Вы были ранены при взрыве бомбы. Серьезно ранены. Спина, плечи и лицо получили глубокие ожоги.

– Не понимаю. Я не ранена, посмотрите на меня.

– Мне нелегко это вам говорить, но… – Он покачал головой.

Киёми негромко попросила его:

– Скажите же.

– Вы умерли от ран.

Его слова дошли до нее не сразу. Зачем он такое говорит?

– Оглянитесь.

Он отпустил ее, и она обернулась. На песке, лицом к небу, лежало тело женщины. Всмотревшись в это лицо, Киёми ахнула, поднесла руку ко рту.

– Это правда. Я умерла.

– Я был с вами, когда вы отошли. Думал, что вы можете меня оставить, но хитодама не появилась.

Вдоль берега валялись бесчисленные тела, отсвечивавшие красным в зареве пожаров над набережной. Страдальческие вопли «Мидзу, мидзу», «Сорэ ва итай» и «Тасукэтэ курэ» наполняли ночь, но никто не приносил воды, не успокаивал чужую боль и не приходил на помощь, как бы вежлива ни была просьба. Сырой ветер нес вонь горелого мяса.

– У меня бьется сердце, все мои ощущения при мне. Как это возможно?

– Не знаю. Фрэнк мне говорил, что наш разум продолжает верить, будто тело живо. Что-то вроде облегчения перехода в загробную жизнь.

– Хай, это понятно. Дядя меня учил, что мертвые воспринимают загробную жизнь так, будто они еще живы.

– Целый день сегодня видел, как поднимаются из тел хитодама. Полагаю, что они идут в Чистые Земли, о которых говорил мне Фрэнк. Отчего же вы здесь застряли, как и я?

– Не знаю. И наплевать. На все наплевать, кроме Ай. Я должна ее найти.

– Тогда мы ее найдем.

– Надо пойти в дом моих свекров. Он по дороге в школу Ай.

– Так и сделаем.

Она пошла за ним по берегу, осторожно переступая через тела, потом вверх на набережную. Поднявшись, она остановилась с отвисшей челюстью, глядя на опустошение. Мелькали в темноте огоньки, дым поднимался к зловещим красным тучам. Внимание Киёми переключилось на другой берег реки. Она прищурилась, пытаясь опознать оставшиеся здания. По-прежнему стояло здание торговой компании «Фудзи» и здание страхового общества. На той стороне реки возле Соколиного города торчали вверх выпотрошенные останки начальной школы Хонкава и неподалеку – начальной школы Кодо. На миг это вызвало у нее радостный подъем, но тут же она вспомнила, что школа Ай построена из дерева.

У моста Мотоясу Киёми заколебалась.

– В чем дело?

– Боюсь того, что увижу на той стороне.

– Мне тоже страшно. Но какой у нас выбор?

Его ответ придал ей сил.

– Я рада, что вы здесь. Справляться с этим в одиночку было бы слишком для моего сердца.

Они взошли на мост. Внимание Киёми переключилось на поверхность реки, где покачивались, сталкиваясь, трупы. Потрясенная этой сценой, она смотрела, и в голове вертелась мысль: «Вот, значит, как выглядит победа».

В эту секунду она ненавидела людей, которые ввергли Японию в пучину войны. И еще одна мысль мелькнула, когда она проходила мимо очередного обугленного тела: «Что за люди создали оружие, которое может стереть с лица земли целый город и убить столько людей?» Хорошо бы они оказались сейчас в Хиросиме, посмотрели на свои достижения.

На дальней стороне моста Киёми остановилась. Даже в темноте она заметила, как отдаленные когда-то холмы сейчас столпились вокруг развалин. Без знакомых зданий она не могла сориентироваться. Вспомнила людей, которые ходили здесь по улицам или имели свое дело, вроде господина Хамаи. Представила себе, как он подметал улицу возле своей парикмахерской, и тут взорвалась бомба. Больше ему не придется утруждать себя подметанием.

Валялись разбросанные по развалинам обугленные тела. Киёми увидела крохотный почерневший труп, вплавленный в спину взрослого, и живот свело судорогой. Она глянула на Мику, который мотал головой.

– Когда бросаешь бомбы с восьми тысяч футов, то не представляешь себе, что творится на земле. Видишь огонь, но не видишь горящих в нем людей. А вот при виде этого…

Он посмотрел на небо, а когда обернулся к Киёми, она увидела у него в глазах стыд.

– Вы сбрасывали листовки, – напомнила она. – Где нам говорилось эвакуироваться.

– Не в этом дело, – ответил он. – Я хотел убить вас всех за то, что начали эту войну и лишили меня брата. Почему выходит так, что люди, меньше всех виновные в этой войне, больше всех страдают от ее последствий? – Он показал на тела взрослого и ребенка. – Они не заслужили смерти. Они никому не угрожали. А ты… – Мика на миг зажмурился, – ты потеряла все. Войну надо было кончить, но не так. Ни за что.

Она шагнула ближе и положила руку ему на локоть:

– Мы с тобой пострадали и будем страдать и дальше. Но сейчас это страдание нужно отложить, понимаешь? И найти Ай.

– Ты очень сильная. Моему деду ты бы понравилась.

Киёми эта мысль показалась забавной, но она не позволила себе улыбнуться – здесь, на дымящемся щебне в окружении тел.

– Я думаю, это дорога Тэндзин-мати.

– Ты уверена?

– Я ни в чем не уверена. – Киёми оглядела горизонт, отмечая положение купола Выставочного центра и школы Хонкава. – Мы недалеко от дома Осиро.

Добравшись до места, где должен был быть дом, Киёми уронила голову на грудь. Она знала, чего ожидать, но куча щебня на месте дома все-таки ее потрясла. Листья ивы в саду стали ржаво-коричневыми, в пруду плавали мертвые рыбы. Она пошла, переступая дымящиеся кучки черепицы и древесины.

– Подойди сюда, – позвал Мика.

Киёми пробралась туда, где стоял Мика, что-то разглядывая. Придавленные балкой, лежали два скелета, руки их были вытянуты, будто они пытались убежать. Белизна костей контрастировала с чернотой горелого дерева. Киёми вспомнилась стоящая перед ней Саёка, такая гордая собой, полная презрительной злости. При жизни она ненавидела свекровь. После смерти – не могла ее ненавидеть.

– Надо найти школу.

Киёми встала.

– Нет той школы, искать уже нечего.

Они пошли в сторону улицы Накадзима-хондори. Когда-то оживленная дорога теперь превратилась в морг. Вдали плавали желтые огни, скрытые насыщенным сажей воздухом.

– Мы уже близко?

Киёми заметила перевернутые плиты кладбища, расположенного неподалеку от школы.

– Да.

Они вышли на открытое место. Здесь люди с фонарями ходили туда-сюда по рядам маленьких почернелых тел, от трупа к трупу, наклоняясь и светя на остатки лиц. Один человек стоял, сложив руки рупором, и выкрикивал имя, но отвечало ему молчание. Сотни тел валялись на школьном дворе. Пока отчаявшиеся люди искали потерянных детей, другие складывали тела в растущие ряды. У Киёми перехватило горло. Она обернулась к Мике, глядящему на эту сцену с угрюмой решимостью.

– Я знала, что будет тяжело. Но не ожидала, что настолько.

– Видимо, они были на улице, когда взорвалась бомба.

– Я должна ее найти.

Мика протянул руку. Она взяла ее молча и позволила ему провести ее на школьный двор.

– Надо начать с тел, которые уже сложили рядами.

Киёми не могла выговорить ни слова, и она только сжала его руку в знак согласия. Обходя тела и переступая через них, они дошли до самого дальнего ряда.

– Ты готова? – спросил Мика.

Как можно быть готовой к такой работе? Тихим голосом, будто из глубокого колодца, она сказала:

– Надо начинать.

Они склонились над пожелтелым трупом.

– Этот ребенок не сгорел, как другие.

– Может быть, не был на открытом месте, – предположил Мика.

– Это не Ай.

– Согласен, – сказал он, выпрямляясь.

Они прошли по всем рядам, останавливаясь и склоняясь к мертвым детям.

Небо светлело, черное сменялось серым, потом серое сменила алая дымка. Длинные тени отступали, открывая новые разрушения. Снесенный взрывом город покрывала красная и желтая пыль. По всему горизонту мелькали огни пожаров. К детской площадке подходили еще люди и включались в этот поиск отчаяния. Киёми и Мика закончили осмотр выложенных в ряд тел, и у Киёми загорелась искра надежды, потому что Ай они не нашли.

– Ты не думаешь, что она могла выжить? Не могло быть, что она была защищена от взрыва?

Мышцы на лице Мики натянулись.

– Мы еще не все тела осмотрели.

– Но есть шанс, что она жива?

Он несколько секунд смотрел ей в глаза.

– Давай искать дальше.

Киёми двинулась за Микой, обходя тела и нагибаясь рассмотреть обожженные лица. В глазах Мики она читала вопрос, который и у нее в уме звучал уже давно: как она узнает Ай?

Узнаю. Я мать. Мать узнает своего ребенка.

Поиски длились, поднимающееся солнце горячо ложилось на плечи, и вера в возможность того, что Ай уцелела, росла и крепла в сердце Киёми. Что будет с Ай, если она жива? Кто о ней позаботится?

Обдумывая эту дилемму, пытаясь придумать способ помочь Ай из загробного мира, Киёми нашла тела взрослого и ребенка рядом с обугленными остатками сосны. Возле ребенка она остановилась и хотела присесть рассмотреть, как что-то привлекло ее взгляд: на шее ребенка болталась почерневшая цепочка. И когда на этой цепочке мелькнул потемневший кружок, небо качнулось и земля дрогнула под ногами. С криком: «Нет! Нет!», Киёми рухнула на колени, схватилась за кружок и стала лихорадочно его оттирать. Увидев блеснувшее серебро, она оглянулась на Мику.

– Это она. Моя Ай. Она погибла.

Припав к нему на грудь, она залилась слезами.

– Поверить не могу! Не может быть!

– Какое горе, – прошептал он, гладя ее по спине.

– Моя вина. Она хотела, чтобы мы вечером ушли. Послушай я ее, мы были бы сейчас живы у Эми в усадьбе. Ай была бы сейчас жива.

– Не вини себя, – прошептал Мика. – Ты никак не могла знать, что случится такое.

Вдруг лишившись сил, она готова была раствориться в ожидающей ее земле. Уйти в любой уготованный ей ад.

– Она не страдала?

– Нет. Она умерла на месте.

Вдруг Киёми отодвинулась. Глаза ее были широко раскрыты от страха.

– Она умерла раньше меня!

Мика помолчал, потом ответил:

– Должно быть, так.

– Это нехорошо.

– Что именно?

– Ай…

Киёми стерла с глаз слезы.

– Что она?

– Она пропала. Пропала ее душа.

Мика моргнул, лицо его стало недоуменным:

– В каком смысле – пропала?

– Хитодама, души мертвых. Они летят к Сай-но-Кавара – реке, которую должны перелететь на пути к горе Осорэ.

– И спускаются в эту гору, чтобы попасть в Чистые Земли. Фрэнк мне об этом говорил.

– Но Ай умерла раньше меня, и некому указать ей путь к Сай-но-Кавара. И даже если бы она туда добралась, то Дацуэ-ба – старая карга, стерегущая реку, – берет детские души в плен при попытке переправиться.

– Но если Ай не сможет найти дорогу к Сай-но-Кавара, куда она направится?

Киёми представила себе, как Ай ковыляет вдоль Акудо – худшего, пожалуй, пути, который может выбрать душа. Представила, как она падает в Дзигоку – темную адскую яму. Нет. Не может это стать судьбой Ай – когда так много детей умерли одновременно. Она взяла Мику за руку.

– Душа Ай направится к Кю-Кудэдо – пещере пропавших детей.

– Пещере пропавших детей?

– Хай. Там они ждут Дзидзо – защитника детей, чтобы отвел их к Сай-но-Кавара. – Киёми смотрела мимо него на горы и холмы, окружавшие город с трех сторон. – Я должна отправиться в Кю-Кудэдо и там ее найти. Должна вывести ее к Чистым Землям. Если она не войдет в гору Осорэ за сорок девять дней, то будет обречена на вечность в аду.

– И где эта пещера?

– На западном берегу Хонсю, недалеко от Мацуэ.

– И как ты собираешься туда попасть?

– По горной тропе. Другого пути нет.

Мика посмотрел на тело Ай, потом снова на Киёми.

– Я пойду с тобой.

– Я и одна могу.

Это его уязвило, но он взял себя в руки и сказал:

– Мне бабушка всегда говорила, что для двоих дорога короче.

– Мика, я…

– Прошу тебя, – взмолился он. – Я хочу это сделать. Для тебя и для Ай.

Киёми снова уставилась на обугленное тело Ай. Вспомнилось, как Ай, лежа рядом, клала голову на сгиб ее руки.

– Хотелось бы мне снова ее обнять.

– Хочешь сделать это сейчас?

Она кивнула, села, подогнув под себя ноги.

– Тебе придется мне помочь, – сказал он.

– Попробую.

Киёми подсунула руки под тело Ай.

– Может не получиться.

– Получится. Сделаем так, чтобы получилось.

Мика прокашлялся.

– Ну, ладно. Поднимаем на счет «три». Один, два, три!

Киёми напряглась, принимая вес тела Ай, выдохнула, подтягивая его к себе, а Мика подталкивал с другой стороны. Сперва тело оставалось неподвижным, потом начало медленно подниматься.

– Получается!

– Тяни! – выдохнул Мика со стоном.

Когда тело Ай поднялось до бедер Киёми, оно стало ощущаться чуть легче. Киёми прижала почерневший труп к груди, щекой склонилась к голове Ай и стала покачиваться с залитым слезами лицом.

– Прости меня, любовь моя, надо было тебя послушаться. Посмотри, что сделали с нами мое упрямство и глупость. Прости, прости меня. – Она прижала Ай сильнее. – Я приду за тобой. Я не брошу тебя в темноте.

Ветер стал сильнее, и тело Ай начало крошиться, облетая хлопьями пепла. Киёми обняла ее крепче, будто это могло спасти останки Ай от разрушения, но чем сильнее она прижимала ее к себе, тем больше сыпалось пепла. Постепенно ветер сдул всю обгорелую плоть, и остались лишь кости и черный ком в грудной клетке. Сердце Ай. Киёми обернула лунную цепочку вокруг черепа Ай и поцеловала в макушку.

– Ты всегда была хорошей девочкой.

Мика помог Киёми встать.

– Попробуем ее похоронить?

Киёми покачала головой:

– Нет. Пусть ее кости покоятся со всеми, кто погиб сегодня здесь.

Глава тридцать третья

Утро принадлежало мухам. Они жужжали черными роями в сумеречном воздухе, опускаясь на мертвых и раненых. Мика стоял на мосту Айои вместе с Киёми, глядя на то, что осталось от Хиросимы. Над развалинами, покрытыми красновато-коричневым пеплом, поднимался дым, и город, сравненный с землей, напоминал кратер вулкана. Меньше суток назад город был жив, стучали трамваи по рельсам на людных улицах, сновали тележки и велосипедисты, кричали и смеялись дети на площадках, рыбаки разворачивали паруса, ловя ветер. Сейчас Хиросима стала склепом. Пробирался по реке пароход, плюясь черным дымом. На носу стояли двое, длинными шестами с крюком на конце подцепляя трупы. Берег усеяли мертвые крабы и лопнувшие рыбы.

– Все храмы в Тэра-мати разрушены, – сказала Киёми.

– Да.

– Надо было монахам усерднее молиться о мире.

Они перешли мост. Разбитые тротуары искривились зигзагами, закаленная сталь арматуры обнажилась как ребра. Странные тени на дороге были похожи на людей. Это жар взрыва выжег такие тени?

Асфальт под ногами был горяч и вязок. На набережной стоял старик с поднятыми руками и что-то говорил нараспев с большим чувством.

– Буддистская молитва об усопших, – объяснила Киёми.

Долго же ему придется молиться, подумал Мика.

Мертвецы усеяли дорогу и щебень обочин, почерневшие изломанные тела, без глаз, с оторванными конечностями, просто выбеленные скелеты. Рядом с телом молодой женщины сидел мужчина средних лет. Она была покрыта белой материей, голова ее покоилась на подушечке. Рядом стояла миска риса. Мужчина гладил ее по волосам, что-то тихо приговаривая. Длинными чередами шли к холмам выжившие, другие шли им навстречу в город.

– Это наверняка люди из деревень ищут родственников. А найдут они только горе. Хиросима мертва. Что случилось, то случилось.

Мика не сразу переварил ее слова. Как она может так легко воспринимать трагедию? Будь такое в Беллингэме, он бы захотел кого-нибудь убить.

И эта мысль навалилась на него всей своей тяжестью. Он хотел мести, когда убили Ливая, и ничего хорошего из этого не вышло. Может быть, Киёми права. Что хорошего может получиться, если продолжать ненавидеть?

Трудились солдаты в медицинских масках, собирая трупы. Они были обнажены до пояса, пот блестел на плечах, и вокруг их голов гудели мухи. Пара солдат обыскивала мертвецов, собирая часы, авторучки и вообще все ценное, что могли найти. Киёми помрачнела:

– Что случилось с этим миром?

От двух штабелей трупов поднимался дым, над ними ревело пламя. Между погребальными кострами вились серебристо-фосфоресцирующие ленты. Дым, смешиваясь с раздуваемой ветром пылью, придавал воздуху золотистый оттенок.

Они пристроились к группе эвакуированных, уходящих из города на север. Старики, с трудом держащиеся на нетвердых ногах, люди с неподвижными лицами, дети с широко раскрытыми глазами, пытающиеся осознать эту новую реальность. Многие из них несли на себе отметины серьезных повреждений – почерневшая и ошпаренная кожа, порезы и ссадины. Среди раненых попадались и уцелевшие – эти шли с опущенными головами, будто стыдясь перед теми, кто пострадал. Никто не скулил, никто не рыдал. Люди сохраняли спокойствие и дисциплину вопреки страданию и невообразимому горю. Как они смогли принять этот страшный поворот судьбы? Они все верили, как Киёми, в мантру «что случилось, то случилось»?

Киёми шла с решительным лицом, в глазах ее не было слез. Уж лучше бы она прокляла его и Америку за уничтожение всего хорошего, что было в ее жизни.

– Это не та дорога, которой вы шли к усадьбе Эми.

Она приподняла брови:

– Нет. Мы сейчас идем в сторону поселка Мукаихара, но потом уйдем с дороги и пойдем по тропе через горы.

– И ты уже ходила этим путем?

– Нет.

– Как же ты узнаешь, какую дорогу выбрать?

– Узнаю.

Эти ее загадочные ответы его тревожили, но он решил не настаивать, предположив, что в основе ее уверенности лежит какое-то сверхъестественное начало.

Над непрозрачным воздухом, накрывшим Хиросиму, вставало солнце. Яростные лучи прорезали дымку пламенными мечами, у Мики под их ударами заболела шея. Он подумал о получивших ожоги – как они должны сейчас страдать от жары.

Чем дальше от города и выше в горы, тем слабее становилась вонь гниющего мяса. Слабое облегчение.

Старик, идущий рядом с какой-то женщиной и девочкой, обернулся к Мике:

– Американец?

– Да.

– Пилот?

– Бомбардир.

– Из того самолета, что сбили над Хиросимой в мае?

– Да.

– Ужасная вещь – война.

– Согласен.

– Я Эйто из Отэ-мати. Был владельцем веломастерской.

– Я Мика из Беллингэма в Вашингтоне.

– Очень приятно, Мика-сан. – Он показал на женщину и ребенка. – Моя невестка и внучка. Им повезло оказаться в поселке Футю, когда взорвалась бомба. Мне повезло меньше. Сейчас они направляются в дом моего брата в префектуре Тоттори. Сына забрали в армию, он умер от горячки на Новой Гвинее. Пристрелить надо этого Тодзё.

Эйто шагнул к своим родственницам и положил руку на плечо внучки.

– Как он смог тебя увидеть? – спросила Киёми.

– Он мертв, как и мы. Ты не заметила, как он светится? Среди нас есть какое-то количество духов, но подозреваю, что большинство убитых направились в Чистые Земли.

Она уставилась на свои гэта.

– Для меня это невозможно.

– Что?

– Отправиться в Чистые Земли. Я не воззвала к Амиде перед смертью. Наверное, знала, что должна остаться ради Ай.

Дорога вилась вверх между холмов, выше и выше, пока наконец не перестала быть видна оставшаяся позади Хиросима. Солнце с мучительной радостью следовало за ними. Киёми помахала рукой возле лица.

– Жарко и пить хочется. Как могу я хотеть пить, если я мертва?

– Твой мозг думает, будто тебе нужно пить. Это со временем пройдет. Но если ты хочешь чего-нибудь попить, тебе достаточно представить какой-нибудь напиток, и он появится.

У нее взметнулись брови:

– Правда?

– Протяни руку и представь себе, что держишь чашку с водой.

Она вытянула ладонь:

– Вот так?

– Да. Теперь представь себе себя же с водой.

Глаза ее сосредоточенно прищурились, и появилась фарфоровая чашка.

– Получилось! – сказала она.

– А как, ты думаешь, у Оды всегда была с собой бутылка сакэ?

Киёми поднесла чашку к губам.

– Холодная. Хочешь глотнуть?

Он не успел ответить, как она выплеснула воду.

– Не могу я пить, когда тут столько людей мучаются жаждой. – Чашка исчезла из ее рук, она замедлила шаг. – Что это там творится впереди?

Дорогу перекрыли люди с топорами и вилами, их были десятки. Один шагнул вперед:

– Придется вам повернуть обратно. Мы ничем не можем вам помочь, и еды у нас на всех не хватит. Шагайте обратно в Хиросиму.

– Нам надо пройти! – зарыдала какая-то женщина. – У меня сестра в поселке Тодзё.

– А у меня родные в Сёбаре! – добавил какой-то мужчина.

– Поворачивайте обратно! По этой дороге вы не пройдете!

Беженцы обменялись озадаченными взглядами, потом молча отступили. Эйто хмыкнул:

– Вот уж не думал, что увижу день, когда японцы восстанут друг на друга.

И все качал головой, уходя вниз вслед за своими родственницами.

– Какой ужас, – сказала Киёми.

– Война будит в людях худшее.

– Этих людей следует наказать, – сказала Киёми, когда они шли мимо этой группы. – Что дает им право так обращаться с другими?

– Голод, – ответил Мика шепотом.

Отойдя на какое-то расстояние, Киёми показала на отходящую тропу.

– Вот это наш проход, – сказала она. – Он ведет к Мацуэ.

Каменистая тропа уходила круто в горы, мимо зеленых лугов, украшенных желтыми, красными и лиловыми цветами. Вокруг серых камней резвились чистые ручьи, одиночные водопады проливались в омуты, где отражалось небо. Жаворонки, воробьи, малиновки распевали свои серенады из щебета и свиста. Растущие возле тропы дубы и клены приветствовали путников карманами желанной тени. Киёми шла молча, все ее внимание было сосредоточено на тропе. Мике хотелось говорить с нею, в нем схватились страдание и радость, и приходилось себе напоминать, что хотя сейчас она принадлежит к миру духов, это не значит, что всегда будет так, как сейчас. Найдя Ай, Киёми отведет ее в Чистые Земли, а он, Мика, останется здесь.

Киёми остановилась.

– Устала я. Почему это мертвые чувствуют усталость?

– Не знаю. Бывает, что мне все еще нужно спать.

– И видеть сны?

– Да.

Над далекими горами угасал день. Насекомые и птицы замолчали, прохладный ветерок нес облегчение. Они подошли к горному озеру – гладкая поверхность отражала последние лучи солнца вспышками алого, оранжевого, синего и фиолетового.

– Надо отдохнуть, – сказала Киёми, показывая на дерево у воды.

Мика привалился к стволу и вытянул ноги. Киёми опустилась наземь с размеренной грацией, совсем рядом – руки протяни, – и все же за миллионы миль от него. Он закрыл глаза и погрузился в воспоминание о том, как они бродили по лесным чащам с Ливаем, и лица их мокли от утреннего тумана. Густо стоял в воздухе запах сосны. Мика вспомнил, как они встретили оленя с двенадцатью рогами. Взгляды их встретились, и олень прикинул, какие у них намерения. Через несколько напряженных секунд олень кивнул в знак понимания, и они пошли дальше – смертные в стране лесных богов.

Открыв глаза, он увидел, что Киёми нет. Вскочил на ноги, кинул взгляд вдоль берега, но не обнаружил ее. Куда она могла деться?

Мика пустился ее искать. Ветер свистел в сучьях деревьев, ухала невидимая сова. Где она может быть? Чем дольше длились его безуспешные поиски, тем сильнее овладевало им отчаяние. Он стал проламываться между деревьями, через густой подлесок. Увидел впереди просвет и выбежал на поляну.

Киёми сидела у самой воды, подобрав под себя ноги, склонившись вперед и закрыв руками лицо. Тело ее содрогалось при каждом стоне. Мика хотел подойти к ней, обнять ее, но он знал: это ей сейчас не поможет. И он беззвучно отступил, оставив ее одну бороться с долгой мучительной ночью.

Глава тридцать четвертая

Утро пришло с поцелуем солнца, заискрившегося на поверхности озера. Киёми стояла над Микой, глядя, как он спит. Он всегда казался ей привлекательным, даже когда она считала его врагом. Странно, как мне удается найти красоту там, где, как меня учили, ее нет. Тетка всегда предостерегала ее от иностранцев:

– Тебе нужен хороший японский муж. У японцев блестящие черные волосы и идеальная кожа. На их лицах нет этих уродливых рыжих бород. У японских мужчин глаза темные и таинственные. А у гайдзинов глаза – будто краска с палитры капнула.

У Мики глаза были по цвету, как летнее небо – даже тетя бы их оценила.

Зевнув, Мика проснулся.

– Как ты себя чувствуешь?

– А как мне положено себя чувствовать? – ответила она.

Он оттолкнулся от земли и встал.

– Не знаю, – сказал он, отряхивая брюки. – Не могу себе представить той боли, что ты должна сейчас испытывать.

– У меня ночью было видение. Девочка, одинокая. Она плакала и ждала, чтобы родные пришли за ней.

– Ай?

– Нет, Дзюн. Ее школьная подруга.

– Помню. Они лежали вместе на полу и рисовали картинки. Разве ее не вывезли?

– Вывезли. В храм. В этом сне я там ее и видела. – Киёми смотрела в землю, не поднимая глаз. – Ай наверняка сейчас очень напугана.

Мика положил руку ей на плечо:

– Мы найдем ее.

Его прикосновение ощущалось как успокоение, будто бы ей следовало принять это небольшое утешение без размышлений о последствиях.

– Спасибо тебе, Мика-сан. Прости мое вчерашнее поведение. Ты мне оказываешь гигантскую услугу, а я…

– Да не за что извиняться.

Он убрал руку.

– Но нам пора идти, правда?

– Хай.

– Становишься японцем?

– Нет, но начинаю понимать вашу культуру. Хоть самую малость. Мне еще учиться и учиться.

– Мы, наверное, кажемся тебе странными?

– Не больше, чем американцы казались бы вам.

– Хай. Страннее тебя невозможно быть, Мика-сан.

– Мать всегда говорила, что я самый отвязный в семье.

– Отвязный – что значит?

– Это значит – сумасшедший.

– Если выйдем сейчас, можем завтра дойти до Мацуэ.

– Я за тобой, моя госпожа.

Он поклонился и вытянул правую руку в сторону, как будто приветствовал особу царской крови.

– Мика-сан, сумасшедший. Надо будет мне это запомнить.

Они вернулись на тропу. Она вилась по красной глине вверх, через горы, выше и выше, навстречу солнцу. Киёми ждала, пока Мика пустится в путь. Когда он прошел вперед, она пристроилась следом. Почти сразу он остановился:

– Почему ты не идешь рядом со мной?

– Ну… понимаешь… мне полагается…

– Что полагается? Идти сзади, потому что я мужчина?

– Извини меня, пожалуйста, но так меня учили.

– Ладно, но теперь мы мертвы. И всем наплевать, если ты будешь идти рядом.

А если они встретят другого духа? Не осудят ли ее сурово за пренебрежение правилами этикета?

– Я с места не сдвинусь, если не будешь идти рядом.

Киёми осмотрела окружающий лес, потом подошла и встала рядом.

– Упрямый ты человек.

– Упрямый и сумасшедший. – Он улыбнулся, солнце блеснуло на белых зубах. – Я рад, что ты решила сегодня со мной разговаривать.

– Не могу обещать тебе много слов. Я долго молчу, а потом ляпаю какую-нибудь глупость.

– А я хотел бы, чтобы ты мне свободно говорила, что на ум взбредет, хоть глупость, хоть нет.

Киёми двинулась вперед, опустив голову и украдкой взглядывая на Мику. Она приказывала себе успокоиться, но напряжение ее не покидало. И не потому, что она шла с Микой, нет, – его присутствие было как теплый футон в холодную ночь. Врагом, которого надо было победить, было время. В голове непрерывно щелкали стрелки невидимых часов.

Тропа то уходила в затененные расщелины, то вылезала на склоны холмов, покрытые бамбуковой травой, мимо рисовых полей, разрезающих землю на квадраты. Киёми и Мика вошли в бамбуковую рощу, где стволы потрескивали, а листья шелестели, как колокольчики кагура судзу. Крупные цветы белой ипомеи, переплетающейся с бамбуком и травой, просили солнца, журчал в глинистых берегах горный поток. У поверхности поблескивали зеленые рыбки.

В столбах солнечного света порхали оранжевые и желтые бабочки. Киёми вспомнила, как Ай заметила таких же во время похода в деревню. Что бы она сказала теперь, будь она рядом? Стала бы показывать на бабочек и смеяться?

– Что с тобой?

Она почти сразу взяла себя в руки:

– Я подумала об Ай.

Мика внимательно посмотрел на бабочек, потом снова на нее:

– Понимаю.

– Я боюсь, что забуду ее до того, как мы придем к пещере. Забуду, как она улыбалась и смеялась. Как она смотрела на меня перед тем, как заснуть.

– Не забудешь. Я помню Ливая, и эти воспоминания все так же свежи. Никто их у меня не отберет.

– Мне мало воспоминаний, Мика-сан. Мне нужна Ай.

У развилки они остановились. Справа тропа уходила вверх, слева спускалась в темноту.

– Куда нам?

– Думаю, нам дальше на западо-север.

Он приподнял брови:

– То есть на северо-запад?

– Нет. На западо-север.

Он усмехнулся:

– Ладно, пусть будет так.

Ей стало забавно от того, как он исказил термин «западо-север». У этих американцев в голове все перепутано. Надо будет научить его, как на самом деле все устроено. Если ему предназначено остаться в Японии.

Они дошли до кленового леса – бодхи – с вишневыми деревьями. Плотная листва поглощала звуки, и в мире стало тихо. Киёми вспомнилась та зловещая тишина, что стояла в Хиросиме наутро после падения бомбы. Она вспомнила разбросанные в развалинах тела, ощутила запах горелого мяса от погребальных костров. Эти воспоминания вонзались в мозг снова и снова, так, что хотелось заорать.

Что-то шевельнулось в подлеске, из тени выскочила лиса и стала приближаться к ним. Что ей может быть нужно?

– Я ходил в походы с Ливаем, – сказал Мика. – Мы топали через все Каскады – парочка глупцов, желающих сбежать от цивилизации. – Углы его рта тронула улыбка. – Он водил меня в аптеку по утрам в воскресенье – сидеть у стойки и смотреть на девушек.

– У тебя в Биллингэме были знакомые японские девушки?

– Несколько было. В школе учился с Рэйчел Кудо. Ее отец яблоки выращивал.

– Но ты с ней не разговаривал.

– Она всегда одна сидела и рисовала.

– Как Ай.

– Да, как Ай. Она была робкая.

– Это ты был робкий.

– Наверное.

– Она была красивая?

– Не как ты.

Она почувствовала, как ее сердце тает.

– Я говорю о Рэйчел.

Мика пожал плечами:

– У нее были хорошие зубы и в волосах бант.

Киёми подавила улыбку. Несомненно, Мика обращал на нее больше внимания, чем показывал.

– Ты робел перед девушками?

Он остановился.

– Нет, конечно. Отчего ты спрашиваешь?

– Я не хотела тебя обидеть. Большинство юношей перед девушками робеют.

– Значит, я не принадлежал к большинству.

Киёми знала, что он лжет, желая произвести впечатление, но решила сменить тему.

– Интересно, сколько нам еще до Мацуэ.

– Трудно сказать, – ответил он. – Такое чувство, что мы уже не первый год шагаем.

Киёми схватила его за руку:

– Не говори так! У нас только сорок девять дней, чтобы найти Ай.

У Мики зарделись щеки:

– Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя пугать.

– Я знаю. Мне не стоит быть такой чувствительной, только я…

– Простите!

Посреди тропы стояла, подбоченившись, женщина. Круглое лицо прорезала улыбка. Пристально смотрели живые глаза.

Киёми подалась к Мике и шепнула:

– Почему она нас видит?

– Не знаю.

Женщина поклонилась, когда они подошли.

– Я Тиё Такаги из деревни Фукия.

– Фукия? – переспросила Киёми. – Но мы же далеко от Фукия.

– Не так уж далеко, – сказала женщина. – Вы идете в Киото?

– Мы идем в Мацуэ.

Мика выставил руку перед ней, будто она нуждалась в защите:

– Мы мертвые.

– Хай, и я тоже. Меня раздавил фургон. Я иду навестить дочь в Масуде. Уже много лет хожу я по этим тропам.

– Тогда вы, наверное, знаете дорогу до Мацуэ? – спросила Киёми.

– Вы не туда идете. Надо было вам пойти на западо-юг.

– На развилке?

– Хай. Это частая ошибка. Люди думают, что в Мацуэ надо идти на западо-север, но этот путь ведет в Киото. Другая тропа уходит на западо-юг, а потом сворачивает к побережью.

– Мы благодарны вам за помощь, – сказала Киёми.

– Рада была помочь.

– Надо вернуться, – сказала Киёми.

Мика пристально смотрел на Тиё, прищурившись.

– Если ты так считаешь.

Они повернулись и пошли вниз по тропе. Оглянувшись, Киёми заметила, что Тиё исчезла. Что за странности?

На развилке они свернули на тропу, которую рекомендовала Тиё. Над ней балдахином простирались ветви дубов и кленов. Солнце, пробиваясь сквозь листья, рисовало на земле узорчатые тени. Мика то и дело оглядывался назад.

– Что такое? – спросила Киёми.

– Даже не знаю. Но что-то было в этой тетке… не в жилу.

– Что это значит?

– Ну, такое… странное. Во-первых, она не светилась, как нормальный дух.

– Можно бы вернуться, но если мы окажемся в Киото, то…

– Начисто выбьемся из графика. Нет, надо остаться на этой дороге и посмотреть, куда она приведет.

Дорога спускалась в долины, забиралась на гребни и снова уходила в травянистые расселины. Ближе к вечеру появились черные тучи. Киёми показала на небо, и Мика кивнул. Из ветвей донесся звук «по-по-по-по-по!» и эхом отдался над тропой. Киёми вздрогнула.

– Что с тобой?

– Слышишь этот звук? Крик кукушки. Тетя мне говорила, что так кричат души мертвых, жаждая вернуться к жизни. Не стоит нам идти ночью. Особенно когда вокруг гоблины.

– Гоблины?

– Ты мне не веришь.

– Мы с Ливаем две ночи провели на кладбище Бэйвью, пытаясь высмотреть призрака. Призрака так и не увидели, но видели светящиеся шары, плавающие вокруг надгробий. Если ты говоришь, что в этих горах есть гоблины, кто я такой, чтобы не соглашаться?

У Киёми поднялись брови. Никогда еще она не слышала, чтобы кто-нибудь ходил высматривать призраков. Мне еще много надо о нем узнать, решила она.

Окружающие тропу гранитные стены сдвинулись ближе, путникам пришлось идти друг за другом. Киёми позволила Мике идти впереди, потому что, вопреки его американским понятиям о равенстве, это было правильно. Приближалась буря, поглощая оставшийся еще свет. Когда тропа снова расширилась, Киёми опять пошла рядом. Над головой прогремел гром. Киёми посмотрела в небо, высматривая Райдзина и его двенадцать барабанов. Спустится ли он сегодня на землю, чтобы пожирать пупки?

С треском распорола небо молния.

– Идем, – сказал Мика, беря Киёми за руку.

Он отвел ее с тропы под крышу ветвей дерева янаги, сел, прислонясь к стволу ивы, и похлопал по земле рядом с собой. Киёми неохотно села рядом, решая про себя, надо ли рассказывать Мике, что янаги – дерево гоблинов?

Небо раскрылось, призрачными щупальцами хлынул на землю дождь. Вспыхнула в небе молния.

Киёми попыталась себе представить, что за существа передвигаются в темноте по этой тропе. Что-то загрохотало на ветру. Уж не кости ли это гасядокуро? Гигантский скелет, который бродит ночью. Он, конечно, раздавит их и головы пооткусывает, если найдет. Или это дзёрогумо, паук-великан, который может появиться в виде красивой женщины, чтобы соблазнить Мику и поймать его в паутину, а потом сожрать и переварить. А если это Саёка вернулась в виде мстительного онрё? Наполнил ли гнев сердце Саёки, когда ее поглотил огонь атомной бомбы?

Киёми вздохнула. Я мертва; почему я должна бояться этих тварей?

Она положила руку Мики себе на плечи, и он улыбнулся. Очень правильное ощущение, подумала она.

И, слыша в ушах стук его сердца, Киёми закрыла глаза, не думая больше о буре.

Глава тридцать пятая

Мика проснулся. Алмазами блестели капли дождя на листьях ивы, а Киёми спала, положив голову ему на грудь. Он грезил о подобной близости, но не верил, что такое может быть на самом деле. А сейчас, когда Киёми была так близко, отпускать ее очень не хотелось.

Киёми заворочалась, широко открыла глаза – посмотреть на Мику. Снаружи птицы щебетом и свистом приветствовали наступление нового дня. Где-то вдали журчала вода, переливаясь через уступ.

– Как спалось? – спросил он.

– Лучше, чем я ожидала. Спасибо тебе.

– Но я ничего не делал.

– Ты подарил мне чувство безопасности. Давно я его не испытывала.

У него ныли руки – так хотелось ее обнять, что это желание превозмогало здравый смысл. Он только надеялся, что она не увидит этой жажды в его глазах.

– Надо идти, – сказала она.

Он раздвинул ветви, и они вышли на яркое солнце. Пробиравшаяся через подлесок лиса внимательно посмотрела на них черными глазами.

Дорога после бури была мокрой. Киёми шла рядом, не возражая, и Мике было приятно видеть ее в лучшем настроении. Но через какое-то время Киёми остановилась и поднесла ко лбу ладонь, отгораживаясь от солнца.

– В чем дело?

– Мы заблудились. Тиё обещала, что дорога свернет на западо-север, а она ведет на западо-юг.

– Слишком далеко мы ушли, чтобы возвращаться.

– Надо было позволить тебе нас вести.

– Я ж не из Японии. С чего бы это тебе доверять мне прокладывать путь до Мацуэ?

– Ты же изучал карты страны, когда летал на задания? Помогал пилоту выбирать маршрут?

– Нет, это работа штурмана. Моя работа была…

Он опустил глаза.

– Да, сбрасывать бомбы. Но сейчас это не важно. А важно найти дорогу в Мацуэ.

– И что ты предлагаешь?

– Я думаю… – Вдруг глаза у Киёми широко распахнулись, губы раскрылись. – Ты это чувствуешь?

– Что с тобой?

Киёми вскинула руки в стороны, будто балансируя на канате.

– Земля дрожит.

– Землетрясение?

– Нет, это не оно. – Она глянула на юг. – Вот этот звук. Громкий, как гроза, что была ночью.

– Не слышу ничего.

Киёми упала на землю и свернулась в клубок.

– Боже мой! Больно. Больно!

Мика опустился рядом и схватил ее за плечи.

– Что с тобой? Где болит?

– Спина, спина! Вся горит. Помоги….

Мика перевернул ее набок.

– Киёми, я не…

– Держи меня, Мика-сан. Обними.

Он прижал ее к груди.

– Что мне сделать?

– У меня кости стучат. Ты разве не слышишь? Ой, больно!

Мика ее покачивал и шептал:

– Я тебя держу, я рядом.

Киёми еще раз вздрогнула и затихла, успокаиваясь.

– Ох, прости меня. Извини. Я просто не понимаю, что это было.

– Еще болит?

– Нет, уже нет. – Она отодвинулась. – Это было как…

– Как что?

Она пристально посмотрела ему в лицо, и в ее глазах он заметил ту же муку, что была, когда нашли тело Ай.

– Как тогда, когда бомба взорвалась в Хиросиме.

– Понимаю, – сказал он, вставая с земли. – Давай поможем тебе встать.

Киёми поднялась и отряхнула землю с одежды.

– Я проклята и должна переживать это событие снова и снова?

– Не думаю.

– Тогда идем дальше.

Они забирались все глубже в горы. Со временем Киёми овладела собой и пошла с поднятой головой. Но все же он не мог избавиться от мысли: а не проклята ли она на самом деле?

Солнце било по шее и плечам, и хотелось лишь вытянуться на земле и заснуть. Ботинки волочились по дороге, взметая пыль. Что это со мной такое?

– Как себя чувствуешь, Мика-сан? Вид у тебя больной.

– Какая может быть болезнь без тела?

– Духовное тело у тебя есть.

– Это да.

Они пошли дальше, но с каждым шагом тело превращалось в свинец, а дорога тянулась к далекой равнине, где стояло туманное сияние.

Он споткнулся, она поймала его за локоть.

– Надо отдохнуть, – сказала Киёми.

– Да.

– Странное какое-то утро сегодня. – Киёми показала рукой на дуб. – Вон там тень.

– Тень – это хорошо.

Мика шагнул к дубу, пошатнулся, потянулся к дереву и рухнул на колени, потом свалился на землю. Его подхватило течение реки звезд, и сверкающая лента понесла его все дальше и дальше от земли, навстречу какой-то светящейся точке.

Глава тридцать шестая

Мика лежал на земле, и она вертелась под ним, и слышался острый запах соленой воды. Они так близко к Японскому морю? Застонав, он поднял голову. Когда предметы перед глазами остановились и стали ясно видны, Мика ахнул. Он сидел за столом в дедушкином троллере, напротив сидел Ливай, задумчиво вертя в руках стакан. Дедушка Финн стоял в камбузе, прихлебывая из кружки, пар оседал у него на бороде инеем. За иллюминатором шлепала по корпусу черная вода. Что сталось с Японией? Где Киёми?

Форменная одежда Ливая промокла от пота и крови. Лицо загорело до цвета затертой монеты, от глаз расходились гусиные лапки. Ливай глянул через плечо:

– Нальешь моему братцу? Похоже по его виду, что крепкое ему сейчас не помешало бы.

Финн со звоном поставил на стол еще стакан.

– Skjerp deg[1]. Если окосеешь, за человека считать тебя не буду. Тебе до рассвета еще сети ставить.

– Ты же, дед, знаешь, что дальше будет.

Ливай подмигнул брату. Финн вернулся в камбуз, ворча:

– Рыба вас, алкашей, ждать не станет.

Ливай наполнил стакан и подвинул Мике, потом поднял свой, предлагая тост:

– За нас, маленький братик. Мы ушли на войну и вернулись… мертвыми. – Он залпом проглотил содержимое стакана и налил себе снова. Мотнул головой в сторону деда. – Зато нас хоть шквал не потопил, когда за лососем гонялись. – Он посмотрел, прищурившись, на стакан, к которому Мика не притронулся. – Ладно, давай, братец. Только не говори мне, что ты в загробной жизни стал трезвенником.

Это все сон? Не может быть не сон.

Мика поднял стакан – ощущался в руке вполне реально. Выпил виски – обжигает.

Финн, шаркая, подошел к столу и жестом велел Ливаю подвинуться:

– Место дай.

Зыбь покачивала судно, постукивали друг о друга кофейные кружки на крюках над раковиной. Финн сел, сделал долгий глоток прямо из бутылки, потом вытер рот тыльной стороной ладони.

– Вид у тебя встревоженный, мальчик мой.

– Мика никак не сообразит, почему он здесь.

– И что? Придет время – привыкнет быть мертвым. И ничего не изменится.

– Для Мики – изменилось.

– В смысле?

– Он первый раз с нами.

Финн поднял бутылку:

– Это надо отметить. Надо же – семья собирается снова, и на моем троллере. Так что завтра рыбки себе наловим. Вот так, сэр.

Финн и Ливай допили бутылку. Обрадованный, что видит их снова, Мика все же старался понять, почему он тут оказался и что это значит в смысле перспектив. Давно ли он на родине? И останется ли он тут навсегда?

Финн вылез из-за стола.

– Хватит пить, сейчас рано светает. – Он положил руку Мике на плечо. – Рад тебя видеть, мальчик мой.

Звучно рыгнув, он двинулся к каюте.

Ливай ухмыльнулся:

– И это он нас алкашами назвал. Ну и ну.

Мика засмеялся, и лицо Ливая смягчилось.

– Вот это уже лучше. С чего это ради такая мелочь, как смерть, портит тебе настроение?

– Ты себе представлял, что нас ждет такой конец?

– Застрять на троллере с нашим старым ворчуном-дедулей?

– Нет, не про это. В смысле, что обоих нас с тобой убьют на войне.

– На то она и война, чтобы были убитые.

– Ты маму видел?

– Ага, вижу время от времени. Все нормально. По тебе скучает по какой-то глупой причине.

– Я у нее всегда был любимчиком.

Ливай наклонился стукнуть Мику в плечо.

– Черта с два. У мамочек всегда первенец – любимец.

– Я слыхал, на Гуадалканале туго пришлось?

– Эти джапы дрались как черти. – Ливай покатал стакан в ладонях. – Наверное, страшно тебе было, когда сбили твой самолет? Падать с неба – оно так.

– А ты это видел?

– Ага. Тяжело было смотреть.

– А как это вообще возможно?

Ливай пожал плечами.

– Не знаю и не волнует, потому что спросить все равно некого.

– Я думал, на небесах ангелы-хранители есть.

– Так то на небесах, – ответил Ливай тихо.

Мика услышал в его голосе нотку печали.

– Маме туго пришлось.

– Сейчас с ней уже все в порядке, это отец страдает. Рут его навещает, когда может. Но зрелище довольно угнетающее. Сидят, слушают радио и молчат. – Ливай сдвинулся к краю скамейки и встал. – Пошли поплаваем. Можно наперегонки.

– Ты спятил?

– Ты так говоришь, потому что я тебя уделаю, и ты это знаешь.

– Это вряд ли.

– Я тебя всегда уделывал, маленький братик. Если помнишь, я в школе был в команде пловцов.

– И что? Ни разу ничего не выиграл.

На губах Ливая заиграла чертовская улыбка:

– Хочешь правду? Я туда пошел, чтобы быть поближе к команде пловчих. – Ливай дернул его за рукав. – Пошли, Мика. Тебе не повредит чуток поплавать, в голове прояснится.

– У меня? Это, что ли, я тут глушил стакан за стаканом?

– Ну а ради старых добрых времен? Что скажешь?

– Скажу, что ты с ума спятил.

Ливай все так же улыбался.

– Я знал, что ты согласишься.

Он пошел за Ливаем наружу, к трюму. Леденящий ветер тряс растяжки, они издавали металлическое клацанье. Ливай прислонился к планширу, глянул вниз на воду, потом опять на Мику.

– Идеальная ночь для такого дела.

Мика посмотрел мимо него, покачал головой, глядя на темную воду.

– Будем прыгать прямо в форме?

– А хрен ли ж? И в ботинках.

– Такой идиотской затеи я даже представить себе не мог, а ведь я от тебя сотни идиотских затей слышал.

– Спасибо на добром слове.

Ливай ухватился за планшир и перебросил тело наружу. В воду он плюхнулся шумно, ушел вглубь и вынырнул, выставив голову.

– Давай, Мика, не боись!

– Полный идиотизм, – сказал Мика, забираясь на планшир.

Ледяная вода ударила по лицу, мир почернел, поверхность моря стала уходить вверх, размываясь вдали. Мику охватила паника. Он толкнулся вверх, окруженный воспоминаниями, в темной воде казавшимися сценами из фильма. Вот он смотрит на купающуюся Киёми. Играет с Ай в саду. Светлячки в деревне. И каждое воспоминание возвращало его в Японию.

Голова вынырнула на поверхность. Ливай барахтался неподалеку с улыбкой на лице.

– Думал, ты утонул, маленький братик, а потом вспомнил, что этого не может быть. Готов плыть?

– Нет. Но придется.

– Правильное настроение!

Ливай рванулся вперед, разрезая воду.

– Куда мы? – спросил Мика, когда догнал и поравнялся с ним.

– Какая разница, если не к черту в зубы?

У Мики руки и ноги настолько закоченели и замерзли, что он не сразу почувствовал себя уверенно, но потом успокоился и вошел в ритм. Вспомнил, как плавал в реке с Ай. Где она может сейчас быть? Ах, да. Пещера. Киёми говорила, что Ай – в пещере потерянных детей. А они должны ее найти.

Мика и Ливай плыли в сторону далеких гор. Время от времени Мика поглядывал на брата. Он не мог поверить, что они снова вместе. Какой поворот судьбы сделал это возможным? Он очень любил Ливая, но сейчас что-то казалось неправильным. Будто присутствие Мики здесь – чья-то ошибка.

Через, как показалось Мике, несколько часов братья подплыли к берегу, где было мелко. У воды толпились люди, бегали дети с бенгальскими огнями, взрослые смотрели в небо, где синим, красным, зеленым и золотым взрывались фейерверки. Когда вода стала по колено, Ливай положил руку Мике на спину.

– Кажется, мы вовремя прибыли на празднование Дня независимости.

Но если сегодня Четвертое июля, то сколько же месяцев или лет прошло с тех пор, как он был в Японии?

Зрители не обращали на них внимания, и они выбрались на берег. Мика впервые заметил, во что люди одеты. Мужчины были в костюмах, в цилиндрах и котелках, женщины в длинных белых платьях с кружевами. Он обернулся к Ливаю, который залюбовался салютом:

– Чего это они так вырядились?

Ливай наклонился, приложил руку ко рту:

– Что ты говоришь?

Мика возвысил голос:

– Отчего они так старомодно одеты?

– Потому что они так одевались при жизни.

– Мы оказались в прошлом?

– Такое бывает, – ответил Ливай. – Не часто, но бывает.

С бухты потянуло туманом; он растекся по берегу пролитыми сливками. Ливай дернул Мику за рукав.

– Пошли.

– Куда мы?

– В другое место.

– Сразу все ясно, – буркнул Мика.

Туман густел, пока весь мир не скрылся в белизне.

– Держись меня, – сказал Ливай, обернувшись.

Вокруг возникли темные тени зданий. Вверху перекрещивались провода.

– Мы в Беллингэме?

– Похоже на то, – ответил Ливай.

– Но в каком году?

– А тебе не все равно?

Когда туман поднялся, они оказались в яблоневом саду, сквозь ветви лился свет пробуждающегося солнца. Покрытые росой яблоки сверкали как рубины. Братья прошли через сад и вышли в лес – он еще был скрыт туманом и манил тайной. Похрустывали под ногами шишки и сухая хвоя. Кроны почти не пропускали солнца, и только кое-где стояли над полянками косые столбы света. Ливай остановился.

– А ну-ка, закрой глаза?

– Что такое? Это еще зачем?

– Ты можешь хоть раз обойтись без вопросов?

– Вообще-то нет.

– Ну давай хотя бы сейчас. Доверься старшему брату.

Мика закрыл глаза.

– И что дальше?

– Теперь открой.

Мика открыл глаза. Они с Ливаем сидели в лесу на пнях. Перед ними трещал и постреливал костер.

– Как мы сюда попали?

– Кто знает? – пожал плечами Ливай. – Мне просто надоело мерзнуть, и показалось, что это будет удачная мысль. У нас с тобой много бывало интересных разговоров у костра.

– Это да, – улыбнулся Мика.

Ливай подбросил в костер ветку.

– Сочувствую, что ты попал в такую передрягу.

– Да брось. Вообще-то это после тебя остались жена и сын.

– Они нормально будут жить. Может, будут меня вспоминать в День награждения. Жаль, что слишком мало осталось от моего тела, чтобы отослать домой. Хорошо бы меня похоронили в Беллингэме.

– А я не знаю, что случилось с моим телом, – сказал Мика. – Небось японцы сделали из него мишень для стрельбы в цель.

– Японцы – ты джапов имел в виду?

Мика опустил глаза к земле, не зная, что ответить.

– Нормально, братик. Случается всякое, и люди меняются. Нельзя же вечно ненавидеть.

Красные искорки улетали к верхушкам деревьев.

– Я ненавидел японцев после твоей и маминой смерти.

– Ну, я рад, что теперь это в прошлом. – Взгляд Ливая поднялся вверх, к открытому небу. – Посмотри вот на эти звезды. Помнишь, как мы в детстве на них смотрели и загадывали желания?

– Помню, – отозвался Мика.

Ливай опустил глаза:

– Но ведь оставаться тут ты не намерен?

– Не могу.

– Из-за Киёми?

– Ты про нее знаешь?

– Никогда не думал, что мой маленький братик западет на японскую девчонку.

– Все не так!

Лицо Ливая стало серьезным.

– Так сделай, чтобы оно было так.

– Ей нужна моя помощь.

– Так какого черта ты тут торчишь? Иди и помоги. – Ливай сломал веточку, которую вертел в руках. – Я буду скучать по тебе, братик. Черт меня побери, ведь на самом деле буду по тебе скучать.

Глава тридцать седьмая

Когда Мика проснулся, Киёми закрыла глаза и возблагодарила богов.

Он застонал, будто от боли, попытался сесть.

– Давай помогу, – сказала она, подхватывая его под спину.

– Сколько я спал?

– Девять дней.

Он весь напрягся:

– Девять дней? Ты уверена?

– Я их считала. – Она старалась не смотреть ему в глаза. – И мне было страшно. Сперва я боялась онрё и гасядокуро, но произошло нечто примечательное. Явились светлячки, сотни светлячков, и они вились роем, обливая меня теплым сиянием. Они возвращались каждый вечер, и я перестала бояться призраков и чудовищ. Но тогда во мне стал расти новый страх.

– Ты боялась, что больше не увидишь Ай?

– Я боялась, что ты не проснешься. – Киёми сорвала былинку и стала катать ее в пальцах. – Куда ты уходил, Мика-сан?

Он ответил, помедлив:

– Я был с братом. Сперва мы оказались у дедушки на троллере. Потом поплыли оттуда на берег. Кажется, мы были в Беллингэме. А кончилось наше путешествие у костра в лесу.

– Это было на небесах?

Он пожал плечами:

– Думаю, да. Какой-то из видов рая.

Теперь замялась она. Киёми знала, что это надо спросить, но от этого знания вопрос не становился легче.

– Почему ты не остался с ним?

– Почему ты не пошла к Мацуэ без меня?

Правильно было бы его здесь бросить, но она даже не рассматривала такой вариант. Ай верила, что Мика появился в их жизни не просто так. Чего ради сомневаться в мудрости дочери?

– Я понятия не имею, где мы.

– Если я смог найти дорогу обратно к тебе, то мы сможем найти дорогу и к Мацуэ.

– Хорошо. Что ты предлагаешь?

Он встал и потянулся.

– Можем с тем же успехом держаться прежнего курса. Скорее всего, он приведет в какую-нибудь деревню.

– И чем это нам поможет? Там никого не будет, говорить будет не с кем.

– Должен быть какой-нибудь дух, который сможет нам помочь.

Она поднялась с колен:

– Значит, надо идти.

Бок о бок они пустились по тропе. Киёми была намного веселее, чем раньше. Ее тревога от страха потерять Мику была не менее подлинной, чем та забота, которая занимала ее в первую очередь. Она поймала себя на том, что этот человек ей интересен. С чего бы это? Кое-какие ответы на этот вопрос возникали, но она их отбрасывала, считая такие мысли незрелыми, достойными разве что школьницы.

Возле грунтовой тропы недвижно стояли бамбуковая трава и клены. Фудзин, бог ветра, еще не открыл свой мешок, выпуская дежурный ветер дня. Вокруг жужжали мухи, на камне спала, вбирая тепло, черная змея. Порхали среди ветвей воробьи и синие мухоловки.

Примерно через час пути Киёми заметила, что Мика ушел в себя, как старая черепаха в собственный панцирь. И его угрюмость ее огорчала. Пусть молчание золото, но в его молчании ничего золотого она не видела.

– Тебе в радость было навестить брата?

– Приятно было его снова увидеть. – Мика сунул руки в карманы. – Он про тебя знает.

– Он нас видит?

– Видимо, так.

– Если твой брат нас видит, то могут и другие. Скажем, мои предки, или Банри и Саёка.

– Или Ай сейчас смотрит на нас.

От этой мысли Киёми улыбнулась:

– Хотелось бы. Тогда она знает, что я ее не бросила.

– Она знает.

Тропа завела их в бамбуковую рощу, потом вывела на равнину, где землю разбивали на террасы рисовые поля. За полями по обе стороны дороги стоял с десяток деревянных домов с остроконечными крышами. В поле работали мужчины без рубашек, в набедренных повязках и соломенных шляпах. Они вскапывали землю мотыгами, и кожа у них была под цвет кедровой коры. Трое чинили крышу дома. Две женщины мололи ячмень на старинной мельнице.

– Вряд ли кто-то сможет нам тут помочь, – сказала Киёми.

По дороге шли навстречу мужчина и женщина. Она опиралась на его руку и вертела головой из стороны в сторону, будто нюхала воздух. Когда они подошли ближе, Киёми заметила, что глаза у женщины белые, как молоко, и видят только темноту.

– Стоять на месте, – приказала женщина своему спутнику, когда они поравнялись с Киёми и Микой.

Мужчина скривился, будто наступил на колючку. Он был средних лет, с широким серьезным лицом и с глазами циника.

– Чего это мы остановились?

Женщина поклонилась:

– Я Мио Фуми. Это мой сын Дои.

– Вы нас видите? – спросила Киёми.

– Да. Я вижу вас, Киёми Осиро, и вашего американского друга, Мику Лунда. Вы же идете из Хиросимы? Вы погибли от бомбы, а Мика раньше.

– Вы знаете про бомбу?

– У дурных вестей вырастают крылья.

Мика подался поближе и шепнул:

– Она слепая!

– Мио – итако. Слепой медиум, который видит духов и может с ними говорить.

– Мать, ты меня опять в дурацкое положение ставишь, – сказал Дои, глядя в сторону деревни, не видит ли кто.

– Извините моего сына, он в мой дар не верит. – Мио махнула им рукой, призывая следовать за собой. – Поговорим у меня дома.

– Постойте! – сказала Киёми, и Мика остановился. Киёми опустила глаза. – Извините меня, но вы не подскажете, близко ли отсюда Мацуэ?

– Мацуэ? Совсем нет. Вы в Оно-мати, возле Хамады.

– Возле Хамады? Этого не может быть!

– Как вы сюда попали?

– Встретили на пути женщину, – сказал Мика, – и она показала нам дорогу.

– Как ее звали?

– Тиё, – ответила Киёми.

Мио кивнула.

– Тиё – лиса. Лисы обожают сбивать с толку путников, что живых, что мертвых. Ну, ладно – что сделано, то сделано. Пойдемте.

Киёми двинулась вслед за Мио, но остановилась, когда Мика вытянул руку.

– В каком смысле – лиса? Он хочет сказать, что Тиё – настоящая лиса, с хвостом и лапами?

– В Японии считается, что лисы обладают сверхъестественными способностями, в том числе умеют превращаться в людей. Мне следовало понять, что происходит: сразу перед появлением Тиё я заметила лису. Нам повезло, что мы встретили Мио-сан, правда?

– Подожду высказывать мнение, пока не услышу, что она нам скажет.

Мио ввела их в сельский дом, построенный на холме выше главных строений деревни. Возле дома росло старое дерево гиннан, и ствол его был толщиной с быка. В листве чирикали воробьи, возле двери кудахтали куры. Позванивал на ветру колокольчик-фурин, и невидимая рука сжала сердце Киёми, когда она вспомнила, как они вешали фурин вместе с Ай.

Мио остановилась снять гэта, потом оглянулась на Киёми с Микой.

– Свои можете не снимать.

Сёдзи были раздвинуты, щедро пропуская солнечный свет. В ирори светились красным угольки. Мио показала на подушки возле очага.

– Прошу, устраивайтесь поудобнее.

– Это сумасшествие, – хмыкнул Дои, потопал в дальний угол и набил себе трубку.

Киёми улыбнулась, увидев на полке фукусукэ. Тетя в Токио тоже держала такую фигурку. Она говорила, что куколка приносит удачу и делает человека щедрым в помощи тем, кто в нужде. Присутствие фукусукэ развеяло подозрения Киёми насчет Мио, и она опустилась коленями на подушку. Мика попытался последовать ее примеру с грацией пьяной мартышки, и она хихикнула, прикрывшись рукой. Когда все устроились, Киёми обернулась к Мио.

– Простите мою невоспитанность, но всегда ли вы были слепы?

– Да. Потому-то у меня и был муж-урод – так мне говорили.

– А давно ли вы можете видеть духов и говорить с ними?

– Сколько себя помню.

– И вам не было страшно?

Мио протянула руки к горящим углям.

– Призраки были моими друзьями с детства.

Мика посмотрел в другой конец комнаты:

– Отчего ваш сын не верит в ваши силы?

– Дои – человек практичный, как и его отец. Они видят только то, что прямо перед ними. – Мио опустила руки. – Итак, Киёми-сан, расскажите мне о себе все. Что-то я знаю из своих видений, но должна узнать больше перед тем, как дать согласие вам помочь. Ничего не утаивайте. Начните с детства. То, что вы мне расскажете, дальше моих ушей не пойдет.

Когда Киёми кончила рассказывать, угли в ирори выгорели в золу. Мио ничего не говорила, только кивала.

– Я вымазала грязью лица моих родных, – прошептала Киёми.

– Все мы иногда бываем виноваты в подобном преступлении. Но хорошо, что вы признаете свою ответственность за ржавчину вашего тела. – Молочные глаза повернулись к Мике: – Теперь, Мика-сан, ваш черед.

Мика заерзал на подушке.

– Особо рассказывать нечего.

– Вы сами знаете, что это не так. Рассказывайте все, или я превращу вас в курицу, а курятину мы тут любим.

Мика покраснел, и Киёми позабавило, что он поверил в угрозу. У итако такой силы нет.

– История Киёми куда интереснее моей.

– У меня есть отличный котел, в котором вас можно сварить, – ответила Мио.

Он начал рассказывать историю своей жизни – от бойскаутского детства, о годах, проведенных в старшей школе, когда его первой любовью стал бейсбол, и так далее, до самой своей гибели в Хиросиме.

Мио откинулась назад и дернула себя за нижнюю губу.

– И с самой своей смерти вы живете у Киёми?

– Да.

– И наблюдаете за ней, даже когда она купается?

У Киёми поднялись брови:

– Так поэтому я чувствовала в ванной дуновение холода?

Мика не поднимал головы.

– Однажды наблюдал. В исследовательских целях.

– Исследовательских целях?

– Пожалуйста, не проси меня объяснять мои мотивы. Прошу прощения, если оскорбил тебя.

Мио рассмеялась трескучим смехом.

– Почему вы думаете, что оскорбили Киёми? Вы мужчина, она – привлекательная женщина. Естественно, что ее тело вызывает у вас любопытство. Расскажите, почему вы решили остаться у Киёми?

– Она была первым человеком, которого я увидел после смерти.

– Это правда, – сказала Киёми. – Я видела, как он падал с неба.

– Вам было предназначено это видеть, – сказала Мио.

– Не поняла.

– Такова была ваша судьба – оказаться там в момент его смерти. Но Мика не говорит правды, почему он решил остаться у вас. Я полагаю, что у него есть на это причины, но иногда правда бывает так очевидна, что лучше не лгать и не выставлять себя дураком, так ведь?

Мика смотрел в золу очага, отказываясь встречаться с Киёми взглядом. То, на что намекала Мио, было правдой, но Киёми знала, что Мика никогда не попросил бы у нее больше того, чем она была готова предложить.

– Четыре Благородных Истины учат, что желание порождает страдание, и страдание можно прекратить, положив конец желанию. Тот, кто это придумал, явно никогда не бывал влюблен. – Мио улыбнулась, будто какой-то своей потаенной мысли. – Итак, вы направляетесь в Кю-Кудэдо искать Ай. И сколько времени вы уже в дороге?

– Двенадцать дней.

Мио заморгала:

– Двенадцать дней – и добрались только досюда?

Киёми опустила глаза к коленям:

– Нам пришлось задержаться.

– Хай. Задержались вы сильно.

– Согласно бусидо, смерть солдата легче перышка. Может быть, это и верно, – сказала Киёми, – но смерть ребенка тяжела как гора.

Она закрыла глаза, и перед ними встала сцена прощания с Ай на школьном дворе. Розовые щечки утром, белые кости вечером.

– Вы обременены сожалениями. Вы волнуетесь о своем гури по отношению к Ай.

– Я не смогла выполнить нужные обряды для умершей. Я не прочла ни одной сутры ради нее. И если я не найду ее до исхода сорок девятого дня…

– Будет произнесен окончательный вердикт.

– Хай. И будет принято решение, в какой мир она должна войти. Она может уйти в Дзигоку или вернуться как юрэй.

Мио сцепила руки у себя на коленях.

– Я не думаю, что Ай попадет в ад. Слишком много детей погибло в Хиросиме и Нагасаки.

У Мики отвисла челюсть:

– И где?

Руки Мио остановились:

– Вы не слышали?

– Не слышали что? – спросила Киёми.

– То же оружие, что применили в Хиросиме, было применено в Нагасаки.

Эта весть встряхнула Киёми как удар током.

– Я что-то почувствовала там, в горах! Страшная боль – как в день бомбежки Хиросимы. Это, значит, взорвалась бомба в Нагасаки. Там так же много людей погибло, как в Хиросиме?

– Тысячи. – Мио кивком головы показала на Дои. – Разошелся слух, что Япония сбросила такую же бомбу на Лос-Анджелес и на Сан-Франциско. Мой сын страшно обрадовался. Глупец проклятый.

– Я бы не хотела доставить американской матери те страдания, которые пережила сама, – прошептала Киёми.

– И они еще не знают, что война кончилась.

Мика выпрямился:

– В смысле?

– Император обратился по радио. И сказал, что мы должны вынести невыносимое и пережить то, что пережить нельзя.

– Сдаваться – это бесчестье, – сказал Дои у дальней стены.

– Что может знать мой сын о чести? – спросила Мио. – Служить в армии он не мог, потому что когда-то лошадь лягнула его в спину. Но он не парализован. В поле работать он может, а служить своей стране – нет.

– Ты хотела бы, чтобы я уехал воевать, мать?

Мио закрыла глаза, взялась пальцами за переносицу.

– Нет. Никогда бы я такого не пожелала.

Киёми пошевелилась на подушке:

– И американцы высадятся в Японии?

– Хай. Вскоре они ее оккупируют. Будем надеяться, что это хорошие люди, как Мика.

Киёми поглядела на Мику и кивнула:

– Хай. Надеяться мы можем.

Мио встала с подушки.

– Я велю Дои отвести вас в Мацуэ, а оттуда в Михоносэки. А оттуда уже на корабле в Кю-Кудэдо.

– А по земле нам к пещере не дойти?

– Это могут только живые. Духи должны плыть морем.

– Понимаю, – ответила Киёми.

Мио жестом велела Дои встать.

– Отведешь Киёми и Мику в Михоносэки. Собери, что тебе понадобится в дороге, и выходите прямо сейчас. И помни, я мысленно буду за тобой следить. Так что будь к нашим гостям уважителен.

Глава тридцать восьмая

Собравшись, Дои вывел Мио на улицу, потом не спеша отошел к середине дороги и остановился, сложив руки на груди.

– До завтра не вернусь! – крикнул он.

Мио вздохнула:

– Это значит, что он в Мацуэ найдет себе проститутку. Невысоки запросы у моего сына.

– Но ведь у большинства мужчин так? – отозвалась Киёми.

– Хай. Ум у них простой – там, где дело касается физического удовольствия. Им надо давать ровно столько, чтобы утолить этот голод, но не столько, чтобы воспринимали это как должное.

Кровь бросилась Мике в лицо, и он отвернулся, чтобы скрыть неловкость.

Мио взяла его за рукав.

– Киёми-сан, я очень прошу нас извинить, но мне нужно поговорить с Микой-сан наедине.

– Разумеется, сколько угодно!

– Поговорим у колодца, – предложила Мио.

Остановившись у колодца, Мио провела рукой по краю каменной облицовки.

– Его выкопал мой муж, когда еще мог целый день работать в полную силу.

– Что вы хотели мне сказать?

– Не такой загробной жизни вы ждали, Мика-сан?

– Нет, в общем, не такой. Даже не думал, что окажусь в Японии.

– Вас воспитывали в христианской вере?

– Да.

– Небеса всюду вокруг нас, Мика-сан. И нет разницы между буддистскими и христианскими.

– То есть вы хотите сказать, что такого места, как Чистые Земли, не существует в реальности?

– Нет, я хочу сказать, что существует единственный Бог с многочисленными слугами.

– Я не знаю, что про это все и думать, – сказал он.

– Разум – мощный инструмент, Мика-сан. Он позволяет попадать в загробную жизнь в привычном тебе виде, пусть даже твоему телу больше не нужны кровь или воздух. Он позволяет мне вас видеть, хотя во всем прочем я слепа.

– И что вы видите?

– Я вижу вас и Киёми, а все остальное – размытые пятна. – Лицо ее стало серьезным. – Вы в опасную игру играете, Мика-сан.

– Какую еще игру?

Она показала пальцем ему в лицо:

– Не оскорбляйте мой разум, прикидываясь, будто не понимаете. Стоит ли риска то, чего вы добиваетесь? Очень хилые у вас шансы на успех.

– Если и была у меня когда-то надежда, то ее давно не стало.

– А теперь вы лжете себе. Ну, хорошо. Держитесь за свою надежду, Мика-сан, потому что даже угасающий огонек продолжает освещать тьму.

Она отвернулась от него и пошла к Киёми.

Мика смотрел мимо домов туда, где солнечные лучи пронизывали бамбуковую рощу. Вдыхал запах навоза, раскиданного по рисовым полям, аромат диких трав, пробивающихся возле дороги, и все время помнил, что говорила Мио. Он и сам знал, что должен похоронить свое желание в самой глубине сердца, похоронить так, чтобы оно никогда уже не выбралось на поверхность.

Дои махнул им рукой, чтобы шли за ним, и двинулся в путь.

– Лучше идите за ним, – сказала Мио. – Он ждать не будет.

Киёми поклонилась:

– Спасибо вам за помощь, Мио-сан. Мы отблагодарим вас, если будет возможность.

– Лучшая мне благодарность – если вы найдете свою дочь. – Мио повернулась к Мике. – Я буду молиться за вас, Мика-сан.

Киёми подошла к нему, и они вместе двинулись вслед за Дои, идущим быстрыми шагами. Киёми шла с опущенной головой, пока они не вышли из деревни, но Мика краем глаза заметил, что она на него поглядывает. За деревней Киёми подняла голову и спросила:

– Что хотела обсудить с тобой Мио-сан?

– Ей было любопытно, каковы вообще американцы.

– Ты лжешь.

У него закаменели плечи:

– Почему ты так решила?

– Европейцы не умеют лгать глазами. Нас же с раннего детства учат скрывать свои истинные чувства.

– Да, я заметил.

– И что это должно значить?

– Это значит, что мне следовало бы придерживать язык перед тем, как сказать что-нибудь такое, о чем я пожалею.

Она улыбнулась:

– Я думала, что понимаю тебя, и была неправа. Загадочности в тебе больше, чем кажется.

– Это плохо?

– Нет. Но это делает тебя интереснее.

Мика промолчал.

Дои стоял впереди, уперев руки в бока, и, качая головою, извергал поток слов.

– Дои говорит, что мы должны успевать за ним, если рассчитываем на его помощь. И еще он добавил, что дураком надо быть, таким как он, чтобы разговаривать с ветром.

Они пристроились за Дои, который все время ворчал, пока шагал по тропе. Время от времени он произносил оскорбления, вроде «Если вы на самом деле существуете, то тупые же вы призраки, раз в горах заблудились. Ага, тупейшие», или «Да какая японская женщина будет путешествовать с врагом? Предательница она, эта Киёми-сан».

От этого оскорбления у Киёми сжались зубы:

– Это как же я могла предать дело, которое уже проиграно? И с чего это Дои решил, что может давать мне характеристики?

– Он деревенский дурачок, – ответил Мика. – Наш характер определяют поступки, а не слова. Никогда не видел более преданную своему ребенку мать, чем ты, Киёми-сан.

Киёми не подняла глаз от дороги, но щеки у нее покраснели.

– Благодарю, Мика-сан. Твои слова очень добры.

Тропа ушла глубже в зеленые холмы и стала каменистой. Дои вел их к клочкам облаков, венчающих пики. Тропа миновала группу дубов, где на нее ложились тени.

Дои что-то заорал через плечо, потом разразился хохотом.

– Он говорит, что исполняет матушкины капризы, потому что когда-нибудь унаследует ее усадьбу. Называет ее сумасшедшей, говорит, что она придумывает невидимых людей, потому что ни с кем не дружит. Но он говорит, что сделает, что она просила. А мы после этого можем возвращаться в фантазию его матушки. Это он здесь сумасшедший.

– Верно. Но будь я в его шкуре, может быть, думал бы так же.

– Ты не влез бы в его шкуру.

Мика улыбнулся:

– Ты меня поняла.

– Приятно видеть, как ты улыбаешься.

– Взаимно.

– У меня есть причина улыбаться. Я скоро воссоединюсь с Ай, и сердце мое летит на крыльях.

– Рад за тебя, – сказал Мика, но в глубине души он был совсем не рад, чувствуя, что его время с Киёми близится к концу.

Вечернее небо стало темно-голубым. Собирающиеся тени перекрасили горы из зеленых в серые, луга из желтых в коричневые. Первые лучи луны посеребрили рисовые метелки. Тропа становилась круче, Киёми ахнула и схватила Мику за руку.

– Отчего у меня голова кружится?

– Спроси меня через сто лет, может быть, я смогу ответить.

– Так и сделаю.

Дои ждал на гребне перевала и показал куда-то на ту сторону.

– Что это? – спросил Мика.

– Мацуэ.

Тропа спускалась круто, серпантином на плоскую равнину, где вокруг двух озер был построен город. Заходящее на западе солнце зажгло Японское море оранжевым сиянием.

Киёми сжала руку Мики.

– Теперь мы близко.

Он хотел найти какие-то слова ободрения, но смог только сказать:

– Надо идти дальше.

При входе в Мацуэ Мика залюбовался неповрежденными зданиями. Он знал, что ВВС не ставили города побережья Санъин своей главной целью, но после разрушения Хиросимы ожидал увидеть разбомбленные строения.

– Мацуэ – город на воде, – сказала Киёми. – Банри ездил сюда навещать своего дядю, и он мне говорил, что город построен между озером Синдзи и озером Накауми, соединенными рекой Огаси. Банри говорил, что в любой район города можно попасть по каналам.

Перейдя канал по арочному мосту, они увидели группу мальчиков и девочек, играющих на улице.

– Приятно снова услышать детский смех, правда?

– Да. Есть еще надежда для мира, пока в нем смеются дети.

Дои привел их на вымощенную булыжником улицу, идущую вдоль крытой черепицей стены. За стеной поднимались к небу косые линии серо-синих храмовых крыш.

Стали видны озера. Несколько джонок под надутыми белыми парусами скользили по воде, а с ними маленький пароходик, отдувающийся черным дымом. Рассвет превратил воду в жидкое золото. За городом дорога снова уходила вверх, потом падала в темные расщелины и поднималась опять. Время от времени появлялись рисовые поля, коричневые в сумерках. Слева земля уходила в воду. Зазубренные полосы заросших лесом скал погружались в Японское море как ощупывающие пальцы, и волны налетали на этих захватчиков, порождая громоподобное эхо. Мика заметил, что походка у Киёми стала легче, почувствовал ее нарастающее радостное волнение, контрастирующее с его мрачными ожиданиями. Тучи над головой слегка разошлись, пошел легкий дождик, прохладный в наступающей темноте. Потом дождевые тучи унеслись вглубь острова, оставив за собой липкий влажный воздух.

Дои шел ровным шагом, поднимаясь по извилистой тропе. Иногда останавливался обернуться и что-то сказать.

– Дои говорит: «Призраки, вы еще тут? Ха-ха, смешно. Ну, уже недалеко, не отставайте».

Над полянкой на склоне гор поднимался туман. Он полз вверх, закрывая зеленые склоны извилистыми белыми лентами. Ухала сова, сидя на кедре, вскрывшем корнями поверхность земли и вцепившемся ими в тропу. Воздух посерел, появились звезды. Дои снова остановился, всматриваясь куда-то вперед. Мика и Киёми подошли к нему. Тропа уходила вниз, к деревне, разбежавшейся вдоль серповидной гавани. В окнах горели желтые огни.

Киёми сжала Мике локоть.

– Дои говорит, что это уже Михоносэки. Мы добрались.

Он заставил себя кивнуть:

– Да, похоже на то.

Дои что-то сказал, потом засмеялся про себя.

– Он говорит, чтобы мы шли за ним. Он найдет корабль, что подбросит нас в Кю-Кудэдо.

Дои затопал вниз по тропе в сторону Михоносэки. Мика с Киёми старались от него не отставать.

Волнообразные склоны холмов заросли сосняком, подступающим к самой деревне, будто желая столкнуть ее обитателей в море. Скученные здания толпились вдоль изгиба гавани. Стояли наполовину вытащенные кормой на берег джонки и сампаны. Подойдя ближе, Мика заметил группу мужчин, собравшихся возле лодок. Наступающая темнота смазала черты загорелых лиц, от горящих сигарет к небу плыли струйки серого дыма.

Мика и Киёми вслед за Дои свернули на узкую улицу, сложенную из синих камней. Путь отмечали традиционные рёканы, рестораны, лавки из темного дерева с решетчатыми фасадами и дощатыми крышами. Ложился желтыми квадратами свет из окон, воздух нес ароматы жареных осьминогов, уксуса и кунжутного масла. Из какой-то двери вышли две женщины примерно возраста Киёми, в ярких кимоно и с зачесанными наверх волосами. Дои поклонился им и что-то сказал.

– Что он говорит?

– Он спрашивает, не отвезет ли его кто-нибудь из рыбаков на Кю-Кудэдо.

– Его?

– Хай. Не может же он сказать, что отвезти надо пару призраков. – Киёми кивнула. – Они ему ответили, чтобы спросил людей на берегу.

– Это вселяет надежду.

Одна из женщин дала Дои пощечину. От отшатнулся назад, потирая щеку, и засмеялся.

– Дои задал неподобающий вопрос, – пояснила Киёми.

– Что он спросил?

– Он хотел узнать, сколько они с него возьмут за переспать.

– Очевидно, он задал этот вопрос не тем, кому надо.

– Хай. Видимо, так. Хотелось бы мне, чтобы Дои стал серьезнее. Для того, что он просит, всегда будет время.

Женщины поспешно прошли мимо короткими резкими шагами. Дои продолжал потирать щеку и что-то говорил при этом.

Киёми перевела его слова:

– Видели бы вы этот город несколько лет назад, когда сюда заходили иностранные моряки. На каждом шагу был салун и гейш полно. А теперь посмотрите – вымерло все. Отличное место для пары призраков. Ха-ха.

Дои показал подбородком в конец улицы.

– Он хочет, чтобы мы шли за ним по гавани к каменной пристани, и там мы увидим фонарь торо и красный мост. Там мы должны ждать. Он попытается найти рыбака, согласного отвезти нас к пещере. И если он не вернется сразу же – значит, нашел гостеприимную женщину.

Дои двинулся в сторону берега.

– Он вернется?

– А как же, – ответил Мика. – Разве что найдет гостеприимную женщину.

Она воздела руки к небу:

– Могут мужчины думать о чем-нибудь еще?

– Иногда бывает, – сказал Мика и засмеялся, потом показал рукой. – А нам бы лучше найти то место, о котором он говорил.

– Хай.

Они пошли через деловой район, вышли к берегу. На западе солнце расплылось по воде тонкой оранжевой полосой, волны с тихим вздохом разливались на песке пеной. Сонный покой накрыл всю деревню, и Мика не мог не думать, как это романтично: медленно идти по берегу с Киёми, держа ее за руку. В мыслях он себе представлял, что они пара. Как это было бы? Могли бы они преодолеть различия?

Он вынырнул из своих фантазий, когда впереди появился красный мост. Киёми высвободила руку, и тут же потускнели луна и звезды, а вздыхающие волны зарычали от досады, когда кончился этот путь.

Фонарь торо стоял на верхушке площадки, сложенной из плоских серых камней. Красный мостик соединял две набережные. Киёми перешла по нему, и когда Мика заколебался, поманила его за собой.

– Если хотим попасть в Кю-Кудэдо, то мы должны перейти мост.

Мика не мог бы объяснить, почему он колеблется переходить, и точно так же не видел связи между этим переходом и достижением цели, но что-то здесь ощущалось неправильно, будто ему не полагалось идти вместе с ней. Брось валять дурака, сказал он себе, скрипнул зубами и перешел через мостик.

– Все нормально, Мика-сан?

Он кивнул, надеясь, что она не заметит его расстройства.

Киёми смотрела через гавань, и пряди черных волос танцевали на прохладном ветру, дующем от воды. В тусклом звездном свете она выглядела, словно королева, и ему больше всего на свете хотелось обнять ее. Но это было невозможно. Если Киёми права насчет пещеры, то дух Ай ждет где-то поблизости. Чувствует ли она присутствие матери? Зовет ли ее в шепоте ветра?

Мика сунул руки в карманы. Представил себе Ливая там, на дедушкиной лодке. Может, надо было с ними остаться? Но он быстро отбросил эту мысль. Какова бы ни была его судьба, ему предназначено встретить ее здесь, с Киёми.

Жужжали, пролетая, комары, порхали мотыльки в ночном воздухе. Воду разрезала серая спина дельфина, и Мика вспомнил, как они с Ай катались на спине у Хоси в Хиросимской бухте.

Из ночи медленно вышел Дои, перешел мост, что-то сказал, повернулся и неспешно зашагал прочь.

Киёми вздохнула:

– Он не смог найти никого, кто отвез бы нас к пещере. Рыбаки говорят, что никто не ходит на Кю-Кудэдо, если ветер шевельнет три волоска.

– Это идиотизм!

Киёми сделала мужественное лицо:

– Таков их обычай.

– Что мы будем делать?

Она опустилась на колени, сложила руки на бедрах.

– Я буду молиться.

– Молиться? И что толку?

– Из копящейся пыли вырастет гора. Ты никогда не молился, Мика-сан?

– Молился, конечно. Но никогда не получал ответа.

– Наверное, молился недостаточно усердно. – Она показала на место рядом с собой. – Присоединишься ко мне? Два голоса скорее услышат, чем один.

Он встал коленями на твердые камни и последовал ее примеру, крепко сжав ладони и закрыв глаза. Вряд ли их слова многого сто́ят, но попробовать он должен. Слишком далеко они зашли, чтобы теперь сдаваться.

Глава тридцать девятая

Киёми молилась всем буддистским и синтоистским богам, каких только могла припомнить, все время представляя себе встречу с Ай. Молилась до тех пор, пока не заболели голова и спина. Она потеряла всякий счет времени. Взглянув в какой-то момент на Мику, она увидела, что он свернулся калачиком на боку и спит. Он казался моложе, и лунный свет убрал с его лица все заботы.

Киёми придвинулась ближе и погладила золотисто-русые волосы. Сколько испытаний они уже прошли вместе. Что с ним будет, когда она найдет Ай и уйдет в Чистые Земли? Как она сможет его оставить? Надо было ему остаться с братом. Что могу дать ему я?

Мика застонал, и она отодвинулась. Его глаза медленно открылись, сосредоточились на ее лице, он сел и улыбнулся:

– Прости. Я не собирался засыпать.

– Тебе спасибо за твои молитвы.

Он огляделся, потом снова посмотрел на нее.

– Кажется, они не помогли. – Потянулся, зевнул. – Но ведь до этой пещеры можно добраться по суше?

– Хай, но ведь Мио сказала, что духи должны добираться туда по воде.

– Когда я был жив, я умел управлять практически любой лодкой. В прежнем своем виде я бы… ну, ладно.

– Я понимаю, – сказала она.

Из темноты донесся гулкий звук: бамм… бамм… бамм… Сперва тихий, он становился все громче.

– Ты это слышишь, Мика-сан?

– Если не ошибаюсь, кто-то колотит в барабан.

Из леса на востоко-севере на них надвигалось синеватое сияние. Чем ближе, тем ярче оно разгоралось и тем громче гудел барабан. Внутри света материализовались контуры, постепенно принимая очертания людей.

– Это монахи!

– Мертвые монахи.

– Да, мертвые. Интересно, что они тут делают?

Мика потер щеку.

– Думаю, явились тебе на помощь.

Монахи вышли из тьмы, порхающая мошкара образовала нимбы вокруг головы каждого. Они были одеты в церемониальные мантии с золотыми жилетами. Возглавляли группу два монаха, колотящие в маленькие барабаны. Остальные держали перед собой сомкнутые ладони и выпевали слова, которых Киёми не разобрала. Монахи взошли на пирс, барабанщики продолжали колотить в свои инструменты, а певцы – распевать свой речитатив.

С моря надвинулся туман. Его прорезал нос корабля, за ним появился квадратный парус джонки.

– Сёрёбуни!

Киёми схватила Мику за руку.

– Сёрё… что?

– Корабль душ. После бона этот корабль, сёрёбуни, отвезет призраков обратно в мир духов.

– Но мы и так уже в мире духов.

– Хай. Но мы должны добраться до иного измерения этого мира.

Джонка подходила без звука, ближе и ближе – как судно из зловещего сна. Барабанный бой и речитатив замолкли, потому что монахи растаяли в воздухе, как клубы дыма.

У черной джонки было три мачты. На корме стоял одинокий человек, держа руку на штурвале, и то же синеватое сияние, что окружало священников, исходило от рулевого. Он был одет по старинной моде: золотое кимоно с алым камисимо сверху, длинные волосы на затылке, собранные в узел над черепом. Решительно выставленная челюсть и острые глаза, будто он хоть сейчас готов в битву. Эти темные глаза смотрели прямо перед собой, и по ним нельзя было понять, осознает ли рулевой присутствие Киёми и Мики.

– Надо взойти на борт, – сказала Киёми.

Мика подал ей руку, и она ее приняла, благодарная за то, что он в эту минуту рядом с ней. Они подошли к джонке, с которой на берег были спущены сходни. У Мики приподнялась левая бровь:

– Не помню, чтобы это здесь было.

Он кивком головы предложил ей пройти вперед, Киёми мелкими шажками прошла узкие сходни и ступила на палубу, Мика за ней.

– Что дальше?

– Смотри, Мика! – Она показала ему за спину.

Сходни исчезли, джонка отходила от пристани, следуя естественному изгибу гавани, и выходила на открытую воду.

– Интересно, – сказал Мика, поднимая взгляд к раздувающимся парусам.

– Что интересно?

– Судно в положении левентик, а паруса надуты так, будто ветер точно в корму.

– В каком положении?

– Идем прямо против ветра.

Мика подошел к планширу и взялся за него, расставив руки.

Киёми встала рядом. У них за спиной правил судном рулевой с непроницаемым лицом. Киёми подумала, кем бы он мог быть при жизни и сколько времени уже он вот так путешествует.

Михоносэки ушел в размытую желтую дымку, и джонка ожила, хлопая парусами при каждом порыве ветра. Мика смотрел на рулевого со смешанным чувством восхищения и подозрения. Киёми рассматривала звезды, раскиданные искрящимся одеялом над спящей землей, и сердце у нее билось быстрее при мысли, что вскоре она снова увидит Ай. Пожалуйста, пусть она меня помнит. Пожалуйста, пусто она простит меня за то, что я ее не защитила. Она посмотрела на воду и ахнула:

– Мика-сан, посмотри!

– Боже мой! – прошептал он, крепче сжимая планшир. – Мы летим!

Джонка парила в воздухе футах в десяти над поверхностью моря. У Мики на губах заиграла странная улыбка.

– Что с тобой? – спросила Киёми.

– Ничего, все в порядке. Просто вспомнилось, как я последний раз летел, тогда над Хиросимой… эй, ты посмотри на это!

У верхушек мачт плясали языки пламени.

– Мы горим?

– Нет. Это огни святого Эльма.

– Огни? Реальное пламя?

– Скорее атмосферное явление. Утечка электрического заряда. У нас на самолете такое бывало. Ты не бойся, от них вреда не будет.

Голубые огоньки сползли вниз по мачтам и расселись на планширах.

– Так, постой, – сказал Мика, оттаскивая Киёми от них. Никогда не видел, чтобы огни святого Эльма так себя вели.

Огоньки побежали по планширам, потом спрыгнули с кормы и собрались в светящийся шар. Он лопнул, оставив за собой переливающийся след синего света.

– Красивые, – сказала Киёми.

– Как ты.

Она обернулась к нему, и Мика отвел глаза.

– Прости, – сказал он. – Я имел в виду, что этот свет – красив.

Киёми ничего не сказала, но сердце у нее грохотало как барабан. Последний раз она испытывала подобное в Токио, с Сигео, и сейчас это чувство ее смутило.

Джонка шла вдоль цепи черных утесов, выпирающих из моря неровными зубами. Выступающие скалы принимали угрожающие формы, и легко было вообразить себе чудовищ и гоблинов, провожающих корабль взглядами. Джонка летела ровно, рука рулевого твердо держала штурвал, паруса чуть рябили на ветру. Впереди указателем сияла лунная дорожка. Продолговатые облака плыли по небу, будто спеша до рассвета добраться до места.

– Как во сне, – сказал Мика.

– Хай. Во сне внутри сна.

Он улыбнулся:

– Поэтично. Напомнило мне одну вещь, которую написал По.

Она смущенно уставилась на палубу, избегая взгляда Мики.

Судно летело на запад, луна превращала волны в белые ленты. Рулевой направил джонку ко входу в бухту, где к берегу прилепилась крошечная деревенька, за которой высился неровный и дикий обрыв. Возросшее давление прижало желудок Киёми к горлу.

Мика, опираясь на планшир, сказал:

– Снижаемся.

Джонка с тихим всплеском опустилась на воду и свернула к устью пещеры, преодолевая течение. Рулевой направил корабль ко входу – его арка поднималась из воды футов на двадцать или больше, и ширина была не меньше.

– Это и есть пещера пропавших детей? – спросил Мика.

– Нет. Это Син-Кукэдо, новая пещера. Говорят, что это место рождения Сада-но-Оками, покровителя полуострова Симанэ.

– Понимаю. То есть он для этих людей вроде бога?

– Хай. Синтоистское божество. – Она показала на стены пещеры. – Смотри, гладкие, как стекло.

– Наверное, работа волн.

Сверху капала вода, и Киёми открыла рот, ловя капли языком. Провела рукой по мокрым волосам и улыбнулась Мике.

– Источник пресной воды, попробуй.

Мика смахнул воду с лица и посмотрел на свод пещеры. Губы его раскрылись, пропуская воду в рот. Киёми показала вверх, на свод:

– Банри говорил, что там наверху лежит большой камень, и он упадет на любого, кто попытается пройти через Син-Кукэдо, затаив в сердце зло.

Мика закрыл рот и уставился на планшир. Вцепился в него руками, не сводя глаз с воды.

– Что с тобой, Мика-сан?

– Ничего, все в порядке, – ответил он приглушенным голосом.

Джонка пересекла всю пещеру и теперь подходила к какому-то гроту. Около него в воздухе реяли десятки чаек. Киёми никогда не видела, чтобы чайки летали ночью, и это зрелище ее озадачило. Шагнув к Мике, она показала на устье грота:

– Вот это Кю-Кукэдо.

– Пещера пропавших детей?

– Да.

– Почему ты так уверена?

Она коснулась его плеча.

– Любая мать такое почувствует.

Чайки отлетели прочь, когда рулевой подвел корабль ко входу. Коснувшись камня, корабль вздрогнул. Рулевой обернулся, посмотрел на утесы. Он был похож на древний кипарис, закаленный бурями.

– Дальше нам действовать самим, – сказала Киёми. – Я немного знаю про Кю-Кукэдо из рассказов тетушки. Мы сумеем найти Ай.

– Или она тебя найдет.

Мика протянул руку.

Она оперлась на нее и пошла за ним к противоположному борту, где появились сходни, ведущие на каменный берег. Киёми сошла по ним вниз, глядя на волны, которые разбивались о камень, взметая холодные брызги. На берегу она подождала Мику.

К гроту вела крутая узкая тропа. Остановившись у входа, Киёми обернулась и ахнула:

– Мика-сан, джонка исчезла!

Мика глянул через плечо:

– И правда, будь я проклят! – Обернувшись, он добавил: – Похоже, что уходить отсюда мы будем по суше.

У входа они остановились, чтобы дать глазам привыкнуть к тусклому свету. В темноте стонал ветер, и в голове Киёми этот звук превращался в голоса. Темнота рассеялась, открыв улыбающееся лицо каменного Дзидзо. Десятки таких статуй были расставлены по пещере, окруженные башенками серых камней. Возле башенок лежали волчки, шарики, куклы, всякие игрушки, пустые миски для риса и пары маленьких соломенных сандалий.

– Откуда все это?

– Призраки детей складывают по ночам камни, чтобы заслужить карму. Их родители приносят игрушки, еду и соломенные сандалии, чтобы дети не ранили ноги.

Мика замотал головой, пытаясь это понять.

– И чтобы все это принести, люди едут сюда изо всех уголков Японии?

– Хай. Поразительно, правда?

Летучая мышь мелькнула над головой и вылетела в ночь. Мика потер щеку, всматриваясь в глубину грота.

– Да ему конца и края не видно.

– Мы должны осмотреть всю пещеру.

– Почему не видно детей? Они ночью спят?

– Нет. Дети-призраки работают ночью, потому что боятся О-Хи-Сан, женщины-солнца. Наверное, сейчас они прячутся – испугались здоровенного американца.

– Ну, спасибо!

Киёми обошла каменные башенки, тщательно стараясь ничего не задеть. У некоторых статуй Дзидзо были стертые лица и разбитые основания, будто они стояли тут веками. Тропу перерезали следы пары крошечных ног.

– Мика-сан, посмотри.

– Что там? – Он наткнулся на башенку, и под сводами раздался звук сыплющихся камней, а за ним – пронзительный вопль. Мика застыл. – Ты слышала?

– Говорят, что дети кричат, если развалить их башенку.

– Почему я боюсь призраков? Я же и сам призрак.

– Они тебя не тронут, Мика-сан. – Она показала подошедшему Мике на следы. – Видишь? Они были здесь.

– Я и не сомневался.

Они двинулись дальше вглубь пещеры. Воздух стал влажным – с моря дул посвистывающий холодный ветер. От главной дорожки, идущей через весь грот, отходили тропинки, и каждая вилась мимо сложенных каменных кучек и внимательных Дзидзо. Киёми показала на белый камень, торчащий из потолка. Из отверстия над камнем капала медленная струйка, белая как молоко.

– Это родник Дзидзо, из которого пьют мертвые дети.

Киёми остановилась. Упершись руками в бока, она оглядывала пещеру. Такой же силы безнадежность она испытала у реки, глядя, что натворила атомная бомба. Она обернулась к Мике и по выражению его глаз поняла, что он почувствовал ее отчаяние.

– Где они могут быть? Где Ай?

– Ты сказала, что они могут прятаться. Если это так, тебе надо будет ее выманить.

– Как?

– Ну, не знаю… позвать ее. Ай должна отозваться на твой голос.

– Хай. Она придет, если я позову ее по имени. Спасибо, Мика-сан.

Она сложила руки рупором и крикнула:

– Ай! Ай! Это я, мама! Иди сюда!

Ответа не было. Киёми оглянулась на Мику.

– Не прекращай, – сказал он. – Она может быть дальше, чем ты думаешь.

Киёми двинулась вглубь грота, не прекращая кричать:

– Ай! Ай! Иди сюда, пожалуйста!

Они переходили из зала в зал, мимо каменных башенок, игрушек и статуй Дзидзо. Напоминание о любви такой сильной, что она выдержала натиск времени. У Киёми крепла мысль, что они потерпели неудачу, и от этой мысли росли боль и отчаяние.

Нельзя, чтобы Мика видел мое горе. Я должна…

Киёми рухнула на колени и закрыла глаза руками. Почувствовала, что Мика обнял ее за плечи, и повернулась, уткнувшись в него лицом.

– Ай здесь нет. Была бы – уже бы ответила. Я не смогла ей помочь, и сейчас она горит в аду.

– Нет, нет! Ты этого не знаешь. Не опускай рук, прошу тебя!

Ее лицо вспыхнуло от стыда. Нет у нее права обременять его своими бедами.

Киёми стерла слезы, посмотрела ему в глаза и была поражена увиденным сочувствием.

– Я не знаю, что мне делать.

– Зови ее, будь твердой. Заставь ее понять, что она должна к тебе прийти.

– Я попробую.

Она снова сложила руки рупором и крикнула:

– Ай Осиро! Я твоя мать! Иди ко мне немедленно!

Ничего не произошло. Киёми уронила голову на грудь.

– Мама.

Голова взметнулась вверх.

– Ты слышал? Девочка звала маму!

– Слышал, – ответил Мика. – Но Ай ли это была?

Она вскочила с каменного пола.

– Ай! Ай! Иди к маме! Мама здесь!

– Мама! Мама! Мама! – Не один голос, десятки голосов, мальчишеских и девчачих, все больше и больше, все громче с каждой секундой. – Мама! Мама! Мама!

Из стен выступали светящиеся призраки детей. Они обволакивали Киёми, отталкивали друг друга маленькими ручками, спеша ее обнять. Шли и шли в потоке синего света. Когда они касались Киёми, ей становились видны их родные: гордые отцы и матери, кроткие дедушки и бабушки, играющие сестры и братья. Она слышала их смех. Ощущала тепло обнявших ее рук. Их любви было столько, что она переполнила и ее.

– Мама! Мама! Мама! – кричали дети, и все больше их пыталось заявить свои права на ее сердце.

– Ее среди них нет! – крикнула Киёми. – Ай тут нет!

– Как их много, – сказал Мика. – И они все…

– Из Хиросимы и Нагасаки? Хай. Я думаю, что так. – Она развела руками. – И я ничего не могу для них сделать. Помоги!

Мика вырвал Киёми из хватки детей-призраков и потащил обратно к выходу. Призраки погнались за ними, протягивая ручки, и голоса кричали: «Мама, мама! Мама, вернись!»

Мика рвался вперед через мрак, отшвыривая с дороги каменные башенки, и дети кричали в бессильной ярости.

– Мы у входа! – крикнул Мика.

Они вышли на лунный свет, и преследующие их дети с долгим вздохом исчезли. Выведя Киёми на уступ, Мика обнял ее, и Киёми не воспротивилась. Снизу стену окатывало ревущее море, из грота доносились рыдания.

– Ай здесь нет. Что же мне делать?

– Где, ты говорила, душа входит в Чистые Земли?

– Что? – переспросила она, подняв на него глаза.

– Ты говорила, что души перелетают какую-то реку и уходят в вулкан.

– Хай. Им надо переправиться через реку Сандзу и войти в Чистые Земли через гору Осоро.

– Где эта река?

Она отвела волосы с глаз.

– Префектура Аомори на севере Хонсю. Ай не могла добраться туда одна.

– Может быть, ей помогли.

Киёми заморгала, пытаясь понять, кто мог помочь дочери.

– Банри или Саёка?

– Я думаю… да, это возможно. Но даже если они отвели ее к реке, Ай не могла переправиться без меня. Мощные силы не дают детям переправиться без кого-нибудь из родителей.

Мика посмотрел на каменную стену.

– Придется лезть вверх.

– Ты уверен, что хочешь это делать?

– Мы не для того так далеко забрались, чтобы потерпеть неудачу. Идем искать Ай.

Киёми прижалась к нему.

– Спасибо тебе, Мика-сан. Спасибо.

Глава сороковая

Когда они вышли из Кю-Кудэдо и пустились в путь через полуостров Симанэ, с моря налетела летняя буря. Из кипящих серых туч полились крупные капли дождя, хлеща по листьям, шлепаясь в лужи. Киёми шла, опустив голову, и редко что-нибудь говорила по дороге через центральный Хонсю – пережитое в пещере потерянных детей поколебало ее уверенность. Мика пытался поднять ей настроение, рассказывая истории из своей жизни. Как они с Ливаем на Хэллоуин кидались яйцами в проезжающие машины и удирали со всех ног, когда случалось попасть. Рассказал, как весь покраснел в третьем классе, когда одна девочка подарила ему открытку на День святого Валентина, и как он заробел приглашать кого-нибудь на выпускной бал и остался один дома, слушая по радио репортаж об игре «Янки».

Она слушала не перебивая, но после рассказа про выпускной она опустила глаза, будто ее это как-то тронуло. Мика уже стал думать, что она может так себя вести вечно, но через несколько дней они дошли до реки Синано. Киёми остановилась на берегу, глядя на мужчину и женщину, игравших на лодке с двумя маленькими детьми. Несколько минут на них посмотрев, она обернулась к Мике:

– У меня много мыслей. Об Ай. О войне. О моей жизни. И о тебе. Ты слишком долго терпел мое молчание.

Он коротко кивнул, и она ответила улыбкой.

Они двигались через долины, затененные гигантскими камфорными деревьями и кедрами, где заросли мха окрасили все зеленью. В подлеске цвели хризантемы размером с мужской кулак. Путь вел вверх по гранитным горам прямо в сердце солнца. Над головой парил золотистый орел, и его величественный крик отражался от далеких склонов.

На верхушке дерева сидел райтё, который редко попадается на глаза. Киёми была рада его увидеть, объяснив, что встретить буревестника – к счастью. Горные святилища давали минуты тихого размышления. Здесь, объясняла Киёми, предопределено сгинуть всему, что существует во времени, а сама вселенная – это иллюзия. Киёми говорила, что привязанность к людям, местам или вещам не может не быть отягощена скорбью, и лишь через подавление желаний человечество может достичь вечного мира. Он хотел объяснить ей, что она не права, и объяснить свое желание к ней так, чтобы она могла понять. Хотел показать ей, что вечного мира можно достичь любовью. Но промолчал.

Менялось время года, и краснели листья кленов. Когда их освещало вечернее солнце, казалось, что они сгорают.

Киёми и Мика миновали деревеньки с тростниковыми крышами, втиснувшиеся между холмами, где крестьяне спешили собрать урожай риса до прихода зимы. Иногда они ночью останавливались на отдых. Эти моменты Мика любил, потому что Киёми садилась, прижимаясь к нему так, будто знала его всю жизнь. Она делилась мифами и сказками своей родины. Она рассказывала про яма-отоко, горных великанов, которые пугали жителей, появляясь в деревнях. О ткачихе речного дна – то была молодая женщина, которая утопилась в реке, спасаясь от жестокой свекрови. Когда идет дождь, слышно, как она ткет под водой. Киёми объясняла, что некоторые из пройденных мостов завидуют мостам более длинным или более знаменитым. Завистливые мосты злятся, если при них упомянуть другой мост, и приносят сказавшему ужасные несчастья. Стоя перед веером водопада, скрытого в глубине леса, Киёми сообщила, что каждая гора в Японии имеет своего бога-хранителя и каждое озеро, каждый ручей посвящены какому-нибудь лесному божеству. Горные божества повелевают громом и молнией, ветром и дождем, тучами и солнцем. Они говорят с людьми разными голосами: одни рокочут как вулканы, другие шепчут в тихом ветерке.

Шли дни, время уходило. Сколько уже прошло с ухода из Хиросимы? Не опоздали ли они спасти Ай?

Но если Киёми разделяла эти сомнения, она никак этого не показывала. Прежнее отчаяние сменилось у нее непреклонной решимостью. Она взбиралась на горы и шла через темные леса, не жалуясь.

– Наверное, мы уже близко, – говорила она, оглядывая местность.

Они вышли из лесу на расчищенное место. Впереди лежали мили и мили покатых зеленых холмов. Холодный ветер ерошил траву. Чугунного цвета облака закрывали солнце и бросали тень на землю. Киёми потерла плечи и поежилась.

– Скоро придет зима.

Мика показал на облачный покров.

– Может быть, быстрее, чем ты думаешь.

На них посыпалась замерзающая на лету морось. Волосы Киёми крошечными бриллиантами усеяли кристаллики льда.

Мика повел ее к видневшемуся вдали небольшому зданию. Подойдя, они увидели, что ставни в доме разбиты, а тростниковая крыша нуждается в ремонте.

– Можем отдохнуть здесь, – сказал Мика.

Он потянул за ручку боковой двери, и та со скрипом отворилась.

– Видимо, пусто, – сказал он.

Ширмы, разделяющие комнаты, были истыканы дырами. На краях татами выросла плесень. В воздухе пахло затхлостью.

– Интересно, что случилось с семьей, которая тут жила.

– В этом доме живет глубокая печаль, – сказал Киёми, выглядывая из окна. – Наверное, кто-то умер.

– Как мы?

– Да, – кивнула она. – Как мы.

Мика сел на татами, прислонившись спиной к стене. Киёми опустилась на соседнее татами, прислонилась к Мике, положив голову ему на плечо.

В решетчатые ставни бил ветер, несущий ледяную крупу.

– Надо идти, даже если дождь не прекратится.

– Да, – согласился он. – Это должно быть уже недалеко.

– Этот путь отнял целую жизнь, – сказала она и вздохнула. – Каждый шаг дается с болью.

– Понимаю. Но мы найдем Ай.

Ветер свистел в дырах потолка.

– Ты когда-нибудь думала, как должны выглядеть Чистые Земли? В смысле, как ты думаешь, будут там дома и улицы?

– Я думала про это, – ответила она. – Здесь мы верим, что нашим телам нужен воздух. Верим, будто наши сердца должны качать кровь. Почему так? Потому что мы к этому привыкли. У меня чувство, что в Чистых Землях будет так же. Хай. Будут дома и улицы, потому что нам нужно, чтобы они там были. Но я могу и ошибаться. Некоторые считают, что в Чистых Землях все из золота, но зачем бы? Зачем духам страна золота? В этом нет смысла.

– Тебя радует предстоящая встреча с родными?

Киёми прикусила губу.

– Столько времени прошло с тех пор, как я видела родителей… вряд ли я их узнаю.

– Тебя ждет сюрприз.

– Как вообще так сложилось? Японка и американец, враги, вместе идут к общей цели?

– Бывшие враги.

Она улыбнулась.

– Да, бывшие враги.

У Мики возникла в груди тупая боль – это он вспомнил свою ненависть к японцам. Он хотел всю эту расу стереть с лица земли. Какой же глупостью это теперь ему казалось!

– О чем ты думаешь, Мика-сан?

– О том, как я переменился от жизни с тобой и с Ай. Ты открыла мне глаза на иную реальность, и я благодарен тебе за это. То, что я делал до своей смерти… н-ну… – Он опустил глаза к коленям. – Я прошу прощения.

– За что ты должен извиняться?

– Я хочу помочь тебе, Киёми. И если бы мог сделать больше, сделал бы.

– Прошлое – в прошлом, и…

– Карма.

– Что? – моргнула она.

– То, что делаем мы в нашей прошлой жизни, определяет, как пойдет дальше наша судьба. Таков один из принципов буддизма?

– Да, но…

Грохнула, распахнувшись, дверь, и в синеватом сиянии в дом вошел японский солдат. На левом боку у него висел самурайский меч. Взгляд его был устремлен прямо на Киёми, которая вскочила на ноги. Мика поднялся с пола и подошел встать рядом с ней, ни на миг не спуская глаз с незнакомца, который продолжал смотреть на Киёми в упор. Что нужно этому человеку?

Солдат закрыл за собой дверь, стал подходить ближе, и Мика напрягся. Пришелец остановился, будто почуяв предстоящую угрозу, и взялся за меч.

– Стой! – крикнул Мика.

– Не надо, пожалуйста, – сказал солдат и положил меч на пол. – Я не биться пришел.

Мика смотрел на его лицо, и эти глаза, этот шрам на подбородке казались знакомыми. Я знаю этого человека. Это Дзикан, муж Киёми.

Чего же он от нее хочет? Пусть он положил меч, но доверять ему нельзя.

– Зачем ты здесь?

Углы рта приподнялись в хитрой улыбке.

– Очень приятно тебя видеть, Киёми-сан. – Киёми не шевельнулась, стоя с поднятой головой. – Ты переменилась.

– Война переменила нас всех.

– Хай. – Дзикан посмотрел на Мику, потом снова на нее. – Но тебя переменила не только война. – Он показал на пол. – Можно мне сесть?

Она посмотрела ему в лицо прищуренными глазами:

– Если это необходимо.

Мика продолжал стоять, пока Дзикан не опустился на пол и не положил руки на колени.

– Расскажи мне про…

– Постой, – сказал Мика. – Там, откуда я родом, принято сначала представиться.

– Хай, – кивнул Дзикан. – Извините мою невоспитанность, Мика-сан.

– Вы меня знаете?

– Да. И знаю, что вы сделали для Киёми. Благодарю вас.

Мика почувствовал, как опускаются напряженные было плечи.

– Добро пожаловать… Дзикан-сан.

Дзикан улыбнулся:

– А ведь он с каждым днем все больше становится японцем, правда? – Киёми молчала, на ее лице не отразилось ничего. – Расскажи мне, Киёми-сан, что случилось в Хиросиме?

Скрип двери стал громче, ледяной дождь плескал в окна. Пальцы Киёми сжали ткань ее монпэ.

– Взрыв бомбы. Новое мощное оружие.

– Хай. И что?

– Город… разрушен.

Дзикан потер шрам на подбородке.

– Весь город?

– Вообще все.

– А мои родители?

Киёми склонила голову:

– Прими мои соболезнования.

– И сейчас ты ищешь Ай.

Голова Киёми вскинулась:

– Хай. Откуда ты зна…

– Вы ходили в Кю-Кукэдо.

– Хай. Ай там не было.

– Была.

– В смысле? – спросил Мика. – Мы обшарили всю пещеру.

– Я видел Ай во сне. Отправился в Кю-Кукэдо и нашел ее.

Киёми выпрямилась.

– Ты нашел Ай?

– Хай. Оставить ее я не мог, и отвел к реке Сандзу.

– Ты оставил ее одну у реки?

Дзикан выдержал ее взгляд.

– Не одну. Там бессчетное количество душ, совершающих переход, и множество детей, ждущих на берегу реки. Она не может перейти без тебя, Киёми-сан.

– Дацуэ-ба?

– Да. Старая карга там, и с ней Кэнэо.

– Извините, – вмешался Мика, – не может мне кто-нибудь объяснить, о чем идет разговор?

Дзикан коротко поклонился:

– Хай, простите меня. Дацуэ-ба и Кэнэо – это демоны, охраняющие берега Сандзу. Дацуэ-ба срывает с мертвых одежду, а Кэнэо взвешивает эту одежду на ветвях деревьев, чтобы присудить каждому его карму. И Дацуэ-ба не пропускает детей в Чистые Земли.

– Значит, это все правда? – спросила Киёми.

– Правда, – кивнул Дзикан. – Эти истории правдивы.

– И Чистые Земли существуют на самом деле?

– Да, но…

– Что «но»?

– Мы себе представляем Чистые Земли как буддистский рай, так ведь? Место, где духи японцев совместно проводят вечность. А я не верю, что небеса существуют только для буддистов, и не верю, что Чистые Земли предназначены исключительно для японцев. Разве такой мы хотим загробной жизни? С разделением и изоляцией? Мы переправляемся через реку и входим в Чистые Земли через гору Осорэ, это наш портал. Может быть, то, что мы там увидим, сильно нас удивит.

– Ай, наверное, перепугана.

– Хай. Она знает, что ты за ней придешь, но есть один момент…

– Какой? Какой момент?

– Ай не может оставаться у реки вечно. Ты должна попасть к ней как можно быстрее.

– Иначе ее утащат в подземный мир?

– Возможно. – Дзикан выдохнул. – Но ты ближе, чем себе представляешь.

– Насколько близко? – спросил Мика.

– На полпути между Мияко и Самэ. Вы могли бы проделать путь к реке за два дня.

У Киёми вспыхнули щеки, она обернулась к Мике, широко раскрыв глаза:

– Мы рядом!

Мика задумался, не сводя глаз с Дзикана, который несколько озадаченно смотрел на Киёми. Он вернулся предъявить свои права на Киёми как ее муж? Если так, то что думал Дзикан в тот момент, когда Киёми уделяла внимание Мике? Сейчас он заставил себя улыбнуться, чтобы успокоить Киёми.

– Фантастические новости!

– Ты отведешь нас к реке? – спросила Киёми.

Дзикан не отвечал, переводя взгляд с Мики на нее и обратно.

– Дзикан-сан?

– Хай. Я сделаю, что смогу. Но сейчас я предлагаю всем отдохнуть перед предстоящей дорогой. Дождь к утру кончится.

– Хай, надо отдохнуть.

Дзикан снова всмотрелся в их лица, потом поклонился:

– Тогда доброй ночи.

Он встал, отошел в дальний угол и лег там на бок спиной к ним.

Киёми протянула руки и взяла Мику за руки. Лицо ее горело радостным оживлением.

– Мы сможем, сможем найти Ай!

– Сможем. – Мика уставился в землю. – Надо отдохнуть, доброй ночи.

Он высвободил руки, и холодный ветер, ревевший вокруг дома, будто вдруг ворвался прямо в дом и пробрал до костей.

Мика растянулся на татами. Киёми села рядом, глядя на Дзикана. Ей положено было бы пойти к Дзикану, и все же от мысли, что они лягут рядом, все тело Мики заныло от ревности.

Под ее шагами заскрипели половицы. Мика представил себе, как она ложится рядом с Дзиканом, и стиснул зубы, чтобы отогнать боль.

Неожиданное окутавшее его тепло заставило Мику открыть глаза.

Киёми лежала рядом с ним, бросая открытый вызов брачному обету, который дала Дзикану. Веки у нее задрожали, закрываясь, и вскоре дыхание ее стало тихим, как шепот.

А Мика улыбнулся, глядя на дождь, капающий через дыру в крыше.

Глава сорок первая

Киёми села и оглядела комнату. Мика смотрел в окно. Обернувшись к ней, он сказал:

– Дзикан ушел перед рассветом.

Ей в голову пришла мысль, но она быстро ее отбросила.

– Он не сказал, когда вернется?

– Нет. Я его спросил, куда он собрался, он остановился в дверях, улыбнулся и вышел под дождь.

В доме было по-прежнему зябко, но буря прошла, и сквозь жалюзи ударили поломанные лучи солнца.

– Мы не можем ждать его возвращения.

Мика подошел к двери, взялся за ручку, но остановился.

– Ты ему веришь? Я в том смысле, что он вдруг является ниоткуда и заявляет, что должен помочь Ай. А ты сама говорила, что Дзикану она никогда не была особо близка.

Киёми подошла к нему. В его лице и голосе она увидела и услышала ревность, и радостное волнение пробежало по позвоночнику. Она уже забыла, когда мужчина ее ревновал.

– Хай, я ему верю. Зачем бы иначе он выслеживал меня в бурю? Я ему не давала никаких причин желать мести. И если у него на уме месть, что он сейчас может мне сделать? Нет, я уверена, что он сказал правду про Ай.

– Ладно, – сказал Мика, открывая дверь. – Как сказал Дзикан, река в двух днях пути. Пора нам выступать.

Солнце на востоке стояло низко – дрожащее оранжевое пламя над горизонтом. Воздух был сух, осень уходила, оставляя печальные воспоминания. Под ногами хрустела замерзшая листва. Окружающие холмы укрыло ледяным одеялом, сверкающим на солнце.

– Тебе не холодно в этих гэта?

– Японская традиция – с юных лет закалять тело, чтобы оно умело выдерживать холод и жару. Вот почему мы принимаем горячую ванну.

– Я уже задавался этим вопросом.

– И в тот момент, когда ты подглядывал за мной в ванной?

Краска бросилась Мике в лицо:

– Это вышло случайно.

– Очень удачная случайность для твоих глаз.

Мика показал на склон, где паслась пара оленей.

– Эй, посмотри на них! Правда, красивые?

– Это так ты меняешь тему?

– Помню, как дома ходил с Ливаем на охоту. Не помню, чтобы особо много чего настрелял, но время проводили отлично – что правда, то правда.

Ей была забавна его уклончивость.

– Ты прав, красивые олени.

Тропа вилась по спинам холмов, потом ушла вверх в густой лес из сосен, кленов и буков. Густая листва перекрывала солнце, над тропой коричневыми змеями изгибались ветви. На ходу Киёми вспомнила тетины уроки насчет Восьмистадийного Пути – те восемь вещей, которые должен делать буддист, чтобы обрести нирвану. Достаточно ли она сделала, чтобы достичь просветления? Она знала четыре благородных истины. У нее не было иллюзий о себе или о своем месте в мире. Она не заигрывала с правдой. Ее действия всегда были правильными. Она не причиняла вреда живому. Ее труды никогда не нарушали ни одну из восьми стадий Пути. Она всегда стремилась к просветлению вопреки встававшим перед нею препятствиям. Отвлекающие мысли она прогоняла как только могла и всегда была готова услышать истину.

Киёми глянула на Мику. Она знала, что ему было приятно, когда она легла возле него, а не возле Дзикана. Ей тоже было приятно. Имея это в виду, она сказала:

– Я все думаю о том, что говорил вчера Дзикан.

– Какой именно момент?

– О том, что Чистые Земли принадлежат всем. Ты веришь, что это возможно?

– Полагаю, что так. В смысле, зачем бы Богу разделять детей своих после смерти?

Лед таял на тропе, она раскисала. Гэта Киёми чавкали в слякоти.

– Есть у меня идея насчет Чистых Земель.

– Какая?

– Когда мы найдем Ай, отчего тебе не пойти туда с нами?

Он сбился с шага, остановился, посмотрел на нее внимательно:

– Войти в Чистые Земли?

– Хай.

– Ты хочешь, чтобы я отправился в Чистые Земли с тобой и с Ай?

– Если тебе этого не хочется, я пойму.

– Нет-нет, я такого не говорил. Я имел в виду… ну… если честно, твое приглашение – это честь для меня.

– То есть ты согласен?

– А если Дзикан ошибся? Что если меня туда не примут?

Киёми схватила его за рукав и прильнула к нему.

– Если я тебя приму, то и Амида тебя примет.

Он улыбнулся, потрепал ее по руке.

– Как я могу отказаться от подобного предложения?

– Никак. Потому я его и сделала.

Ей казалось, будто сердце потеряло вес, и как бы оно не поднялось к горлу, не убежало через рот, плывя к солнцу. Последний раз она испытывала подобное в ночь перед атомной бомбардировкой, когда танцевала на мосту с Микой. Сколько же утраченных грез! Нет, хватит. Все. Она никому не даст разрушить то, что осталось от ее жизни. Они найдут Ай и уйдут в Чистые Земли вместе. Она этого заслужила. Они все заслужили.

Настала ночь. Раскрылся занавес неба, открыв сверкающие звезды и сияющую луну. Затих остывший лес. Киёми протянула Мике руку, и он принял ее с радостной улыбкой. У нее в уме сформировалась мысль: они могут быть любовниками, идущими рука в руке к неясному будущему. Любовниками. Само понятие казалось и смешным, и захватывающим, пока она не вспомнила седьмую стадию Восьмистадийного Пути: сохраняй правильное умонастроение. Никаких отвлекающих мыслей. Я не могу себе позволить фантазий, затмевающих здравый смысл, тем более сейчас, когда мы почти уже нашли Ай.

В темноте появилась красная точка.

– Как ты думаешь, что это? – спросила Киёми.

– Трудно сказать. – Они подошли ближе, и свет замелькал. – Похоже, что огонь, – сказал Мика.

Возле тропы на камне спиной к ним сидел человек и смотрел на пляшущие языки костра. Когда Киёми с Микой подошли ближе, он обернулся.

– Я уж гадал, когда вы придете.

Киёми сжала руку Мики, потом отпустила и шагнула в круг света от костра.

– Здравствуй, Дзикан-сан. Я не знала, увидим ли мы тебя снова.

Он встал с камня и поклонился.

– Мне нужно было разведать, что впереди. Каков был ваш день?

– Холодный он был.

– Хай. Рано в этом году приходит зима. – Он показал на камни. – Прошу. Садитесь и грейтесь.

Когда Дзикан проходил мимо, Мика посмотрел на него, набычившись, и Киёми поняла, что он всегда будет видеть в Дзикане соперника.

Мика сел, подался вперед, чтобы упереться локтями в бедра. При свете огня было видно застывшее у него на лице выражение возмущенного недовольства.

Тишину ночи нарушало только потрескивание дров в костре. Так можно было бы сидеть часами, глядя в костер и скрывая собственные мысли. Нет, это не дело. Киёми повернулась на камне, чтобы лучше видеть Дзикана.

– Что случилось в Китае?

– В Китае?

– Хай. Ты пропал без вести, но тебя не убили.

Мика выпрямился:

– Так он не мертвый?

– Нет.

Дзикан не сводил глаз с пламени.

– Как ты узнала?

– Ты появляешься только ночью. Подозреваю, что ты сейчас спишь где-то в Китае.

– Ты считаешь меня бесчестным, наверное.

– С чего бы я стала так считать?

Он закрыл глаза и покачал головой.

– Я был в шестнадцатом дивизионе Шанхайского экспедиционного корпуса, когда мы брали Нанкин.

– До меня доходили слухи.

Дзикан открыл глаза:

– Что – слухи? Слухи – ерунда.

– Они врут?

– Нет. Они ерунда, потому что не могут объяснить тех зверств, что тогда случились. Наши солдаты озверели, они насиловали женщин и детей.

– Детей?

– Хай. Некоторые были еще меньше, чем Ай.

– И ты…

– Нет. Что бы ты ни думала обо мне, я не из тех, кто участвует в таких преступлениях.

– Но ты ничего не сделал, чтобы их прекратить, – заметил Мика.

– Ничего. – Дзикан снова закрыл глаза. – Мы кучу людей перебили самыми невообразимыми способами. Одних закопали в канаве «десяти тысяч трупов». Других сбросили в Янцзы. У северных ворот стоял штабель трупов высотой в шесть футов. Ночью я прятался от бойни, уходя в мысли о доме. Чего бы я ни отдал, чтобы оказаться в Хиросиме!

– И что ты сделал? – спросила Киёми.

– Сбежал на запад, подальше от войны. Все эти годы я жил в крестьянской усадьбе в горной деревушке. У меня есть жена Хуан и дочь Мэй. Хуан не так красива, как ты, Киёми-сан, но она мало от меня требует. Сперва я боялся, что кто-нибудь из жителей деревни меня выдаст. Но чем дольше тянулась война, тем меньше это меня волновало. Меня приняли наконец в этой деревне как своего, и там теперь всегда будет мой дом.

– У тебя жена и дочь?

– Хай. Ты меня осуждаешь?

Горящие искры плыли в ночное небо. Киёми смотрела им вслед, пока они не исчезли.

– Я за тебя рада.

– У нас с тобой семьи не получилось. Ты не та женщина, что мне была нужна.

– Потому что не была покорна?

– Не была, это правда, но причина не в том. Мы были неподходящей парой. Ты лучше образована, ты из успешной семьи. Если бы не родила вне брака, твои тетя с дядей ни за что бы не согласились тебя за меня отдать.

– Что не переменить, то не переменить. Погибли корни дерева, которое мы сажали.

– Хай, и это я их убил. – Дзикан выдохнул. – После того, как я с тобой обращался, помочь Ай – самое меньшее, что я мог бы сделать.

– Значит, ты можешь отвести нас к реке?

– Я тебе не нужен. Мика куда лучше меня.

Даже в темноте стало видно, как по лицу Мики пробежала тень.

– Не ставь меня на моральный пьедестал. Единственная разница между нами – что я убивал с воздуха. Я не видел лиц и не слышал криков. Но своими бомбами я убил тысячи. Стариков, детей. И меня тогда это совершенно не волновало. – Мика сжал кулаки, не снимая руки с колен. – Нет, я ничем не лучше тебя.

Киёми знала, что Мика испытывает вину за участие в бомбежке зажигательными, но не была готова увидеть такое острое страдание.

Дзикан протянул руки к огню.

– Вы увидите других, идущих к реке. Держитесь их.

– Мы больше не встретимся?

– Нет. Вы завтра уйдете в вашу новую жизнь, а я вернусь к своей.

Глава сорок вторая

Дзикан велел им следить за солнцем.

– Когда оно окажется точно впереди, сверните к западу. Пройдете через древний лес и через горные потоки, потом дойдете до горы Осорэ и реки Сандзу. И смотрите в оба: там кишит всякая нечисть и таятся в лесу гоблины всех сортов. Они постараются вас не пропустить.

На ходу Киёми все повторяла про себя предостережение Дзикана. Мика держался ближе к ней, напряженность момента выражалась в тонких морщинках возле уголков его глаз. В груди у Киёми с каждой милей все сильнее разгорались ожидание и нетерпение. Ай должна была быть уже близко, но почему-то казалось, что она дальше, чем когда бы то ни было.

Киёми вспомнила гаснущие угли костра Дзикана в холодную ночь. Они говорили несколько часов, когда Мика уже заснул. Она слушала его рассказы о жизни в Китае, перемежаемые иногда извинениями за то, как он с ней обращался, и склонялась к мысли, что Дзикан свою честь восстановил. В какой-то момент Дзикан показал на Мику и спросил:

– Ты попросила его войти с тобой в Чистые Земли?

– Хай. Он заслужил того, чтобы достичь покоя.

– В этом твоем решении есть ведь не только желание помочь ему?

– Ты задаешь трудные вопросы.

– Они трудны лишь тогда, когда ты сама делаешь их трудными, Киёми-сан.

Сейчас, когда Мика шел рядом, она поняла, о чем спрашивал Дзикан. Когда они найдут Ай и перейдут в Чистые Земли, их будущее, каково бы оно ни было, будет одно на двоих. Их ждет совершенный мир, где ничего не значат ни раса, ни подданство. Где будет забыт наконец ужас войны.

Шагая через тенистый лес, Киёми споткнулась, и земля устремилась ей в лицо. Щека Киёми ударила в дорогу, тело пронзил поток боли. Мика склонился к ней:

– Ты цела?

– Хай. – Она схватилась за пульсирующую болью лодыжку. – В яму наступила. Глупость какая.

Он помог ей подняться.

– Идти можешь?

– Отчего бы нам не быть летающими призраками? Насколько бы все было проще.

Они снова двинулись в путь, гэта Киёми взметали красные и золотые листья, рассеянные по узкой тропе. Лес смыкался над ними, становилось темнее и холоднее, Киёми стала дрожать. Остановившись, она всмотрелась в сгущающуюся темноту.

– Не знаю, где мы.

– Не теряй надежды, особо далеко быть не может.

– Так темно. Как же мы будем…

Из темноты раздался громкий хруст.

– Как ты думаешь, что…

– Вон там! – показал Мика.

На них уставилась пара пылающих глаз. Киёми хотела что-то сказать, как из темноты выступили два существа. Не выше ребенка, они были похожи на первобытных дикарей, с лицами цвета сметаны, непослушной копной рыжих волос и злобными глазами.

– Гоблины, – сказала Киёми, хватая его за руку. – Бежим?

Гоблины заворчали, зашипели, устремляясь за ними из-под деревьев. Киёми замедлила шаг и остановилась.

– Что такое?

– Ты тропу видишь?

– Слишком темно, но надо двигаться. – Мика устремился вперед, увлекая ее за собой. Из леса раздался высокий пронзительный вопль, похожий на вопль дерущихся котов.

– Там еще гоблины! – крикнула она.

Нечисть приближалась. Не может все кончиться так, подумала она. Мы почти на месте, Ай нас ждет.

Сверху расцвел желтый свет, и гоблины завопили, увидев их как на ладони.

– Вот тропа! – сказала Киёми, показывая на протоптанный путь.

– А свет – от светлячков, – сказал Мика. – Но откуда светлячки в такое время года?

Киёми глянула на колеблющиеся точки света.

– Дзизо.

– Дзизо?

– Ага. Видимо, послал светлячков нам на помощь.

Вернувшись на тропу, Киёми поглядывала на лес – не появятся ли новые гоблины. Светлячки остались, освещая дорогу. Снова появились среди деревьев топающие фигуры – она видела их боковым зрением. Мужчины и женщины, окруженные синеватым сиянием.

– Мика-сан!

– Вижу их, – сказал он. – Река должна быть уже близко.

Лес кончился, началась серая пустынная местность. В нос Киёми ударил едкий запах тухлых яиц, она зажала нос рукой.

– Что это так пахнет?

Мика шевельнул ноздрями.

– Сера. Я этот запах чуял, когда нас возили на экскурсию к гейзерам в Йеллоустоне. Где-то близко вулкан.

– Осорэ.

– Скорее всего.

В тишине возник звук, будто в горах ревел ветер. Тысячи духов толпились на берегу Сандзу. Кто-то вопил и плакал, кто-то беспорядочно метался, будто сошел с ума. Призраки детей плакали и звали матерей. Некоторые поспешно собирали башенки из камней в попытках накопить достаточно кармы, чтобы гарантировать себе переход в Чистые Земли. Рогатые демоны в набедренных повязках бегали между башенками и сшибали их железными прутьями. Дацуэ-ба, старая карга, сдирала с духов одежду и кидала ее Кэнэо – кроваво-красному демону – для взвешивания. Когда обдирать было некого, Дацуэ-ба бегала вдоль берега, размахивала руками и орала, отгоняя детей от реки. Взрослые духи переходили реку по мостам, а менее удачливые, которые имели серьезные грехи, пытались перейти Сандзу вброд и иногда исчезали, когда из воды высовывался черепахоподобный каппа и хватал их. Другие становились жертвами рогатых змей в драконовой чешуе.

Киёми обернулась к Мике.

– И как же нам найти Ай?

– Мы должны добраться до берега и там позвать ее.

– Только осторожно, а то Дацуэ-ба нас поймает, сдерет одежду и бросит Кэнэо на взвешивание.

Мика потер подбородок:

– Да, этого я не учел.

– Но держаться нам надо вместе, согласен?

– Согласен.

Они пристроились к группе взрослых, выстроившихся для перехода в Чистые Земли. Другие бежали прямо к реке, обходя детей, прикрывающих собой свои драгоценные каменные башенки. За этими беглецами гналась Дацуэ-ба в развевающихся белых лохмотьях и хватала большинство из них, пока они не успели добежать до воды. Одним движением руки она срывала с них одежду, оставляя голыми и беззащитными, и бросала эту одежду Кэнэо. Тот развешивал ее на ветвях кипарисов. Если ветвь не сгибалась под тяжестью, Дацуэ-ба приказывала владельцу одежды идти в очередь на мост. Если ветвь провисала, рогатые драконы волокли владельца одежды в лес. У Мики на шее забилась жилка.

– В чем дело, Мика-сан?

– Их судят за грехи?

– Хай. Тех, кто прожил плохую жизнь, забирают в ад.

– Мы ни за что не должны попадаться этой старой карге.

Дойдя до детей-духов, Киёми приложила руки рупором и крикнула:

– Ай Осиро! Ай Осиро! Ты слышишь меня?

Тут же ее окружили, цепляясь за одежду, десятки детей с молящими глазами:

– Мама, мама, помоги мне!

– Как в той пещере, – сказал Мика.

– Что же мне делать?

Мика оттащил от Киёми вцепившегося мальчишку.

– Она не может тебе помочь, она не твоя мама.

Один за другим стали отпадать от нее духи детей, как увядающие цветы, опуская голову вниз. Глаза их наполнились слезами. «Не мама, не мама», – говорили они, возвращаясь к своим башенкам.

Киёми проталкивалась сквозь толпу духов, повторяя:

– Ай Осиро, ты меня слышишь? Ай-тян, ответь!

Мика не сводил глаз с Дацуэ-бы.

– Если пойдет сюда, бежим в лес, понятно?

– Хай. Надеюсь, ты не отстанешь.

С севера надвинулись злые серые тучи, леденящий ветер пронесся по земле. Киёми поежилась, обхватив руками плечи.

– Сколько погибших душ, – прошептала она.

– Они здесь застрянут навеки?

– Нас учили, что дух должен завершить свой путь в Чистые Земли за сорок девять дней. А потом… – Киёми закрыла глаза. – Ты думаешь, мы опоздали помочь Ай?

– Ищем дальше.

В мозгу у Киёми мелькнула идея, и Киёми кивнула, соглашаясь с нею. Да, именно так надо поступить. Она схватила Мику за руки.

– Мио нас видела.

– Ну, да.

– И с нами говорила.

– К чему ты клонишь?

– Тут в храме есть женщины.

– В каком храме?

– Храме Бодайдзи, построенном там, где река вытекает из озера Усорияма. Эти женщины – итако, как Мио-сан. Их учили общаться с мертвыми. Может быть, кто-нибудь из этих итако найдет Ай и скажет нам, где она. – Киёми выпустила его руки и вздохнула. – Или скажет, что мы опоздали ее спасти.

– Ладно, стоит попытаться, а то мы как-то не очень продвинулись.

Он посмотрел на лес.

– О чем ты подумал?

– Летя на задание, мы шли вдоль береговой линии, избегая зенитных батарей. Надо уйти от реки, нет смысла рисковать встречей с этой ведьмой.

– Хай. Хороший план, Мика-сан.

Киёми двинулась за Микой к лесной опушке. Разглядывая детей, трудящихся по всему берегу реки, она почувствовала, как растет ее тревога. Что будет, если они не найдут Ай? Как сможет она перейти в Чистые Земли, не взяв с собой дочь?

Она повела Мику в сторону озера, приглядывая за лесом, чтобы вовремя увидеть атаку демона или гоблина. Мика молчал, только тело его напряглось в ожидании атаки.

На горизонте показался храм.

– В этом храме привыкли заботиться о мертвецах. Монахи их хоронят и совершают обряды ради их душ.

– Разумно, учитывая местоположение.

Храм состоял из нескольких зданий, построенных на фундаменте из дробленого камня. Окружающая серость сливалась с темнеющим небом, создавая безрадостную панораму. Фонари торо стояли по обе стороны дощатой дорожки, ведущей к Буцу-дэну. Унылую атмосферу усугублял пустынный ландшафт из неровных белых и серых камней на той стороне реки, где вырывался наружу пар горячих серных источников. На каждом холмике, на каждой возвышенности стояли маленькие статуи Дзидзо, окруженные кадзагурума, оставленными горюющими родителями. Гудели на ветру маленькие колеса из бамбука и бумаги.

Вокруг бродили монахи в традиционных желтых балахонах, не замечая суматохи в соседнем невидимом мире.

– Теперь куда? – спросил Мика.

– Вот даже не знаю. Эти итако официально к храму не принадлежат. – Она мотнула головой в сторону Буцу-дэна. – Давай попробуем там.

Ей в уши шептали голоса, и Киёми замедлила шаг, пытаясь расшифровать их послание. Некоторые она узнала. Были среди них Банри и Саёка, тетя и дядя, и еще другие, кого она не знала.

Чего вы от меня хотите? Что пытаетесь мне сказать?

– Что-то не так?

– Нет… но я… – Она потерла виски, и пальцы вдавились в кожу, а голоса слились в одно сообщение. – С левой стороны Буцу-дэна. Пойдем налево.

Она шагнула на веранду, окружающую Дзидзо-дэн, и свернула влево.

Храм был построен вокруг онсена. От кислоты из озера горячие источники стали желтыми. От серной вони дрожали ноздри. Киёми свернула за угол и остановилась: перед ней стояла старуха, глядя на дымящуюся лужу. Она была одета в белое кимоно и держала в руке длинные черные четки, сделанные из мыльных ягод. К этим четкам были привязаны старинные монеты, когти и кости зверей.

– Ты уверена? – спросил Мика.

– Она уверена, – ответила женщина. – Ближе подойдите, чтобы я видела вас как следует. Мое зрение видит то, чего не видят глаза.

Киёми схватилась за руку Мики, будто от страха у нее задрожали колени. Ей отчаянно нужен был ответ, но скажет ли итако то, что она хочет услышать?

– Вижу, что вы держитесь за руку с американцем. Это интересно.

– Он друг, – сказала Киёми.

– Хай. В такие времена, как сейчас, всем нам нужны друзья, пусть даже неожиданного сорта. – Она взялась за четки и постучала косточками. – Ты пришла переходить в Чистые Земли?

– Хай, но к тебе мы пришли не поэтому.

– Что-то мешает тебе перейти?

– Ты знаешь, что случилось в Хиросиме?

– Хай. Отчего, ты думаешь, у реки собралось столько детей?

– Когда взорвалась бомба, погибла моя дочь Ай.

– Раньше тебя?

– Хай.

– И ты думаешь, что она тебя ждет? Отчего ты решила, что она здесь?

– Мой… мой бывший муж… он ее привел сюда из Кю-Кудэдо.

Старуха выставила подбородок.

– А что же он не взял ее с собой в Чистые Земли?

– Ну… он не ее отец. И…

– Говори, не бойся.

– Он не умер.

Заорали вороны на соседнем здании, пронзительное карканье наполнило воздух.

– Чудесный звук, – сказала старуха. – Тебе так не кажется?

– Я не люблю ворон, – прошептала Киёми.

Итако подняла руку в сторону птиц – и оглушительное карканье стихло.

– Люди не понимают ворон. А они нам много могут рассказать, если открыть свой разум для их послания.

– Мы обыскали весь берег. Ты можешь попытаться связаться с ней? Мне нужно знать, здесь ли она.

– А если нет? Готова ты уйти из этого мира без нее?

На глазах у Киёми выступили слезы:

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

– Я знаю, что ты об этом думала.

– Хай. Жизнь без Ай будет кошмаром, от которого я не проснусь никогда. Ты поможешь мне? Прошу тебя.

– Помогу, Киёми-сан.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Вороны сказали. – Она протянула руку и накрыла руку Киёми ладонью. От нее исходил холод. – Я попробую связаться с твоей дочерью. Ты меня не поймешь, если не говоришь бегло на диалекте Цугару-бэн. Сейчас закрой глаза и сосредоточься. Думай об Ай. Пусть она заполнит все твои мысли и унесет горе. Можешь так сделать?

Киёми уставилась за спину итако на горы, обступившие озеро Усори. От серости неба изумрудный цвет воды казался глубже.

– Хай. Я сделаю все, что потребуется, и готова к любым последствиям.

– На твою долю выпало столько скорби, что хватило бы на две жизни, Киёми-сан. Прости, если усугублю твои страдания.

– Здесь нечего прощать. Не ты виновна в смерти Ай.

– Если готова, закрой глаза, как я тебе говорила.

Киёми глянула на Мику, тот кивнул:

– Все будет хорошо.

– Я готова.

Закрыв глаза, она вызвала в мыслях лицо Ай. Итако заговорила нараспев далеким низким голосом, будто он звучал из туннеля. Темп распева нарастал, но звук пропадал, становясь все тише и тише, пока наконец Киёми совсем не перестала его слышать. Она плыла сквозь черную пустоту, куда не пробивался свет, и темнота уносила ее все дальше и дальше от Осорэ-сан.

Пустоту пробила полоска цвета. И постепенно, постепенно чернота отступила и появилась река Мотоясу. Вдалеке от русла переливался купол Выставочного центра. На другом берегу рыбачили два человека, в реке плескались и брызгали друг на друга дети, их смех был как небесная песня.

Я вернулась, да, в прежнее время, в ту Хиросиму, что теперь существует только в моей памяти. Но почему? Зачем я здесь?

– Мама!

Киёми развернулась на голос – за ней стояла Ай. Она была в красном купальнике и держала рожок сладкого льда. Киёми зажала себе рот рукой.

– Ты настоящая? Ты со мной?

– Вы с Микой-сан прошли далекий путь, чтобы найти меня.

– И я тебя нашла?

Ай откусила кусочек льда и улыбнулась:

– Нет. Еще нет.

– Что это значит?

– Сейчас мне пора. Мама, я вас люблю.

Ай испарилась, как утренний туман на солнце. Киёми схватила ее руками, но в них оказался только воздух.

– Нет, нет, вернись! Ай-тян, прошу тебя!

Открыв глаза, Киёми увидела, что стоит на коленях. Рядом с ней стоял на коленях Мика, обнимая ее за плечи.

– Как ты?

У нее из горла вырвался всхлип.

– Мы опоздали, я ее потеряла. Потеряла Ай.

– Нет, не может быть!

Киёми стерла слезы.

– Я ее видела. У меня было видение, а потом она меня оставила.

– Хай, это было видение, – сказала итако, – а я с ней говорила. И я говорю, что Ай здесь.

– Ты уверена?

– Пусть я слепая, но есть вещи, которые вижу только я.

– Давай помогу тебе встать, – сказал Мика.

– Где она?

– Ты найдешь ее у реки. Возле кипариса, где Кэнэо развешивает одежды.

– Там, где старая карга? – спросил Мика.

– Хай.

– Там опасно.

Старуха взмахнула перед ним четками.

– Хай, там опасно. Но уж кто-кто, а ты понимаешь природу страха. Ты боялся, когда летал бомбить?

– Да. Боялся.

– И все равно летел. Человек, который умел взглянуть в лицо собственной смерти, уж как-нибудь сможет взглянуть в лицо Дацуэ-бе.

Он повернулся к Киёми.

– Если нам надо туда идти, значит, так тому и быть. Я тебя не брошу.

Мика обращался с ней лучше, чем любой другой мужчина, и это сбивало ее с толку. Он ничего от нее не требовал, и все же она чувствовала по отношению к нему какие-то обязательства. Но не мысль о том, чтобы носить его он, тревожила Киёми. Тут было что-то еще, что-то такое, что она не могла определить. Его чувства к ней были ей понятны, но что говорило по этому поводу ее собственное сердце? Что он для нее значит?

– Спасибо, Мика-сан, – сказала она. – Твоя помощь неоценима.

– Идите же! – приказала старуха и махнула на них рукой, прогоняя.

– Мне нечем тебе заплатить, – ответила Киёми.

– Естественно, ты же мертвая. Иди уже и найди дочь.

– Спасибо, – сказала Киёми и поклонилась.

От храма они пошли прямо в направлении дерева Кэнэо, шагая мимо происходящего хаоса. Киёми собралась, чтобы перенести это сумасшествие. Уж если я выдержала ужасы атомной бомбежки, то это точно выдержу.

– Видишь Ай? – спросил Мика.

– Нет, но итако велела искать ее возле дерева Кэнэо.

К Киёми подскочил гоблин и схватил за руку.

– Мика-сан, помоги!

– Прочь от нее! – Мика ударил гоблина в лицо. Тварь полетела наземь, перевернулась и скрылась с визгом. – Как ты?

Киёми потерла запястье, за которое схватил ее гоблин.

– Рука болит, но это пройдет.

Уголком глаза она заметила, что Дацуэ-ба наблюдает за ними. Будет она срывать с них одежду, чтобы Кэнэо их судил? Провиснет ли ветка кипариса под тяжестью ее грехов?

– За Дацуэ-бой надо присматривать.

Мика кивнул:

– Я заметил, что она сюда смотрит.

– У нас нет времени играть в ее игры, – сказала Киёми. – Если мы собираемся найти Ай.

– Где она могла бы быть?

Киёми оглядела лица ближайших детей.

– Не знаю.

У нее согнулись плечи. Что если итако ошиблась? Что если видение Ай в Хиросиме говорило не только то, что увидела в нем старуха? Что если Ай ушла в новую плоскость существования? Она могла затеряться во тьме, ожидая спасения, которого теперь уже не будет никогда.

– Киёми-сан! – сказал Мика, и голос его прозвучал глубже, тревожнее. – Сюда идет Дацуэ-ба. Нам опять бежать в лес?

Она хотела бежать – но не ради себя, а ради Мики. Заслужил ли он, чтобы его судили здесь, где духи буддистов собирались перед переходом прочь из царства земного?

– Нет, на этот раз не побежим. Мы пришли найти Ай, и никто не сможет нам помешать.

Легкая улыбка изогнула углы его губ.

– Ты сильная женщина, меня всегда это в тебе восхищало. Когда-то я пытался вообразить, каково это было бы – быть с тобой. Быть партнерами. Но я не заслужил женщину твоих достоинств. – Он уставился на ботинки. – Я в тебя влюбился. Не знаю, зачем я теперь это говорю. Прости меня, пожалуйста, что туманю твои мысли.

Эти слова пронеслись через нее тайфуном, навеки изменив географию ее сердца. Ей бы хотелось, чтобы было время обдумать, что значило его желание, как на него должным образом ответить, но именно времени у нее сейчас и не было – когда приближается Дацуэ-ба и Ай нигде не видно. Она положила на его руку ладонь:

– Надо идти к дереву. Кэнэо ничего нам не сделает, пока не придет Дацуэ-ба.

– Пойдем.

Ее восхитило, как быстро он переключился с темы своей влюбленности на стоящий перед ними вопрос. У него вообще было много качеств, которые восхитили бы любого японца.

Кэнэо смотрел, как ветви кипариса провисают под весом одежды какого-то мужчины. Обернувшись к оробевшему духу, Кэнэо велел ему идти через реку вброд. Мужчина шмыгнул к реке.

При подходе Киёми и Мики у Кэнэо заблестели глаза, а за ними приближалась Дацуэ-ба.

– Что теперь? – спросил Мика.

– Ждем.

– Чего?

Над ними разлился золотой свет, и внутри него было тепло, ласкавшее кожу. Кэнэо отступил от дерева, Дацуэ-ба остановилась и обернулась, готовая к бегству. Что же заставило их отступить?

Из сияния вышел человек в простом балахоне монаха, и круглое лицо сияло светом, исходящим от драгоценного камня, который он держал в левой руке. А от посоха в правой шел серый дым. Над лысой головой парил в воздухе нимб. Киёми рухнула на колени и поклонилась.

Мика наклонился к ней и спросил шепотом:

– Кто это?

– Дзидзо.

– Божество, защищающее детей?

– Хай.

Дзидзо остановился перед Киёми.

– Смотри на меня и не бойся.

Киёми подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Ты Киёми-сан из Хиросимы, – сказал он. – Пришла найти свою дочь Ай.

Она прикусила губу, медля с ответом из страха услышать то, что он скажет. Будто поняв ее чувство, Мика кашлянул и сказал:

– Да, Хай. Она – Киёми-сан из Хиросимы, и пришла найти свою дочь.

Дзидзо обернулся рассмотреть Мику, на лице его мелькнуло заинтересованное выражение, и он опять повернулся к Киёми. Протянул руку, в которой блестел драгоценный камень.

– Этот камень может исполнять желания. Но я уверен, что ты уже давно знаешь свое желание, Киёми-сан, правда ведь?

Он взялся за подол балахона – подол оказался мокрым.

– От детских слез, – ответил он на незаданный вопрос и поднял подол.

Ткань скрывала Ай.

У Киёми сердце прыгнуло в груди, как пружиной подняло ее с колен.

– Ай-тян! Ай-тян, ты здесь! Слава богам!

– Мама! – бросилась Ай из-под балахона Дзидзо. – Мама!

Киёми схватила ее в объятия.

– Детка моя, детка, я уж думала, что никогда тебя не увижу!

Она целовала Ай в лоб, в щеки, в нос, в подбородок, в губы. Слезы текли по ее щекам.

– Спасибо, что защитили мою дочь. – Она взяла ее лицо в ладони. – Как я по тебе скучала!

– Я тоже по тебе скучала, мама, – улыбнулась Ай. – Дзикан меня нашел в пещере и привел сюда.

– Хай, мы видели его в горах.

Ай отодвинулась.

– Мика-сан! Я знала, что ты придешь за мной.

У Мики загорелись щеки.

– Это все твоя мама. Я только составил ей компанию.

Киёми покачала головой.

– Мика-сан невероятно мне помог.

– Я так и знала, – сказала Ай и глянула на Дзидзо. – Он тоже катается на дельфинах.

Дзидзо встал перед Микой и протянул переливающийся камень.

– Ты так и не загадал желание.

Мика поднес руку к груди:

– Я имею право на желание?

– Закрой глаза и подумай о том, чего тебе хочется.

Киёми кивнула.

– Давай, Мика-сан. Загадывай желание, заслужил.

Мика заколебался, потом закрыл глаза. Открыл их через несколько секунд и обернулся к улыбающемуся Дзидзо.

– Твое желание исполнится, – сказал Дзидзо.

Мика поблагодарил Дзидзо, но Киёми заметила у него на лице след печали.

Дзидзо показал посохом на реку – там возникли тысячи мерцающих огоньков. Ай показала на эти золотые искорки.

– Смотрите, мама, светлячки!

Киёми проследила светлячков до воды, где они слились в искрящуюся массу. Свет нарастал, становился все ярче и ярче, будто смотришь в полуденное солнце. У нее заслезились глаза, и когда она подумала, что нужно отвернуться, свет погас, оставив после себя красно-оранжевый барабанный мост. Тот мост, по которому им предстоит перейти в Чистые Земли.

– Идите, – махнул рукой Дзидзо. – Обретите покой.

Киёми отвела волосы с лица Ай. Она никак не могла поверить, что обнимает дочь. В последний раз она обнимала ее безжизненное обугленное тело. Больше никогда. Теперь она ее не отпустит.

– Ты готова идти?

Ай просияла:

– Мика-сан идет с нами?

– Хай, я его попросила быть с нами вместе.

– Можно будет играть в дзянкэн. Но я все равно выиграю.

– Тебе надо бы дать мне выиграть хоть раз.

Ай хихикнула, прикрывшись ладошкой.

– Хай. Если тебе от этого будет легче.

Киёми помогла Ай встать и крепко держала ее за руку. Радость прикосновения наполняла ее ощущением чуда. Мика встал рядом, и Ай протянула ему свободную руку. Он посмотрел на эту руку, потом на Киёми. Слабая улыбка мелькнула у него на лице, и окутывающая его аура печали смутила Киёми. Когда он взял Ай за руку, она сказала:

– Не могу поверить, что наш путь почти закончен.

– Почти закончен, – прошептал он.

У входа на мост Киёми обернулась на мир, который ей сейчас предстояло покинуть, – и ливень воспоминаний захлестнул разум. Вспомнилась юность в Токио, походы по магазинам с тетей, радостное ожидание начала школы. Поплыли лица, подруги, соседи, мальчики, в которых она влюблялась. Мысли перешли к Хиросиме, к слезам от неудачного брака. Она сморгнула прочь эту скорбь, сменила болезненные образы на радостные – как они плавали с Ай в реке и как солнце грело плечи. И последнее воспоминание – как Мика обнимает ее в танце.

– Мама, что с тобой?

Киёми посмотрела на дочь в уверенности, что отныне их жизнь будет наполнена смехом и любовью.

– Надо идти дальше, да? – Она обернулась к Мике, который пристально смотрел на мост. – Мика-сан?

– Спасибо.

– За что спасибо?

– За то, что поверила в меня. За то, что впустила меня в вашу жизнь.

– Нам еще много дней предстоит провести вместе.

Он не ответил, глядя в землю.

– Мика-сан?

Его рот старался сложиться в улыбку.

– Еще много дней.

Деревянный мост потрескивал под их шагами.

– Мы идем по светлячкам? – спросила Ай.

– Мы идем по мосту, – ответила Киёми.

– Но ведь ты видела светлячков, мама? Или у тебя устали глаза оттого, что ты с меня их не сводишь?

Киёми усмехнулась:

– «Да» на оба вопроса.

– Я скучала по вам, мама.

– Тебе не страшно было совсем одной?

– Я не была одна. В пещере было много детей. А когда Дзикан оставил меня днем, со мной говорила какая-то дама с неба. И она велела мне не бояться.

– Вот как? А как звали эту женщину?

– Амэя. Ты ее знаешь?

Киёми прикусила губу.

– Хай. Это моя мать.

Они достигли середины моста и спустились к другому берегу Санзу. У основания моста поперек его полыхнула ослепительная вспышка – Киёми закрыла глаза рукой от ее яркости. Свет погас, и с неба спустилось пульсирующее лиловое облако. На лотосовых пьедесталах стояли три фигуры, сияя золотом и серебром. В том, что был в середине, Киёми узнала Амиду, а в двух других – его помощников, Кандзэон и Махастхамапрапту. Облако улеглось, и Амида глянул прямо ей в глаза. Лица будд сияли неописуемой красотой и великой мудростью. Тела их укрывали развевающиеся мантии. И еще добавляли им блеска ослепительные золотые серьги и браслеты с драгоценными камнями. Обнаженная левая рука Амиды протянулась вниз, сложив вместе большой и указательный палец, а правую руку он поднял вверх, тоже со сложенными пальцами. Киёми из поучения дяди помнила смысл этой мудры: она означает, что просветление доступно всем, а к тем, кто не смог спастись, обращено сочувствие Амиды. Киёми поклонилась.

– Закрой глаза, Киёми-сан, – велел Амида гулким, как гром, голосом, – и скажи мне, что ты видишь.

Киёми закрыла глаза:

– Я вижу тебя, великий Амида, и твоих помощников.

Она открыла глаза и увидела, что он кивает.

– Те, кто верит в меня, могут увидеть меня и с открытыми, и с закрытыми глазами. Это хорошо, что ты меня видишь. Тем не менее в момент смерти ты не обратила взор на запад и не поглядела на меня. Ты не подумала о том, чтобы возродиться в Чистых Землях.

– Это была ошибка.

– И все же твоя вера привела тебя сюда.

– Нужно обладать искренностью, верой и целеустремленностью, чтобы возродиться в Чистых Землях, – сказала Кандзэон. – Обладаешь ли ты этими качествами? Помни, ты отвечаешь не только за себя, но и за свою дочь.

Киёми поглядела на Ай, которая улыбалась буддам, будто смотрела представление в театре, и на Мику, который нервничал под взглядами будд.

– Хай, у меня эти качества есть.

Махастамапрапта поднял палец:

– Есть простая молитва, которая покажет, готова ты совершить этот переход или нет. Ты ее знаешь? Если да, произнесешь ли ее для нас?

Киёми набрала в грудь воздуху, выдохнула.

– НАМО О-МИ-ТО ФУО. Ищу убежища у Амитабы будды.

Снова кивнул Амида.

– Тебе и твоей дочери позволено войти в Чистые Земли. – Он, – показал он на Мику, – с вами войти не может.

Ай дернула Киёми за рубашку:

– Мама?

Мир потемнел, будто все тени, рожденные во все времена, вдруг собрались здесь и сейчас вокруг нее. Вернулась та пульсирующая боль в костях, что мучила ее после взрыва атомной бомбы.

Это ошибка. Это не может не быть ошибкой.

Мика обернулся к ней, и в глазах его была уверенность отчаяния. Она отказалась признать его капитуляцию и обернулась к Амиде:

– Почему ему нельзя перейти? Потому что он не буддист?

– Нет, его вера в Бога неопровержима.

– Так в чем же дело? Мика хороший человек.

– Киёми, не надо!

– Но это правда, – возразила она, обернувшись к нему. – Будь ты плохим человеком, ты бы не мог увидеть этот мост. А увидел бы гору из игл.

Амида разжал пальцы на поднятой руке, привлекая внимание Киёми.

– Чтобы вошел человек в Чистые Земли, его ум должен быть свободен от постороннего. Сей же обременен виной в тех грехах, которые он за собой числит.

Киёми ухватил Мику за руку:

– И что это за грехи?

Ответом было молчание, и лицо Мики стало мучительной маской. Киёми заморгала, уставилась ему в глаза, пытаясь определить причину этих страданий, но тут у нее возникла идея:

– Ты сражался за свою страну, за родных и близких. И делал то, что должен был делать. Это была война, и не ты ее начал.

– Я тоже так думал, – прошептал он, – но после того, что я видел, мне стала ясна моя роль в этом безумном насилии, и простить себя я не могу.

Киёми вспомнила молитвы, которые переписывал Банри. Там говорилось, что нужно сдуть прочь все грехи и отнести их на дно морское. Вспомнить бы сейчас эти слова.

Киёми сложила перед собой ладони:

– Молю тебя, о мудрый Будда! Разве не видишь ты, что сердце его чисто? Зачем наказывать его за грехи, которых он не совершал?

Мика придвинулся ближе.

– Киёми, веди Ай в Чистые Земли. И обрети покой.

– Нет. Ты должен освободиться от вины и пойти с нами.

– Я пытался, но не могу. Это мое бремя, не твое.

Мика взял ее за руки, всмотрелся в лицо. Она пыталась сообразить, как уговорить его передумать, но ничего не сказала.

Он сжал ее руки – и отпустил. Киёми тут же ощутила его отсутствие, а он повернулся и начал спускаться с моста.

Вот наше вакарэ. Наша разлука.

Ай дернула ее за руку и захныкала:

– Мама, разве ты не видишь? Мама! Не отпускай его, пожалуйста, уговори его остаться!

Глава сорок третья

Мика сошел с моста, пошатнулся и обернулся оглянуться – но мост исчез в тонком тумане. Мика вспомнил желание, которое загадал над камнем Дзидзо, и порадовался тому, что Киёми и Ай уже в безопасности, в Чистых Землях, как и должно быть. Все равно его сердце рвалось быть с ними, но это было невозможно. Он мог освободить себя от вины не более, чем приливная волна – освободиться от лунного притяжения.

Тепло и любовь, пережитые им на мосту, не перенеслись в удел Дацуэ-бы и Кэнэо. Карга уже пришла бы за ним, если бы он не был под защитой Дзидзо. Его бы раздели, отдали на суд Кэнэо, а ветви кипариса треснули бы под тяжестью его грехов. Вспомнилось, как Киёми умоляла Амиду разрешить ему пройти. Она так и осталась в убеждении, что ему не в чем чувствовать себя виноватым. Как могла она так думать после того, что случилось в Хиросиме? Она знала, что он участвовал в точно таком же зле, что на нем ответственность за смерть ее тетки и дяди и многих, многих других.

Он двинулся поперек прибрежной полосы, мимо призраков-детей, лихорадочно складывавших камни, мимо демонов, стремящихся лишить этих детей шанса на лучшую жизнь. Разбросанные камни, разбитые мечты. И непрекращающаяся боль потери.

Мика шел с опущенной головой, время от времени оглядываясь на Дацуэ-бу. К его удивлению, она не обращала на него внимания, будто демонстрируя презрение к человеку, который свой шанс попасть на Небеса выбросил на помойку. Входя в лес, Мика осознал всю тяжесть своего покаянного пути. Он будет одинок, тревожен, никем не любим. В мыслях все время звучали слова Киёми: «Ты сражался за свою страну, за родных и близких. И делал то, что должен был делать. Это была война, и не ты ее начал».

Почему он не может ей поверить? Да, это была война, да, он выполнял приказы, но разве это оправдывает то, что он делал?

Он остановился посмотреть в темнеющее небо. Лунные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, и можно было представить себе лестницу Иакова, поднимающуюся к небу в световом колодце. Но даже если бы она существовала, он бы остался внизу. Если он не смог войти в Чистые Земли вместе с Киёми, значит, не заслужил он вечного покоя.

Он продолжал идти, и черный лес смыкался вокруг него. Топали мимо светящиеся духи, безразличные к его беде, направляясь к Сандзу. Красномордые гоблины следили за каждым его шагом, издевательски хохоча, но он знал, что они не станут тратить время на того, кто и так уже в аду.

Задул пронзительный ветер, свистя между деревьями, полетели листья, затрещали ветви, и ветер зашептал разными голосами. Сперва донеслись слова матери: «Надо было тебе остаться с Ливаем. Почему, почему ты этого не сделал?» Потом заговорил отец, размеренным успокаивающим голосом: «Помнишь, я тебе говорил, что война у тебя что-то заберет? Просто ты себе не представлял, что она заберет любовь».

Мика шел вброд через холодный ручей, и его окликнул Ливай: «Ответы к тебе придут, маленький братик. Не отчаивайся. Те, кто не воевал, никогда не поймут, через что ты прошел».

И последним прозвучал голос Киёми – ласковый упрек, от которого он рухнул на колени.

– Не надо было тебе бросать нас, Мика-сан. Ты нужен нам.

Он зарылся лицом в ладони и заплакал:

– Мне хочется в это верить, но как я могу? Как могу я просить о прощении после всего, что я вам сделал?

Он уставился в пустоту. Куда я иду? У меня нет будущего. Нет причины существовать. Если бы он мог лишить себя жизни, он бы это сделал. Пистолет к виску, горький вкус яда на губах или броситься с высокого моста, как в юности бросал камни, как падал на Хиросиму, только на этот раз уже не проснуться. Не будет там Киёми, чтобы его спасти, показать ему природу его грехов.

Сучковатые ветви переплетались над лесной подстилкой. Мика шел, спотыкаясь, под густым навесом, высматривая в этом черно-сером мире какое-нибудь подобие цвета. Ботинки цеплялись за острые камни, корни вылезали из земли, заставляя спотыкаться.

Он понятия не имел, ни где он, ни в какую сторону идет. После многочасового пути в лабиринте деревьев, скал, ручьев и подлеска Мика выбрался из леса, и над ним раскинулось ночное небо. Он уперся руками в бока и огляделся – вокруг была холмистая местность с попадающимися время от времени деревьями. До слуха долетел далекий рев. Мика прислушался. Да, это море. Этот звук он слышал всю свою жизнь.

Он пустился в путь вокруг валунов, и мерные удары волн становились с каждым шагом все громче. Он остановился на краю обрыва и вгляделся вниз, в океан. Глазами обвел крутой обрыв, остановил взгляд на доме, построенном на плоской равнине. В темноте он увидел обычный японский крестьянский дом с верандой и тростниковой крышей. Кто может жить в таком уединенном месте?

К дому вела извилистая тропа. Крутизна спуска заставила откидываться назад, ботинки зарывались в землю, сшибая камешки.

Мика подошел к дому и взошел на веранду по скрипнувшим ступеням. Над дверью был прибит пустой крабовый панцирь. Здесь жил рыбак? Такой же, как его дед, сын моря? Прислонившись к бревну, Мика стал смотреть на воду. Янтарная полоска вклинилась между морем и небом как путь приближающегося огня. Мысли Мики обратились к Киёми, он вспомнил ее лицо, когда отвернулся там, на мосту. Можно было только догадываться, что она тогда почувствовала. Наверное, что ее предали.

Дом был незаперт. Комнаты пусты, предоставлены теням и стойкому запаху запустения. Идеальное место для призрака. Высохшие татами хрустели под ботинками. Мика провел пальцем по рваным бумажным ширмам. Его мучило осознание, что сама идея будущего ему вообще недоступна.

Опустившись на татами, он лег набок и закрыл глаза.

Глава сорок четвертая

Лицо защекотало теплом, и он заставил себя открыть глаза. В лучах солнца, светящего в разбитое окно, плавали пылинки.

Мика сел. Он не сразу сориентировался, где он, потом воспоминания вернулись сразу и вдруг: сцена на мосту, дорога через темный лес, этот брошенный дом. От осознания реальности захотелось снова уйти в утешительный сон. Обретет ли он когда-нибудь покой? Или будет жить отшельником, бездельно созерцать рассветы и закаты, или заплывать в океан в надежде все-таки утонуть, и зная, что это невозможно? Из собственного стыда он построил себе тюрьму, и выхода из нее не будет. Жизнь растрачена зря.

Он оттолкнулся от пола и встал. Прошел по комнате, вышел на веранду. С моря дул свежий ветер, волны накатывали на узкую песчаную полосу и откатывались назад. На безоблачном выцветшем небе пылало солнце. Мирная обстановка для кого угодно, кроме него. Он знал, что всегда, когда увидит воду, будет представлять себе пожарища и развалины.

Что же я наделал? Скольких я убил?

Он закрыл глаза и уперся в лоб костяшками пальцев.

Перестань себя мучить. Никакое раскаяние не вернет их к жизни.

Ветер принес какой-то звук. Мика резко распахнул глаза.

Тишина.

Нет, что-то было.

И снова. Откуда-то из-за дома. Смех. Да. Высокий, заливистый смех ребенка.

Мика сошел с веранды, двинулся по тропе, ведущей к вершине холма, потом остановился. Этого не может быть. Нет. Это иллюзия. Я наколдовал их присутствие – как Ода наколдовывал себе бутылку сакэ.

Но он знал, что это никакая не иллюзия, не фокус для успокоения взволнованной души. Над обрывом стояла Киёми, глядя на него вниз. Ай сидела неподалеку под кипарисом.

Что они здесь делают? Что-то тут не так.

Ай улыбнулась и помахала рукой. И он заставил себя помахать, хотя в мыслях вихрем проносились вопросы.

Киёми, опустив глаза, смотрела, как он подходит. Мика остановился перед ними.

– Почему вы не в Чистых Землях?

Киёми стояла, потупив глаза.

– Ты только не сердись.

– Как же мне не сердиться? Я хотел, чтобы вы с Ай были счастливыми, а не такими, как я. – Он почесал затылок. – Почему вы не перешли реку?

Она подняла голову.

– Я не смогла.

– Как это? Я же сам слышал слова Амиды, что ты и Ай можете войти в Чистые Земли.

– Хай, Амида это сказал. Но чтобы войти в Чистые Земли, надо, чтобы разум был невозмутим. А когда ты нас оставил, мой разум стал взволнован и мысли ушли за тобой.

Мысль, что он им стоил возможности попасть на Небеса, наполнила Мику невероятной печалью.

– Опять я вам навредил.

– Ты никогда не вредил нам. – Киёми тронула его за руку. – Ты только помогал.

– Как ты можешь такое говорить? Вас бы с Ай здесь уже не было, если бы не я. – Он мотнул головой. – Не надо было мне идти за тобой к твоему дому.

– Ты жалеешь, что узнал меня?

– Нет, я не это имею в виду.

Она всматривалась в его лицо, и едва заметно играли мышцы на ее скулах.

– Есть еще одна причина, почему мы здесь. – Киёми отпустила его руку и обернулась к Ай. – В Японии есть поверье, что отношения между людьми предопределены красной нитью, которую боги привязывают к мизинцам тех, кто найдет друг друга в жизни. Эта нить может запутываться, может душить, но она никогда не рвется. Двое, связанные такой нитью, через важные события проходят вместе. Когда ты оставил нас на мосту, Ай сказала, что видит эту нить, соединяющую нас с тобой. Вот так мы и нашли тебя здесь.

Мика представил себе, как они идут через темный лес, и Ай показывает на красную нить, тянущуюся в ночь. Если этот миф соответствует реальности, то что он значит?

Киёми вновь встала перед ним, и выражение лица у нее было сильным и уверенным.

– Ты можешь задаться вопросом, означает ли эта связующая нить, что я в тебя влюблена. Ответ – нет.

Он осел от такой вести, и все надежды и мечты, воздвигнутые им в мыслях, рухнули. А она, глядя на его страдания, улыбнулась.

– В чем дело? – спросил он.

Киёми оглянулась на Ай, потом опять на него.

– Я сказала, что я в тебя не влюблена. Но я не говорила, что не смогу научиться тебя любить.

Он крепко зажмурился. А когда посмотрел на нее снова, в его глазах стояли слезы.

Киёми прижалась к нему. Обняла его, закинула руки ему на спину и наклонилась вперед, соприкоснувшись лбами.

– Мы с тобой прошли очень далекий путь – ты и я. А сейчас, в эту минуту, я вернулась домой. К тебе.

Благодарности

Этот роман не был бы написан, если бы мне не помогли:

Брайан Кауфман, Патрисия Столти, Гордон Мак-Кинни, Бриджит Демпси, Джим Дэвидсон, Стефани Глик, Лаура Махал, Кэтрин Васкес, Беверли Маркуарт, Николь Дарроу и Тим Мак-Гонагиль. Кроме того, хочу поблагодаприть мою жену Монику, дочерей Сару, Мишель, Аманду и Ребекку и мою мать Джен Хармон за постоянную любовь и поддержку.

Сноски

1

Соберись (прибл. норвежск.).

Content

Кеннет У. Хармон
В царстве пепла и скорби

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Благодарности

Сноски