Ирина Костарева

Побеги

В оформлении обложки использована картина «In the Summer Evening», автор David Grossmann

© Костарева И. А., 2025

© Издание, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

Пролог

Летом в саду всегда много солнца. В первые минуты утра влажные лепестки наливаются алым светом, пока маленькие мушки колеблют их в тишине дыхания тлеющей земли.

Сад разбит на холме. Белая тропка – его выгнутый хребет. Она тянется сквозь спутанные побеги золотарника. Желтые метелки раскачиваются на ветру как знамена, пока корни ведут жестокую борьбу под землей. Ядовитый сок, который они выделяют, для других цветов губителен, и с каждым годом золотарник оттесняет их все дальше.

На подступах к саду из земли торчат обломки кирпичей – каменные драконьи зубы, защищающие порог. Здесь палитра меняется и желтый растворяется в пурпурном. Выверенным полукругом горят факелы флоксов. Их цветки бледно-розовые по краям, но с яркими точками в середине. Тугие стебли трескаются под весом пылающих изнутри соцветий. В просторной тени флоксов раскрыла темно-розовые зонтики пеларгония садовая. Вокруг невысокими колышками высятся бледно-фиолетовые крокусы. По земле стелются анютины глазки – уже совершенно лиловые, как сутаны католических епископов. И вдруг – ноготки: будто парча вспыхнула от поднесенной к ней спички. Огнем разгораются желтые и оранжевые бархатцы, а затем – алые цинии. Накалившись докрасна, возносится к небу пламя золотых, с обугленными сердцевинами рудбекий. Шагнешь в этот пылающий обруч и вдруг окажешься в голубоватой зелени диких трав, переливающейся редкими всполохами мышиного горошка и колокольчиков. Это темное место охраняют пионы и папоротники. В центре сада – фонтан, но вместо воды – холодные и светлые, как родниковые струи, широкие листья хосты. За десять дней до конца июля она начинает цвести крупными колокольчатыми цветами. Кажется, что они вылеплены из фарфора.

В пожирающем великолепии света сад дробится на разноцветные узоры, словно глядишь на него через зеркальные стеклышки калейдоскопа. Каждое вращение оптической игрушки отмеряет новый день, неделю или месяц: увядая, одни цветы уступают другим, и картина меняется.

Солнце остается в саду на целый день: здесь нет ни домов, ни деревьев, которые могли бы его спрятать. К закату небо становится красным, а любая зелень – черной, но с наступлением сумерек эта сгущенная тьма разносится по воздуху, равномерно окрашивая все в сизый.

Но прежде, чем появился сад, была земля. Расчищенная и утрамбованная, она предназначалась под фундамент дома, который не был построен, потому что странно возводить дом, когда разваливается целая страна. Потом птицы и ветер – властелины судьбы – занесли семя на поверхность холма, и здесь поселились первые цветы и травы.

Поселок стоит посреди леса и торфяных болот. Торф зреет долго. Застоялая почва, сизая и волокнистая, выткана останками мертвых растений. Запечатанные в воде без кислорода, они обречены на вечное умирание, так никогда и не завершив цикл, который должен был вернуть их к жизни, ведь перерождение – это всегда и переумирание.

Торфяные почвы бедные и неплодородные, но попавшее в землю семя примиряется с этими условиями. С первых часов жизни оно отправляет свои слепые корни в долгие и трудные поиски необходимых элементов питания. А пустив росток, безмолвно противостоит бедствиям уже с помощью стеблей и листьев – только бы выжить! Прикованный корнями к земле, обреченный на вечное прозябание, маленький цветок отдает все силы ради спасения потомства, разбрасывая семена как можно дальше и ловчее.

Год за годом торф тлеет под слоем земли и песка, напоминая о себе легкими струйками дыма, разглядеть которые можно только в безветренную погоду. Спрессованные в однородную массу черно-бурые стебли и листья – это самовозгорающийся фитиль. Земля зажигает его своим теплом, и все вспыхивает. Огонь трещит, как кости.

В сезон пожаров холм окутан дымом, но стоит переступить порог сада, как из этой завесы выплывают сладкие флоксы – так пахнет оброненная в золу карамелька.

Сад открывается постепенно – не видно ничего, что находится дальше двух шагов, но каждый цветок вблизи ослепительно-яркий. Склонишься над ирисом, вдохнешь его потустороннюю прохладу, и можно двигаться дальше, неся на себе чуть горьковатый аромат. Оказавшись в саду, переходишь в другое время и не можешь вспомнить момент входа. Дорожки никогда не прерываются, и по ним можно бродить часами, не останавливаясь. В отсутствии линии горизонта и высоких деревьев ориентироваться получается только по цветам, точно подмечая едва уловимые различия.

Люди верят, что разговаривать могут мертвые, но не верят, что могут говорить цветы и травы. Сад говорит с теми, кто умеет слушать. Он приказывает: «Посмотри на меня!»

Глубоко в земле, под круглой клумбой с бессмертником и лавандой, лежит человек. Руки сложены на груди, лицо обращено к потрескивающей темноте. Торф замедлил процесс разложения, но цветы уже пустили корни сквозь дуги ребер. Питаясь смертью, побеги тянутся к свету. Прорастая в человеческой плоти, они раскрывают толстые бутоны с самыми красивыми цветками, чей запах такой сильный и яркий, что стебли кренятся под его весом.

Пройдут десятки лет, и никто не вспомнит имени, зарастут тропинки и рассыпятся в прах дома. И только сад будет расти и множиться, пока не охватит собой весь поселок и тот не сгинет в ненасытном цветущем лоне.

Часть первая

Глава первая

Кира любила лето, когда все зацветает постепенно и крокусы сменяются маргаритками, а маргаритки – примулой, но в пору сиреней и яблоней мучилась. Слишком красивые, чтобы быть правдой, майские цветы возникали вдруг и все разом, просачивались в привычный мир, прикрывая собой уродливый разлом. Кира даже понимала тех, кто тайком ломает в палисаднике распухшие ветки: только так и можно снять весеннюю тревожность.

Говорят, если в лунную ночь поставить около кровати букет сирени, увидишь вещий сон. Кира спала без сновидений. Весь май она просыпалась за час до будильника и подолгу смотрела на движущиеся по потолку тени деревьев, слушала отрывистый посвист зарянок, звонкий и скрипучий – как пальцем по мокрому стеклу. В семь вставала, варила кашу, чистила картошку на ужин, ставила чайник, будила мужа Славу и сына Женю.

Жене было тринадцать. Он бредил космическими сражениями и межгалактическими полетами и долго не мог смириться с тем, что люди не летают в космос так же просто, как на самолетах. Сын напоминал Кире семечко, которое всеми способами стремится вырваться из темноты материнского лона, победить ограничивающее его пространство, пусть даже пока это удавалось только с помощью книг.

– Мам, я кое-что понял, – говорил Женя, усаживаясь на табурет. Лицо у сына было заспанное, с косматой челки капала вода.

Кира догадывалась, что вчера сын прочитал очередную невероятную историю. Каждый номер «Комсомолки» проходил через его вооруженные ножницами руки – секретная тетрадь пухла заметками о загадочных огнях в небе, снежном человеке, чудовище озера Лох-Несс.

– Профессор! – не оборачиваясь, бурчал Слава – он не мог найти колбасу в холодильнике.

– А кашу я кому сварила, – сердилась Кира.

– Я и кашу съем.

Кира раскладывала манку по тарелкам. Чайник посвистывал, как птица: фюить-фу, фюить-фу, фюить-фу…

Зачарованный звуком Женя смотрел на огонь под кастрюлями. Представлял похожий на носок трехгранного штыка летательный аппарат, из выхлопных труб которого вырывается такое же голубое пламя.

Кира специально сунула колбасу за банку с мутным огуречным рассолом – берегла вкусное для Жени. Они считали копейки, ели картошку, суп из пакетов, соленые грибы. Кира пилила Славу за пачку сигарет, он пенял ей тем, что сильно устает. Он попал под сокращение в котельной и, поболтавшись без дела, пошел работать на ферму – строить дом и вольеры для косуль. Денег они еще не видели, но ждали, что заплатят хорошо. Может, даже хватит на новую стиральную машинку. Старая не запускалась с первого раза, и ее нельзя было оставлять без присмотра: один раз шланг сорвало, и пол залило водой.

Как и большинство тех, кто теперь жил в поселке Горячий, Кира приехала, чтобы работать на заводе. Другим не нравилось распределение, но она была довольна – сама, может, и не решилась бы оторваться от семьи, начать новую жизнь. В восьмидесятые здесь разливали водку, потом стали препараты для лечения коров, коз и овец в период лактации, на основе штамма мицелиального гриба. Держали его сначала в пробирках при выставленной температуре – отклонение даже на один градус уничтожало всю партию, потом высевали в питательную среду. Несколько раз за смену брали из колб пробу, смотрели под микроскопом, как гриб растет и размножается. Вырастив достаточно, заваривали в чанах кукурузную муку, насыщали ее этой питательной средой, снова брали пробу. Когда все было готово, смесь высушивали и получали ферментированный экстракт – мелкий светло-кремовый порошок. Препарат ссыпали в мешки и отправляли в совхозы. Работали в перчатках и масках, а после смены обязательно смывали с себя все в душе. Помыться на завод приходили даже те, кто там не работал: в одних домах не было горячей воды, в других – никакой. Когда людей собиралось много, Киру отправляли мыться первой, потому что она делала это быстрее других – просто не любила ощущение воды на коже. Туго затянув вентиль, она махровым полотенцем стирала с тела все до капли.

Чтобы лечить болезни больших животных, их испытывали на животных поменьше – лабораторных мышах и кроликах. За подопытными наблюдала лаборантка Альфия, но и Кира видела, как они умирают от раковых шишек на животе и шее. Потом производство сократили, и от кроликов избавились. Женя тогда был еще маленький, и Кира варила ему кроличий бульон, готовила паштет из нежной кроличьей печени. Мясо продавали по дешевке и только своим, как и шкурки. В короткой белой шубе, которая и теперь висела в шкафу, Кира казалась совсем молоденькой.

Когда позавтракали, Кира пошла собираться. В спальне она сняла халат и надела лифчик. Достала из шкафа платье из тонкой шерсти и тут же отложила – день приятный, теплый, можно выйти в футболке. В зеркале увидела свое отражение: растрепанные рыжие волосы, маленькое детское лицо, круглые плечи, большая грудь – с шестого класса третий размер. Все старшеклассники пялились, звали гулять. Она ходила, верила, что им с ней интересно. Хорошо, что у нее сын, а не дочка.

– А на обед что? – крикнул из кухни Слава.

Хлюпнула старая резинка на дверце холодильника.

В бригаде поселковых мужиков Слава был самым тощим, но за две недели, пока они ворочали бревна, его кожа покрылась крепким йодистым загаром, на спине выросли холмы мышц.

Вручив пакет, Кира коснулась ладонью его обрисовавшегося под тонкой кофтой бицепса:

– Сегодня поздно?

– Посмотрим.

Когда Слава и Женя ушли, Кира ненадолго осталась одна. Ей уже пора было выходить, но она так и стояла в прихожей. Пробившийся сквозь кухонные занавески солнечный луч утюжил пятки.

Она хорошо помнила первый вечер в этой квартире. Договорились смотреть со Славой, но его задержали на работе, и Кира пришла одна. Поднялась на второй этаж. Стены в подъезде блестели, воняло краской. Ее сильно мутило от этого запаха, и она задерживала дыхание, зажимала рукой рот. Замок заело, и она занервничала, задышала. Попробовала снова, ключ повернулся легко. В прихожей было темно, она шаркнула рукой по стене, щелкнула выключателем. Стены, простые белые обои в мелкий цветок, лампочка на проводе. Последние месяцы беременности Кира все время хотела в туалет, а теперь стояла перед унитазом, не решаясь им воспользоваться. Вдруг еще не подключили? Потом все же потянула за спуск, и полилась вода. У Киры на бедрах появились красно-синие полосы, и она сидела, задрав юбку, и рассматривала их, любовалась ими – прямыми и параллельными.

Жилплощадь ей выдали как молодому специалисту – в обмен на амбиции и мечты о большом городе. Это потом она осознала, как трудно жить и растить ребенка в поселке, где у перемороженной магазинной курицы вся тушка в белых похожих на сыпь отметинах, где в медпункте могут только поставить клизму и сделать обезболивающий укол и где нет никаких развлечений, кроме дискотеки, куда ходят не танцевать, а драться. Но тогда, впервые сама по себе в своей квартире, она верила, что взрослая жизнь именно такая, какой представлялась в детстве.

Кирина двухэтажка – самый новый дом в Горячем и самый отдаленный. Домов в плане было два, но второй не достроили, успели только возвести земляную насыпь и поясок фундамента. Когда холм начал обрастать щетиной травы, Кира выкопала в палисаднике перед домом загнивающие луковицы крокусов и отнесла наверх. Несколько дней спустя она вернулась проверить их и с удивлением обнаружила, что луковицы не только не погибли, но и выпустили из сердцевины крепкие продолговатые ростки. Она собрала бутылки, мятые сигаретные пачки, бычки, стекла и стала высаживать на холме и другие цветы – к концу первого лета это был уже небольшой пестрый садик. Прознав про цветник, женщины стали уступать Кире рассаду, и каждая обрела в саду свой круг камней – вместе они складывались в единый узор. Глядя на красоту сада, каждая хотела выращивать цветы. Женщины приходили в сад в одиночку или вместе, гуляли по дорожкам, кланялись бородатым ирисам, вдыхали струистый, тягучий запах гиацинтов и с каждым укоренившимся цветком чувствовали, что могут справиться не только рассадой, но и с жизнью. Потом, встречая друг друга на заводе, на поселковых улицах, в подъездах и магазинах, они тихо улыбались общей тайне, которая ускользала от языка, но коренилась в самой привычной для женщины вещи – в теле.

В поселке девочки рождались чаще мальчиков. Вот и у Гали, соседки и подруги Киры, была дочка. Кира встречалась с Галей у подъезда, и они шли на завод вместе. День был теплым и солнечным, небо – темно-синим. Говорить не хотелось. Они так хорошо знали эту дорогу, что могли бы идти вслепую. Иногда Кира останавливалась, подбирала брошенный на дороге мусор, складывала его в пакет. Галя терпеливо ждала, знала, что подруга приводит в порядок все, что попадается на ее пути: то собирает – практически вымогает! – деньги на шторку в душевую, то требует у начальства новые халаты, то клеит на столбах объявления: НЕ МУСОРИТЕ.

Несколько лет назад часть заводских помещений выкупил богатый москвич, и там стали производить препараты не только для животных, но и для людей – гомеопатические мази на основе ланолина и пилюли из сахарной пудры. Сначала делали крупку. Сахарную пудру смешивали с густым сиропом и отправляли в специальные барабаны с перфорированной стенкой. Прокручиваясь, крупка сбивалась в твердые шарики, которые вылетали через отверстия и были как один ровными и круглыми. Потом их рассыпали по большим десятикилограммовым коробкам. Сладкие белые шарики больше походили на драже, чем на таблетки. Чтобы они стали лекарством, их насыщали дорогими заграничными препаратами – выжимками из лечебных растений и трав.

– Что-то я белая такая, – сказала, разглядывая свои ляжки, Галя.

В раздевалке обе надели синие халаты и подобрали волосы.

– Огород начнется – загоришь.

– Я перец уже высадила.

– Ой, а не рано?

Кира еще держала перцы на подоконнике, хотя они и вымахали в половину окна. Корням было тесно в набитых землей пакетах из-под молока. Она специально оттягивала посадку. С начала весны и до поздней осени огород занимал настолько большую часть жизни, что каждое письмо матери, а потом и каждый телефонный разговор Кира начинала так: посеяла перец, он взошел, но дальше пока ни с места; в огороде все растет, уже два огурчика сняли; ягод набрали много, варю варенье, делаю компот; с картошкой мы все наконец-то закончили, она неважная, но на зиму хватит; в огороде работы еще очень много, осталась капуста, и надо перекапывать, но пока сыро.

– Девки, хватит болтать! Или я одна работать должна? – мелькнула за дверью черная голова.

– Жанночка наша Станиславовна уже в образе, – переглянулись, хихикая, женщины.

В тщательно намытый и продезинфицированный кабинет Кира зашла в маске и резиновых перчатках. Достала весы, взялась за работу. Сначала нужно насыпать в трехлитровые банки по полтора килограмма сахарных шариков. Заказ небольшой, всего пятнадцать килограммов, это десять банок. Выставила их в ряд, стала готовить препарат для насыщения. Из сотни пузырьков на стеллаже выбрала нужный. На одну банку идет пять миллилитров, которые нужно довести до пятидесяти с помощью семидесятипроцентного спирта. Полученный раствор Кира влила в банку, стала крутить и раскачивать ее в руках, чтобы шарики как следует пропитались. О порядке действий она не задумывалась – тело все делало само. Но были дни, когда Кира подолгу рассматривала пузырьки, вдыхала ароматы. Она точно знала, что растения могут залечивать свои и чужие раны, но не верила, что их силу можно уварить, выжать, а потом закатать в стеклянную бутылку как лекарство.

Кира засунула банки в барабан специальной машины. Теперь их можно ненадолго оставить.

– Я в магазин, – заглянула Галя, – взять чего-то или у тебя с собой? А то, хочешь, пошли со мной. На улице теплынь!

– Ну пошли.

В коридоре Кира сразу направилась к лестнице, но Галя подхватила ее под локоть и повела в раздевалку.

– Будем переодеваться? – удивилась Кира.

Магазин был прямо за забором, и они часто бегали туда прямо в халатах, хотя это и запрещалось.

– Не.

В раздевалке Галя шагнула к углу между окном и шкафчиками. Там, привалившись к стене, стоял полуметровый сверток.

– Это что? – удивилась Кира.

Галя смахнула с плеча черную косу, и та зазмеилась по синей ткани халата.

– Виноград.

Опустившись на колени, Кира аккуратно размотала тряпки. Черенок торчал из пакета с землей: живые белые корни клубились, стесненные пластиком. Вверху тугую красноватую ветку украшали четыре кружевных листка.

– Откуда? – спросила Кира, любовно касаясь пальцами тонких листьев.

– Максуд привез, – сказала Галя тихо, будто боялась спугнуть дрожащую у виска стрекозу. Потом добавила обычным голосом: – Для сада.

Оставшуюся часть дня Кира то и дело возвращалась мыслями к винограду. Она представляла, как они с Галей высадят его на холме, и грезила о выброшенных во все стороны лозах, ползущих по земле и под землей, пронизывающих живой организм сада, как сосуды и капилляры пронизывают человеческое тело, гоняя по нему кислород и питательные вещества.

Галя рассказала Кире, что Максуд привез саженец еще две недели назад и долго постепенно приучал его к солнцу и ветру. На два часа в день он выносил саженец в тень, а когда листья окрепли, передвинул под неяркий, разбрызганный ветками свет. Теперь, когда растение достаточно закалилось, его можно было высаживать в открытый грунт. Галя с Кирой договорились, что сделают это после работы, вперед всех домашних обязанностей.

Слава застал Киру в прихожей. Напялив замызганную ветровку, она торопилась в сад.

– Слушай-ка, – начал он, растягивая слова. – Вот ты со своими цветами возишься, а люди готовы за это деньги платить.

Он говорил про Серегу Зорева, хозяина фермы. Зорев родился и вырос в Горячем, попал в армию, потом на войну, сначала как призывник, потом контрактником, прошел всю вторую чеченскую. В поселке долго не появлялся, а потом приехал с деньгами. Кира хорошо знала его мать: та страшно любила наряжаться и даже в магазин выходила как на танцы – накрашенная и на каблуках, а еще она давала ссуды под большие проценты. Говорили, что она записывает должниц в толстую тетрадку и нет такой женщины в поселке, чье имя хотя бы раз не было выведено старческой рукой на разлинованной бумаге.

– Зорев, – продолжал Слава, – ищет, кто бы помог ему организовать участок – рассадить деревья, спланировать клумбы и все такое, – и я предложил тебя.

Галя ждала Киру у подъезда. Вручив ей саженец, она забросила на плечо лопату и поспешила к холму. Прижав виноград к груди, Кира поднималась за ней к солнечному свету. Они еще днем определили место – сразу за длинной шеренгой рудбекий, на границе золотого и зеленого – и теперь выкопали там небольшую яму. Укрыв дно мелкими камешками, они опустили саженец в эту земляную люльку.

Кира ничего не знала про Зорева, но, когда приходила к его матери просить до зарплаты, видела армейские фотографии. Снимки висели на зеркальных створках трельяжа в коридоре, обрамленные пыльными букетами сухоцветов. На одном из них был запечатлен лежащий в траве юноша. Он опирался на локоть, выкинув вперед правую руку. На смуглом лице играла улыбка, но темные глаза застыли, глядя на недоступную точку где-то вдали. Козырек фуражки бросал на лоб полукруглую тень, отчего лицо казалось каким-то незавершенным.

– Ты когда-нибудь видела косулю? – укрывая яму дерном, спросила Кира.

– Это вроде оленя? – уточнила Галя. – Ну видела когда-то, хотя и не помню где.

– А я живьем никогда. – Кира впечатала ладони в рыхлую землю, и грунт вылез между пальцами. – Я вообще ничего не видела.

Потом, засыпая ночью, она представляла, как тронет ладонью теплый мягкий мех и как отзовется на ее прикосновение неведомый чудесный зверь – вытянет вперед морду, требуя большей ласки, или разожмет вдруг парны́е губы, попытается укусить. Улыбнувшись видению, Кира обняла себя за плечи и, подтянув ноги к груди, с шумом вдохнула.

Утром Кира сказала, что хочет посмотреть ферму. Слава предложил взять ее с собой и свести с начальником. У Зорева было два гектара земли: участок начинался от проселочной дороги и тянулся через поле – все в траве и цветах – до самого леса, подступающего к нему несмелой порослью клена и лиственницы. Раньше на этом поле стояли ворота без сетки и мальчишки играли в футбол. Еще там было маленькое озеро. В нем не купались – весной поверхность воды покрывалась зелеными точками ряски, но ловили лягушек, а на Троицу у озера собирались на шашлыки. В своем детстве Кира очень любила этот праздник, потому что дома становилось необыкновенно красиво: бабушка украшала иконы связками скошенной травы и свежесрезанными ветками и расставляла на подоконниках букеты полевых цветов. Она говорила, что в этот день природа оберегает людей. «От чего, бабушка? – спрашивала маленькая Кира. – Может, от русалок?» – «От чего угодно, – говорила бабушка, – даже от плохих решений».

Теперь поле было затянуто охранительной сеткой рабицы. Слава вел Киру вдоль забора до калитки. Край поля еще не был тронут, но дальше проводились работы – мужики таскали бревна и строгали доски. Впереди стоял сруб дома, а прямо перед ним торчал двухметровый металлический скелет птицы. Распотрошив мешки с землей, двое парней укладывали грунт внутрь каркаса – птичье тело было заполнено на треть. Был у птицы и хвост: черные прутья лежали на земле кружевным веером. «Павлин!» – догадалась Кира. Этот совершенно ребяческий жест ее поразил: как любому непреклонному «хочу», ему было нечего возразить.

Когда в поселке узнали, что Зорев получил от администрации землю – неизвестно, за деньги или даром, – это стали обсуждать. Одни говорили, что вот так запросто отдавать землю неизвестно кому и за какие заслуги – самое настоящее преступление. Другие – что освоение пустыря благородное дело и пусть лучше там будет ферма с животными, чем собирается всякая пьянь. Кира думала по-своему. Из телевизионных новостей она знала, что внешний мир дробится и сыпется, как кирпич подорванной восьмиэтажки, что вместе с самолетами и вагонами метро рушатся надежды, исчезают целые города и страны, что этот запредельный мир бессмыслен и кромешен. До поры все это существовало где-то там, но темнота была такой всеобъемлющей, что доходила всполохами и до Горячего. Кира мечтала сберечь то, что есть, и цеплялась в этом стремлении за любую надежду. Ценность фермы определялась для нее только этим.

– Кира, иди сюда, – позвал Слава. Он спешил представить жену Зореву и пойти работать.

Мужики зыркали в ожидании еще одной пары рук.

Оставив земляную птицу, Кира пошла на голос и свернула за угол бревенчатого сруба. Вдруг она увидела молодую косулю. На фоне залитой солнцем лужайки темная фигура казалась вырезанной из бумаги. Мгновение – зыбкий силуэт дрогнул, и свет заструился по мохнатой холке. Приглядевшись, Кира поняла, что косуль несколько. Одни неподвижно лежали под солнцем, другие беззастенчиво слизывали с полуголых деревьев остатки листьев. Кира не увидела сетку, которая помешала бы ей приблизиться к животным, поэтому, непроизвольно выставив перед собой руку и преклонив голову, осторожно шагнула к лужайке. Косуля покоилась на траве, подогнув под себя костлявые ноги. Сложенные, они напоминали деревянную строительную линейку на заклепках и казались слишком тонкими, чтобы носить на себе грузную тумбу тела. Присев на корточки, Кира поднесла руку к темной морде, и косуля ткнулась в ладонь холодным влажным носом.

Поблизости зарычала бензопила, и стайка животных бросилась в заросли. Кира чуть не упала от неожиданности.

– Они не разбегутся? – обернулась она к Славе.

– Не, – протянул Зорев, – у них там огорожено.

Он стоял засвеченный солнцем, и Кире пришлось сделать козырек из ладони, чтобы его рассмотреть. Ржаные волосы доходили до плеч, одна прядь, упав на лицо, расколола лоб на две части. Вместо того чтобы смахнуть прядь рукой, он запрокинул голову, и в горле закачался кадык. Откашлявшись, Зорев сплюнул на траву, вытер рот рукавом спецовки. Он мало походил на мальчика с армейского снимка. Это был молодой мужчина с красивым крепким телом и живым лицом. Он был ниже Славы, и, если мужу Кира едва доходила до груди, Зореву она могла бы положить голову на плечо.

Он предложил пройтись, и Кира согласилась. Мысленно она размечала карту участка.

– А ты мать давно видела? – вдруг спросил Зорев.

Слава говорил, что он ночует в недостроенном доме, а не на квартире у матери.

– Не очень. – Кира припомнила, как ходила занимать, потому что зарплату задержали, а в школе собирали то ли на ремонт, то ли на учебники.

– Когда я был у нее в последний раз, она рассказывала, как Магомаев посвятил ей песню, а Хрущев здоровался с ней за руку.

Кира прыснула. Она думала, Зорев скажет что-то еще, но он больше не касался этой темы.

Они обошли ферму и вернулись, когда птичье тело уже полностью обрело форму: теперь скульптура напоминала гигантскую глиняную свистульку. Кира сообразила, что, когда в теле земляной птицы прорастут цветы, она будет как настоящий павлин – с разноцветными лепестками вместо перьев.

– Я видел такое в одном городе. – Зорев кивнул на птицу.

– В каком? – Кира смотрела не на птицу, а на него.

– Да неважно, – ответил Зорев. – Там уже ничего не осталось.

Вечер был теплым и солнечным, и ничто не предвещало дождя. Но ласточки летали низко над крышей, и скоро прозрачное голубое небо стало темно-синим, а потом ударил ливень. Он шел стеной, и казалось, что дом, сад, целый поселок заключены под прозрачный купол. Когда дождь закончился, Кира вышла на балкон и увидела, что сирень под окнами осыпалась и земля под кустами стала сплошь сиреневой и белой. Намалеванная розовым мелком на асфальте девочка расплылась.

Пришла соседка и принесла рыбу, которую наловил ее муж, – пять окуньков и две плотвички. Кира нажарила целую сковородку. Когда вернулся Славка, сели ужинать, и Кира долго и живо рассказывала, какие кусты и деревья хочет посадить на участке.

– Что это с мамой? – удивился Женя.

– Нашла свое призвание, – грохнул кружкой Слава.

Потом Женя ушел к себе, а Слава еще долго сидел за столом и пил чай, пока Кира мыла посуду.

– Сколько заплатит-то? У него деньги есть.

– Я не спросила.

Выжимая губку, Кира решила, что завтра наденет на работу платье в цветочек, которое перестала носить, потому что кто-то на работе ляпнул, что оно ей не по возрасту – слишком короткое. И закажет те духи c вольным запахом гиацинта, которые ей понравились в каталоге «Эйвон» – она так терла пахучий глянец, что порвала страницу.

– Ну даешь. Узнаю!

– Не надо, я сама…

Когда последняя тарелка отправилась на сушилку, Слава пошел смотреть телевизор, а Кира вспомнила, что снова не погладила вещи, которые уже неделю занимали стол-книжку. Она разобрала все футболки и наволочки, взгромоздила их аккуратной стопкой. Пока гладила, думала о растениях, а когда закончила, пошла к Жене, попросила у него тетрадный лист и ручку и набросала план посадок. Только тогда, удовлетворенная, легла и сразу уснула. Уставший за день Слава провел ночь на диване перед телевизором, и утром она проснулась одна – впервые за долгое время по будильнику. Стала стягивать ночнушку и увидела на внутренней стороне плеча, под левой мышкой, маленькое соцветие с жесткими, как у бессмертника, лепестками.

Глава вторая

Горячей воды в квартире не было, поэтому летом ходили мыться на речку, а в межсезонье – на завод или к бабушке, которая топила дровами титан. Зимой чаще тянули из комнаты через коридор черный шланг и впускали в ванную высосанную из отопительных систем воду. Вода была желтая, и керамическая ванна быстро покрылась некрасивым палевым налетом цвета заветрившегося маргарина. Небольшая плата за возможность мыться в горячем. Иногда, вернувшись с завода, Галя устраивала себе релакс: приносила из лесочка за огородами пахучие сосновые ветки и запаривала их кипятком. Алене такие дни были дороже праздников. Окутанные густым запахом хвойного леса, они делили ванну на двоих: расчесывали друг другу волосы, намывали их шампунем и умасливали скидочной оливкой, экономно растирая капельку между пальцами.

Поле к зернышку,

Свет к солнышку,

Темя к гребешку,

А волос к волоску.

У Гали волосы были черные и длинные, и, когда она заплетала косы, их можно было принять за двух узловатых змей. Алена родилась совсем лысая, а потом хотя и обзавелась волосиками, но тонкими и хрупкими, не то землистого, не то пепельного цвета. Вдобавок у Гали были волосы и в других местах – жесткие под животом и в подмышках, тоненькие, вроде пушка, на руках и ногах.

– А я буду такая же красивая, когда вырасту, мама? – спрашивала Алена, с интересом разглядывая материнское тело: овал живота и выступающие над водой гладкие камни грудей.

– Ты будешь еще красивее, – отвечала Галя.

Намывшись, она вытягивала пробку, и лесная вода убегала в вонючий слив. Вместе с ней бежали дни сначала одной общей жизни, а потом двух разных. Скоро у Алены тоже появились нательные волосики, а Галя стала срезать свои острой бритвой, потому что в ее жизни появился мужчина, заводской бригадир по имени Максуд, что значит «желанный».

Максуд приехал из пыльного Азербайджана, куда каждый месяц исправно высылал большую часть небольшой зарплаты, – там у него остались жена и две дочки подросткового возраста. Он скучал по родине. В черных Галиных косах видел полоски чернозема с окраины родного села, в молодом светлом лице – полуденное солнце, а в губах и вовсе алые губы жены, поэтому Галя была для него не сообщницей в измене, а живой памятью о семье и доме. Гале нравилась вежливость Максуда и его готовность помогать: он никогда ей не отказывал, даже выписывал рабочих, чтобы те вскопали ее огород в счет смены.

Иногда она встречалась с Максудом после работы, и они закрывались в одном из пустующих кабинетов последнего этажа. Западные окна выходили на застроенный старыми лодочными гаражами берег реки, и уставшие Галя и Максуд открывали раму, чтобы подышать прохладным вечерним воздухом и посмотреть, как солнце поджигает макушки сосен на том берегу. Она ставила на подоконник банку с левкоем, кровохлебкой и другими цветами, которые рвала по дороге на завод, изредка приносила садовые пионы и маки. Он читал ей по памяти: «Мне каждый день беду сулит волна твоих волос, источник счастья и обид, волна твоих волос»[1].

В один из таких дней они увидели зверя. Озираясь по сторонам, он пробирался между ржавыми ракушками, не зная, что его выдает золотистый луч, выхвативший из темноты поджарую фигурку. Это был лис. С тех пор они видели его постоянно, и скоро Максуд начал потихоньку ходить к гаражам и оставлять зверю пропитание. Теперь в обед Галя сворачивала за угол и шла к реке, где часто заставала мужчину и лиса, который доверил свою жизнь человеку.

– Вот погляди, опять пришел, – Максуд махал в сторону куста, где прятался лис. В словах было осуждение – зверь, хозяин природы, а доверился слабому глупому человеку! – но в глубине души мужчина оправдывал его. Не устоял перед подарком судьбы, бывает.

Впервые в жизни предоставленная себе, Алена проводила вечера перед телевизором. В 17:45 смотрела «Кармелиту» по «России», в 18:40 – «Клон» по «Первому» и с каждой серией все больше осознавала свою некрасивость. В спальне, стащив купленное на воскресном развале платье, она подолгу всматривалась в зеркальные дверцы шифоньера. Предсказания матери не сбылись – девочка пошла в отца. Это было странно: стать похожей на чужого человека, которого не знала, вместо того чтобы походить на женщину, в чьей утробе оформилась, из чрева которой появилась на свет, под чьим взглядом выросла. Долговязая, плоская как трафарет, да еще и волосы – недоволосы, бесцветные и жидкие, как у старой куклы… Если бы только добавить им цвета!

Девочки в школе делали мелирование перьями и красили волосы в каштановый, но Алене нужно было что-то особенное, и однажды в поисках разного рода красителей она обнаружила в старом буфете на лоджии банку с порошком серебрянки. Запустив в нее ладонь, девочка почувствовала, что трогает мелко смолотый камень, но, когда вытащила руку на свет, та блестела как россыпь самых ярких звезд. Зачерпнув из банки горсть, Алена просыпала порошком каждую прядь. Любуясь своей искрящейся прической, она сначала крутилась перед зеркалом в спальне, а потом стала дожидаться мать на диване перед телевизором – на всякий случай не шевелясь, чтобы не растерять серебро. Когда Галя увидела ее, пришла в ужас: серебрянка была огнеопасной и, коснись ее солнце, тут же бы вспыхнула. Отправив Алену в ванную мыть волосы прямо под холодной водой, она уставилась на диван. На темной бархатистой спинке остался сияющий ореол, как на иконах. Галя не ходила в церковь, но верила в приметы, поэтому приняла едва не случившуюся трагедию за предостережение. Всю ночь она думала про Максуда, представляла его жену и дочерей, а утром решила прекратить встречи.

Пожар, впрочем, все-таки случился. Тем летом Алене исполнилось пятнадцать. На каникулы к скандалистой бабе с лестничной площадки приехал погостить сын с новой женой и падчерицей – двенадцатилетней Наташей. Она прыгала по вонючим, пропахшим кошачьей мочой ступенькам подъезда и выжигала искры: собранный бархатной резинкой высокий хвост ее медных волос пылал как костер. Встречая ее, Алена замирала в изумлении. Это было все равно что найти золотое колечко в животе пятнистой щуки, вроде той, что Гале по дешевке отдавала приятельница – жена рыбака, потому что терпеть не могла разделывать рыбу.

Сначала Алена любовалась Наташей издалека, а в один из дней спустилась в подвал, чтобы взять банку варенья, и услышала в сырой темноте три голоса. Первые два принадлежали Рыжему и Серому – сводным братьям из соседнего подъезда, которых запихнули в один класс, хотя у них была разница в год или два. Третий голос был Наташин, но она не говорила, а хныкала. Мальчишки прижали ее к стене.

Скованная по рукам, она выглядела такой напуганной, что Алена подскочила к ребятам и тряхнула Серого за плечо. Рыжий попятился в глухую черноту и сразу растворился в ней, но Серый отступать не собирался:

– Тебе что тут надо, манда!

Вместо ответа Аленка подошла к Наташе и сжала ее холодную ладонь своею, гораздо более теплой.

– Пошли-ка отсюда, – сказала одна девочка другой.

В квартире Алена усадила Наташу на табуретку, распустила ее пахнущие леденцами и подвальной сыростью волосы и взялась за расческу. Деревянная массажка скользила по блестящим локонам, как лодочка.

– Что они делали? – спросила Алена.

– Ничего. Просто целовали, – сказала Наташа.

– Ну ты и дура! – Алена дернула расческой по Наташиным волосам и тут же испугалась собственной грубости.

Наташа, хотя и зажмурилась от боли, промолчала. Тогда Алена ласково погладила девочку по голове, а потом заплела ее волосы аккуратными колосками.

– Я так хорошо себя чувствую сейчас, – обрадовалась Наташа.

– Почему? – отложила расческу Алена.

– У меня со вчерашнего дня болела голова, а теперь не болит.

С тех пор они виделись постоянно, днем ходили на речку, вечером залипали перед телевизором. Дружба продолжалась месяц, а в конце лета Наташа уехала и больше не вернулась. Сентябрь они обменивались эсэмэсками, но скоро и эта связь прервалась.

Лиса начали видеть в поселке – говорили, что он таскает кур, а однажды его чуть не поймали с жирным гусем в зубах: меченная красными перьями тропка терялась за заводским забором.

Максуд боялся, что люди, жалея свою птицу, не пожалеют и убьют зверя, и он решил отвезти лиса в лес. О машине договорился с заводским водителем, обязанным Максуду за то, что тот не единожды прикрывал запойного пьяницу перед начальством. Оставалось только поймать лиса. Он, по-животному остро чувствуя любую опасность, хотя и безрассудный с домашней птицей, с человеком держался осторожно. Максуд хотел все сделать сам, но, увидев в дверях Галю, которая уже собиралась домой, вдруг выдал ей свою затею. Женщина все поняла и предложила помощь – все-таки лис был их общим.

Выманив лиса, они затолкали его в кроличью клетку, погрузили в дребезжащую машину и поехали к лесу. Солнце уже село, и в лесу было темно, поэтому, когда Максуд с Галей выпустили зверя, он сразу исчез, впитанный чащей.

Лето было дождливым, и в воздухе стоял влажный запах мха и волглой древесины. Глядя перед собой, Галя сказала:

– Это было правильно.

– Дура ты, Галя, – возразил Максуд.

Тот вечер был для них последним. Прошли выходные, а в понедельник она узнала, что Максуд по семейным обстоятельствам уволился.

Тем же днем в брошенном кабинете, где раньше они бывали вдвоем, она нашла на подоконнике подарок, который он ей оставил. Это был маленький блестящий кулон с фигуркой Стрельца – Галиного знака по зодиаку. Когда-то она просила Максуда подарить ей то, что можно носить всегда, а он подумал, что она намекает на кольцо, и они поругались. Она глянула в окно, но небо было пасмурным, и можно было только вообразить, как по ту сторону горящих по вырезу облаков садится солнце. Галя склонила голову и на шейном позвонке застегнула цепочку. Золотая подвеска, которая съела большую часть чужого семейного бюджета, стала для нее вроде нательного крестика, который носят православные.

Мама и дочка снова остались вдвоем. Алена видела, что Галя непривычно грустная, старалась развеселить. Вечерами она забиралась на материнскую кровать, продрогшую от вечной квартирной сырости, и бралась за расческу. Завяжет волосы в узел, закрепит шпильками, и получится цветок вроде черной розы.

К концу девятого класса, пока одноклассницы естественно хорошели, Алена улучшала себя сама. Покрасила волосы в черный, выстригла густую рваную челку, вставила в губу кольцо, подоткнула бровь металлической штангой. Учителя кривились, жаловались Гале, но та только пожимала плечами: учебе же не мешает. Но учебе мешало. Алена возненавидела школу, и все ее тетрадки были заполнены не диктантами и уравнениями, а рисунками диковинных красавиц с цветами в волосах. Классная сказала прямо: «Давай думай, куда пойдешь, потому что учиться в десятом классе тебе смысла нет – только статистику портить».

Стали думать, и однажды, бросив взгляд в зеркало, Галя совершенно серьезно сказала: «Тебе в парикмахеры надо».

Алена без труда поступила в районный колледж и быстро овладела всеми инструментами: расческами, щетками, ножницами, щипцами, машинками для стрижки волос, бритвами, фенами. Освоившись с этим, перешла к материаловедению: шампуням, бальзамам, составам для химической завивки, гелям и лакам. Потом научилась делать стрижку, завивку, окраску, укладку волос. Галя тоже увлеклась волосами: нашла у себя один седой волос, потом другой. Начали ее змеи серебриться, шептать, что красоту потерять – одно мгновение, и у нее появился новый ухажер, электрик Саня.

Саня был длинный, худой и эластичный, он напоминал скорее тень, чем живого человека. Александр – победитель, это с греческого, но Саня Александром был только по паспорту, и за ним числилась только одна победа. Как-то он пошел на почту за пенсией матери, купил лотерейный билет и выиграл сто тысяч рублей. Тут же, в местном магазине, под косым взглядом продавщицы Лили, он купил брауншвейгскую колбасу и другие гостинцы и заявился с ними к Гале. Вдруг получив много денег, он почувствовал себя способным если не на все, то на многое, и, мигом откликнувшись на этот позыв, его податливое тело распрямилось и приосанилось. Смахнув с плеча толстую косу, Галя поблагодарила за продукты и стала готовить обед. Саня разулся, по-хозяйски прошел в комнату и включил телевизор.

Алену Саня избегал. Неизвестно, как он повел бы себя, окажись в его власти ладненькая шестнадцатилетка вроде тех девочек, что собираются вечерами на детской площадке и, придерживая сигаретку красными коготками, пробуют на вкус озорные слова. Но андрогинная Алена с недобрым взглядом его пугала, и, столкнувшись в коридоре, он шарахался от нее, как от больной.

Алена с легкостью уступила Сане телевизор, но доносившиеся из спальни тихие всхлипы и скрип не давали ей спать, так что по утрам она злилась.

– Подстрижешь, может, Саньку? – просила Галя, запуская пальцы в его копну волос.

– Сама стриги, – огрызалась Алена, снимая с крючка над мойкой ножницы, которыми Галя обычно обстригала рыбьи плавники. – Ножницы дать?

Выигранные Саней деньги закончились быстро, но, избалованный однажды счастливой случайностью, он не спешил искать постоянную работу, вправлял соседям поломанные розетки и устанавливал новые телевизоры. Поначалу Галю это устраивало, но время шло, и она стала замечать: заплеванную раковину, которую только помыла, грязь на полу, который только вытерла, пустой чайник, который только наполнила водой, и, наконец, пустой холодильник. Озадаченная своей беспомощностью, она пробовала говорить, регулируя настройки тона и громкости, но каждый раз натыкалась на монолит Саниного непонимания. Он в упор не видел ни беспорядка, ни проблемы.

– Обман ожиданий, – как-то сказала Галя.

Они с Кирой возвращались с завода. Днем получили зарплату, накупили продуктов – ручка пакета резала ладонь.

– Ты про что? – глянула Кира.

– Когда долго все не так, как тебе хочется, любовь проходит.

Кира поменяла руки.

– И чего тебе хочется?

– Да не знаю. – Галя коленкой подтолкнула пакет. – Сгущенки с черным хлебом!

Она жалела, что дорога от завода до дома такая короткая. У подъезда она даже вздохнула. Хотя пакет был тяжелым, Галя предпочла бы идти дальше. Саня сидел перед телевизором, смотрел новости. На табурете перед ним стояла тарелка с обедом.

– О, зайка! А я макаронов наварил. Только кетчуп не нашел.

Он улыбался, когда смотрел на нее, это раздражало. Галя дернула уголком рта:

– Я купила.

Ночью, когда они лежали в спальне и Саня перебирал ее ползучие локоны, ей вдруг очень захотелось сделать ему больно. В задумчивости она потеребила цепочку и спросила:

– Нравится мой кулон?

Она начала свой рассказ осторожно, но быстро вошла во вкус. К концу так расчувствовалась, что на глазах выступили слезы. Она вжала лицо в подушку, чтобы Саня не заметил. Когда он робко погладил ее по плечу, ей стало стыдно. Днем, пока она была на заводе, Саня написал ей в эсэмэске «я скучаю». Вечером она застала его в кухне, где он жарил рыбу по фирменному рецепту, в майонезе. Рыба была вкусной, и Галя почти не расстроилась, что придется отмывать кухню. Вечером, готовясь ко сну, она сняла цепочку со Стрельцом и убрала в шкатулку. Может, что-то и получится. Когда они занимались сексом, она представила, что их видит Максуд, и от этого возбудилась сильнее.

Алена в семейные дела не вникала. В колледже готовились к конкурсу причесок: наконец девочки получили возможность сделать что-то посущественнее химзавивки. В тетрадке Алена нарисовала грозную лесную воительницу с цветами и ветвями в волосах. Она насобирала в лесу разлапистых веток, отмыла и отполировала их шкуркой до янтарного блеска, сложила наподобие короны и украсила цветами из сада. Носить такой венец могла только одна девушка – бывшая одноклассница Лена, крепкая грудастая брюнетка с вострым носиком и большими, как у новорожденного, голубыми глазами – ее совершенно детское лицо не шло телу. По Лене все время кто-то страдал, но она никому не отвечала взаимностью.

Лена жила через два дома и проводила вечера на детской площадке под окнами. Алена нашла ее на качелях. Лена раскачивалась, уперевшись ногами в землю. Короткая юбка смялась складками, металлическая цепь отпечаталась на обнаженном бедре. Когда Алена рассказала про конкурс, Лена смерила ее взглядом и вместо ответа спросила:

– А фоточки будут?

Теперь Лена приходила к Алене дважды в неделю, садилась на табурет перед зеркалом и терпеливо ждала, пока та колдовала над волосами: расчесывала, делила на пряди, сплетала с магазинными, которые давали нужный объем, собирала, подвешивала на торчащие рогами ветки, украшала лентами и мхом. Наконец все было готово, и в зеркале вместо Лены появилась лесная колдунья. Лена вздрогнула:

– Как-то жутковато. – Потом добавила: – Но красиво, блин.

Алена улыбнулась. Она так долго хотела стать красивой и вдруг с облегчением поняла, что красивыми рождаются.

В день конкурса она стояла за портьерой и кусала ногти, чего не делала с детства. Глубоко вдохнула, потом медленно выдохнула, и так трижды. Теперь все зависело только от моделей. В ожидании выхода Лена и другие девочки с тяжелыми париками сползали по стене. В белом свете люминесцентных ламп они были как выхваченные фарами ночные животные, слабые и дезориентированные.

– Бу? – Лена вытянула из крохотного рюкзачка горлышко бутылки, и стекло блеснуло, подмигивая.

– Это что?

– Да так, дядя Максим задолжал.

В бутылке был настоящий портвейн, хотя и с крепким духом грибной браги. В девяностые Ленин дядя перегонял иномарки, потом эмигрировал в Европу. Чем он там занимался, никто в семье не знал, но приезжал всегда с заграничными гостинцами. Лене он привозил трусы и косметику.

Пока никто не видел, они сделали по глотку. Портвейн разлился по желудку, ударил в голову. Затопленная светом сцена походила на корабельную палубу, старые доски стонали под натиском высоких каблуков. Лена была великолепна. Сложная прическа уравновесила ее фигуру, сделала завершенной. На конкурсе Алена стала третьей, но это было неважно. Час спустя они сидели в кафе «Кафе», высасывая из трубочек сладкую густоту молочного коктейля с запахом ванили, и безостановочно хихикали. Потом пошли домой. Наполовину опустевшая бутылка все еще лежала в рюкзаке, и Лена скинула с плеча лямку, чтобы ее достать.

– А знаешь, Максим скоро опять приедет, на папин юбилей. А знаешь, что еще? Я из дома убегу к тому времени. Потому что иначе… Иначе я его убью.

Она рассказала Алене, как с самого детства дядя заставлял ее мерить трусы в обмен на подарки и как влепил по щеке в прошлый раз, когда она впервые его не послушала; как, перепуганная, она выдала это маме, а та только посмеялась: «Трусы не жопа, а жопа не брильянт».

Раньше Алена не напивалась, так что проскочила в комнату незаметно. Это оказалось несложно: Саня ругался с Галей на кухне.

– Я просто хочу, чтобы ты сказала в лицо.

– Я уже сказала.

– Не это.

– Я все сказала.

– Просто скажи.

– Я тебя не люблю!!! Доволен?

Саня выбежал из кухни, быстро обулся и ушел, хлопнув дверью. Галя утешала себя тем, что правда пыталась. Из комнаты Алены доносилась иностранная музыка – страстная и тревожная. Навалилась усталость. Надо было пойти узнать, как прошел конкурс, но Галя не двигалась с места. Сидела, пыталась вспомнить, чем Саня ей понравился, но мысли ускользали. Когда она все-таки заглянула к дочке, та спала, завернув ноги в угол покрывала. Галя села рядом, наклонилась поцеловать. Лицо Алены было совсем рядом: на лбу воспалился прыщик, тушь осыпалась с ресниц и лежала на щеках черными крапинками, обветренные губы шелушились белыми чешуйками. Она чмокнула дочку в щеку, потом забралась в кровать и тихо легла рядом.

Саня заявился ночью. Щелкнул замок, и Галя проснулась. Стараясь не разбудить Алену, она проскользнула в коридор, а оттуда в кухню.

В окне висела громадная бляшка луны, и было так светло, что Саня отчетливо видел очертания Галиных грудей под рубашкой. Он был пьян. Охмеленный нежностью, он притянул ее к себе и только теперь заметил крошечного золотого Стрельца, уже натянувшего тетиву. Уязвленный, Саня пришел в бешенство. Он схватил первое, что попалось на глаза, – висевшие над мойкой ножницы. Через секунду щелкнули стальные лезвия, и на пол разомкнутым кольцом упала, застыв неподвижно, черная змея – Галина коса.

Следующие пять дней Галю все время тошнило, но больше всего мучили суставы, которые распухли и болели. Вызвали врача, он измерил температуру и прописал покой и много жидкости. Потом на руках появились пятна. Когда они распространились на шею и грудь и множественные красные узелки начали покрываться чешуйками, вызвали скорую. Галю положили на обследование в районный центр, но в больнице никак не могли поставить диагноз, а без него не держали. Когда ей стало немного лучше, отпустили домой. В отличие от врачей Галя прекрасно знала, что с ней случилось, и винила во всем Саню, лишившего ее косы, а с ней – жизненной силы. Алена успокаивала мать, гладила по голове, повторяя знакомый с детства стишок:

Поле к зернышку,

Свет к солнышку,

Темя к гребешку,

А волос к волоску.

Она ухаживала за ней вместе с Леной, которая теперь бывала у них чаще, чем у себя. Лена и предложила примерить Гале конкурсный парик, и тогда Алена достала из ящика стола отрезанную косу и приладила ее к собранной из веток конструкции. Заготовку пришлось переделать. Вместо того чтобы закреплять ее на голове, вплетая в живые волосы, она сделала убор, который держался сам. Галя в нем была похожа на мертвую невесту из тимбертоновского мультфильма, который Алена очень любила. Обтянутые кожей скулы и большие, на пол-лица, грустные глаза.

Тем вечером электрические провода порвались от сильного ветра, и двухэтажка провалилась в темноту. В буфете на кухне Алена нашарила свечи и старую керосинку – подожженный фитиль зачадил черным, но потом оправился, вздохнул, и пламя застыло на тонкой веревочке уже совершенно ровное, как бумажное. Расставленные на серванте свечи множились в отражениях зеркальных створок, плясали по серым стенам. Галя сидела на кровати, опершись на подушки, в высокой короне из веток, с черной змеей, обвивающей голову. Девочки сидели в ногах: Алена заплела Ленины волосы в тяжелые полукольца, подоткнула их сухими, бог знает с каких времен сохраненными розами.

Когда в дверь позвонили, воздух дрогнул, как стекло в расшатанной деревянной раме. Вооружившись керосинкой, Аленка пошла открывать. На пороге, в кромешной подъездной темени, стоял Саня.

Его лицо, подсвеченное прямым светом, казалось плоским – как маски актеров в японском театре кабуки. Но потом вдруг рот поплыл вниз, а глаза, сплюснутые опухшими щеками, расширились до размера пятирублевой монеты. Саня попятился назад, столкнулся спиной с дребезжащими перилами и бросился бежать по лестнице. Оступившееся в темноте тело кубарем покатилось вниз, а вписавшись в стену, поднялось и снова понеслось наутек, крича перед собой: «Ведьмы!» Финальным аккордом грохнула тяжеленная подъездная дверь. Завороженная этим спектаклем Алена опомнилась, только когда все смолкло, и тогда же увидела, что все это время за ее спиной стояли две инфернального вида темные фигуры: с цветами и ветками в волосах и лицами, искаженными дрожащим пламенем свечи.

Галя умерла через три дня. Готовить ее к похоронам Алене помогала Кира. В лесу она набрала сосновых веток и заварила их кипятком. Сосновый дух напитал комнату, вобрал в себя плотный запах умершего тела. Галя, свежая и прекрасная, лежала в гробу в атласном платье, самом нарядном из всех. Голову ее обвивала толстая черная змея – отрезанная Санькой коса.

Земля сочилась гнилой сыростью и копотью. Сад потемнел. Некогда ярко-зеленые листья приобрели холодный серый оттенок. Из цветов остались только белые хризантемы и пара запоздалых георгинов – упрямые костерки в горстке пепла. Подвязанная к жерди закостеневшая виноградная лоза растеряла листья и выглядела мертвой. В день похорон выпал снег – не первый, но теперь было ясно, что он пролежит до весны. Пока Кира осматривалась в поисках цветов для букета, Алена стояла на дорожке, тупо уставившись в темную зелень. Кира заметила, что край джинсов у девочки потемнел, и сказала:

– Ты, наверное, ноги промочила. На кладбище поедем – замерзнешь.

Она присела перед клумбой и срезала два алых цветка. Уложив их на колени, уперлась ладонями в землю и закрыла глаза. Хотела прочитать какую-нибудь молитву, но не вспомнила слова, поэтому сказала про себя: «Как ты укрываешь собой корни цветов и трав, так и рабу Божию Галку прими, мать-земля».

Потом они спустились с холма к дому, где во дворе на двух табуретах стоял сиреневый гроб, и началось прощание. Когда батюшка обнес всех кадилом, Алена взяла у Киры георгины и вложила их в материнские руки. Цветы очень шли голубому Галиному платью. Гроб укрыли лапником, который кидали по всей дороге до самого кладбища.

Процессия была недлинной – в поселке судачили про ведьм. Впрочем, сам Саня, неосторожно в сердцах бросивший этот глупый слух, пришел. Эластичное его тело смялось, как погнутая проволока. Из запавших глаз вытекали слезы, и он попеременно смахивал их рукавом. Видела Алена и другое странное: когда приехали на кладбище, из леса показался зверь – рыжее пятно на грязном снегу. Сопровождавшие ее Кира и Лена, впрочем, ничего такого не заметили, так что, может, и померещилось.

Глава третья

Кира приходила на ферму после смены, которую заканчивала в пять. Цветки календулы уже сворачивали свои лепестки – как точные часы, они всегда делают это в одно и то же время. Обычно она ходила в одиночестве по мятой траве, отсчитывала расстояние мерной лентой, вбивала колышки, натягивала нитку.

Как-то к ней подошел Зорев:

– Славка говорит, ты все цветы знаешь?

– Ну не все, – ответила, затягивая узелок, Кира.

Зорев выдернул из травы тонкий как волос стебель, к которому крепились три широких лепестка в виде сердца.

– Вот это что?

– А это… Это кислица. Попробуй.

Зорев посмотрел на нее, не понимая.

– Да не бойся ты. – Кира оторвала лепесток, положила на язык и пожевала: – Кислая. Неужели не знаешь?

Зорев сделал как она, долго жевал, потом улыбнулся:

– Вот теперь вспомнил. Мать показывала давно, когда маленький был. Она, как и ты, все травки знает. В детстве чем меня только не пичкала. Помню, заставляла пить отвар из одуванчиков. Такая мерзость!

– А зачем?

– Притупляет чувство голода. Я толстый был. – Зорев захохотал.

Кира поморщилась. От смеха у него в горле запершило, и он долго откашливался, потом вытер рот рукавом спецовки и серьезно сказал:

– Я так долго тут не был, что забыл уже, как жить.

– В Горячем? – уточнила Кира.

– Не на войне.

Потом Зорев иногда снова подходил к ней, каждый раз с новыми цветками. Она называла: мать-и-мачеха, гусиный лук, анемона желтая, анемона белая, калужница, фиалка, а это ты уже показывал, неужели забыл?

Как-то вечером Слава рассказал Кире, что Зорев накинулся на одного из рабочих. Тот даже не понял, в чем провинился, как в него полетел молоток. Кира не поверила:

– Может, он в шутку?

Один раз Кира видела, как Зорев схватил работавшего у него парня за шкирку, протащил до калитки и бросил у дороги, потому что они не смогли договориться. Она не придала значения. В ее мире насилие было нормой. Когда Женя был помладше, Слава прикладывал ладонь к его затылку, свободной рукой оттягивал указательный палец, а потом отпускал. Раздавался щелчок, мальчик начинал хныкать.

– Ага, молотком запустить. Хорошие шутки. – Слава почесал сгоревшую шею. – Тебе долго там еще возиться? Может, пора завязывать, а?

Когда Кира закончила с планом и подготовила землю, они с Зоревым поехали в город на садовую базу, чтобы купить саженцы. Там погрузили в машину карликовые яблони, краснолистные клены, алычу и вишню, а когда поехали обратно, зарядил такой ливень, что пришлось остановиться посреди проселочной дороги и заглушить мотор. Печка работала плохо, и в салоне было холодно. Зорев вытащил фляжку.

– За рулем разве можно? – недоверчиво посмотрела Кира.

– А это и не мне.

Дождь застучал с новой силой, и Кира поежилась.

– Глоток хотя бы сделай, ты же замерзла.

Она взяла фляжку. Сделав несколько коротких глотков, почувствовала, как жар разливается по телу. В горле было горько, но на губах осталась ягодная сладость.

– Вкусно.

Маленькой она часто играла под скрюченной яблоней, пока бабушка занималась грядками. День за днем Кира наблюдала, как распускает длинные усы клубника, как завязываются огурцы, как пухнут дыни. Однажды началась сильная гроза: ветер крутил деревья, гремел металлическими ведрами, дождь набросился на землю как зверь, в почерневшем небе скалились молнии. Они укрылись в домушке – дряхлом металлическом вагончике, который стоял в углу огорода. Внутри на двух скамейках были расстелены мешки, сушилась лущеная фасоль, дозревали помидоры. Бабушка разломила один, похожий на цветок с вздутыми лепестками, и протянула Кире. Нашелся спичечный коробок с солью. Помидор был сладкий и сочный, по рукам текло. Кира ела его и смотрела в портал двери. Снаружи – треск, гром, нездешний свет, внутри – тепло и нестрашно.

– Как хорошо!

– Чего хорошего-то? – улыбнулся Зорев.

– Просто сидеть вот так хорошо.

Взявшись за ручку стеклоподъемника, Кира впустила в салон влажный морок, подставила ладонь под жирные капли. Скоро дождь затих, и Зорев завел мотор.

– Что-то я пьяная. – Кира взглянула на него и сразу отвернулась. – Я быстро пьянею, потому что вообще не пью.

– Не переживай так.

Чтобы Кира не промокла, он подвез ее до дома, но она все равно стояла под дождем и смотрела, как Зорев разворачивается. Потом поднялась в квартиру, скинула ботинки.

– Ты напилась, что ли? – изумился, выглядывая в коридор, Слава. – Красота! Раздевайся давай.

В комнате гремел футбольный матч.

– И че, ты не спросишь ничего, да?

– А че тут спрашивать? Давай раздевайся.

– Где была? С кем пила?

– Раздевайся, говорю.

В спальне она стащила с себя кофту и повалилась на кровать, а когда Слава стал укрывать Киру одеялом, потянулась к нему, вцепилась в резинку треников.

– Кир, ты нормальная? – отнял ее руку Слава. – Проспись, а.

Когда они в первый раз занимались сексом, он думал, что она притворяется – ну не могут от такой нескладной возни быть оргазмы, но ей в самом деле нравилось. У нее в горле пересохло, и, когда она зигзагом пошла в кухню выпить воды, врезалась в дверной косяк. Он рассмеялся, поверил. Кира тогда только рассталась с парнем и не искала ничего серьезного, но забеременела. Когда она сказала об этом Славе, он долго молча смотрел на нее, потом хлопнул по столу и заключил: «Решено – рожаем», и для убедительности обнял. Когда играли свадьбу, она была уже на четвертом месяце и без всяких УЗИ знала, что родится мальчик.

Сначала Кире просто нравилось думать о Зореве. Мысли путались с фантазиями о яблоневых деревьях и смородиновых кустах. На верхней полке дальнего стеллажа в поселковой библиотеке она нашла книгу про садоводство и с глупой улыбкой листала ее за обедом и после ужина, вместо того чтобы мыть посуду.

Кира испугалась, когда поняла, что хочет его. В тот день она высаживала в грунт подросшие сеянцы мальвы, а он подошел к ней и спросил:

– А грибы ты тоже знаешь?

– Рано еще для грибов.

– Это смотря для каких.

Зорев рассказал, что мальчишкой всегда собирал в мае сморчки. Гриб капризный – растет от силы неделю, только один раз в год и в конкретных местах. Не захочет – не покажется, но если найдешь один – тут же откроется целая поляна. Он хотел проверить старое место, и она согласилась составить компанию. Слава тоже собирал грибы, но другие – подберезовики, белые, иногда солюшки, волнушки и грузди на засолку. Она выучила их ножки и шляпки – пластинчатые и губчатые, а вдруг обнаружив на дне корзины незнакомый гриб, боялась, шла к Славе, уточняла. Он успокаивал: «Это волнушка, а это синенога – закатывай в банку».

В лесу она шла позади Зорева, неуклюже хрустя ветками, спотыкаясь на кочках. Он – другое дело. Как маленькая щепка в лоне реки, плыл, обтекая деревья, почти не касаясь их.

Когда с улыбкой заговорщика он обернулся на нее, она подумала, что он тоже может ее захотеть.

Заскрипела сорока, и Зорев остановился, приложив палец к губам, приказал молчать, потом махнул, приглашая подойти ближе. Когда она посмотрела под сосну, там, куда он указывал, увидела пеструю птицу размером с курицу, но с длинным, как тонкий клинок, клювом. Птица сидела не шелохнувшись – прямо чучелко, и Кире померещилось, что это не она замерла, а время остановилось, но вдруг двинулось крошечное веко, и птица моргнула.

– Вальдшнеп, – прошептал Зорев. Он зажал рукой рот, чтобы задавить подступающий кашель и не спугнуть.

Домой Кира вернулась с пакетом сморчков, счастливая этой находке. Это она увидела возвышающийся над землей первый гриб – белая ножка так и светилась на солнце.

– Я это есть не буду, – сказал Слава.

– Почему? – Грибы лежали на разделочной доске, и Кира коснулась пальцами сморщенной шляпки.

– Травиться еще.

– Они съедобные, вкусные…

– Сказал, не буду.

– Но я собирала, хотела попробовать.

– Кир, я же сказал. Хочешь – ешь.

Кира отвела влажные глаза. Она злилась на себя за слезы, которые возникали даже по незначительному поводу, но ничего не могла с этим поделать.

– Началось. – Слава глубоко вздохнул и вышел из кухни. Ее слезы его обезоруживали, и он никогда не знал, как на них реагировать.

Вдруг Кира ощутила острую жажду. Вытерла слезы, набрала полный стакан и выпила залпом. Когда Женя подрос, она вернулась к разговорам о переезде из Горячего в город, которые не заводила много лет. Слава отмахивался: «Кому мы там нужны, да и на какие деньги? Квартиру продать? А кто купит?» Она замолкала, но только еще больше убеждалась в своем желании. Опуская стакан, с силой ударила по столешнице, и донышко треснуло – едва успела разжать руки, как он развалился на осколки.

Весь вечер Кира не разговаривала с мужем и, когда снова засыпала одна, в отместку вспоминала Зорева и фантазировала о нем. Приятно было вообразить себя другой, живущей иначе.

Так прошло лето, а осенью умерла Галя. Вечером, разобрав лотки с остатками салатов после поминок, Кира взялась драить кухню. Она достала из шкафов и перемыла тарелки и кружки, перетряхнула железные банки, в которые собирала монетки, складывала записки с рецептами. В глубине одного из ящиков она обнаружила два пакета цветочных семян: астры «Сиреневый туман» и «Вундер». Кира купила их весной на почте, но посадить забыла. Она разорвала один пакет и высыпала содержимое на ладонь. Ей стало обидно за эти продолговатые бледные семечки, не пустившие корни, не лопнувшие под натиском буйных ростков, не ставшие прекрасными цветами. Астры цветут долго, сейчас они еще украшали бы угасающий сад.

Ничего не сказав домашним, Кира пошла на ферму. Было уже поздно, но, когда Зорев увидел ее, раскрасневшуюся от быстрой ходьбы, не удивился.

Она заметила на столе за его спиной открытую бутылку коньяка, кивнула:

– Можно мне?

Он сполоснул стопку, налил. Она выпила залпом, из глаз выступили слезы.

– Спать будешь крепко, – сказал Зорев.

– Я пока не хочу спать. – Кира взяла его руку, приложила к своей щеке. Рука была теплая и пластичная, как резиновая грелка.

Они поднялись наверх, туда, где планировалась спальня. Крыша была покрыта только частично, и сквозь прорехи между досками можно было увидеть макушки сосен, постанывающих в синеве неба, а присмотревшись, заметить среди деревьев маленькие белесые вихри золы и торфяной пыли. Когда ветер сильный и сосны ноют уже без всякого притворства, в полный голос, вихри несутся по лесу, оставляя ожоги на земле, деревьях, животных.

Кира легла на диван, который был здесь единственной мебелью, и закрыла глаза. Зорев осторожно опустился рядом. Он хотел было разложить диван, но она не позволила – нравилось упираться носом в его ключицу, вдыхать запах любимого тела. Ее собственное тело было набухшим как опара, и, когда Зорев гладил ее по волосам, спине, плечам – по всему, до чего мог дотянуться руками, – ей казалось, что оно продолжает вскипать, расти. Это было почти невыносимо.

– Ты теперь моя? – спросил Зорев.

Кира улыбнулась. Она протянула руки к темному небу. Ветер ласкал борозды ребер. Маленький цветок, который до того она прижимала рукой, распрямился.

– Это что? – Темными пальцами Зорев коснулся тонких лепестков.

– Не трогай. – Кира отстранилась.

Он хотя и нерешительно, но убрал руку:

– Почему?

– Просто. Все остальное можно, а это нет.

С дерева сорвалась какая-то птица: раздался и тут же растворился в ночи шелест больших крыльев.

– Кир, ты? Куда ходила? – крикнул из зала Слава, когда она вернулась домой. – Сделаешь чайку?

Она зажгла плиту, поставила чайник. Села на табуретку, уставилась на синий огонь. Потом заварила чай и понесла в зал.

– Что ты смотришь?

– Да так, боевик. Садись.

Слава лежал на диване, Кира села на край. На экране была погоня, стреляли. Картинки так быстро сменяли друг друга, что она почувствовала тошноту, закрыла глаза. Сидела так какое-то время, а когда Слава уснул, убавила громкость и ушла в спальню. Засыпая, она видела пошатывающиеся сосны, заново переживала блуждания по телу горячих рук. Уткнувшись лицом в подушку, то ли стонала, то ли плакала. Мысли путались в голове, и она ощущала то радость, то отчаяние, которые сражались между собой, как воины в Женином «Мортал комбате».

Новых заказов на препараты не было, поэтому женщины выдавливали прорезанные в картонных листах заготовки и складывали из них маленькие серебристые коробки. Потом они фасовали в эти ящички сладкие белые шарики и клеили этикетки гомеопатических лекарств.

– Девки, обедать идем? – вдруг вскинула голову Жанна.

Откуда-то она всегда точно знала, сколько времени, даже смотреть на часы ей не было нужно. Кто-то пошел в магазин, вскипятили чайник. Кира не пила чай на работе: вся вода на заводе была дистиллированной – такой чистой, что казалось, наоборот, в ней полно всяких примесей. Другие привыкли, а Кира не смогла. Но в этот раз она тоже отхлебнула из кружки. Чтобы перебить вкус, положила побольше сахара, но чай все равно получился ужасным. Пересилив себя, сделала еще глоток – так хотела пить. Это не помогло. Во рту все равно было сухо, язык прилипал к небу. Машинально Кира отвернула кран и подставила ладонь лодочкой под струю воды. Было так приятно, что она засучила рукава и намочила предплечья. В тот день она не обедала, но после смены долго стояла в душевой, покрываясь водой как пленкой, а дома, раскладывая макароны с тушенкой по тарелкам, чувствовала себя такой сытой, будто уже умяла целую кастрюлю.

Дом Зорева достроили к зиме. Работа еще оставалась, но он отложил ее на весну и всех распустил. Слава устроился сторожем в школу и дежурил через день, ночуя на раскладушке в учительской. Когда он возвращался утром, Кира торопилась на завод, а когда приходила она, уходил Слава.

В декабре еще один розовый цветок появился внизу живота. В январе и феврале новых цветов не было, зато в марте распустились сразу два: розовый за правым ухом, и бледно-фиолетовый на внутренней стороне локтя.

Зима развеялась как тягостный сон, который утром уже и не вспомнишь. Ранней весной Кира накопала еще мерзлой земли и, когда та оттаяла, распределила ее по пластиковым коробам. В землю опустила семена и накрыла до поры пластиковым пакетом наподобие теплички. По утрам подходила смотреть: показались ли ростки, развернулись ли листья. Когда земля уже достаточно прогрелась, Кира прибралась в саду и высадила на холме новые цветы. Это были астры, которые теперь напоминали Кире о Гале. Она решила устроить для них отдельную клумбу и любовно украсила ее камешками с речки.

Иногда в сад приходила Алена, которая со смертью Гали стала жить одна. Хотя формальным опекуном девочки была бабушка, она контролировала скорее ее расходы, чем ее саму. Алена молчаливо глядела в белые просветы между темными стеблями, не увлекаясь ничем конкретно, но уходила с каким-нибудь цветком или букетом, которые вплетала в прически на юбилеи и другие праздники. Иногда Кира прерывала оседающую на пунцовых лепестках тишину и заговаривала про Женю, который дружил с Аленой и Леной по принципу общего двора.

Бывало, ночью она тихо вставала с постели и садилась на край Жениной кровати, касалась покрывала, гладила ладонью скатавшийся ворс. Бывало, мальчик просыпался, поднимал на нее сонные глаза, спрашивал чуть взволнованно:

– Мам, ты чего не спишь?

– Хочешь, мы с тобой будем жить в красивом городе? С кинотеатром и каруселями, может, даже планетарием, – шептала Кира, но сын ее уже не слышал, спал.

Открытые окна жадно вдыхали горизонт, а вместе с ним – свежий необъятный аромат цветов.

Иногда в сад приходила практикантка Альфия. На заводе она приглядывала за подопытными животными, кормила и чистила клетки, и ее кожа сочилась теплым кислым запахом – как сено, измятое горячими животами взволнованных зверей. В отличие от других она не смотрела на сад, а слушала его, для верности закрыв глаза. Анемоны, левкои, мимозы, фиалки, гвоздика, нарциссы, гиацинты, жонкили, резеда, жасмин – тысячи невидимых жизней сливались в единое, постоянно изменяющееся многоголосье.

– Что ты слышишь? – подолгу глядя на нее, удивлялась Кира.

– Всё. Вот, например, мальвы.

В их лепестках с глубокими выемками, объясняла девушка, гуляет ветер, поэтому говор этих цветов похож на зов далеких труб. Совсем другое дело – флоксы, которые трепещут, как непросохшая простыня на веревке. Она слышала и другое невидимое – как впивалась в цветок и глотала нектар маленькая пчела и как горел под кожей сада торф.

На ферме жила одна косуля, которая Кире особенно нравилась. Она была крупной, с темными коричневыми пятнами вдоль линии позвоночника и водянистыми синими глазами. В шутку Кира называла ее Рахелью – откуда-то пришло в голову и прицепилось чужеземное имя. В начале лета Рахель родила детеныша. Он был маленьким и слабым и не мог передвигаться за матерью, поэтому первые несколько недель лежал, затаившись среди густой травы. Рахель несколько раз за день приходила кормить его, но потом снова оставляла одного – боялась привлечь собой хищников. У малыша сальные железы еще не развились, и другие животные не могли услышать его запах.

Никто не понимал, как Рахель его упустила, но жарким летним днем, только выучившись ходить, детеныш косули пробрался сквозь зазор в сетке и убежал в лес. К вечеру звереныш вернулся на ферму искалеченным. С морды свисали черные лоскуты кожи, на груди запеклась кровь, на передних ногах белела кость. Скорее всего, он учуял что-то во мху и стал рыть, не зная, что там, под этим поверхностным слоем почвы, скрывается горящая пещера. Испуганный огнем, он выскочил, но было поздно – лизнув шерсть, огонь стал распространяться по телу животного смертельными метастазами. Кира ужаснулась, когда его увидела. В отличие от увядающих цветов в умирающих животных не было ничего красивого.

Его решили застрелить. Зорев взял ружье и вскинул его на плечо.

Кира зажмурилась, закрыла уши руками, чтобы не слышать выстрела. В темноте отдаленно грохнуло, потом еще раз – гораздо тише, – и маленькое тело рухнуло на землю.

Когда она снова открыла глаза, животное лежало на боку. Передние лапы у него были согнуты, а задние вытянуты и переплетены, длинная шея заломана. Выстрел пробил грудь: из рваной дыры сочилась блестящая черная кровь. В разреженном воздухе пахло дымом. Кира посмотрела на Зорева. Он стоял, опустив ружье, и смотрел на изуродованное существо. Голова прижата к плечу. Когда он повернулся к Кире, на его губах тряслась улыбка.

Потом он ушел в дом, а она заметила, что над головой животного венцом торчал куст крапивы. Ее острые листья были все в красную точку. Кира приблизилась к растению и наклонилась. Она старалась не смотреть на зверя, но то и дело цеплялась взглядом за сгустки крови на паленой шерсти. Стоя над крапивой, вдохнув колкий зеленый запах, она вдруг почувствовала, что очень устала, а упершись руками в землю, обнаружила блестящее – гильзу от патрона. Подобрав ее, еще горячую, туго зажала в ладони. Она ничего не почувствовала, но потом, раскрыв руку, увидела, что вдоль линии жизни образовалось продолговатое белое пятно и кожа в этом месте стала твердой. Говорят, крапива сжигает зло и, чтобы снять сглаз или порчу, нужно невзначай обжечься.

В тот день они занимались сексом на кухне – прямо перед большим окном с прозрачной занавеской. Она стояла облокотившись на столешницу, сколоченную Зоревым из гладких досок. От него пахло кровью, и когда он засовывал пальцы ей в рот, она заметила на костяшках несколько темных пятен. Она воображала, что смотрит на себя через экран окна, как на одну из героинь вечерних мелодрам про женщин, с которыми что-то происходит, пока они просто позволяют этому быть. Она чувствовала себя наэлектризованной и не сомневалась, что, если коснется лампочки, та загорится у нее в ладони. Зорев то отталкивал, то с силой прижимал ее к себе, нагибал и вытягивал за шею вверх, сжимал и сдавливал – словно она была куклой, а он мальчишкой, которому только и надо, что выкрутить ей руки-ноги. Она пыхтела, стонала, выла, впивалась в него губами. И вдруг произошло то, чего Кира никак не ожидала.

Скользнув рукой вдоль ее ребер до небольшой выемки на сгибе бедра, он ухватился пальцами за упругий стебель, и она заныла от боли.

– Что ты делаешь? – прохрипела она, и на глазах выступили слезы.

Кира повела плечом, дернулась, но Зорев держал ее крепко. Обхватив свободной рукой, он прижимал ее локти к груди так, что она не могла пошевелиться.

– Тихо, тихо. – В кулаке он сжимал маленький розовый цветок.

– Пожалуйста, – простонала Кира.

– Не бойся, – сказал он ей прямо в ухо, и шею обожгло дыханием. – Ты же мне доверяешь?

Она не потеряла сознание, просто тупо смотрела в окно. Там на лужайке перед домом было скопление одуванчиков, огромное желтое поле. В три года Кира упала в пруд. Сначала вокруг стояла абсолютная тишина и темнота, а потом чьи-то руки вытащили ее на яркое солнце. Самое отчетливое воспоминание – венок из одуванчиков у нее на шее. Эти мокрые цветы она помнила так хорошо, как будто все случилось вчера.

Придя в себя, она кое-как зажала рану, но по ляжке все равно текло, и пол был теплым и липким. Она не смотрела на Зорева, а когда он подался вперед, чтобы ее обнять, отшатнулась. Тогда он легко потрепал ее по голове – как нерадивого, но все-таки любимого ребенка. Потом она надела юбку, поправила кофту, подхватила белые босоножки с ремешками. Ноги у нее были перепачканы, поэтому она вышла босая на крыльцо, спустилась к желтым цветам.

В тени дома Кира заметила Рахель. Она была умной, поэтому научилась поднимать засов калитки и выходить за ограждение. Кира вытянула вперед руку и тихо позвала, но косуля не шелохнулась, и она пошла к ней по цветам, обтирая ступни и лодыжки, пока кожа не стала совершенно чистой.

Глава четвертая

Марианна проснулась и открыла глаза. В комнате было темно. Всегда стремительная, она дернулась, подскочила и вдруг замерла как пришибленная. Тело не слушалось: плохо двигалась шея и в голове мутилось. Марианна хотела пить, но для этого пришлось бы вытянуться, напрячься, запрокинуть голову. Каждое движение отвечало одышкой, как будто она весь день не слезала с бегового колеса. С левой стороны что-то сильно сдавливало гортань, но Марианна все-таки приподнялась и сделала несколько быстрых глотков. Теплая вода лизнула больное горло, и она почувствовала облегчение. Улыбнулась бы, если бы могла. Удовлетворенная этой маленькой победой, она вытянулась на полу, осторожно положив голову на подстилку – правой стороной, чтобы было не так больно. Сердце колотилось со страшной скоростью. Обрюзгшее тело била мелкая дрожь. Марианна вздохнула, закрыла глаза и умерла.

Тележка подскакивала на вздутом линолеуме, дрожала металлическими емкостями с зерном и пшенной кашей, лязгала бутылками. У Альфии внутри все сжималось от этого звона.

– Сюда, – сказала ей Кира. Когда она отпирала дверь маленьким ключом, другие ключи бормотали в связке. – Воняет тут, конечно, знатно, но ты быстро привыкнешь. Работа проще простого: утром покормила и свободна.

В маленькой комнате вдоль стен стояли клетки, и в каждой шелестело по мыши. Красные глазки ерзали туда-сюда.

– Писки, стоны, поникшая голова, сгорбленная поза – все подмечай. Никакие процедуры мы не проводим, кровь тоже не берем, это все Москва делает.

– И часто они болеют? – спросила Альфия. Она слышала, как шебуршат опилки под быстрыми лапками, как отлетает прозрачная шелуха от очищенного зерна.

– Порядочно. Но ты их не жалей. Мыши – животные-жертвы, слыхала?

Альфия кивнула. Из «Руководства по работе с лабораторными животными» она знала: «Лабораторные грызуны (мыши, крысы, морские свинки) и лагоморфы (кролики)… умеют скрывать внешние признаки или поведение, сигнализирующие о боли и заболевании, чтобы уменьшить шансы быть съеденными хищниками».

Люди, окружающие Альфию, тоже все время притворялись: что они довольны, что они рады, что им интересно, что им несложно, но чаще – что все нормально.

С детства для Альфии было нормальным слышать то, чего не слышат другие. В десять лет, играя возле бабушки, она уловила отчетливое бульканье у нее в груди. Еще до того, как бабушка начала задыхаться и кашлять. Когда жидкость в легких обнаружили врачи, было уже поздно: в лимфоузлах образовались метастатические очаги. Бабушка умерла два месяца спустя.

Марианна умерла ночью. Альфия открыла клетку и положила мышь на ладонь. Через тонкий латекс прощупывались щетинка и ребра. На шее у Марианны была большая надутая шишка. Опухоль меньше одной десятой от массы всего тела – умирать ей еще было рано. Альфия положила животное в прозрачный бокс, открыла холодильник и поставила гроб на полку. Холодильник завыл поминальную мессу.

Первое, что сделала Альфия, когда ей доверили ухаживать за подопытными мышами, – дала им вместо номеров человеческие имена.

– Это я дал тебе имя, – сказал ей отец.

Альфие было шестнадцать. Они сидели на скамейке на станции «Сосново». По платформе, от края до края, фланировали две коричневые собаки, большая и средняя. Небо было безоблачным. Солнечный свет беззвучно падал на блестящие рельсы. Вдоль путей тускло зеленел смешанный лес.

– Почему такое? – спросила Альфия.

Свет подрагивал под тепловатым ветром. В деревьях раздалось одиночное ку-ку.

– А-а, неважно. – Отец хлопнул жилистыми ладонями по разведенным в стороны коленям и посмотрел на Альфию: – Ты не обижайся, но мы сегодня ко мне не пойдем, в другой раз. Катюня гостей позвала, а мне сказать забыла.

Отец Альфии ушел, когда ей исполнилось шесть. Родители были городские, вместе учились на инязе, вместе попали по распределению в поселковую школу, а потом он сошелся с девчонкой из выпускного класса. Последние десять лет они жили вместе в дачном домике, доставшемся ей от рано умершей матери. Он занимался нечастыми переводами на английский и обратно, она делала и продавала мыло. Мать Альфии иногда справлялась о нем у институтских друзей, называла его пропащим, а ее – проституткой. Только сейчас Альфия вспомнила, что ее зовут Катя.

В электричке на обратном пути она достала из кармана отцовский подарок. Мыло было в виде белого кролика размером не больше ладони, не считая пальцев. Поезд ехал поперек реки, подрагивая, и его грохот отзывался биением сердца в ее груди. Альфия вдруг осознала, что, когда Катя сошлась с отцом, ей было столько же, сколько теперь было самой Альфие – полгода до окончания школы.

Кое-как окончив школу, Альфия поступила на биохимию в промышленный техникум в районном центре: ей нравился тихий мир химических элементов. Со студенческой жизнью было сложнее. Первую осень Альфия почти не ходила на занятия и целыми днями лежала в общежитской комнате, прислушиваясь. Взаимодействие собственных ощущений со звуками она принимала за особый язык – весь мир находился с ней в разговоре. Она слышала, как скрипят шерстинки жесткого клетчатого покрывала, как гуляют стекла в хилых оконных рамах, как клокочут водой батареи. Все вокруг скрежетало, шелестело, шуршало и трескалось, а однажды, ранней зимой, завыли трубы.

Во дворе дома напротив, где покойника грузили в «буханку», чтобы везти на кладбище, заиграли музыканты. Голос, каким говорили трубы, был щемяще-грустным, и, услышав его, Альфия затряслась и заплакала. Прежде молчаливая, она каталась по полу и кричала, чтобы переорать музыку. Ее нашли в горячке, под сваленными на пол одеялами и подушками, всю в холодном поту.

После этого Альфия как переболела. Она по-прежнему слышала все, но теперь легко дирижировала окружающими ее звуками, заглушая одни и усиливая другие. На втором курсе она пошла практиканткой на завод. Работа Альфие нравилась, и, видя ее аккуратность и усердие, Кира позвала протеже в лаборантки – высевать в среду мицелиальный гриб. Его вызревание Альфию интересовало, и она тяжело переживала дни, когда по нелепой оплошности температура падала и гриб умирал. Но работать в цехах она не могла. Там безостановочно и невыносимо гудели, разгоняя пар, ветродувки.

За десять лет на заводе Альфия не построила никакой карьеры и только еще больше укрепилась в мысли, что ничего другого, кроме тишины и спокойствия, которые давали ее красноглазые подопечные, ей не нужно.

Альфия появлялась на заводе ровно в десять, холодным ключом отпирала дверь маленькой комнаты с одним окном. За рокотом лодочного мотора на реке она различала каждый взмах крыльев совки – сонной бабочки с толстым густо-пушистым туловищем и длинными усиками-щетинками. Движение усиков Альфия слышала тоже.

В комнате стоял блестящий металлический стол, тележка на колесиках, два стеллажа и покрытое старым одеялом кресло. У двери – раковина с подтекающим краном. Капля за каплей вода отмеряла каждые семь секунд. Альфия достала с полки весы, емкости с зерном и миски, на всякий случай сверилась с расчетами, кому сколько сыпать, потом расставила все на тележке и выкатила ее в коридор.

Стеллажи с клетками расставлены вдоль стен, верхние ярусы защищены козырьками. Мыши-альбиносы очень чувствительны к свету, и им нужен полумрак. Обычно мыши жили парами. В одиночестве они оказывались только в исключительных случаях: если не могли ужиться вдвоем, заболевали или соседка умирала – как Марианна, которая дожидалась вскрытия в холодильнике. Альфия вгляделась в прозрачный ящик, подписанный именем мертвой, поддела ногтем и содрала наклейку. На табличке осталось одно имя: Лаура. Мышь затаилась в домике, только кончик хвоста ходил по опилкам: шурх-шурх. С Марианной они никогда особенно не ладили, но теперь Лаура тосковала. Нарушение стабильных гармоничных групп вызывает у животных сильный стресс.

Альфия проверила поилки и подсыпала зерна, вычистила клетки и сменила подстилки у всех, кроме Лауры – ее пока лучше не беспокоить. Вытащив тележку с кастрюлями и мисками обратно в коридор, она заперла дверь и подошла к окну, провела ладонью по взъерошенному подоконнику – чешуйки белой краски пристали к коже. Вздернув задвижку, Альфия развела крошащиеся ставни, и шум извне тут же заполнил пространство. Стонали скрипкой уключины лодок. Глухо, почти сливаясь в единую звучность, хлопали о берег волны. Бряцал отдаленный велосипедный звонок. Трубил в пробоины окон сквозняк. А над всем этим разносился таинственный стеклянный звук: затянула холодное флейтовое соло иволга.

Альфия слушала настоящий, не похоронный, оркестр только однажды. В городской филармонии давали «Золотого петушка» Римского-Корсакова. Синтетическая музыка, будто составленная из повторяемых химических формул, ей понравилась, но слушание давалось нелегко. На соседнем кресле сидела толстая девочка, которая сосала кончик косички и сопела, на балконах разговаривали, шелестели одеждой и сумками. Все это очень мешало Альфие воспринимать игру, так что она решила больше не ходить в филармонию и обзавелась простеньким магнитофоном. Музыка в записи уступала оркестровому звучанию, но ее можно было слушать в упоительном одиночестве.

Идея записи звуков ее захватывала. Она подолгу сидела в саду, пытаясь запечатлеть на пленке глухой пружинящий звук, который рождают, отталкиваясь от лепестка, снабженные корзиночками задние ножки пчел. Но ей ни разу не удалось записать то, что она слышала, – устройство собственного уха оказалось куда восприимчивее и точнее кассетника.

– Аля! – прокричал, остановив кассету в гремящем магнитофоне, слесарь Валера из котельной, – когда ты сходишь со мной на свидание?

Альфия шла домой после смены. Неприятно моросящий дождь падал на асфальт непрерывным мелкозернистым шумом. Она задрала голову и вгляделась в небо. Порой ей казалось, что есть точка, в которой природа или космос достигают границы, на которой они вот-вот заговорят или запоют. Она распахнула зонт, и капли ликующе застучали по натянутому нейлону.

Обслуживающие котельную мужики просиживали днями, млея на солнце или прячась от дождя под деревянным навесом. Они много разговаривали и много спорили. Когда говорил Валера, его бесцветные зрачки переливались наподобие перламутра.

Альфия никогда не знала, о чем говорить словами, но говорила она постоянно – звуком шагов, шелестом юбки. То, что одно движение рождает разный звук – шаги по земле звучат иначе, чем по вздутому линолеуму, – вызывало в ней восхищение. Так мир отвечал на ее действия, общался с ней.

Было только одно место, где она выбирала не шум, а слова, – тоннель под железной дорогой по пути к дому. Уже на подходе к нему она чувствовала легкое возбуждение. Осмотревшись по сторонам и удостоверившись, что за ней никто не следует, Альфия заходила в бетонный грот; она произносила слова и слышала свой голос извне и на расстоянии, удаленным не только в пространстве, но и во времени – как на звукозаписи.

Альфия кричала.

Потом, выйдя из холодной темноты, она думала, что сказанное никогда не исчезает. Слова, выпущенные на волю, становились ночными бабочками с прозрачными крыльями, неразличимыми на сером бетоне, обнаруживающими себя едва уловимым трепетом воздуха.

Воздух в квартире был темный и сладкий. Ася, мама Альфии, давно не работала в школе, но подтягивала учеников на дому, и, разделавшись с экзаменами, дети несли ей хризантемы и альстромерии. Расставленные на подоконнике букеты иллюстрировали все стадии умирания.

– Сегодня видела Маринку из параллельного, – Ася говорила с дочерью, не отвлекаясь от телевизора и мандарина, который держала в руках. Под ее пальцами упругая фруктовая кожура отступала от мягких долек и создавала вибрацию, которая ассоциировалась у Альфии со вкусом цитрусового. – Сказала, хочет с тобой повидаться. – Она опустила дольку в рот и медленно прожевала.

В судебном шоу показывали слушание по делу женщины, которую нашли в подворотне с проломленным черепом. Она была главным свидетелем по делу о махинациях, а совершил преступление следователь, который вел это дело. Ася липкими пальцами опустила на подлокотник кресла вздыбленную шкурку мандарина.

Марина.

В спальне Альфия раскидала сбитые горкой подушки и упала на кровать.

Она помнила Марину красивой, пылкой, умной. Марина была как звук, резонирующий в воздухе, вибрирующий, ускользающий. Даже затихая, он оставлял след в памяти. В старших классах обе занимались дополнительно с мамой Альфии, но в школе не разговаривали. Они дружили только два вечера в неделю, и эта неравномерность вызывала в Альфие невыносимое сомнение. Как будто в остальные дни звук исчезал, и наступала тишина.

С тех пор как Марина вернулась, Альфия начала слышать звук, который не могла соотнести ни с каким источником.

В первый раз она услышала его, когда разбирала шкаф в маминой спальне. Среди прочих вещей она нашла розовое платье без рукавов, вышитое по проймам цветами в тон. Альфия видела его на фотографии родителей, где они были студентами. Матери платье удивительно шло, на снимке она выглядела счастливой. Альфия провела пальцем по окантовке и вдруг услышала тонкий свист. Звук был мимолетным и походил на галлюцинацию.

На следующий день, прибираясь у животных, она услышала его снова. Звук больше не исчезал. Он был ровный, неподвижный, настойчивый и пугающе необъяснимый. Альфия быстро перебрала окружающие ее шумы, отделила один от другого. Их было не так много: это только кажется, что ощутимая реальность описывает себя в звуках; на самом деле то, что ее составляет – земля и небо, стены и крыши, железный стол и клетки с решетками, – не производит никакого шума. Деревья молчат, пока нет ветра, предметы – пока их не касается человек. Звук – почти всегда результат события, но Альфия не понимала, какое событие стояло за свистом в ее ушах.

Если бы Альфия могла выбрать событие и вставить его в рамку, как фотографию, она взяла бы один майский день почти десять лет назад. Неторопливо вкатив тележку в маленькую заводскую комнату, вытянувшись вдоль окна под горячим полуденным солнцем, она вдруг поняла, что не поменяла бы в своей жизни ни единой детали. Не стала бы трогать даже выбоины в старом линолеуме, а о более существенных вещах и говорить не стоит.

Ее мир был герметичный, как мандарин, абсолютно простой и невероятно сложный. Днем на заводе она слушала, как маленькие белые мыши лущат зерна, чтобы добраться до ядра. Она и сама пыталась докопаться до сути, думала, может ли быть так, что слышимые звуки – это только различимая часть намного более красивых вибраций. Сможет ли она когда-нибудь услышать шум растущей травы, или он так и останется ее тайной. Еще она думала, как звучал бы черный железнодорожный мост, сложенный пленными немцами после войны. И как говорил бы завод, множество раз перестроенный заново с тех пор, как был возведен купцом по фамилии Зазыкин в новообретенном имении Камерсталь в 1880 году.

Тогда в усадьбе жили одиннадцать мужчин и девять женщин, включая двух разнополых близнецов. Все они получили работу; со временем вокруг завода образовался поселок. К этому моменту многое поменялось, но Альфие нравилось думать про завод как про герметичную капсулу. Иногда в коридорах она слышала голоса первых мужчин и женщин.

Гул в ушах был такой сильный, что лишил Альфию прежней тонкости слуха.

– Ты пришла, – сказала ей Марина, и она услышала только слова.

Альфие казалось, что, если станет рассматривать Марину и то, что ее окружает, она не сможет как следует сосредоточить внимание на слушании. Поэтому она перебросила ноги на другую сторону скамейки. Плечи – у той и другой левые – легко касались друг друга. Темнота – еще один источник отвлечения, так что Альфия не закрывала глаза, а наблюдала ленивый танец подвешенных на веревке простыней.

Они сидели во дворе дома, где жили Маринины родители, а раньше жила Марина. Альфия никогда здесь не была, пока они вместе учились. Она надела розовое платье с фотографии и улыбалась так же, как мама, но внутри у нее была странная тревога, рожденная то ли непрекращающимся свистом в ушах, то ли чем-то другим, что опознать не так просто.

– Ты не думала в город или еще куда-то? – спросила Марина.

Бестолково зависла в небе маленькая ссохшаяся стрекоза со слюдяными крыльями, потом метнулась наискось, задев собой воздух. Альфия увидела ее, но не услышала.

– Просто не понимаю, как ты можешь работать на этом заводе. – Молчание Альфии придало Марине смелости. – Сколько ты там уже, лет десять? Это же с ума сойти можно.

Марина говорила то же, что и все остальные. Марина, которая, заливаясь смехом, выгоняла из-под юбки залетевшую туда ласточку. Марина, которая верила, что, если долго смотреть на лютики, можно ослепнуть, и заговорщицки цокала каждый раз, когда видела желтые цветы. Марина, которая находила в осоке молодые побеги сергибуса и звучно, как зверек, впивалась в них белыми зубками. Марина, которая в темном тоннеле однажды крикнула: «Мы будем всегда!»

– Можно сойти с ума, – как под гипнозом повторила Альфия. Она захотела взять Марину за руку и бежать вместе к реке, чтобы трава хлестала голые лодыжки и бабочки взлетали, испуганные резвым бегом. На секунду ей показалось, что она слышит заблудившийся в ветвях и зарослях девичий смех, но он тут же сменился ненавистным свистом.

Они больше не говорили, и Марина, озябшая и ссутулившаяся, пошла в дом, потому что ее зачем-то позвал муж. Альфия смотрела на них через окно: рама сфокусировала и сконцентрировала цвета, но звука не было, и все это напоминало немое кино или, скорее, фотографию, снимок, найденный на дне сундука с памятными вещами. Когда-то они имели магическую силу, а теперь значат не больше мертвой мухи между оконными рамами.

В детстве Альфию интересовало, что порождает жужжание мухи – хоботок или ее крылья. Иными словами, чем является это жужжание – голосом или шумом? Подолгу наблюдая за мухой, она всякий раз настораживалась, когда та затихала. Словно в этот момент сама муха слушала Альфию.

Страшно хочется пить. Альфия тянется к поилке и делает три больших глотка. Теплая вода лижет сухое горло. От удовольствия Альфия жмурит маленькие красные глазки.

В темноте каждый звук становится отчетливее. Шум – цепочка событий. Гудок ночного поезда разносится над рекой; встревоженные птицы мечутся в камышовой траве; рельсы поют; колеса, ударяясь о зазоры между рельсами, рождают стук, без которого невозможно представить движение поезда; камни – малиновый кварцит, – задетые этим стуком, по одному падают в воду; ровными кругами вода набегает на темный край земли и растворяется в ней. Звуки наслаиваются друг на друга, и каждый стирает предыдущий, пока не остается только мучаемый Альфию свист. Он проникает в нее и растекается внутри. Наполненная этим звуком, она просыпается.

Сначала Альфия долго ворочалась в кровати, куталась в одеяло, засовывала голову под подушку – пыталась спрятаться от навязчивого свиста. Совсем как в тот морозный день, когда во дворе трубил похоронный оркестр. Это не помогло. И тогда она решилась прислушаться к проклятому звуку, тем самым им овладев.

Перевернувшись на спину, раскинув руки и ноги, она замерла и лежала так несколько минут, затем быстро встала, оделась и вышла из дома. В перегретом за день воздухе она будто видела звуковую волну – слабое золотое мерцание, змеевидное, указывающее путь. Звук вел ее прочь от дома, через поселок, через тоннель под железной дорогой, и она торопилась за ним.

Скоро в дымной синеве проступил завод. Черным силуэтом он напоминал корабль, навсегда пришвартованный к пристани. Вокруг пусто и странно, ни единой живой души. Альфия вся – слух. Золотой свет змеился, переливался, играл с нею. Еще шаг – и свечение зависло в воздухе. Она остановилась в нерешительности. Источник звука был не там, не на заводе, а где-то совсем рядом. Осмотревшись по сторонам, Альфия уперлась взглядом в черную дверь, которая вела в котельную. Она подошла ближе и трижды стукнула по отзывчивому металлу.

Дверь открыл Валера, заспанный и серьезный. Узнав Альфию, он чуть качнул головой:

– Это ты?

Толстогрудая ночная бабочка шарахнулась у него перед глазами, и он отогнал ее ладонью. Пальцы разрезали холодное искрящееся свечение.

Не дожидаясь приглашения, Альфия проскользнула внутрь. В устрично-серой комнате воздух колыхался как над горячими рельсами. Она плюхнулась на приставленный к холодильнику табурет и осмотрелась.

– Пить хочешь? – спросил Валера.

Золотой свет крошечными точками разлетался по всей комнате, оседал на маленький клеенчатый стол, придвинутый к горбатому подоконнику, на сам подоконник, холодильник и свободный табурет, торчащий краем из-под стола.

Валера достал из морозилки запотевшую бутылку, потом сел на корточки перед Альфией и осторожно приложил холод к ее горячему лбу.

Альфия закрыла глаза и медленно покачала головой. Потом взяла у Валеры бутылку, отвинтила крышку:

– Свист. – Она сделала большой глоток, вода была холодная до ломоты в зубах и очень вкусная. – Я все время слышу свист.

Валера удивленно вскинул на нее перламутровые глаза:

– И сейчас?

– Сейчас особенно.

Валера работал в котельной год. Повезло, устроил по блату новый ухажер матери, замглавы горячевской администрации. С тех пор как котельную перевели с мазута на газ, делать почти ничего не надо, и слесарей держали по привычке и недоверию. Сложно положиться на автоматизацию, если полжизни ворочал вентиль газовой колонки разводным ключом, чтобы приготовить себе обед.

Котельная не только отапливала поселок, но и обеспечивала завод температурой, необходимой для вызревания мицелиального гриба. Неделю назад, впервые за последние два года, погибла очередная партия. Валера ломал над этим голову всю неделю и теперь, выслушав Альфию, еще больше задумался. Мир для него был простым и понятным, как спичечный коробок, и, если вдруг возникало что-то, в чем он не мог разобраться, он ощущал почти физическое неудобство.

Пятнадцать минут Валера сидел онемевший, потом вскинул на Альфию заблестевшие глаза и пробормотал:

– Как ты могла это слышать… – Он решительно поднялся со стула и отправился в цех с котлами и распределительным коллектором. Альфия осталась одна.

– Как ты могла это слышать? – недоверчиво спросила мать. На секунду ее лицо потемнело, и Альфия машинально задрала голову – не пролетела ли над ними какая-то хищная птица, опрокинувшая черную тень, но наверху была только люстра с пятью тюльпановыми плафонами, из которых горели два.

Альфие было шесть, и она едва начала ходить в школу. Встревоженная непривычным шумом, с каждым звонком она бросалась на поиски отца или матери. Так было и в тот день: она сорвалась со стула раньше других и вылетела из класса. Еще не заполнившийся детьми коридор дрожал, как стиральная машинка на отжиме, когда она увидела на крыльце отца и не-мать. Она не знала точно, что не так с его пальцами, которыми он перебирал волосы красивой старшеклассницы, и что не так с его ладонью, которой он водил по ее спине, но точно знала: что-то не так. А еще она слышала, как неистово колотятся их сердца.

Вечером Альфия рассказала обо всем матери.

Глаза у вернувшегося Валеры были шальные, с отпечатком испуга – будто только что прямо перед ним промчалась фура.

– Знаешь, что ты сделала? – Он сказал это в пространство, как будто Альфия была повсюду. – Ты нас спасла.

Комната окрасилась в жемчужно-розовый цвет, впустила в себя утреннюю прохладу, а с ней – звуки. Взмахивали выгнутые ветром черные крылья скворцов. Кивали венчики люпинов. Сползая в воду, чесал травинки туман. Дрожа, вода вдыхала в себя небо.

Не было ни одного звука, который Альфия не могла бы опознать.

В цехе Валера обнаружил, что давление в одном из котлов слишком высокое, настолько, что вот-вот сорвет вентиль, и тогда все взлетит на воздух. Свист машины был почти неразличим. Так выдыхает резиновый шарик, который ткнули в надутый бок тонкой иглой.

– Думаешь, это странно? – спросила Альфия, прежде чем уйти. – То, что я все так слышу.

– Наверное, не так уж и странно, – ответил Валера и, улыбнувшись, добавил: – И может, дело не в том, что у тебя какие-то особенные уши.

Альфия непроизвольно отвела пальцами светлый локон, заслонивший раковину маленького уха.

– Может, вселенная все время звучит, но мы ее не слышим. Ну, потому что это базовый звук. Звук, в котором мы родились. Мы к нему слишком привыкли. А ты почему-то нет. И может, в этом главный прикол: не привыкать к вещам и всему остальному так, чтобы перестать это замечать.

Простившись с Валерой, Альфия отправилась в сад. Ночь отступила, и небо полыхало не хуже торфяников. Разбуженные цветы покрылись каплями воды. Бархатистые лепестки дрожали под их тяжестью, клонились к земле. Качнувшись, розовый тюльпан обронил лепесток, но тот застыл, повиснув в воздухе. Время остановилось, и все замерло, и даже Альфия не слышала ничего, кроме тишины.

Глава пятая

Первые дни августа тягучие, вялые. Днем лечишь раскаленное тело купанием в зацветающей воде, ночью – примочками холодных простыней и все равно просыпаешься больным. Лежишь и не можешь пошевелиться, прислушиваешься, а вокруг тяжкая душная тишина, и горло сжимается от молчаливого крика, а на губах, в ноздрях, в легких – вездесущая черная гарь.

Дождей не было сто дней, и поселок стоял занавешенный дымом. Огонь не подступал близко – торф горел под землей, – но страх не уходил… Только пижма пахла громче и острее дыма. Из всех августовских цветов она цвела сильнее других – так ярко, что больно смотреть.

Утром Кира отправила Женю на речку стирать, и, толкая перед собой тачку со скрученным в рулон паласом, он представлял, как нырнет с гнилых мостков в медленную воду.

Той ночью Женя проснулся от скрипа оконной рамы, а когда открыл глаза, увидел отделившееся от форточки темное пятно, которое двинулось к нему. Он хотел вскочить, но тело не слушалось и из немого горла не выходило ни звука, сколько ни кричи. Пятно вытянулось в фигуру – тогда он увидел ее отчетливо. Она обошла кровать и приблизилась к изголовью. Грудь сдавило так, что теперь Женя не мог даже дышать. Фигура начала медленно наклоняться… Он слышал ее запах горелой проводки, чувствовал на щеках теплый воздух, который она выдыхала. Сколько это продолжалось, неизвестно, он очнулся весь в поту, мыча что-то бессвязное, и Кира гладила его по голове. Когда утром она спросила про сон, Женя не стал говорить, что все было взаправду, – даже от мысли об этом ему делалось страшно. Страшнее даже, чем биться в конвульсиях под смех одноклассников, когда тебе сдавили горло шарфом. После этого, по крайней мере, ободряюще хлопают по плечу и записывают в герои – до следующей перемены.

На берегу Женя бросил тачку и снял кроссовки. Трава была прохладной и скользила под пятками. Расставив ноги по ширине плеч, он уставился на свои пальцы – белые, странно вытянутые – и смотрел на них до тех пор, пока ему не начало казаться, что это не его, а чьи-то чужие ноги. Он часто рассматривал себя в последнее время. Еще недавно взрослые говорили, что он красивый, но только теперь Женя понял, что значит это слово, вдруг осознав свою некрасивость. Он видел себя в зеркале школьного туалета: на лбу торчат расчесанные до кровавых рытвин прыщи, косматые волосы жирно блестят, а ведь он мыл всего два дня назад! То ли дело Данька Мохов – у того лицо ровное и чистое, а волосы подстрижены в аккуратное каре… Вот же повезло параше!

Женя потянул правый носок, и в желобок между большим и вторым пальцем проскочила дрожащая травинка. По спине скатился пот, и Женя машинально дернулся, будто между лопаток у него извивалась противная гусеница. С отвращением он стащил футболку. В мелкой заводи гнили водоросли, торчали куски ржавой арматуры, но все казалось ему чем-то другим.

Расстелив ковер на стертых досках, он достал из тачки пластмассовое ведро, кусок вонючего коричневого мыла и щетку. Потом зачерпнул спелую воду и плеснул под ноги. Наблюдая, как багровеют красные ромбы, сел на корточки, затем качнулся, плюхнулся на задницу, совершенно обессилевший рухнул на ковер и уснул.

Когда он открыл глаза, над ним колебалась тень, в носу щекотало. Недовольно сощурившись, Женя сложил ладонь козырьком, чтобы разглядеть, и тут же широко, до рези в деснах, улыбнулся. Это была Надя.

Зажав в пальцах стебелек мятлика, девушка мерно водила им по мальчишескому лицу.

– Петушок или курочка?

Все еще улыбаясь, Женя попробовал выхватить у нее стебель, но, осоловелый, промахнулся. Потом приподнялся на локтях:

– Ты как здесь?

– Как, как, купаться пришла. Речка же, – пожала плечами Надя, и мятлик полетел в воду.

На Наде была футболка и легинсы до колен. Они были из одного комплекта, синие, как пламя спиртовой горелки, которую им единственный раз показывали на уроке – в день самоуправления, когда безразличную химичку подменяла старшеклассница. До тех пор они даже не знали, что в школе есть какое-то оборудование. Надя подвязала футболку, обнажив над резинкой штанов белый треугольник живота. Потом, будто только и искала, чем себя развлечь, по-хозяйски взяла ведро и зачерпнула воду:

– Ну?

Они подружились в первом классе: сидели за одной партой, а когда их водили парами гулять, добровольно ходили вместе – не стеснялись даже держаться за руки. Зимой катались на обрезке линолеума с горки, летом играли в индейцев и ловили ящериц. В десять пошли вдвоем на речку. Надя оставила бабушке записку: «Мы идем с Женей купаться. Если я утону, ты будешь знать, где меня искать. Твоя внучка». Женя приписал: «Не волнуйтесь. Надя не утонет. Я ее спасу или утону вместе с ней».

Но чем старше мальчик и девочка становились, тем сложнее им было не замечать своего взросления. Они не ссорились, просто однажды Женя обнаружил, что ему больше не хочется бежать на другой конец поселка к нескладной Наде, потому что в его собственном дворе к вечеру объявится взрослая красивая Лена, и пока стоит жара, на ней будет тугая футболка и короткая юбка. Подперев голову рукой, он перевернулся на бок и стал смотреть, как, закусив губу, Надя трет щеткой мокрый ворс, как под ее быстрыми руками рождаются мыльные всполохи, как надуваются и лопаются радужные пузыри. Фрагменты орнамента ковра наползали друг на друга, причудливо складывались и вновь рассыпались прямо на Жениных глазах. Закружилась голова, и, разгоняя окутавший его морок, он посмотрел мимо Нади вдаль, но ничего не увидел. Берег реки пропадал, застеленный дымом, и можно было представить, что она ширится без всякого предела, полноводная, как океан.

– А ну давай сюда, – сказал Женя и выхватил щетку.

Они стали тереть палас по очереди и продолжали, пока щетка не коснулась каждого угла. Потом Женя набрал воды и плеснул под ноги. Вода слизывала мелькающую пену, стекала с мостков обратно в реку, и по натянутой глади расползались искрящиеся пятна.

Надя спросила, чем он занимался летом, и Жене показалось, что в вопросе застряла обида.

В начале каникул Рыжий и Серый из соседнего подъезда нашли у родителей записанных с телевизора «Унесенных ветром». Фильм был на двух кассетах, и когда закончилась первая часть, они достали кассету из видика и увидели, что пленки осталось еще очень много. Они решили перемотать и посмотреть, что там дальше. Потом, взяв клятвенное обещание молчать, они позвали ребят: на обеих кассетах были порнографические фильмы. До этого Женя видел голых женщин только на игральных картах, которые мальчишки передавали друг другу за школой. Карты ему не понравились: не было сюжета. В библиотеке он брал книги о космосе и корабле, где из-за поломки в криокамере раньше времени просыпается обнаженная девушка, которая тут же влюбляется в пилота, и это казалось ему куда более интересным. В фильме тоже была героиня, излучающая одновременно непотребство и невинность, но там интерес состоял в другом – где еще рассмотришь женщину во всех подробностях. Вдобавок Женя чувствовал, что телеэкран – как бы портал в другой мир, взрослый и пока не очень понятный, но когда-то и его собственный. Кассеты смотрели молча и с полной серьезностью, перематывая после просмотра обратно, чтобы не спалиться.

– Да так, – пробормотал, отвечая на Надин вопрос, Женя.

Наде ответ не понравился. Она встала, смахнула с покрасневших коленок мыло, стащила футболку и вдрызг мокрые легинсы и прыгнула с мостков в воду. Ковер под Жениными ногами качнулся, как волшебный.

Женя не хотел купаться. Он не любил воду и к тому же боялся холода, от которого все тело покрывалось уродливыми красными пятнами. Задрав голову, он увидел длинный самолетный след – дорожку белых плевков. Он подумал, что здорово, наверное, лететь в небе, и попробовал представить, что открывается из маленького круглого окна. Видно ли лес? А поселок? А реку? А их с Надей? Ну их уж наверняка не видно… А если видно? Отвлекшись от этих мыслей, он задумался, снимать ли шорты.

Надя тем временем перевернулась на спину. Женя смотрел, как она медленно курсирует в воде. Маленькая лодка посреди огромного нигде. Наконец он осмелился, зажмурился и тоже прыгнул. Вода застилала глаза. Женя испытывал то пограничное состояние, которое бывает во время щекотки, когда откликаешься на ласку и боль одновременно, и рассмеялся. Затащив ковер в воду, они по очереди бросались на него круглыми животами. Будто это был водяной зверь, заарканив которого можно получить власть над рекой и свободу плыть куда угодно. Вода сделала их снова маленькими детьми.

В своем первом воспоминании Женя играл с водой и песком на осклизлом берегу. Ярко светило солнце. Дул теплый ветер. Небо было без единого облачка, река – ослепительно-синей, а на ней – зубчатые звезды кувшинок. Он помнил скользкий стебель цветка, который отец выдернул из воды и протянул матери, и то, как она повязала его на розовой шее ожерельем.

– А где мама твоя? Работает? – вдруг спросила Надя. Она всегда откуда-то знала, что у него на уме.

– Хуй знает, – огрызнулся Женя, хотя и знал, что по крайней мере сейчас она на заводе.

Напитавшийся водой ковер стал неподъемным, и, кое-как затащив его обратно на мостки, они повалились на него.

Отдышавшись, Женя заторопился одеваться. Он сильно жалел, что снял шорты, – теперь, выйдя из воды, в прилипших к ляжкам трусах, он чувствовал себя голым. Женя быстро сошел с мостков на берег, чтобы подвезти тачку, и вдруг Надя у него за спиной заорала от боли. Обернувшись, он увидел ее, беспомощно выставившую вперед руку. Сходя с мостков, она поскользнулась и упала на колени, уперлась ладонями в землю. Теперь из пореза вдоль линии жизни струилась кровь.

– Блядь, – в страхе выпалил Женя. – Как же ты так!

Он схватил Надю за запястье, не зная, что делать дальше. Надя ревела, уставившись в щель между землей и досками, откуда торчал голубой с красным краем осколок.

– Надо прижать… Остановить кровь…

Он попытался сдавить порез пальцем, но Надя вскрикнула. Кровь капала на измятую траву. Тогда Женя наклонил голову и припал ртом к кровавому распору. Зажав губами место пореза, он водил по нему языком, пока кровь не остановилась. Отняв губы, он почувствовал на них липкое и облизнулся.

Однажды на математике, когда одноклассники угорали над «многочленом», Женя засмотрелся на короткостиженую голову Милки. Отец Милы был с Кавказа, он наградил ее узким лицом, большими глазами, высоким ростом и фигурой, гораздо более выдающейся, чем у других девочек, отчего она казалась и старше, и опытнее. Обычно Женя побаивался Милу, но в этот раз, стоило ему чиркнуть взглядом по ее затылку, как член в его штанах мгновенно встал. В смущении и ужасе оттого, насколько неуправляемым стало тело, он просидел за партой всю перемену, а вечером попросил мать больше не покупать ему свободные семейные трусы. Тугие плавки неудобные и впиваются в бедра, но сейчас Женя радовался, что надел именно их. Он ухмыльнулся Наде:

– Терпи, казак, атаманом будешь. – Так Жене говорил отец.

– Каким еще атаманом? – подняла мокрое лицо девочка.

– Без понятия.

Отвернувшись, Женя двинулся вверх по тропке. Посмотреть на Надю он не решался, но крикнул из-за спины:

– Пойдем домой, надо перевязать.

Потом, слоняясь по пустой квартире – ни отца, ни матери дома не было, – он пытался представить, что думает теперь о нем Надя. Всю дорогу до ее дома они молчали, а прощаясь у подъезда, она только коротко кивнула. Может, заметила случившуюся с ним перемену и испугалась?

Один раз Серый привел смотреть кино Полю. Ее бабка была очень верующей и слыла сумасшедшей, и, поскольку детей мерили по их взрослым, над девочкой решили подшутить. Но когда на экране властные мужские руки обшаривали женское тело, на Полином лице Женя заметил не только ужас, но и ликование. Он хорошо это запомнил, потому что то сборище стало последним. Во время трансляции видик закоротило, за что братьям сильно влетело от родителей.

Глотая булку с холодной котлетой, Женя все еще чувствовал во рту чужой солоноватый вкус. Он нащупал в кармане складной ножик с двумя рукоятками, которые напоминали крылья бабочки, крутанул его в руке и вдруг запустил в дверь – лезвие прочно застряло в спрессованной древесной стружке.

День был как апельсин, лопающийся мутным сладким соком. Измученный жарой Женя уснул на диване и очнулся, когда комната уже стала лиловой. Как это часто бывает, когда спишь на закате, в голове было мутно, а в груди тревожно. Он слышал незнакомый шелест, а когда вышел на балкон посмотреть, увидел в небе огромную рябую фигуру с четко очерченным контуром, которая двигалась быстро и непредсказуемо: сжималась и разжималась, взмывала в воздух, а потом обрушивалась вниз, металась вправо и влево. Скворцы танцевали над бельевыми веревками, и, глядя на них, Женя вдруг вспомнил: вымокший ковер все еще лежит на мостках.

Он бежал по пыльной дороге, через футбольное поле с проржавевшими рамами ворот, вниз по склону, мимо крученых кустов, мимо домов и огородов. Чтобы срезать путь, он рванул через траву. Крапива грызла его оголенные локти, и, вынырнув, он нащупал на коже хлипкие водянистые волдыри. В ушах шумело, тело била дрожь.

Кира нашла его на мостках. Лоб у него был горячим, а тело – тяжелым и вялым, как веки после долгого сна. Это потом она рассказала, что, когда зашла с завода в магазин, услышала, как мальчишки хвастались найденным у реки ковром.

– И никого нет? – уточнила продавщица, красивая темноволосая женщина с цветочным именем Лиля.

– Никого!

Мальчики нетерпеливо отсчитали на грязных ладонях блестящие монеты.

– Что, опять только жевачки?

Кира вспомнила про Женю, и в груди у нее задрожало.

– Поди утонул, – пробурчала вдруг темная старуха и тут же перекрестилась, – господи помилуй.

– Типун тебе, теть Сим, лишь бы хоронить кого, – закатила подведенные глаза Лиля.

После того дня Женя заболел и пролежал, не вставая с постели, двое суток. Медсестра сказала, что у него солнечный удар, и прописала остужать тело изнутри и снаружи. Кира делала ему холодные примочки и давала пить, и скоро ей начало казаться, что он весь состоит из воды. Как-то он посмотрел на нее и вдруг спросил:

– Ты же нас не бросишь? Ведь правда не бросишь?

– Ты что! – принялась ласкать сына Кира. – Вот придумал!

Чтобы успокоить дыхание, она стала дышать через нос, задерживаясь на каждом вдохе. Потом почувствовала, как под мышкой заструился пот. Слава ничего не знает, в этом она не сомневалась, но Женя другое дело, дети ведь все чувствуют…

Показалось, что пощипывает кожу – в том месте, где раньше торчал стебель. Но рана затянулась, и осталось только небольшое вздутое пятно, как после манту. Правда, когда Кира сдавливала его пальцами, из центра выступала крошечная кровяная капля. Ничего, заклеила пластырем, перестала трогать. Она простила Зорева. Как не простить? Чем больше она думала, тем хуже помнила, что произошло. Может, он ее не услышал? Может, принял ее боль за желание? Как-то во время его ласк она сама сильно укусила себя за запястье. «Какая ты дикая», – сказал он, указывая на вмятины от зубов. Ее рука лежала у него на животе. Она улыбнулась. От одного воспоминания об этом по коже бежали мурашки, а щеки краснели. А что, если Женя может читать ее мысли? Она убрала руку с его лба и тут же положила снова. Какая бредовая мысль… Но вдруг Женя приподнялся, посмотрел на нее блестящими глазами, и она остановилась на полувздохе.

– Мам, – сказал мальчик, – мне в туалет надо.

Выбравшись из-под одеяла, Женя бодро спрыгнул на пол. Шел на поправку. Когда он исчез в коридоре, Кира закрыла лицо руками и тихо взвыла. А потом услышала, как заколотило по оконному стеклу.

Наконец пошел дождь. Прорвав пелену дыма, он обрушился с треском на поселок. Кира распахнула окно. Она вдруг вспомнила, как пахнут прибитые ливнем цветы и листья, какой всепроникающей бывает мокрая сырость и как далеко разлетаются запахи. Прибежал Женя, и оба смотрели, как, приветствуя дождь, жители вышли из своих домов и столпились, выбивая подошвами водяной пар из земли.

– Мам, мам, смотри, – засмеялся Женя. Он выставил под дождь ладони, и капли разлетались в разные стороны, как искры бенгальского огня.

– Да, – кивала Кира.

Глава шестая

– А сок яблочный? Свойские яблоки…

– Мам, ну тяжело ведь тащить.

– Возьми, Толя любит.

Оля развела в стороны сложенные в сумке вещи, втолкнула между ними буро-желтую банку. Когда она тащила сумку за собой по сыпучей щебенке, та дребезжала на всю улицу дурацким уез-з-зж-ж-жаю. Сок ребячился пеной в банке. Дом смотрел на Олю непримечательными занавесками. Она молчаливо прощалась с ним до следующего лета. Она любила этот дом. Его строил отец. Отца она тоже любила. Он умер в год, когда Оля родила Аришку, – старая жизнь в обмен на новую.

Мать провожала их до автобуса. Аришка бежала на три шага впереди – неуправляемая, вся в отца. Оля еле плелась, шагами замедляла время. Вся в себя.

За два дня до того девочка разболелась. «Это вы позавчера к тетке Тамаре за молоком ходили, она позавидовала», – сказала Олина мама.

В дом привели знахарку. Женщина попросила сырое яйцо, разбила его над стаканом и поднесла к Аришкиному темени. В глянцевом желтке она разглядела черное пятно – несомненно, плохой знак. Пробормотав молитву, приказала вылить яйцо, разбить стакан и закопать осколки. Денег не взяла, а когда Оля вышла проводить, обернулась к ней и быстро сказала: «Смотри, дочка за отцом пойдет».

До отправления автобуса оставалось двадцать минут.

– Толе привет от меня передавай, – кивнула мама. – И не сутулься.

Оля ездила к маме сначала один раз в год, а когда Арина подросла, дважды – в начале лета привозила дочку, а в конце – забирала. Обратно возвращалась автобусом до Москвы, затем электричкой до станции и, наконец, автобусом до Горячего. Иногда с ней приезжал Толя, но не в этот раз – вместе с другими мужиками он работал на ферме.

К автобусу подтягивались женщины. Они ехали в Москву, чтобы на большом пестром рынке набить холщовые сумки футболками и лосинами, а потом продавать их с лотков. Автобус был специальный, он шел до самого рынка. Оле добираться оттуда было неудобно, но проезд стоил дешевле, чем рейсовым, а денег и так не хватало.

– Когда мы уже поедем, ма-а-ам, – затянула Арина. – Когда-а-а-а-а-а…

Оля смотрела на женщин, шумных и смешливых, оторвавшихся наконец от мужей и родни, воссоединившихся на сутки с подругами-торгашками. Кого-то она встречала на рынке в прошлую субботу. Оля рассматривала их, пытаясь угадать, что их беспокоит и о чем они думают. С детства фантазии о других людях были ее любимым занятием. Иногда она путалась в них, спрашивала, например, у учительницы:

– А как ваша собака?

– Какая еще собака? – удивлялась та.

– Ну как же… – начинала Оля и тут же вспоминала: не было никакой собаки.

В автобусе Арина махала бабушке через стекло. Оля не видела дочку целое лето и очень скучала, но за пять дней, что они провели вместе, так вымоталась, что теперь чувствовала только усталость. Опустившись на сиденье, она набрала Толе.

– Мы сели… Что?.. Да, на восьмичасовой приедем… Хорошо, до завтра.

Она сразу все поняла: за пять лет совместной жизни научилась определять его состояние по вздоху в трубку.

– Да успокойся ты! – Оля одернула Аришку, тарабанящую ногами по соседнему креслу, и с силой припечатала ее, неугомонную, к сиденью.

Обиженно поджав губы, девочка подняла на мать прозрачные голубые глаза. Вся в отца.

В маленький поселок посреди торфяных болот Оля попала случайно: увидела в газете объявление о вакансии биохимика на заводе, прикинула расстояние – выходило, что Горячий находится относительно недалеко от Москвы, – и размечталась, что будет ездить гулять на выходные. Когда в мае приехала в первый раз, удивилась тому, как все цветет: ей, городской девочке, казалось, что она попала в сказочную страну.

С Толей Олю познакомила Кира, и он сразу в нее влюбился. Шутил, что она ему предназначена, читал в своем имени – ее. Он только вернулся из армии, носил тельняшку и синюю куртку с матросским воротником, отчего его голубые глаза казались особенно яркими. Они встречались два года, пока в разгар какой-то рядовой ссоры он не разбил ее очки: схватил первое, что попалось под руку, и швырнул об стену. Оля так испугалась, что на следующий день порвала с ним. А через неделю он позвал ее замуж.

Аришка родилась черненькой, синеглазой и такой маленькой, что в лотке с новорожденными медсестра укладывала ее не вдоль, а поперек – в головах других детей. Толя забирал Олю из роддома с охапкой надерганных в саду георгинов, и она заляпала самосшитое белое платье землистыми стеблями.

Сначала Толя мыкался без работы и кое-как помогал с девочкой – не столько от желания, сколько от беспомощности перед миром, в котором впервые в жизни никто ничего ему не подсказывал. Потом вышел пилить бревна на пилораме, и Оля осталась с Аришкой одна: вся в готовке, уборке, стирке и мойке – отрезанная от людей. Толя приходил поздно и не всегда трезвый. Сначала его выдавал только запах, потом треснула походка (вместо солдатской выправки – неуклюжее хватание за стены), сломалась речь. Через год все это стало до того привычным, что Оля уже не верила, что когда-то было иначе. В минуты просветления он обещал ей исправиться и писал на обоях клятвы цветными Аришкиными карандашами. Синяки сходили, надписи оставались.

Автобус уже кашлял мотором, когда на подножку запрыгнула Саша. «Любишь, любишь, любишь, любишь. Любишь, любишь, любишь или нет», – доносилось из наушников. Когда она протянула водителю сложенную вдвое бумажку, он непроизвольно коснулся гладких костяшек мозолистыми пальцами, и она оторопело одернула руку. Автобус качнулся и тронулся. Опустившись на свободное сиденье, Саша достала телефон из обмякшего рюкзака и застучала по кнопкам.

На вид Саше было около пятнадцати. Оля много раз встречала ее в продуктовом магазине, где та работала, и иногда они разговаривали. От Саши Оля узнала, что магазин принадлежит Сашиной маме и вместо школы девочка стоит за прилавком. За это мама дарит ей подарки: белые кроссовки на высокой подошве, золотую подвеску с похожей на знак доллара буквой S, дорогущий телефон. Как-то Саша призналась, что ненавидит магазин и лучше бы целыми днями писала контрольные, но ее мама говорит, что больше никому не доверяет, и вообще учатся же, чтобы потом работать, а у нее работа уже есть.

В конце лета приехала Кристина. Дом ее бабушки был соседним с домом мамы Оли, и в окно Оля видела, как, изнывая от безделья, Кристина сутками гоняет по окрестностям, распугивая гусей и кур лязгающим велосипедным звонком. Иногда она каталась вместе с Сашей. Велосипед выбивал камешки из-под колес, девочки летели с горы. Вцепившись в седло и расставив ноги, Саша улыбалась ветру, который хлестал ее по голым ляжкам: юбка взвивалась, как собачонка на привязи… Вдруг Оля стала представлять эту дружбу, как будто смотрела кино.

«В середине лета дни стояли сумасшедше душные, – сочиняла Оля. – Кирпичные двухэтажки покачивались на солнце. Как фонари из бумаги. Можно так сказать? Кристина ввалилась в магазин и рухнула головой на прилавок. Без всякого „привет“ она подняла на Сашу глаза и спросила: „Хочешь, кое-что покажу?“ Саша дернула плечом, цапнула из коробки на прилавке жевачку, сдернула с нее обертку и бросила в рот. Когда они вышли на расплавленную улицу, она закрыла магазин и плюхнулась на багажник. Дорога миновала огороды и уперлась в лес. Кристина затормозила перед развалившимися воротами. Бросив хныкнувший велосипед, она торжественно сказала: „Вот“. Это были запущенные очистные. Нагромождение кирпичных зданий с деревцами на крышах. Насмерть заколоченные двери, подбитые мхом, как строительной пеной. Огромные резервуары с водой, соединенные между собой сложной системой каналов и мостиков. И целое поле незабудок. Девочки подошли к бетонному колодцу – облака, опрокинутые в воду, кадрировались ровным кругом. В небе барахталась лягушка. Не отводя глаза от ее мучений, Саша задумчиво пробормотала: „А есть созвездие Лягушки?“ – „Есть Гончих Псов, – засмеялась Кристина, – ав-в-в!“ Вечером они поехали на речку, прыгали с тарзанки и купались, не снимая одежды: футболки со штанами липли к телу, как вторая кожа. Сашин кассетник гонял одну и ту же песню. Слова застряли и вертелись в голове: „Любишь, любишь, любишь, любишь. Любишь, любишь, любишь или нет. Секрет“. В Москве Кристина ходила в лицей при университете и собиралась поступать на иняз. Саша, как рыбачка, выуживала из потока ее слов чужестранные, повторяла одними губами: anyway, whatever. Кристина уехала за две недели до сентября, оставив Саше карманный календарик с картой московского метро на обороте. Станцию „Ленинский проспект“ она с нажимом обвела ручкой».

Прежде чем остановиться, автобус сделал короткий рывок, и Оля впечаталась лбом в стекло. Очнувшись от сна, она не сразу вспомнила, где находится: в округлых силуэтах кресел ей мерещились соборные своды. Тело занемело от долгой неподвижности. Чтобы размяться, Оля покрутила головой, пошевелила плечами, потерла пальцами пульсирующие виски. В салоне зажгли свет, и разбуженные женщины начали переговариваться, шелестеть одеждой и сумками. Высыпав на улицу, они затянулись сигаретами – красные точки в черноте ночи. После нескольких затяжек заторопились помочиться, присев за бетонной стеной продмага.

– Дочка! – Оля легонько коснулась Аришкиного плеча. – В туалет не хочешь? Пока остановка.

Заспанная Аришка посмотрела на мать.

– Обувайся. – Пока дочь неловко натягивала кеды, Оля расправила смятый в клубок голубой джемпер. – И кофту тоже надень.

На улице прохладно и черно. Арина задрала голову и посмотрела в небо. Она хотела отыскать Малую Медведицу. Сначала нужно найти яркий ковш Большой Медведицы, потом мысленно провести линию через две крайние точки и дальше, пока она не упрется в Полярную звезду – такую же яркую, как звезды Большой Медведицы. Это хвост Малой Медведицы. Обнаружив ее, Арина достроила рисунок. Она радовалась так же, когда впервые смогла составить из букв целое слово. Жаль, что отец ее не видит.

– Давай воды купим, – предложила Оля.

Арина кивнула.

Над дверью продмага зазвенели колокольчики. Женщине за прилавком было лет сорок, а может, на четверть меньше: холодильник с газировкой подсвечивал ее лицо холодным белым светом, рисовал на нем глубокие морщины. Перед Олей стояла Саша. Она попросила каких-нибудь сигарет, опустила бумажки в пластиковое блюдце. Ночью в магазине матери Саша выдавала товар через окошко. Обычно в это время приходили пьяницы, которых ломало без спиртного, или их жены, вынужденные покупать мужьям водку, чтобы те пили, по крайней мере, под присмотром. Той ночью пришла Оля: больная Ариша так просила шоколадных конфет с помадно-сливочной начинкой, что она не выдержала. Мужчина, которого она никогда раньше не видела, два раза ударил по стеклу, а когда Саша открыла, гаркнул ей из парной черноты окна: «Чекушку дай!» Она смахнула мятую сторублевку и потянулась за бутылочкой, такой маленькой, что была бы впору кукле. Он торопил: «Ну че там?» Саша протянула стекляшку, но не успела отдернуть руку. С той стороны ее схватило нечто горяче-липкое. Зажав тонкую девичью ладонь в своей, большой и рыхлой, он припал к ней мокрыми мясистыми губами. Когда Саша протягивала Оле коробку конфет, ее рука дрожала.

– Пошли-пошли, – выйдя из магазина, Оля завела Аришку в бетонный закуток. – Я подожду.

Олю знобило, ей хотелось курить. Иногда она втихаря доставала сигарету из пачки мужа и делала затяжку или две. Это помогало ей убедиться, что она все еще существует. Потом она долго вытравливала из себя сигаретный запах, потому что не хотела пахнуть так же, как он, – серным дымом «Союза Аполлона».

Олеся блевала, опершись о бетонную стену. За стеной текло.

– Укачало? – спросила Оля.

Олеся жила через два дома и стояла на рынке с мужем Костиком, они продавали обои и другие отделочные материалы.

– Если бы! – Олеся сплюнула. Пена шлепнулась в треугольник растопыренной ветки под ногами.

Сразу за магазином начиналась непроглядная темень леса, но оттуда не доносилось никаких звуков: ни птиц, ни даже легкого ворошения листвы. А может, они тонули в гуле проносящихся по дороге траков. У Олеси была сестра, на пять лет старше. В последних классах она зачастила в походы, а после школы поступила на геолога и стала ездить в экспедиции, сначала на Алтай и в Туву, потом в Гватемалу и Центральную Америку. Дом стал для нее транзитной остановкой, промежуточным пунктом нескончаемого путешествия. Оля пыталась представить, как это – вдруг остаться одной, если вас всегда было двое. В голове она нарисовала картинку, как во время редких встреч Олеся клянчит: «А расскажи опять про песни под гитару до самого утра и рассвет над Катунью». – «Какие гитары, – хохочет ее сестра, – там только лопаты, и за день так устаешь, что вырубаешься, как только стемнеет».

После школы Олеся, с детства копировавшая сестру во всем, вдруг пошла в местный техникум на бухучет. Поменянная на горстку земли и камешки, она стала жить как бы в отместку сестре. На учебе Олеся познакомилась с Костиком. Вместе со старшим братом он держал точку на рынке. Он восхищался точностью цифр и строгостью табличных ячеек и не доверял тому, что непостоянно. Проведя с Олесей вечер, он официально предложил ей стать его девушкой, а спустя три месяца регулярных свиданий они решили пожениться. Сестра Олеси приехала на свадьбу неузнаваемая. Высоченная, худая и вертлявая, как сиамская кошка. Ее мускулистые руки были покрыты загаром и ссадинами, с коленей сходили фиолетовые и зеленые пятна синяков. Голубые глаза щурились под бахромой стриженой белой челки, лицо усыпали веснушки. Поставь их рядом с Олесей – маленькой, фигуристой, с черным хвостом до пояса, – и никто не догадается, что сестры. Родителям свезло, получилось по-честному: первая вышла в отца, вторая – копия матери. Сестра привезла Олесе тонкий поясок из мягкой кожи, с кисточками цветных перьев на краях, и та подвязала им свадебное платье. Занеся руку над загсовой книгой, она впервые задумалась, что, лишаясь фамилии, лишается и сестры – по крайней мере, на бумаге, – и, оставляя размашистый росчерк, едва не порвала страницу. Весь вечер, пока другие танцевали, ели и пили, отмечая ее замужество, Олеся задумчиво теребила разноцветные перышки теперь уже мертвой птички.

– Че-то холодно, – сказала Саша и чиркнула зажигалкой.

– Угостишь сигаретой? – спросила Оля.

– Конечно.

Стерев со рта блевоту, Олеся пошарила в карманах ветровки и достала пачку, которую носила то ли как неприятное напоминание обо всем том, от чего с рождением ребенка ей придется отказаться, то ли как талисман.

Оля посмотрела на заметный Олесин живот и прикинула, какой была бы ее жизнь, не появись у нее Аришка, – не в первый раз. Впрочем, в своих фантазиях она никогда не уходила далеко – вымышленное прошлое было таким же размытым, как настоящее будущее. Потом она посмотрела на Сашу, нервно обкусывающую ноготь на мизинце. Как мать ее отпустила?

– Кончаем курить, дамы, и по местам! – крикнул, запрыгивая на подножку автобуса, водитель. Он был единственным мужчиной.

– Подождешь, – отозвалась какая-то женщина. Ее голос звенел весельем, и все засмеялись.

Затушив окурки, все начали неторопливо подтягиваться к автобусу и исчезать в нем. Только трое из них так и стояли не шелохнувшись в тусклом свете решетчатых окон магазина «Пиво и воды», отрезанные от большого мира трассой с одной стороны и лесом – с другой.

«Вот бы автобус шел вечно», – подумала Оля.

Она затянулась сигаретой, и грудная клетка раздулась, как мяч под насосом. Легкие наполнились дымом. Еще несколько затяжек, и красный костерок на кончике сигареты обжег пальцы. Оле стало немного больно. Только тогда до нее дошло: Аришки нигде нет.

Глава седьмая

В последнюю неделю августа Зорев объявил Кире, что к нему приедет бывший сослуживец и он хочет их познакомить. Кира соврала мужу, что ей поставили смену.

Володя приехал с женой Тамарой и дочкой Соней. На вид девочке было не больше шести, но Тамара сказала, что она пойдет во второй класс. Непонятно, в кого Соня была такой маленькой и худой. Володька здоровый, как товарняк, и Тамара такая же. Они отдыхали на озере, а на обратном пути сделали крюк до Горячего.

– Закуска! – объявил Володька и протянул стоящей в дверях Кире небольшой перевязанный веревкой мешок.

От мешка разило рыбой, и Кира понесла его в кухню.

– Не разувайся, давай я тебе тут все покажу, – сказал Зорев товарищу.

Соня стояла на коленях посреди дорожки и обнималась с кошкой:

– Моя ты хорошая! Какая хорошая!

Жадная до ласки черно-белая кошка крутилась в детских руках, подставляя поочередно все части своего маленького тела.

– Соня, ты в туалет хотела! – прокричала Тамара, и девочка поплелась в дом.

Кира сказала Тамаре, куда положить вещи и где туалет. В кухне она развязала мешок и вывалила содержимое в раковину. Это были черные с белым брюшком угри. Она никогда не видела таких и отшатнулась от неожиданности и ужаса. Вьюны скользили по металлическому дну раковины, и было неясно, живые они или мертвые. Кира включила воду, и один угорь в самом деле начал извиваться, но не как змея, клубком, а наподобие подхваченной ветром ленты.

– Ты смотри, какая тварь забавная, – хмыкнула, заглядывая в раковину, Тамара.

Кира не шевелилась.

– Пассатижи есть? – спросила Тамара.

Сбросив оцепенение, Кира пошла в комнату и принялась искать в ящике с инструментами пассатижи – она не спрашивала, зачем они понадобились, но была рада уйти подальше от кухни и раковины с угрями. Окно было открыто, и она видела через него Зорева и Володьку.

– Да, в принципе, осталось вот здесь разровнять, сделать балкон, и будет у меня дом, епрст.

Под ногами шуршали камешки.

– Это щебенка, между прочим, все нажито непосильным трудом.

– Молодца, – сказал, задрав голову, Володька. – У меня тоже дом.

Зорев кивнул, и он продолжил:

– Девять семьдесят высота, между прочим. Вот я его семь месяцев строил, грубо говоря. Год готовился. Еще полгода, допустим, доделывать буду. – Он сплюнул себе под ноги. – Приедет какой-нибудь мальчик восемнадцатилетний, дунет с РПГ, да? И он у меня обвалится… Я загрыз бы. Вот за этот дом загрыз бы, честное слово.

Кира так волновалась, что не смогла заставить себя позавтракать, и теперь чувствовала жжение за грудиной. Задвинув ящик, она вернулась в кухню.

– Смысл в том, что, когда берешь его тряпочкой, он, зараза, не скользкий. – Тамара склонилась над раковиной, обхватив голову рыбы полотенцем.

Рядом уже стояла Соня. Она поморщилась, касаясь ослизлой шкурки крошечным белым пальцем:

– Фу-у…

– Чего фукаешь, ела за обе щеки, – засмеялась Тамара и, обернувшись на Киру, уточнила: – Мы на костре жарили.

– Сонька, иди сюда, дядь Сережа зверей покажет! – крикнул с улицы Володька. – Где она там?

Девочка посмотрела на мать, и та ободряюще кивнула. Соня тут же выскочила за дверь.

Когда Зорев сказал Кире о визите друга, она стала представлять, что будет веселой и обходительной и очень понравится гостям, но теперь хотела уйти. С появлением других людей все в доме стало казаться ей чужим и враждебным.

– Делаем надрез, вот так. – Тамара провела ножом поперек тушки под головой угря, и там образовалась яркая полоска. Цвет крови у рыбы был неестественный – малиновый. Затем, отложив нож, женщина ухватилась пассатижами за край шкурки и потянула вниз: – Она чулком прямо снимается!

Под кожей оказалась белая мякоть. Вдруг Кире стало жалко себя, и она чуть не заплакала.

– Ладушки, теперь мы ему вспарываем пузо, – прокомментировала Тамара, едва не выпустив рыбу из рук, – зараза, скользкий все равно.

Разрезав угрю живот, она вытащила внутренности и промыла распоротое брюхо под струей воды, потом порезала его на брусочки:

– Посолить, в муку и пожарить.

Кира выдала Тамаре картошку и другие овощи, достала маринованное мясо на шашлык, а сама занялась рыбой. Было приятно отвлечься от набегающих мыслей, посвятив себя простому и понятному занятию. Уметь готовить для нее было все равно что уметь жить. В детстве она часто помогала бабушке лепить пельмени. Все делали вручную: замешивали тесто, раскатывали его до тонкой кожицы – большая тяжелая скалка казалась устрашающей – водочными рюмками вырезали круги, в центр клали мелко рубленное мясо с овощами, защипывали по краям. Бабушка добродушно поддразнивала Киру, когда ее неуклюжие руки пытались удержать мягкий фарш в клочке теста.

Она замечала, что, когда все хорошо, хочется сообразить что-то новое из газеты: «лучшие блюда из капусты» или «быстрые рецепты с кабачками». В праздники – приготовить проверенное и любимое. Сделать салат по фирменному рецепту – все равно что надеть праздничное платье. Банка дорогого зеленого горошка как нитка бус. Когда в жизни не ладилось, то и готовить не хотелось – сварила большую кастрюлю кислых щей и тянешь их всю неделю.

– А хлеб у тебя где?

Накрыли на веранде. Стол ломился от еды. Пожарили шашлык, Кира принесла аджику к мясу, а еще крыжовниковый соус. Варила в первый раз, ягоды собирала в своем огороде. В этом году всего было много, и она с сожалением смотрела на отяжелевшие ветки яблонь, малины, смородины. Столько фруктов пропадает. Надо наказать Жене обобрать, да только разве он послушается. И варить кому? На заводе отпускной сезон, приходится работать за двоих. Ладно Ольга поехала дочку с каникул от матери забирать, а остальные чего? Почему если отпуск, то обязательно в августе?

– Не пора ли выпить, – предложил Володька.

Кошка, которая всю дорогу терлась около Сони, осмелела и прыгнула ей на колени.

– Со стола ничего ей не давай, – резко сказала Тамара, но, когда девочка сняла с себя кошку, сама отломила вилкой кусочек мяса и бросила попрошайке. Кошка довольно замурчала.

Кира сидела то прислушиваясь к общей беседе, то отключаясь.

– Щас-то, заметь, не пьем почти, – подмигнул, разливая водку по стаканам, Володька, – ну, почти. Вечером-то иначе не уснешь.

Выпили снова.

– Этих-то попробовали? – Тамара взмахнула вилкой с насаженным на нее жареным угрем. – На мой взгляд, мясо немного жестковато, а так рыба рыбой.

Соня взяла с тарелки кусок и украдкой бросила его под стол.

– Понравилось тебе на озере? – спросила девочку Кира.

Соня кивнула. Приложив ко рту стакан компота, она сделала большой глоток, и по подбородку потекло красное.

– Еще б не понравилось, – подхватила Тамара. – Приехали, накупались. Как бегемоты сели, голова торчит, остальное в воде, вода теплая, рыбки плавают. Вообще обалдеть, да?

Она смотрела не на дочку, а на мужа.

– Ага, – кивнул Володька.

– Мама, можно я пойду оленей посмотрю? – попросила Соня.

– Только за сетку не заходи, – сказал Зорев.

Соня тут же подорвалась с места. Кошка сначала дернулась за ней, но передумала. Она вернулась к столу, прыгнула на еще теплый стул и, свернувшись на нем клубком, задремала.

Володька и Зорев служили по контракту. Зорев поехал на войну после армии, Володька – под влиянием только что вышедшего сериала «Спецназ», теракта на Дубровке, взрывов в Москве и Волгодонске и других событий, без которых не обходился ни один выпуск новостей. Взыграла кровь.

– Приехала баба какая-то с НТВ, – рассказывал Володька, – говорит: «Мне хочется мирный город снять», – еб твою мать. Куда ни глянь, одни дырки, а она: «Мне хочется, чтобы первый трамвай по Грозному проехал». Говорит, найдете, я вам сто баксов дам. Короче, в подворотне находим трамвай, цепляем за БТР. Сто баксов все-таки деньги, да? Ага! Она говорит, надо, чтобы там люди ходили. Стекол нету, ну и черт с ним, хоть так, да? Насрать, едет и едет. Первый трамвай! Колеса она не снимает, а только как человеки ходят. Ладно, дотянули до моста. Говорим, давай еще сто баксов, мы его в обратную сторону потащим. Она говорит, у меня больше денег нет. Мы его хуяк – и с моста скинули, блядь. Раз не платит, епте.

Кира не смотрела новости, но слышала имя Шамиля Басаева по радио, в какой-то танцевальной песне.

– Не надо вообще ездить никуда, – сказала Тамара.

– Как не надо? – удивился Володька. – А где патриотический долг и прочее?

– Нет у меня его. – Тамара встала из-за стола и закричала, вглядываясь в лиловые сумерки: – Соня! Иди сюда, темно.

– Вот так ни хера себе, – пробурчал уже пьяный Володька, – страна ждет героев, епрст.

Кира поднялась вслед за Тамарой и стала собирать со стола грязные тарелки. Стемнело быстро и незаметно. Похолодало. Слегка пахло дымом. Хотя костер уже затих, в очаге все еще потрескивали красные угли.

– Я большого оленя видела! – прижалась к матери Соня.

– Молодец, – отрезала Тамара.

Отстранившись, девочка переключилась на кошку, которая все еще лежала на ее стуле:

– Спишь, хорошая?

Кошка вытянулась в струнку и нежно посмотрела на Соню. Она завелась месяц назад. Кира даже хотела забрать ее в квартиру, но, когда заговорила об этом с Женей, он не удосужился даже кивнуть.

Кира включила свет в доме, и во дворе посветлело. В воздухе кружили белые мотыльки. Тамара складывала на тарелку ножи и вилки, чтобы отнести в кухню. Когда она уже собиралась идти, Соня вдруг вскрикнула: кошка так разыгралась, что прокусила ей палец. Тамара вздрогнула от неожиданности, и приборы полетели на землю. Зазвенело, и клевавший носом Зорев тут же очнулся, скатился с веранды на землю, вжался в бетонные сваи. На корточках, зажав голову руками, он застонал.

Однажды Кира и Зорев лежали вместе, и он рассматривал стебель, перебирал его пальцами, как шнурок с армейским жетоном. Тогда он рассказал, что на войне попал в плен. Его затолкали в багажник и повезли. Машина остановилась посреди леса. Ему дали лопату и заставили копать яму. Один из боевиков поднял автомат над его головой и выстрелил в воздух. Зорев почувствовал, как по волосам и лицу течет кровь: оказалось, что из-за отдачи автомат проехался ему по голове и разодрал кожу. Но никого не расстреляли – ровно в тот же момент над лесом пролетел российский самолет и начал сбрасывать снаряды.

– Сережа, Сережа! – завопила Кира.

Она бросилась к нему, опустилась на колени и с силой обхватила его гуляющие плечи. Уткнувшись ей в ключицу, он запыхтел. Дыхание было таким тяжелым и горячим, что прожигало кожу.

Гостям постелили в зале. Уставшая за день Сонька бросилась на диван и улеглась, отвернувшись к стенке. Из спины у нее торчали лопатки, косички двумя колеями лежали на подушке. Кира не хотела оставаться на ночь, но теперь не смогла бросить Зорева. Она позвонила соседке и попросила передать Жене, что вернется поздно. Слава дежурил в школе.

В спальне наверху было сумрачно.

Кира лежала на спине, закрыв глаза, и видела разрисованное узорами небо. В голове было гулко, и ей казалось, будто это трубят вибрирующие звезды.

Зорев притянул ее к себе, но когда она повела ладонью по его животу, он накрыл ее горячей пятерней, не пуская ниже.

– Ты чего? – спросила Кира.

Зорев не ответил, но, выпустив руку, начал шарить по ее телу так, будто хотел пометить собой каждую его часть. Наконец его пальцы коснулись ложбинки между грудей, где выступал маленький розовый цветок. Когда Кира надевала лифчик, он торчал на месте кукольного бантика, который лепят на бюстгальтеры.

– Пожалуйста… – заморгала Кира.

Снова Зорев промолчал, но она почувствовала, как тонкие лепестки задрожали под его пальцами.

Пошел дождь, и звук был такой, будто они находятся внутри сломанного телевизора. Кира закусила губу. Той ночью она несколько раз просыпалась и засыпала, не уверенная в том, где находится. То ей мерещилось, что где-то бурят землю, то – что стреляют. Вдобавок окно время от времени вспыхивало молниями. Сезон гроз уже прошел, но что еще это могло быть, если не молнии. Рано утром она проснулась от холода. Окно в спальне было открыто, и по плечам гулял сквозняк. Она натянула на себя одеяло и сжалась под ним в комок, упершись ледяными коленками в мягкую грудь. Посередине все было темным от запекшейся крови.

Воспользовавшись отсутствием родителей, Женя улизнул на дискотеку, вернулся ночью, незаметно прошмыгнул в комнату и сразу уснул. Днем он застал Киру в коридоре. Проход загораживало ведро, по полу была разлита вода. Перекатываясь с пятки на носок, мать стояла на мокром линолеуме. Слой воды был такой, что под ногами хлюпало.

– Мам, ты чего? – удивился Женя.

– Пол мою, – очнулась Кира. В груди еще пульсировала боль, но в ногах приятно покалывало, и по телу снизу вверх поднимался холодок.

– Ты много воды разлила, соседи придут, – строго сказал Женя.

– И правда, – согласилась Кира. – Подай тряпку.

Опустившись на колени, она стала собирать воду.

– Женя!

– А?

– Дойдешь со мной до сада? За компанию.

Было пасмурно и холодно. Небо серое, воздух сырой, вокруг пахло землей и подгнившими корнеплодами. Вдоль тропки, по которой шли Кира с Женей, рос остролистный чертополох, который долго цвел яркими фиолетовыми цветами. Теперь цветки в колючих корзинках торчали серыми плевками ваты.

– Скоро в школу, – сказала Кира.

На днях она видела у магазина Женину классную и быстро свернула за угол, чтобы с ней не встретиться.

Женя поежился:

– Бр-р.

Солнце ненадолго показалось из-за туч, и лужи заблестели, напоминая нефтяные пятна.

– Как вообще у тебя дела? – спросила Кира. – Давно мы с тобой не разговаривали.

– Да все нормально.

У подножия холма Женя оживился и рванул по тропинке к саду. Золотарник цвел все лето, и дорожка была сплошь усыпана желтым крошевом. Прямо дорога из желтого кирпича.

Цветы стекали по склону разноцветными лепестками. Кира представляла, как, нагулявшись по саду, женщины разносят на обуви и одежде легкие семена и маленькие колючки, которые оседают по дороге в магазин, на завод или на речку. Тут и там в поселке она подмечала выскочившие вдруг цветы – даже капризные лилии с шелковыми лепестками.

– Как ты смотришь на то, чтобы уехать? Жить в городе, учиться в хорошей школе? – спросила Кира, когда они прошли по дорожкам и остановились около куста роз. В этом году он расцвел впервые.

– Это куда? – удивился Женя.

– Пока не знаю точно, – задумалась Кира, – выберем.

– А папа согласен?

– Пока не говорила.

– А сад ты как свой оставишь?

Цветы были красными и раскаленными, как угли. Никогда раньше Кира не встречала в природе такого цвета. Она насчитала четыре распустившихся соцветия и еще три бутона. Они были готовы вот-вот лопнуть. Кира так и видела подземный огонь, который идет по щетинистым стеблям до самого чашелистика и вырывается из него лепестками-языками.

– Даже не знаю, – пожала плечами Кира. – Поможешь? – Она протянула сыну маленький секатор с красными ручками, и он поочередно подрезал три стебля, неумело зачистил колючки и листья и вручил розы Кире.

Под тенью пасмурного неба сад был темным, словно поглощающим свет.

Кира обняла цветы ладонями так, будто собиралась выпить:

– Мне кажется, сад и без меня справится!

Прижатые к груди цветы подсвечивали ее лицо алым.

– Мам! – посмотрел на нее Женя.

– Да? – ответила Кира.

Вдруг он подумал, что как-то так, наверное, на закате человеческой цивилизации вспыхнут люди, прежде чем все превратится в пепел, но спросил:

– И почему женщины так любят цветы?

Глава восьмая

– Давай кто дольше продержит горящую спичку? – предложила Поля. В пальцах она теребила черную черточку. Огонек лизнул кожу. Поля даже не поморщилась.

Они сидели на траве в роще. На коленях лежали планшеты для рисования. Под ногами бежал ручей. В художественной школе это был последний пленэр: дни стали холодными.

– Я занят, – отозвался Кирилл. Смахнув с бумаги мушку, он принялся заштриховывать лысеющие деревья. – Ты бы тоже…

– Какой ты скучный, Алексеев, – оборвала его Поля. Она поднялась и одернула юбку. Оставив рисунок с наметками пейзажа на земле, бросила наугад: – Ребят, покурим?

За деревьями, среди гогочущих мальчишек, она вложила в губы сигарету. Учительница Марина Николаевна их не видела – разговаривала на тропинке со знакомой, – но если бы и заметила, ничего бы не сказала. В конце концов, она им не надсмотрщик, а рисование – это не основное, а дополнительное занятие.

– Огоньку? – предложил Мишка. Он чикнул зубчатым колесиком зажигалки, и из-под крышки вырвалось маленькое пламя.

Кирилл так и сидел, склонившись над рисунком, и, глядя на его сгорбленную спину, Поля загадала: «Если он обернется, пока тлеет сигарета, значит, я ему нравлюсь».

Первый пожар Поля устроила в четыре года: подожгла обои, которые лежали под лакированной деревянной кроватью. На едкий запах дыма прибежала бабушка и увидела вознесшийся до потолка огненный столп и девочку, загипнотизированную этим зрелищем.

Но это было только начало. Ее ладони и колени были в ссадинах, ботинки и платья – в земле, а комната – в пластилине, красках и еще бог знает в чем. Она резала скатерть на бахрому ради веселья и вспарывала набитые легким гусиным пухом подушки, потому что скучала по снегу. К десяти Полиным годам бабушка считала ее способной на все. Лупоглазое недоумение девочки приводило ее в бешенство, вызывало желание сделать больно – чтобы предостеречь, чтобы научить.

Мать Поли ушла, когда девочке исполнилось три, и та осталась с отцом и бабушкой. С ранних лет она называла бабушку мамой, хотя та никогда на этом не настаивала.

Отец Поли зимой ездил вахтой в город, а летом подрабатывал в поселке – копал огороды, ставил заборы и теплицы, но чаще коротал время в большой комнате на диване перед телевизором. Во второй, маленькой, спальне обитали Поля и бабушка: узкие кровати стояли по стенкам, а между ними – трельяж. За окном чернели сараи и маршировали белые гуси. В ногах была маленькая чугунная печь. В конце девяностых в котельной пропал мазут, поэтому зимой в квартирах было холодно, как на улице. Жители ставили такие печки и топили дровами, выводя трубы через чердак. Морозными зимними днями над крышами стелился густой черный дым, а в квартирах стоял запах костра. Другой мебели в комнате не было. Одежду Поля хранила в шифоньере в зале, а уроки делала за столом в кухне.

Бабушка получала пенсию и брала халтуру на заводе. Когда там было много заказов, складывание коробочек для лекарств отдавали на сторону и платили по пятьдесят копеек за штуку. Бабушка приносила стопки картонных листов домой, а возвращала большие мешки, груженные легкими серебряными ларчиками.

Чем старше Поля становилась, тем отчетливее бабушка видела, что девочка, резвая и дикая, ей неподвластна, и она отвела ее исповедоваться. Поле нравилось, как в церкви блестят золотые оклады икон и как горячо пахнет ладан. Когда священник в парчовом одеянии, от которого она не могла отвести глаза, спросил ее о грехах, Поля прямо перечислила все свои преступления. Особенно отметила, что злит маму не нарочно и как будто даже не по своей воле. Батюшка наказал ей читать десять раз «Отче наш» и двенадцать раз «Богородицу» и отпустил с миром.

Пока Поля с бабушкой стояли в лавке, пришли четыре мальчика лет восьми. Они купили самую большую свечку и попытались поставить ее под какой-нибудь иконой, но свеча была очень толстая и не влезала в подсвечник. Мальчики мучились, плавили ее над огнем, оживленно ковыряли маленькими ногтями. На шум вышел батюшка. Он взял свечку и спросил, кому мальчики хотят ее поставить.

– Кошечке! – ответили мальчики.

– Кошечке нельзя, – сказал священник строго, – тут вам не зоопарк.

Поля стала молиться за каждую подъездную кошку. Она пробовала делать это истово, как старухи в церкви, отвешивая поклоны до самой земли, и испытала возбуждение, какое бывает, когда летишь с ледяной горы на скрипучих санках. Заходясь от восторга, она повторяла «Сущий на небесах!» с радостным детским смехом и долго не могла понять, с чего так завелась заставшая ее за этим действом бабушка. Ссутулившись под криками «Бог тебя накажет! Он видит тебя насквозь!», Поля поняла: что бы она ни делала, все всегда будет неправильно. Просить прощения бесполезно, и ей остается только одно – ждать наказания.

– Ты что, влюбилась, что ли? – спросила, чиркнув спичкой, Мила, когда они вышли из художки.

– Ну да, – отозвалась Поля.

– Дура!

Тогда в роще Кирилл так и не обернулся на нее, но, когда после пленэра все складывали свои рисунки в школьном классе, Поля подошла к нему и выхватила из рук бумажный лист. Черные деревья застыли над обрывом, но в этом спокойствии было что-то тревожное – будто вот-вот налетит ветер. Она припечатала бумагу к губам, и внизу появилось смазанное красное пятно: «Подарок тебе, Алексеев!» Выдернув из ее рук рисунок, Кирилл начал яростно тереть оттиск рукавом.

На улице было темно, а темноты Поля боялась. Она представляла, как на дороге ее сбивает машина и как за гаражами ее хватает черный человек. Как будто везде ее мог настигнуть посланный Богом ассасин.

На крыльце художки Поля семь раз открыла и закрыла входную дверь.

– Ты чего? – озадаченно спросила Мила.

– Пошли! – Закончив ритуал, Поля спрыгнула со ступенек и бесстрашно шагнула в темноту.

Отправить ее в художественную школу предложила учительница изо – беспечную размашистость линий она приняла за уверенность рисовальщика. Бабушка подхватила эту идею, обнадеживая себя, что, увлекшись чем-то, девочка научится усидчивости. Художественной жилки у Поли не было, и рисовать она не любила. Но ей нравился уголь, и, растирая черным по шершавой бумаге, она катала под пальцами приятное тепло тлеющей древесины. Все свои рисунки она бросала неоконченными и никогда к ним не возвращалась. Даже за мольбертом Поля оставалась оживленной – всегда на виду, как линия горизонта.

Кирилл не разговаривал ни с кем и был на голову выше каждого. В отличие от других ребят и девчонок, которые ходили в художку, потому что больше идти было некуда, и, слушая за штудиями про злобного гения, трепались, кто с кем целовался на дискотеке, он был действительно увлечен рисунком. Кирилл жил вдвоем с матерью, которая прислуживала в церкви, и учился рисовать, чтобы расписывать длинными лицами святых храмы. Они жили в половине старого черного дома, который делили с пьяницами. Оксане было за сорок, когда она забеременела Кириллом. Отцом мальчика был этнический немец, он эмигрировал в Германию еще до родов.

Однажды Поля готовилась к докладу по отечественной истории и прочитала про Яна Палаха. В год, когда советские войска вошли в Чехословакию, двадцатилетний юноша вышел на Вацлавскую площадь, снял пальто, достал пластмассовую бутылку, облил себя бензином и чиркнул спичкой. Через секунду, охваченный огнем, он упал на мостовую. Кто-то – то ли водитель ходившего тогда по площади трамвая, то ли какой-то прохожий – набросил на пылающее тело пальто и сбил пламя. Юношу доставили в ожоговое отделение, где он вскоре умер.

Из одной проповеди Поля помнила, как «пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих». История Палаха ее заворожила, и она долго всматривалась в его портрет. Было что-то знакомое в этих черных вихрах, в пронзительных широко посаженных глазах, в тяжести кончика носа и едва очерченных скулах. Вечером, в художке, вяло выцарапывая на бумаге гипсового мальчика, она поняла, что те же волосы, глаза, нос были у Кирилла.

В Масленицу мальчишки гнали собранные по поселку шины и, уложив в высокую башню, поджигали их. Липкой резиной они пачкали палки и метили черным девчонок. Девчонки визжали, уворачиваясь. Ребята постарше надевали холщовые перчатки, брали лавовую черноту в руки и ставили отметины прямо на девичьих лицах: размазывали теплую вонючую массу по кричащим губам. Поля тоже отпросилась посмотреть на пылающий столп. Она увязалась за одноклассницами, но в гомоне толпы потерялась и пошла прямо к огню.

Кто-то из старшеклассников – она не успела рассмотреть лицо – толкнул Полю в грязный сугроб и склонился над ней, размахивая перед глазами черной ладонью. Она зажмурилась, почувствовала, как прошлась по рту шершавая перчатка. Гоготнув, парень крикнул:

– Первая готова, на хуй!

Она видела, как над костром порхают искры, а потом в сердцевине у него что-то хлопнуло, и огонь выпрямился, взметнулся прямо в черноту неба. Ребята отпрянули, оробев. У одного загорелась перчатка, и, отчаянно матерясь, он отвел от себя ладонь, будто так мог отдалить и боль, и в ужасе замахал рукой, пока кто-то не додумался толкнуть его в отполированный пеплом снег.

Поля встала и отряхнулась. По дороге домой она сделала крюк до старой водоразборной колонки недалеко от церкви. Напирая на железный рычаг, ловила в ладони воду, терла руками черное лицо, но только еще больше пачкалась.

– Ты так не отмоешь.

Поля оглянулась.

– Холодным не отмоешь.

Это был Кирилл.

Поля снова потерла лицо. Кирилл смотрел на нее секунду, а потом достал из нагрудного кармана маленький сверток:

– На вот, держи.

На белом платке с вышитым в уголке крестиком лежал кругляшок просвирки.

– Это тебе платок, вытереться.

– А можно?

– Можно.

– А это?

– Давай пополам.

Кирилл разломил хлеб на две части. Одну проглотил сам, а другую вложил в черный Полинин рот.

Поля шла домой, и обступавшая ее темнота была сверхлучезарной – такой прозрачной и сияющей, что ни один убийца не сумел бы спрятаться в ней. Она ощупывала внутри себя новое – открывшуюся ей величайшую тайну. Как будто она могла видеть мир глазами Бога.

Дома, свернувшись в кровати, Поля поднесла к губам руку и впилась зубами в мягкую мышцу оттопыренного большого пальца. Боль жаром разлилась по ладони. Утром у нее начались первые месячные. Раньше бабушка рассказывала ей: редко, но все-таки иногда случается, что кровоточат образа Христа и Божьей Матери и это признак святости, и Поля решила, что Бог отметил ее, сделал равной себе. Когда бабушка сказала, что значит это совсем другое, что она не Богом стала, а женщиной, Поля спросила:

– А может быть, что Бог – женщина?

Бабушка влепила по лицу:

– Чтобы я этого больше не слышала.

Теперь Поля часами торчала в ванной. Она видела, как меняется ее тело и – вся она. Как крепнет, распускается огненным цветком монардой между грудей какая-то необъятная сила.

Однажды Поля взяла в бабушкином сундучке с принадлежностями для шитья иголку покрепче и закатала рукав. Так делали все девочки в классе – выводили имена парней у себя на руках, забивали их под кожу. Она посмотрела в отражение. Белые щеки с коричневыми веснушками, почти бесцветные серо-голубые глаза, на голове шурум-бурум из спутанных кудрей. Поля прошла в кухню и повернула вентиль конфорки, чиркнула спичкой. В детстве, стоило ей увидеть голубое пламя горелки или дугу электросварки, она теряла всякое ощущение времени и могла очнуться, осознав, что ее рот – Сахара, а спину ломит так, что не двинуться с места.

Когда иголка стала красной, Поля приложила к лицу ломтик холодного яблока, а потом воткнула иглу в крыло носа и тянула, пока та не прошла насквозь. В получившуюся дырочку она вставила маленькую сережку-гвоздик, блестящую, как бриллиант.

– Слышь, Поль, тут прическа прям как у тебя!

Мила существовала в школе в окружении подруг, близняшек Юли и Лили. Они любили журналы про звезд и просиживали перемены, склонившись над глянцевыми страницами.

– Да иди ты!

Поля покрасилась в черный недавно. Склонившись над ванной в квартире соседки Алены, она смотрела на стекающую с волос темную пену и представляла, как черная вода наполняет ванну, выплескивается на пол, заливает комнату, квартиру, поселок, весь мир.

– Ты идешь на дискотеку? – спросили девочки.

– Да блин, – задумалась Поля, – мама не пустит.

– Так убеги!

Дискотека была по субботам, а каждый понедельник на большой перемене проходил разбор полетов. Девчонки хвастались, как целовались со старшеклассниками: «Да, прям с языком!» – и курили одну на двоих сигарету: «Так, блин, эротично!» Приняв самый невозмутимый вид, на какой только была способна, Поля слушала их с замирающим сердцем. Никогда и ничему она не завидовала так, как восьмикласснице, которая ерзает на коленях мальчика под грохот музыки. Пока Поля торчала дома, эти девчонки отправлялись в крестовый поход и возвращались оттуда с таинственными артефактами и плененными узниками.

– Не, серьезно, приходи, – участливо сказала Мила, но тут же отвлеклась на влетевшего в класс Серого: – Серый вон джин-тоник нам купит. Да, Сереж?

– А ты мне за это че? – гаркнул парень.

Он подошел к Миле и дернул ее сзади за лифчик.

– Дурак, что ли! – извернулась, поправляя застежку, Мила.

Юля и Лиля даже бровью не повели, так и сидели, вгрызаясь взглядами в свои журналы.

– Ой, да сами все купим, – сказала Мила и кивнула Поле: – У тебя деньги есть?

Деревья стояли будто в дымке, и пахло не весной, а осенью, под ногами болталась прошлогодняя листва. Машин не было, но, когда Поля переходила дорогу перед магазином, она на всякий случай семь раз поочередно коснулась сначала носа, а потом плеча.

Свои деньги она заработала тем, что летом продавала у магазина чернику. На то, чтобы набрать трехлитровую банку, уходило до четырех часов. Спину потом ломило от напряжения, а лицо и руки горели, искусанные комарами. Поля не любила лес: пинала скромные черничные кусты, если ягоды было мало и она была мелкой, и кричала проклятия ухающим птицам. Война с деревьями и травами ее успокаивала, и, набрав банку черники на продажу, она добирала еще полстакана для бабушки.

Деньги надо было прятать. Когда отцу не хватало на выпивку, он выворачивал карманы курток, вытряхивал школьный портфель. Надежнее было хранить заработанное у него под носом, и Поля разложила деньги между страниц книг, которые пылились в шкафу у дивана.

– Ты че ищешь там? – пробурчал отец, когда она сняла с полки «Хижину дяди Тома».

– Ниче.

– Че ниче!

– Че ты бухаешь постоянно? – огрызнулась Поля.

– Че сказала? – Отец приподнялся на локте, но тут же обмяк.

– Алкаш, блин, – процедила, выскакивая из комнаты, Поля. Она быстро смяла бумажки и затолкала их в карман джинсов.

– Ну-ка с отцом не ругайся, – сказала из-за стенки бабушка.

На плите подходил обед, и по квартире разносился запах капусты.

– С каким отцом, ма?

В коридоре Поля посмотрела на свое отражение в зеркале. На лбу торчал розовый прыщ, и, когда она сдавила его пальцами, из него прыснула струйка гноя.

– Какой ни есть, а он отец.

В кухне бабушка резала магазинные помидоры, бледные и безвкусные, лишь отдаленно похожие на те, что вызревают летом, – тяжелые, с тугой прозрачной кожицей и рыхлой темно-малиновой мякотью. Разрезаешь, и сок вместе с семенами течет по рукам.

– Давай я тебе помогу, – вызвалась Поля.

– Чего это ты, – удивилась бабушка, смахивая помидоры в шипящую на сковороде зажарку.

– Да просто так. Че, ты мне не веришь, что ли? – Она хмыкнула заложенным носом. Получилось жалостливо.

Вечером Поля налила бабушке валерьянку в чай. Чтобы перебить запах, она бросила в кипяток два ломтя лимона, и, когда несла в комнату, они бились о стенки кружки, как мертвые рыбы о лодочную корму. По телевизору показывали шоу, где певицы и актрисы учились у профессиональных спортсменов кататься на коньках. Когда ведущий передачи прощался с парой, набравшей меньше всех баллов, бабушка уже дремала.

Поля уложила бабушку в спальне и стала ждать, когда ее дыхание станет медленным и глубоким. Разворот тетради, которую она достала из портфеля, был исписан единственным словом: «Кирилл». Имя, повторенное столько раз, зажило отдельной жизнью. Кирилл не ходил на дискотеку, но Поля прикинула, что может сойтись там с кем-то другим, и когда Кирилл узнает об этом, все поймет. Он робкий, его нужно подтолкнуть. Зачесалась левая грудь, и Поля просунула руку в ворот футболки. Мила говорила, это значит, что мальчик, который тебе нравится, тоскует. Еще она говорила, что, если мальчик ударил девочку по спине, он ревнует, а если по голове – ценит и доверяет.

У клуба парни пускали по кругу полторашку пива. Пена извергалась из узкого горлышка, стекала по рукам на разбитый асфальт. Поля поискала глазами Милу, но той на улице не было, и она зашла в клуб. В предбаннике рядами стояли кресла со сваленными на них куртками. В танцевальном зале светились огни, играла песня про поцелуи. Полю особенно интересовала строчка, в которой лирическая героиня просила заслонить ее от полнолуния: в этом было желание избежать чего-то страшного. Мила сидела в углу зала, упершись локтями в складки юбки. Торчащую из глубокого выреза белую грудь можно было принять за плюшевую игрушку, которую она усадила на колени. За спиной у нее торчал Серый. Он как ходил, так и остался в туго застегнутой черной куртке.

– Танцевать пошли? – Он зачерпнул ее ковшами рук.

– Дурак? Прическу сломаешь! – засмеялась Мила. Увидев Полю, она выкрутилась, встала и поправила юбку, подтянула верх платья. Оглянувшись на Серого, бросила с усмешкой: – Ты какой-то медведь!

На Миле было фиолетовое платье с высокой талией и завязками на шее, как у купальника. Свободная юбка развевалась при ходьбе. Кто-то из ребят присвистнул. Звук вклинился в мелодию, нарушил ее примитивную гармонию.

– Пошли покурим.

Она не могла найти среди курток свою и схватила ту, что попалась под руку. На улице людей было больше, чем в зале. Мила спросила, взяла ли Поля деньги, и, получив от нее бумажки, отправила Мишку в ларек. Он как раз прикончил банку пива и запустил смятую жестянку в кусты. В зал он даже не заходил: многие из тех, кто шел на дискотеку, на самом деле весь вечер торчали на входе. До ларька с Мишкой увязалась целая компания, и их долго не было.

– А че, тут всегда такая галимая музыка? – спросила Поля.

– Нормальная музыка.

– Может, у тебя вкуса просто нет?

– А может, у тебя?

– Пошла ты!

– Сама пошла!

Они выкурили по сигарете и достали еще по одной. Поля чиркнула зажигалкой и стала водить огнем под ладонью. Кожу приятно жгло. Мишка был ничего, только худой. Голова болталась, прикрепленная к тонкой шее шарниром кадыка, кожа за ушами прошита синими нитками вен. Когда кто-то из ребят толкал его в плечо или залихватски сгребал в охапку, Поля ждала, что он рассыпется на звенящие косточки, как скелет в мультике.

– Тебе Мишка как?

– Долговязый, что ли? – хихикнула Мила. – Я думала, тебе Кирюша нравится. – Она сплюнула на асфальт и шаркнула по слюне сапогом.

– Только я ему не нравлюсь.

Ребята вернулись и выдали девушкам по банке. Поля дернула за металлическое кольцо, но оно оторвалось, и крышка не открылась. Тогда Мишка взял у нее банку и с силой воткнул в запотевший металл маленький складной ножик с серебряным лезвием. Из разреза потекло, и, лихо запрокинув голову, Мишка стал ловить ртом сочащуюся из банки струю. Поля тоже задрала лицо и поднесла его так близко к Мишкиному, что они касались друг друга липкими губами. Саданувший кожу металлический ключ-кольцо так и висел на Полином пальце.

Мишка не хотел платить за дискотеку, и они не пошли внутрь. За клубом из земли торчали замотанные в утеплитель водопроводные трубы. Сидеть на них было тепло и приятно. Правда, Мишка так схватил Полю за коленку, что она не могла пошевелиться. Второй рукой он обнимал ее за шею: его тяжелая ладонь лежала на ее груди. Нет, он не рассыпется на косточки, как в мультике. Когда они целовались, Поля закрыла глаза и напомнила себе, что с ней происходит нечто особенное. Она старалась раскопать внутри себя что-то соответствующее моменту, но чувствовала только, как ноет нога, как неудобно шее и жарко под ляжками. Вдобавок ей постоянно приходилось отстраняться от Мишки, чтобы глотнуть воздуха. Когда она в очередной раз втянула заложенным носом, он не выдержал и отстранился:

– Пойду покурю.

– Я с тобой, – сказала Поля, но так и осталась сидеть на трубе, ковыряя крошащийся утеплитель.

Холод отрезвлял. В голове у Поли было ясно, но, соскочив с трубы, она потеряла равновесие и рухнула на колени. Трава была холодной и мокрой, как вылизанный звериный мех. Поля погладила ее, вытянула ноги и легла на спину. Звезд не было, только пульсировала яркая зеленая точка. Будто кто-то посылал ей сигнал, который она должна была расшифровать. Она не помнила мать, но видела ее на фотографии: девушка в белом купальнике стоит по колено в траве, и солнце такое яркое, что вся она как из мрамора, а ее плечи укутаны в накидку подвижных теней. Поля так часто смотрела на снимок, что края загнулись, а изображение потускнело. Однажды, повинуясь какому-то смутному чувству, она взяла коробок и чиркнула спичкой, а когда опомнилась, от фотографии остался только небольшой фрагмент с деревом, тень которого раньше падала на девушку. Это была яблоня.

Поля лежала на земле. В ушах гремели басы, но она все равно расслышала другой отдаленный звук – не синтетический, а животный. Он напоминал мычание коровы, но был более низким и глубоким, как будто раздавался не в горле, а в животе. Это был олень. У Поли все внутри сжалось от этого крика. Она поднялась с земли и стряхнула прилипшие к джинсам травинки, комочки земли. Зажмурившись, она загадала, что, если зверь прокричит снова, все будет хорошо. Досчитала до десяти, потом еще раз – медленнее. Крика не было, и она пошла искать Милу.

Наверное, Поля уснула на земле, потому что никого из знакомых ребят перед клубом уже не было, но стояло четверо мальчишек – навскидку им было не больше тринадцати.

– Вы девочку не видели? С черными волосами. В синем платье.

– Не-а, – сказал один.

– Она там, – ответил другой. Махнув на дверь, он по-взрослому медленно затянулся сигаретой.

Воздух в танцзале был темным и мутным. Тянулась какая-то медленная песня, и несколько пар раскачивались ей в такт. Слепленные вместе, они походили на бумажных кукол, движимых теплым воздухом. Поля стояла, прислонившись к стене, и смотрела на танцующих, потом обошла расставленные вдоль стен кресла. Кто-то спал, укрывшись куртками, а когда Поля заглянула под воротник, темная фигура засопела, обдавая ее едким запахом спирта и табака. Милы не было и там, и Поля решила заглянуть за сцену и проскользнула в коридор, который вел к кладовке с реквизитом. Ходить туда не разрешалось, но Дэнчик, диджей и администратор в одном лице, наклонился к пульту и ее не видел. В коридоре было темно, правда под дверью кладовки горела тонкая полоска света.

Поля распахнула дверь. В тесной комнате стоял диван, вокруг валялись сброшенные на пол рулоны ватмана, коробки с новогодней мишурой, заношенные костюмы и обрезки тканей. Мила лежала на спине, отвернув к стене лицо. Ее правая нога касалась пола, заброшенные за голову руки тонули в разметавшихся волосах. Платье задралось. Расстегнутый черный сапог сполз до щиколотки. Казалось, ее нога угодила в капкан. Над Милой стоял Серый. Увидев Полю, он поправил штаны и бросился к ней и толкнул так, что она влетела спиной в коридорную стену. Щелкнула задвижка.

– Открой! Ты че, больной? Открой! – Она колотила руками по двери. – Мила!

Дверь не поддавалась, Поля застыла и прислушалась. Сначала было тихо, как вдруг она услышала потрескивающий звук вроде того, который издают, натирая надкрылья, кузнечики в зените лета. Она отшатнулась, и тут же за дверью хлопнуло, а в нос ударил запах паленой пластмассы. В кладовке началась возня. Когда, справившись с задвижкой, Серый распахнул дверь, комната уже была занята дымом.

Загорелась гирлянда. Огонь быстро перешел на тюль, подхватил ватманы и мишуру. На улице Милу вырвало. Придя в себя, она увернулась от Полиных рук и поплелась к дому. Поля проследила за ней до перекрестка, а потом свернула в другую сторону. Когда она вернулась, бабушка еще спала. В кухне Поля достала из буфета кружку с отколотым краем, набрала из-под крана воды и залпом выпила. Потом, как была в одежде, забралась под одеяло и тоже уснула. Клуб горел до самого утра, и в соседних домах люди проснулись, разбуженные запахом дыма, вроде бы привычным, но куда более резким и внезапным, чем от торфяников.

В понедельник Мила не пришла в школу, и после уроков Поля пошла к ней домой. Дверь открыла бабушка. Отец с ними не жил, а мать показывалась редко – устраивала свою жизнь.

– Милка! К тебе!

Поля прошла по коридору в спальню, очень похожую на ее собственную. Мила лежала на кровати, забросив ноги на стену. На стене висел провисший гобелен с бахромой. На нем была изображена лесная чаща, в центре которой стоял олень с круглой мордой и раскинувшимися над головой рогами.

– Че в школу не пришла? – спросила Поля.

– По лесу гуляю, не видишь?

Поля села на край кровати.

– А в художку пойдешь?

Окна комнаты выходили на заводские трубы. По небу порхал серый дым. Мила видела его каждый день. Если бы она захотела, могла бы представить, будто живет в большом промышленном городе.

Она не перестала ходить в школу и художку, но теперь избегала Полю. Клуб закрыли на ремонт, и дискотеки на время прекратились. Полин роман с Мишкой закончился, так и не начавшись. Она по-прежнему писала имя Кирилла в тетради, но делала это скорее механически. Как будто раньше это было магическое заклинание, а теперь просто текст.

Все в Горячем замерло, остановилось на время. Работы на заводе было мало, и бабушка перестала получать подработку – работницы завода все распределяли между собой.

– Опять щи? – морщилась Поля.

– Ну нету больше ничего, – разводила руками бабушка. – Щи вкусные, зря ты нос воротишь.

– Проблемы? – заглядывал в кухню отец.

– У нас одна проблема в семье, – бурчала под нос Поля.

– На че ты намекаешь?

– Ни на че.

– Я уже девять дней не пью, девять! – взмахивал пальцами в воздухе отец.

– Угу, и перегар девятидневный?

Выскочив из кухни, Поля падала на кровать в спальне и, перекатываясь с одной половины на другую, заворачивалась в тонкое покрывало, как окуклившееся насекомое. Так прошла зима.

Пасха была ранней, деревья стояли голые и мокрые. К концу строгого поста бабушка обретала особую чувствительность, становилась слабой и ласковой. Как-то Поля зашла в кухню, где бабушка смотрела телевизор. Вместо сериала про девушку из провинции, которая сначала берет на себя вину за чужое преступление, а потом встречает очарованного ее добротой и наивностью миллионера, там шел выпуск новостей. Сюжет был о пропавшей в лесу девочке. Бабушка сидела за столом, вытирая глаза вафельным полотенцем. Увидев в дверях Полю, она притянула ее к себе, чтобы обнять. Этот неожиданный порыв застал Полю врасплох, и, не устояв на ногах, она пошатнулась и неловко ударилась головой о кухонный шкаф.

Поля любила церковные праздники, как любила волшебные сказки. Ей нравилось искать в небе первую звезду, которая давала право на ломоть мягкого кулича, нравились песни при свечах, нравилось думать, что Бог все-таки добрый и являет свое присутствие, окрасив обычное яйцо в багряно-красный. Служба началась незадолго до полуночи. В церковном зале стоял удушливый запах лилий, хор и священники пели: «Восстану бо и прославлюся». Поля заметила Кирилла у церкви, но потом потеряла. Когда загремели колокола, процессия потянулась на улицу. Маленький храм стоял на высоком берегу реки и походил на корабль. С воды шел холод, но Поля его не чувствовала, только видела, как пляшет пламя свечи у нее в руках. Бабушка рассказывала ей про Благодатный огонь, который спускается с неба, чтобы зажечь свечи прихожан в Иерусалиме. Это чудо было ее любимым.

Когда церковь обходили в третий раз, Поля снова разглядела Кирилла. Он задумчиво крутил в руках потухшую свечку и вдруг посмотрел прямо на нее, кивнул и слегка улыбнулся. Колокола смолкли, и батюшка прокричал: «Да воскреснет Бог!» Когда все вошли в храм, ликуя и радуясь, узрев Царя Христа из гроба, яко Жениха происходяща, она снова увидела его в толпе, совсем рядом. А когда Кирилл двинулся к выходу, тепло его тела столкнулось с Полиным теплом, и ей стало жарко, как после горячей ванны. Свеча в руке погасла, и она прокатила ее между ладонями. Тело вдруг стало грузным и мягким, как оплывший воск, и Поля почувствовала, как растворяется в дрожащем певучем мареве. В этом состоянии она провела минуту или час, а потом вдруг вскинула голову и зажмурилась с такой силой, что внутри все сжалось и запульсировало. Когда она открыла глаза, с икон на нее смотрели лики святых, желтые и прозрачные, как карамельки. Горячий воск струйкой стекал по желтой черточке свечи. Зажатая в руке, она снова ярко горела.

– Иди поставь свечку, – сказала Поле бабушка, когда служба закончилась.

Но у иконы Марии с Младенцем Поля только быстро перекрестилась и извинительно кивнула. Она не поставила свечу в подсвечник, а убрала ее в карман куртки и забрала с собой. Потом она иногда поднималась на холм, где был сад, и, устроившись под поблекшими, еще не отошедшими после сна кустами, пялилась на свечу, пока та не занималась огнем. Глядя в пламя, Поля спрашивала, что чувствует к ней Кирилл, и, если огонь горел ровно, радовалась, а если потрескивал и коптил, злилась.

В последнюю неделю мая в художке готовились к просмотрам. Стены коридора школы были увешаны рисунками. То, что не поместилось, лежало на полу: пейзажи, натюрморты, розетки и гипсовые мальчики. В классе на мольбертах стояли экзаменационные работы выпускников. Темой был заявлен библейский сюжет, но каждый мог выбрать любую историю.

На серой бумаге Поля расчертила углем город. Он стоял в низине между скал. На центральной площади возвышался высокий столб, вокруг которого танцевали люди. Ужасное бедствие застало их во время праздника: с неба падали камни и лился огонь. Еще немного, и все будет сожжено, и от города останется только пепел. Рисунок был темный, весь исчерченный углем, и никто не останавливался рассмотреть, что там изображено. Поля не сразу узнала Кирилла. Вместо затертой адидасовской олимпийки на нем была рубашка холодного голубого цвета, и от этого казалось, что его бледное лицо сияет изнутри каким-то нездешним светом. Прислонившись к стене в противоположном конце класса, он смотрел, как другие оценивают его работу, и улыбался.

На картине была девушка: высокий лоб, тонкий продолговатый нос и темные масляные глаза. Лицо вознесено к небу, руки сложены в молитве. Голова покрыта темной шалью, но белая шея открыта, и по плечам струятся лимонного цвета шелковистые волосы. За плечами колышутся лилии и плывут по мутному небу резные алебастровые облака. Засмотревшись вместе со всеми на неуловимо знакомые черты одной из хористок, Поля прокрутила внутри головы сюжет, как Кирилл набрасывает натурщице на волосы шаль, как оголяет ключицы и шею, как, сощурив темные глаза, выводит на бумаге овал лица, как просит мягко: «Не вертись, я же рисую»… А потом она услышала, как кто-то спросил:

– А это чье?

– Это нашей Поли, – быстро ответила Марина Николаевна.

Поля видела, как учительница мельком взглянула на нее и тут же отвела глаза. Ей захотелось исчезнуть, и она вышла в коридор к кувшинам и резным розеткам, а оттуда на улицу. На крыльце встретила Милу. Та облокотилась животом на перила и, оторвав ноги от земли, шагала по воздуху.

– Смотри, я бегущая по волнам!

– Покурим?

Мила спрыгнула на землю и, покопавшись в кармане, достала пачку. В ней было ровно две сигареты.

– Меня знаешь, че парит? – сказала она, чиркая зажигалкой. – Что я думаю о нем постоянно.

– О ком, о Сереге, что ли?

Поля посмотрела на сигарету и представила, как впечатывает в кожу ее затянувшийся пеплом кончик.

– Ладно, забей.

На улице посвистывали скворцы. Цвели яблони. Ветер закручивал лепестки в маленькие вихри, поднимал над землей.

– Ты идешь?

– Не, я еще побуду, – отозвалась Мила. – Мать обещала прийти.

Дорога от художки шла мимо завода, и, поравнявшись с ним, Поля засмотрелась на бликующие окна. Она взяла в ладонь кирпичную трехэтажку и растерла ее в мелкий песок. Загадала, что обязательно уедет из поселка.

У котельной мужики сваривали металлическую трубу. Искры шипели, как сломанный телевизор. Синее пламя ходило под руками зачарованной коброй.

– Глаза сожжешь! – крикнул Поле Валерка.

Он сидел, покачиваясь на хлипком стуле, как на корабельной палубе. Поля подошла ближе и, привалившись спиной к стене, встала рядом.

– Нравится огонь?

У Валерки было скуластое лицо, как у актера какого-нибудь сериала. На миллионера он не тянул, но мог бы играть первую любовь главной героини до того, как ее жизнь полностью переменилась.

– Ага.

Он протянул ей смятую пачку, но тут же, дразня, отнял. Поля успела вцепиться в руку:

– Эй!

Валерка смотрел на нее с разбойничьей улыбкой:

– Тебе не рано курить?

– А тебе не рано?

По радио пустили Земфиру. Когда она затянула «Корабли в моей гавани жечь», Валерка прибавил громкость. Поля улыбнулась. В воздухе, подернутом тонкой и непрочной солнечной пленкой, вился сигаретный дым. Деревья по-прежнему были зелеными, небо синим, а то, что изменилось, было еще слишком неуловимым, чтобы его распознать.

Глава девятая

Сад нужно было готовить к зиме, и в выходной Кира поднялась на холм. Сначала обрезала слабые, засохшие и поломанные ветки, потом принялась за волчки – сильные побеги, которые вытягивают из почвы много питательных веществ, но никогда не завязываются и не плодоносят. Закончив с ветками, отложила секатор и взяла лопату. Корням нужен кислород, поэтому все кусты надо аккуратно подкопать по кругу. Земля была тяжелой и липла к совку. Кира стряхивала ее носком резинового сапога. Она смотрела с холма вдаль. До самого леса – чернота выжженных полей, жидкий холод растекается по закоулкам. Теплые летние дни остались так далеко, как только можно вообразить. Ветер задувал под полы расстегнутой куртки. Иногда из-за черных облаков появлялось солнце, и Кира замирала, согретая его светом, но потом солнце исчезало, на сад падала тень, и Кира тут же зябла.

С кустами закончила быстро. Настоящими хозяевами сада были цветы. Она очистила от мертвых побегов и листьев пионы, розы и другие многолетники, укрыла их вокруг стебля торфяной мульчей. Затем выкопала однолетники – минувшее лето было единственным в их жизни, больше они не зацветут – и подготовила почву к новой посадке. Достала из пакета обернутые в газету большие коричневые луковицы тюльпанов и гиацинтов и совсем маленькие – ландышей. Их хорошо сажать до наступления зимы и лучше всего с уклоном для стока, чтобы не застаивалась вода. На холме им самое место.

Пока занималась, решила составить список всех растений, которые есть в саду. Она перебирала на языке названия, повторяла негромко: крокусы, рудбекии, ноготки и цинии… Работа под этот напев шла быстрее и легче. Когда закончила и вернулась домой, села выписывать на блокнотном листке:

золотарник;

флокс;

крокус;

анютины глазки;

ноготок;

циния;

рудбекия;

мышиный горошек;

колокольчик;

пион;

хоста;

бессмертник;

лаванда;

роза;

хризантема;

астра;

…

Заполнив лист с двух сторон, сорвала его с пружины и убрала в карман домашнего халата. Так, прочитать при случае.

Слава и Женя принесли корзину белых. Последние грибы были самыми желанными, и муж с сыном пришли из леса довольные, оба улыбались. Кире стало обидно, что ее не было с ними и она не могла разделить эту веселость. Взяв тяжелую корзину, она понесла в кухню:

– Насушим. Еще бы на засолку солюшек…

– Это в следующем году, – сказал Славка. – Ты посмотри, какой красоты набрали.

– Да, мам, – подключился Женя, – тут одни благородные.

– Вы мои умнички.

Кира поставила на стол кастрюлю под мусор, расстелила газету и села чистить. Ножки грибов были пористыми и шершавыми, а шляпки – гладкими и липкими, с приставшим мелким мусором, хвоей, листиками. Палец оставлял на них продолговатые вмятины. У одних грибов губчатая нижняя часть шляпки была изъедена червями, которые торчали из нее тонкими белыми нитками. У других пострадала верхушка, тоже поеденная насекомыми и улитками. Кира отрезала порченую часть и бросала в мусор. Попадались и очень хорошие, образцовые грибы с твердыми ровными ножками и шляпками – такие изображают в энциклопедиях напротив слова «гриб». Эти Кира сразу резала ровными пластинами и складывала на газету сушить. Только иногда аккуратно зачищала ножку, чтобы снять налипший мох. Торопилась – грибы быстро окисляются и темнеют, поэтому их нужно чистить и пускать в дело сразу. В итоге собрала три отдельные кучи. Самые ровные и красивые – на сушку. Их нельзя мыть, иначе вместо того, чтобы сохнуть, начнут преть и гнить. Крепкие, но пострашнее – жарить. Их тоже лучше не мыть: вся вода потом окажется в сковороде. Самые неприглядные – в суп, но сначала замочить ненадолго в соли. Вода все равно наберется, а так вылезут и всплывут на поверхность затаившиеся в тоннелях-трубках червячки.

Когда Кира закончила, ее пальцы были черными. Накопленное в грибах железо, оседая, впитывалось в кожу, проникало в тело. Она поднесла указательный палец ко рту, втолкнула между губами, пососала: кажется, нехватку железа в организме вызывают кровопотери? Потом почистила картошку, набрала воду в кастрюлю, разогрела масло в сковороде, бросила грибы. Стекла в кухне запотели от жара. На улице было холодно и сыро. Туман заполнял щели и трещины, занимал все свободные места, даже пространство между ветками… Было так серо, что казалось, сумерки тянулись с самого утра. День таял и тек по рукам, как грязный снег. Через тридцать минут ужинали жарехой с грибами.

Слава приехал маленьким. Ему было пять, когда родители решили оставить самый большой город в республике, чтобы жить и работать в поселке на болотах. На заводе тогда делали водку: производство было большим, и рук не хватало. Мать Славы пошла бухгалтером, отец – водителем, мальчика отдали в первый класс. Они долго не могли решиться, но за неделю до переезда случилось землетрясение. Вечером родители уложили мальчика и пошли в кино. Они сидели в темном зале кинотеатра, как вдруг послышался сильный гул, начались толчки – показалось, по улицам идет бронетехника, танки, машины. Кто-то крикнул: «Война!» Выскочили на улицу и увидели, как земля идет волнами. Слава в это время был в квартире один. Он спал, но от толчков проснулся, залез под кресло – потом удивлялся, как только поместился! Обвалилась кухня. Потом Слава еще долго прислушивался к каждой машине, смотрел на люстру. Даже когда стал взрослым, он спал вполуха. Поселковая тишина пугала его неизвестностью, поэтому он начал засыпать перед телевизором, в гуле которого растворялись все звуки.

С Кирой они стали спать порознь почти сразу, как получили квартиру и съехались – за месяц до рождения Жени. Сначала Кира спорила, уговаривала, ждала, что Слава придет и ляжет рядом, обижалась, что не приходил, а потом привыкла.

– Мой храпит, как паровоз!

– А мой зажмет к стене, ни вздохнуть, ни пернуть, – жаловались женщины на заводе, и Кира завидовала.

У Киры и Славы не было пышной свадьбы. После росписи они вдвоем зашли в кафе, и он взял стакан нефильтрованного пива, а она попросила кофе глясе, уточнив поспешно: с мороженым. Буфетчица зачерпнула ложкой скрипящую массу, сдернула пальцем над кружкой. Белый комок плюхнулся, забрызгав блюдце темной жижей. С утра Кира боролась с подступающим к горлу рвотным позывом, а тут не выдержала. Только успела выскочить на улицу, как изо рта вырвалась блевота. После этого она почувствовала себя лучше и даже смогла сделать два глотка. Ей очень нравилось название – глясе – красивое и нездешнее, и она думала, что и сама сможет стать ненадолго какой-то другой, но мороженое быстро растаяло, кофе остыл. Потом Слава проводил ее до общежития.

Запустив руку в карман, Кира потеребила краешек листка с перечнем цветов.

– Я спать, ты еще посмотришь?

Слава лежал на диване, подперев голову рукой. По телевизору шел боевик про непримечательного отца семейства, который должен измениться, чтобы в одиночку противостоять банде наемников. Во время перестрелки приплюснутое Славкино лицо мигало синим.

– Досмотрю.

Кира кивнула. На экране герою удалось найти укромное место, и он отстреливался оттуда, не опасаясь, что его ранят. Она посмотрела в сторону. Тюль зацепился за подоконник, обнажив край батареи. Это Слава выходил на балкон и не поправил. Вздохнув, Кира встала, подошла к окну. Старый диван скрипнул за ее спиной. Славка приподнялся, начал вдруг:

– Кир… Мне тут Женя сказал.

– Что?

– Женя, говорю, сказал… Спросил, вернее.

– О чем просил?

– Спросил.

– Сделай потише, телевизор орет.

– Про тебя спросил. – Славка взял в руки пульт, но кнопку не нажал. Зато зыркнул глазами на дверь.

– А что про меня?

Приподняв занавеску, Кира пролезла под ней к окну. На подоконнике у антуриума нижние листья покрылись темно-бурыми пятнами, и она ногтями отщипнула у корней два самых больных.

– Ну знаешь… – На экране в высоком офисном здании окна выбило взрывом, и Слава замолк, завороженный этой сценой. – Говорит, ты переезжать собираешься.

Кира смяла в кулаке подсохший листок, но тут же разжала руку и разгладила его на ладони.

– Так и сказал? – Она смутилась. Опустив листья в карман халата и смахнув с подоконника черные крошки грунта, выбралась из-под тюля и встала у окна.

– Так что? – Славка сел.

– Что – что?

– Кир! – Он хотел поймать ее за руку, но дернул за рукав, и пола халата съехала в сторону, как будто вырезанный из бумаги трафарет, приложенный к бумажной кукле. – Куда ты собралась?

Она посмотрела на него в упор. Руки по швам.

– Куда-нибудь.

В кармане – два пожухлых листика антуриума и список цветов из сада. Магические объекты и заклинание. Она опустилась рядом.

– Тебе самому-то как? Все нравится?

– Может, и не все… Но разве мы так плохо живем?

– Мы ладно, но Жене в институт поступать…

– Мы вон и без институтов…

– Понятно. – Кира выпрямилась, готовая встать.

– Ну ладно, чего ты. – Слава притянул ее к себе. – Он умный парень. Давай подумаем.

Они говорили, примеряя разные варианты – поехать в областной центр, к нему на родину или к ней, – пока не всерьез, разбрасывая зернышки. Фильм закончился, по экрану бежали титры.

Днем на заводе Кира стояла у плиты, помешивая растопленные на водяной бане вазелин, ланолин, пчелиный воск. Раньше мази всегда делала Галя, потом женщины занимались этим по очереди. В итоге решили, что лучше доверить все одной работнице – чтобы она вела учет пластиковых бочонков с ланолином и вазелином, восковых брикетов, препаратов с вытяжками растений для насыщения мазей. Кира любила эту работу. От плиты всегда было жарко, и она снимала кофту и юбку, надевала халат прямо на белье. Чувствовала, как трепещут маленькие цветы на теле. Разведя основу до состояния жидкой сметаны, вливала пахучие вытяжки – ни дать ни взять современная ведьма, – и комната наполнялась резким запахом весны. В солнечном сплетении слабо покалывало, и Кира испытывала чувство, схожее с тем, что переживает ребенок, когда впервые видит тигра, или горящие в темноте флуоресцентные краски, или бенгальские огни.

После смены Кира долго стояла под водой, смотрела, как кожа покрывается серебряными венками. Водила руками по плечам и подмышкам, по животу и под животом. Слава хороший человек, и у них все будет хорошо.

– Кир, ну ты скоро? – Жанна без стеснения открыла дверь, и из коридора потянуло холодом.

– Уже выхожу.

Кира закрутила кран, вышла из душевой, быстро обтерлась и обернула голову полотенцем. Она думала, что Жанна ушла, но та стояла в предбаннике и смотрела на нее.

– И давно у тебя так?

– А, это? – Кира подняла замотанную в чалму голову, выпрямилась, дотронулась до цветка на животе. Отросток вздрогнул под ее пальцами, как пружина.

– Нет, красное.

Кира перевела взгляд сначала на бедро, потом на выемку с внутренней стороны локтя, затем на другие покрасневшие пятна, оставшиеся на месте вырванных из тела цветов.

– Только не говори, что ты… – ужаснулась Жанна.

Кира опустила глаза.

– Не я…

– Вот дура! – выпалила Жанна и ухватилась за дверную ручку.

Она отвернулась, но Кира видела ее дрожащие плечи. Секунду назад Жанна рвалась в коридор, а теперь остановилась в нерешительности перед дверью. Вздохнув, повернулась к Кире:

– Нельзя, ты понимаешь, нельзя… – Она приблизилась к ней, все еще голой, и взяла ее за руки. – Просто нельзя.

Ладони у Жанны были влажные. Будто это она, а не Кира только что вышла из-под воды. Пятна у Киры в самом деле выглядели плохо – под тонкой кожицей собиралась прозрачная жидкость, а когда пузыри лопались, на их месте оставались красные язвы. Кира мазала левомеколем, заклеивала пластырем, но лучше не становилось. Пятна не болели, но в последнее время ей стало казаться, что от нее пахнет чем-то вроде старого мяса. Она и чувствовала себя неважно: все время хотела спать, работала вполсилы и спасалась только тем, что подолгу стояла в душе. Иногда ей казалось, что она умирает, как сад, но без надежды на воскресение.

Кира высвободила руки и смущенно улыбнулась. Щеки у нее горели. Жанна была старше, и они никогда не общались близко, хотя и работали вместе двенадцать лет. Кира даже мужа ее никогда не видела: говорили, что у него фобия – боится людей, поэтому не выходит из дома. Она натянула трусы, сняла с крючка лифчик, просунула руки в тонкие бретельки. А когда снова повернулась к Жаннне, та стояла перед ней, задрав полу халата. Повыше колена торчала маленькая розовая маргаритка.

Вернувшись домой, Кира заглянула в комнату к сыну, позвала:

– Жень!

Пусто. Они со Славкой придумали подарить ему на день рождения компьютер и уже купили специальный стол с полками. Кира сгребла со стула одежду, положила на кровать. Села за стол и стала бездумно листать сваленные в кучу тетради, учебники и другие книги, с яркими обложками и библиотечными метками. Откуда-то выпала сложенная в несколько раз бумажка. Кира развернула ее и прочитала: «Я так рада, что ты такой же странный, как и я». Отстранилась, заложила большие пальцы за поясок халата, зрачки ее сузились. Что это? Зависть или ревность? Опустив руку в карман, потрогала записочку-заклинание, повторила про себя по памяти: золотарник, флокс, крокус, анютины глазки. Сунула записку в книжку, вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Женя родился раньше срока и очень маленьким. Роды были тяжелыми. Кира изо всех сил тужилась, но ничего не получалось. «Ишь, лежит, королева, – кричала на нее акушерка, – ребенку плохо, он задыхается, а она не тужится!» Потом в палату зашли еще две женщины. Они схватили Киру за руки и ноги и стали локтями давить на живот, ругаясь, какая она плохая мать, зачем вообще ноги раздвигает, раз рожать не хочет. Одна из них ударила Киру по лицу, и она заревела от бессилия. Она не почувствовала, как ее разрезали, но видела, как зашивали, – все два часа ребенок валялся на пеленальном столе.

Когда ей дали его, туго запеленутого и с морщинистым личиком, в руки, она решила, что он похож на цветочный бутон. У ребенка была прозрачная кожа, сквозь которую проглядывали синие прожилки. Она наклонилась к нему и почувствовала холодноватый, с легкой горчинкой аромат белой розы и свежескошенной травы. Потом она вливала ему в рот белый сок, который вытекал сквозь треснувшую кожу сосков, и сама становилась цветком – отцветшим, полумертвым.

В ванной включила стиральную машинку, которая уже три дня стояла с постиранным бельем в барабане, – пришлось запускать по новой. Еще одна груда белья лежала неглаженой в спальне. Кира достала гладильную доску, утюг. Погладила и разложила пошатывающимися стопками все вещи.

– Ты чего в потемках? – Слава щелкнул выключателем, и комната утонула в желтом свете. – Когда ужинать?

Кира и не заметила, что уже стемнело.

– Через двадцать минут.

Пока на плите закипала вода, на улице заколотил дождь, и Кира открыла окно послушать, как он рыхлит землю. Дождь всегда пробуждал и ее тягу к земле, и она с тоской подумала, как долго еще до весны.

Не докричавшись Славы ужинать, зашла в комнату:

– Ты здесь будешь?

– Неси, – ответил в телевизор Слава.

Как-то Слава рассказал ей, что в старших классах был влюблен в одну девушку, но мать запретила ему с ней встречаться, и они расстались. Кира не знала свекровь – она умерла от рака желудка незадолго до того, как они со Славой сошлись. На заводе об этом говорили с облегчением, не скрывая отсутствия скорби. Отец Славы ушел от них, когда тот был ребенком, – вернулся на родину, и мать больше не вышла замуж, посвятив себя работе и сыну, с которым была требовательной и жесткой. Та девушка сошлась с другим, родила дочку, после смерти несостоявшейся свекрови пришла работать на завод. Слава говорил о ней редко и мало. Кира видела, что каждое слово причиняет ему боль, и удивлялась, не верила, что ее муж способен на сильные чувства. Иногда ей казалось, что он до сих пор стыдится своей слабости, вынудившей его пойти на поводу у матери, и она жалела его, представляла, как все было бы, не откажись он от своей любви. В такие минуты жизнь пугала своей непоправимостью, и Кира боялась, что каждый неверный шаг, последствий которого она пока не видит, может привести к катастрофе.

– Кстати, – сказал Слава. – У Зорева мать умерла. Слышала?

Иногда Кира забывала, как выглядит, ощущала себя бесформенной и зыбкой. Тогда она начинала рассматривать руки, вытягивала перед глазами пламенеющую рыжим прядь, взвешивала на ладони грудь, разводила пальцами складки на животе. Тем вечером это чувство было особенно острым.

Она не думала встречаться с Зоревым, но, когда муж ушел на смену, стала собираться.

Несмотря на ветер, на улице было тепло. После дождя стоял запах парной земли, который всегда напоминает о весне, и в темноте мерещилось, что уже апрель. Подходя к ферме, Кира заметила, как большая косуля беспечно прогуливается перед домом.

– Рахель! – тихо позвала Кира, и животное метнулось в черноту.

По телу разливалась вялость, и Кира засомневалась, стоит ли идти. Все-таки она постучала в дверь, и, словно в ответ на стук, по ту сторону раздался кашель, а потом дверь распахнулась, отлетев так, что крючок рухнул со всей одеждой.

– Кира? – Зорев чиркнул по губам костяшками пальцев. – Давно не виделись.

Она почувствовала, что красные пятна на теле раздуваются, как амебы, готовые поделиться надвое. Зорев был пьян.

– Выпьешь?

У двери Кира заметила ружье.

– Чуть-чуть.

Поднеся к носу стопку, поморщилась, потом плеснула жидкость в рот и скривилась еще сильнее.

– Пей ты по-нормальному, блядь! – Зорев хлопнул по столу.

После визита Володьки с семьей она еще несколько раз приходила к нему, а потом перестала. Все закончилось так же, как началось, – само по себе.

– Я больше не буду. – Кира смутилась.

– На! – Он налил еще, потом посмотрел на нее влажными глазами, мутными и блестящими, как у новорожденного животного, притянул за шею, лицом к лицу, раздвинул губы языком. – Вкусная.

Отец Киры умер в пьяной драке. Школьный приятель забил его во время кухонной ссоры табуреткой. Чтобы это скрыть, он отнес тело в сарай и сказал всем, что мужчину забодал насмерть бык. Отца хоронили в закрытом гробу. Кире было шестнадцать, и она только поступила в техникум.

В горле застрял тугой комок, она попробовала его сглотнуть, но ничего не вышло. Кира отстранилась, сползла на край табуретки. Ей нужно было куда-то деться, и она стала искать, за что бы зацепиться глазами. На краю стола в зеленой мутной банке стоял букет золотарника. Стебли засохли, дерево столешницы усыпано желтым крошевом. Это дикие цветы, они выросли, хотя их никто не сажал. Кира придвинула банку и вытащила ветки.

Кира думала, что ее мать любит отца, но, когда он умер, она собрала все его вещи и фотографии, отнесла в огород, свалила в старую железную бочку и подожгла.

Выбрасывая цветы в мусорное ведро под мойкой, Кира спросила:

– Сколько лет было твоей маме?

– Не хочу о ней, – ответил Зорев.

Кира не знала, что говорить. Темнота на улице теперь была для нее желаннее темноты его глаз.

– Не уходи, – вдруг попросил Зорев, и она тут же обмякла. Поднявшись с табуретки, он подошел к Кире и притянул к себе. Сцепив пальцы у нее за спиной так, что она не могла пошевелиться, отчеканил: – Не уходи.

Со своего места она видела, как за верхушками деревьев белеет диск луны. Вдруг на нее накатило тихое желание стоять вот так, не шевелясь, пока ноги не устанут, а потом опуститься на пол и пролежать на нем, сцепившись руками, ногами – телами, до весны.

– Я как-то пришла к твоей маме и увидела твою армейскую фотографию – висела на самом видном месте.

– Я же сказал, не хочу о ней, – отрезал Зорев и, помолчав, добавил: – Один раз, когда мне было хуево, я ей сказал, что хочу умереть, а она ответила: «Ну так умри».

Он расцепил руки, и Кира отстранилась, опустила глаза.

– Не пил бы ты много, – протянула робко.

– Я как стекло! – ответил Зорев. – Вот хочешь, докажу?

Он пошел к двери, подобрал обрушившуюся вместе с крючком куртку и принялся одеваться.

– Идем, пройдемся.

Под ногами поблескивал иней. Воздух был ледяным и прозрачным. Кира заметила торчащее у Зорева из-за плеча дуло только на крыльце. Он взял ружье.

– Это зачем?

– Темно, звери дикие, – улыбнулся он.

Кира взяла его под локоть, вцепилась в рукав телогрейки:

– Давай останемся!

– Да мы недалеко.

Отворив калитку, они зашли в рощу, где днем паслись косули. Сразу за ней начинался лес.

Нога попала в колею, и Кира споткнулась. Ей показалось, что слева промелькнула чья-то тень.

– Давай вернемся, а?

Вдруг Зорев остановился, прислушался. Вскинул ружье и прицелился в сгусток деревьев. Кира замерла, всматриваясь в непроглядную черноту. Прогремел выстрел, и в ту же секунду черное пятно оторвалось от деревьев и метнулось в сторону.

– Блядь. – Откашлявшись, Зорев сплюнул на землю.

– Я ухожу, – сказала Кира. – Ты совсем уже.

Руки у нее были ледяные. Кира потерла их одну о другую, будто это были два камня, из которых она собиралась выжечь искру.

– Давай, иди. – Голос у Зорева дрогнул.

Кира двинулась к дому. Женя рассказывал ей, что чаще всего люди встречают пришельцев в поле. Пробираясь через колышущуюся темноту деревьев, она сожалела, что вокруг стоял лес.

– Кира! – крикнул Зорев, и она услышала, как он взводит затвор.

Обернувшись, Кира увидела, как он стоит: ноги широко расставлены, приклад ружья упирается в живот, черное дуло смотрит прямо на нее. Солдат, настигший в лесу партизанку.

– С ума сошел, – прошептала Кира.

Теперь ей стало жарко. Ужас сменился безразличием, но половина головы загудела так, будто по ней уже прошлись прикладом. Она пошатнулась, цепляясь за воздух. Снова вдалеке промелькнула быстрая тень.

– Ты что? Вот блядь, – опустив ружье, Зорев бросился к ней. – Я пошутил. Глупенькая. Ты сказала, что уйдешь, вот я и…

Он обнимал ее и целовал, и они оба оказались на земле.

– Ну куда ты пойдешь. Ну? Ну?

Кира попыталась подняться, высвободиться, но Зорев навалился на нее отяжелевшим телом. Он так скоро шарил руками по ее животу, груди, бедрам, что казалось, у него их не две, а восемь. Схватив за шею, он прижал ее к земле.

– Хорошая моя, хорошая.

– Пусти, – процедила Кира, – пусти же меня.

– Нет, нет, нет.

Когда он засунул пятерню ей под кофту, она застонала, и он остановился, будто в испуге, ослабил хватку. Кира с облегчением вздохнула, представила, как сейчас они поднимутся с земли и пойдут в дом, она смоет с ладоней грязь, поправит волосы и уйдет, чтобы больше не возвращаться… В ту же секунду она завыла от боли, которая поднималась от живота к горлу.

Как и другие цветы, тот, что рос в районе пупка, напоминал маргаритку. Короткий стебель был покрыт опаловым пушком, почувствовать который могли только очень нежные пальцы. Кожа в этом месте отдавала зеленым – просвечивала длинную, глубоко уходящую корнями в тело часть ростка. Небольшое соцветие составляли несколько рядов жестких лепестков, будто бы вырезанных из тонкой бумаги. Нижние лепестки самые длинные, но и они не больше ногтя. В отличие от других цветов на Кирином теле этот был не розовым, а красным. Иногда, лежа на кровати, она задирала ночную рубашку, выпрямляла смятый за ночь стебель, гладила пальцами лепестки и представляла корневище, которое трафаретом ложится по линиям вен, тянется прямо к сердцу, неся ему вместо артериальной крови сладкий цветочный сок.

Холодный огонь обжег тело, и вдруг все потемнело. Последнее, что она почувствовала, – как на лоб шлепнулась капля и вода немедленно впиталась в кожу.

«Я становлюсь землей», – успела подумать Кира.

Часть вторая

Глава первая

– Тебе не кажется, что ирисы в это время уже не цветут?

Закинув ноги на подоконник, Полина балансировала на придвинутом к окну стуле. В руках у нее было зеленое с темными пятнами яблоко, и она вертела его, выбирая, с какой стороны надкусить.

За окном в центре запущенной клумбы из покрышки высились три фиолетовых ириса. Еще два торчали у асфальтовой дорожки. Высвеченные солнцем лепестки искрились изнутри желтым.

– Как видишь, – дернула плечом Альфия.

Полина впилась зубами в яблоко и с хрустом вырвала из него кусок. Альфия невольно вздрогнула. Они сидели в читальном зале поселковой библиотеки. В течение дня свет карабкался по стене до растяжки с надписью в две строчки: «Книга в счастье украшает, а в несчастье утешает». Но сейчас он лежал на полу, и глянцевая краска блестела, как вода. Из мебели – четыре парты с придвинутыми к ним стульями, два шкафа с журналами и книгами на подставках и три этажерки с алоэ, хлорофитумом и другими цветами, которые делали комнату похожей на регистратуру в больнице.

День обещал быть теплым. За открытым окном радостно трещали птицы. Альфия сидела за партой, помешивая чай – аккуратно, чтобы не коснуться ложкой звенящих стенок. Пальцами свободной руки она смахнула с экрана высветившееся уведомление: «Не забудьте посеять пшеницу». Месяц назад она увлеклась «Фермой».

– А ты чего пришла? – Альфия сделала маленький глоток.

– Автобус жду. – Полина снова откусила от яблока, потом прицелилась и запустила им из окна. В траве шурхнуло.

– Эй, не мусори мне тут! – Альфия вытянулась на стуле.

– Перегной же.

В брошенном на пол рюкзаке затрещало. Полина краем глаза посмотрела на Альфию, поджала губы в знак извинения и тут же потянулась за телефоном. Уставившись в экран, она хмыкнула.

– Который из? – поинтересовалась Альфия. Звонок телефона – как будто синица кричала в крошечное жестяное ведро – все еще стоял у нее в ушах.

– Хороший.

– Что у тебя в голове… – Альфия коснулась губами кружки, но пить не стала.

– А что? – удивилась Полина.

– У тебя вообще-то бабушка в больнице. – Иногда Альфия становилась с Полиной резкой, сама не понимая, откуда это берется.

– И что, мне теперь ни о чем больше не думать?

Полина приехала в поселок, когда из города снова разрешили выезжать без пропусков. Она работала туроператором в маленькой конторе на минус первом этаже торгового центра, но, пока самолеты не летали, а магазины стояли закрытыми, попала под сокращение. В агентстве это называли отпуском без сохранения заработной платы. Соседка по квартире скрывалась от ограничений на родительской даче, и Полина двадцать дней прожила одна – в любое другое время это было бы невозможной роскошью.

Хозяйка квартиры запрещала готовить мясо, говорила, что это портит ауру в доме. Соседка Полины исправно соблюдала это правило, ела только готовые салаты из супермаркета, прямо из коробки, но Полина все равно жарила на плите котлеты, которые ей привозил курьер. Иногда женщина звонила, жаловалась, что видела во сне, как квартирантка разделывает курицу, ест темный мед, банки с которым занимали все пространство под большой двуспальной кроватью, и берет без спросу другие хозяйские вещи, и угрожала приехать и все проверить. Полина научилась не обращать внимания на эти выпады, но однажды хозяйка позвонила снова и на этот раз рассказала, что ночью ей приснилась не только она, но и ее мать, и сон ей не понравился. Поля не выдержала. Она собрала свои вещи в две сумки, сунула в карман болтавшийся на крючке хозяйский красный платок, который ей всегда нравился, заперла дверь, бросила ключи в почтовый ящик и уехала.

– Что там такое? – За окном загрохотало, и Альфия закрыла ладонями уши.

По проселочной дороге мимо библиотеки проехали друг за другом три черных грузовика.

– Кстати, не в первый раз их вижу, – отозвалась Полина. – На прошлой неделе тоже гоняли. Едут за реку, но зачем – не знаю. – Она соскочила со стула, закинула за плечи рюкзак, проверила время на телефоне: – Ладно, до автобуса пять минут, постою покурю пока. Тут ты не разрешаешь же. – И цокнула.

Альфия не ответила, но, когда Поля уже была в дверях, стала пихать ей два яблока:

– На вот, бабушке. Или сама съешь по дороге. Только огрызки в окно не бросай.

– Спасибо.

Рассовывая яблоки по карманам, Полина заметила, что кончики пальцев у Альфии темные от зеленки, а подушечки плоские, будто срезанные ножом.

Когда на заводе решили усыпить мышей, Альфия запротестовала. Она сказала, что будет их кормить и ухаживать за ними бесплатно, тем более что зерна оставалось еще много. В неволе мыши живут дольше, чем на свободе, где им угрожают хищники, но и здесь их век ограничивается тремя годами. Когда мышей осталось мало, Альфия пересадила их в общую клетку и забрала домой. Уволившись с завода, она сначала работала на почте – принимала и помогала оформлять посылки и заказные письма, выдавала пенсии, продавала открытки и газеты, но скоро на прилавках появились шоколадки, чай, кофе, крупы, и поселковые стали ходить на почту как в магазин. Когда в том же помещении открыли пункт выдачи товаров с «Озона», Альфия рассчиталась и пошла в библиотеку. Здесь платили еще меньше, зато было очень тихо. Иногда она не разговаривала ни с кем неделями. Кроме любимого мышонка, которого принесла с собой. По ночам он открывал клетку и, выбравшись на свободу, лазил по стеллажу и грыз корешки книг.

– Ему бы соцсети завести, – сказала, просовывая кончик пальца между прутьев, Полина, когда в первый раз после возвращения в поселок зашла в библиотеку.

– Не трогай, он кусается, – запротестовала Альфия.

Полина закрывала клетку спиной, но Альфия угадала ее действия по шороху опилок под расторопными лапами. Мышонка звали Канат – как героя турецкого сериала, который Альфия смотрела по интернету. Она подошла к клетке и вытащила грызуна за тугой резиновый хвост, посадила на ладонь, стала чесать по загривку, как котенка.

– Какая прелесть, – изумилась Полина.

Она достала телефон и сделала две фотографии: одну общим, другую крупным планом, где четкими были только бисерины зубов, розовый нос и белые шерстинки вокруг него, а все остальное – размыто.

Автобус ехал в город пустым. Полина прислонила голову к окну и сразу уснула. Ей приснился сон. В нем был вулкан, и она шла к самому кратеру. Сначала снег под ногами мешался с пеплом, но по мере приближения к кратеру земля становилась теплее, и вот уже к подошвам приставала только вулканическая лава, затвердевшая круглыми барашками волн. Набухшие корки лавового языка. Огненные реки, лавовые берега. Про такие пейзажи говорят «неземные». Но нет ничего более земного, чем они. У Поли стучало от нетерпения в шее, и она расстегнула куртку, как будто это было единственное, что ее держало. Прозрачная вуаль угольной пыли медленно опускалась на землю, как благословение. Автобус качнулся, и она проснулась. Внутри было душно, пахло бензином и антифризом.

От остановки нужно было идти через пустырь. В спутанном разнотравье торчали высокие цветы иван-чая – пышные колосья с тонким хвостиком еще не распустившихся соцветий. Полине они напомнили художественные кисти. Она не рисовала с тех пор, как окончила художку, – почеркушки в блокноте не в счет, но, вернувшись с Камчатки, купила небольшой холст и уголь.

На Камчатку ее позвал приятель. Они познакомились полгода назад в интернете. Ему было около сорока, в его профиле было написано, что он любит путешествия – физические и астральные. Она ответила ему не всерьез, но завязался диалог. В первую встречу Миша, он же Майк, долго рассказывал Поле про точку сборки, во вторую – предложил махнуть в горы. Она подхватила: поехали. Тогда она даже не знала, что на Камчатке вулканы видно из каждого окна и спичечные коробки панелек стоят на фоне потрясающей громады гор.

Миша был женат, но Полину это не беспокоило. Они встречались в его квартире, когда жена уезжала навестить маму, и он раскладывал Поле Таро.

Маг – сознание.

Хозяин – душа.

Звезда – душевные противоречия.

Хозяйка – подсознание.

Смерть – прошлое.

Колесница – будущее.

Башня – ты.

Луна – взаимоотношения.

Справедливость – надежды и опасения.

Первосвященник – исход.

– Маг и хозяин – сильные карты, – растолковывал Миша. – Это та информация, которую ты сейчас получаешь, новые знания, отличные от того, что ты знала раньше. Звезда – это внутренние противоречия, которые рождают в тебе эти знания. Прошлое будет забыто, а будущее принесет перемены. Разрушив себя до основания, ты перестроишься заново.

Поля знала все без карт. Она и есть разрушение – огненное пламя в виде девушки. Ничего не боялась, не верила в опасность. Ей было все равно – ехать на окраину города к очередному интернет-парню или на Камчатку, где бело-голубые вершины гор извергаются пеплом, пристающим к душе.

В больницу не пускали, но на проходной сидел охранник Максим. Высокий, широкоплечий, с огненно-рыжей головой, он понравился ей сразу, как только она его увидела. Он посочувствовал насчет бабушки, и Поля взяла его номер. Они начали переписываться. Максим много тренировался, знал название каждой мышцы и присылал ей фотографии спины и пресса, она отвечала селфи.

– Сюрприз! – Она протянула ему теплые носки и чистое полотенце для бабушки.

– Никогда не предупреждаешь. – Перехватывая пакет, он взял ее за руку.

– Пойдем покурим.

Оставаться в больнице не хотелось. Здание давно пора было признать аварийным. Перекрытия гнили, крыша текла, кирпичная кладка осыпалась. На первом этаже поставили новые стеклопакеты, но на втором окна были старые. Кое-где рама отсырела и не закрывалась полностью, кусок пролета грозил сорваться на голову. Когда бабушку забрали в первый раз, Полина не хотела ее оставлять, а когда через несколько дней выписали, не знала, что с ней делать. С тех пор ее увозили трижды, ставили капельницы, мерили давление, а через неделю отправляли домой – дольше не держали даже тяжелых больных.

Они обошли здание по кругу, но в окнах никого не было.

– Ты очень красивая.

– Ты тоже.

Утром Максим спросил, может ли он приехать, когда у него будет выходной. Поля отвертелась: давай в другой раз. Он долго не отвечал, и она испугалась, что он больше ей не напишет, поэтому решила ехать в больницу – убедиться, что между ними все в порядке. Он очень ей нравился, и она не понимала, что с этим делать. Ей было легко с ним переписываться, но, когда они виделись, она терялась. Будто пыталась сложить предложение на чужом языке: значение слов известно, а общий смысл все равно ускользает.

Автобус ходил редко, и времени у них было мало. Полина сверилась с расписанием, которое сфотографировала на остановке, когда приезжала еще в первый раз.

– Поеду.

Максим крепко обнял ее на прощание, и она пошла на остановку. По дороге включила музыку в наушниках, но мобильный интернет барахлил, и песня обрывалась на полуслове. Завороженно глядя в отражение в стекле, она словно примеряла свое лицо к каждому дереву.

День становился короче, и когда Поля вернулась, в квартире стоял полумрак. Не включая свет, она прошла в комнату, поставила телефон на зарядку. На экране маячили непрочитанные сообщения. Сначала она думала, что Миша предназначен ей судьбой, что между ними кармическая связь, но чем дольше его не видела, тем больше сомневалась в этом. В первый раз они встретились на фудкорте этажом выше аквариума, в котором Поля работала. Она сидела на пластиковом стуле, закинув ноги одна на другую, стиснув бедрами ладони. Он попросил ее снять резинку с волос, долго смотрел, а когда она непроизвольно спрятала прядь за ухо, ухмыльнулся: «Ты напряженная». Поля поставила обе ступни на пол, даже хотела уйти, но он сказал: «Почувствуй опору». Она послушалась, качнулась вперед, передавая вес ногам. Ощущать под собой прочное было приятно.

В комнате все было голубым и синим: обои, занавески, покрывало, салфетка на трельяже. Лежа на кровати, Полина впервые за много лет семь раз поочередно коснулась сначала носа, а потом плеча. Прислушалась. Тишина.

Бабушка обрадовалась, когда она приехала. Полина поняла это по тому, как много она говорила:

– У нас дождик всю ночь шел. У вас не было дождя? А я в огороде весь день. Белая смородина поспела, надо собирать. Крыжовник красный подходит. – Она подтянула кувшин и разлила компот в две чашки. – Вчера собрала вот спелых ягод, сварила компотик, вкусный довольно получился. Ой, и помидоры висят почти красные. Завтра можно снимать. Видишь, к твоему приезду поспели. Свойские. Клубники столько! Засыпала сахаром. Завтра надо будет сварить. Я всех угощаю. Вчера Ленке двухлитровую банку снесла – Женя ее мне забор ставить помогал…

Полина всегда считала, что в бабушкиных заботах об овощах и фруктах нет никакого смысла, но теперь стала понимать, что все это – огород, который отнимал все силы, заготовки, которые некому было есть, – странным образом упорядочивало жизнь, размечало ее на сезоны, месяцы, недели, дни. Зима выпадала из этой конструкции, и, может, поэтому Поля всегда считала ее самым сновидческим временем – зыбким, эфемерным. Это совсем не то же самое, что играть в «Ферму».

Единственная из пяти рабочая лампочка в люстре мигнула и вдруг зажглась тусклым желтым светом. Хрустальные подвески пустили по стенам дрожащие тени. Поля скинула ноги на пол, уперлась ступнями в пол. Телефон стоял на бесшумном, но периферическим зрением она видела, что на экране маячит вызов. Поля пошла в ванную и набрала воды в таз с шершавыми стенками, стянула с батареи чистую тряпку, взяла мыло. В комнате поднялась на табурет, который принесла из кухни, и аккуратно сняла чашу люстры, опустила ее в мыльную воду.

Однажды ребенком Полина сорвала две подвески и повесила себе на уши. Ей нравились блестящие вещи, за это бабушка клеймила ее сорокой, говорила, что будет как мать, которая сбежала, потому что повелась на хорошую жизнь. Стекляшки тонко звенели, и Поля топила их в мутной воде. Еще когда жила в городе, она наткнулась в социальной сети на профиль какой-то психологини, которая говорила, что все неудачи в жизни идут от непроработанной обиды на мать и, чтобы все стало хорошо, надо написать ей письмо. В новой тетради, от руки. Потом тетрадь полагается сжечь. Поля не верила в такую психологию, но точно знала, на что способен огонь. Тонкая тетрадь в линейку лежала в ее рюкзаке, ждала подходящего случая. Экран телефона снова загорелся и погас. Миша не любил, когда она говорила про детство, ему хотелось быть ее самым сильным переживанием.

Полина плохо вытерла подвески, поэтому, когда люстра снова оказалась на потолке, с нее все еще капала вода. Большое темное пятно расползалось по паласу. Носы бабушкиных тапок упирались в темноту под кроватью. Угол покрывала завернулся за лакированную деревянную ножку. Над кроватью висел гобелен с репродукцией «Утра в сосновом лесу». Днем свет с улицы золотил слом дерева и шерсть обступивших его медвежат.

Поля видела медведя на Камчатке. Тело у него было мощное, с высокой холкой, шея короткая, а голова массивная с маленькими ушами и золотисто-коричневыми, как гречишный мед, глазами. Она вышла из палатки и застыла, когда в один прыжок он оказался рядом. В ушах стояли еще не остывшие звуки – шуршание травы, хруст кустов – и его уставшее дыхание. Поднявшись на задние лапы, медведь отрыгнул воздух и, взмахнув тяжеленной лапой, разорвал Полю надвое. Палатку окропило красным. Но потом кто-то постучал в посуду, и видение исчезло, а медведь послушно ушел. Весь тот день стоял тяжелый туман, и группа осталась в лагере.

Миша старался быть вежливым, когда она все же ответила на звонок. Спрашивал, как у нее дела и когда она вернется, но Поля отвечала сухо и коротко, и он не выдержал:

– Ты меня еще любишь? – Его голос дрогнул.

– У меня бабушка в больнице, – отвертелась Поля. Почему-то она не могла сказать ему, что нет.

Вечером, когда совсем стемнело, она вышла покурить у подъезда, но, затянувшись сигаретой, вдруг свернула за угол и пошла по тропинке к холму, на котором был сад. Дорожка сильно заросла, тянущиеся вдоль нее ракитовые кусты с мелкими листочками на гибких тонких ветвях расползлись вширь и теперь вплотную подступали к железным столбам с протянутыми между ними веревками. Раньше здесь сушили пододеяльники и простыни. У асфальта, раздробленного то ли людскими ногами, то ли одуванчиками и подорожником, торчали два куста люпинов. Их таинственные пики даже в сумерках отливали холодным лиловым светом. Поля встречала цветы повсюду, но на подступах к саду их было особенно много. Кроме люпинов и ирисов, она видела маки, ромашки, левкой, наперстянку и многие другие цветущие растения, названий которых она не знала.

Цветы наполняли вечерний воздух тяжелым запахом, завлекали нектаром мотыльков, и все в саду шелестело и двигалось. Глухой трелью стрекотали сверчки – монотонный, вгоняющий в транс звук трения упругих крыльев о рубчатые задние лапки можно было включать на занятиях йогой для более глубокого погружения в шавасану. Поверх рваной линии травы битым стеклом звенели белые звезды. Поля отвела руками метелки золотарника, вошла в колышущееся разнотравье, покопалась в кармане, щелкнула зажигалкой, и тут же перед глазами вспыхнули фантастические цветы. Так, уходя, солнце на краткий миг освещает дома, и окна, как зеркала, отражают угасающий красный закат.

Поле показалось, что вдалеке мелькнуло что-то черное, ажурное, ветвистое. Может, олень? Олени жили в Горячем раньше, но, когда Зорева посадили за убийство Киры, ферму распустили. Сколько с тех пор прошло?

К ночи Поля почувствовала тревогу. В попытке успокоиться она обошла квартиру, убрала чайные чашки, сняла и выбросила в мусорное ведро липкую клеенку со стола, повертела в руках оторвавшуюся ручку кухонного шкафчика – записала в телефоне напоминание купить клей «Момент». Включила телевизор и сразу выключила. Отправила Мише стикер с закусывающим лапу котом и подписью внизу картинки «стлессс». Он посмотрел и не ответил. Когда у них все только начиналось, он вдруг написал: «Я не знаю, как у тебя, но лично мне надо, чтобы в меня кто-то верил. Если ты не против и тебя, наоборот, это не будет обессиливать, я буду верить в тебя. Гым?» Даже самое страстное признание в любви не подействовало бы на нее сильнее. Вот бы Максим написал такое. Она открыла чат и пролистала фотографии, которые он присылал. Даже просто смотреть на них было приятно. Наконец она достала из рюкзака тонкую зеленую тетрадь и ручку. Села за стол с облупившимся краем – написала в заметки купить новую клеенку. Открыла тетрадь, дотронулась до разлинованных страниц. Сердце замерло от одного касания.

Первые буквы, круглые и аккуратные, дались тяжелее всего – ручка отказывалась писать, спотыкалась о ворсинки страниц. От усердия Поля, которая много лет не писала от руки, оставляла глубокие вмятины. Потом расписалась, заполнила каждую страницу, все двенадцать листов, на одном дыхании. Пальцы задеревенели от напряжения. Разболелась голова, и Поля сразу подумала про вирус, который могла подхватить в больнице или где-то еще, хотя в остальном чувствовала себя прекрасно. Но, может, беспокойство и амнезия – первые признаки безумия? На последней странице значилось повторенное десятки раз послание: иди на хуй, иди на хуй, иди на хуй… Она захлопнула тетрадь, и свет в комнате погас. Стало очень темно – в городе так не бывает. Поля сидела не шелохнувшись. Боль прошла, резь в глазах пропала. Снова, как когда-то в юности, показалось, что окружающая ее темнота – прозрачная и сияющая.

– Вчера я видела оленя, – сказала, раскачиваясь на любимом стуле, Полина. – Мне так показалось.

Ночью отключили электричество, и телефон разрядился, и, не зная, куда себя деть, она пошла в библиотеку.

– Не скрипи, пожалуйста, – попросила Альфия; вышло грубо, и она спешно добавила: – Ты не поздно к бабушке?

– Я сегодня просто к тебе.

Альфия уперлась глазами в стол. Снова внутри у нее взметнулось раздражение. Весь день шел мелкий дождь, такой медленный, что капли казались подвешенными в воздухе, и все отливало серебром. На Альфие была флисовая толстовка, и, утонув подбородком в высокой горловине, девушка отрешенно водила по губам металлическим язычком. Под глазами темнели серые полумесяцы.

– Оленя, значит? Про оленя ничего не скажу. Но знаю теперь, что за машины ездят. Сегодня чуть не с ночи. – Она вяло смахнула с плеча длинные пшеничные волосы, собранные в хвост. – Я почти не спала.

Один волосок упал на грудь, закрутился тонким вензелем. У Альфии были алые щеки, как после мороза, чужие внимательные глаза могли разглядеть сквозящие под кожей тонкие паутинки сосудов. Они напоминали трещинки на фарфоре.

Альфия отличалась от всех, кого Поля знала, но про себя говорила, что она самая обыкновенная, даже среднестатистическая: «Смотри, и рост у меня средний, и вес, даже грудь – двойка». – «Ни один обычный человек не скажет про себя, что он обычный!» – протестовала Полина, но даже себе не могла растолковать инаковость Альфии.

Наверное, самое точное объяснение заключалось в том, что та жила в другом времени. Казалось, когда для других проходит месяц, для нее – всего день. Она ходила, говорила, наливала чай, даже дышала медленно – будто кто-то убавил скорость воспроизведения до 0,25.

– Ты меня слушаешь?

– Конечно.

Стоя у клетки с Канатом, Полина легко постучала по прутьям кончиками пальцев. Обозначила зверьку свое присутствие.

– Так что это за машины?

Большие черные автомобили гремели, как танки. Асфальт трескался под их весом.

– Полигон.

– Какой еще полигон? – Поля сразу подумала про войну. Хотела сказать вслух, но передумала. Они только однажды касались этой темы. С присущим ей спокойствием Альфия сказала: «Не первая и не последняя».

В библиотеке, окна которой выходили прямо на дорогу, дрожали стекла.

– Мусорный, – уточнила Альфия.

О том, что за поселком строят мусорный полигон, ей рассказала Мила. Утром она приходила с четырнадцатилетней дочкой за книгами к школе.

С тех пор как вернулась, Полина видела Милу только однажды и мельком, зато часто встречала Танюшу, красивую темноглазую девочку с черными волосами до попы. Иногда с ней увязывались братья: Степе стукнуло пять, Артему – шесть. Поля заходила на страницу бывшей подруги во «ВКонтакте». Стена была увешана большими букетами роз и селфи, на которых Мила почти не отличалась от себя в школе: те же короткие черные волосы, густо подведенные глаза и увесистые серьги в виде мандал. К каждому снимку был прикреплен музыкальный трек с говорящим названием: «Она не я», «Я могу тебя долго ждать», «Я у твоих ног». В семейном положении стояло «все сложно».

– Разве тут можно такое строить? – спросила Полина.

– Сейчас все можно, – пожала плечами Альфия.

Полина не любила природу. Она и на Камчатку поехала, потому что думала, там только серые камни и пепел. Но когда они поднялись на Горелый, разрыдалась. На склоне колыхалось папоротниковое море, жались к земле искореженные ветром кустарники, вдоль тропы стелилась розовая камнеломка, трепетный цветок, разрывающий камни… Белые облака – на уровне глаз, даже голову задирать не надо, – раскатывали оставленный внизу город тяжелой тенью. Еще никогда Поля не восходила до уровня неба. Она тут же представила, как, оступившись, летит вниз. Цепляясь за хрупкие ветки, она ранит руки, бьется локтями и коленями о камни, летит, летит и наконец падает – неживая. Вечером погода испортилась, стало холодно. Поля легла, не вылезая из тесных ботинок и зимней куртки, надеясь только, что ночью палатку не унесет ветром. На следующий день она увидела поднимающиеся столбы пара и потоки лавы, но это нельзя было сравнить с тем, как горит лес.

Весной дети жгли сухостой на болотах. Белые пучки травы занимались быстро, превращались на глазах в липкий пепел, который черным приливом наступал на лес. Где-то он двигался без всяких препятствий, где-то мешали ямы и кочки, поэтому линия фронта была неровной, как край волны, которую море выбросило на берег. Подойдя к деревьям вплотную, огонь не занимался в упругих ветках, а продолжал ползти по земле, пока не доходил до торфяного пласта. Если лето было сухим и жарким, разгоревшийся от искры огонь мог тлеть под землей до самой осени, и все это время Горячий стоял затянутый дымом.

Однажды в лесу Полина наткнулась на косулю, которая провалилась в тлеющую пустоту на месте выгоревшего торфяного пласта. Она не могла ей помочь и тупо смотрела, как животное хрипит, надрывается, но только больше обрастает жжеными струпьями. Потом она узнала, что эта подземная яма называется каверной. Это же слово произносил врач, когда бабушку в первый раз положили в больницу с фиброзно-кавернозным туберкулезом легких. Каверна в организме это то же самое, что каверна в лесу, – полость, которая возникает из-за омертвения тканей.

– Как бабушка? – спросила, угадав ее мысли, Альфия. Она стояла у стены и щелкала выключателем, но свет не появлялся.

– А почему электричества нет?

Свет отключали часто. Иногда на два-три часа, иногда на сутки и даже дольше. Линия электропередачи была старая, а нагрузка на нее увеличивалась с каждым годом. Появилась вышка мобильной связи, потом пилорама. Ее открыл человек из города. Он строил дом на берегу реки.

– А я вчера люстру помыла, – зачем-то выдала Полина.

Она вертела в руках старый кассетник, который разыскала в коробке под кроватью и принесла с собой. Батарейки вынула из настенных часов. Нашла три кассеты: сборники «Металлики» и студии «Союз» с хитами двухтысячных и альбом группы «Пропаганда». Особенно ей нравилась песня «Молитва», хотя раньше бабушка запрещала ее слушать. В припеве певица читала «Отче наш». В сочетании с рэпом из куплетов это производило особенно сильное впечатление. В приложении Полина слушала бы эту песню на репите, но на кассете неудобно – не станешь же каждый раз крутить пленку.

– Ну это всегда хорошо, – кивнула Альфия. – Бабушка вернется – обрадуешь. И свет когда-нибудь дадут.

Альфия жила с матерью, и ей все нравилось. Особенно сейчас, когда родители вдруг снова начали общаться. Отец часто приходил в гости, и Альфия видела, что эти встречи приносят обоим удовольствие. С тех пор как отучилась в колледже, она уезжала из дома только раз: двадцать один день жила в съемной квартире, куда ее привел влюбленный в нее Валера. Они даже подали заявление в ЗАГС, но дальше дело не пошло. «Просто я поняла, что это не мое», – говорила, не уточняя, Альфия, и Полине оставалось гадать, что стоит за этими словами.

– Не хочешь свалить пораньше? – спросила Полина. Ей вдруг пришла идея расправиться с тетрадкой сегодня, причем она решила, что сад подойдет для этого лучше всего.

– Зачем? – подняла глаза Альфия.

Она не любила менять распорядок и в другое время не смогла бы придумать, на что потратить высвободившийся час, но в этот раз заранее знала, что согласится. У нее внутри будто загорелась маленькая лампочка. Вспыхнула и тут же погасла, а глазам снова привыкать к темноте.

– Дело есть.

К вечеру прояснилось, и небо было таким чистым, без единого облака. Полина очень обрадовалась этой перемене. Она с детства не выносила дожди. Отец в такую погоду становился особенно злым, бабушка мучилась суставами и тоже была раздраженной, на улицу не пускали. Свернешься на кровати калачиком, слушаешь телевизор через стенку и стук капель по металлическому козырьку, мечтаешь, чтобы что-то произошло. Хоть что-нибудь.

Когда они поднимались по тропинке, которая тянулась вверх вдоль холма, Альфия сорвала золотую веточку. Растерла метелку между пальцами, и искусанные мышью подушечки покрылись желтой пыльцой. Поднесла ладонь к лицу, вдохнула носом тягучий приторный запах.

Полина шла впереди, шелестела одеждой, как мечущийся на ветру бумажный фонарь. Альфия могла идти за ней с закрытыми глазами и ни разу бы не оступилась, но в Поле было что-то притягивающее взгляд.

– А кто за ним ухаживает? – не оборачиваясь, бросила Полина.

– Ну, мы.

– Кто – мы?

Соцветия вдоль тропы доходили до груди. Цветы были мокрые от недавнего дождя и очень яркие.

– Да мы все.

Полина плохо запомнила похороны Киры, потому что спустя три дня после этого умер ее отец. Это она нашла его, холодного и вонючего, утром перед работающим телевизором. Тем летом ей исполнилось пятнадцать.

Глаза Поли были прикованы к земле. У ног – усеянные дождевыми каплями трехцветные анютины глазки и желтые ноготки. Закрывшиеся от дождя крокусы под солнцем снова распустили свои лепестки. Так же поступили и другие цветы. Неуловимые глазом по отдельности, вместе эти незначительные движения заставляли сад мерцать. С каждым поворотом головы картина немного менялась. Как на голографической линейке.

Альфия расстелила на тропинке ветровку, и они сели на землю. Полина сделала углубление в грунте и положила в него тетрадь. Быстро растерла ладони, до красного жара, приложила руки к взметнувшимся страницам. Отраженное пламя скакало по мокрым листьям. Полина смотрела на него и ничего не чувствовала.

Альфия сидела, натянув толстовку на колени. Посмотрев на Полю, она коротко кивнула. Потом закрыла глаза, вслушиваясь. Чем старше она становилась, тем тише делался мир вокруг нее. Теперь ей нужно было приложить усилие, чтобы разобрать приглушенные голоса цветов, в этом затишье она испытывала непривычное ощущение невесомости. Было приятно сидеть там, слушать шепот ветра, а открыв глаза, увидеть, как за фиолетовыми облаками садится алое солнце. Она протянула руку, выдернула из земли маленький цветок трехцветной фиалки:

– Держи, это тебе.

Полина подняла глаза:

– Цветок Святой Троицы.

Она прочитала об этом в каком-то телеграм-канале. Как и о том, что капля сока этого растения, упавшая на веко спящего, заставит мужчину или женщину влюбиться в первое живое существо, которое они увидят проснувшись.

Когда они возвращались, дали электричество. Дома Полина сразу поставила телефон на зарядку. Пока батарейка на экране мигала красным, набрала стакан воды, воткнула в него анютины глазки. Это второе название фиалки трехцветной. Соцветие напоминало мордочку животного: неслучайно верхнюю часть пестика называют рыльцем. Она дотронулась до бархатного лепестка, хмыкнула. Не кусается, уже хорошо. Бабушка говорила, что цветы нельзя держать у кровати, потому что они крадут воздух, но никогда не пеняла отцу, который курил прямо в квартире. Полина поставила стакан на трельяж, склонилась и по-звериному принюхалась. Аромат был очень тонким, едва уловимым, но вмещал в себя столько всего. Она легла и обняла себя за плечи. Ей хотелось взять фиалковый запах с собой в кровать, покрыться им с ног до головы, но вместо этого она тихо заплакала.

Оттолкнувшись от стаканного донышка, фиалка выпрямила гибкий стебель, запрокинула соцветие в сторону кровати, а на самом деле к окну и его свету. Она уступала, отдавала себя, теряла понемногу силу, охранявшую ее тайну, и в этом было ее единственное предназначение.

Глава вторая

Лес стоял перед Ариной огромным лайнером: в кронах играл ветер, и он покачивался, как на волнах. Из черноты раздавались всхлипы, вздохи, свист. Повинуясь, Арина развела руками елки в красных шишках и, подхватив подол, ступила на трап. Это была неприметная, только ей знакомая тропка. В ту же секунду все озарилось малиновым светом. В небе миллионом искр рассыпался фейерверк. Лес смотрел на нее сквозь листву и перья, сквозь травы и мхи, а она смотрела на него. И снова наступила темнота. Ночь прятала шины, ржавые балки, стекло и прочий сваленный на подступах к чаще хлам, слепляла все в единую живую массу, которая двигалась, говорила, пахла, всасывала чужеродное, как инопланетная субстанция из научно-фантастического фильма.

Кто-то прокричал ее имя, и Арина обернулась. На поляне в большом доме горели окна и играла музыка. Красивые веселые люди высыпали во двор и задрали головы. Еще один залп – и яркая вспышка снова осветила небо.

– Ты опять! – Ломая ветки, Платон подхватил ее под локоть и поволок к дому.

Длинное платье цеплялось за вздыбленные сучья. Свободной рукой она подняла подол и в последний раз оглянулась. Ей показалось, что в зелено-темной сердцевине плещется холодный белый свет, но еще шаг – и лапник сомкнулся у нее за спиной, как тяжелый занавес.

Когда Платон наконец выпустил ее руку, она поправила разметавшиеся по лицу локоны и одернула юбку. Синяя прохлада трогала ее голые плечи, выступающие над белой пеной кружева и рюш. Хотелось сбросить платье, освободиться от него, но сил хватило только на то, чтобы сбросить с отекших ног неудобные туфли. Тело налилось голодной усталостью.

– Очень есть хочу! – крикнула Арина, и в воздухе снова треснуло.

Ночное небо, большой дом с распахнутыми окнами, раскачивающиеся в такт музыке фигуры – все окрасилось ярким розовым цветом, но тут же погасло. Только по небу металось серое облачко дыма. Арине вдруг стало радостно и жутко, и она засмеялась, крутанулась на месте и бросилась к дому. Зачарованный ее неуклюжей красотой, Платон смотрел, как платье мечется в темноте, а потом неторопливо пошел за женой.

В пять лет Арина заблудилась. Ночью во время остановки автобуса, на котором они с матерью возвращались домой от бабушки, она свернула за магазин с вывеской «Пиво и воды» и оказалась в лесу. Тьма блестела, отливала мокрой шерстью. Она шевелилась, обнимала, гладила по голове, утешала. В ней хотелось забыться. Так прячутся под одеялом: отгородившись синтепоном от страха и порожденных им монстров, которые не могут проникнуть в замкнутый пододеяльный мир, как никакое зло не может войти в начерченный ведьмой соляной круг. В майке, колготках и вязаной кофточке Арина провела в лесу ночь. Ее нашли утром – озябшую, но невредимую. О том, что там было, она не говорила. Оля, мать Арины, не расспрашивала, а дома их ждала другая беда.

Отец Арины часто напивался. В горячке он говорил на разные голоса, хрипел и свистел, как неведомый зверь. О его состоянии она узнавала еще до того, как он вваливался в квартиру. По вздрагиванию решетки на входе в подъезд, по нытью бетонных ступеней, по вибрации спертого воздуха, разбуженного его хватающимися за перила руками, по тому, как он тяжело дышал. Поднявшись на второй этаж, он всем телом толкал дверь, и та с грохотом ударялась о стену. В два прыжка миновав коридор, падал на продавленный диван. По губам на подушку стекала слюна, и все под ним покрывалось вонючими мокрыми пятнами.

В тот раз стенки сосудов в голове лопнули, и в мозг хлынула кровь. Жена и дочь нашли его с бессвязной речью и непослушными конечностями, но, уставшая, Оля не распознала инсульт. Искупав и накормив дочку, она уложила ее в своей постели, легла рядом и провалилась в сон, глубокий, как колодец. Наутро, взглянув на странно перекошенное лицо мужа, она догадалась вызвать врача, но было поздно. Перевоплощаясь раньше в зверя и обратно, теперь он застрял где-то между, навсегда остался блуждать в потемках.

Во снах Арина часто бывала в лесу и видела отца среди деревьев, но не могла к нему приблизиться. Он смотрел на нее то ли с надеждой, то ли с досадой, но потом истончался и растворялся в воздухе. Живого отца она сторонилась, как сторонятся слишком правдоподобных кукол и старых икон. Только иногда, вонзив в его восковое лицо игольчатый взгляд, молчаливо вопрошала: «Ты все еще там?»

Когда спустя много лет он умер, никто не плакал. Похороны были не самое страшное: гораздо мучительнее была сама болезнь. Его положили на темном кладбище с сосенками между могил, а поминали в большой комнате без окон. Помещение арендовали в поселковом доме ремесел. На стенах висели панно с собранными из тканевых лоскутков змейками, а в террариуме млела живая змея, черная, с такими же желтыми, как у Арины, глазами. «На-ка выпей, – сказала Ольга, протягивая Арине стопку. – Помянем». Арина вдохнула ядовитый запах, зажмурилась, приложила стекляшку к губам и запрокинула голову. Ее тело стало парным и безвольным, как у забитого на морозе теленка. Упершись в стол, она качнулась на стуле – раз – два, три – четыре, – а потом вдруг обнаружила себя перед террариумом. Сквозь стекло на нее смотрела гадючка с тупым рыльцем. «Привет», – сказала Арина. «Здравствуй», – ответила гадючка.

С тех пор как Горячий выиграл грант на развитие туризма, гады стали достопримечательностью. В путеводителях писали, что здесь некогда жил змей с тремя головами – Змей Горыныч из сказок. Чуть ли не каждую неделю приезжали большие черные икарусы с туристами. В доме ремесел им показывали сценку про Змея и похищенную принцессу и угощали супом с потрошками. Кормили гостей в том же зале, где поселковые справляли юбилеи и поминки. «У меня отец умер, а мне не плачется», – пожаловалась Арина гадючке. Как будто мало из-за него плакала.

Арина начала выпивать, когда поступила в колледж, за компанию. Она нравилась себе такой – общительной, веселой, интересной, и к тому же никогда не перегибала. Мама не подавала виду. После смерти мужа Ольга проводила все свободное время за книгами, читала по сотне в год. Сначала брала в библиотеке – все подряд, от русской классики до глупых детективов в мягких обложках, потом начала заказывать по интернету. После колледжа Арина стала вести кружок в доме ремесел: учила детей раскраивать и набивать мягкие игрушки. Больше всего она любила шить змеек. Закончив шов, выворачивала гладкую сатиновую шкурку, набивала ее ватой, прикрепляла желтые глаза-бусины, расшивала спинку серебристыми пайетками и бисером. Поделки были так хороши, что про них написали в районной газете: в углу страницы поместили маленькую Аринину фотографию.

– Это ваши питомцы? – однажды спросил Платон.

Стоя за прилавком, Арина продавала поделки туристам. На стене висела в рамке газетная вырезка. Блестящие змейки клубились на фанерной столешнице, как настоящие.

Она уже видела его здесь: Платон приезжал дважды – интересовался землей на берегу реки, хотел построить дом. У него было холодное белое лицо, волосы напоминали завитки медной стружки. Навскидку он был почти ровесник Арининой матери, но не в пример поселковым мужикам говорил складно и обращался вежливо. То, что он назвал ее тряпичных созданий питомцами, Арину тронуло. Она улыбнулась и стала улыбаться ему при каждой встрече.

Когда Платон купил землю на реке, заложил фундамент и возвел стены, то привел ее посмотреть дом. Ясным утром они сидели на веранде, вдыхая запах смолистых бревен. В бокалах плескалось недопитое вино. С одной стороны дома нежилась река, с другой стоял посвистывающий птицами лес. Арина сбросила босоножки, сошла со ступеней, побежала по шелковистой земле.

– Осторожно, – сказал Платон, – тут змеи. Смотри укусят.

Арина рассмеялась. От нагретой солнцем макушки тепло расходилось по всему телу. Оно текло через лоб, шею, грудь, живот в ноги до самых пяток, а оттуда в землю. Находясь вблизи леса, Арина будто истончалась, как бывает от крепкого спиртного. Платон ждал ее на веранде. Она посмотрела на него, и этот чужой мужчина вдруг показался ей знакомым и понятным, поэтому еще до того, как Платон попросил ее жить с ним, она уже знала, что это теперь и ее дом тоже.

Иногда ночью Арина тихо выбиралась из постели. Выставив руки в темноту, она шла по коридору до последней двери, всовывала ноги в высокие сапоги и выходила на поляну. Неясным взглядом она смотрела на затравленный лес. Раньше он был обширным и густым и в нем жили разные звери – волки, медведи и лоси, – но чем больше застраивался берег, тем дальше лес отступал. Арина подходила к нему, как дрессировщик подходит к тигру, прячущему в лапы уставшую морду, – с большим уважением и скромностью, – и, отворив дверцу клетки, вступала в прикормленную темноту. У нее сильно стучало сердце, и с каждым провалом грудной клетки дремучий лес прорастал в ней горькой зеленью, прогнившим деревом и мягким мхом.

Когда ночь вспыхивала снизу, как капроновая занавеска от чиркнувшей зажигалки, Арина возвращалась домой. Прокравшись по коридору, вползала под одеяло. Платон шарахался от ее ледяных касаний. Спросонья ему мерещилось, что ее кожа стала темной и переливчатой, как змеиная шкурка. И хотя тело Арины не менялось и оставалось таким же отзывчивым на объятия и поцелуи, после леса она становилась другой. Зыбкая походка, волнующий голос, улыбка, которая придавала лицу выражение, какое бывает у ребенка, восторженно тыкающего пальцем в облака: «Смотри, волк встречается с медведем!» Она нравилась Платону такой – хмельной, но было в ней и что-то загробное, сидящее глубоко внутри. Словно она стояла на распутье миров, готовая в любой момент шагнуть на ту сторону.

Когда он предложил Арине пожениться, она растерялась. Она видела себя его женой с тех пор, как они сошлись, и удивилась, что он считал иначе. В тот же день она пришла с новостью к матери. Ольга почувствовала облегчение. Она видела, что Арина часто пропадает и возвращается потом дикая и странная, но расспрашивать опасалась, а теперь надеялась, что с замужеством это останется позади. После смерти Толи Ольга жила одна, работала на заводе, а по вечерам сочиняла истории. В самой длинной, той, которую она рассказывала себе на протяжении многих ночей, речь шла о богатой помещице. Действие разворачивалось в имении Камерсталь задолго до того, как на его месте появился поселок. Иногда в саду, отвернувшись от домов, она представляла себя то помещицей, то дворовой девкой, разыгрывала сценки у себя в голове. Раньше она никогда не жила одна, и ей нравилась эта свобода. И все-таки Ольга верила, что только мужчина способен дать женщине счастливое успокоение и устроенность в жизни. У самой не получилось – даст бог, получится у дочери.

В доме ремесел тоже были рады за Арину, обнимали ее и улыбались. Платона уважали. Обосновавшись в Горячем, он купил пилораму и завел много знакомств.

Вечером, когда дети и ремесленницы разошлись, Арина спрятала лоскутки, убрала иголки и нитки и пошла проведать змейку в террариуме.

Устроив голову в изгибе тела, гадючка оплетала собой черную корягу. «У меня скоро свадьба», – призналась Арина. «Свадьба – это ш-ш-ш-умно, но там вкусно кормят», – послышалось ей.

Свадьбу назначили на конец сентября, хлопоты заняли три месяца. Арина все чаще поглядывала на лес, но далеко не ходила. Стояла у кромки, слушала надрывные скрипы, вдыхала колкий запах высохших сосен. Когда приготовления были закончены и до свадьбы оставались две ночи и один день, она выбралась из кровати, надела ветровку и сапоги и ушла.

Платон проснулся раньше обычного. Где-то было открыто окно, и по дому гулял ветер. Платье, которое Арина сшила себе на свадьбу, висело на дверце шкафа. Он позвал дважды, но ответа не было. Платон набрал ее номер, но мобильник зазвонил в коридоре: телефон она не взяла. Тогда он обошел все комнаты, заглянул в ванную, зажег газ в кухне, достал из ящика смятую пачку «Винстона» и впервые за долгое время закурил.

Днем Арина не вернулась, и Платон пошел в лес, но, оказавшись перед ним – черным, страшным, злым, – вдруг остановился. Он вырос в северном городе, где дома стояли среди снежнокаменных глыб, под ногами металась скрипучая черная крошка – отходы горной породы, которыми посыпали улицы, – а свет не выключали даже днем. Он всегда знал, что природа жестокая, но, изучив технологию лесозаготовок, научился ей мстить. На веранде своего дома он часто водил ладонью по гладким бревнам. Это была радость охотника, свежевавшего медвежью шкуру.

Страшные деревья простирались высоко в небо, бросая на Платона широкую тень. Он смотрел на стволы с коркой белесых лишайников и вслушивался, но не слышал ни пения птиц, ни других звуков. Платон раздраженно прокричал: «Арина!» Глядя на неживой лес, который стоял перед ним, как грязный театральный задник, Платон почему-то вспомнил, что дом, в котором он жил в своем северном городе, все называли «Дары природы». Так и говорили: «Я живу в „Дарах природы“». Все потому, что на первом этаже был продуктовый магазин с таким названием. Платон сплюнул себе под ноги, и слюна повисла на округло-сердцевидном листке мать-и-мачехи серой пеной: «Дары, блядь, природы».

Он ждал Арину до лиловых сумерек, а когда собрался вернуться в дом, в глубине леса захрустело. Взвился ветер, с неба посыпались большие тяжелые капли. Одна упала Платону на лоб, сползла по переносице – будто священник мазнул елеем во имя Его благодати. Он смахнул ее рукавом и замер: передвигая непослушными ногами, из зарослей выбралась Арина. Перебираясь через овраг, она оступилась, упала на ладони и так и замерла. Молодое, только научившееся ходить животное. Поймав его взгляд, Арина оскалилась в улыбке, бросилась навстречу и обессиленная рухнула в руки. От нее разило выпивкой.

Ночью разыгралась маленькая гроза. Утро было серым и неопределенным. Деревья стояли застиранные. Проснувшись, Арина умылась, поставила чайник. Платон нашел ее в кухне. Она сидела подобрав ноги и в задумчивости накручивала на палец гладкий черный волос – тонкий уроборос. Костлявые голубые колени упирались в край стола, и он отпечатывался на коже продолговатой вмятиной. Увидев Платона, Арина оживилась, подняла грустные глаза:

– Простишь меня?

Платон отвернулся к раковине, включил воду:

– Высушила бы волосы. Дома сквозняк – простынешь.

В день свадьбы, ярко накрашенная, с накрученными глянцевыми локонами, Арина отпросилась добежать до работы. Дети приходили на занятия после пяти, и днем в доме ремесел никого не было, так что она отперла дверь своим ключом и сразу направилась в дальнюю комнату, где стоял террариум. Она тихо постучала по стеклу. Схоронившись под корягой, гадючка мирно спала. Ее необычайно черная шкура блестела, как литейный расплав. Присмотревшись, Арина увидела на песке тусклый сверток: это была сброшенная змеиная кожа – свадебный подарок. Она подняла стекло и подхватила шкурку.

Праздник был шумным, а еду Арина так и не попробовала. С каждым «Горько!» молодые покорно опускали уже поднесенные ко ртам вилки и начинали целоваться. Приехала глухонемая тетя Платона. Весь вечер она сидела за столом со спокойной улыбкой и не в такт качала головой. Арина ей завидовала. Помня о прошлом дне, сначала она не собиралась идти в лес. Но когда все высыпали на улицу смотреть салют, решила, что сможет ненадолго ускользнуть. Подобрав подол, шла по знакомой тропе, и с каждым взрывом деревья и мох словно окрашивались кровью. Она вглядывалась в щербатые сосны, и ей казалось, что они говорят с ней, что она вот-вот поймет их язык, надо только стать еще внимательнее… А потом Арина услышала голос. Обернувшись на свое имя, она увидела черную, будто вырезанную из жести фигуру.

Платон тащил ее под локоть прочь из леса, а далеко за деревьями плескался холодный белый свет, который Арина впервые увидела много лет назад. Тогда, согнувшись в темноте за магазином «Пиво и воды», она смотрела, как между ног у нее бежит бойкая теплая струя, и вдруг заметила впереди какое-то мерцание. Поспешно натянув колготки, она двинулась к нему, выставила ладонь, даже подпрыгнула немного, чтобы достать. Свет не давался, играл с нею, и она бежала за ним, забыв про автобус и маму. И вот когда свет был уже совсем близко, буквально на кончиках пальцев, он вдруг погас, и Арина осталась в темном лесу одна. Мать несколько раз расспрашивала ее про те события, но каждый раз девочка отвечала уклончиво. «Зачем убежала?» – «Не знаю». – «Не слышала, как тебя зовут?» – «Нет». – «Как, ради бога, ты провела ночь одна в лесу?» – «Не помню». Она и правда почти ничего не запомнила, кроме этого белого света.

Первое утро брачной жизни прошло под гулкий вой бензопилы. Арина проснулась одна. Изгоняя неистовое гудение, она с силой потерла стучащие виски. Понадобилось время, чтобы осознать, что звук идет не изнутри головы, а с улицы.

Во дворе рабочие ворочали дерево, вычисляли периметр, размечали стороны натянутой на колышки веревкой. Платон стоял на крыльце дома, как капитан на мостике, и смотрел за работой, вдыхая лимон, которым, если прислушаться, всегда пахнет лиственница. Гладко обтесанный брус лежал на траве разобранным по косточкам скелетом. По ту сторону реки жгли резиновые шины и прочий вонючий мусор, и Платон морщился, когда ветер доносил до него щекочущий запах копоти.

Арина с горечью наблюдала, как рабочие вкапывают бревна и прибивают доски, отделяя дом от леса. Не только говорить с Платоном, но даже смотреть на него она не могла.

Когда забор был готов, во дворе установили два автоматических фонаря. Они реагировали на движение и освещали весь двор. Когда с темнотой Арина выходила на веранду, фонари высвечивали ее быстрыми лучами, и она замирала, придавленная этой тяжестью. Не двигаясь, она ждала, когда свет погаснет снова и в густом синем небе над лесом проявится Большая Медведица. Чернели недавно высаженные кусты ежевики, груши и сливы. В подвязанных паучьими нитками ветках хлопали гладкие крылья. Арина стояла на улице до озноба, потом в свете фонарей возвращалась в дом и ложилась в кровать, когда во дворе снова делалось темно.

С окончанием лета дни тянулись облачные. Дожди гудели с самого утра и замолкали только в середине ночи, а после короткой передышки шли снова. В потусторонней рассветной дымке все казалось продолжением сна.

После женитьбы Платон окружил Арину еще большей заботой: купил оверлок для обработки краев ткани, забирал бисер и нитки, которые она заказывала на «Озоне», отвозил в дом ремесел и обратно. Она думала, что скоро разучится ходить. За исключением работы Арина почти не покидала дом, который постоянно требовал внимания. Только иногда в выходные, когда муж был занят, она тихо выходила за калитку и пробиралась к лесу. Узенький ров размыло дождями, тропинка затянулась высокой травой. Арина смотрела на лес сквозь кружево листьев, вдыхала всепроникающую сырость и прелую земляную гниль. Похлюпывая сапогами, она закрывала глаза и видела себя утонувшей в грязно-бурых мхах, захлебнувшейся смолистыми соками деревьев, прорастающей кустом темных синих ягод, падающих в желудок какой-нибудь птицы.

Как-то, вернувшись домой после очередной вылазки, она столкнулась в коридоре с Платоном, и он отшатнулся в испуге. Подойдя к зеркалу, Арина оторопела: со лба к переносице стекала грязь, на щеке блестела красная ссадина. Мокрые волосы облепили измазанную шею. Она машинально дотронулась ладонью до зеркала – ногти были черные, потом стянула с крючка полотенце и, как могла, вытерла лицо. Платон ничего не сказал, но с тех пор начал запирать калитку. Не сумев вечером выйти со двора к лесу, Арина неслась к мужу и вопила:

– Ты больной? Я что, пленница?

Платон пожимал плечами:

– Наверное, случайно запер. Сейчас найду ключи.

Он искал их так долго и тщательно, что Арина не сомневалась: муж намеренно тянет время, издевается над ней. В конце концов она сдавалась, опускалась на диван перед телевизором и проваливалась в сериалы и телешоу, безразличная ко всему.

Осенние ночи становились гуще и синее, в сад проникали первые заморозки. Свет во дворе теперь загорался не только вечером, но и утром, и трава переливалась, как тонкие пластинки цветного металла. Еще не топили, и в доме было холодно. Чтобы согреться, Арина часто стояла под горячим душем до полного опустошения водонагревателя. Одеваться потом не спешила: наслаждалась контрастом распаренного тела и знобкого воздуха.

Однажды, перебирая обрезки тканей и сортируя разноцветные бусины, она обнаружила в глубине ящика скорченную шкурку, тонкую и хрусткую, как папиросная бумага. Разложив выползок на столе, она хмыкнула: «Хорош подарочек. Ну и что мне с тобой делать?» Покачиваясь на стуле, Арина думала о том, как похожа на змею. С наступлением холодов она так же остывала, застывала и обездвиживалась.

Раз-два, три-четыре. Поскрипывает под Ариной стул. Стучит по рубероиду дождь. Раз-два, три-четыре. Отбивает секунды гнутая стрелка настенных часов. Каждый круг она сходится на миг с минутной, дрожит, плененная ею, но, вырвавшись, идет снова. Раз-два, три-четыре.

Сначала исчезли звуки. Потом окно и комната стали синими, только стол был заляпан красными отметинами теплых Арининых рук. Телом она почувствовала, как дрожит промедлением секундная стрелка, как вибрирует, разгибаясь, ветка, с которой вдруг сорвалась синица. Каждый взмах крыльев красной птицы рисовал в воздухе такие же багряные всполохи.

Ночь за ночью Арина облачалась в змеиную шкурку и, невидимая для фонаря и чужих глаз, пробиралась в лес. В лесу она возвращалась в свое обличье и обращалась к деревьям и травам, к птицам и небу. Сначала шепотом, а потом все громче и отчетливее пели ей свои песни дубы и сосны, березы и осины. Ее собственный голос сливался со множеством лесных голосов. Зачерпнув горсть земли, она наслаждалась ее текстурой, вдыхала ее запах, смеялась и плакала. Лес пробуждал чувства, каждый раз давая ровно столько, сколько она готова была принять, пока в одну из ночей она не увидела среди деревьев знакомую фигуру: отец не изменился за годы разлуки. Устроившись меж корней древнего дуба, ронявшего дождевые капли ей на лицо, она говорила с ним, не глядя на него, но ощущая его присутствие:

– Ты не знаешь, как я искала твоей любви. Как нуждалась в ней. Ты не знаешь, как я любила тебя. Как я боялась тебя. Ты не знаешь, как я гордилась тобой. Ты не знаешь, как много раз я представляла, как ты убьешь маму в пьяной драке. Ты не знаешь, что я и сейчас помню наизусть все песни, которые ты пел мне в детстве. Ты не знаешь. Не знаешь. Не знаешь. Знаешь. Знаешь. Знаешь.

На годовщину свадьбы пригласили гостей. Платон привез хорошенький круглый гриль на колесиках: с глянцевой черной крышкой и блестящими ножками. Арина была очарована этой махиной, похожей на внеземной корабль в миниатюре, и не отходила от мужа все время, пока он засыпал угли, разжигал огонь и раскладывал на решетке парное мясо.

Устроив пилораму, Платон начал рубить лес. Это нравилось не всем, но ему удалось убедить поселковых, что без вырубки никак: старый лес – причина пожаров, его надо прореживать. Первой весной после вырубки лес простоял нетронутый огнем. Бездымный воздух стал прозрачным, а деревья такими четкими, что даже издалека можно было разглядеть каждую веточку. Пожар не случился и летом, и Платона зауважали еще больше. Кто-то рассказал ему про ферму с оленями, которую много лет назад устроил Зорев, и он задумал разводить животных на мясо. Хотел даже купить старый дом, но тот слишком долго стоял без хозяина и никуда не годился. Потом он придумал другое: отщипнуть участок сразу за поселком, чтобы свозить туда мусор. Сначала экскаваторы срыли слой плодородной почвы, теперь нужно было засыпать все песком и щебнем, чтобы гниль не вылилась в грунтовые воды. Каждую неделю туда направлялись огромные черные машины. Арина не вникала в дела мужа и, когда ее спрашивали про мусор – правда или нет, только пожимала плечами. У нее были свои заботы. С тех пор как стала незамеченной ходить в лес, она избегала смотреть Платону в глаза. Но светлым сентябрьским вечером, подставив озябший нос кусачему дыму, Арина впервые подумала, что хочет рассказать ему все.

В поселке теперь было много чужих. На заводе не только делали гомеопатические препараты, но и шили тонкие нейлоновые купальники. Швеи с темными южными лицами и черными глазами приезжали издалека, под общежитие им выделили целое крыло.

Никого из друзей мужа Арина раньше не видела и, не пытаясь запомнить имена и лица, слушала носимые ветром разговоры.

– Я слюнями вся изошлась. Платош, дай кусочек, – проканючил женский голос.

– Еще не прожарилось, – серьезно сказал Платон.

– А мне с кровью!

В заводи уныло покрикивали лягушки: казалось, за ширмой забора скрывался оркестр старых клавесинов.

– Теперь баню надо ставить, – бросил один мужчина другому.

– Девок водить? – заржал второй.

– Тс-с…

Слива стояла усыпанная темно-синими плодами с сизым налетом, растрескавшимися из-за долгих дождей. Арина тянула к себе упрямые ветки, и ягоды падали ей в ладонь. Из разрывов сочилась влажная желтая мякоть.

– Кому еще с кровью?

За забором высился черный лес и простиралось обвалившееся на него синее небо. Желтый двор раскачивался в свете прожекторных фонарей, как коньяк в поднятой рюмке. Арина смотрела на мужа будто после долгой разлуки. Он преображался в присутствии людей: говорил увлеченно и много смеялся. Она давно не видела его таким. Вечерами Платон подбивал счета и сметы, был задумчивым и молчаливым. Только иногда в каком-нибудь незначительном разговоре пробивалась его мальчишеская чувствительность. «Я еще в детстве понял, что природе нельзя верить, – как-то признался он Арине. – Когда достал из речки яркий камень. На воздухе он тут же стал серым».

Над рекой с шумом взметнулась стая пташек, и все вскинули головы, чтобы посмотреть.

– Ну, за свободную Россию! – прокричал один из гостей.

– А то она не свободная, – хмыкнула какая-то женщина.

– Свободную и великую!

Арина бездумно кивнула. Прихлебывая из рюмки, она терпеливо ждала, когда все уйдут, чтобы рассказать Платону главный секрет. Но гости не спешили уходить. Когда тарелки опустели, кто-то включил музыку и начались танцы. Над головой висела пыльная луна, над огнем топорщился ощетинившийся дым, магнитофон стенал: «Ты не верь слезам, все вернется…»

Теребя ногтями нижнюю губу, Арина следила за блуждающими под ногами трафаретами теней; по телу ознобом пробежало нетерпение. Тогда, чуть шатаясь, она подошла к Платону, змеиным кольцом забросила ему на шею дрожащие руки и, приблизившись, прошептала в ухо:

– Мужчина, можно вас пригласить?

Они танцевали, целуясь то в щеки, то в губы. Звенели бокалы, вино проливалось на пожухлую траву. А когда песня кончилась, Арина взяла Платона за руку и сказала:

– Пойдем со мной, я хочу тебе кое-что показать.

Криво посмеиваясь, она повела его в дом и оставила перед дверью спальни:

– Подожди пять минут и заходи.

Через прорехи тяжелых штор сквозил желтый свет: полоски разрезали комнату, как опасные лазерные лучи в кино, где Милла Йовович противостоит корпорации, допустившей заражение людей страшным вирусом. На секунду Арина остановилась перед брошенной под ноги линией света, но потом бесстрашно шагнула к столу. Выдвинув ящик, она достала из него темный сверток, развернула ткань. На мшистом бархате лежала тонкая змеиная кожица. Арина дотронулась до нее пальцами, подхватила и подкинула в воздухе, глядя, как шкурка сияет в янтарном свете.

– Уже можно? – Платон тихо стукнул по двери костяшкой пальца.

– Еще минутку!

Положив шкурку на кровать, Арина стянула платье и бросила его рядом, потом сняла лифчик и трусы. Сердце билось так сильно, что пришлось приложить руку к груди.

– Заходи!

То, что Платон увидел, он никогда бы не смог описать словами. Только что перед ним стояла абсолютно голая Арина, потом она вдруг исчезла, а вместо нее возникла страшная черная змея толщиной с руку. Змея вздымала перед ним голову и шипела в лицо. Он схватился за дверной косяк, чтобы не упасть, и медленно сполз на пол. Змея глядела на него – на секунду он узнал Аринины глаза, но, тут же смахнув наваждение, бросился на чудовище. Изловчившись, схватил змею, и она затрепетала всем своим скользким телом. Отчаянно извиваясь, змея обкрутилась вокруг его локтя, завязалась узлом и с такой силой сжала руку, что ему пришлось разжать пальцы… Какое-то время они боролись. Наконец ему удалось сбросить шевелящийся черный клубок на кровать, и, все еще извиваясь, змея грохнулась на пол. С трудом осознавая произошедшее, Платон потирал сдавленную руку, как вдруг из-за кровати показалась Арина. Она облокотилась на покрывало, отчаянно хватая ртом воздух.

Рывком Платон дернул кровать. Вцепившись в покрывало, Арина смотрела на него, ворочая окостеневшим языком, исторгая вместо слов хрип. Просканировав ее безучастным взглядом, Платон заприметил у покрасневших коленей змеиную кожу, сгреб ее в кулак и шагами, такими тяжелыми, будто он нес на спине громадного дракона, быстро вышел прочь.

Подброшенная в нагретый грилем воздух шкурка сверкнула ярким голубым светом и тут же рассыпалась на множество разноцветных искр.

Глава третья

Уличный фонарь светил прямо в окно, и в комнате было светло. Надя села на край бабушкиной кровати и положила руку на вздрагивающую спину. В углу толпились святые: в центре – Серафим Саровский, а вокруг него – разнообразные Богоматери. Над пришпиленными к стене портретами висела лампада. В детстве Надя любила разглядывать эти изображения. Среди всех она особенно выделяла Владимирскую икону Божьей Матери, потому что младенец на ней не отстранен от женщины, а прижимается щекой к ее щеке, и в этом много несвойственной строгим православным иконам нежности. Его левая ножка согнута в колене и вывернута так, что видна пятка, – потрясающая вольность, простительная разве что апостолу Луке. Наде нравилось, что у каждого святого есть свой атрибут, по которому его можно определить. Символом Луки был крылатый телец: он выглядывал из-за плеча евангелиста, как какой-нибудь домашний питомец. Над его головой светился такой же золотой нимб, как у Луки, только меньшего размера, – так дети наряжают в чепчики котят. На дне сумки лежала подаренная подругой колода Таро. Надя вдруг сообразила, что на всех фигурных картах – с пажами, рыцарями, королями и королевами разных мастей – тоже есть свои отличительные черты, как на иконах.

Когда бабушка затихла, Надя вернулась в свою комнату и взяла телефон. В дверях она сделала снимок. Большую часть кадра заняла кровать. Бабушка лежала на ней, укрытая белым одеялом, как горная гряда под снежной шапкой. Из окна струился холодноватый свет, но больше ничего не было видно – ни домов, ни деревьев. На снимке святые вышли такими реальными, что казалось, младенцы вот-вот зальются разноголосым плачем на материнских руках.

Надя приехала в Горячий на неделю. Три дня назад мама сказала, что погиб Сережка и Милана собирает ему на венок от одноклассников. Она дала ей Надин номер, и та включила ее в чат «Одноклассники 2008». «Пипец время летит!!!!!», – написал Игорь. «Нам всегда будет по 18))))))», – ответила Мила. Надя ничего не писала, но надеялась, что напишет Женя, и он написал: «Ну что, одноклассники, беда объединяет».

Сначала Надя не думала приезжать, но мама собралась в отпуск и попросила присмотреть за бабушкой. Она собралась в Сочи на неделю – в первый раз так далеко и надолго, но Надя уже не удивлялась матери. В пятьдесят та сошлась со Славой, который признался, что любил ее всю жизнь, даже когда она была замужем за другим, потом ушла с завода, где проработала двадцать лет, чтобы плести абажуры и кашпо из лозы. Схему подсмотрела в газете и улучшила ее, а когда выложила первую поделку в «Одноклассниках», оказалось, что вышло неплохо. Кто-то подсказал ей повесить объявление на «Авито», и скоро она уже едва справлялась с заказами: посылки отправлялись в Хабаровск и Краснодар, Тверь и Петрозаводск.

Надя работала графическим дизайнером. Начинала с маленького рекламного агентства, где растягивала в фотошопе слова так, чтобы буквы занимали все пространство баннера и заказчик не решил, что с него содрали денег за пустое место. Потом устроилась в консалтинговую фирму делать корпоративный журнал. Там она познакомилась с Федей.

Утром Надя накормила бабушку и позавтракала сама. За две недели до того бабушка включила газ, но не зажгла конфорки – сказала, что хотела вскипятить чай и забыла, как это делается. Надина мама стала перекрывать газовую трубу, и теперь, чтобы зажечь огонь, нужно было ворочать тугой вентиль пассатижами. Плита в Надиной квартире была электрическая, чайник включался бездумным нажатием кнопки, а здесь даже чай был плодом труда, воли и мысли.

Жить с бабушкой было опасно, а оставлять ее одну еще опаснее. Надя смотрела, как та понемногу откусывает от конфеты и запивает чаем, когда телефон завибрировал. В «Вотсап» пришла фотография от мамы: она стояла под большими деревьями и улыбалась. Бабушка в тринадцатый раз откусила от конфеты и тоже улыбнулась, ее глаза вдруг стали ясными. Она скривила рот, будто перебирала в нем все слоги, которые когда-то знала, клала их под язык, раскатывала по зубам, прижимала к нёбу.

– Надю-ша.

– Привет, ба, – улыбнулась в ответ Надя.

После завтрака она заставила бабушку выпить горсть таблеток и усадила перед телевизором. В большой комнате стоял запах лампадного масла, лекарств и примул. Если бы существовали такие духи́, они назывались бы Memento Mori или как-то еще с отсылкой к смерти. Надя открыла окно, чтобы проветрить, но запах не уходил. Заклеенные обоями в мелкий цветок стены, стол с ажурной салфеткой, большой запирающийся на ключ шкаф, глубокая кровать с железным изголовьем, которую перенесли сюда из спальни, и сама больная – все было пропитано им. Надя написала маме, что та очень хорошо получилась на фотографии. Еще хотела написать Феде, но не придумала что. Они встречались два года, оба считали отношения серьезными, но она все равно не решалась сказать ему, что две недели назад сделала тест и он оказался положительным.

В комнате Надя сняла салфетку со старого компьютера и запустила процессор. Монитор замигал, а потом загорелся ярким голубым светом. Воздух перед экраном дрожал, как над нагретыми рельсами, и Наде показалось, что, коснись она его, пальцы погрузятся в густую фосфорическую плазму. На рабочем столе она нашла папку с фотографиями, снятыми на пленку, а потом оцифрованными. На одном из снимков был запечатлен Надин класс. Ученики выстроились на фоне доски, над их головами было выведено мелом: «С Новым годом!». Девочки стояли ближе к стене, а перед ними на корточках сидели мальчики. Место в центре заняла Милана, она была самой высокой в классе. Надя – вторая слева. У нее длинные волосы с челкой, поверх платья надета олимпийка. Почему-то Надя не улыбается, хотя другие девочки менее серьезны. Из мальчиков, наоборот, улыбается только Женя. Он в самом центре и лыбится так широко, что видны зубы. В девятом классе, когда сделали этот снимок, он подрабатывал диджеем на дискотеке и был популярным. Женя любил танцевать, делал это хорошо и не стеснялся. Как-то он сказал Наде: «В танце я дохожу до такого состояния, что не помню себя, и это мне нравится больше всего». Гораздо позже она почувствовала то же самое, когда впервые занималась любовью.

От матери Надя знала, что Женя держит магазин стройтоваров и техники для дома, что он женился и у него подрастает дочь.

Последние дни августа были теплыми и солнечными, но короткими. Пижма, раньше желтая, с сильным запахом камфорного масла, теперь почернела и пахла уже не так ярко. Каждый год конец лета напоминал о конечности жизни, и от этого становилось тревожно. Надя глядела на дремавшую перед телевизором бабушку, и ей хотелось поскорее выйти из комнаты, квартиры, дома.

Она искала повод увидеться с Женей и придумала купить электрический чайник, чтобы бабушка могла кипятить воду, не зажигая газ. По дороге в магазин она вдруг перешла с шага на бег, терпела даже боль в селезенке, которая отдавалась уколом в левом боку. Но перед распахнутой настежь дверью Надя остановилась. Она только теперь сообразила, что за прилавком не обязательно будет он. Положив ладонь на живот, почувствовала, как при резком вдохе он надулся, а потом медленно выдохнула – до провала под ребрами. Это успокаивает, она знала это из какого-то видео на «Ютубе». Приручив дыхание, Надя осторожно заглянула в проем. Женя сидел за прилавком и, отбивая гаммы на калькуляторе, вписывал цифры в тетрадь. Надя смотрела на него, затаившись за мотком рабицы, и на мгновение ей показалось, что перед ней склонившийся над уроками школьник. Она сделала неосторожный шаг, и наверху звякнуло: задрожала болтавшаяся над дверью китайская подвеска.

– Вычитаешь-умножаешь? – улыбнулась Надя. Она стояла в старенькой джинсовке, которую любила таскать в школе. В куртке сломалась молния, закатанные рукава обтрепались, но вещь все еще выглядела хорошо, в стиле ретро.

– А то! – обрадовался Женя.

Надя отметила в нем какую-то перемену, но не смогла ее определить. Выточенное взрослостью лицо смягчалось привычной детской улыбкой. Прежними остались и смешные мальчишеские вихры, которые она обожала.

– Давай пройдемся, – предложил Женя, когда они немного поговорили про ее приезд и предстоящие похороны одноклассника.

Он закрыл магазин, и они пошли наугад, а на самом деле – к школе, где раньше учились, а оттуда к мосту. В поселке это был главный прогулочный маршрут.

Трава на поле, где в теплое время занимались физкультурой, теперь доходила до груди. Узкая бетонная тропинка рассыпалась под натиском сныти и конского щавеля.

– Школу закрыли два года назад, – сказал, заглядывая в разбитое окно, Женя. – Крыша все время протекала, и на стенах разрослась плесень, а все полы вздулись.

Дохнул ветер, покачнулись и заскрипели старые яблони.

– Почему-то, когда я думаю о школе, сразу вспоминаю цветущие яблони, – сказала Надя.

– Я, кстати, тоже, – отозвался Женя. – Потому что они цветут в мае, а это охуенно счастливое время, если учишься в школе.

– Точно, – кивнула Надя.

Они сели на ступени. Влажный вечерний холод лез под одежду, и по телу рассыпались мурашки.

– Так и чего, ты замужем? – спросил Женя.

– Ты тоже женился, – замялась Надя.

Женя посмотрел под ноги, в потемневшую от надвигающихся сумерек траву, выдернул гладкий стебель мятлика, прищурился:

– Петушок или курочка?

– Пусть будет курочка, – ответила Надя.

Он зажал стебелек двумя пальцами и с силой дернул. Метелка на конце собралась в пучок с торчащим из него петушиным хвостом.

– Не угадала, – сказал Женя, – значит, целоваться не будем.

– Помнится, мы здесь уже целовались, – улыбнулась Надя.

Сбросив с тела оцепенение, она поднялась со ступенек, выпрямилась и посмотрела на Женю:

– Знаешь, куда хочу?

– Куда?

– Пойдем!

От школы дорога вела к мосту. По обе стороны от нее тянулись хилые пролески. Они подступали к самой воде. Не доходя до моста, Надя остановилась и всмотрелась в темные штрихи деревьев, припоминая что-то.

– Понял, – улыбнулся ее затее Женя. – Это дальше.

Стройной колонной по дороге проехали три большие черные машины. Проводив их взглядом, Женя и Надя свернули в рощу. Он шагал впереди, а она торопилась за ним. Близко шелестел ручей. Женя достал из кармана телефон и включил фонарь, Надя тоже. Свет ползал по серым стволам, опрокидывал под ноги бесконечно длинные тени. Вдруг Надя вскрикнула:

– Нашла! Пиздец!

Женя подошел ближе и тоже увидел. Там, куда Надя светила фонариком, на дереве было вырезано Н + Ж = . Она дотронулась до символов пальцем. Рассечения были глубокими, но затянулись по краям – как старая рана.

Надя рассмеялась:

– Блин, я помню, ты все время таскался с этим ножиком – бабочку учился делать или как это называется? И пальцы у тебя все были в мелких порезах, и пятна оставались на футболке. Я сначала думала, что от ягод…

– Хах, – усмехнулся Женя, – ну я так и не научился.

Он сел на корточки, поднял корягу с земли и стал ковырять ею прелые листья под деревом. Запахло позавчерашним дождем.

– У нас же тут еще, помнишь, был… – Палка глухо ударилась о железо. – Секретик.

Женька выудил из-под земли круглую банку, в каких продают дорогое печенье, стряхнул с нее налипшую грязь.

– Я вообще про это забыла! Дай мне посмотреть, – выпалила Надя и потянулась к банке.

– Не, надо на свет, – увернулся Женя.

Они вернулись на дорогу, пересекли школьный двор и мимо магазина дошли до конца улицы, где стояла двухэтажка, в которой жила бабушка Нади.

– Ты куришь? – спросил Женя.

– Давай, – ответила Надя. Ее электронка лежала на дне сумки вместе с картами Таро. С тех пор как приехала в поселок, она ее не доставала. В отличие от карт.

Женя вытащил смятую пачку и протянул Наде настоящую сигарету, щелкнул зажигалкой. Вокруг не было ни души, и они стояли под фонарем, как привидения. Небо было черным, а на нем – россыпи точек. Надя не могла вспомнить, когда видела их в прошлый раз, и представила, что это рисунок на куполе шатра, под которым находится поселок, а значит, они горят только здесь, но здесь – всегда.

После пары затяжек Женя спросил:

– Угостишь чаем?

– А это точно окей? – отозвалась Надя. Сердце у нее забилось быстрее, и она сомневалась, что от курева.

– Это точно окей, – кивнул Женя, – позвал бы к себе, но у меня ребенок уже спит.

В кромешной темноте подъезда они поднимались по памяти. Квартира была на втором этаже, Надя достала ключ, провернула его в замке. Свет в коридоре не горел, стояла тишина.

– Бабушка, наверное, уснула, так что не шуми, – прошептала Надя.

На кухне Женя включил свет и зажег газ: Надя забыла закрутить вентиль, когда уходила, а электрический чайник она так и не купила. По коридору она прошла к бабушке, приоткрыла дверь:

– Ба, ты спишь?

Бабушка пробормотала что-то невнятное и перевернулась. Она легла как была, в домашнем халате, оставив у кровати только вязаные тапки. Надя подошла к столу и сосчитала разложенные на бархатистой скатерти таблетки:

– Бля.

На кухне она выудила из-под стола шатающуюся табуретку, забралась на нее с ногами.

– Бабушка не выпила таблетки, которые я ей оставила.

– М-м-м… – откликнулся, разливая чай, Женя. – Два сахара?

– Угу, – кивнула Надя, – еще варенье есть.

Она подвинула вазочку, будто та была фигурой на шахматном столе. Они отхлебывали чай молча, думая каждый о своем. Наконец Надя сказала:

– Кажется, я поняла, почему чем старше становишься, тем больше хочется варить варенье и солить помидоры.

– Ты о чем? – поднял глаза Женя.

– Консервация – это такой способ продлить жизнь овощей и фруктов. И чем больше нам лет, тем сильнее хочется остановить время, согласен?

– Наверное.

– Я вот смотрю на бабушку, и мне так жутко от того, как быстро жизнь проходит.

– А ты бы хотела, чтобы она стояла на месте?

– Нет, но иногда прямо страшно.

– Сейчас страшно? – засмеялся Женя.

Надя незаметно положила ладонь себе на живот: пиздец как. Она придвинула чашку:

– Нальешь еще чая?

Женя подцепил с плиты чайник и плеснул в кружку. Себе подливать чай не стал, задумчиво уставился на окно и мягкие бархатистые лепестки примул, которые в этом году решили зацвести повторно и уже накрутили тугие тонкие бутоны.

– Это твоя мама дала моей отросток, – заметила Надя.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Женя. – Наверное, все цветы в этом поселке ее. – Часы пробили сколько-то раз. – Как же она любила цветы! Я прямо ревновал, представляешь? Ко всем этим корешкам и веточкам… А потом смотрел на нее и даже злиться не мог. Она становилась такой счастливой, когда работала в своем саду. В дождь у нее грязь с веток затекала в рукав, а она все равно довольная, представляешь? Когда я был маленький, она часто брала меня с собой, и я сидел там и следил за ее руками и глазами. Потом, конечно, это прекратилось, но и теперь все воспоминания о ней – сквозь какую-то цветочную пелену… Вот почему женщины так любят цветы?

Когда Кира умерла, Наде и Жене исполнилось шестнадцать – они уже не дружили. Надя тогда не нашла для него слов. Конечно, она горевала и сочувствовала, но так и не осмелилась произнести: я разделяю твое горе, и ты всегда можешь обратиться ко мне, что бы ни произошло между нами, ты дорог мне, я люблю тебя.

– Я восхищалась твоей мамой. – Надя посмотрела на Женю. – Ничего, если я скажу? По-моему, она была очень смелой… Но, конечно, то, что с ней произошло… это ужасно. Хорошо, что его посадили. В детстве я очень боялась, что он выйдет. Будет ходить по нашим улицам. Заходить в наши магазины… Жить рядом.

– Так он вышел, – сказал Женя и, помедлив, добавил: – Но, правда, весь срок отсидел. Не как сейчас.

Надя подняла глаза, но промолчала. Мама говорила ей, что, кроме Серого, воевать ушли и другие ребята – кто-то потому, что пришла повестка, кто-то заработать. Она не спрашивала, был ли Серый добровольцем.

Она взяла со стола телефон, пролистала соцсети. Не заходила почти целый день, и теперь там появились новые сториз и рилсы. Они затягивали, как водоворот.

– О, я тут песню нашла, включу, – вынырнула Надя.

После коротенького проигрыша мужской голос затянул: «Любовь, любовь, любовь, любовь…»

– Там другие слова есть? – улыбнулся Женя.

– Тебе прям не угодишь, – шикнула Надя, – этого мало, что ли.

Ей очень нравилось сидеть вот так вдвоем на тесной кухне. «В тесных комнатах плотнее речи…» Как там дальше? «Резче запахи, плечи и всегда диван, а не кровать». Надя вскинула голову и улыбнулась:

– А вообще сложная штука любовь, да?

– Ну ты загнула, мать.

Надя нахмурилась. Женя почувствовал ее недовольство и сказал неожиданно серьезно:

– Она и должна быть сложной. Ты прикинь, это, может, последняя большая тайна, которая у нас осталась. И когда мы ее разгадаем, не нужны будут ни фильмы, ни книжки, ни сама любовь.

– А космос?

– А что космос? SpaceX вон уже ищет добровольцев… – Он усмехнулся.

– Я просто пытаюсь понять…

– А ты не понимай, ты чувствуй. Чем больше думаешь, тем меньше любишь.

Старый холодильник затарахтел, почти растворив в себе возникший вдруг звук вибрации. Женя достал телефон из кармана и посмотрел на экран, но ни отвечать, ни сбрасывать не стал.

Когда телефон смолк, Надя спросила:

– А где банка?

– Точно! – воскликнул Женя. – Сейчас принесу.

Он выскочил в коридор и вернулся с драгоценной жестянкой. Они вытаскивали сокровища по одному, подолгу разглядывая их. Предметы пробуждали в обоих могучую радость людей, которые смогли обмануть время.

– А это помнишь? – Надя взвесила на ладони осколок бутылочного стекла.

– Пиздец! – восхитился Женя. Он взял стекляшку и поднес ее к глазам, посмотрел сквозь зеленую толщу на Надю: – Так и вижу тебя всю в кровище.

– У меня шрам до сих пор остался. – Надя выставила вперед ладонь.

– Ну-ка, – вгляделся Женя, притягивая руку к себе. Он прочертил по ладони указательным пальцем и киношно облизнулся.

– Ты был как щенок – лизал мою руку, пока кровь не перестала, – пошутила Надя.

– Считай, первый сексуальный опыт, – уже серьезно сказал Женя.

– Так уж и первый, – хмыкнула Надя.

– С тобой первый.

Надя не ответила, она выудила из банки еще один предмет – глянцевую сердцевину каштана.

– А это что? – спросил Женя.

– Это я тебя загадывала.

– В смысле?

– Я тебя вообще много на чем загадывала. Каждый раз, когда мне попадалось что-то редкое – какой-то особенный камень или вот каштан, которые тут, кажется, вообще не растут, – я говорила про себя: «Пусть Женя меня полюбит!» И когда видела что-то необычное, тоже. Радугу, например.

– Ну ты даешь, – изумился Женя, – понятно теперь, почему я в тебя по уши был.

– Да уж конечно! – вскинула голову Надя. Она сжала каштан в ладони. Он был холодным и очень приятным на ощупь.

Холодильник гудел и затихал, и так по кругу.

– Я, наверное, пойду, – поразмыслив, сказал Женя.

– Да.

В подъезде было ослепительно темно, и Надя открыла дверь, чтобы он мог спуститься по лестнице и не споткнуться. Когда Женя был уже внизу, она свесилась с перил так, что волосы взметнулись в воздухе, как птичьи крылья, и бросила вслед:

– Эй! А какую ты хотел бы себе суперсилу?

Оставшись одна, Надя застелила себе диван, переоделась в ночную рубашку, умылась в ванной холодной водой – горячей не было. Она собиралась лечь, но подошла к окну. Надя не пила алкоголь с тех пор, как узнала о беременности, хотя раньше выпивала достаточно часто – интеллигентно, бутылку вина на двоих за ужином. Сейчас она чувствовала себя такой пьяной, будто одна выпила целую. Окно выходило на песочницу и бельевые веревки, на которых висели чужие простыни в красную розу. Надя провела рукой вниз по животу и, приподняв ночнушку, засунула ладонь под резинку трусов. Под пальцами запульсировало. Зажмурившись, она напрягла бедра и стала водить пальцами вперед-назад. В момент наивысшего напряжения, которое всегда ощущается тяжестью в самом низу живота – будто кто-то загоняет туда металлический шарик, – Надя схватилась свободной рукой за подоконник. Наконец она бесшумно выдохнула. За окном простиралась ночь. Сначала все было спокойно, но вдруг взвился ветер, и простыни надулись и подлетели. За веревками стоял огромный черный зверь, и его гладкая шкура переливалась, как море под луной.

Надя уставилась на него без страха и с тяжелым вздохом прошептала:

– Пусть Женя меня полюбит.

Потом зарядили дожди, и Надя почти не выходила из квартиры. Усадив бабушку в кресло, она читала ей первое, что попалось под руку. Это были тургеневские «Отцы и дети». Книжка болотного цвета пахла сыростью. Комната выходила двумя сторонами на улицу, поэтому в ней всегда было холодно, а стены сырели из-за перепада температур. Угол был черным от плесени.

– Вам хочется полюбить, – перебил Базаров, – а полюбить вы не можете: вот в чем ваше несчастье.

Одинцова принялась рассматривать рукава своей мантильи.

– Разве я не могу полюбить? – промолвила она.

– Едва ли! Только я напрасно назвал это несчастьем. Напротив, тот скорее достоин сожаления, с кем эта штука случается.

– Случается что?

– Полюбить.

Слушая Надю, бабушка начинала дремать и спала до вечера, потом они смотрели телевизор и ужинали. Надя любила готовить сложные блюда по рецептам. В городе на еду уходила большая часть ее зарплаты, но в холодильнике всегда был соус песто, вяленые помидоры, аргентинский сыр. В поселке даже макароны продавались единственного вида – «Макфа», и на них было написано русское «спирали» вместо итальянского «фузилли». Сначала она расстроилась, но, исследуя шкафы в кухне, наткнулась на пакет сушеных грибов. Прочитала в интернете, как с ними обращаться, и сварила густой темный суп с таким прекрасным запахом, что, казалось, в нем была заключена сама жизнь.

Иногда Надя садилась за старый компьютер и открывала фотографии и другие файлы: например, документы с набросками стихов и первыми главами романов про вампиров, которые она писала, когда училась в школе. Многие из них она не помнила. Иногда Надя фотографировала бабушку или саму себя – в квадратное зеркало в ванной или на фронтальную камеру на фоне узорчатого ковра. Ее телефон не очень хорошо снимал при искусственном освещении квартиры, но именно такие снимки она и хотела получить: зернистые, как августовский туман.

Когда становилось совсем скучно, Надя раскладывала Таро. Спрашивала, например: как Женя ко мне относится? Вытягивала карту из колоды, читала ее описание в интернете. Если выпадало что-то хорошее – например, звезда, карта надежды и исполнения желаний, – радовалась, если плохое – например, семерка мечей, карта интриг и уловок, – расстраивалась. Переспрашивала в других формулировках, доставала карту заново.

Так прошло три дня. Когда одним утром снова показалось солнце, Надя решила сходить на речку. Река очерчивала Горячий извилистой линией: по другую сторону начинался лес.

Надя расстелила на земле полотенце, достала книгу. Было около полудня, стояла жара. Песчаный пятачок пляжа звали купалкой, но купаться Надя не собиралась, а просто сидела и смотрела на воду. Давно прошел Ильин день, вода зацвела. Бабушка говорила Наде, что с начала августа купаться уже нельзя. Прокатившись на своей огненной колеснице по небу, пророк Илья удаляется, и на свет выходит всякая нечистая сила: русалки и водяные.

Сначала Надя была на купалке одна, но скоро услышала приближающийся детский смех и разговоры. Один голос был Женин. Он пришел на купалку с женой Леной и дочкой Сашей. Женя увидел Надю и помахал ей. Потом оторвался от семьи, плюхнулся рядом.

– Не забыла еще родные места?

– Чего это… – пожала плечами Надя.

Саша скинула сандалии, подбежала к воде и запустила в нее ногу.

– Иди сюда, помоги мне! – закричала ей Лена. Она держала в руках алое покрывало, и свободный край взметался, как огонь.

– Сколько ей? – спросила Надя.

– Шесть, – ответил Женя.

Они еще посидели, молча глядя, как девочка и женщина расправляют на земле покрывало и раскладывают полотенца. Потом Женя спросил:

– Купаться идешь?

– Не-е, – протянула Надя.

– А че? – удивился Женя. – Погода какая!

Надя снова пожала плечами, и он вернулся к своим, скинул одежду, подхватил Сашу и понес ее, визжащую, к воде. Руками она ухватила его за шею, ногами за туловище, но чем глубже они заходили, тем выше она карабкалась и скоро вся разместилась у него на плечах. Лена смотрела на них с берега, кричала в воду:

– Не заходите так далеко!

Надя хотела что-нибудь написать Феде, но телефон лежал в сумке, а у нее почему-то не было сил до нее дотянуться. Она пробовала читать, но книжка оказалась бессюжетной, Надя никак не могла сосредоточиться на потоке мыслей героини.

После дождей природа будто воспряла. Столько оттенков зеленого! Иногда Надя забывала, что ждет ребенка, а вспомнив, удивлялась: только что ее жизнь была цельной, понятной и вдруг сделалась чуждой, непредсказуемой.

Женя с Сашей уже вышли из воды, и Лена обтирала девочку полотенцем. На шее у нее болталось ожерелье из связанного узлом гладкого стебля кувшинки.

Очерком лица, выгибом шеи Саша походила на мать, темной вихрастой головой была в отца, а подвижностью напоминала легкого мотылька. Пока Надя наблюдала за ней, на купалку пришли две молодые женщины в красивых лазуревых халатах. Обе работали на заводе поблизости от реки, и у них был обеденный перерыв.

– Милка! – окликнул одну из них Женя.

Девушка оглянулась, и Надя узнала в ней их общую одноклассницу. Она хихикнула, смущаясь неожиданной встречи, а Женя воскликнул:

– Знаешь, кто еще тут?

Они направились к Наде и встали над ней, как две темные статуи, заслонив собой солнце.

– Ты надолго приехала? – спросила Мила.

– На неделю, – ответила Надя.

– Нам обязательно надо затусить! Что скажешь? – Голосом Мила обращалась к Наде, а телом говорила с Женей – она покачнулась и легко толкнула его бедром.

– Я не знаю, – ответила Надя, – у меня бабушка.

– А у нас дети, – засмеялась Мила.

– Мы за тобой заедем, – добавил Женя.

Наде показалось, что, когда его рука коснулась Милиной, та на секунду просунула между его пальцев свои.

Вечером они заехали за Надей на Милиной «Ладе». В салоне густо пахло благовониями и играла, как раньше, Катя Лель.

– Так куда мы едем? – спросила Надя, натягивая на колени подол платья. Платье было синим с голубыми разводами, с широкими длинными рукавами и большим круглым вырезом. Она купила его у модного дизайнера за немаленькие деньги и взяла с собой как талисман, который, если что, поможет ей вернуться в город. Теперь, в этом платье, на заднем сиденье истасканной машины бывшей одноклассницы, она выглядела неуместно. Как деревянный дом, облицованный сайдингом.

– Скоро узнаешь, – ответила, не отрываясь от дороги, Мила.

– Тебе понравится, – обернулся Женя.

Было темно. Они проехали через поселок и остановились около заводских ворот.

– Моментик. – Мила вышла из машины, размахивая связкой ключей, как священник кадилом, отперла замок и открыла ворота.

Обогнув заводские здания, машина выехала на старый причал. Вода была черная и переливчатая, как гудрон.

Мила распахнула дверцы машины, прибавила музыку.

– Ну круто же, а?

Она подскочила к Жене и повисла у него на шее. Он обнял ее за талию, и они качнулись туда-сюда в такт музыке. Сразу после колледжа Надя верстала для какой-то компании брошюру про строительство моста и узнала, что есть такой метод спайки: сварка взрывом. Это когда с помощью энергии взрыва накрепко соединяют разнородные металлы, которые не спаиваются обычным способом. Теперь она наблюдала последствия такого взрыва.

Из-под причала тянуло животным духом с примесью металла – запаха дрожащих на поверхности воды лодок, а может, чего-то другого, скрытого под бетонными плитами. Река вздувалась на ветру маленькими валунами, и Наде казалось, что это полуживая сущность, которая на ее глазах умирает или рождается. Потом все трое сидели, спустив ноги к воде. Женя достал сигареты, щелкнул зажигалкой.

– Всего одну затяжку! – попросила Мила.

– Бросаешь? – уточнила Надя.

– Уже в который раз, – хихикнула Мила. – Но лучше уж этими дымить, чем электронки ваши бесконечно сосать.

– Почему наши?

– Ну, новомодные.

Тлеющий уголек на конце Жениной сигареты разгорелся красным. Придерживая пальцами, он поднес ее к темному Милкиному рту. С наслаждением затянувшись, она запрокинула голову так, что в ее глазах можно было бы рассмотреть наливные звезды:

– Как же хорошо.

Дым лился из ее полуоткрытого рта, как исполняющий все желания джинн. Надя тоже сделала затяжку и задрала голову к небу. В горле стало сухо. Над причалом нависали темные заводские постройки. Кажется, завод был всегда и будет всегда. Она посмотрела на Милу:

– Давно ты на заводе?

– Не очень, – пожала плечами Мила, – я вообще в магазике работала, но после Лильки… Ты помнишь Лильку?

– Вроде.

– Лилька жила-жила, а потом мужа ножом пырнула – достал. Сейчас под следствием. А я не представляла себе, как буду работать без нее. Ну и на завод меня давно звали – не мази эти химозные делать, а купальники шить. – Она обвела свою грудь руками, как будто та была затянута в тонкий нейлон, а потом продолжила весело: – Но я там ненадолго, не люблю по графику работать. Я так-то ногти делаю. – Она поднесла к лицу руку с зажатой между пальцами сигаретой. Ногти были длинными и острыми, с блестящими камешками поверх абстрактного узора.

– А ты чем занимаешься? Замужем?

– Можно сказать и так, – съехала с темы Надя.

– На похороны останешься?

– Собиралась. А когда они?

– Ждем, когда тело привезут, – пожала плечами Мила.

Сделав еще одну затяжку, она встала, выпрямилась и начала раскачиваться, делая бедрами амплитуды. Леопардовые лосины обтягивали ее длинные ноги, и в темени ночи она сама была как дикий леопард, но с красивой женской головой и грудью.

Надя осталась с Женей вдвоем. Не отрывая глаз от Милы, она тихо сказала:

– Мила вообще не изменилась.

– Да и ты тоже…

– Думаешь? Мне кажется, я очень изменилась.

– Это мы всегда про себя так думаем, – засмеялся Женя.

Надя выдернула из трещины в бетоне шероховатый стебель осоки, провела кисточкой по подбородку.

– И давно у вас?

– Ты о чем?

– Ну… – Надя кивнула на Милу.

– Не знаю, на что ты намекаешь.

– Ну да, – усмехнулась Надя.

Женя подобрал камешек, прицелился и бросил его в воду.

– Мы с Милой просто дружим. Не веришь, что так бывает?

– Не очень.

Еще один камень полетел в воду.

– Но у нас же было.

– Разве?

Женя впечатал сигарету в бетон. Искорки разлетелись в стороны и пропали. Он встал, посмотрел на Надю и добавил:

– Думаешь, приехала и сразу все про всех поняла?

Реку и все в ней поедал туман. В воздухе стоял дурной запах яснотки пурпурной. В детстве Надя с ребятами перетирали пальцами розовые венчики цветов и пачкали друг друга этой кислой сладостью.

Когда возвращались, почти не говорили, но у подъезда Мила вдруг спросила Надю:

– А ты в городе кого-нибудь влиятельного знаешь?

– Ты о чем?

– Опять ты за свое… – пробурчал Женя.

– А что? – вскинула на него черные глаза Мила. – У нас тут, между прочим, катастрофа намечается, экологическая.

Она рассказала, что сразу за поселком непонятно откуда взявшийся хер строит мусорный полигон и это противоречит всем нормам. Она уже написала в администрацию, но там ни ответа ни привета – понятно, все заодно. Она даже сделала группу во «ВКонтакте», правда толку от этого ноль, нужны радикальные меры. Надя обещала подумать, но ее голова была занята другим. Перед сном она написала Феде, что скучает.

Утром Надя увидела, как бабушка, одетая в выходное платье и кардиган, стоит перед трюмо и укладывает себе волосы. Жесткие седые пряди рассыпа́лись в непослушных жилистых пальцах.

– Давай-ка я тебе помогу. – Надя взяла шпильки и собрала старушечьи волосы в аккуратный пучок.

Прозрачные бабушкины глаза улыбнулись отражению.

Только теперь Надя заметила, что кофту бабушка застегнула неправильно – пропустила две верхние пуговицы, и одна половина подола была длиннее другой. Манжеты лоснились жирным, а круглый воротник был наполовину оторван и болтался.

– Ты очень красивая, – сказала бабушке Надя, – но, я думаю, голодная. Надо позавтракать.

Надя поставила воду для каши, включила новый электрический чайник, который после речки принесла Саша. Сказала, что от папы. Корпус чайника был из стекла, и, когда Надя нажала на кнопку, он загорелся синим. В интерьере старенькой кухни это чудо техники выглядело как приземлившаяся перед двухэтажкой космическая тарелка из фильма Спилберга.

Ели молча. Иногда бабушка замирала, смотрела на Надю, ворочала во рту сгустки слов, но сказать – ничего не говорила. Раньше бабушка только и спрашивала ее про парня, повторяла как по учебнику: «Ты поласковее с ним, мужчины ласку любят». Она знала, о чем говорит: они с дедом успели сыграть золотую свадьбу.

Манка капала с серебряно-лунной ложки на стертую скатерть. Надя смотрела на прибитый к стене календарь, перевернутый на второе августа. На картинке пророк Илья, заключенный в красный круг солнца, управлял тройкой. Мама написала Наде, что прошла паспортный контроль и ждет посадку на самолет.

– Мама скоро приедет, – сказала Надя бабушке.

Бабушка отвлеклась от ложки и протяжно улыбнулась:

– Ра-а-адость.

Так она звала Надю, когда та была маленькой: радость. Родители Нади много работали, возвращались поздно, и в детстве она проводила с бабушкой все время. Они жили в разных концах поселка, но после школы девочка шла не к себе, а к бабушке. Отец Нади был сердечником, он умер, когда она уже не жила в Горячем. Мать продала их квартиру и переехала к свекрови – у той начало портиться здоровье. Надя не могла больше зайти в свою комнату, пересчитать диски на полке над компьютером, залезть в ящик письменного стола. Все, что у нее осталось, хранилось в старом компьютере без интернета.

После завтрака Надя усадила бабушку к телевизору и, заметив, как сгустилось и потемнело небо, пошла снять с веревок просохшее белье. Вдыхая холодный запах свежих простыней, она вспомнила зверя, которого заметила здесь однажды ночью. Теперь ей было страшно от этого видения.

Гроза разошлась быстро. Воздух будто прополоскали с моющим средством. Ветер расшвыривал темные кусты шиповника. Над головой у Нади трещали молнии. Она стянула с веревок стираное, заторопилась в дом; едва захлопнув подъездную дверь, услышала, как с другой стороны хлынуло.

В квартире было темно. Окна заливало синим дождем. Надя скинула шлепки и позвала:

– Ба, ты где? Там такой дождь пошел!

Бабушка сидела на краю кровати в спальне. В одной руке она держала ножницы, а в другой – синее с голубыми разводами Надино платье. Один лоскуток выскользнул из слабых бабушкиных рук, свернулся у ног тонким змеенышем. Другие свивались кольцами в провисшем подоле юбки.

– Ты что? Зачем? – бросилась к бабушке Надя.

Бабушка подняла далекий, отрешенный взгляд, скользнула им по Надиному лицу, а потом вдруг задрожала протяжным животным криком, и из глаз у нее выступили слезы. Ножницы скользнули из старушечьих пальцев на кровать, и серое лицо рухнуло в ладони.

– Ничего, ничего, – плакала, обнимая бабушку, Надя.

За окном ветер мотал застиранные дождем черные кроны деревьев. Темное небо озаряли всполохи света.

Когда бабушка затихла, Надя уложила ее на кровать, укрыла одеялом, а сама тихо вышла из квартиры и постучала в дверь напротив – тишина. Она хотела вызвать врача, но телефон медпункта, который ей оставила мать, молчал. Тогда она позвонила Жене.

– Я в магазине и номера не знаю, – ответил он, – Ленке набери.

– А ведь в детстве мы одно время дружили, – сказала Лена. Они сидели на кухне в квартире Надиной бабушки и ждали прихода фельдшера. – Тебе было лет пять, а мне восемь. В квартире напротив жила моя бабушка.

– Точно, а я забыла… А потом?

– Потом моя бабушка умерла. Рак. Но в семье решили, что порча.

Чайная ложка негромко звякнула о стенку стакана. За окном все еще поливало. Было так темно, что пришлось включить свет. Сплетенный из лозы абажур гонял по кухонным шкафчикам длинные тени.

– Ты же знаешь, что у нее с твоим дедом был роман? – спросила Лена.

– Чего? – вскинула брови Надя.

И Лена рассказала ей то, что знала и видела сама. Как ее, Надин, дедушка ходил тайком к ее, Лениной, бабушке и как влюбленным удавалось долгое время скрывать это ото всех, что было нетрудно, ведь их разделяла только лестничная площадка. Но секрет все равно раскрылся, и был скандал. Поговаривали, что, дабы отвадить мужа от любовницы и наказать ее, Надина бабушка ездила к знахарке, а когда соперница в самом деле заболела и умерла, запретила мужу идти на похороны.

– Я всю жизнь думала, что бабушка с дедом друг друга очень любили, – задумчиво пробормотала, выслушав Лену, Надя. – Она мне так говорила. А тут измены, порча…

– Так это обычное дело, – пожала плечами Лена. – Может, нам и стоит любить только лучших людей, но на самом деле так никто не делает. – Она подошла к окну и раздернула занавески. Гроза перестала. В прорезях туч виднелось голубое небо, и воздух был хрустальным, сиял каплями дождя. – Иди сюда, – позвала Надю Лена.

В окне, за кустами шиповника, стоял ветвисторогий, с овальной головой черный олень и весь блестел на солнце.

Глава четвертая

Утром Алена вышла в сад, размахивая пластмассовым ведерком от квашеной капусты. Несколько раз они с матерью рубили ее сами – в прямоугольной деревянной кадке, похожей на детский гроб. Откуда она взялась, Алена не помнила. Наверное, одолжили у кого-то из соседей. Капуста получилась вкусной: они ели ее до самой весны, поливая пахучим подсолнечным маслом, посыпая красными ягодами клюквы.

Поднявшись на холм, Алена задержалась взглядом на линии горизонта. В любое время года это был ее любимый вид. Утром на телефон пришло предупреждение, что к вечеру ожидается ветер с порывами до 20 м/с, но пока было тихо, и только низкие давящие облака предсказывали скорую перемену погоды. Она пришла в сад проверить виноград. С тех пор как Кира высадила черенок, он разросся и окреп. Прошло пять лет, прежде чем завязались первые грозди, но потом ягоды были всегда. Алена читала, что при должном уходе виноград растет семьдесят лет. А что будет после? Как-то, листая страницы «Дзена», она наткнулась на статью, в которой была подмечена интересная аналогия, связанная с деревьями и политическими режимами. В царской России сажали дубы – отправляйся в любую усадьбу и увидишь, как много там этих деревьев. Дуб растет больше двухсот лет, и столько же существовала Российская империя. В Советском Союзе сажали тополи. Они растут семьдесят лет, и как раз столько продержалась советская власть. Автор сделал вывод, что большевизм никогда не мыслил себя как что-то вечное и с самого начала знал, что обречен, но Алена задумалась: а вдруг дело было именно в деревьях?

Она приподняла с земли жесткую морщинистую ветку, и на ладонь упала синяя гроздь. Алена оторвала ягоду от плодоножки: та была упругой и мягкой, с прозрачной кожицей, сквозь которую просматривались светло-коричневые семена. Когда она положила ее в рот и придавила зубами, на язык брызнула сочная мякоть. Вкус ощущался сладким на кончике языка, а ближе к задней части – кислым. Объедение. Она посмотрела на свои пальцы: на подушечках осталось красное пятно от сока. Похоже на цвет краски, которую она наносит на жидкие волосы своих клиенток.

Когда-то Алена хотела быть стилисткой причесок, дизайнером волос, но теперь просто стригла, подравнивала, мыла, красила, причесывала. Ей нравилось заниматься простым, но нужным делом, чем-то прикладным. Клиентки всегда были, а с тех пор как работать на завод приехали швеи, их стало много. Алена запросто узнала бы каждую по локону и помнила свою работу наизусть: как подрезала кончики, делала пробор, накручивала и залачивала пряди. Клиентки приходили к ней чаще, чем этого требовала прическа. Говорили, что, когда она возится с их волосами, у них проходит головная боль и зажимы в шее. Алена хмыкала: всего-то и надо – посвятить немного времени только себе.

Она сорвала еще несколько ягод и опустила их в ведерко. Темные и спелые – только в верхней части грозди, а те, что внизу, – белые. Поспеют через неделю-другую.

Вечером Мила написала в чат, что привезли тело и сегодня будут хоронить. Не то чтобы Алена хотела идти на кладбище, но Серый жил в соседнем подъезде, и она часто видела его жену – маленькую нерусскую девушку чуть за двадцать. Они общались. «Я не спала пять месяцев, – как-то рассказала девушка. – Ты просто ждешь смайлик, сердечко. Если вечером не напишет, то просто целую ночь не спишь». О смерти мужа она узнала из сообщения – начальник части написал ей в «Вотсап».

Вспомнив о похоронах, Алена уставилась на цветы. За несколько дней до того Милана скинула в чат снимок венка, который купила на собранные деньги, – в виде пятиконечной звезды, составленной из нейлоновых гвоздик в цветах триколора. В центре торчала большая синяя роза, и от нее лучами расходились белые свертки калл. Звезда была последней – их привезли еще в мае для героев Великой Отечественной войны, и одна осталась. Вдруг Алена задумалась, как это странно: приносить на кладбище неживые цветы – все равно что поощрять смерть. Она отложила ведерко и склонилась над почти черными ирисами, пошарив в кармане, нашла маленький ножик, срезала три цветка. Решила, что даст их жене Серого – вдруг та захочет положить мужу в гроб. С охапкой цветов под мышкой и с ведерком винограда в руках она спускалась с холма, когда ей пришло сообщение от Миланы: «ку-ку, щас свободна? уложишь мне волосы по-быстрому?» У подножия холма Алена оглянулась. Ей всегда было тяжело уходить из сада, хотя она и не совсем понимала почему. Мама не водила ее сюда в детстве, о чем же тогда сад ей напоминал?

Как-то она заметила у пионов Женю, разговорились.

– Я, наверное, мог бы сказать, что чувствую себя, будто возвращаюсь домой, но я никогда надолго не уезжал, отпуск в Анталии же не в счет? – задумчиво произнес он тогда. – Поэтому мне кажется, здесь я вспоминаю время, когда еще не родился.

Женю она встречала редко, чаще видела Лену с Сашенькой. Пока мать обрезала старые ветки и разбрасывала удобрения, девочка мастерила куличики под развесистыми листьями хосты.

– Привет, красотки, – улыбалась Алена и тут же подхватывала еще маленькую Сашу: – Заплести тебе волосы?

– Смотри, какие у меня бусы! – Саша выпячивала грудь, чтобы Алена могла получше разглядеть собранное из мелких ракушек ожерелье, белое на темной шее. Понятно, только вернулись из отпуска.

– Зайдешь к нам сегодня? Я привезла тебе чай каркаде, – подключалась Лена.

Алена кивала, но затягивала с визитом настолько, что они успевали съездить куда-то еще и вернуться с новыми подарками. В семнадцать, когда умерла мама, Алена всерьез думала, что они с Леной всегда будут жить вместе – единственные друг у друга.

Дома Алена взяла сумку с инструментами и отправилась к Миле на другой конец поселка. Дорога занимала от силы пятнадцать минут. Сначала травы стояли не шелохнувшись, но скоро поднялся легкий ветерок. Рой мошкары почувствовал это, взвился в дрогнувшем воздухе, метнулся россыпью золотых искр в последних лучах солнца. Когда Алена подошла к дому, ветер набрал силу, пригнал драматические тучи, и небо затянулось.

– Зачем тебе прическа? – разувшись в прихожей, Алена положила цветы на банкетку.

В кухне Мила переложила виноград в блюдце, и они пошли в спальню.

– Хочу быть самой красивой в такой день.

– Какой такой?

В спальне пахло обойным клеем и штукатуркой. Со стены, придавленной изголовьем кровати, смотрел огромный бледно-розовый пион, обои на остальных стенах были молочными с мелким выбитым рисунком, тоже цветочным. Милана купила эту квартиру на материнский капитал. Наконец она смогла съехать от бабушки, хотя и продолжала сплавлять ей время от времени детей.

– Так что будем делать?

Сперва Алена разделила волосы на тонкие пряди. Начиная с затылка, протянула каждую через широкую плойку. Медленно, чтобы волосы успели прогреться. Завитки получались гладкими и блестящими, как нейлоновые ленты.

– А дети где? – отвлеклась Алена.

– Мальчики к бабушке ушли с маман.

– Помогает?

– Ага, – кивнула Мила, – только эта помощь что-то дорого мне выходит.

Мать Милы окончательно вернулась в поселок и работала на заводе. Она почти бросила пить, но иногда все-таки срывалась. Когда тратила все, занимала деньги у дочери.

Отложив плойку, Алена прошлась по волосам тонкой расческой, потом нанесла на пальцы липкий воск из маленькой баночки и стала колдовать над формой прически: аккуратно брала в руки прядь за прядью и подворачивала ее, придавая форму волны.

– А Танюша?

– Татьяна с пацанами гуляет. – Мила подцепила острыми ногтями виноградину из маленького блюдца на комоде и опустила в рот. – Вчера прихожу домой, она их супом кормит. Я говорю: смотри, приучишь. Мужики же как? Один раз что-то дашь, так и будут ходить. Они, правда, помогают нам, вчера вот обои клеили – я почти не вмешивалась.

Закончив моделировать ребра волн, Алена распылила на волосы лак для фиксации. С новой прической Мила помолодела. Двумя пальцами она отвела от глаз упавшую на лоб прядь, взмахнула головой так, что глянцевые локоны побежали по голове мелкой рябью, и заулыбалась. Притянув шкатулку, выудила из нее пару длинных блестящих сережек и вставила в уши.

– Не пойму, куда ты так наряжаешься, – удивилась Алена.

Мила уже крутилась около шкафа:

– Холодно на улице?

К джинсам она надела красную кофту с широкой горловиной, которую приспустила с одного плеча. Может, и жарковато, зато красиво. В прихожей вдруг вспомнила, что забыла важное, ушла в комнату и вернулась с бумагой и ручкой:

– Подпишешь? – Это было заявление на имя главы администрации поселка о незаконной свалке. Внизу стояли подписи Миланы и Жени. – Чем больше людей подпишут, тем больше шансов, что они там зашевелятся.

– Блядь, бедный Серый, пиздец, так жалко его, – сказал Женя. Он был с Леной и Надей.

Гроб стоял у подъезда, все прощались. Коротко кивнув им, Милана подошла ближе. Жена Серого старалась не смотреть и, когда свекровь толкнула ее плечом и прошипела, что со лба у покойного сползла ленточка и надо бы поправить, опустила глаза и отошла.

– Я поправлю, – вызвалась Милана.

О первой беременности Милы бабушка узнала, когда делать аборт было уже поздно. Она уговаривала ее оставить ребенка в роддоме, но Мила так упиралась, что старушка сдалась. В воспоминаниях этих месяцев – картинки темных зимних утр, когда она вставала, мылась, писала в баночку и, запивая тошноту водой, ехала на автобусе в больницу, садилась там в жуткое гинекологическое кресло напротив окна с прорехой на месте двух недостающих планок жалюзи. Когда светало, через нее просматривался пустырь.

Таня родилась, когда в саду цвели астры. Она росла спокойной: много спала, почти не плакала – идеальный ребенок. Казалось, только появившись, она уже все на свете знала. Мила изумлялась ее спокойствию и, когда брала на руки гладкого упругого младенца, верила, что все будет хорошо.

Серый в гробу не был похож на себя живого, но Мила не сомневалась, кто перед ней. Она была рада, что его тело не пострадало и хоронили не в закрытом цинковом гробу. Он лежал в военной форме, и Мила, хотя не разбиралась в цвете и количестве полосок и звезд на погонах, была уверена, что он дослужился до какого-то высокого ранга. В сложенных на груди руках стояла икона с образом Спасителя. Заметно не было, но Мила знала, что на левой руке Серого нет мизинца, а вместо пальца торчит короткий деформированный отросток. Он очень стеснялся и научился так двигать рукой, что никто не замечал этого дефекта. Как только она вспомнила об этом, увидела его маленьким и беззащитным и тогда наклонилась и быстро прошептала в буро-коричневый лоб:

– Бог тебе судья, Сережа.

– Чего так долго? – спросила мать Серого.

Серый был ее пасынком, в отличие от Рыжего – любимого сына, который в шестнадцать разбился на машине. Машина была отцовская, он ехал за рулем пьяным. Серый тоже был с ним, но отделался двумя переломами ребер. На поминках по сыну женщина ясно сказала: «Лучше бы ты, а не он». Авария была самым обсуждаемым событием того лета – совсем как окруженная слухами и домыслами смерть Киры за несколько лет до того.

– Просто хотела убедиться, что это он.

Мила отошла от гроба и встала рядом с Женей, Леной и Надей. С ними была и Алена.

– А это что, Полина? – спросил, глядя поверх голов, Женя.

– Полечка, – присмотрелась Мила, махнула рукой и пошла к Поле, поправляя ворот кофты. Она давно ее не надевала и забыла, что кофта неудобная, потому что, спущенная на одно плечо, слишком сильно обнажает левую грудь.

Раздали тонкие свечи, священник зачитал молитву, закончив двенадцатикратным «Господи, помилуй!».

Поля стояла в стороне, теребя в руках свечку, которая то гасла, то снова занималась пламенем. Оно металось на ветру, грозя сорваться с фитиля и пуститься по воздуху, поджигая все, чего коснется.

– Ты так и колдуешь? – кивнула Мила.

Один раз в старших классах они вызывали дьявола. Начертили пентакль, расставили на полу свечи. В качестве заклинания использовали песню группы Metallica, которая называлась «Loverman», то есть «Любовник». Милу будоражило само слово, и только поэтому она согласилась участвовать в этой тупости. Сначала музыканты вкрадчиво шептали: «There’s a devil waiting outside your door, how much longer?» Потом вдруг разражались криком: «Loverman! Since the world began, forever, amen…»[2] На amen одна из свечек упала и прожгла синтетический палас.

Пошел дождь, все превратилось в печальную, вялую серость. Только в лужах отражался гипнотический свет. Процессия двинулась к кладбищу. Когда гроб опустили, мать Серого бросила ком земли, и он с гулом ударился о крышку гроба. После этого стали закапывать. Прошло не больше пяти минут, как двое парней в спешке наглухо засыпали могилу землей. Несколько раз в толпе прозвучало твердое: «Герой».

– Я ночью пошла проверить, спит ли Петька, это мой младший, услышала рыдания из-за двери, – рассказала Поле Мила. – Спросила, что с ним, – молчит. Села к нему, а он вдруг спрашивает: «А правда, что, если ядерная бомба взорвется, мы все умрем?»

– Да уж, – выдавила Полина.

Это была тема, на которую можно говорить просто так, с любого места и с любым человеком. Вторым таким вопросом у женщин поселка был сад, и, встречаясь, они делились друг с другом своими наблюдениями, открытиями, намерениями. «Сегодня рыхлила граблями почву – маки любят расти в свежевскопанной земле». – «А я подкормила примулы – как ожили! А пионы как вымахали, видала?» – «Выкопала крепкий побег шиповника у школьного забора – посажу рядом с розами». – «А роза не переродится? Слышала, такое бывает». – «Насколько я знаю, у нас растут корнесобственные, а не привитые».

– Кстати, – спросила Полина, когда они подошли к дому ремесел, где были назначены поминки, – разве колокольчики сейчас цветут?

Два пошатывающихся на ветру стебля с россыпью фиолетовых соцветий торчали у самого фундамента – там, где, казалось, ничего не могло расти. Будь у них язычки, как у настоящих колоколов, стоял бы звон.

– Эти цветут все лето и даже осенью, – махнула рукой Мила. – Но какие-то цветы и правда будто с ума сошли.

Она рассказала: с некоторых пор женщины начали замечать, что цветы распускаются не в свой сезон, а когда им вздумается. Они не только путали лето и осень, но и расцветали в те года, когда не должны были. Например, дельфиниум или мальвы по-хорошему должны цвести через лето, но в поселке они распускаются каждый год. И не только в саду. Все больше цветов стало появляться внизу холма. Они захватывали проселочные дороги и, вытягиваясь, заглядывали в окна домов. Прорастали в картофельных бороздах и детских песочницах. Поселок превращался в цветущий сад, но Милана очень боялась, что все это исчезнет с появлением свалки.

– Ты думаешь, подписи здесь помогут? – спросила Полина, оставив росчерк на бумаге.

– А какие еще варианты?

Строительство полигона шло полным ходом, Мила знала это наверняка. Однажды она сказала дочке Тане: «Съездите с пацанами на великах, посмотрите, что там происходит, – все равно без дела мотаетесь». Таня вернулась впечатленная: все перекопано и много больших машин с ковшами. По документам участок был подходящий, без грунтовых вод, но Милана была уверена, что это фикция. На пустыре росла полынь и солодка, встречались улитки. Все это говорило о высокой влажности, а в интернете она прочитала про старинный способ обнаружения воды под землей: сняла верхний слой дерна, положила на грунт кусочек шерсти, сверху куриное яйцо и накрыла эту конструкцию глиняным горшком, который выпросила на время в художке – их использовали для натюрмортов. Утром сняла горшок и осмотрела яйцо и шерсть: на шерсти была роса, значит, до грунтовых вод не больше трех метров. В администрации ее, конечно, не послушали.

– Пусть ребята тоже подпишут, – выхватив листок, Алена сунула его Лене и Жене. Они не собирались оставаться и зашли ненадолго из вежливости. Лена пробежала глазами по бумаге:

– Когда ты успел подписать?

Когда Киру убили, все обсуждали только ее измену. Вмешался Слава – на сорок дней он прямо заявил, что, если кто-то будет продолжать перемывать кости его уже мертвой жене, он за себя не отвечает. Ему поверили и замолчали, но думать об этом не перестали: не могли понять, как можно променять такого хорошего мужика на другого, ясно же, что покалеченного.

– Я теперь понимаю все фильмы, все песни о любви! – как-то сказала Лена Алене.

Тогда она уже почти не показывалась дома и все время проводила у подруги. Через стенку от Жени. Они сошлись так быстро, что она не успела ничего понять. Вот они кивают друг другу, встречаясь на лестничной клетке или у подъезда, вот здороваются на речке, вот он провожает ее домой с дискотеки, а вот они целуются за гаражами.

– Ты же его совсем не знаешь! – протестовала Алена. Она выросла с этим мальчиком бок о бок и всегда считала его чудным.

– Я хочу узнать, – смущалась Лена.

Ей казалось, что она как никто понимает то, что случилось с Кирой: иногда делаешь что-то просто потому, что не можешь иначе. Какой бы ни была цена. «Это было… идеально», – сказала она Алене после первого секса с Женей, но не упомянула, что в исключительные моменты близости с ним готова умереть. Конечно, она забеременела. Ей только исполнилось двадцать один, ему было девятнадцать.

– Нет, ну это, конечно, здорово, – отреагировала на новость Алена. Лена сидела в кухне. Вытянув ноги, представляла, что они кукольные и не сгибаются. – Нет, правда.

Сначала она вообще не чувствовала беременности, но с восьмой недели ее начало мутить от многих запахов, а когда она переставала есть – от голода. Хотя рвоты не было, она все время пребывала в этом состоянии, отчего ощущала все вокруг мутным и расплывчатым.

Они поженились на двенадцатой неделе. Живота не было, только когда Лена ложилась на спину, она видела, что он не проваливается, а остается бугорком, – значит, все-таки растет. Платья, которые она носила до беременности, по-прежнему подходили. Алена заметила, что походка подруги стала более плавной – будто она, как фокусник, держала на носу рюмку и боялась расплескать воду. Как-то они смотрели такое шоу по телевизору. Представление давал полный мужчина с закрученными усами, ему ассистировала немолодая, но все еще красивая блондинка – скорее всего, жена. Задрав голову, он водрузил на кончик носа наполненный водой бокал. Лена смотрела в экран с восторгом младенца, с которым в первый раз играют в исчезновение, закрывая лицо руками: смотри, вот он я, а вот меня нет. Алена морщилась: «Вот достижение – изображать дельфина!»

После свадьбы Лена переехала к мужу и свекру, но по-прежнему часто бывала у подруги. Например, жаловалась, что на свадьбу надарили ползунков и подгузников, хотя она специально просила повременить – боялась загадывать, не смотрела даже, сколько стоит коляска и другие необходимые младенцу вещи.

– Нужно же знать, сколько надо денег, – говорил ей Женя.

Лена отмалчивалась. Она никак не могла представить, каково это – держать на руках ребенка, и не хотела торопиться. Вечером они поссорились. Ей не нравилось жить с мужчинами – готовить, стирать, убирать и все в трехкратном размере. Казалось, ее обманули. Она так кричала и плакала, что Женя испугался. Он наспех оделся и вышел за дверь под каким-то глупым предлогом. Славы дома не было, и Лена осталась одна. Она включила воду и, склонившись над ванной, стала поливать голову из лейки, а когда успокоилась, поняла, что тошнота, которую последние недели чувствовала беспрерывно, полностью прошла. В кухне она достала из холодильника трехлитровую банку с огурцами, запустила руку в мутный сироп. Со дна поднимались темные венчики укропа. Сначала тонкий, как паутина, к концу лета укроп вырастал в высокое мощное растение с крепким стеблем. Женя рассказывал, что его семена имеют усыпляющий эффект, и прихожане средневековых церквей ели их, чтобы высиживать мучительно длинные проповеди и службы. Лена удивлялась, откуда он все это знает и как запоминает. Она иногда не могла вспомнить, зачем зашла в комнату. Огурец приятно хрустел во рту, и, прикончив один, она тут же взялась за второй. Тошнота не вернулась. Только через неделю Лена узнала, что в тот день сердце их ребенка остановилось.

За столом стало шумно. Кто-то толкнул Лену под локоть:

– Передай огурчик!

Со стен смотрели сшитые из разноцветных кусочков ткани панно с видами, в которых можно было узнать Горячий – лес, речка, сад. На многих изображениях присутствовали змеи. По весне в поселке их всегда было много. С первыми теплыми днями они выбирались из нор, занимали прогретые солнцем проталины и подолгу лежали там, пробуждая свои закоченевшие тела. Лена же встречала змей чаще мертвыми, чем живыми: их убивали и бросали на дороге со смятым брюхом или головой, отсеченной лопатой.

– Что она сказала? – Мила сидела через стол от Алены, и ей пришлось повысить голос, чтобы та ее услышала.

– Она сказала, что не спала шесть месяцев с тех пор, как он ушел. А сейчас спит. Потому что знает, где он.

Выпив спиртного, люди стали говорить громче, свободнее и на отвлеченные темы. Только жена Сереги продолжала говорить о муже – так тихо, что слышала одна сидящая рядом Алена. На столе перед ней лежали подвядшие ирисы, которые она забыла оставить на могиле. Желтая пыльца раскрошилась на белую скатерть.

– Надо идти открывать магазин, – поднялся Женя. – А ты не собираешься? Сашка дома одна.

– Не маленькая уже, посидит. – Лена поставила подпись на заявлении и подвинула листок Миле.

Она долго переживала замершую беременность. Первое время не могла смотреть на детей, даже выключала телевизор, а однажды, когда прошло уже сколько-то месяцев, встретила Милу. Та сидела на лавке у подъезда и баюкала дочку. Лена посмотрела на нее и в первый раз улыбнулась. Из заключения, которое ей выдали после чистки, она знала, что и у нее должна была родиться девочка. Тем же вечером она купила на почте семена самых красивых цветов – махровой эустомы, которая должна была распуститься нежными похожими на розовые бутоны соцветиями, и, когда они проросли, высадила в саду. Когда, спустя несколько лет, Лена забеременела, она знала, что Саша – не первый, а второй ее ребенок. Куст уже был большим и полноцветным, и в сизой, словно восковой, листве каждый год появлялись крупные воронковидные соцветия.

– Подышим? – Она обернулась к Алене.

– Давай.

– И я с вами, – откликнулась Надя.

– Вы курить? – спросила Мила.

На улице было серо и уныло. Хотя дождь перестал, они стояли под козырьком крыльца.

– Ветер достал, – сказала показавшаяся в проеме Поля. Она едва удержала тяжелую дверь. – А вы чего здесь?

– Да так…

– У кого есть сигарета?

– У меня только электронка.

– У меня есть, – выглянула из-за угла Арина.

Пока внизу шли поминки, на втором этаже проходили кружки. Занятия закончились, и Арина спустилась по внешней лестнице, чтобы с Платоном поехать домой. Его машины не было, и она решила выкурить сигарету. Платон ей не разрешал, но обзор был такой, что она могла увидеть его задолго до того, как он подъедет, а по дороге домой они почти не разговаривали.

– Дай-ка и мне.

– Ты же не куришь?

– Всего одну.

– Это же твой муж строит полигон? – обратилась к ней Мила.

– Я тут ничего не могу поделать, – оттарабанила Арина. Она привыкла так отвечать на нападки.

– А что тут поделаешь… – задумчиво сказала Надя.

Впереди за забором виднелся поедаемый туманным маревом завод. В детстве мама водила Надю туда мыться, и та очень любила сесть на пол кабинки, подставив горячей воде всю себя. Мама ругалась: «Тут столько людей моется, а ты – голой жопой…» Но Надя все равно плюхалась на пол, закрыв собой слив, и вставала, когда вода начинала собираться вокруг нее. В квартире у Феди была большая угловая ванна и окно над ней. Иногда они занимались там сексом, и Надя кончала.

В серой мороси завод был похож на летучий корабль. Надя достала телефон и сделала снимок.

– Даже поговорить с ним не можешь?

– Он меня не послушает.

Мила отстала. Она посмотрела на серое, с темными кругами под глазами лицо Арины и поняла, что та не врет.

Жестко потрепанные ветром колокольчики клонились к земле.

– Моя мама говорила, – всматривалась в цветы Алена, – что, если у нее в жизни был какой-то вопрос, она шла в сад…

– Кажется, теперь сад пришел к нам, – отозвалась Поля. Она тоже смотрела на цветы и заметила, что из травы неподалеку выглядывают голубоглазые незабудки.

– Это ненадолго, – мрачно заметила Мила. Она злилась, потому что ей казалось, что никто не воспринимает угрозу мусорной свалки всерьез. Это было не так, просто ни у кого не было сил на борьбу.

– …и сад ей помогал, – закончила Алена.

– Ага. – Мила нервно щелкала зажигалкой, но закурить на ветру никак не получалось.

– Нет, серьезно! – Алена оживилась. Она посмотрела на Лену: – Вот ты что делаешь, когда плохо или что-то не ладится? Кроме того, что идешь с этим ко мне…

Только что вспоминавшая мертвую дочь и куст эустомы Ленка закивала в знак согласия.

– А ты? – Алена обратилась к Миле.

– Допустим… – задумалась Мила.

В последний раз она была в саду два дня назад, сразу после того, как к ней в квартиру заявилась незнакомая женщина и сказала, что она из соцопеки. «Я что-то сделала?» – спросила Мила. Она знала, что ее дети всегда накормлены и хорошо одеты. «Мы просто проверяем», – ответила женщина. Когда гостья ушла, Мила отправилась в сад и там, на самой вершине холма, в полный голос заорала. Она связывала этот визит со своим протестом против свалки, была уверена, что это предупреждение.

– Все равно не понимаю, к чему ты клонишь…

– Вы, девчонки, наверное, не в курсе насчет сада, – продолжала Алена. Она посмотрела сначала на Полю, которая выглядывала из-за Милиного плеча, а потом на Надю. Склонившись над колокольчиками, та снимала их на макро.

– Вообще-то, – вышла Поля вперед, – я как раз была в саду, даже успела там один ритуал провести.

– Я с тебя не могу, – фыркнула Мила.

– Нет-нет, она права, нам нужен ритуал! – сказала Алена.

– Чего? Вы, девки, совсем с ума сошли? – Миле не верилось, что женщины говорят всерьез.

– А какой ритуал? – отозвалась Ленка.

– Да, что предлагаешь? Будем голыми через костер прыгать или как?

– А мне нравится идея! – подхватила Поля. – Устроим что-то вроде Ивана Купалы.

– Это же в июле… – заметила Ленка.

– Я говорю: вроде. Не то же самое. – Выдержав паузу, Поля вгляделась в женщин. – Ну правда, мы же все видим, что сад, цветы ведут себя не так, как обычно. Цветут когда ни попадя. Глобальное потепление это или что… И там правда какая-то своя атмосфера. Звучит тупо, но как есть. Не говорю, что прямо мистическая подоплека… Но вообще, какая разница. Почему бы просто не поверить, что эта земля в самом деле может нам как-то помочь. Ну или, если не верите, почему бы просто не собраться. Ну не знаю, проведем время, вспомним детство – как венки плели, песни пели, не знаю…

– Вызывали сатану…

– Блядь, Мила, кончай, а? Тебе жалко, что ли? – не выдержала Поля. – Надь, ты че молчишь? Че думаешь?

Надя подняла глаза от телефона, в котором уже накладывала фильтры на откадрированные фотографии цветов, и задумчиво произнесла:

– Я бы это поснимала…

Мила цокнула:

– Ну кому что.

К вечеру на горизонте появились просветы, в которые можно было разглядеть розовый закат, но он быстро скрылся под пыльными облаками. Стемнело. Ветер не переставая гонял по небу серые тучи, иногда в них сквозил ярчайший месяц. Скоба, скрепляющая небо.

– Мне давно уже пора домой, Сашка одна, – вздохнула Лена. Она обратилась к Алене: – Ты идешь?

– Спрошу, вдруг надо помочь, – оглянулась на дверь Алена.

– Мне в твою сторону, – подхватила Полина.

Пока они говорили, к дому ремесел подъехал черный УАЗ «Патриот». Платон не стал выходить, но опустил стекло и кивнул. Кто-то поздоровался. Мила молча посмотрела на него – веселые темные глаза встретились с ее, злыми. Она тут же отвернулась:

– И мне надо идти.

– А про сад вы серьезно? – быстро зашептала Арина. Она торопилась сесть в машину к мужу. Глушить двигатель он не стал.

– Только девочки? – уточнила Мила.

– Только девочки, – кивнула Поля.

– Я сделаю чатик.

Глава пятая

Дом стоял, постепенно обрастая деревьями. Пока не превратился в призрак, едва просвечивающий через березы. Они росли по всему периметру, вплотную примыкая к стенам, отчего казалось, что он заперт в клетке с тонкими прутьями. За годы пустования дом усел и обветшал – истлевший скелет, который спешит укорениться в земле. Влажность проникала повсюду, и от ее воздействия дерево гнило, а металл ржавел. Появлялись прорехи и щели, двери плохо прилегали и не закрывались как надо. Ни до чего нельзя было дотронуться. Мелкая пыль оседала на рукавах, ржавчина сыпалась на пальцы. Лестница на второй этаж стала опасной, а пол грозил провалиться, поэтому Зорев спал в бывшей гостиной. Большую часть дня он лежал на диване. Засыпая, на грани забытья, он видел маленькие розовые соцветия. Однажды они покрыли реку, пока он плыл, и он чуть не утонул, увязнув в этом пенящемся букете. В другой раз он кашлял перед облупившейся раковиной, но вместо крови в нее падали ошметки цветов. Проснувшись, Зорев варил крупу на походной горелке или шел в магазин – всегда перед самым закрытием. Ночью не спал, боялся кошмаров, которые были в тысячу раз страшнее тех, что приходили днем. Это давалось легко: вечером усиливался кашель, который не позволял уснуть. Темные плевки покрывали пол. Он вытирал их тряпкой, но следы оставались – густая коричневая кровь проникала глубоко в древесину.

Зореву была нужна лопата, и однажды, дождавшись темноты, он вышел из дома и направился в сторону огородов. Участки примыкали друг к другу, как места на кладбище, но были огорожены только снаружи. Внутри заборы заменяла живая изгородь: между квадратами земли выступали кусты смородины, крыжовника, малины. Зорев прикинул, что, если удастся попасть в боковой огород, он сможет пройти через все остальные. Свернув с дороги, он миновал заросший мелким кустарником ров и оказался перед забором.

В безоблачном небе раскачивался месяц. Под ногами стелился туман. Он окутал постройки, покрыл цветы и паутину мерцающей росой. Было очень холодно.

Осмотрев забор, Зорев уперся ногой в перекладину, схватился за доску. На вид она была хлипкой, но, сколько он ни дергал, не поддавалась. Он стал очень слабым, быстро уставал – ни капли энергии, и к тому же боялся, что его обнаружат. Душил кашель в кулаке, чтобы никто не услышал. Нужно было найти калитку, и он пошел вдоль забора, всматриваясь в серую мглу. В полночь у всего есть оттенки, кто бы мог подумать. Он смотрел на свои руки, на пальцы, бледные на фоне ночи, и они на глазах растворялись в воздухе, до истертых манжетов.

Зорев миновал несколько калиток, но на всех висели замки, а ведь раньше обходились засовами. Он толкнул старый забор, и пролет легко качнулся под его напором. Толкнул снова – нет, не получится. Прошел вдоль забора. Снова калитка. Маленький металлический замок помещался в ладони. Зажатый в руке, он был холодным и мокрым от росы. На такой же замок, с дужкой, которая полностью вынималась из корпуса, мать запирала подвал. Она держала там провинившегося сына, и он проводил часы, щелкая зажигалкой и водя пальцем по пыльным банкам. Бывало, он стучал громко и вовремя, и кто-то из ребят слышал с улицы и отпирал его. Мать никогда не относила ключ домой, оставляла на гвозде рядом с дверью. Вдруг и здесь где-то есть чем открыть. Зорев обшарил доски в поисках какого-нибудь гвоздя, но ничего не нашел. Он уже думал идти дальше, но увидел полоску лунного света на краешке металла. Ключ на холщовой веревке висел на доске, приставленной с внутренней стороны. Просунув руку между калиткой и опорным столбом, Зорев его достал.

Какое-то время он стоял у забора, разглядывая черные цветы, тонкие ветки кустарников с застывшими на них блестящими каплями, яблони, которые выступали черными силуэтами на фоне неба. Смотрел на аккуратные прямоугольники грядок и глянцевые тропинки между ними – днем шел дождь, земля еще не просохла. Водил взглядом по подвязанным к колышкам перцам, круглым кочанам капусты, рядом с которыми торчали белые пеньки стеблей-кочерыг. Шагнув, он почувствовал, как наступил на что-то мягкое и осклизлое, нога проскользила вперед. Под подошвой смялось гнилое яблоко. Он вспомнил, как однажды с сослуживцами, получив соответствующее разрешение, поехал в город. Намечался чей-то день рождения, и нужно было купить продовольствия. Огурцы, помидоры – в военном обеспечении такого не было. В соседнем саду нарвали больших белых яблок с тонкой восковой кожицей и сочной рыхлой мякотью, душистой и кисловатой. Потом увидели виноград. Поддерживаемый колышками, он взбирался по забору, цепляясь за доски хваткими, похожими на тонкие зеленые гусеницы усиками. С веток падали черные грозди. Ягоды были сочные и спелые, и пальцы, ладони быстро стали красными. Они потом еще ходили в этот сад, но однажды ребят подкараулили. В тот день Зорева с ними не было, и он видел, как на подносах, накрытых тканью, прямо на КПП принесли головы бойцов, вышедших нарвать винограда.

Он снова почувствовал боль в грудной клетке. При глубоком вздохе она всегда усиливалась, отдавала в плечо, лопатку, шею. Все тело болело. Потом начался долгий влажный кашель. Он так уставал от этого кашля, что чувствовал одышку, как после физической нагрузки. Иногда она переходила в удушье. Сплюнув гнойную мокроту в траву, он вытер рот рукавом.

Он не сразу понял, что Кира умерла, и, когда не смог растолкать ее, просто лег рядом – прямо на опушке леса. Рано утром он проснулся от того, что над головой прохрипела птица. Кира лежала посередине черного пятна. Трава вокруг была липкая.

Зорев не знал, по чьему огороду ходит, – его слишком долго не было, чтобы помнить жизнь до, но даже в темноте он видел, как здесь хорошо и аккуратно. Грядки и тропинки между ними чисто прополоты, кусты огурцов и перцев подвязаны белыми нейлоновыми нитками. Совсем как дети на празднике. Такие хозяева не станут бросать инструменты в траве у забора и надеяться, что деревянные черенки не начнут гнить, а железо не покроется рыжим налетом. Они уберут лопаты, грабли, тяпки в сарай или оставят в теплице… Парник был современным – обшитым не пленкой, а поликарбонатом, и походил не столько на шатер-палатку, сколько на вагончик с закругленной крышей. Зорев подошел к теплице с торца, дернул узкую дверцу. Изнутри дохнуло острым запахом томатной ботвы, прелой землей и тиной. Он вгляделся в косматые кусты помидоров, такие высокие, что сгибались в арку, стесненные нависающим потолком. Посмотрел вниз и увидел на земле лейку. Она была старая и худая. Он сел на корточки и коснулся ладонью шершавой пластмассы.

Наконец он нашел лопату. Она лежала на земле между помидорными кустами – наверное, хозяин уходил поздно и не стал убирать в сарай, оставил, чтобы днем продолжить начатое. Зорев подтянул к себе черенок: то, что нужно. Немного поразмыслив, он поднял лейку, но тут же бросил на землю и пнул ногой. На пластмассе образовалась вмятина. Он взял лопату и воткнул ее в помидорный куст – деревце содрогнулось, верхняя половина стебля сползла, но не упала, поддерживаемая другими растениями. Зорев нахмурился. Прихватив лопату, он наскоро вышел из огорода, а добравшись до дома, швырнул ее в угол, лег на диван и проспал целый день.

Проснулся уставший, но с ясной головой. Поставить чайник – как сто раз отжаться, но все-таки осилил, перекусил остатками белого хлеба и яблоками. Кашель не отпускал, на всех тряпках, которые находились в доме, темнели бурые следы. После каждого приступа дыхание надолго сбивалось, а голова гудела. Зорев чувствовал боль в груди, но не ощущал другие части тела – то руки, то ноги. Иногда он садился на стул и ему казалось, что под задницей лежит подушка или какая-то другая мягкая прослойка. Тело не слушалось, и он даже подумал, что не сможет сделать задуманное, – слишком много сил на это нужно, но лопата стояла у двери, и он не мог ее игнорировать.

Оставив Киру в лесу, он вернулся в дом и достал бутылку водки. Утром пришли насчет материных похорон, но он всех разогнал. Кто-то заметил пятна крови на одежде, следы на крыльце, рассказал участковому. Когда тот приехал, Зорев не мог идти. Просто махнул рукой в сторону леса.

Зорев просидел за столом несколько часов. Очень хотелось выпить спиртного, но приходилось глотать крепкий чай. После нескольких кружек сердце колотилось, как будто оно дробилка, а тело – кусок гранита. Потом за окном вскрикнула птица, через минуту другая ответила ей, и они запели на два голоса. Еще стояла ночь, но на горизонте светлело, и природа просыпалась. На войне ему приходилось рыть могилы, и он знал, что копать долго, а в его состоянии тем более, поэтому нужно было спешить. Поднявшись из-за стола, он вздохнул так, что в легких заклокотало, потом взял лопату, вышел из дома и, не оглядываясь, направился к холму, на котором рос сад.

Цветы росли маленькими группками и в одиночку всю дорогу, но чем ближе к саду, тем их становилось больше. Они еще не видели Зорева, но слышали его приближение, улавливая вибрации земли, будто были покрыты миллионом маленьких ушей. Своим своеобразным зрением они видели его приближающуюся тень, которая заслоняла поблескивающее небо. Всем своим телом, от корней до листьев, впитывали чужой запах – будто рецепторы были замочками, а молекулы запаха в воздухе – ключами. Касаясь друг друга корнями, они рассказывали друг другу о нем на языке жестов. Убедившись, что его движения не представляют опасности, цветы перестали тратить энергию на бессмысленное сокращение листьев. Небо истончалось, становилось прозрачным, и они берегли силы, чтобы притягивать к себе свет, когда солнце выплывет из-за горизонта.

Он не стал подниматься на самую вершину, а свернул с тропы и полукругом обошел холм, оказавшись в той части, где его никто не сможет увидеть. Выбрав место, потоптался на мягкой траве, потом под углом вонзил полотно лопаты в скат холма. Это только кажется, что земля безжизненная, на самом деле это живая и плотно населенная среда, и все в ней всколыхнулось от этого вмешательства. Зорев копал, пока не дошел до полного изнеможения, и тогда бросил лопату, лег на живот лицом к яме и стал выгребать землю руками.

Рассвет высветил силуэты черных туч. Зорев был весь грязный, когда закончил. Спина ныла, ноги затекли. Склон холма зиял темной пустотой. Зорев опустился на землю, растянулся вдоль края ямы, левым плечом касаясь неизбежности.

Утро разгоралось стремительно. Вовсю пели птицы. День обещал быть солнечным и ясным. Зорев забрался в яму.

Земля была теплой и липкой. Вытянувшись, насколько позволял земляной грот, он глубоко вдохнул чуть плесневелый запах, закрыл глаза и, трижды ударив кулаками по стенкам ямы, обрушил на себя земляной навес.

Глава шестая

Вьюнок оплетал тропы, как память – прошлое, и был таким же неискоренимым. Этот многолетник растет на всех почвах, и от него почти невозможно избавиться. Тут и там мелькали похожие на шатры белые и розовые цветы, прочерченные снаружи красными полосками.

– Это вот эти цветы запретили, – сказала Надя не кому-то конкретному, а просто так, констатируя факт.

– Как можно запретить цветы? – удивилась Арина.

– Все можно запретить.

– Ну уж не все…

Скромное маленькое растение взбиралось вверх, оплетая прочные стебли рудбекий. Как настоящий лентяй, оно стремилось дотянуться до света самым простым способом из возможных – прикрепившись тонким нежным побегом к уже выросшему и окрепшему собрату.

– А тебя я помню… – Оставив вьюнок, Надя потянулась к рыхлому расползающемуся кусту с белыми цветами и острыми листьями. Мыльнянка. Она сорвала несколько соцветий и растерла их между ладонями. Тут же в нос ударил яркий хорошо знакомый аромат, напоминающий запах мыла. Пенилась мыльнянка с неохотой, но Надя знала, что она это умеет. Тайну этих цветов ей раскрыла мама. Они возвращались из огорода, когда Надя споткнулась и упала коленкой в грязную лужу. Мама сорвала цветок, помяла между ладоней, у бочки с водой потерла коленку мыльной кашицей и смыла ее вместе с грязью. Очарованная цветком девочка поделилась открытием с бабушкой, а та рассказала, что раньше корни мыльнянки сушили, перетирали в порошок, собирали в банки, а перед стиркой или баней заваривали и мылись этим раствором.

После случая с платьем бабушке стало лучше, но Надя знала, что это ненадолго. Глядя на цветы, она задумалась, скольким женщинам пришлось родить, прежде чем она появилась на свет. У каждой была своя жизнь, свои мечты, увлечения. Наверняка какая-то из женщин в ее роду любила шить, какая-то – ненавидела, вечно колола пальцы иголкой. Какая-то прекрасно танцевала, какая-то стеснялась своего тела. Одни были счастливыми, другие несчастными, глупыми и умными, красивыми и некрасивыми, но каждая встретила того самого мужчину. Они смотрели друг на друга, касались руками, губами, занимались сексом. Тихо, чтобы не разбудить соседей, шумно, будто одни во Вселенной, долго, быстро, нежно, яростно, по обоюдному согласию, по принуждению. Иногда после этого женщина рожала ребенка, и это тоже было по-разному: сложно, легко, ужасно, прекрасно… И так на протяжении многих-многих поколений, пока не появилась мать Нади. Она сошлась с отцом, выбрав его из десяти тысяч мужчин, которых каждая женщина встречает за свою молодость. И все ради этого момента: Надя стоит в саду, сама готовая стать мамой. Эта мысль внушила ей уверенность, что все обязательно будет хорошо, и она решила по возвращении из сада рассказать о беременности сначала Феде, а потом маме.

– А эти как называются? – спросила Полина. Темно-синие лепестки с рожками-шпорцами напоминали усевшихся кружком пятерых голубок.

– Водосбор, – кивнула Мила, – ты разве не знаешь?

Полина вспомнила, что в одном телеграм-канале про цветы видела фотографию центральной створки Гентского алтаря. Там была изображена завернутая в темно-синий плащ Богородица в венке из роз, лилий и аквилегий – еще одно название водосбора. В подписи к изображению значилось, что в Средние века аквилегия одновременно была символом божественного (тройчатые листья обозначали Святую Троицу), меланхолии (с ней ассоциировался прохладный синий оттенок соцветий) и неожиданно – плотской любви и плодовитости. Последнее из-за того, что водосбор – растение очень неприхотливое и выносливое. Поля ухмыльнулась: чисто я. Вдруг она ощутила нечто странное и непривычное. Убежденность, что с ней все в порядке. Она встала, расставила ноги на ширине плеч, вытянула руки к небу и стала перекатываться с пятки на носок.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась Мила.

– Вхожу в контакт со своим телом.

Ветер трепал разноцветные головки флоксов, гвоздик, ирисов, ноготков, анютиных глазок, циний, бессмертников, мышиного горошка, колокольчиков, дельфиниумов, ромашек, аквилегий, садовых маков, хризантем, настурций, левкоя и лилий. Воздух наполнялся тяжелым запахом, от которого мысли делались вязкими. Сначала хотелось сопротивляться: часто моргать и дышать глубже, как при подступающей тошноте, но затем тело привыкало, и в нем появлялась странная легкость, почти летучесть.

Арина стояла на краю холма и смотрела на лес, вглядывалась в игру ветра, точно загипнотизированная. В этот лес она ходила с отцом собирать маслята и землянику. Она срывала крошечные алые ягоды с плодоножек, закладывала в колокольчики и ела – как это было весело и вкусно! После инсульта, когда отец еще мог вставать и двигаться, он уже не ходил так далеко, и постепенно радиус прогулок сужался: до огорода сразу за дорогой, до дороги, до угла дома, до лавки перед подъездом, до балкона, кухни, туалета, – пока не превратился в точку. Отец стал деревом, осужденным на неподвижность растением.

Маленькой Арине часто снился лес. Она лежала, сбившись на край кровати, прижав ноги к груди, зажимая уши, чтобы не слышать, как родители ругаются, и не отпускала пальцы, даже когда под ними начинало болеть. В этом мучительном беззвучии она засыпала и видела один и тот же сюжет – про принца, который на глазах превращается в чудовище: вдоль спины выступают шипы-наросты, кожа под ними расходится, как плохо сметанный шов, и он скидывает ее, словно неудобный костюм. К этому моменту принц полностью меняет обличье и напоминает помесь дракона и медведя – мохнатый, но с перепончатым хвостом и шипами вдоль позвоночника. Арина верила, что может снять проклятье, если разгадает, что такого есть в водке, что отец без раздумий меняет на нее дочернюю любовь. Она задавалась вопросом: неужели это лучше, чем бродить по залитой солнцем лужайке и искать в траве крапинки земляники, распевая во весь голос «Темную ночь»?

Взрослая Арина, если не пила, просыпалась темными ночами в полвторого и не могла уснуть. Поэтому после работы она заходила в магазин и покупала вкусное вишневое пиво. Дома закрывалась в комнате, включала фильм на ноутбуке, высаживала несколько бутылок. Ложилась спать в одиннадцать, а в восемь вставала бодрая и веселая. На работе ничего не подозревали. Она прекрасно знала, как выглядит со стороны, когда человек, которого ты любишь, превращается в аморфное месиво, и не доводила себя до такого состояния. Правда, иногда утром она не могла вспомнить, как оказалась в кровати, а один раз заметила на зеркале в комнате липкие следы ладоней. В тот момент она охотнее поверила бы в существование темных сил, чем в то, что сама была такой силой. Сейчас она стояла и смотрела то на торчащие из коробочек мятые листья маков, то на дрожащие макушки сосен на горизонте – когда-то она заметила, что эти деревья не касаются друг друга кронами, и, задрав голову в сосновом лесу, обязательно увидишь вокруг шапок кайму небесных просветов.

Вдруг Арине стало скучно. Тут же она представила, как касается пальцами холодного бутылочного стекла, задирает ключом-откупоркой металлическую юбку крышки и еще даже не пьет – слышит запах… Смутившись горячей волны чувств, Арина вздохнула. Взметнулся ветер, и цветы качнулись в такт ее дыханию.

Цветы взбунтовались – распускались вразнобой и не в свой срок, но рудбекии цвели точно по расписанию. Каждый год золотые шары, которые росли не только в саду, но и в каждом палисаднике, напоминали, что скоро закончится лето и придет осень. В детстве Алена ненавидела их как раз по этой причине: раз цветут, значит, скоро в школу.

– Я помню, когда начинали цвести розовые махровые пионы, мама срезала бутоны рано утром и ставила в холодную воду. Букеты стояли в каждой комнате. Одну охапку она брала на завод и ставила там.

Алена поднималась на холм вместе с Леной. Они шли друг за другом, и ей приходилось оборачиваться на подругу, чтобы голос не утонул в шелесте цветов и травы. Под ветром все это разнотравье шло волнами – как море.

– Еще помню целую грядку высоченных темно-красных бархатистых гладиолусов, бережно подвязанных к палочкам, чтобы не искривилось соцветие… – По пути Алена срывала цветы и на ходу сплетала их в венок. – Еще лилии с одуряющим ароматом. Из них букеты не делали… – Она остановилась. – Ты чего молчишь?

Ленка выдернула из сердцевины цветка, который касался ее локтя, длинный скрученный лепесток.

– А ведь я кое-что нашла. – Она выпустила лепесток, достала из кармана телефон и открыла фотографию бумажного листка с перечнем растений. Список остался от Киры. Лена обнаружила его в какой-то книге, которую читал в детстве Женя, а теперь полюбила Саша.

– Интересно, сильно ли изменился сад, – вчитывалась Алена.

– Это как посмотреть, – отозвалась Лена.

– А мы?

– С тех пор, как были маленькими?

Алена кивнула.

– Такие же! Вот сейчас – точно!

Что-то гудело – электростанция или воздух – густой и пульсирующий, он поднимался от теплой земли. Ветер разгонял эти струи, но, когда он стихал, мерцание возвращалось. Большая коричневая стрекоза зависла в небе, будто бы поддерживаемая этими потоками, а потом вспорхнула прочь с холма. Говорят, что цветы забирают воздух.

Пожаров не было уже несколько лет, но никто не верил, что земля остыла навсегда. Достаточно было опустить ладони, чтобы почувствовать ее тепло. Под поверхностным грунтом, на глубине нескольких метров, торф тлел, до поры не находя выхода. Накапливая тепло, земля грела корни. Избежав стресса от перепада температур, растения становились сильнее и крепче и не сходили до первого снега, а иногда цвели и после – по инерции жизни.

Вооружившись маленьким секатором, Мила обрезала сухие листья. Она не могла без дела. Каждое утро расцветали и опадали маки. Земля была усыпана алыми лепестками. Руками в желтых нейлоновых перчатках она сгребла их в кучу, аккуратно разрыхлила почву. Маки любят свежевскопанную землю.

– У нас что, субботник? – спросила Алена.

– Вас пока дождешься… – Увидев их с Леной, Мила принялась стягивать перчатки. – Ты венок сплела?

– Я тоже хочу венок, – подключилась Поля.

– Ну вы как маленькие. – Мила притворно скривилась: – У меня Танька уже из этого выросла.

– Это все новолуние в Рыбах. Все стали чуток сентиментальнее.

Срывая цветы, женщины произносили имена: золотарник, флокс, крокус, анютины глазки, ноготок, циния, рудбекия, мышиный горошек, колокольчик, роза, хризантема, астра… Собрав букеты, они сели на траве в глубине сада и стали зачищать стебли, а потом сплетать цветки, чтобы получились венки. Ветер трепал волосы. В воздухе летали лепестки.

– Может, что-нибудь надо сделать? – задумчиво спросила Надя. Она хотела пофотографировать, но даже не достала телефон.

– Мне кажется, мы уже делаем, – ответила Поля. Облокотившись на локти, она вытянула ноги, закрыла глаза. Венок болтался у нее на шее тяжелым ожерельем. Потом приподнялась и сняла рубашку. Купили две отцу на похороны, потому что боялись не угадать с размером, и одна осталась. Поля нашла ее, аккуратно сложенную, в шкафу, когда убиралась. Под рубашкой у нее был топ на тонких бретелях, который она носила еще в старших классах. Он туго обхватывал грудь, и, когда Поля держала руки по швам, в зоне подмышек образовывались валики. На одной фотографии это было особенно заметно, и незнакомый парень в «Тиндере» написал, что у нее толстые руки. Она внимательно рассмотрела себя в зеркало, потом загуглила «как убрать жир с подмышек», но сделала рекомендованные красивой блогершей упражнения только один раз. Поле нравились свои руки. Воздух был теплым, прохлада чувствовалась лишь намеком, пунктиром по линии позвоночника. Запрокинув голову, Поля опустилась на лопатки. Она вообразила, как расслабляются мышцы, как раскладывается спинной хребет – позвонок за позвонком, словно танковая гусеница. Ухмыльнулась родившемуся в голове сравнению. По телевизору постоянно показывали боевые действия, но они были и на языке: паническая атака, гормональный взрыв, полная блокада сердца… Оказавшись на земле, она почувствовала, как по телу расходится тепло.

Закончив с венком, Милана водрузила его себе на голову. Все цветы в нем были красные. Она достала телефон, повертелась перед глазком камеры, подбирая ракурс. Сделала две фотографии, но сразу удалила – она нравилась себе в зеркале, но на снимках получалась плохо, даже фильтры не помогали. И без того выразительный – говорят еще, волевой – подбородок приобретал некрасивую квадратную форму, едва прорезавшие лоб морщины становились глубже, но, главное, глаза были совершенно чужими. Иногда она спрашивала себя, как ее видят другие: как она себя в зеркале или как на фотографии? У космеи стебель был слишком длинным, и цветок болтался, выбившись из прочной конструкции венка. Маленькие лепестки щекотали лоб. В детстве они с девчонками делали из этих цветочков маникюр: красивее всего получалось, если наклеить на ногти лепестки разных оттенков. Мила посмотрела на свои острые длинные ногти, которые уже начали отрастать, и подумала, что в следующий раз накрасит их так. Вдруг она почувствовала, что очень устала, и сказала:

– Не холодная земля?

– Теплая.

Раньше, когда кто-то из мужчин надоедал ей контролем, вниманием, навязчивой заботой или просто так, она думала, как было бы хорошо, если бы он взял и исчез. Спустя какое-то время он действительно пропадал: сначала переставал писать, потом отвечать на звонки и сообщения. Она не думала про Женю уже несколько дней и боялась, что он тоже исчезнет.

– Надеюсь, тут нет змей. – Упершись ладонями в землю, Милана легла на траву. Под веками вспыхивали яркие пятна, в голове было мутно. То ли напекло, то ли надышалась тяжелым сладким запахом, таким густым, что в нем, как в янтаре, замирало время. Любое неосторожное движение – поворот головы или слишком глубокий вдох – запускало его снова. Все равно что дотронуться до стручка бальзамина, который, созревая, даже от легкого прикосновения выстреливает семенами. За это цветок зовут недотрогой. Но пока вместо сухих коробочек в пазухах мясистых листьев горят белые, розовые, оранжевые, красные и лиловые цветы…

– Может, мне подстричься? – тихо и горячо шепнула Лена. Ее голова лежала на Аленкином плече. Длинные волосы струились по чужой груди, и подруга вплетала в них маленькие цветы.

– Дура, что ли?

– А что? – Ленка смотрела через цветы на Милу. В задумчивости она подняла прядь своих волос на ладони. По краям бахромой болтались головки маргариток. – Чего ты навертела? Ха-ха, как я это снимать буду?

– А ты так ходи!

– И это я еще дура.

– Просто у тебя шикарные волосы.

– Так ты меня красиво подстрижешь, будет еще лучше.

– Ну если ты прямо решила…

Касаясь друг друга плечами, они смотрели на свет и блеск летающих мушек.

– Ай, что это, – вдруг извернулась Лена. Выставив вперед плечо, она пыталась дотянуться до лопаток.

– Давай я, – приподняв сзади кофту, Алена нащупала на коже тонкую мягкую гусеницу, подхватила ее двумя пальцами, выволокла на свет: – Вот.

Но на Ленином теле было и еще кое-что: маленький тугой стебель с пока не распустившимся цветком торчал из-под мышки.

– Что это у тебя? – спросила Алена в замешательстве. Она хотела посмотреть, поэтому снова задрала край ее кофты, но Ленка тут же отстранилась.

– Ничего.

– Ничего?

– Просто покажи.

– Нечего мне показывать.

– Ладно.

Арина сидела на земле, обхватив колени руками. Удостоверившись, что она не смотрит в их сторону, Алена оттянула резинку спортивных штанов и продемонстрировала Лене такой же стебель. Он тянулся из-под подвздошной кости, гребнем выступавшей на худощавом теле.

Когда женщины разошлись и Полина вернулась домой, ей пришло уведомление о новом друге в соцсети. Она открыла профиль: на аватаре стояло изображение белого мышонка Альфии. Глядя в красные бусины глаз и пытаясь вообразить любовь подруги к этом животным, Полина улыбнулась. Потом позвонила бабушка. Она объявила, что через два дня, в понедельник, ее выписывают. Полина, сидя на кухне перед столом, тут же засомневалась: может, не стоило менять на нем клеенку? Бабушка держалась за каждую старую вещь, не позволяла ничего выбрасывать. Как-то Полина нашла в шкафу советскую электрическую прялку. Осталась с тех времен, когда были совхозы. От нее еще пахло кожным салом и сеном. Она убрала крошки со столешницы, протерла поверхности, помыла брошенные в раковине кружки. Потом взяла телефон и написала Максу. Спросила, не хочет ли он приехать. Он прочитал сразу, но набирал ответ долго – на экране прыгали три точки, как код Морзе. Она за это время успела усомниться в принятом решении и стала надеяться, что он откажет, но на экране высветилось короткое «хочу».

Когда Полина познакомилась с Максом, у нее была простуда на губе. Она сидела в коридоре, ждала, пока из кабинета выйдет врач, и ковыряла эту болячку. Макс сел на соседнее кресло и протянул санитайзер.

Она отвернулась:

– Не смотри на меня.

– Я видел такое, что вам, людям, и не снилось. Атакующие корабли, пылающие над Орионом; Лучи Си, разрезающие мрак у ворот Тангейзера, – зарядил Макс, и Поля прыснула от смеха. Она вспомнила, как в детстве Кирилл помог ей вытереть лицо от мазута после Масленицы и как она спросила про него у кого-то из художки и узнала, что он не поступил на живопись и пошел учиться на инженера, а теперь проектировал дроны, которые бомбили чужие города.

Макс приехал через четыре часа. Полина успела помыть полы и вытрясти на балконе покрывала. Свой венок она сначала повесила на угол трельяжа, но потом сняла и натянула на лоб, запустила пальцы в пурпурные головки мальв.

– Тебе идет, – сказал Макс, когда ее увидел.

Они сели на кровати в спальне. На диване было бы удобнее, но Поля не любила отцовскую комнату. Она принесла из кухни табурет, поставила на него ноутбук:

– Что будем смотреть?

– «Бегущего по лезвию»?

Поля задумалась, почему парни так любят научную фантастику – будто на Земле им совсем неинтересно и они все время стремятся куда-то за пределы. Женщины другое дело: они внимательны к тому, что рядом. Например, к цветам. Когда она начала встречаться с Мишей, он подсунул ей «Чужого в чужой стране», роман про мужчину, воспитанного марсианами. Вернувшись на Землю, он становится там новым мессией. Героя звали Майк, и сначала она подумала, что Мише потому и нравится эта история, что он ассоциирует себя с пришельцем, чужим на Марсе и на Земле. Скоро она поняла, что своей историей автор пытается донести идеи о коммунах, сексе и религии – в шестидесятые, когда книга вышла, она была настольной у хиппи. Когда Поля спрашивала у Миши, знает ли о ней его жена, он отвечал словами из романа: она любит меня, поэтому радуется, что меня любит кто-то еще.

– Я, наверное, до конца не осилю, – отозвалась Поля, когда Декард добрался до причудливой квартиры генетического дизайнера Себастьяна. Мрачный Лос-Анджелес будущего ее нервировал.

– А чем займемся? – Макс поставил на паузу и взял Полину руку в свою. Рука была теплой и мягкой.

– Поцелуй меня.

Макс поцеловал. Он уже видел ее без одежды на фотографиях, которые она присылала, но вел себя так, будто нет.

– Ты хочешь? – спросил.

«Хочу». Никто раньше не задавал ей этого вопроса. Вместо этого говорили «тебе надо расслабиться», когда хотели расслабиться сами.

Тело – это территория, по которой двигаешься на ощупь, вспоминая знакомые маршруты, открывая новые. Каждое движение – мимолетный узор. Однажды Миша предложил Поле разрисовать вместе лист бумаги красками, это было такое психологическое упражнение на работу в паре. Она отвела себе угол и раскрасила сама, не позволила ему вмешаться. Теперь ей казалось, что она снова рисует, но в этот раз Макс ведет ее руку.

– У меня ногу свело, – обхватила лодыжку Поля.

– Потяни носок на себя, – посоветовал Максим.

Она сделала, как он сказал, все прошло – осталась только счастливая отупляющая усталость. Когда Поля выпрямилась и легла рядом, он дотронулся до красного соцветия в ложбинке между ее грудями:

– А это у тебя что?

– Гм, с детства так, растут то там, то сям, – отмахнулась Поля. – Цветочная проказа.

– Понятно. Думал, может, есть какая-то история.

Потом они лежали обнявшись, и он пересказывал ей книгу, которую слушает:

– Начинается с того, что на Земле перестают действовать законы физики, ученые сходят из-за этого с ума и кончают жизнь самоубийством. Ну, потому что все, во что они верили, больше не работает. А не работает, потому что пришельцы искажают результаты исследований с помощью нанокристаллов…

Поля слушала вполуха.

– Ну мы и надышали, – привстав, она вытянулась к запотевшему окну. – Откроешь?

Отбросив подушку, Максим поднялся к окну. Темнело, и воздух, как всегда вечером, наполнился тяжелым запахом цветов, влекущим к своему нектару мотыльков.

– Смотри, какой закат, – позвал он Полю.

Оперевшись руками в изголовье кровати, со смятой подушкой под теплым животом, Поля уставилась на горизонт. Далеко за сараями над черным лесом пылало оранжевое небо.

– Офигеть.

Небосвод дрожал всполохами наподобие северного сияния. Макс выставил вперед руку – хотел разогнать мечущуюся перед глазами мошкару. От прикосновения мошки тут же рассыпались в прах, застывали на подушечках пальцев темными отпечатками. Он оторопел:

– Это что, пепел?..

Поля уставилась в горизонт:

– Пожар.

Лес разгорелся быстро. На полигоне водитель экскаватора увидел огонь в зеркало заднего вида и сразу позвонил Платону:

– Горит.

– Что горит? – не понял Платон.

– Лес. – Водитель помолчал и добавил: – И техника ни хуя не заводится.

Платон открыл ворота и сел в машину. Помедлив секунду, дернул ключ в замке зажигания – тут же включился приемник, загудел мотор. Как техника может не завестись? Чем ближе к полигону, тем плотнее становился дым. Вцепившись в руль, Платон гнал по грунтовке и злился – тряска усиливала беспокойство. На подъезде к ограждению заглушил мотор, выбежал из машины и бросился к экскаватору:

– Дай я!

Повернул ключ зажигания, вдавил педаль газа: в двигателе громко и глухо застучало, но машина тут же заглохла. С пятой попытки ее удалось завести, но стоило нажать на газ, как двигатель заглох снова. Чертовщина какая-то. В дыму мельтешили люди, черная гарь щипала ноздри.

Арина вернулась из сада и, в два прыжка миновав путь до кровати, рухнула на одеяло. Проснулась вечером разбитая, с сухостью во рту и головной болью. Ничего не хотелось. Приложив ко лбу тряпку, она снова легла. В прерывистой полудреме она видела завороженных зверей, подбирающихся к ее постели. Их глаза мерцали из-под прикрытых век, а из растопыренных ноздрей поднимался пар.

Очнувшись в предрассветных сумерках, Арина позвала Платона, но дом ответил молчанием. Телефон тоже не отвечал. Она обошла комнаты и, не обнаружив в прихожей ботинок и ветровки мужа, поняла, что он ушел. На кухонном столе стояла брошенная чашка. Арина плеснула остатки кофе в раковину, и гуща растеклась по стенкам тревожной кляксой. Ей нужно было сделать что-то реальное, что-то простое, и она зажгла газ и поставила чайник.

Когда окончательно рассвело, Арина вышла из дома. На траве лежал пепел, но воздух был свежим и прозрачным. Пожар закончился так же быстро и внезапно, как начался. На земле она увидела следы – небольшие углубления, которые мог оставить зверь вроде оленя. По этим следам она двинулась вдоль леса на край поселка, где должен был развернуться мусорный полигон. Выгоревший до основания экскаватор стоял посреди черного поля, как скелет динозавра в палеонтологическом музее. Вокруг не было ни души. Следы от колес УАЗа – вензель, напоминающий уроборос. Огонь прошел очень близко к машине, но не задел ее. Арина дернула за ручку, дверца была открыта. Она заглянула внутрь – пусто. Добралась до металлических ограждений – часть пролетов обрушилась на землю.

– Эй, кто-нибудь!

Она двигалась, и встревоженный потоком воздуха пепел взметался вверх. Деревья стояли не черные, а серебристые, почти белые: так бывает при очень сильном огне. Арина подобрала корягу, зажала ее в руках. Потом разомкнула тонкие пальцы и посмотрела на ладони – кожа стала сизой, переливчатой. Ей хотелось покрыть все тело пеплом, чтобы оно приобрело синий цвет, как у индийской богини, но вместо этого она, насколько могла громко, начала звать мужа.

Платона и других мужчин из его бригады не нашли. По официальной версии, они, дезориентированные, не смогли выбраться из огня и там погибли. Арина не верила в это и ждала, что муж когда-нибудь вернется. Мать предлагала ей продать дом, но она не согласилась. В лес ходить перестала, но завела кошку. Чтобы одной было нескучно.

Удобренные золой цветы и травы росли еще сильнее обычного. Точки пыльцы метались в воздухе, как совсем недавно пепел. Пыльца оседала на волосах и коже, попадала в дыхательные пути. Ее стряхивали с одежды, соскабливали с тела. Не сомневались, что цветень проникал в легкие и сердце, как микропластик, но проверить это было нельзя.

Примечания

1

Строчка из стихотворения средневекового азербайджанского поэта Хабиби «Волна твоих волос». Пер. Татьяны Стрешневой.

2

Под твоей дверью дьявол ждет, сколько еще?.. Я любовник твой! С начала времен и навсегда, аминь… (англ.)

Content

Ирина Костарева
Побеги

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Примечания