Мег Митчелл Мур

Дом, где живет лето

Copyright © 2022 by Meg Mitchell Moore

© Елена Жилина, перевод, 2024

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

* * *

Посвящается Сью Санта-Марии и Шерил Мур

Все так быстро происходит. Мы не успеваем взглянуть друг на друга. Я этого не понимала. Жизнь проходила день за днем, а мы и не замечали.

Торнтон Уайлдер, «Наш городок»

Июнь

1. Кристи

Дорога из Альтуны, штат Пенсильвания, до Рокленда, штат Мэн, на «грейхаунде» занимает двенадцать часов тридцать три минуты, включая три остановки в местах, где вы вряд ли захотите воспользоваться туалетом, пока не выяснится, что выбора нет. И все же первая часть пути проходит терпимо – в распоряжении Кристи Тернер два сиденья. Через шесть часов в Нью-Хэвене у нее появляется сосед. Бобу шестьдесят с гаком, и он очень хочет поболтать о своей внучке, с которой едет знакомиться, и о группе «Криденс»[1], которую обожает. И неважно, что автобус отправился из Альтуны в одиннадцать вечера, а сейчас пять утра.

Вы разве не видите, как я устала? – хочется сказать ей. Не видите, что у меня горе? Конечно, Боб не видит. Горе не носят на груди, как скаутскую нашивку. Кристи скатывает толстовку, сует под голову и, отвернувшись от Боба, проваливается в сон.

Помимо горя, Кристи везет с собой в Рокленд семьсот шестьдесят один доллар наличными – последние свои деньги, – спортивную сумку, которая лежит под сиденьем впереди, телефон, бейсболку из ресторана, откуда она недавно уволилась, долг по медицинским счетам на двадцать семь тысяч долларов и конверт, который мама передала ей за день до смерти. В конверте – письмо, и, хотя Кристи помнит его наизусть, оно будет с ней всегда, всегда, когда понадобится, как счастливая монетка или кроличья лапка.

За два дня до смерти мать Кристи, Шейла, очнулась от морфинового тумана и почти на минуту стала прежней, какой Кристи ее помнила: слегка потрепанной жизнью, но бойкой и прямолинейной.

– Я знаю, тебе было непросто, моя хорошая. Я хотела дать тебе больше. Прости, что я так подвела тебя.

Кристи легла к ней на больничную койку и обняла, как в детстве, когда в мире не было никого, кроме них двоих. Объятия ощущались иначе. Шейла растаяла от рака, ничего не осталось от ее великолепной груди, стройной талии, пышных бедер. Она весила меньше ста фунтов, и все это кости.

– Перестань, – сказала Кристи. – Прошу, перестань.

Что бы мама ни говорила, Кристи подвела ее гораздо больше, чем та ее.

Когда автобус подъезжает к остановке в Рокленде, Кристи открывает глаза. Три года назад она оставила Джесси на диване в Майами-Бич – он лежал в отходняке, накачавшись чем-то накануне. Ей снилось, что он был в маминой палате, выдергивал все подряд вилки из розеток и Кристи пыталась его остановить, но вошла медсестра Джеки в своем синем хирургическом костюме, как всегда со стетоскопом и невозмутимой миной на лице, и стала успокаивать Кристи.

– Поймите, надо уметь отпускать, – сказала медсестра Джеки. – Таков круг жизни.

Боба нет – сошел в Портленде, а Кристи, наверное, проспала. Она собирает вещи, нащупывает в кармане письмо, проверяет в сумке конверт с деньгами и сходит по трем ступенькам вниз навстречу неизведанному.

Тут же она окунается в дух гавани. Это приятное погружение. Вода пахнет совсем не так, как в Майами-Бич и тем более в Альтуне, где нет океана. Здесь вода солоней. Живей, чем во Флориде. Автобусная остановка служит еще и лодочным причалом. Лодки повсюду. Вот лодки в сухом доке, вот лодки в воде, вот объявление «Паром до Виналхэвена», вот американский флаг. А вот человек в рабочем комбинезоне, смотрит прямо на Кристи.

– Выглядишь какой-то потерянной, – говорит он. – Может, помочь чем?

Чем мне поможешь, думает Кристи. Подскажешь, как выбраться из долгов? Перестать горевать?

Глаза у человека добрые.

– Где тут кофе? – спрашивает она глухим голосом.

– С заморочками или обычный?

– Без разницы.

– «Данкин Донатс» вон там. – Он указывает направо. – А в центре, – указывает налево, – «Пекарня Атлантики» или «Рок-Сити».

– Спасибо.

Она делает глубокий вдох и поворачивает в сторону центра. И вдруг, впервые с тех пор, как она лежала на больничной кровати и ей в щеку впивались острые мамины ключицы, чувствует, что все еще может наладиться. Пусть не сейчас, но однажды. Что вселило в нее это чувство, глаза того человека или начало нового приключения? Или что-то другое, неясное?

Она берет бесплатную газету и за чашкой кофе в «Пекарне Атлантики» звонит по объявлению о сдаче квартиры, договариваясь посмотреть ее сегодня же. Это на Линден-стрит, куда, судя по навигатору, можно дойти от кофейни пешком – тяжеловато с сумкой, но не смертельно.

– Остальные уже разобрали, – сообщает хозяин, когда они встречаются перед домом. – Надо было брать в апреле, если вам хотелось что-то солидное.

У него характерный местный выговор, который Кристи слышала по телевизору. Над ремнем джинсов нависает мягкое пузо.

– Мне бы что-то дешевое, а не что-то солидное.

– Понял. Ну, тогда это ваш счастливый день.

Квартира ветхая, на верхнем этаже дома на две семьи, отчаянно нуждающегося в ремонте. На подъездной дорожке припаркован грузовик с ловушками для омаров. Во дворе перед домом резвятся две девочки, а женщина в майке и обрезанных шортах следит за ними со ступенек.

Из мебели есть двуспальная кровать, диван, шаткий деревянный столик и глубокое кресло, которое выглядит так, будто пережило обе мировые войны.

– Тут все под снос, – говорит хозяин. – Перестраивать надо. Но если заплатите за первый и последний месяц, квартира ваша.

Кристи уговаривает его на оплату за один месяц, а не за два, и на залог в рассрочку.

– А семья внизу? – спрашивает она.

– Вы их не трогайте, и они вас не тронут.

– Нет, я про дом. Когда вы его снесете, куда они денутся?

Он пожимает плечами:

– Ну, найдут куда.

К стене дома прислонен велосипед. Хозяин бросает взгляд на него.

– Видимо, прошлые жильцы оставили. Забирайте, если хотите.

Велосипед трехскоростной, не ретро, просто старый. Кристи забирает его. В Майами-Бич Джесси гонял на мотоцикле, а Кристи сидела сзади. Ей нравилось. Мотоциклы заманчивы и опасны, как Джесси и как сама Кристи когда-то, они – цветное кино. А брошенный старый велик – как черно-белый ящик с усиками антенны, которые приходится поправлять самому.

Но это уже что-то. Первую неделю она катается на нем туда-сюда, спрашивая насчет работы в «Норт Бикон Ойстер», кафе «Рокленд», «Арчерс на пирсе». Снова и снова ей отвечают, что персонал на лето набран. Что вакансий нет. Вакансий нет. Вакансий нет. Всех наняли еще ко Дню поминовения, неделю назад. То же в «Лендингс», в кафе «Миранда», в «Хорошей компании». Можете оставить свой номер. Если что-то поменяется, мы позвоним.

Через два дома от нее снимают жилье студенты. Куча машин с наклейками Миддлбери-колледжа, Университета Вирджинии и даже Гарварда. У Кристи нет работы, а у этих детишек есть, притом что она им, скорее всего, даже не нужна. Во всяком случае, не так, как Кристи. По утрам они сидят на улице, пьют крафтовое пиво прямо из банок, перебрасываются фрисби. У всех девчонок длинные блестящие волосы, гладкие загорелые ноги и куча браслетов. На парнях нет футболок. Стройные и мускулистые тела без единого волоска. Кристи смотрит на этих ребят, и ее охватывает ностальгия, хотя едва ли можно ностальгировать по тому, чего никогда не испытывал сам. То время – те годы, когда она могла быть как они, – уже упущено.

Днем она ищет работу, а ночью питается самой дешевой едой из «Дэйри Квин» или «Сабвея». Она может протянуть и на этом. Может протянуть почти без всего. Иногда, жуя фастфуд, она раскладывает перед собой то, что удалось собрать. Распечатка с сайта Нью-Йоркского университета – биография Луизы Маклин. Пресс-релиз Федерального окружного суда штата Мэн – объявление о выходе на пенсию Мартина Фицджеральда. Схема проезда к дому из центра Рокленда, распечатка из Гугла, вид с воздуха. Распечатка с риелторского сайта «Зиллоу». Фотография Мэтти Маклина, выигравшего забег. К четвертому июня Кристи начинает всерьез беспокоиться о деньгах, маясь от безделья; она подалась во все окрестные рестораны, больше просто некуда. Может, поэтому она наконец-то решается съездить к Смотровой башне. От ее жилья это в трех с половиной милях. Интересно, потянет ли велик? Не попробуешь – не узнаешь.

Гугл-карты не предупреждали, что кругом одни холмы. На Норт-Шор-драйв Кристи обливается потом, то с трудом осиливая подъем, то летя под гору. Между красивыми как на подбор домами живописно мелькает океан, но духота страшная, а небо покрыто тучами. Надо было взять воды. Кристи минует поворот на аэропорт Совьего Клюва и снова катит по холмам, вверх-вниз, вверх-вниз. Ее поворот – налево, на Хидден-Бич-роуд, а какой перед этим? Забыла. Вдруг она пропустила нужный? Можно посмотреть в телефоне, но с этими подъемами не хочется терять скорость. Ага, вот он, поворот на грунтовую дорогу, разбитую и ухабистую. И проселок от нее. И наконец, дом.

Она останавливается возле игровой площадки с зеленой горкой, чтобы, не привлекая к себе внимания, насмотреться на него. На дом. Она искала его в «Уэйз», гуглила, разглядывала на картах. Мечтала, грезила о нем. Но теперь, когда она здесь и видит его наяву, она взволнована гораздо меньше, чем ожидала, – и вместе с тем гораздо больше. Серая гонтовая крыша, пять окон на втором этаже, пять на первом, раскинувшийся веером сад, буйство красок. На подъездной дороге автомобили: минивэн, седан «мерседес», зеленый пикап с надписью «Сады Гила» на кузове. Кристи делает глубокий вдох, медленно выдыхает. Ни шагу ближе, нельзя, не сейчас. Пока что – просто увидеть. Она изучала дом по картам и знает, что с одной стороны его огибает веранда. Эту сторону она и видит. Откуда-то слышны детские голоса – может, от самой воды. Через лужайку, размахивая руками, скачет девочка. Сердце Кристи сжимается от какого-то сложного, неописуемого и вместе с тем очень примитивного, первобытного чувства. Имя ему зависть. У людей, живущих здесь, есть деньги. Наследственные деньги. Настоящие деньги. Много раз в жизни Кристи чувствовала себя лишней, но еще никогда – так остро.

– Тебе помочь?

Кристи подскакивает, оборачивается. Какой-то парень, ее ровесник, может, старше на год-два, может, на пять. Длинные волосы, чуть вьются сзади. На голове бейсболка «Портленд си догс». Глаза темно-зеленые, почти оливковые.

– Подглядываешь, а?

– Да нет. – Кристи кладет руки на руль велосипеда. – Просто катаюсь по округе.

– На этом? – Он кивает на велик, но сам улыбается. – На нем далеко не уедешь. Одна скорость?

– Вообще-то три, но не буду хвастаться, – отвечает она, и он улыбается еще шире. – Не туда свернула. Хотела оглядеться, понять, где я. А ты Гил? – Кристи кивает на его футболку «Сады Гила», как на пикапе.

– Не-а. Работаю у Гила. Я Дэнни.

– А я Кристи.

Он протягивает руку, но тут же отнимает ее:

– Пожалуй, не стоит, а то я сорняки целый день полол. Вдруг у тебя аллергия.

Он бросает взгляд на небо, где мчатся грозовые тучи и быстро темнеет.

– Я, конечно, не метеоролог, но мне кажется, лучше тут не задерживаться.

И, будто в ответ на его слова, небо разверзается и начинается дождь.

2. Луиза

Каждое лето семья Маклин проводит две недели в родительском доме Луизы на побережье штата Мэн в небольшом поселении Совий Клюв. Луиза ни разу не видела здесь ни одной совы, хотя приезжала сюда с самого младенчества. Даже раньше – с момента зачатия. А ей скоро сорок. Местная легенда гласит, что это моряки восемнадцатого века увидели очертания совиного клюва в уступах прибрежного мыса, так что, возможно, совы здесь и не водятся. Но Луиза все равно их высматривала. А теперь их высматривают ее дети, двенадцати, десяти и семи лет, – Мэтти, Эбигейл и Клэр.

Дом называется Смотровая башня. И верно: из окон столовой как на ладони видны все проходящие суда, шхуны из Кэмдена, яхты с карибскими флагами, прогулочные катера из Рокленда или Рокпорта или еще дальше – из Брансуика, с Дир-Айла, из Стонингтона. А с яхт, шхун и катеров наверняка виден дом.

Этим летом Луиза приехала на два с половиной месяца. Стивен, ее муж, приедет на одну неделю. Или на какие-нибудь выходные. Или – по обоюдному согласию – не приедет вовсе. Ничего страшного. Наверное.

Ехать из Бруклина не ближний свет, в городе пробки, в конце пути – снова пробки, Вискассет и Бат переполнены туристами. Выезжали в шесть утра, но Луиза была на ногах в полпятого, собиралась, нервничала, строила всех, заливала в себя кофе. Она и без того устала, а при мысли, что нужно еще доставать детские чемоданы, поднимать их по лестнице и распаковывать, она чувствует, что силы ее окончательно покидают. Обнявшись с матерью, Энни, Луиза идет прямо в дальнюю часть дома, в столовую, из огромных панорамных окон которой видна гавань. По ту сторону расположился городок Рокленд и курорт «Самосет», где почти сорок шесть лет назад поженились родители Луизы. Сами Луиза и Стивен поженились здесь, во дворе, в большом белом шатре в ветреный майский день под ярким, высоким небом. На душе светлеет, она берет телефон и набирает Стивену: Добрались без приключений. Пальцы на мгновение замирают над экраном. Она добавляет: Скучаю.

В гавани она видит две рыбацкие лодки и паромы до Виналхэвена и Норт-Хэвена. Раздвижная дверь на задней веранде открыта, и запах океана наполняет Луизу бодростью. Большую часть года она живет в Бруклине. Но дом, он – здесь.

Дети сразу же мчатся к воде, а с ними и Отис, золотистый ретривер. Пес едва не лопается от восторга. Дети! Целых трое! Трое шумных детей – после долгой зимы в тишине маленького портлендского домика на крошечном клочке земли. Дети бегут по просторной лужайке к шаткой деревянной калитке, скачут по плоским валунам туда, где разбиваются волны. Луиза смотрит, как на облепленных водорослями камнях они замедляют шаг и останавливаются у самой кромки ледяной воды.

В Бруклине единственный водоем поблизости – это озерцо Проспект-парка. Лучше, чем ничего. Но с Совьим Клювом не идет ни в какое сравнение, здесь гавань выходит в Атлантику, нескончаемую Атлантику, неприветливую, но и гостеприимную, загадочную, но такую знакомую. Луиза любит этот дом, любит каждую мелочь – каждый коврик, подушку, плед и столик. Запах сырости, старую настольную игру и лоскутное покрывало. Скрипучую седьмую ступеньку и маленькую, всеми забытую ванную комнату с душем странной формы, куда никто никогда не ходит, где можно прятать свои секреты, слезы и дорогой шампунь, который дети изведут, как только увидят. Луиза любит отпечатки ладошек в комнатке с умывальником рядом с кухней – под каждым имя и дата, когда он был поставлен. Здесь есть и ее ладонь – в то лето ей было пять. Она любила этот дом, когда была младше, чем ее дети, и когда была в их возрасте, и когда стала взрослой. Видеть, что дети чувствуют то же, что и она… О большем и мечтать нельзя.

– Они уже как дома, – говорит Энни, появляясь за спиной Луизы и кладя руку ей на плечо. – Прямо сердце радуется. Словами не передать, как я счастлива, что вы на все лето. Дай-ка взгляну на тебя. Ты похудела? Будто похудела.

– Да ну тебя, – смеется Луиза, похлопывая себя по животу, почти незаметному со стороны. – Я набрала три фунта с того лета!

– Значит, организм требовал.

Луиза фыркает. И разглядывает мать.

– А вот кто похудел, так это ты. Ты вообще ешь?

– Как лошадь.

– Ну да. А спишь хорошо?

Энни отводит взгляд:

– Неплохо в целом. Иногда неплохо.

– Как у папы дела?

Вопрос повисает в воздухе, пока Энни собирается с духом.

– Так же, – произносит она.

Голос бодрый, но круги под глазами будто сделались темнее.

– День лучше, день хуже. Ну, сама знаешь… Такое счастье, что нам прислали Барбару. Она с ним хорошо управляется.

Почти два года назад у отца Луизы, Мартина, бывшего председателя Федерального окружного суда штата Мэн, диагностировали болезнь Альцгеймера. Для Луизы он – «папа», для Энни – «Мартин» или «любимый», а для всех остальных – «ваша честь». Бывают дни, когда Мартин узнает Энни, и дни, когда он выговаривает ей за какое-нибудь воображаемое правонарушение; бывают дни, когда он спокойно сидит за своим столом, среди книг и бумаг, и взгляд его ясен, и дни, когда он не может найти выход из туалета. Две недели назад полиция Рокленда обнаружила его на Норт-Шор-драйв в одном дождевике и тапочках. Энни просто отошла переодеться, а он улизнул. Вот умора-то. Жаль, не смешно. Совсем не смешно.

– Можно его увидеть? – спрашивает Луиза.

Спрашивает, но не знает, хочет ли услышать ответ. Она не представляет, что ей делать, не понимает, что чувствует. В Бруклине, в круговороте собственной жизни, среди каждодневных хлопот и задач, легко делать вид, что ничего не произошло, и помнить Мартина Фицджеральда прежним – проницательным и остроумным, с теплотой и мудростью в голубых глазах, – а теперь изо дня в день, из часа в час перед ней будет живое свидетельство разрушительного действия болезни. Прятаться некуда. От этой мысли у нее покалывает в ладонях.

На лице Энни мелькает грусть. Или беспокойство. Или и то и другое.

– Лучше не сейчас. Он отдыхает. После обеда и ранним вечером труднее всего. Так всегда с Альцгеймером. Перепады настроения… – Она осекается, трет виски. – К ужину будет лучше, тогда и увидитесь. Придут Миллеры. Извини, ваш первый вечер дома, а тут еще гости… Я приглашала их и не знала, что вы приедете сегодня. А отменять как-то нехорошо.

– Конечно, нехорошо, – говорит Луиза, жалея, что Энни не отменила ужин.

Они уехали на неделю раньше, чем планировалось. Эбигейл и Клэр не возражали, только Мэтти весь изворчался – наверное, впервые за все время он предпочел бы остаться в Бруклине. Настоящий кошмар, когда ты почти подросток, – пропустить что-нибудь интересное. У Луизы в его возрасте вся жизнь была сосредоточена здесь: друзья, мальчики (тот же Марк Хардинг в шестнадцать лет), ее не тянуло в другие места.

– Полин готовит треску, – сообщает Энни.

Фицджеральды уже который год нанимают Полин на лето. У Полин есть дочь, Николь, – ровесница Луизы – и еще два сына. Первого она родила очень рано, когда сама была подростком, и дочку, видимо, тоже, так что Полин намного моложе Энни. Давным-давно, в одно лето, когда Луизе и Николь было по шестнадцать, они крепко, но недолго дружили.

– Наверное, я бы и сама справилась, – говорит Энни. – К чему это излишество?

Луиза настораживается. У родителей проблемы с деньгами? Нет, непохоже. Видимо, в Энни говорит типичная для Новой Англии бережливость – когда живешь на прибрежной земле стоимостью более миллиона, но все равно качаешь головой при виде счетов за электричество, а в «Ханнафорде» набираешь бананы по скидке.

– Мам. Не отказывайся от Полин, если тебе с ней легче. Ты должна заботиться о себе. Усталой ты папе не поможешь. Из пустой чашки не нальешь, как говорится.

Мудрость, почерпнутая однажды у фитнес-инструктора в «Соулсайкле», но от этого не менее ценная. Луиза и сама занималась этим последний год: пыталась наливать из пустой чашки.

– А кто там в саду? – спрашивает она, выглядывая в окно.

– О, это Дэнни. Недавно наняли. Следит за садом, делает то да се. Он работает у Гила – обычно Гил у нас всем заведует, – но иногда мы зовем Дэнни на всякую работу по мелочи. Стыдно сказать, этим летом у меня целая бригада! Столько всего, я одна не справлюсь.

– И не надо, мам.

Энни смотрит на восток, где сгущаются тучи.

– Похоже, скоро польет. Позвать детей в дом?

– Думаю, им веселее снаружи. Не бойся, они водонепроницаемые.

– Даже не сомневалась.

Энни берет Луизу за руку, крепко сжимает:

– Луиза, дети в доме – ты хоть представляешь, какая это отрада моему старому сердцу? Вы правда останетесь на все лето?

(Энни ни словом не обмолвилась о Стивене, не спросила, приедет или нет, и Луиза не поднимает эту тему.)

– Я бы осталась еще дольше, если б могла, – отвечает Луиза, сжимая мамину руку в ответ. – Я бы осталась навсегда.

Луиза – штатный преподаватель истории Нью-Йоркского университета в творческом отпуске (и отпуск подходит к концу). Брала она его ради работы над книгой «История церкви адвентистов Седьмого дня на острове Питкэрн». Черновое название, не самое броское. Стивен – сооснователь бруклинского стартапа по производству подкастов под названием «Слушай». Часы напролет работает среди молодежи, красивых, неутомимых миллениалов с невозможными бровями, – но все труды пока не приносят особых плодов.

Энни выходит на веранду и хмуро оглядывает небо.

– Уверена, что не надо звать детей? – спрашивает она Луизу через дверную сетку от насекомых. – Так потемнело.

Прежде чем Луиза успевает ответить, раздается приглушенный раскат грома, словно заворчал свирепый пес, и не проходит и минуты, как начинается дождь.

3. Кристи

Взгляд оливково-зеленых глаз Дэнни устремлен на Кристи.

– Давай подброшу, – говорит он. – Ты же не поедешь домой так?

Кристи колеблется.

– Может, и поеду.

Правда, майку уже хоть выжимай. Кристи вспоминаются все эти холмы отсюда и до Линден-стрит. Как с велосипедом на мокрой дороге? Шины на нем ни к черту.

– Я хороший парень. – Дэнни разводит руки в стороны, как бы извиняясь. – Хочешь, спроси мою маму. Я живу у нее.

Наверное, на лице Кристи появляется недоумение – он смеется.

– Да, прозвучало не очень. Но все не так кошмарно. Наверное. Свое жилье я продал, а новое пока не нашел. Что еще сказать? Я не самая плохая компания. Ну, давай. Велик закинем в багажник. Есть брезент, накроем. Я все равно тут закончил.

– Ладно. Спасибо. – Она смотрит, как Дэнни кладет велосипед в кузов, и сама забирается в кабину.

По дороге на Линден-стрит она рассказывает, что ищет работу, но пока безрезультатно. Дэнни говорит, что в том доме приглядывает за садом, а еще на нем починка и всякая мелкая работа. Кристи чувствует, как по телу пробегает дрожь. Она осторожно спрашивает:

– Много у них работы?

Он пожимает плечом:

– Да так. Старый дом, пожилые владельцы. Заменить лампочку, трещины в плитке замазать, типа того. Фасад скоро перекрашивать, надо еще подготовить все. Я рад помочь. А они в долгу не остаются.

Вопросы вертятся на языке, но она говорит только: «Здорово», не желая показаться назойливой.

– Шутку вспомнил, – говорит он. – Хочешь? Как раз в тему.

– Давай.

– Почему внук не смог прокатиться на велосипеде, когда бабушка связала ему шарф?

Кристи прикидывает. Вообще, загадки – это не ее. Она почти сразу сдается:

– Не знаю.

– Потому что она не вставила обратно спицы!

Кристи хохочет.

– Ага, все-таки рассмешил! – говорит он. – Над моими шутками никогда не смеются.

Не ахти что такое, но смешно же. Еще улыбаясь, она указывает на дорогу:

– Наш поворот… Вот здесь налево…

Дождь прекратился, и сквозь тучки пытается пробиться солнце. Во дворе дети рыбака кое-как крутят обруч, все время его роняя. Может, Кристи покажет им, как его крутить. Когда-то она хорошо крутила обруч – лучше, чем отгадывала загадки.

Дэнни достает из багажника велосипед и ставит на землю. Барабанит по седлу – пам-пам-пам – и улыбается. На правой щеке у него грязное пятнышко. Хочется его стереть. Кристи, конечно, не посмеет. Но сама мысль об этом – так странно. Она едва знает этого парня!

– Я оставлю тебе свой номер? – спрашивает он.

– У меня батарея сдохла.

– Ничего. – Он достает из кармана телефон. – Тогда дай свой. Я напишу тебе – и у тебя будет мой номер. У меня еще много дурацких шуток.

– Ладно. – Она набирает цифры. – Заметано, еще одна шутка.

Она катит велосипед по двору и оставляет под лестницей.

Когда телефон зарядился, приходит эсэмэска: Увидимся, девочка с велосипедом. Она улыбается. Вот так прозвище. Есть еще голосовое сообщение. Некий Фернандо из «Арчерс на пирсе», одного из тех местечек, где она оставляла резюме. Их официанта сманили в «Кейп-код», так что освободилось место («Кейп-код» прозвучало как ругательство). «Подойдешь на собеседование в два тридцать?»

Сейчас двенадцать минут третьего.

Кристи перезванивает Фернандо, говорит, что будет.

Сам Фернандо собранный и нетерпеливый. Все мужчины в ресторанном бизнесе, с которыми работала Кристи, собранные и нетерпеливые. Кристи с Фернандо сидят у барной стойки. В центре зала винтовая лестница из светлого дерева. У двери кухни два официанта перебирают столовые приборы. В кухне орут друг на друга повара. Барменша, лет на десять старше Кристи – может, под сорок, – пересчитывает бутылки совиньон-блан и делает пометки на листке бумаги.

– Желаете чего-нибудь? – спрашивает она, переводя взгляд на Фернандо, затем на Кристи.

– Нет, – отвечает Кристи, – спасибо.

Поджилки трясутся.

– Воду со льдом, – говорит Фернандо.

И никакого «пожалуйста». Он тычет большим пальцем в сторону барменши:

– Эмбер.

Эмбер кивает Кристи.

Фернандо читает резюме Кристи, водя по строчкам пальцем, как ребенок, который только учится складывать слова. Бормочет, не поднимая глаз:

– Майами-Бич, да? Хм… Так-так, Альтуна?

Теперь он смотрит на Кристи. Последняя ее работа – ночное заведение на Тринадцатой улице, которое называлось «Том и Джо» и почему-то преподносилось как «место для семейного отдыха». Майами-Бич в целом – не место для семейного отдыха.

– Ага, – выдает Кристи, пытаясь сглотнуть комок в горле. – То есть да. Там живет мама. Жила. Я ухаживала за ней. До того… – Комок встает поперек горла, на глаза наворачиваются слезы. Кристи сдавленно шепчет: – Как она умерла.

На мгновение лицо Фернандо смягчается. Он делает большой глоток и разгрызает ледяной кубик. Кристи терпеть не может, когда хрустят льдом. Джесси все время так делал. Фернандо спрашивает с набитым ртом:

– А сюда приехала зачем?

Он щурится, и в уголках глаз у него собираются тоненькие морщинки.

Эх, Фернандо. Вряд ли тебе захочется слушать эту историю в такой безмятежный летний денек. Вряд ли мне захочется ее рассказывать.

Кристи отвечает непринужденно:

– Просто хотела сменить обстановку.

Он ей не верит, но это неважно.

– Если я позвоню им, что там о тебе скажут?

– Вам сообщат, что я прилежный работник, – отвечает она. – Что я расторопная. (Это правда.) Что на меня можно положиться, я не подведу. (И это правда.)

Фернандо не станет никому звонить. Кристи это знает. У рестораторов нет времени обзванивать друг друга, особенно в туристическом месте, особенно в сезон.

– Эмбер!

Барменша оборачивается.

– Что думаешь? Похоже, что она расторопная?

Эмбер разводит руками:

– Ну да.

– Приходи вечером на обучение. Черный низ. Брюки. Есть черные брюки? (Кристи кивает.) Верх выдадим. В четыре, не опаздывай.

– Хорошо. – Кристи улыбается. – Супер! То есть поняла, спасибо вам большое.

– Не спеши благодарить. Сперва посмотрим на тебя. – Он кивает на руки Кристи: – Это ты прикроешь, да?

Татуировки. Плющ, переплетение цветов тянется почти через всю ее левую руку, от локтя до запястья. Первую она набила, отмечая год без алкоголя, и с тех пор добавляла каждый год по одной. Три года, три лозы.

– Разумеется, – отвечает она. – Без проблем.

Вот она уже стоит снаружи и смотрит на воду. Вдали – мол, на его конце – маяк. Перед Кристи узкая полоска пляжа. Хотя это не совсем пляж – одна мелкая галька, никакого песка. Она вспоминает бирюзовый океан Майами-Бич. Песок, нежный, как сахарная пудра. Бескрайние, бесконечные просторы песка. Тот песок был таким же бесконечным, как смена дня и ночи.

Нет, Дороти, говорит она себе. Ты больше не в Канзасе, твой домик унес ураган.

Первый порыв – написать маме, сообщить, что получила работу, что все хорошо. Пальцы зависают над экраном. Нет, она уже не напишет маме. Но хочется рассказать хоть кому-то.

Почему внук не смог прокатиться на велосипеде, когда бабушка связала ему шарф?

Она набирает:

Вот и девочка с велосипедом. Знаешь что?

4. Дети

Дождь прекратился, а дети уже битый час лазают по камням, напрочь забыв о времени. Они просто искрят энергией, неизбежные дорожные ссоры начисто забыты. (Эбигейл якобы зажала Клэр на среднем сиденье, потому что задний ряд, где обычно сидит Клэр, сложен, чтобы уместить все их летнее барахло. А запах, когда Мэтти снял кроссовки! Просто тошнит. Все в наушниках, через наушники слышна музыка, и чужая музыка никому не нравится.)

Они говорят о тысяче вещей, которыми надо заняться, пока они здесь. А они здесь на все лето. На все лето: блаженная вечность. В Смотровой башне им нравится все. Никто, даже Мэтти, особо не скучает по Бруклину, где лето неживое и беспощадное, а воздух в июле давит.

Они нанизывают свои желания одно на другое, как бусины на нитку. Клэр хочет сплавиться на байдарке до самой роклендской гавани, и Мэтти с Эбигейл воздерживаются от комментариев – они знают, что Клэр это не по силам, но первый день каникул на всех влияет благотворно. Мэтти собирается есть хот-доги из «Вассес» минимум два раза в неделю, а Эбигейл хочет посмотреть на черно-белых коров с фермы Олдермир в Рокпорте. Она говорит, что обязана погладить коровку. Что, разумеется, запрещено.

К обеду их так и не позвали. Часов ни у кого нет, а гаджеты остались в рюкзаках на заднем сиденье. То и дело до валунов долетают обрывки взрослого застолья: смех мамы, громкий, даже немного грозный голос соседа, мистера Миллера. Ужин в Смотровой башне строго в шесть, а коктейльный час – в полпятого. И это единственное, что как-то упорядочивает дни в штате Мэн, драгоценные дни без расписания. Мысль о них – об этих днях, которых куда больше, чем в прошлые годы! – вселяет в каждого особую радость.

Первой странный предмет замечает Клэр. Она как раз думала о сырной тарелке, которую часто подают с коктейлями. Может, пройти по камням обратно, проверить? Зависит от того, какие на этот раз подадут крекеры. Здесь детям не позволено лазать по шкафам и кусочничать, как в Бруклине, и, казалось бы, ничего хорошего в такой строгости нет, но в каком-то смысле у нее есть свои плюсы. Куда интересней не знать, что в шкафу, чем знать. Клэр вспоминает маленькие маринованные луковки, которые втихаря брала с коктейльного подноса, и, осторожно ступая по скользким камням, баламутит воду найденной палкой. Она представляет себя Перси Джексоном, управляющим водной стихией, и вдруг ее взгляд падает на что-то в воде – там, куда не дотянуться палкой…

Мэтти стоит поодаль, думая о дедушке. Мама все им подробно объяснила. Даже зашла в интернет и показала изображения: здорового мозга и с Альцгеймером. Второй мозг – странного цвета, сморщенный, почти коричневый. Мэтти не может забыть их, выкинуть из головы. Стоит только подумать об этом, вообразить, что происходит в черепах у людей, пока они просто занимаются своими делами, как накатывает тошнота. В то же время знать такие подробности – это по-взрослому и даже круто.

Мама показала картинки всем, никого не пощадила, даже Клэр. Папа был категорически против, говорил, Клэр слишком маленькая, чтобы рассматривать человеческие мозги, на что Клэр сказала, задыхаясь от волнения:

– Но я хочу посмотреть!

– Они должны понять, почему он не такой, как прежде, – отвечала мама. – Будет совсем не страшно, если мы им все объясним с научной точки зрения.

– Вообще-то будет еще страшнее, – настаивал папа, хмурясь.

Мама продолжила смотреть в экран, закусив губу, и папа ушел в свой маленький кабинет, громко хлопнув дверью, словно поставив восклицательный знак.

Мэтти не понимает, почему внутри бугорков и извилин здорового мозга воспоминания сохраняются, а в нездоровом куда-то исчезают. Мама сказала, что иногда дедушка будет их узнавать, так что можно болтать с ним о чем угодно, а иногда он не сможет вспомнить ни собственного имени, ни того, что когда-то вел в суде самые громкие дела целого штата. Хорошие дни и плохие дни, так она это назвала.

От этих мыслей его отрывает вопль Клэр – она кричит, что в воде что-то есть. У Мэтти сводит живот, будто внутри сжимается кулак. Наверное, это страх. Но Мэтти не отдает себе в этом отчета.

Эбигейл хватает смелости зайти в воду по колено, хотя в июне вода ледяная, а чтобы добрести до песчаного дна, надо сперва потерпеть мелкую колючую гальку – нежные после зимы ноги огрубеют только дней через пять.

– Посмотри, что там, Эбигейл, – командует Мэтти, чтобы показать, что он за главного, хотя ни капельки не чувствует себя главным. – Думаю, нет там ничего. Ты же знаешь Клэр.

Эбигейл слушается (она же знает Клэр) и бредет в ее сторону, раскинув руки, как канатоходец. Она чуть не поскальзывается на водорослях, но удерживается. Дома, в Бруклине, она занимается гимнастикой. Звезд с неба не хватает, но умеет держать равновесие.

– Это не ничего! – кричит она Мэтти. – Это совсем не ничего! Клэр права, тут какая-то дохлятина!

В ее голосе нотки торжества – те же, что в вопле Клэр. И снова Мэтти одолевает привычный страх, что его сестры, хоть и младше, – смелее и решительнее его. Долг и отчаяние заставляют Мэтти пройти тем же путем между валунов, что и Эбигейл, но получается не так ловко, как у нее.

В десяти футах от берега плавает нечто желтовато-коричневое, с черными крапинками, округлое, как горбушка домашнего хлеба.

– Может быть, это буй… – неуверенно говорит Мэтти.

Конечно, это буй, наверняка это буй. Недалеко отсюда рыбаки спускают ловушки на омаров. Из окон столовой все время видны лодки. Иногда буи срываются с тросов и отправляются в свободное плавание. Два года назад они нашли один такой, выброшенный на камни, сине-черно-красный.

– Это тюлень, – говорит Клэр.

Судорожный вдох. Мэтти не в силах сдержаться. Дохлый тюлень может привлечь акул, и пусть в этих водах нет и никогда не было акул, от самой мысли сердце колотится, кровь стучит в висках. Мэтти до ужаса боится акул. Нет, даже не так: Мэтти до смерти боится акул.

Набегающие волны подталкивают тушу ближе к берегу и переворачивают на бок. Теперь немного видны морда, глаз, усы и плоский ласт.

– Тюлень, – шепчет Мэтти. – И правда.

Все ждут, затаив дыхание. Вдруг он просто спит?

– Дохлый, – заявляет Клэр. – Точно дохлый. – Она пытается достать тюленя палкой.

– Не трогай! – говорит Мэтти.

– Что, даже палкой? Я почти дотянулась! Я не упаду, честно.

– Даже палкой. Не трогай, тебе говорят. Надо сказать взрослым. Да, давайте им скажем. А они позвонят в… орган управления.

– Какой орган?

– Ну, не знаю. Орган управления… млекопитающими.

В ответ Клэр бросает на него такой скептический взгляд, что у Мэтти едва не вспыхивают щеки. В свои семь лет Клэр тот еще скептик. Мэтти быстро подбирается.

– Да говорю вам, должен быть такой орган! Мама такой знает, или бабушка. Эбигейл, ты позовешь их?

– Я позову, – говорит Клэр.

Она сжимает кулачки, вытягивает руки вдоль тела и издает такой истошный вопль, что взрослые на веранде тут же оборачиваются. Дети видят их изумленные лица и бокалы в руках.

Клэр решит любую проблему.

5. Луиза

Энни знает, что делать. Она звонит на горячую линию Центра морских млекопитающих – номер записан на пробковой доске на кухне – и говорит с диспетчером. Часа не проходит, как из центра приезжают сотрудник и стажер. Они грузят тюленя на волокуши, чтобы увезти к себе. Клэр ходит за ними хвостиком и заваливает вопросами. А что вы сделаете с тюленем? Некропсию? А это то же самое, что вскрытие? А как долго это делать? Вы сами будете делать? А когда? А как оно пахнет, когда вскроешь? Все полученные сведения Клэр с удовольствием сообщает за ужином (в шесть он не состоялся). Дохлый тюлень Клэр несколько затмевает печеную треску Полин – аппетит портится. Во всяком случае, у некоторых членов семьи. Полин на кухне нарочно гремит посудой, выражая свое недовольство.

От свежего воздуха и ярких впечатлений дети быстро засыпают, Эбигейл и Клэр – в комнате под названием Каюта, а Мэтти – в угловой спальне с примыкающей к ней маленькой уборной. Отец Луизы тоже спит, в пижаму его одевала сиделка, которая уже ушла. Луиза любит, когда дом тих и задумчив в час, когда дети легли, а она еще нет. Какое облегчение, что отец в кровати – можно хотя бы ненадолго притвориться, что все как обычно, что время не идет, дети не взрослеют, а родители не стареют. Ей всегда нравилось бодрствовать, пока остальные спят; еще ребенком, в этом самом доме, она тайком спускалась по ночам на первый этаж, включала на кухне одинокую лампу и читала в ее свете, засиживаясь порой до двух, до трех. Когда-то она прочитала так «Мост в Терабитию» – этим летом его читает Эбигейл. Перевернув последнюю страницу, Луиза плакала до тех пор, пока не заснула. Видимо, то же ждет и Эбигейл.

– Посижу на веранде пару минут, – говорит Луиза матери.

– Хочешь, посижу с тобой? Мы заслужили по бокалу. Или ты хочешь побыть одна?

– Нет, – твердо отвечает Луиза. – Не хочу быть одна. По бокалу! Звучит прекрасно.

Действительно прекрасно! Все звучит прекрасно. Обязанности здесь кажутся легче, чем дома, а еще – в этот конкретный момент – Луиза чувствует облегчение, что рядом нет Стивена. Когда дети были маленькими, любое путешествие, если предпринимать его в одиночку, давалось гораздо труднее, но теперь, когда они подросли – а подчас уже бывают совсем самостоятельными, – кажется, будет меньше напряжения, больше покоя.

Луна почти полная, свет на веранде выключен, чтобы не налетели насекомые. Слышно, как вода плещется о камни, а вдалеке густо и скорбно трубит туманный горн. Гаснет и вспыхивает огонек на маяке. Мама приносит виски и протягивает бокал Луизе. Энни устраивается в плетеном кресле-качалке, Луиза – на диванчике, поджав ноги.

В темноте поют сверчки.

– У Полин все хорошо? Какая-то она тихая, даже грустная. Это я обидела ее чем-нибудь? Или дети, может?

– Нет-нет, – отвечает Энни. – Дело в другом. У нее болеет кузина, они с ней очень близки. И родная дочь почти не навещает – а ко мне дочь приехала, и на все лето. Может, это ее как-то задело. Но ты тут ни при чем.

– Николь Пеллетье, – произносит Луиза. – Как раз вспоминала ее. Помнишь, как мы с ней дружили? Нам было по шестнадцать. А почему она не приезжает?

Энни крутит в руках бокал.

– Ты же знаешь, она переехала в Нэшвилл, уже сто лет как. Думаю, ей там больше нравится. А возвращаться сюда незачем. Хотя, по-моему, не так уж трудно свозить внучку к бабушке разок-другой, никто б не умер.

– Я бы точно умерла, если бы не смогла приезжать. Я здесь оживаю. – Яркие крапинки звезд в ночном небе, прохладный воздух, точно холодная рука касается горячей щеки. – Не знаю, как Стивен выдерживает Бруклин.

– Николь живет здесь круглый год, с самого детства. Может же человеку надоесть. – Энни пожимает плечами легко и изящно, сама неизменно легкая и изящная. – Но Стивен ведь приедет? В августе, ты говорила.

– Да. Наверное. Не знаю.

Надеюсь, думает Луиза. Или нет…

– Клэр говорит, вы все время ссоритесь.

Луиза тяжело вздыхает. Клэр!

– А к чему это она?

– Да так, ни к чему. Я просто пришла пожелать ей спокойной ночи. Клэр – это нечто!

Темно, но в голосе Энни слышится улыбка.

– Не ссоримся. Просто обсуждаем. Выясняем, как и что.

– Что «как и что»?

– Работа. Жизнь. В совокупности…

Еще в апреле Луиза завела разговор о том, чтобы провести две недели в штате Мэн – те две недели, которые она обвела в календаре осенью. Стивена охватила настоящая паника. Бросить «Слушай»! Невозможно, даже на длинные выходные. Выходные? Да даже на минуту! Можно подумать, весь проект – будто домик, сложенный из палочек от мороженого, стоит Стивену дернуть рукой, и все развалится.

– Ты пашешь в таком режиме уже год! – возразила Луиза.

Они разгружали посудомоечную машину.

– А у тебя творческий отпуск. Время, чтобы сконцентрироваться на проекте. Мы ведь обо всем договорились. – Стивен аккуратно складывал приборы в ящик.

– Творческий отпуск дается для работы, а не для того, чтобы мыть туалеты и развешивать белье.

Преувеличение, конечно, они оба это знали, никто в доме не драил туалеты каждый день, а для белья была сушилка.

– А с книгой я здорово отстаю от графика, потому что ты все время занят на работе. Мы запланировали эти две недели еще в сентябре, уже забыл?

– Сентябрь – когда это было! Ситуация изменилась. Не могу я уехать на две недели. Не могу, пойми. Прости, Луиза. Тогда я думал, что дело пойдет скорее. Но сложно предсказать, сколько на самом деле займет тот или иной шаг. Мы сейчас в поисках финансирования, я не могу бросить ребят. А что, если отправить детей в лагерь? Тогда и ты сможешь поработать, и я.

– Лагерь? Стивен. Сейчас апрель. В лагерь записываются в октябре. Сейчас уже ничего не найти. Да и за троих детей надо будет выложить пару тысяч долларов, не меньше. Мэтти вообще вырос из всего этого. И я не хочу показывать им лагерь. Я хочу показать им Мэн.

– Конечно, – ответил Стивен. – Да, извини. Ты права, лагерь – не вариант. Сейчас мы столько не наскребем. Но есть же Чрезвычайный фонд, можно…

– Нет, – сказала Луиза. – Нельзя. Он не для этого.

Они смотрели друг на друга поверх запотевших очков. Замечательное определение для слова «тупик», подумала Луиза: два супруга ждут, скрестив руки, кто первым моргнет.

Моргнула Луиза, и ситуация разрешилась следующим образом: Луиза повезет детей в Совий Клюв на все лето, избавляя Стивена от любого общества, включая собственное, чтобы он мог работать свои шестнадцать, или девятнадцать, или двадцать семь часов в сутки без чувства вины и угрызений совести. В умиротворенной атмосфере Смотровой башни, где и детям будет привольнее, Луиза сможет закончить основную работу над книгой. Когда начнется школа и вернется обычный распорядок дня, семья Маклин тоже вернется к некому подобию нормальной жизни.

Луиза гладит подлокотник диванчика. Разве об этом расскажешь маме? Брак родителей постоянен, как волны, крепок, как скалы. Попытается Энни понять или не попытается – в любом случае она не поймет по-настоящему. Когда росла Луиза, Энни всегда была дома.

– Не буду утомлять тебя подробностями, – говорит Луиза. И зевает. – Нужно составить себе график работы. Книгу еще писать и писать!

– Сколько осталось?

– Почти все, – признается Луиза.

Энни качает головой:

– Ох, Луиза. Бедная малышка. Куда же делся весь твой отпуск?

И правда, отличный вопрос. Куда он делся? Осенью Луиза привыкала к новой жизни и к новому распорядку, а затем вспомнила про накопившиеся дела по дому, за которые ни она, ни Стивен никак не могли взяться. Теперь же, когда все уходили в школу и на работу, Луиза посвящала день одному конкретному делу – весь перечень был у нее на доске. Но! Любой, кто принимается разгребать быт в доме, где всегда царит кавардак, знает, что стоит вытащить голову, как увязнет хвост – это образно говоря. Одно дело тянет за собой другое, третье, четвертое – и так до бесконечности. Вот, Луиза нашла носок Клэр на кухне в ящике для всякой всячины, что привело ее в комнату Клэр. Комната эта и в лучшие-то времена представляла собой настоящее болото, а в худшие – панораму национальной катастрофы. А время было, скажем так, не лучшее. Луиза сорок семь минут разбирала ящик с носками и еще восемнадцать минут искала в интернете новые носки взамен тех, которые нарочно были оставлены без пары. Кофе за это время остыл. Так почему не заварить новый? Вся прелесть работы на дому – иметь возможность расслабиться в уютной обстановке, разве нет? И вообще, сколько она сэкономит, если не пойдет в кофейню, куда обычно заходит по утрам. И не будет выбрасывать одноразовый стаканчик!

Кстати, пора бы заказать кофейных зерен, раз с носками Клэр она более-менее разобралась. Это быстро, а потом можно и за работу.

Так проходили дни, потом недели. Каждый день начинался бодро, сулил бесконечные возможности, а заканчивался горечью, крушением всех надежд.

В ноябре Эбигейл подхватила грипп. Едва ей стало лучше, Клэр заразилась стрептококком. Затем неделя родительских собраний в школе у Мэтти. Дальше праздники. Разослать всем открытки, купить подарки, спрятать подарки. Развесить гирлянды. Раньше они разделили бы дела со Стивеном, но, учитывая, сколько часов он работал в «Слушай», пока она сидела дома, глупо было переваливать что-то на него. Она испекла печенье; она попыталась – безуспешно – приготовить маршмеллоу к утреннему рождественскому какао. Две подруги-домохозяйки, считавшие выражение «творческий отпуск» университетским эвфемизмом, стали захаживать без предупреждения.

Пришел январь. Продуктивный месяц! Типа того. В конце концов она начала. Если не считать, что пришлось смотаться в Сан-Франциско на конференцию, а смена часовых поясов выбила ее из колеи еще на три дня. Январь превратился в февраль. Февраль перешел в март. В марте пришлось рецензировать статьи коллег и вычитывать магистерскую диссертацию. Март перетек в апрель. Решено было, что лето они проведут в штате Мэн, так чего тянуть? Луиза знала – в Совьем Клюве дело пойдет быстрее. Бриз с Пенобскот-Бей очистит забитую голову, только работать и работать. В сентябре Луиза сдаст книгу. Это же так просто. Просто арифметика: есть шестьдесят четыре страницы из предполагаемых трехсот, значит, осталось двести тридцать шесть и – сколько дней? Десять недель. Семьдесят дней. Двести тридцать шесть разделить на семьдесят. Ну, в уме Луиза не посчитает, поэтому она и преподает историю, а не математический анализ. Все равно реалистично. Да? Она будет рано вставать и поздно ложиться. Поменьше алкоголя – чтобы вечером голова работала как надо. Да, дети – в кровать, она – за работу.

Луиза делает глоток. Виски приятно щекочет горло – как лимонад на крыльце летом в Кентукки.

Завтра начнется жизнь по новому графику. Самое позднее, послезавтра.

6. Кристи

Кристи быстро учится – на собеседовании она не лгала, – и после двух смен стажером ей доверяют несколько столов. У коллекторов новая тактика: звонят каждый день в разное время с номеров разных штатов. Они знают еще много таких фокусов. Но чего они не знают, так это адреса Кристи на Линден-стрит. Понятно, что это вопрос времени, но пока – да, – пока можно просто выключить телефон.

В конце первой смены она уходит пораньше, чтобы официантам, которые работают дольше нее, досталось больше чаевых. Таков закон ресторанного бизнеса, она его соблюдает. Приборы она раскладывает вместе с Натали. У Натали длинные светлые волосы, вьющиеся от природы – есть чему позавидовать. Она поступает на первый курс в Северо-Западный университет. Ее родители владеют дачным домиком в Совьем Клюве, а она уже третье лето подрабатывает в «Арчерс» – сперва только убирала грязную посуду, а теперь дослужилась до официантки.

– Тут нормально, – сообщает она Кристи. – Фернандо порой тот еще говнюк, но чаевые хорошие, особенно на террасе.

– А кто из нас порой не говнюк, – отвечает Кристи. – Меня сложно удивить, что бы Фернандо ни выкинул.

Натали смотрит изумленно.

– Ага, – говорит она с уважением.

Ее жизнь – полная противоположность жизни Кристи. За работой Натали рассказывает о своем парне, который поехал волонтером в Перу, чтобы, как он надеется, его взяли потом на медицинский. История длинная и запутанная, с двухдневным походом в горы и каким-то шаманом. В конце концов Кристи теряет нить, потому что думает только об одном: кто эти люди? Как им достались такие жизни?

– А ты? – спрашивает Натали. – Что у тебя?

Кристи вспоминает, как тоже была волонтером. В больнице, когда Джесси накурился дерьмовым спайсом.

– Ничего особенного, – отвечает она. – Жила в Пенсильвании, захотелось попробовать что-то новое.

Натали просит показать татуировки – полностью их все равно не скрывает даже кофта с длинным рукавом, которую Фернандо велел ей носить под фирменной футболкой «Арчерс».

– Прикольные, – вздыхает Натали. – Я тоже хотела татуировку, на лодыжке. Маленький значок мира, и все, но мама, она просто озверела! Драться с ней, что ли? Ну я и забила.

Значок мира! – думает Кристи. Что может быть безобиднее? И кто станет звереть из-за такого?

– А твоя мама не была против? Когда ты свои набила? – Натали жадно смотрит на Кристи. Такая восторженная и невинная, золотистый ретривер, да и только.

– А… Она… – бормочет Кристи, глядя на столовые приборы, и мотает головой, не решаясь на откровенность. – Нет, – наконец произносит она очень тихо. – Нет, не была.

– Вау! Мировая у тебя мама. Повезло же.

Они заканчивают, и Кристи выходит наружу, ссыпав чаевые в карман. Скоро придется открыть местный счет. Она видит, что кто-то стоит на углу парковки и глядит в сторону маяка на воду, поверх галечного пляжа. Руки у него в карманах. Заслышав ее шаги, он оборачивается, и это… Дэнни! Дэнни из «Садов Гила». Дэнни со Смотровой башни.

– Девочка с велосипедом, – говорит он. И широко улыбается.

– Что ты здесь делаешь? – Кристи не может не улыбнуться в ответ; она едва знает его, но будто увидела старого друга.

– Был неподалеку. Подумал, может, застану тебя. Заглядываю внутрь, а какой-то парень с бородкой мне и говорит, что ты скоро заканчиваешь.

– Фернандо.

– Я подумал, может, выпьем?

Кристи не хотелось бы сейчас, при нем, почти его не зная, поднимать вопрос об алкоголе.

– Ну…

– Или не выпьем. Прогуляемся?

– Или по мороженому? – предлагает она.

– По мороженому! – Ей нравится, как озаряется его лицо. – Я как раз знаю одно местечко. Только не в Рокленде. В Кэмдене. Или далековато?

– Где это – Кэмден?

– Ты ни разу не была в Кэмдене?

Она качает головой.

– О, сколько же тебя ждет! Тебе понравится.

Центр Кэмдена по ощущениям больше и оживленней Рокленда, хотя Дэнни утверждает, что он меньше – как по площади, так и по населению. Но люди повсюду: разговаривают, столпившись, на тротуарах, сидят на террасах кафешек, выгуливают собак и толкают коляски с дрыхнущими без задних ног младенцами. Они проезжают мимо церковки с зеленой лужайкой и высоким белым шпилем. Дэнни паркуется в переулке, и они идут за мороженым к фургончику под вывеской «Ривер Дакс». Дэнни заказывает кофейное в стаканчике, а Кристи – малиновое в сахарном рожке. Когда она в последний раз ела мороженое в сахарном рожке? Наверное, лет пятнадцать назад.

Дэнни ведет ее к мосту над мирной речушкой. Мост украшают горшки с яркими цветами, а на обоих концах установлены скамейки. Дэнни рассказывает, что о растениях заботится отель по ту сторону моста. Он осторожно касается нескольких, называя: циннии, лантана, калибрахоа. Говорит, что однажды хочет стать владельцем собственной фирмы, а может, занять место босса, Гила, когда тот уйдет на пенсию. Они присаживаются на одну из скамеек.

Кристи спрашивает, отсюда ли он родом.

– А откуда еще? Не слышишь разве мой акцент, – говорит он, карикатурно выговаривая мэнское открытое «а».

Затем следует вопрос, которого Кристи уже ждала и которого так боялась.

– А ты, девочка с велосипедом? Что у тебя?

Кусая мороженое, он касается ее своим коленом, упругим и теплым, – сердце Кристи начинает колотиться быстрее. Успокойся, надо успокоиться, говорит она себе. Это только колено.

– Да ничего особенного, – говорит она то же, что сказала Натали.

И, прячась от нормального ответа, сосредоточенно слизывает капли мороженого на рожке.

– Каждый – в чем-то особенный, – возражает Дэнни. Снова это колено. Она толкается коленом в ответ, будто их ноги ведут свой, отдельный разговор.

Она рассказывает, что на днях у нее умерла мама – от рака мочевого пузыря – и что она, Кристи, хочет начать сначала. Ее хватает почти на все предложение, но тут она вспоминает, как уже перед самым концом мама стала цепляться руками за воздух, будто за веревку. Почему-то самым грустным была именно эта невидимая веревка. Кристи не справляется с голосом.

– Прости, – говорит она.

Не получается выкинуть этот образ из головы. К чему тянулись мамины руки? Теперь никогда не узнать. Кристи отворачивается от Дэнни, усиленно моргая, чтобы сдержать слезы.

– Жизнь у нее была несладкая, – говорит она. – Только что-то стало налаживаться, как все закончилось.

– Ну, ну, – говорит Дэнни.

Он бережно берет ее за подбородок и поворачивает ее лицо к себе. Так бережно и нежно, что Кристи не сдерживает слез. Комочком тонких салфеток, выданных к мороженому, он вытирает ей щеки. Прижимает большой палец к своим губам, а затем касается того места, где только что была слезинка.

По мосту за руку с мамой идет девочка лет пяти, кажется, в совершенном восторге от того, что не спит, хотя уже должна быть в постели. У мамы в рюкзаке-кенгуру сидит еще один малыш. Наверное, отпускники. Кристи провожает взглядом синие сандалики девочки и чувствует, что та смотрит на нее. Видеть взрослого в слезах – это поражает до глубины души и здорово сбивает с толку. Кристи помнит, как сама поражалась и недоумевала.

– Прости, – повторяет она, не поднимая глаз, пока синие сандалики не скрываются из виду.

– За что? – говорит Дэнни. – Никогда не извиняйся за то, что тебе стало грустно при мне. Меня не пугает грусть.

Кажется, это самые прекрасные, самые сердечные слова, которые ей когда-либо говорили. Кристи овладевает собой. Они доедают мороженое и идут к пикапу.

Всю дорогу от Кэмдена до Рокленда за ними следует луна; Кристи смотрит на нее из окна. Смотрит и думает: в чем подвох? Должен быть подвох в этом парне. Просто должен быть. Люди не бывают такими хорошими без причины. Люди не таковы. Джесси мог быть хорошим – и был, довольно часто, когда выпивал. Он был хорошим, пока не становился другим. Скорее всего, он торчит в Майами-Бич, все так же стоит за стойкой и смешивает напитки, все так же тусуется, дрыхнет на пляже или в их квартирке в многоэтажке, и это длится изо дня в день: налить, выпить, повторить…

Дэнни останавливается у ее дома на Линден-стрит. Он не уточнял адрес, он просто помнит. В окнах первого этажа темно и тихо. Рыбаки встают до рассвета, говорил ей хозяин. Так что часам к восьми их уже не видать, не слыхать.

– Ладненько, – говорит Кристи. Она не хочет вылезать из пикапа, много лет ей не было так хорошо, как на этом сиденье. На нежной щеке еще чувствуется прикосновение Дэнни. Рука Дэнни находит ее руку, их пальцы сплетаются.

Она открывает рот, чтобы рассказать все, рассказать, зачем она здесь, признаться, что в день их встречи она вовсе не заблудилась. Но не может. Не то что сказать, а даже подумать. Этот миг, эта невинность и новизна – вот бы они длились вечно.

Дэнни расплетает пальцы и целует Кристи. Одна рука на спине, другая в ее волосах. Они целуются долго, действительно долго, и его рука скользит по ее бедру, все выше и выше…

Когда они отрываются глотнуть воздуха, она чувствует ноющую тяжесть в паху. Просто неприлично, как она возбуждена. Давно она не испытывала этих ощущений.

– Может, зайдешь? – шепчет Кристи.

7. Луиза

Время в Смотровой башне тянется, как в детстве. Час за книгой на веранде длится долго, восхитительно долго, но дни набегают друг на друга так, что оглянуться не успеешь, а их уже порядком накопилось. Из спальни Луизы, Розовой комнаты, с двумя односпальными кроватями открывается вид на океан; это была ее любимая комната, но давно уже ей не приходилось жить здесь одной. Какое наслаждение возвращаться сюда каждый вечер. Она засыпает под тихий плач береговой сирены с роклендского мола, а просыпается под шум волн, слабо бьющихся о камни. Здесь она спит как младенец, и ее бывшие младенцы спят здесь как младенцы, и время все течет и течет.

Стивен чаще пишет, чем звонит, – значит, можно написать в ответ одно-два слова, или послать смайлик, или ничего не отвечать. Нет, Луиза не оплатила электричество за июнь перед отъездом. Да, мусор забирают на переработку по пятницам. Как продвигается книга? Если не хочется отвечать, легко притвориться, что забыла телефон, – тут легче легкого забыть телефон, потому что загораешь на камнях, гуляешь с Отисом в парке Совьего Клюва, ездишь с детьми в город за мороженым, сидишь с отцом, пока не пришла Барбара.

Так и проходит первая неделя, за ней вторая. Луиза часто просыпается раньше всех, наливает кофе в сувенирную кружку из «Керамики Дамарискотты» и сидит одна в тишине за длинным столом. Она глядит то в огромное панорамное окно на океан (в это время дня розоватый, иногда туманный, но всегда фантастически красивый), то на блокнот по Питкэрну, почти пустой. Мысль была в том, чтобы конспектировать свои озарения, свободно перемещаясь по саду и дому, а потом переносить все в ноутбук. Луиза записывает пару слов – или целое предложение, когда в ударе, – но, не закончив мысль, отвлекается на океан. Все в порядке, говорит она себе. До сентября время есть. А сейчас только июнь!

Однажды на столике для почты Луиза находит письмо, адресованное Стивену; они ездят в почтовое отделение Совьего Клюва на вершине холма раз в день, чтобы отвезти и забрать письма. На конверте связный почерк Эбигейл – наверное, она последний ребенок на планете, кто пишет курсивом, – и конверт не запечатался. Не успев осознать, что делает, Луиза, скользнув рукой в конверт, вытаскивает лист цветной бумаги, подаренной Эбигейл на Рождество; лист исписан авторучкой, которую Эбигейл долго у нее выпрашивала. (Эбигейл точно не из этого века; недавно она говорила, что хочет научиться резьбе по дереву. Резьбе по дереву!)

Привет, папочка,

когда же ты приедешь? Знаю, тебе надо работать и делать твой подкаст и бла-бла-бла, но тут без тебя как-то не так. Но все-таки тут лучше чем в Бруклине летом, я купаюсь каждый день, хотя вода не была теплее шестнадцати градусов, а обычно еще холоднее. Если входишь сразу и не думаешь по сто лет, то вода входительная, только так и можно, но Мэтти всегда заходит медленно-медленно, поэтому и не ныряет почти никогда. Гораздо сложнее, если почувствуешь холод. Раз уж речь зашла о воде, как там Гэвин? Пожалуйста передай ему привет. Лучше золотой рыбки чем он не найти, он и так уже прожил тринадцать месяцев что вообще-то ого-го-го, поэтому пожалуйста пожалуйста пожалуйста заботься о нем хорошо, его надо не перекормить, потому что перекормление для золотой рыбки – это смерть. Вспомни Клэр. Ее золотая рыбка прожила две недели и хотя я говорила ей не перекармливать ее, она меня не слушала.

А когда мы ТОЛЬКО ПРИЕХАЛИ ты НЕ ПОВЕРИШЬ, что случилось. Мы нашли дохлого тюленя. Мы вызвали Млекопитающих Людей, они приехали и забрали его на носилках.

Мы не видели, где его кусала акула, но это ведь не значит, что она его не кусала.

Видишь, сколько всего ты пропускаешь в Бруклине? Держу пари там ты не видел еще ни одной дохлятины.

Если у тебя не будет времени на письмо, напиши по электронной почте, я прочитаю в айпаде. Я буду писать тебе бумажные письма, потому что я думаю так КЛАССИЧНЕЕ.

С любовью,

Эбигейл

Луиза улыбается и кладет руку на грудь. Дети. Она наклеивает на конверт марку.

В Совьем Клюве Луиза радуется маленьким домашним делам. В Бруклине они ее мучают. (Подарок на день рождения подруге Эбигейл, Джейни! Заменить масло в минивэне! Запись к оптометристу у Мэтти!) Утром Энни говорит, что кто-нибудь должен сходить на почту и купить омаров в местном магазинчике на пристани. Вызывается Луиза. На телефонном столике под слоем всякой всячины (раскрытое и брошенное «Лебединое лето», которое читает Эбигейл, корочки от сэндвича Клэр?) отыскиваются ключи от машины, когда по лестнице спускается отец и спрашивает:

– Собралась куда-то?

– Да, пап.

Луиза разглядывает его. На нем темно-синяя рубашка поло и штаны цвета хаки. Волосы аккуратно расчесаны на пробор. Он свежевыбрит, можно учуять его любимый одеколон «Роял Маск». Отец выглядит… нормально. Взгляд открыт и ясен, спина прямая.

– Я еду на почту, а потом за омарами. – Она колеблется мгновение, затем ругает себя за колебания. – Хочешь со мной?

Он кивает:

– Да. Да, хочу. На почту и за омарами.

Почтовое отделение всего в миле от дома, но Луизе неспокойно. Сколько раз они ездили за омарами вдвоем, Луиза и Мартин? Несколько раз за лето, тридцать девять лет подряд… Но теперь что за Мартин будет рядом с ней?

Они едут вверх по холму, минуя поворот на старые лесовозные дороги, мимо домов (скромнее, чем Смотровая башня) на другой стороне, и Луиза ловит себя на мысли об учительнице обществознания, которая преподавала у них в восьмом классе, миссис Вольф.

Когда Луиза была в последнем классе средней школы Уэйнфлит в Портленде, миссис Вольф попросила достопочтенного Мартина Р. Фицджеральда рассказать восьмиклассникам о своей работе в Высшем суде штата Мэн, – его пока не избрали в Федеральный окружной суд. Господин судья был занят и мог уделить школьникам только сорок пять минут, так что миссис Вольф собрала всех разом в актовом зале, где судья говорил с ними со сцены. Луиза помнит, в каком ужасе была от этой затеи: стать объектом всеобщего внимания в восьмом классе – хуже не придумаешь! Зато миссис Вольф была на седьмом небе. (Теперь, взрослой, Луиза понимает, что миссис Вольф, мать-одиночка с восьмилетними близнецами на руках, вероятно, заигрывала тогда с отцом.)

Что она помнит о том школьном собрании, сидя за рулем, по дороге к почтовому отделению Совьего Клюва? Она помнит, какой отец был внушительный. Помнит, какой у него был голос – глубокий, ровный, уверенный. Помнит, что когда он заговорил, одноклассники сидели завороженные. Еще помнит, как Клэй Хансен спросил, бывает ли, что у судьи под мантией одно нижнее белье или вообще ничего? (Мартин не знает случаев.) Она помнит, чему наставлял их отец, повторяя снова и снова, потому что искренне верил в то, что говорил, и сам жил этим: Пусть с тобой мир станет лучше.

Луиза решает попытаться.

– Пап? А помнишь, как ты приходил ко мне в школу, когда я была в восьмом классе? – Она бросает на него взгляд. Он кивает – но точно ли он помнит?

– Конечно. Вещал со сцены в Уэйнфлите. – Он ухмыляется.

– Верно, – говорит Луиза. – Верно, папа!

– А там, помню, был лось, – продолжает Мартин. Он указывает на небольшой пруд через дорогу.

Луиза паркуется возле магазинчика рядом с почтой и оборачивается к отцу. Он помнит, что в пруду был лось! Сердце начинает биться чаще.

– Я тоже помню, – говорит она. – Целый день было не проехать, все хотели поглазеть. Такой большой лось. Я думала, они меньше.

Почта, пристань, человек в забродниках, который может определить вес омаров на глаз с точностью до четверти унции, потому что занимается омарами с тех пор, как пешком под стол ходил. Возвращаясь из гавани, они снова едут под гору, и Мартин спрашивает:

– Как там Стивен?

Как там Стивен? Сердце подпрыгивает. Впервые с тех пор, как они приехали, Мартин вспоминает Стивена. Это хороший знак, правда ведь? Отец помнит прошлое и настоящее. Может быть, – эта мысль идет вразрез с многолетними исследованиями болезни и с наукой в целом, – но, может быть, ему становится лучше! Может быть, его мозг восстанавливается.

– Лучше всех, – говорит Луиза. – Страшно занят на работе.

Она почти решается рассказать о Стивене и об их соглашении. Какое облегчение – перестать быть родителем и снова превратиться в ребенка, чтобы кто-то решал твои проблемы, а не оставлял на тебя свои! Луиза опускает стекло и вдыхает чудесную смесь запахов: сосны, побережья, наносов ила – и впервые с апреля чувствует прилив надежды.

– Не пора бы вам подумать о детях?

Сердце обрывается. Она смотрит на Мартина.

– Папа… – Помнить название средней школы, о которой не говорили уже четверть века, но не помнить о существовании собственных внуков – как это возможно?

– Ну ничего, времени еще предостаточно, – шутливо говорит Мартин. – Действительно, к чему торопиться?

– Папа.

– Что?

– Неважно. – Она сворачивает на гравийную дорожку, слишком резко, и их обоих кидает влево.

Она передает отца в руки Барбары, а в игровой комнате находит мать. Та склонилась над вышивкой крестиком: маяк Совьего Клюва. Пока что она сидит у окна, но скоро, Луиза знает, переберется на лавочку в столовой, где с каждым часом свет все лучше и лучше.

– Стивен звонил, пока тебя не было, – говорит Энни, поднимая голову.

Внутри стягивается узел.

– По домашнему телефону? – спрашивает Луиза.

– По домашнему. Сказал, что пытался дозвониться на твой, со счета сбился, но не мог тебя застать.

Да, думает Луиза, потому что я не брала трубку. Она балансирует на тонкой грани: возмущение этим вторжением – в конце концов, у нее дети, у нее папа, ей нужно работать – и одновременно страх, что, ища поддержку в Стивене, она заговорит с ним об отце и потеряет даже ту хлипкую опору, которую с таким трудом удерживает в себе. Но есть мысль хуже: вдруг ей действительно потребуется поддержка Стивена, а он не поможет? Да и как он поможет – с постоянными эфирами и редакторским авралом. В его многолюдном и разноголосом «Слушай» ее тихое и отчаянное «Послушай!» просто потонет.

За дверью игровой слышится суматоха, и вваливаются Эбигейл и Мэтти, а с ними Отис, наряженный в спасательный жилет – жилеты хранятся на заднем крыльце вместе с байдарками – и очки для плавания, сдвинутые на макушку, как женщины носят солнечные очки.

– Это еще что такое? – говорит Луиза. – Отис, бедняжка! (Отис стоически терпит унижения.) Ты мой хороший, – продолжает она. – Какой же ты хороший пес, терпишь все, что придется.

– А я им говорила, что не надо, – подает голос Клэр, замыкающая шествие. – Говорила, что ему не понравится. – Она дрожит от несправедливости.

– Вот будь у меня телефон, Отис стал бы звездой ТикТока, – говорит Эбигейл.

Она многозначительно смотрит на Луизу, но та отвечает:

– Даже не думай. До седьмого класса никакого телефона.

– Я могу взять у Мэтти, но он не дает.

– Потому что это мой, – огрызается Мэтти, что совсем на него не похоже.

Гормоны? Ему скоро тринадцать. Луиза не готова одна справляться с мальчишескими гормонами. Она вновь досадует на Стивена.

– Если он мой, значит, я могу его не давать, раз не хочу. Возьми айпад, если тебе так приспичило.

– У меня аккаунта на ТикТоке нет. Мам, можно я заведу?

– Нет, нельзя. – Они обсуждали это, но у Луизы даже нет сил сказать: «Мы обсуждали это».

– Отис не хочет быть звездой ТикТока! – кричит Клэр. – Он хочет быть только самим собой, а вы его позорите!

Она тихо воркует вокруг Отиса, освобождая его от очков и жилета. Отис, измученный выпавшими ему испытаниями, растягивается на полу и со вздохом изнеможения кладет морду на лапы. Клэр чешет его за ухом, а Луиза думает об отце и чувствует, как по сердцу ползут трещины.

8. Кристи

Дэнни не переезжает официально, но у мамы больше не ночует, а его зубная щетка, рабочие футболки «Сады Гила» и любимая пивная кружка с фестиваля «Рокленд Лобстер 2011» живут теперь у Кристи на Линден-стрит. Он не бросил присматривать жилье для покупки, но особо не спешит. Кристи надеется, что ему ничего не подвернется. И тогда можно будет жить, как сейчас, вечно! Порой она даже забывает, зачем приехала сюда.

Как-то утром в середине июня, наконец встав, чтобы заварить кофе, она находит на кухонном столе конверт с деньгами. (Даже это – кофе на двоих! Просыпаться рядом с кем-то без похмелья, без стыда и сожалений – словно маленький подарок судьбы каждый божий день.) Она включает кофейник и забирается обратно в постель, перекидывая руку через спину Дэнни и прижимая конверт к его голой груди.

– Это что? – спрашивает она с легким беспокойством, что Дэнни платит ей за секс.

Он поворачивается, открыв один глаз, и улыбается.

– Моя доля квартплаты, – объясняет он. – Хочешь, яичницу сделаю?

Дэнни знает толк в яичнице – он крошит туда лук и плавит чеддер или готовит с помидорами и рубленым базиликом. Обжаривает на оливковом масле до хрустящей корочки и кладет между ломтиками чиабатты из «Пекарни Атлантики». Кристи, столько проработавшая в кафе, привыкла питаться в основном обедами для персонала перед сменой и готовит так себе.

Она заглядывает в конверт:

– Шутишь, что ли? Это не доля, это ужас сколько. Забери.

– Еще за коммуналку.

– Коммуналка включена. – Она хочет, чтобы Дэнни скопил денег и стал сам себе Гилом, как он и мечтает. Но все же… Она постоянно беспокоится о деньгах. В поте лица работает в «Арчерс», и чаевые неплохие, но непонятно, можно ли так добиться чего-то большего. Она не знает, как можно добиться большего, не начав уже с большего. Она вспоминает детей на лужайке Смотровой башни, как они бежали от своего собственного дома к своему собственному берегу океана. Эти дети начали с большего. Все в том доме начали с большего. Кристи начала с меньшего и с меньшим остается.

– Я это все равно не заберу, – говорит Дэнни. – Так что либо возьми, либо можешь выкинуть в окно, если хочешь.

– Спасибо, – шепчет она ему в плечо.

В Майами-Бич она брала большую часть расходов на их с Джесси жилье на себя. Барменом Джесси зарабатывал много – больше, чем она официанткой, но деньги утекали у него из кармана, как вода из дырявого ведра. Пьяный или под кайфом, он угощал любых незнакомцев за свой счет и совершенно не умел остановиться. Он покупал дорогую наркоту. Спускал все на шмотки и мотоциклы. Хочется плакать, насколько Дэнни предусмотрительный, насколько он не-Джесси.

И даже больше. На кухне ломается кран – и Дэнни чинит его. Проплешины на лужайке – Дэнни посыпает их семенами, прилежно поливая, пока они не зарастают травой, а ведь следить за лужайкой ни Кристи, ни тем более Дэнни вовсе не обязаны. Он спрашивает у Кристи насчет домовладельца: будет ли тот против, если посадить бегонии вдоль фасада. У Гила после одного дома на Норт-Шор-драйв остались лишние кусты, и он отдал их Дэнни.

– Просто не могу видеть, как они умирают, – говорит Дэнни. – Они ведь выносливые. Они борются за жизнь, поэтому так мне нравятся.

– Да на здоровье, – отвечает хозяин, когда Кристи спрашивает про цветы.

Она наблюдает из окна, как Дэнни сажает растения в землю, бережно обсыпая их землей, дружески их поглаживая. Я влюбляюсь в этого человека, думает Кристи. Она знает, что она здесь не затем, но это ее, похоже, не останавливает.

Когда у Кристи выходной, они смотрят Нетфликс – у Дэнни есть подписка. Разделались с первым сезоном «Озарка», переходят ко второму. Иногда они ужинают в кафе. Побывали уже в «Кухне Ады», и в «Хорошей компании», и в «Клешне», где, сделав заказ у стойки, наслаждаешься едой за столиком для пикника с видом на гавань. Просто не верится, что Кристи здесь всего три недели. Просто не верится, что она – тот же человек, что жил когда-то в Майами-Бич, не высыпаясь, питаясь кое-как и пропадая на бесконечных тусовках.

Они проводят много времени в постели. Дэнни – первый ее любовник за тот долгий период, что она не пьет, и она восхищается тем, как им хорошо друг с другом. Восхищается тем, что чувствует каждую мышцу на его бедрах, восхищается его спиной и бицепсами, которые не теряют силы даже после стольких часов работы в саду. Она восхищается тем, в каком восторге он от ее тела, и тем, как это нравится ей самой.

Как узнала Кристи, в доме, который Дэнни недавно продал, они жили с его бывшей, Элизабет, – она изменила Дэнни с его лучшим другом, Стью. Изменить Дэнни – кому такое в голову придет? Он же идеален.

Когда они лежат в постели в ожидании сна, Дэнни рисует пальцем круги у нее на внутренней стороне локтя и рассказывает обо всех домах, в которых работал с Гилом. О доме с шестью спальнями в Рокпорте, бывшем когда-то методистской церковью, и о симпатичном коттедже в прибрежной части Совьего Клюва, о его веранде со сводчатым потолком, откуда открывается вид на сад площадью в четверть акра, где растут однолетние цветы, а рядом песчаный пляж. В Кэмдене есть коттеджи с бассейнами воистину олимпийских размеров и видами на бухту. Кристи старательно задает вопросы о каждом, но, разумеется, хочет знать только о Смотровой башне. Семья, которая там живет, какая она? А мать семейства, Энни, какая она? А ее муж? Дэнни говорил, что тот нездоров, в доме бывают специалисты по медицинскому уходу, но деталей он не знает. Семья не любит гласности.

– А как по-твоему, чем он болен? – не унимается Кристи. – В качестве предположения.

– Все-то тебе расскажи, – говорит Дэнни. – Откуда такой интерес? – Он целует ее в макушку, сердце бьется быстрее, но Кристи напоминает себе об осторожности.

– Про богатых всегда интересно, – отвечает она. – Просто мне приглянулся тот дом. Посмотрела бы на него еще разок.

– У одного богача проблем столько, сколько в жизни не наберется у нас с тобой вместе взятых. Уж поверь.

– Как знать.

Однажды, когда они планировали поехать закупиться в «Ханнафорд», Дэнни позвонила миссис Фицджеральд и попросила заглянуть к ним помочь с парой вещей. Перегорела наружная лампочка, а чтобы заменить ее, нужна длинная стремянка; под крыльцом завелось осиное гнездо; сломалась щеколда на прибрежной калитке. Фицджеральды платят слишком хорошо, чтобы отказываться, но, говорит Дэнни, Гил не станет возражать, если Кристи возьмет пикап, пока Дэнни работает. Пусть Кристи его подкинет, а сама съездит за покупками и заскочит за ним на обратном пути.

– Правда?

– Ну конечно. Ты же хорошо водишь, да?

– Я отлично вожу. Направление чувствую лучше компаса. – Она съезжает на гравийную дорожку у Смотровой башни и ждет, пока Дэнни выйдет из машины.

– Есть минутка? Покажу тебе кое-что.

Дыхание учащается.

– Здесь? В доме?

– В саду. Сейчас пионы цветут, ты должна это увидеть. Они цветут только в самом начале сезона, а потом – оп! И нету.

Она паркует пикап и обходит дом вслед за Дэнни. Просто не верится, что она так близко. А еще – что дом так близко к воде. Должно быть, из окон верхнего этажа не видно даже узкой полоски травы между домом и каменистым пляжем – легко представить, что ты на корабле. Каково это, каждый день просыпаться здесь? Нет, даже представить трудно. Какие у этих людей могут быть проблемы?

Дэнни ведет ее в сад, окруженный серыми валунами, в дальнем конце участка.

– Вот, – с гордостью говорит Дэнни. – Официально они называются пионы «Сонома Велком». Я все пытался вырастить этот сорт, да никак не получалось.

Цветы бледно-бледно-розовые, едва не белые снаружи и темнее к серединке. В самом деле чудесные цветы. Дэнни приседает и осторожно касается листьев. Он нежен к растениям, как был бы нежен к новорожденному или к котенку.

– Они прекрасны, – говорит Кристи, – правда прекрасны. – И тут ее осеняет мысль. – Дэнни? – спрашивает она. – Прости, мне так неловко, но мне очень нужно в уборную. Очень нужно. Можно быстренько забежать в дом? Мне еще ехать в магазин. Много кофе выпила.

Ожидание. Не слишком ли далеко она зашла? Дэнни все еще занят пионами. Взгляд сосредоточен.

– Дэнни?

– Конечно. – Он поднимает глаза. – На другой стороне прямо за дверью есть туалет. Давай покажу.

Он ведет ее мимо просторной веранды, смотрящей на океан. Лужайка мягко спускается вниз, потом опять поднимается. Позади дома стоят мусорный бак, зеленый контейнер для переработки и еще один с надписью «Компост». Дэнни указывает на простую деревянную дверку, спрятанную в укромном углу, и говорит:

– Вот.

– Уверен, что ничего страшного?

– Уверен.

– Я быстро, – бросает она.

Кристи заходит, закрывает за собой дверь и делает глубокий вдох. Она здесь! Она в доме. Вот и туалет – крошечный, умещаются только раковина, унитаз и вешалка, на которой висит полотенце с изображением омара. Кристи не может поверить, что наконец она здесь.

На стене отпечатки ладошек в трех основных цветах, под каждой имена и даты. Луиза, 1987, красная. Мэтти, Эбигейл, Клэр, 2016, красная, желтая, синяя. В 2016 году ладошка Клэр просто крошечная. Нужно торопиться, пока ее не обнаружили, но Кристи не может оторвать взгляд от ладоней, они завораживают ее, все эти линии и завитки, вся эта жизнь, отпечатанная на стене.

Мама была в этом доме, думает она.

Что, если Дэнни снаружи? На всякий случай Кристи спускает воду, открывает кран и выходит. Что она скажет, если ее увидят? Правду: что она с Дэнни и он сказал, что ничего страшного, если она воспользуется туалетом, была чрезвычайная ситуация.

Разум подсказывает вернуться туда, откуда она пришла, но сердце – сердце велит свернуть в другую сторону, в кухню. Кристи видит широкие блестящие столешницы и сияющую бытовую технику из нержавеющей стали. Глубокую прямоугольную мойку. Буханку хлеба на разделочной доске, плетеную корзинку нектаринов. Людей нет. Кристи прислушивается. Никого не слышно. В дверном проеме обеденной комнаты – наверное, обеденной комнаты – краешек деревянного стола. Не в силах удержаться, Кристи шагает в проем и обнаруживает, что стол тянется через всю комнату до внушительного панорамного окна, выходящего на прибрежные валуны и воду. Отсюда даже виден пирс возле «Арчерс». На дальнем конце стола стоит бинокль, и рука сама тянется за ним, чтобы поднести к глазам.

Но нет, это уже слишком. Все это – уже слишком! Вдруг на лестнице раздаются шаги и слышится голос:

– Еще что-нибудь в «Ханнафорде» надо? Мам? Я поехала.

Луиза.

Кристи бросается через кухню к наружной двери, сердце бешено колотится.

– Все в порядке? – спрашивает Дэнни, показываясь из-за угла. Кристи подпрыгивает от неожиданности. В руках у него лопата, он ухмыляется. – Выглядишь так, будто призрака увидела.

Увидела, хочет сказать она. Я всюду вижу призраков. Хотя нет, не совсем верно. То, что она видела внутри, было не столько призраком, сколько видением, образом всего, чего нет у нее самой. Чувства Кристи столь противоречивы, прорастают в ней в такую глубь и ширь, что она не может поведать о них Дэнни, даже если бы очень захотела, очень постаралась.

Она спешит к пикапу и ждет там, пока у парадной двери не показывается Луиза с соломенной сумкой, закинутой на плечо. Наконец Кристи может хорошенько ее рассмотреть. Луиза Фицджеральд Маклин выглядит как и на сайте Нью-Йоркского университета: миниатюрная, густые темные волосы, худое бледное лицо. Она хмурится, а на фото с сайта улыбалась. Кристи наблюдает из пикапа «Сады Гила», как Луиза садится в минивэн с нью-йоркскими номерами и съезжает на гравийную дорожку. Полминуты, и Кристи следует за ней.

В «Ханнафорде» Кристи следит за Луизой, искусно оставаясь незамеченной. Кристи думала, что Луиза подойдет к покупкам с умом – в конце концов, она мать троих детей, – но нет, она выбирает продукты наобум. Никакого списка, и берет она спонтанно все, что под руку подвернется: два лимона, четыре помидора, спаржа.

В отделе выпечки она берет багет. У нее звонит телефон, она останавливается – напротив маффинов, – тянется в сумочку за телефоном и смотрит на экран. Затем кладет телефон обратно, не ответив. В морепродуктах Луиза наблюдает за возней омаров в стеклянном аквариуме, но Кристи начинает мутить от запаха, так что ей приходится ретироваться в бытовые товары. Она кладет кое-что себе в тележку – шампунь кончился, и Дэнни просил бритвенные лезвия, картофельные чипсы и хлопья, – а когда вновь находит Луизу, у той в который раз звонит телефон.

Кристи вспоминает женщину, которая выставляла счета в Медицинском центре Питтсбурга, как та покачала головой, когда Кристи пришла к ней спустя два дня после смерти Шейлы.

– Я не могу оплатить это, – сказала Кристи, протягивая ей пачку счетов.

У той женщины были мягкие карие глаза и прозрачная кожа человека, который редко выходит на улицу. Усталая улыбка. На столе у нее стояли фотографии внуков и стакан газировки «Биг Галп» с трубочкой, которую она посасывала, рассматривая счета.

– Прости, дорогуша, – сказала она. – Ничем не могу помочь. Ты можешь убежать, но не сможешь спрятаться. В конце концов тебя найдут.

Кристи встает в очередь на кассу позади Луизы и, зная, совершенно точно зная, что не следует этого делать, толкает своей тележкой тележку Луизы, и не слегка, а от души. Достаточно, чтобы вызвать реакцию.

Зачем? Зачем Кристи Тернер, прежде из Альтуны, штат Пенсильвания, а теперь из Рокленда, штат Мэн, проживавшая также в Майами-Бич, штат Флорида, хочет, чтобы Луиза Маклин обернулась? Кристи хочет того же, что и все мы, это одно из самых естественных человеческих желаний. Она хочет, чтобы ее заметили.

Луиза оборачивается. Она раздражена.

– Прошу прощения, – бормочет Кристи, – виновата.

– Ничего страшного, – отвечает Луиза. Она не улыбается, но и не хмурится. Глаза Луизы Маклин, сапфирово-синие с темным ободком, поразили бы Кристи, если бы она не знала их так хорошо: у самой Кристи те же глаза.

Вечером Кристи ждет, пока приготовят чаудер на столик для троих, когда к ней подходит Фернандо. Он становится слишком близко, бедром к бедру. Кристи отстраняется, но Фернандо не отстает.

– Фирменное блюдо не забудь приправить, – говорит он.

Она смотрит на него в упор.

– А я никогда не забываю.

Она относит три тарелки супа и возвращается за основным блюдом для столика на двоих. Фернандо снова тут, притаился возле столовых приборов. Натали тоже ждет заказа.

– Ты никогда не остаешься на стаканчик после смены, – говорит Фернандо. – Что такое? Мы тебе не нравимся?

– У меня есть другие дела, – отвечает Кристи.

Локтем она задевает поднос с приборами.

– Ты тут поосторожней, Новенькая, – замечает Фернандо.

Натали закатывает глаза вместо Кристи.

9. Дети

В день летнего солнцестояния бабушка объявляет, что хочет угостить всех в своем любимом городском ресторанчике, «Арчерс на пирсе».

– Прям всех? – спрашивает Мэтти. Он боится, что и дедушку возьмут с собой. А что, если дедушка при всем народе скинет одежду и пойдет прогуляться по пирсу нагишом? Если начнет болтать о чем-нибудь, что случилось, ну, не знаю, в тысяча девятьсот третьем, и всем придется делать вид, что им страшно интересно?

– Большинство, – отвечает бабушка. – Дедушка останется дома с Барбарой.

Клэр еще в ночной рубашке и не хочет надевать шорты. Эбигейл читает на веранде и не хочет откладывать книгу. Мэтти предпочел бы поесть дома – он надеялся утащить сэндвич с арахисовым маслом и джемом с собой на валуны и посидеть в одиночестве. Но – взгляд матери, и все как один решили не высказывать своих предпочтений вслух. Этот мамин взгляд называется «только попробуй».

– Звучит потрясающе, мама, – говорит Луиза искусственно бодрым голосом.

Энни садится на пассажирское место рядом с Луизой. Дети набиваются на второй ряд, несмотря на то что у минивэна есть и третий, вполне приличный, не заваленный теперь багажом, и начинается склока. Клэр воет: Эбигейл заявила, что раз Клэр самая младшая, то должна всегда сидеть посередине.

– Тогда садись на третий ряд, – ворчит Эбигейл.

Клэр причитает, что на третьем ряду ее укачивает. Это несправедливо – и так всегда. Вечно младший вынужден подстраиваться под всех. И никто не понимает – вот что думает Клэр. Никто, никогда не понимает.

В целом в Совьем Клюве они ладят лучше, чем в Бруклине, – в отсутствие школы и друзей различия в возрасте, поле и темпераменте как-то стираются. Они дуются в карты; играют на свежем воздухе, в дождливые дни строят в гостиной замысловатые крепости, накрывая одеялами мебель. Когда они садятся перед телевизором в игровой, то почти не спорят, что смотреть. Однако в машине тут же начинаются разногласия. Мама бросает им предостерегающий взгляд в зеркальце заднего вида.

В «Арчерс» хостес усаживает их за столик на террасе, откуда открывается живописный вид на пришвартованные прогулочные катера. День как на картинке, о таких днях обычно мечтают среди долгой зимы. Все понемногу оттаивают. В конце концов, сидеть здесь – уже удовольствие. Терраса укрыта навесом. С океана доносится легкий бриз. Ресторанчик полон. Хостес наливает им воды и говорит бабушке с Луизой, что их официантка, Кристи, будет у них через минуту. Но проходит несколько минут, и девушка снова у их столика.

– Прошу прощения, – говорит она. – У нас аншлаг. Какие принести напитки? Я приму заказ, и тогда к вам подойдет Кристи.

– Мне воды хватит, – говорит Мэтти.

Эбигейл и Клэр обе заказывают «Ширли Темпл», бросая осторожные взгляды на маму, не осадит ли она их. И мама уже открывает рот, вскидывая брови, но вмешивается бабушка:

– Пусть! Каникулы же.

Затем она заказывает два бокала вина, один для себя, другой для Луизы.

– Кристи скоро подойдет, – обещает хостес. – Ваш столик у нее следующий. – Она указывает на официантку в трех столиках от них, записывающую заказ в маленький белый блокнотик. – А пока что я принесу вам напитки.

– Знакомое лицо, – говорит Луиза. – У той официантки. Клянусь, я где-то ее видела.

Когда официантка подходит к их столику, Эбигейл и Клэр уже выдули по половине своих «Ширли Темпл».

– Давай ты, – командует бабушка.

Луиза заказывает рыбные тако. Бабушка – крабовые сэндвичи без майонеза. Мэтти – фермерский бургер. Эбигейл и Клэр обе заказывают жареный сыр из детского меню.

– Уверены, что не хотите чего-нибудь поинтересней? – спрашивает бабушка. – В этом ресторане отличные морепродукты, самые свежие.

– Нет, спасибо, – хором говорят девочки и возвращаются к своему занятию: тщательно раскрашивают детские меню.

– Принесу прямо сейчас, – говорит официантка.

Глаза ее бегают, она постукивает ручкой по блокноту, как будто здорово нервничает. Мэтти ее не винит. Бабушка кого угодно заставит понервничать.

– Простите, как, вы сказали, вас зовут? – спрашивает бабушка.

– Кристи. Зовите, если что-то понадобится.

Клэр поднимает взгляд от раскраски и говорит:

– А как вас звать, если ничего не понадобится?

Мэтти пихает ее под столом.

– Что? – удивляется Клэр.

– Вы здесь на лето, Кристи? – продолжает бабушка. – Или вы из этих мест? Кажется, я вас раньше не встречала.

Эбигейл закатывает глаза: бабушка, наверное, считает, что должна знать всех и каждого в городе и в любом ресторане.

– Я, а… Переехала сюда недавно.

– Вот как, интересно.

Судя по тому, как у бабушки поджаты губы, ей ни капельки не интересно, думает Клэр.

– Откуда же вы?

– Из Пенсильвании.

– Как мило. А из какого города?

Официантка закусывает губу.

– Мам, – одергивает ее Луиза, – думаю, у девушки есть столики, кроме нашего. Посмотри, сколько народу.

– Вряд ли название вам о чем-нибудь скажет, – говорит Кристи. – Это маленький городок.

– А может, и скажет.

– Из Альтуны.

– А! – Бабушка обводит взглядом мысленную карту. – Альтуна не такая уж и маленькая. Я знаю этот город. – Она осушает свой бокал. – Еще два бокала «Шепчущего ангела», Кристи. (Клэр замечает, что бабушка забыла сказать «пожалуйста», – непростительный проступок, когда его совершает Клэр, но бабушке никто не делает замечаний. Несправедливый мир! А «Шепчущий ангел» звучит здорово. Кто бы не хотел, чтобы ему в ухо нашептал ангел?)

– Я точно ее где-то видела, – говорит Луиза, когда официантка уходит.

К тому времени, как приносят еду, в животе у Мэтти уже урчит. Фермерский бургер восхитителен – в нем поджаренная с обеих сторон яичница, бекон и швейцарский сыр. Рыбные тако Луизы тоже хороши. Эбигейл и Клэр в восторге от жареного сыра. И только Энни хмурится, глядя на свою тарелку.

– Я заказывала без майонеза, – говорит она.

– Ох, прошу прощения! Я, наверное, ошиблась. Я здесь новенькая. Еще учусь компьютерной системе. Давайте заберу на кухню?

– Да, будьте добры, – отвечает Энни. Губы поджаты так, что почти исчезли с лица, говорит она отрывисто.

Эбигейл в изумлении вздергивает брови и бросает взгляд на Мэтти. Бабушка никогда не говорит так с официантами, думает она. Правда ведь? Мэтти, прочитав это в ее глазах, молча соглашается. Во всяком случае, с ворчливой Полин бабушка сама доброта. Очень вежлива с Барбарой, с Дэнни, который работает в саду. Она вежлива с кем угодно!

– Извините, – говорит официантка, в смятении подхватывая со стола тарелку. – Я их потороплю. Подождите буквально пару минут.

Ужин окончен, Кристи приносит счет и говорит, что менеджер не стал учитывать сэндвичи Энни из-за ошибки с майонезом.

– Это было необязательно, – говорит Луиза в одно время с бабушкой, которая роняет: «Спасибо» – и протягивает кредитку. Кристи возвращается с квитанцией, чтобы бабушка подписала, и благодарит:

– Спасибо, миссис Фицджеральд.

– Не люблю, когда они так делают, – говорит бабушка, подписав квитанцию.

– Делают что? – спрашивает Луиза.

– Вернувшись с твоей кредиткой, называют тебя по имени. Будто тебя знают!

– Ох, мам, – отмахивается Луиза, – с конфиденциальностью в современном мире покончено.

Перед дорогой обратно ей нужно в уборную, и только дети слышат тихий ответ Энни:

– Будем надеяться, что нет.

10. Кристи

У Кристи одновременно появляются два столика на двоих. Кристи втягивает воздух: ее до сих пор потряхивает, она выбита из колеи. Она путает закуски с первым столом и возвращается сказать, что нужен палтус, а не рыба-меч. Приносит напитки на оба столика, блюда на столик для четверых и сообщает Натали, которая работает с другой половиной террасы, что сбегает в туалет.

Она брызгает в лицо холодной водой, вытирается шершавым бумажным полотенцем. Руки трясутся, она прижимает их к лицу, чтобы унять дрожь. Рассматривает себя в зеркале.

Не такое уж это невероятное совпадение, что клан Маклин-Фицджеральд заглянул в «Арчерс», пока там работает Кристи. В Рокленде сколько угодно ресторанов, но «Арчерс» – одно из лучших мест, чтобы посидеть на открытом воздухе с красивым видом на гавань, на пришвартованные парусники, а порой и на яхты длиной в сотню футов.

Луизу она, разумеется, узнала по «Ханнафорду», по дому и по всем изученным заранее источникам; Мэтти – по фото с забега. Двух младших она еще не видела – в Инстаграме у Луизы закрытый профиль, а оставить запрос на подписку у Кристи не хватило смелости. Но того, кого ей нужно было увидеть, – больше всего нужно – с ними не было. Мартин Фицджеральд. Почему он не пошел с семьей в ресторан? Дэнни говорил, что он болен, но не говорил, чем и как сильно.

Знает ли Энни Фицджеральд о Кристи? Она выжала из Кристи ответ – Альтуна, – но, может, она из тех, кто всегда интересуется у официантов подробностями биографии. Но если она знает, то вряд ли обрадовалась, увидев Кристи здесь.

С другой стороны, а чего ты ожидала? Красную ковровую дорожку, поцелуй в лоб, приглашение на ужин?

Внезапно волной накатывает скорбь по матери, и Кристи боится, что снова заплачет. Ей нужно вернуться в зал и подать палтуса. Но при мысли о палтусе горе затмевает подступившая к горлу тошнота. Кристи бросается в одну из кабинок, и ее рвет в унитаз. Тут дверь в уборную открывается и скрипит дверца соседней кабинки. Потом доносится шум воды в сливном бачке. Кристи собирает волю в кулак и выходит из кабинки в тот же самый момент, что и… Луиза. Конечно. Они шагают к раковине одновременно, словно танцоры в поставленном номере. Кристи снова брызгает в лицо холодной водой и тянется за бумажным полотенцем.

– Эй, вы в порядке? – спрашивает Луиза.

– Да, просто я… Да. Да, все хорошо, спасибо.

Они смотрят друг на друга через зеркало. Голубые глаза Луизы мягче и добрее, чем тогда в продуктовом. Может, после вина, выпитого за ужином, а может, она в более благосклонном настроении.

– Поняла! – Луиза щелкает пальцами. – Мне казалось, я узнаю́ ваше лицо, а сейчас вспомнила… Я видела вас в «Ханнафорде», да? На прошлой неделе?

– Может быть, – отвечает Кристи. – Не могу сказать.

– Да, и… Извините за маму, она была с вами резка. Обычно она не такая. – Луиза опускает глаза и говорит раковине: – На нее в последнее время много свалилось. Мой отец болеет… Не буду утомлять вас подробностями. Я к тому, что она сама не своя.

– Не беспокойтесь, – отвечает Кристи. – Издержки профессии. Я привыкла.

– Вы уверены, что в порядке?

Кристи кивает.

– Просто почему-то устала. Спасибо. Много работы. Я не больна! То есть не думайте, пожалуйста, что вас обслуживал официант с кишечным гриппом или чем-нибудь еще.

– Может, вы беременны.

– Нет! – выдыхает Кристи в ужасе.

Луиза пожимает плечами.

– Послушайте, я вам, конечно, посторонний человек, но если вы устали и плохо себя чувствуете без видимой причины, то на вашем месте я бы сделала тест. Хотя бы затем, чтобы исключить вероятность. Поверьте мне. Я через это проходила трижды. – Она толкает дверь и исчезает в зале.

Кристи пережидает пару секунд и выходит следом. Ее уже караулит Фернандо.

– Тебе нельзя брать перерыв, когда на тебе столы, – заявляет он.

– Экстренная ситуация, – отвечает Кристи. – Женские дела. (Обычно такое объяснение затыкает мужчин.)

Он не сводит с нее взгляда.

– Красивые глазки, только все красные. Ты либо ревела, либо кайф ловила.

– Я не под кайфом. – Она пытается обойти его.

– Приятно пахнешь, – говорит он. – Что за парфюм? – Он нюхает ее шею. Он так близко, что на коже можно рассмотреть черные волоски, пропущенные во время бритья.

– Кухонная вода, – бросает Кристи. Шутка, конечно, но она не улыбается, и Фернандо тоже.

– Доиграешься, Новенькая, – говорит он.

– У меня имя есть.

– Не знаю, не знаю. – Он кладет руку ей на плечо.

Кристи закусывает щеку, чтобы не врезать ему, закусывает сильно – наверное, до крови. Ресторанный бизнес полон таких Фернандо. Она справится еще с одним. Она сбрасывает его руку с плеча, но сдерживается и не посылает его куда подальше. Ей нужна эта работа.

11. Луиза

По дороге домой Луиза поглядывает на детей в зеркальце заднего вида. Мэтти и Эбигейл смотрят каждый в свое окно, а Клэр на среднем сиденье – всегда на среднем сиденье – смотрит прямо вперед, поджав губы и сощурив глаза, будто сосредоточенно запоминает уравнение по физике. От вина Луизу клонит в сон, и в ней закипает раздражение: она уже здорово отстала от графика, согласно которому должна писать три страницы в день, но сейчас не сядет за работу, пока не вздремнет. Надо было, наверное, остаться дома, выдать детям по сэндвичу с арахисовым маслом и джемом и отправить к воде. Небо потемнело, впереди собираются тучи, сквозь трещину в стекле пробирается нечаянный холодок. Может, так неуютно стало из-за перемены в погоде и настроении, а может, это нечто более глубинное и неясное, но когда они сворачивают на подъездную дорожку, а из дома, распахнув дверь, выходит Барбара – не выбегает, она вообще, кажется, не умеет бегать, но стремительно выходит, – держа в руке трубку беспроводного домашнего телефона, тогда кажется, что дальнейших событий было не избежать с самого начала.

– О нет, – говорит Энни. – Нет.

– Что? – подает голосок Клэр.

Энни качает головой, открывает дверь и мигом выбирается из машины. Глаза Эбигейл становятся размером с плошки, когда она видит, что Барбара вся в слезах. Один за другим они вылезают наружу.

– Я только в дамскую комнату отлучилась! – причитает Барбара. Лицо у нее покраснело, голос дрожит. – И полминуты не прошло, а его и след простыл. Я везде искала. Везде!

– В полицию звонила? – спрашивает Энни.

– Я думала, звонить или нет. Решила, что наверняка он где-то в доме. Он не мог далеко уйти! Я начала с нижнего этажа, но…

– Ну конечно, надо было звонить! – рявкает Энни. – Дай сюда. Я позвоню.

Первым в доме появляется помощник шерифа – молоденький, только из школы, на щеках пушок, в голубых глазах невинность, над правым карманом формы с коротким рукавом нашивка с фамилией «Тремблей».

Когда в дверь звонят снова и Луиза открывает, сердце ее подскакивает, сначала дважды, а затем еще раз, потому что, хоть и прошло больше двадцати лет, она помнит эту ямочку на подбородке и карие глаза, и на мгновение ей снова шестнадцать, она на скамье бостонского вельбота, и ветер развевает ей волосы, а лицо осыпают океанские соленые брызги.

– Детектив Марк Хардинг, – говорит обладатель ямочки на подбородке и карих глаз, протягивая ей руку. – На звонок о пропавшем человеке должен был приехать помощник шерифа. Я здесь, чтобы координировать более тщательное расследование, если понадобится.

– Я знаю, кто ты, – говорит она, отвечая на рукопожатие. – Марк, это же я, Луиза.

Он щурится. Отступает назад, осматривается, потом снова окидывает ее взглядом и – как это банально и избито! – расплывается в улыбке. Именно так: можно видеть, как по лицу пробегает радость от уха до уха.

– Луиза Фицджеральд, – произносит он. – Надо же было два и два не сложить, когда я получил адрес. Луиза! Давно не виделись!

– Да уж, – говорит она. – Очень давно, прямо скажем. – Она почти смеется, несмотря на серьезность ситуации. – Ох, извини, что это со мной? Заходи скорей. Заходи, пожалуйста! Познакомься с детьми.

– Привет, дети, – говорит Марк Хардинг, кивая Мэтти и Клэр, стоящим у телефонного столика. (А где Эбигейл?)

– Мама снаружи с Барбарой, папиной сиделкой, и полицейским, – объясняет Луиза. – Они пошли проверить то место, где папу обнаружили в прошлый раз. Это Мэтти, а это Клэр. Еще Эбигейл, она… Эй, а где Эбигейл?

Клэр пожимает плечами; Мэтти пожимает плечами.

– Ну, где-то болтается еще одна, – продолжает Луиза, – средняя.

– Трое! – восклицает Марк, оборачиваясь на нее.

Лицо Луизы в этот момент говорит то ли: «Пустяки, в свободное время я еще забочусь о бездомных щенках и читаю вслух слепым», то ли: «Да знаю я! Сама от себя не ожидала».

– Здорово познакомиться со всеми вами, даже при таких обстоятельствах. Я уверен, мы скоро найдем вашего дедушку. Не волнуйтесь.

На невидимом столе между Луизой и Марком лежит прошлое, и оба ждут, кто схватится за него первым. Палуба; поцелуй; подростковый любовный треугольник.

– Мы с вашей мамой дружили, когда были подростками.

– Мама никогда не была подростком, – немедленно заявляет Клэр.

– Конечно, была, – заверяет ее Луиза.

– А почему вы не в форме? – спрашивает Мэтти, подозрительно оглядывая галстук Марка и брюки чинос.

– Я детектив, – объясняет тот. – Форму носят сержанты и помощники шерифа. Прости, что разочаровал. – Он улыбается. – Но у меня значок есть. Видишь?

– А пистолет?

– Мэтти! – одергивает его Луиза.

– Что? Просто интересно.

– Ничего страшного, – успокаивает Марк Луизу и говорит Мэтти, похлопывая себя по карману: – При мне, конечно. Это часть работы – скрытое ношение оружия.

– А было так, что вы в кого-то стреляли? – спрашивает Клэр, и Марк теряется.

– Нельзя такое спрашивать! – говорит Луиза.

– Пожалуй, я откажусь от свидетельств против себя, если можно.

– Ну, есть план, как искать дедушку? – Это одно из любимых выражений Клэр, которое она подцепила у взрослых и порой вворачивает самым неожиданным образом. Ну, есть план, как найти мою вторую кроссовку? Или: Ну, есть план, как наконец завести в этом доме щенка? Она смотрит на Марка Хардинга.

– Ну, – говорит он, – если его не найдут сразу – а человека находят в девяти случаях из десяти, – мы организуем поиск. Начать можем с того, что поручим ищейке взять след.

– Полицейская собака! – выдыхает Клэр. – Вот бы с ней познакомиться.

– А если собака не сработает? – спрашивает Мэтти.

Взгляд у него испуганный, как перед забегом.

– Если поиски затянутся, мы прибегнем к другим вариантам.

– Каким? – Луиза не может унять сердцебиение. Она представляет, как отец бродит где-то один в растерянности. Представляет кашу извилин у него в голове.

– Мы обратимся в Службу охраны штата Мэн, они устроят командный пункт. Будет несколько самолетов для наблюдений с воздуха, организованные поисковые отряды и волонтеры, которые будут прочесывать местность. Но, как я и сказал, не думаю, что до этого дойдет. – Он смотрит на Луизу: – Правда не думаю.

Луиза делает глубокий вдох, пытаясь остудить голову. Ей хочется верить Марку.

– Ну что ж. – Слышно, что голос ее дрожит. – Чего нам толпиться у телефонного столика? Пойдемте хотя бы в гостиную.

Марк присаживается на диван, а рядом с ним забирается Клэр. Она должна занять стратегически выгодное место на случай, если появится полицейская собака.

– Поверить не могу, что мы столько лет не пересекались, – замечает Марк.

– Да. Но обычно мы приезжаем на неделю, на две.

– А сейчас мы на все лето! – объясняет Клэр. – Папа остался дома работать. – Никто не стал интересоваться подробностями, но ее это не останавливает: – Он работает в стартапе. В Бруклине. Он работает все время. – Клэр переводит дыхание. – Все время.

– Ого, – говорит Марк. И улыбается. Когда он улыбается, в уголках его глаз разбегаются морщинки, что, увы, гораздо привлекательнее на мужском лице, чем на женском. – И что за стартап?

Мэтти и Клэр выжидающе смотрят на Луизу.

– Ох, так просто и не объяснишь. – Это неправда, поэтому она продолжает: – Хотя нет, я попробую. Это подкастинговая компания. Ну да, довольно просто. Они делают подкасты. Они хотят, чтобы компанию купили, а это занимает много времени… – Ее голос становится глуше. – Сейчас самый ответственный момент с финансированием и прочим. Тут еще все кому не лень бросились делать подкасты, так что на рынке постоянная конкуренция.

Клэр добавляет обреченно:

– А еще вы постоянно ссоритесь.

– Клэр! – одергивает Мэтти.

Луиза мгновенно заливается краской.

– Что? – Клэр невозмутима. – Это же правда.

– Не ссоримся, – поправляет Луиза. – Обсуждаем. – И остерегающе смотрит на Клэр.

Марк Хардинг, детектив округа Нокс, хохочет – этот гулкий, оглушающий смех жив в памяти Луизы, как и эти глаза, эта ямочка на подбородке. Они хохотали тогда все лето напролет, Луиза, Марк и Николь.

– Я дважды разведен, – говорит он. – Мне можете не рассказывать.

– Дважды! – Она не хотела морщиться, но не успела сдержаться.

– Ага, – отвечает он, качая головой. – Тут и одного раза много. Когда один развод, еще можно свалить все на другого, но когда два… Стоит, наверное, посмотреться в зеркало.

Хорошо, что можно сидеть и болтать, думает Луиза, это отвлекает от тревоги. И они продолжают сидеть и болтать.

– Ваша семья приезжала сюда только на лето, как и мы. Как ты остался тут насовсем?

– Жена номер один приучила меня к зимам.

– А жена номер два заставила сидеть здесь?

– Ну, вроде того. – Кривая улыбка.

– А я в творческом отпуске по работе, – говорит Луиза. Надо сделать так, чтобы Марк не подумал, что она из тех жен, кто сидит дома, пока муж вкалывает. – Я пишу книгу. Кучу всего надо переделать за лето. Во всяком случае, план таков, осталось добиться сотрудничества вот этих ангелов. – Луиза оглядывается. – Говоря об ангелах, где все-таки Эбигейл? Ребята, где ваша сестра?

Мэтти и Клэр пожимают плечами.

– А это не она? – спрашивает Марк, указывая на высокие прямоугольные окна гостиной, выходящие на веранду и лужайку за ней. – Вон там? Луиза, а это не твой отец с ней?

На следующее утро Луиза находит ожидающее отправки письмо:

Привет, папочка,

у нас такое случилось, когда мы вернулись с обеда в «Арчерс». Деда пропал!

Барбара, которая дедушкина сиделка, вся была в слезах. Она сказала, она только повернулась, чтобы сходить в туалет, а дедушка в это время дремал на веранде. Она была уверена, что успеет отойти в ДАМСКУЮ КОМНАТУ, как она сказала. Но когда она вернулась из туалета, его не было!

Бац! И нету.

Все понятно с ума посходили. Бабуля полицию вызвала. Ты помнишь, какой лес у нас тут прямо через дорогу? Где старые лесовозные дороги? Один полицейский пошел искать там. Барбара поехала на машине к почте.

Но знаешь что? Это Я его в итоге нашла!

У меня, как ты бы сказал, СРАБОТАЛА ИНТУИЦИЯ, и я пошла по траве через калитку и вниз по ступенькам, и там был деда, он сидел на плоском камне. Этот камень из окна не увидеть, так что деду никто не заметил.

Он ничегошеньки не делал. Он просто смотрел на океан, взявшись руками за коленки. Ты видел дедины руки вблизи, пап? Они ВСЕ в СТАРЧЕСКИХ ПЯТНАХ. Надеюсь, у тебя так не будет, когда ты станешь старенький.

Я подошла С ОСТОРОЖНОСТЬЮ. Я вспомнила картинку с больным мозгом, которую нам мамочка как-то показала, со всеми этими извилинами.

Я позвала: «Деда?»

Он повернулся. Я не знала, растеряется он или нет при виде меня, но он улыбнулся мне и сказал: «Вот ты где!»

И потом сказал что-то вообще удивительное. Он сказал: «Это тебя я так долго искал».

Ну я понятно была очень ПОЛЬЩЕНА.

Я сказала: «Вот я здесь».

Он сказал: «Присядь со мной, юная леди».

Я присела.

Тогда деда сказал: «Ты ведь знаешь, я никогда не хотел ничем тебя обидеть».

Я такая просто «Чегооооо?» но про себя. Вслух сказала: «Ты меня не обижал. Никогда и ничем». Я старалась говорить успокаивающим голосом, который делают мама и бабуля, когда говорят с дедой. Мне показалось, что деда меня с кем-то путает. Так что мне перестало быть польщенно.

И тогда знаешь, что деда сказал? Он сказал: «Понимаешь, на карту было поставлено слишком много. У меня не было выбора».

Очень важно было правильно ответить. Мамочка говорила, что если дедушка что-то путает, надо просто ПРОДОЛЖАТЬ РАЗГОВОР и не поправлять его.

Деда посмотрел на меня так грустно, что я сказала: «Я понимаю. Все хорошо».

А он сказал: «Как тебя зовут?» Я думала сказать, что меня зовут таким именем, которым мне бы хотелось. Таллула. Бриттани. Кларисса. Но решила все-таки сказать правду.

И тогда знаешь, что деда сказал? Он сказал: «Красивое имя, Эбигейл. Кажется, я знал кого-то, кого так звали…»

И я такая: «Ну блин. Ну как бы да. Меня, твою старшую внучку».

Но я это не сказала вслух, потому что надо было ПРОДОЛЖАТЬ РАЗГОВОР.

Потом я вспомнила, что все будут искать дедушку, и сказала: «Надо идти, деда». Я встала и протянула ему руку, и он дал мне свою старую пятнистую, и я старалась терпеть и не смотреть на кожу.

Я сказала ему быть осторожным на камнях. Ты же знаешь, как там бывает скользко, когда водоросли.

Затем мы за руку поднялись по ступенькам, прошли лужайку и дошли до веранды.

Ой! Извини, такое длинное письмо получилось! Бабуля сказала бы, ну и денек выдался.

Когда ты приедешь? Пожалуйста, ПРОЛЕЙ СВЕТ.

ПРОЛИТЬ СВЕТ означает ОБЪЯСНИТЬ ИЛИ ДАТЬ ЯСНО ПОНЯТЬ. Я прочитала это у бабушки в толковом словаре.

С любовью,

Эбигейл

Так начинается эта история. В 2006 году Стивен Маклин навещал свою девушку, с которой они встречались еще с колледжа, Эгги Баумфельд (Бостонский колледж; вперед, «Иглз»!), у нее в бостонском Бэк-Бей, где она жила, пока получала степень в Школе менеджмента Слоуна при Массачусетском технологическом. Эгги жила на углу Ньюбери-стрит и Кларедона, в милой двухкомнатной квартирке с кухней-столовой. Ни у кого в магистратуре не было второй комнаты и кухни-столовой, но для Эгги жилье снимал ее дедушка из Миннесоты, самый настоящий магнат в сфере недвижимости.

В тот памятный пятничный вечер Стивен Маклин, редактор «Виллидж Войс», выехал из Нью-Йорка на скоростном поезде «Амтрак Асела» в 16:05 – транжирство, обычно он садился на автобус, а если и ехал поездом, то не «Аселой», – который высадил его на станции в Бэк-Бей в 19:16. Примерно семнадцать минут спустя он открывал дверь в квартиру Эгги запасным ключом, который она ему дала; еще тридцать секунд спустя он, в шоке, негодовании и, возможно (это он осознал сильно позже), с некоторым облегчением, услышал сладостные стоны, доносившиеся из большой комнаты, где Эгги и ее сокурсник по корпоративным финансам, Майкл, выпускали пар после успешной презентации.

Куда пойти, сделав такое открытие? Билет на «Аселу» «туда-обратно» обмену и возврату не подлежал.

К счастью, трое приятелей Стивена по Бостонскому колледжу – Мерф, Финн и Скутер – жили в какой-то дыре в Брайтоне неподалеку. Стивен ушел как раз вовремя – он хорошо знал Эгги, чтобы определить по голосу, что она приближается к оргазму. Он подал сигнал бедствия. Конечно, брайтонская компашка не против, если Стивен переночует у них. Мерф, Финн и Скутер – ага, с такими именами они будто трио из ситкома – приняли Стивена как родного, поддержали его тремя рюмками «Егермейстера» и потащили в «Вену», где полным ходом шел девичник: пять девушек из Фордхэма поздравляли шестую, которая первая из них выходила замуж (звали ее Марисса, из Кембриджа). Начали они, понятно, с ужина в «Последнем пристанище Дика», куда в Бостоне шли все, кто вступал в брак до двадцати семи.

Подружкой невесты был не кто иной, как Луиза Фицджеральд, одна из самых многообещающих студенток на исторической программе Колумбийского университета. На будущей невесте – что бы вы думали? – был белый козырек с фатой до плеч. Луиза же надела любимые джинсы клеш и блузу эпохи 1930-х, купленную в винтажном магазинчике на Брум-стрит. Ну да, она не прочь потанцевать под Hips Don’t Lie Шакиры и Вайклефа Жана и совсем не прочь, чтобы красавчик-редактор «Виллидж Войс» с разбитым сердцем, с которым они встретились в очереди в туалет, потанцевал с ней.

Под конец вечеринки они обменялись телефонами.

Пропустим слезливые, непринятые извинения Эгги, телефонные разговоры Луизы и Стивена, ухаживания, свидания с первого по пятнадцатое, знакомство с семьями. Отец Луизы, судья Федерального окружного суда штата Мэн, вселял трепет; мать, Энни, выглядела элегантно и улыбалась приветливо. У Стивена в Филадельфии была большая дружная семья: три брата, которые работали с отцом в сантехнической компании «Маклин и сыновья». (Старший, Робби, когда Стивен решил податься в белые воротнички, сказал, что отец подумывает переименовать компанию в «Маклин и сыновья минус один».) Второй по старшинству, Джо, женился на своей школьной возлюбленной и обзавелся тремя сыновьями. Ник, на год младше Стивена, не говорил ему, что, когда Эгги была у них на День благодарения, во время десерта она положила свою руку под столом ему, Нику, на бедро (это – до ежегодной семейной игры в футбол с участием братьев, отца и целой ватаги кузенов, как завещал Кеннеди).

Нью-Йорк, 2007 год. Стивен и Луиза сняли жилье в послевоенном доме на Западной 111-й улице. У Луизы закончились занятия в Колумбийском, она работала над диссертацией и преподавала у студентов. Это были насыщенные, счастливые дни. Луиза двигалась семимильными шагами – она собиралась показать, что принадлежит к той породе студентов, столь же редкой, что и борнейский орангутанг, которые вовремя сдают курсовые и диссертацию и счастливо выходят на рынок труда.

Каждое утро Стивен садился на поезд номер один до центра, ехал до Кристофер-стрит и пешком шел до офиса «Войс» на Купер-сквер. Когда он уходил, Луиза заваривала вторую чашку кофе и садилась на крошечной, как почтовая марка, кухне работать. Дважды в неделю она меняла тапочки на уличную обувь и читала вводный курс студентам в Колумбийском.

В сентябре на свадьбе одного из приятелей Стивена по Бостонскому колледжу Луиза наконец встретилась с печально известной Эгги Баумфельд. Та одарила Луизу ледяным, оценивающим взглядом и протянула ей длинные, унизанные камнями пальцы; на краткий, но жуткий миг Луиза решила, что должна поцеловать их.

В конце 2008 года, в канун Рождества, – предложение. Радостное «да». Шампанское, звонки домой. Снова шампанское. Конечно, свадьба будет в Смотровой башне! Для Луизы по-другому и быть не может. Стивен был в Совьем Клюве с Луизой прошлым летом, он жил в Каюте, а Луиза – в Розовой комнате, для приличия. И даже если его посещали мысли о том, не будут ли все их отпуска проходить в этом доме, с родителями Луизы, вслух он не высказывал никаких сомнений. В конце концов, он был влюблен! А вид на океан из панорамного окна столовой был великолепен, как и следовало ожидать.

Дату назначили на май.

2009 год. За день до того, как Луиза Фицджеральд предстала перед комиссией по защите диссертаций, ее вырвало в туалете Файервизер-холла. Нервы. Объяснимо, кто бы не нервничал? Столько работы, столько часов, и все решится в один день.

Три дня спустя они отправились в ресторан «Пистиччи», который так любила Луиза. Когда официант поставил перед ней ее любимое блюдо, «пенне пистиччи», ее снова замутило. Кусочки домашней моцареллы в желто-красном томатном соусе заставили желудок сжаться. Снова в уборную. Аптека «Дуэйн Рид» на Бродвее открыта круглосуточно.

Только она и Стивен знали, зачем швея слегка отпустила лиф свадебного платья и почему Луиза прилегла на двадцать минут, прежде чем надеть свои белые туфли с трехдюймовым каблуком, открытым носком и брызгами стразов. Множество клеток в ее матке активно делились, чтобы в конце концов стать Мэтти Маклином.

2010 год, теплый зимний день, Мэтти в сумке-кенгуру, Луиза, как обычно, гуляет по Морнингсайд-парку, звонок от научного руководителя: Луизе предлагают работу в Рид-колледже в Портленде, Орегон. Научник расхвалил ее перед коллегами; ей следует податься. (Я ведь не могу летать через всю страну туда-сюда? – думала Луиза. У меня же малыш!)

Да. Но таково научное сообщество. Ты должен быть готов отправиться туда, где есть работа. Ты летишь туда, куда надо слетать.

Перелет; молокоотсос упакован в гладкую черную сумку. Луиза в восторге от Рида. От Портленда. От удивительной возможности пожить на другом конце страны, где перед Мэтти откроются просторы, которых он ни за что бы не увидел в Нью-Йорке. Несколько собеседований, предложение о работе по телефону, Стивен открывает дверь, сам едва договорив по мобильному.

– Есть новости, – выпалила Луиза, светясь от гордости и ликования.

– И у меня. – В глазах Стивена мелькнула паника.

Она сглотнула и произнесла:

– Ты первый.

– Джо звонил, – сказал он. – Он у родителей. Мама больна. – Он моргнул и вдруг показался ей моложе и одновременно старше, чем был. – Очень больна. Обширный инсульт.

Луиза отказала Риду; Нэнси Маклин умерла полгода спустя. Луиза была подавлена – должности штатного преподавателя истории не сыплются с неба, они вообще ниоткуда не сыплются, – но старалась скрывать собственные огорчения, потому что Стивена смерть матери подкосила еще больше. Мэтти пошел в детский сад; ни одна из тамошних мамочек, кажется, за всю жизнь не взяла в руки ни одной книги, все, о чем они могли говорить, это первые зубки и мастит. Луиза приходила в Колумбийский, но вела только одну пару. Ее друг Франклин, с которым они когда-то вместе учились, гей-одиночка, получил работу в Чарльстонском колледже. Его ничто не связывало. Луиза старалась не завидовать – и завидовала. Она выступила на конференции, опубликовала статью. Но на пятки наступали новые выпускники.

Дела в «Войс» пошли неважно. Везде была политика, трудно было подняться. Стивен хотел попасть на радио. Была возможность – в «Нэшнл Паблик Радио».

Дни тянутся медленно – такое Луиза слышала о материнстве. Но годы летят.

2011 год, звонок от научного руководителя, с которым они поддерживали связь.

– Отличные новости, – сказал он. – Нет, погоди. Не стоит так говорить. Печальные новости. У исторического факультета в Нью-Йоркском университете потеря. Умер Гэри Розенталь.

– Какой ужас. – Сердце сжалось. Гэри Розенталь входил в ее диссертационную комиссию, ее работа считалась продолжением его трудов. – Грустно слышать, очень. – Она помолчала. Долго помолчала.

У Гэри Розенталя случился сердечный приступ прямо в кабинете. Когда его нашел аспирант, он лежал, уронив голову на книгу «Команда соперников» Дорис Кернс Гудвин, которую перечитывал в шестой раз. Наверное, думала Луиза, это самый подходящий конец для такой легенды, как Гэри.

Будучи единственным ребенком в семье, Луиза сразу сказала Стивену, что не хочет одного ребенка. Так слишком одиноко! Стивен не боялся посмотреть в глаза хаосу – он в нем вырос. Один семестр работы в Нью-Йоркском университете – и к Луизе вернулась знакомая тошнота, предвещавшая Эбигейл. Поиски жилья; трехкомнатная квартира на Проспект-Парк-Уэст; про ценник лучше не думать; переезд.

Двое детей у женщины-профессора уже редкость, трое – это неслыханно. И тем не менее! В ноябре 2014 года появилась Клэр.

Услуги няни стоят каких-то астрономических денег; когда Энни и Мартин Фицджеральд предложили финансовую помощь, Луиза и Стивен долго не ломались. Дни тянутся медленно, но годы летят? Куда там. Летят и дни, и годы.

Приятель по колледжу развелся и снова женился в отеле «Чатем-Барс» на Кейп-Коде. И снова на свадьбу является Эгги. Она что, ходит на свадьбы всех, кто был в университетской команде? Похоже на то. Пока Луиза сражалась с материнством – и, кажется, проигрывала и битву, и войну, – бездетная Эгги совсем не постарела. Бенджамин Баттон среди выпускников Бостонского колледжа. Она будто помолодела!

– Позвоню, все обсудим, – сказала Эгги Стивену.

– Что обсудите? – спросила Луиза, которая нечаянно услышала этот разговор.

– Бизнес, – ответил Стивен. – У меня был вопрос к Эгги.

2015 год.

– Послушай. – Он надел на Луизу наушники и усадил за кухонный стол. – Марк Мэрон взял интервью у Барака Обамы! В своем гараже. Для этого подкаста.

Луиза не видела его таким очарованным с тех пор, как в больнице он отворачивал полосатое одеяльце новорожденного и пересчитывал пальчики рук и ног каждого из своих детей.

– А погляди, что они сделали с «Сириал»! На свете столько историй, которые только и ждут, чтобы о них поведали. Вот чем я хочу заняться. Я хочу подкастинговую компанию.

Клэр на четвереньках совершала круизы по всей квартире, нельзя было сводить с нее глаз. Эбигейл снились кошмары, Мэтти требовались очки. Луиза работала на полную ставку и писала первую книгу. Если не получить должность, вылетишь из гонки. Если не публиковаться – не получишь должность. Академический мир жесток. Их няня решила пойти учиться на физиотерапевта, нужна новая няня.

У Стивена встречи с инвесторами. Долгие часы, небольшая команда, студия в Бруклине. Контент, контент, контент.

У Луизы постоянная должность в штате, наконец-то, в 2017 году. Она думала, что давление поослабнет, но оно только усилилось. Нужно писать новую книгу. То и дело, садясь на поезд «F» от Проспект-Парка, проходя мимо пропитанного мочой бездомного, дрыхнущего возле остановки Бродвей-Лафайет, просматривая сайт частной школы, куда они хотели отправить Мэтти, и ахая от цены, Луиза не могла не думать о кампусе Рида с открытыми, ясными просторами Орегона, о том, что такая возможность в ее жизни была.

2019 год. Ежегодный визит Мартина и Энни в Бруклин – они приехали на долгие октябрьские выходные, когда лето в Совьем Клюве подошло к концу, и остались на три ночи. В последний вечер Мартин и Энни всегда приглашали Маклинов в местный семейный ресторанчик или, если могла няня, на изысканный ужин только для взрослых. В тот год старшеклассница, которую нанимали посидеть с детьми, была свободна, так что Луиза забронировала столик на четверых в «Фаусто». Ужин был отменный, даже неприлично роскошный. Говорил Стивен, и Луиза заметила, что отец смотрит куда-то в пространство. Это было не похоже на него – Мартин умел и любил принять участие в беседе.

Они допили эспрессо, Энни отошла в дамскую комнату. Мартин хмурился, глядя на счет.

– Пап? – позвала Луиза. – Все в порядке?

Его лоб был напряжен. Он снял очки для чтения, снова нахмурился, потер глаза и водрузил очки на место.

– Налог… – Голос Мартина стал слабым. – Что-то не могу подсчитать чаевые. Налог неправильный… Что-то я запутался. Можешь посмотреть?

Стивен и Луиза переглянулись. Мартин щелкал математические задачки как орешки. Он сам считал налоги; в колледже, как он говорил, задачки по физике его расслабляли. Луиза изучила счет. Ужин обошелся в круглую сумму – неудивительно, что они со Стивеном никогда не ходили в «Фаусто» сами! – но налог был вычислен верно, а посчитать чаевые было легко даже профессору истории, не дружившему с математикой.

– Пятьдесят два, – сказала Луиза. – Пятьдесят два доллара чаевых, папа.

– Точно, – улыбнулся он. – Ну конечно же. Пятьдесят два.

Появилась Энни со свежей помадой на губах.

– Вот она! – сказал Мартин, лоб разгладился, глаза засияли. – Моя возлюбленная невеста. Все в порядке.

Он протянул руку Энни, когда она вернулась на свое место.

– Все в порядке, – повторила Энни.

В ее взгляде читалось нечто такое, что заставило Луизу насторожиться. Беспокойство тяжестью налилось под ребрами.

Тянущиеся дни, летящие годы? Нет. Семь месяцев спустя Энни звонит Луизе, чтобы сказать, что везет Мартина на обследование к неврологу в медицинский центр штата, и перезванивает, когда они получают диагноз. Нет, неверно, что дни тянутся медленно. Они проносятся мимо.

12. Полин

Когда до июля остается одна неделя, Полин берет два контейнера – в одном ее знаменитая куриная лапша, в другом рыбный суп по новому рецепту из интернета – и идет к двоюродной сестре Мэрилин, которая живет рядом с Саут-Шор-драйв на забавной улочке с названием Крипл-Крик-лейн.

Полин впускает муж Мэрилин, Эдди. Он всегда был тихоней, но теперь, судя по тому, как он отводит взгляд, едва поздоровавшись, Полин сказала бы, что он совсем замкнулся. Он, как и Билли, занимался ловлей омаров, но в апреле этого года даже не спустил свою лодку на воду, потому что заботится о Мэрилин – рак, зародившийся в почке, захватил печень и теперь распространяется по всему телу.

Что значит для их кошелька не вышедшая на воду лодка, Полин и думать боится. Она знает, как играют желваки на лице Билли после одной неудачной недели, – чего уж говорить о целом загубленном сезоне.

Мэрилин лежит на медицинской кровати в гостиной. Такую кровать пациент может поднимать и опускать когда вздумается, и Мэрилин приводит ее в полусидячее положение. Полин сидит на стуле с прямой спинкой, поставленном возле кровати так, чтобы Мэрилин не приходилось поворачивать голову.

– Я принесла суп, – говорит Полин. – Два разных, я подписала. Поставлю в холодильник. Но могу сейчас разогреть. Хочешь попробовать, Линни?

– Ох, Полин, – отвечает Мэрилин. – Спасибо тебе. Спасибо тебе большое. – Ее маленькие серые глаза на мокром месте. – Я почти ничего не ем. Но для Эдди это будет спасение. Я знаю, он скучает по моей стряпне.

– Хотя бы одну ложечку? – предлагает Полин, поднимаясь со стула.

Мэрилин старше Полин на три года, но теперь их будто разделяет десяток лет, если не больше. Лицо Мэрилин, всегда маленькое, гладкое, загорелое, как желудь, сморщилось и состарилось и теперь, в новых складках и трещинках, больше похоже на грецкий орех.

– Не сейчас, – говорит Мэрилин. – Сиди-сиди. Я сейчас ни глотка сделать не смогу. А тебя я сто лет не видела.

– Да ну брось, – одергивает ее Полин, – я неделю назад приходила. Когда у меня выходной был.

Эта резкость – от страха. Страшно приходить и видеть, что Мэрилин хуже, чем было.

Мэрилин улыбается – неуловимой, почти скрытной улыбкой, только такой она теперь и может улыбаться. Полин заметила еще в прошлый раз.

– А я думала, мне это приснилось, – говорит Мэрилин. – Теряюсь во времени.

– Наверное, так случается… – говорит Полин. Не сказав «в конце». Едва удержавшись. – В смысле, со всяким, – говорит она вместо этого. – Вот, я: никогда не знаю, какой сейчас день недели. – Это неправда. Полин всегда знает, какой сейчас день недели и сколько сейчас времени. Мартин недавно спрашивал, передан ли его иск в суд. Вот уж кто потерялся во времени.

– Думаю, уже недолго, – говорит Мэрилин в полусне.

Из ее руки выходит трубка и тянется ей за спину, но Полин не видит, куда именно. Другая трубка идет к маленькой черной кнопке на боковой панели кровати. Время от времени Мэрилин нажимает на кнопку и после вздыхает.

– От боли, – шепчет Мэрилин, когда понимает, что Полин наблюдает за ней.

Было время – ох, начало старшей школы или, может, класс седьмой-восьмой, – когда Полин смотрела на Мэрилин снизу вверх, и с таким пылом, что едва не обжигала. Мэрилин забирала Полин из школы на отцовском пикапе, и они ехали в Рокленд или Кэмден. Радио вопит, окна опущены, ветер обдувает их молодую кожу и треплет волосы. Лихачество, как это тогда называлось. Вояж.

– Очень больно? – спрашивает Полин Мэрилин.

– Иногда.

– Мне так жаль.

Взять Мэрилин за руку? Нет, это чужая рука, маленькая и сморщенная, Полин ее боится. Помолчав, Полин задает вопрос, который действительно хочет задать:

– Тебе страшно?

– Иногда, – отвечает Мэрилин. Это вырывается у нее как бы само собой. – Иногда, когда просыпаюсь по ночам, понимаешь? Иногда меня охватывает… ну, ужас. Я бы так сказала. Черный ужас, сжимающий сердце, будто в кулаке.

Она складывает маленькие, незнакомые ручки перед собой и выжидающе смотрит на Полин. На миг она становится прежней Мэрилин, в рубашке с коротким рукавом, заправленной в широченные джинсы, с ключами от пикапа в руке. Погнали, говорила она тогда. Погнали, Полли, посмотрим, что в мире творится.

– А как тебе у Фицджеральдов? – спрашивает она.

– Неплохо в целом, – говорит Полин, не в силах перестать думать об ужасе, сжимающем сердце сестры. – Очень неплохо, чего уж там. Платят хорошо, график удобный. Все так же обожают мою еду, сколько лет прошло! Правда, приехала Луиза с детьми, они на все лето, работы прибавилось – мама дорогая. Никогда не видела, чтобы люди так быстро умудрялись разводить бардак.

– Долго же ты у них работаешь.

– Да, долго. Готовлю еду. Храню секреты.

Полин ждет – может, Мэрилин попросить рассказать, и Полин расскажет.

Но Мэрилин спит. Полин сидит возле нее еще несколько минут – достаточно, чтобы увидеть, как в маленькой гостиной изменился свет: солнце почти подобралось к зениту. Время к полудню.

В конце концов Полин поднимается. Эдди попрощается с Мэрилин за нее. Но стоит только ей встать, как Мэрилин просыпается и глядит на Полин все теми же маленькими серыми глазами. Погнали, Полли, посмотрим, что в мире творится.

– Мне пора идти, милая, – говорит Полин. – Билли скоро придет. На мне еще ужин, и дома дел от пола до потолка.

– Ох, Полли, – вздыхает Мэрилин. – Я так рада, что ты здесь. Ты же придешь еще?

– Ну конечно. Каждую среду, в мой выходной. Эдди может позвонить мне, если надо, приду раньше. Фицджеральды и сами справятся, если я буду нужнее здесь. Договорились? Не стесняйся ему сказать. В любое время. Хотя не надо, я сама скажу, когда пойду.

– Тогда до встречи, – говорит Мэрилин. – Увидимся!

– Увидимся, – повторяет Полин.

Долгое мгновение она медлит, сама не понимая зачем, потом наклоняется и касается губами сухого, облезшего лба Мэрилин, обожаемой двоюродной сестры, родной незнакомки.

Как счастлива Полин выбраться на свежий воздух, к машине! Какой живой она себя чувствует по сравнению с Мэрилин, несмотря на ноющие к концу дня суставы и обвисшую на локтях кожу. Какой живой. Уже неподалеку от дома на пассажирском сиденье звонит телефон. Полин вздрагивает. Она почти никогда не пользуется мобильным телефоном. Ограниченный тариф, только Энни Фицджеральд и ее домочадцы знают номер.

– Алло? – Она всегда отвечает по мобильнику осторожно, словно он взорвется, если сказать что-то не то.

– Привет, мам.

– Николь?

– Единственная и неповторимая. – В голосе дочери слышен смех.

– Вот так так! – отвечает Полин.

– Как жизнь? Как там вы с папой? Как мальчики? – Это о братьях. Клифф старше Николь на два года, а Уилл младше на два, у обоих собственные лодки, у Клиффа в Совьем Клюве, у Уилла недалеко от Саут-Томастона.

– Ничего, – говорит Полин. – Потихоньку. Страшно заняты оба. А я тут заходила к Мэрилин.

– Мэрилин! Как она?

– Не очень. Не хочу об этом. Слишком тяжело вдаваться в подробности. – Полин вспоминает руки сестры.

– Ой, вот я дура, – говорит Николь. – Дура дурой. Прости, пожалуйста, мам.

– Ну, ты не знала.

– Не знала, но могла бы…

– Как там в Нэшвилле? – перебивает Полин, почувствовав, что на глазах вот-вот закипят слезы.

– Да нормально. Ну-ка… Да, а я увижу Криса Степлтона на следующей неделе в «Раймане»!

– М-м, здорово.

– Ты знаешь Криса Степлтона?

– Нет, – признается Полин.

– Ха! Вот бы не подумала. Тебе надо его послушать. Он шикарный. Просто шикарный. Я скину тебе пару клипов.

Полин не знает, что такое «скинуть пару клипов».

– Ты за этим звонила, Николь? Рассказать об этом человеке, Крисе Степлтоне?

– Нет! Нет, конечно. Я звонила… Ну, просто сказать «привет».

Ага, свежо предание. Полин ждет. Ждет еще.

– На самом деле… (Вот оно, думает Полин.) На самом деле у нас с Ричардом сейчас сложный период. Мне нужно время, чтобы разобраться. Мы… не живем вместе. Пока. – Остальное Николь договаривает торопливо, слова налетают друг на друга: – Я подумала, может, ты бы взяла Хейзел ненадолго? Я бы немного остудила голову. А она бы выбралась из этой… чего уж там, токсичной среды.

– Токсичной среды? – Что это, интересно, значит?

– Ты не против?

Что тут скажешь? «Ты не против? А солнце встанет завтра на востоке?» Полин знает ответы на оба эти вопроса, но почему-то ждет, чтобы Николь и сама пораскинула мозгами.

Ричард – третий муж Николь. Третий! Первый – отец Хейзел, Коул. Певец. «Певец и автор песен», – всегда поправляла Николь, если случайно скажешь просто «певец». Хотя какая уже разница; они разошлись, когда Хейзел было три года. Коул теперь пишет песни о ком-то другом.

– Возвращайся домой, – просила тогда Полин. – Будешь жить со мной и с отцом. И братья будут рядом.

Нет, говорила Николь, она не создана для тихого штата Мэн, она создана для чего-то большего и лучшего и для зим потеплее. После Коула был Гэри, концертный менеджер. Полин казалось, что в Нэшвилле, в кого ни плюнь, обязательно попадешь в концертного менеджера. Их брак продлился восемнадцать месяцев. Затем период одиночества в несколько лет и прямиком к Ричарду. Ричард продюсер, зарабатывает большие деньги. Они живут в особняке – Полин видела фото, а послушать Николь, так это, оказывается, обычный дом. «Такой уровень в Нэшвилле», – думает Полин. Она не понимает рвения Николь снова и снова выходить замуж, эту неспособность оставить все как есть. Полин бесконечно любит своего Билли, а менять мужей для нее так же глупо, как переодеваться в вечернее платье, чтобы сварить кукурузу. Один – и хватит. Одного вполне достаточно.

– Дай мне подумать маленько. Хорошо, Николь. На сколько она приедет?

– Не знаю… На пару недель? На месяц?

– Месяц! – сварливо говорит Полин, а у самой все сжимается от радости, как у девочки, которая идет на день рождения. Внучка! Приедет внучка! На целый месяц!

– В смысле, не целый месяц, конечно. Например, три недели, три с половиной?

– Она сможет одна долететь в Портленд, как думаешь?

– Ей тринадцать. Конечно, сможет. А папа подберет ее там, да? Ему не сложно будет съездить за ней в Портленд? Если она, скажем, прилетит вечером, и он не пропустит выборку сетей. А обратно я за ней прилечу.

– А сюда-то когда?

– Я думала… Если послезавтра?

– Послезавтра?

Так скоро!

– На самом деле я уже купила билет. Конечно, следовало сначала спросить тебя. Извини. Я просто… просто не знала, что делать. Мне нужно время подумать, мама, вот и все. Немного воздуха.

– Наверное, дорого? – спрашивает Полин. – Бронировать вот так, в последнюю минуту?

– Ой, да какая разница. – Смех Николь – звон, китайские колокольчики, верхняя нота ксилофона. – Поверь, сколько стоит билет, оплаченный с кредитки Ричарда, волнует меня меньше всего. Вот вообще всего. Ха! После того, что он… а, неважно.

– Дай мне время, хорошо? Надо все обдумать.

– Конечно. Я на связи.

– Ну все, вешаю трубку.

– Пока, мам.

Девяносто секунд спустя Полин перезванивает Николь:

– Все обдумала. Мы будем рады видеть Хейзел!

– О, мама, спасибо! Спасибо!

– Только я работаю все лето. И папа тоже.

– Знаю. Хотела бы я, чтобы вы столько не работали – вы оба.

– Мало для этого хотенья, – говорит Полин.

Полин понимает, что Николь была в шаге от того, чтобы предложить ей продюсерские деньги – и воплотить свое желание в жизнь. Но нет, Полин бы их не взяла.

– А меня и так все устраивает. Ты же знаешь, я – ломовая лошадь. Мы еще поработаем! Я это к тому, что Хейзел часто будет сама по себе. У меня выходной только в среду и в конце недели, так что смотри. Про папины выходные сама знаешь. Как она, найдет, чем себя занять?

– Она всегда находит, чем себя занять, – уверяет Николь. – С этим проблем нет. Она и сама хочет чего-то новенького. А у нас летом жуть как жарко. Может, папа возьмет ее с собой на лодке разок-другой.

– Что, за омарами?

– Ну да. Да-да. За омарами. А почему нет? Ей понравится. Она худенькая, но сильная, с сетью справится. Я такая же была, справлялась.

Николь перестала выходить в море тем летом, когда ей исполнилось четырнадцать. Ей вдруг опротивели запах наживки, и удары волн, и ранний подъем.

– Правда, почему нет? – подхватывает Полин. – Ну, все может быть. Напиши мне, когда ее самолет, хорошо?

– Конечно. Как только договорим. Пришлю сообщением.

– Хорошо, жду. – Сообщения! Полин не любит сообщения. Никогда не поймешь, как убрать их потом с экрана. – Ну, пока, солнышко.

– Пока, мам. Спасибо тебе.

– Ага.

Иногда кажется, что ни на кого в жизни Полин так не сердилась – и никого в жизни так не любила.

13. Луиза

Луиза любит музей Фарнсворта в Рокленде и пытается выдавить из себя радость в ответ на предложение Энни сходить туда всем вместе, но получается туго. Куда девался прежний душевный подъем? Надо думать: лето, лето, лето и семья, семья, семья, а получается только: книга, книга, книга. Июнь почти пролетел; несмотря на все обещания, время так же неуловимо, как кусок мыла в пенной ванне; написаны одиннадцать с половиной страниц – а должно быть шестьдесят восемь. Надо бы поднажать в июле. Луиза соглашается на музей главным образом из чувства вины – чтобы не обидеть маму и чтобы не обидеть Эбигейл с ее необыкновенным для современного ребенка пристрастием к музеям. Надо не остудить пыл Эбигейл собственным равнодушием. К тому же после музея их ждут сэндвичи в «Пекарне Атлантики», а Луиза обожает тамошние сэндвичи.

Пока Энни достает свой членский билет, Эбигейл уже куда-то делась.

– Девочку потеряли? – спрашивает охранник. – Наверху. – Он кивает на галерею Хэндлока.

Поднявшись по лестнице из вестибюля, они находят Эбигейл перед картиной Эндрю Уайета под названием «Ее комната» – в комнате на картине стоит деревянный стол, а на нем, почти посередине, лежит морская раковина. Прозрачно-розоватые шторы на двух окнах убраны по сторонам. Дверь распахнута, на ней наискось лежат штрихи света.

– Просто комната, да? – серьезно говорит Эбигейл, не оборачиваясь на подошедших к ней мать и бабушку. – Но вы посмотрите на эти ракушки на подоконнике. Как они лежат, от большей к меньшей. Мне нравится.

Руки у нее сложены за спиной, и Эбигейл оглядывает мир, как маленький профессор.

Луиза, которая и не заметила ракушек на подоконнике, наклоняется ближе.

– Ну, Эбигейл, у тебя глаз-алмаз. – Она проводит рукой по волосам Эбигейл, которые сама сегодня утром заплела в две французские косички. Волосы густые и непослушные, совсем как у Луизы, но в косах они смотрятся опрятно и старомодно, как Луиза и любит. У Клэр волосы, наоборот, прямые и тонкие, лежат шапочкой, а у Мэтти – у Мэтти волосы мальчишеские, каждые полтора месяца приходится подстригать их у бруклинского парикмахера. Глаза у детей тоже разные: у Эбигейл сапфирово-синие с темным ободком, как у Луизы и Мартина, у Мэтти карие, как у Стивена, а у Клэр то серые, то зеленоватые – в зависимости от того, что на ней надето. Маклины – сами себе решетка Пеннета.

– Интересно, чья это была комната? – спрашивает Эбигейл.

– Можно узнать тут, на дисплее все есть, – говорит Энни. – От первых набросков и так далее. Увидеть разные версии, когда художник был в поисках. Гляди! Вот. – Энни легонько разворачивает Эбигейл за плечи. – Можно обо всем прочитать.

– Мне, наверное, не хочется читать, – отвечает Эбигейл, поворачиваясь обратно к картине. – Мне не хочется знать наверняка. Лучше додумать самой.

Они оставляют Эбигейл у картины.

– Совсем как ты в детстве, – говорит Энни Луизе.

– Да ну? Разве я была такой мечтательницей?

– Была, – отвечает Энни, – ох как была. Все говорила с куклами, придумывала им какую-то свою жизнь, обстоятельства. Иногда у них были ссоры – приходилось улаживать. Это у тебя от отца, скорее всего. Стремление к порядку перед лицом разногласий. Я была уверена, что ты пойдешь на юридический.

– Надо же, а я не помню.

– Мне казалось, это проклятие единственного ребенка в семье, когда почти все время играешь один. Но у Эбигейл есть брат, сестра, а она все равно витает в облаках. Как знать? Может, она займется творчеством.

– Ну уж нет, – холодно говорит Эбигейл, появляясь прямо за ними, – я скорее хочу заняться ветеринарией.

Пока Эбигейл не проявляла хоть какого-нибудь интереса к естественным наукам, хотя ее преданность собакам проверена годами и не подлежит сомнениям.

– Ты могла бы стать пианисткой, – замечает Луиза. – У тебя здорово получается, только надо заниматься получше.

То, как дружат длинные, уверенные пальцы Эбигейл с клавишами, чудо, настоящее чудо – в их семье никто не играл на музыкальных инструментах. Эбигейл не любит упражнения, а учитель говорит, что она могла бы достигнуть гораздо большего, если бы не ленилась.

– Это вряд ли, – говорит Эбигейл.

Они неторопливо гуляют по музею, и, когда настает момент, Луиза вспоминает, как бы невзначай, что в «Пекарне Атлантики» продается ее любимый хлеб на закваске.

– Но мы еще не были в доме! – негодует Эбигейл.

То есть в усадьбе Фарнсворт, соседнем здании, где когда-то жила благотворительница музея Люси Фарнсворт. Луиза не понимает, в чем же тут радость – бродить по пахнущему затхлостью дому, но Эбигейл каждый год обязательно спрашивает про усадьбу (в то время как брат с сестрой хотят поскорей покончить с прошлым и предлагают подождать снаружи, на солнышке).

– Пожалуйста? – молит Эбигейл. – И вообще, я пока вот ничуточки не голодна. Что, не пойдем?

– Конечно, пойдем, – говорит Энни.

Луиза вздыхает и зажимает локтями урчащий живот. Она выходит, чтобы позвонить Барбаре, – та сообщает, что с отцом все хорошо, сидит себе с газетой на веранде. Луиза пишет Мэтти, все ли у них в порядке, и Мэтти отвечает коротко: Да.

Клэр с тобой? – пишет Луиза, и ответ снова Да.

Уважительной отговорки не находится – значит, идти в усадьбу.

В музее их встречает сотрудница, запахнутая в не по времени теплый кардиган, высокая и строгая, с усиками и короткими седыми волосами, – рано или поздно у Луизы будут такие же волосы, как бы она ни гнала эту мысль. Историю Луиза знает: Люси Фарнсворт, последняя владелица дома, старая дева, носившая все черное, прожила до девяноста семи; соседские дети думали, что она ведьма. Когда она умерла, все ее состояние пошло на создание художественного музея.

Эбигейл ведет Энни за руку через первую дверь в гостиную. Картины, обои, портьеры, ковры – глаза разбегаются. У Луизы кружится голова.

У Эбигейл бесконечное количество вопросов к сотруднице. А что было в этой комнате? А в этой? А дети здесь жили? А сколько им было? А в чайнике на столе в гостиной есть чай? Нет? А почему нет? Затем вопрос уже Луизе: а можно они заведут такой же ковер дома, в Бруклине?

– Ни в коем случае, – отвечает она.

Несколько лет назад у них был ремонт, и отодрать ковролин от пола стоило бешеных денег, а паркет под ним заменили белым дубом – скорее Луизу вынесут из квартиры вперед ногами, чем с этим дубом что-то сделают.

Но ни одна комната не очаровывает Эбигейл так, как кухня на первом этаже, – Эбигейл застревает там надолго, глядя на угольную печь, на глубокую мойку, на кладовую с аккуратными полочками, уставленными стеклянной и фаянсовой посудой. Налюбовавшись кухней, Эбигейл идет любоваться лестницами – одной с ковром и другой без.

– Это для прислуги, – с понимающим видом говорит она у задней лестницы.

Они поднимаются по парадным ступенькам, по которым до них поднимались сотни и сотни людей. У вершины лестницы висит рисунок с пастбищем, где среди овец и уток пасутся лошади. Эбигейл почитает их своим присутствием так, будто лично знает каждую лошадь.

– Кстати, – говорит Энни, – я как-то приехала сюда из Портленда на Рождество, и они проводили здесь экскурсию при свечах.

– Правда? – У Эбигейл загораются глаза. – Ты это видела? При свечах?

– Да-да. Нас провели по всем комнатам и рассказали про семью, которая здесь жила. Ты вот знала, что из их шестерых детей до взрослых лет дожили только трое?

– Шестерых! – говорит Луиза. – Надо думать, у их мамы не было времени преподавать на кафедре.

– А трое умерли? Это ужасно! – заявляет Эбигейл, глаза ее при этом полны огня и светятся восторгом. – А было украшено, когда ты приезжала на Рождество?

Энни с поджатыми губами оглядывается, вспоминая.

– Ну да, город, музей, а на Мейн-стрит, где площадь – знаешь? – вместо елки была груда из ловушек для омаров. А дом выглядел точно так же. Только горели свечи. О, было очаровательно. А в конце экскурсии мы пили какао прямо в музее.

– А я не знала, – говорит Луиза, едва ли не капризно. – Ты мне не говорила, что ездила!

– Ну не обо всем же тебе докладывать, – веско замечает Энни. И подмигивает Эбигейл.

– Когда-нибудь я хочу жить в таком доме, как этот, – говорит Эбигейл. – Вот совсем как этот. Чтобы обставлен был точно так же. Хотя нет, я просто хочу жить в этом доме.

Она все не может оторвать взгляд от «Тайной вечери» в одной из спален, а Луизу это зрелище наводит на одну-единственную мысль – о хлебе на закваске, сразу через дорогу. Если его распродали, она этого не перенесет.

– Хочу глотнуть воздуха, – говорит Луиза матери и дочери. – Подожду вас снаружи.

Пешеходную дорожку от дома отделяет беленький штакетник, за которым умещается дворик – наверное, самый крошечный на свете. Где же играли те шестеро детей, что жили здесь? Времена были проще, думает Луиза. Играли они, скорее всего, на улице, сновали под колесами у конных экипажей. Или, может, в те времена дети вообще не играли, может, они только и делали, что нянчили младших и отбивали о камни белье. Она не замечает, как позади появляется Энни, пока не слышит вопрос:

– Долго еще Стивен будет бросать тебя одну?

– Бросать? – с раздражением переспрашивает Луиза. – Никто никого не бросает. У нас договоренность. Я тебе рассказывала. Ему нужно время, чтобы разобраться с работой. А я вовсе не одна. – Луиза сдвигает солнечные очки с макушки на глаза, теперь она непроницаема.

Мать смотрит на нее взглядом, каким смотрела в старшей школе, как бы говоря: «Не старайся, я знаю, что водки в этой бутылке было больше».

– Так-то оно так… Но неужели он не приехал бы на пару дней, если бы хотел? Пусть он в Нью-Йорке, но мы-то не в Ванкувере и не в Тимбукту. Тут всего несколько часов дороги.

Луиза балансирует на острие ножа между хладнокровием и смятением. Она чувствует, как ее перевешивает не в ту сторону.

– Все не так просто.

– А что здесь сложного? Садишься в машину и приезжаешь к жене и детям.

– Во-первых, мама, у нас только одна машина. И она здесь. Во-вторых, Стивен работает день и ночь. Компании нужен новый раунд инвестиций, чтобы двигаться вперед. Они почти у цели, но, если не будет раунда, все может пойти прахом. Ему в сто раз тяжелее, когда мы путаемся под ногами. Поверь, я бы тоже хотела, чтобы он был здесь! Но у него есть лето, они там со всем разберутся, и мы вернемся к обычному распорядку.

Она смаргивает неожиданные слезы, надеясь, что здесь разговор и окончится.

– Понимаю, – говорит Энни, – но так… – Она умолкает, и Луиза мысленно договаривает за нее: Но мы с твоим отцом на такое не пошли бы. Или: Но так в браке дела не делаются.

Однако Энни говорит с неожиданным сочувствием:

– Так легче не станет – ни одному, ни другому. – Она хмурится. – Учитывая, что вы оба много работаете, это все тяжело, наверное.

Луиза пристально смотрит на Энни. От облегчения, что мать ее не укоряет, едва не подкашиваются ноги. Мама понимает!

– Ага… В смысле, да. Тяжело.

Остров Питкэрн, ее незабвенный Питкэрн, все время зовущий к себе, на чей зов она не отвечает. В Совьем Клюве им осталось еще пятьдесят два дня, значит, теперь нужно писать по пять страниц в день.

Дверь дома открывается, выходят две женщины. Луиза чувствует, что ходит по тонкой грани, но надо идти до конца. Надо проявить уважение к маминой жизни, маминой работе, но при этом показать, что все действительно не так просто.

– Я хочу сказать, что у вас… немного по-другому. Правда по-другому. Для вас обоих на первом месте была папина карьера. Ты столько вкладывала в семью, а что… Ладно, неважно.

– Что «а что»?

– А что получила взамен? После всех стараний? Ты об этом думала?

Вдруг объявляется Эбигейл, яркая травинка среди грибов. Она берет Энни и Луизу за руки, и Луиза удивляется, какие твердые у нее пальцы, и снова думает о пианино.

– Вот теперь я проголодалась, – говорит Эбигейл. – Пошли кушать?

Энни встречается взглядом с Луизой поверх головы Эбигейл – то есть встретилась бы, если бы не солнечные очки, которые Луиза по ряду причин не снимает.

– Я получила это, – говорит Энни. – Я получила тебя, свою дочь, получила твоих детей – моих внуков.

14. Дети

Мэтти разминается прямо у входной двери, и Луиза спрашивает через сетку от насекомых:

– Не мог бы ты присмотреть за Клэр, пока мы с бабушкой отвезем Эбигейл в Фарнсворт?

Мэтти ставит правую ногу на землю и поднимает левую. Он чувствует, как подтянуты мышцы живота, можно сосчитать ребра, пока стоишь у зеркала в одних шортах. Его сердце – твердое, как кулак, и такое же крепкое – весьма мощная машинка. Пульс в состоянии покоя пятьдесят пять. Мэтти может пробежать восемь миль. А к концу лета сможет двенадцать.

– А зачем?

– Затем, что я тебя прошу, – говорит Луиза. – Или, может, поедешь за компанию?

– Что я там забыл?

Он говорит так потому, что мама любит Фарнсворт – он это знает, – а на маму он зол. Напрямую об этом никто не говорит, но понятно, что это из-за мамы папа не приезжает.

– Ладно. Клэр тоже не хочет. Тебе не надо вокруг нее прыгать, просто будь рядом на случай, если ей что-нибудь понадобится.

– А почему я?

– Потому что только ты не идешь в музей! А дедушку просить бесполезно, – говорит она, и на ее щеке дергается мышца.

– А Полин что?

– Уход за детьми в ее обязанности не входит. Она приготовит вам поесть, но я не могу просить ее присмотреть за вами.

– За мной присматривать не надо, – тут же огрызается Мэтти.

– Вот именно. Вам ведь хорошо вдвоем. Будто я прошу иголки под ногти загнать!

Мэтти бы поспорил, но не может. Клэр с ним, конечно, ладит – лучше, чем с Эбигейл. Порой она та еще зараза, и вообще она пока совсем маленькая, но Мэтти чувствует, что когда-нибудь, много-много лет спустя, когда все они будут взрослыми или хотя бы когда Клэр поступит в колледж, с ней будет здорово ходить в бары – или куда там еще. Не исключено, что она окажется покруче Мэтти, и это она будет знать, в какой бар пойти. Она такая, эта Клэр.

– А я на пробежку собирался, – говорит он, стоя на руках, ноги болтаются в воздухе.

Мама выходит из-за двери с сеткой и останавливается на крыльце. Мэтти встает на ноги, и вся кровь приливает обратно от головы к ногам.

– Ну давай. Мы дождемся тебя и тогда поедем. Идет?

– Идет.

– Спасибо, дружище. – Мама касается его плеча, и он вздрагивает – нарочно, чтобы сбросить ее руку.

Он старается не обращать внимания на грусть, промелькнувшую на ее лице, но не может. Мама, когда ей больно, выглядит почти как Эбигейл, перед тем как зареветь. Светлые глаза у обеих легко наливаются слезами – и будто смотришь сквозь воду в бассейне.

– Мэтти, – говорит она. – Зачем так грубо?

– Прости, – бормочет он.

Вскоре после того, как мама, бабушка и сестра отчаливают в Фарнсворт, Мэтти и Клэр сидят в столовой, составляя план на день. Они играют в «Уно», но без особого энтузиазма. Плохо перемешали колоду, и все время выпадают зеленые. Может, все-таки надо было поехать в Фарнсворт? Нет. Им обоим скучно в музеях. Восторги Эбигейл – за пределами их понимания.

Энни, Луизы и Эбигейл не будет до вечера, и пообедают они в городе. Для Мэтти и Клэр обед приготовит Полин. Они надеются на жареный сыр – уж в чем, в чем, а в жареном сыре Полин понимает.

– Знаете что, – говорит Полин, появляясь с тряпкой в руках, чтобы протереть стол от крошек после завтрака, – вы мешаетесь тут. Сходите-ка погуляйте.

– Там все в тумане… – пытается возразить Клэр.

– Приходите к обеду, хорошо? Только карты соберите.

Они плетутся на крыльцо и сидят там пару минут. Все и правда в тумане. С веранды едва видно воду, и, если мимо проплывет лодка, они ее даже не заметят. С роклендского мола доносится гул береговой сирены.

Вдруг среди камней Мэтти мерещится движение. Клэр тоже это видит. Она поднимается.

– Там кто-то есть, – говорит она. – Пойду посмотрю.

– Не смей… – отвечает Мэтти. Он вспоминает мертвого тюленя. Почему Клэр его не вспоминает? Почему ей не страшно?

Он с неохотой встает и идет за сестрой.

Туман раздвигается, словно завеса, как иногда бывает в штате Мэн, и обзор становится лучше. На камнях, на их камнях Клэр видит девочку. Клэр скачет по камням ловко и бесстрашно, а Мэтти изо всех сил старается не отстать.

Брат с сестрой разглядывают девочку – незнакомку, незваную гостью. В заднем кармане коротких шорт телефон, шлепанцы на дурацкой платформе. Прямые волосы – светлые, почти пепельные, нос слегка вздернут, что выглядит очаровательно. Майка на бретельках, под ней не хухры-мухры, а настоящая грудь. Девочка очень красивая.

– Ты кто? – с вызовом спрашивает Клэр.

Босая, в пижамных штанах и футболке с Хогвартсом, она полная противоположность прекрасной незнакомки.

– И вам привет, – отвечает девочка беззаботно. – Я Хейзел. – В том, как она говорит, немного слышится южная протяжность. «Вам» растягивается до «ва-ам». Звучит приятно.

– Ты откуда? – продолжает Клэр.

– Из Нэшвилла.

– Я про сейчас, а не вообще. Откуда ты здесь взялась?

Мэтти не может вымолвить ни слова. Голос пропал. Сердце колотится.

Хейзел резко отворачивается от воды.

– Мои бабушка с дедушкой живут дальше по улице. Моя бабушка работает у вашей.

– Полин? Полин – твоя бабушка?

Мэтти не может даже поставить их рядом. Полин с жидкой седой косицей, с поджатыми губами – и это небесное создание перед ним.

Хейзел кивает.

– А почему это мы раньше тебя не встречали? – не сбавляет напора Клэр. – Мы здесь каждое лето. Это наше самое любимое место на свете. Мы тут выросли. Оно у нас в крови. – Что-то подобное Клэр слышала от матери и только слегка отредактировала. – А тебя мы никогда здесь не видели.

– Мама с бабулей не особо общаются, – объясняет девочка. – Меня сюда не отправляли. А сейчас мама не знала, что со мной делать. И вот я здесь. – Она пожимает плечами.

И вот ты здесь, думает Мэтти.

– Надо быть осторожнее, – важно замечает Клэр. – Я тут нашла мертвое тело, пару недель назад.

– Тюленье тело, – уточняет Мэтти, и Клэр обжигает его взглядом.

– Бабуля рассказала, – откликается Хейзел. Она улыбается. На зубах брекеты, с которыми она почему-то кажется еще красивей. – Жутко было, наверное.

– Мне не особо, – говорит Клэр.

– Ты, должно быть, смелая. – Хейзел улыбается еще шире, отчего на щеках у нее проступают ямочки. – Дедуля у меня работает – вытаскивает ловушки из воды, он сказал, что если мне станет скучно, пока они с бабушкой на работе, я могу приходить сюда. Я же не помешаю, да?

Мэтти обнаруживает у себя голос, готовится применить его по назначению.

– Нисколечко, – говорит он. Получилось хрипло, он прокашливается. – Вода – это не наше.

– А земля – наше, – говорит Клэр.

Мэтти предостерегает ее взглядом. Как же Клэр ненавидит этот взгляд.

– Наше же?

– Земля – да, но не вода.

– Камни наши.

– Нет, Клэр, я уверен, камни не наши.

– Значит, у нее есть имя! – восклицает Хейзел. – Привет, Клэр.

– А я Мэтти. – Мэтти поправляет на носу очки – бесполезно, они сразу же соскользнут обратно.

– Лучше сними, – говорит Клэр, глядя на шлепанцы Хейзел, – а то грохнешься. На камнях бывает очень скользко.

Хейзел вскидывает голову.

– Я умею держать равновесие. – Изящный, воздушный жест рукой. – Я раньше ходила на гимнастику. – Улыбка в сторону Клэр еще шире, в уголках рта видна ярко-зеленая жвачка. – Мне нравится твоя футболка с Хогвартсом.

Мэтти видит, с какой осторожностью Клэр вытаскивает из себя слово – как осколок стекла из кожи:

– Спасибо.

– Обожаю «Гарри Поттера», – говорит Хейзел.

– Неправда, – не верит Клэр, – не может быть. Ты… а тебе сколько?

– Тринадцать.

– Старше тебя, – многозначительно и совершенно без надобности говорит Клэр брату. Она переводит взгляд на Хейзел: – Ты уже взрослая для «Гарри Поттера».

– Мне же не всегда было тринадцать, – возражает Хейзел. – Когда-то мне было столько же, сколько тебе, и я обожала «Гарри Поттера». До самого шестого класса. И до сих пор обожаю. Я просто не говорю никому. То есть говорю только тем, кто понимает.

Клэр поджимает губы, пристально смотрит на Хейзел и строго спрашивает:

– Ты что, красишься?

Хейзел смеется.

– Немного. А ты?

Клэр глядит изумленно.

– Нет. Мне семь. Мне нельзя.

– Если захочешь, я тебя накрашу, – предлагает Хейзел. – Только чтобы никто не видел.

Клэр равнодушно задирает подбородок, отгоняя соблазн.

Хейзел садится на широкий плоский камень, окуная руку в воду.

– Я хочу купаться, – объявляет она. – Хотите со мной?

– Нет, спасибо, – сдержанно говорит Клэр, не распространяясь, что без разрешения взрослых в воду ей нельзя, а у Полин она спрашивать не собирается.

– А я хочу! – Мэтти вскакивает на ноги. Лицо его загорается под внимательным, оценивающим взглядом Хейзел.

– У нас же планы, Мэтти, – одергивает его Клэр. – Забыл, что ли?

Они договорились поиграть в карты – в «Пощечину», договорились пошпионить за Полин, договорились собрать пазл с тремя парусниками, начатый в гостиной на доске для пазлов (пока найдено только три угла из четырех!).

– Можем чуть-чуть отложить планы. Весь день впереди. Их еще долго не будет.

– Кого – их? – спрашивает Хейзел.

– Мамы, бабушки и сестры.

– Эбигейл десять, – добавляет Клэр. – И она любит музеи.

– И я люблю музеи, – говорит Хейзел.

– И я, – говорит Мэтти.

Клэр закатывает глаза так, что те едва не выскакивают из глазниц.

– Ну, у меня есть дела в доме, – заявляет Клэр, со злостью пиная камушек.

Она тяжело шагает по валунам, поскальзывается и, выправившись, идет прямо к дому. Мэтти следит, как ее маленькая сердитая фигурка забирается на веранду и скрывается за раздвижной дверью. Надо бы пойти за ней, но он не в состоянии. Хейзел – солнце Нэшвилла, а он – планета, застрявшая на его орбите.

15. Луиза

Спустя день после поездки в Фарнсворт Луиза возвращается с почты и видит на подъездной дороге незнакомую машину. Она звякает ключами о столик в коридоре.

– Есть кто дома?

Дверь в отцовский кабинет закрыта. Откуда-то, виляя хвостом, прибегает Отис.

– Мам?

– Я здесь. – Голос Энни доносится из столовой. Энни сидит на скамеечке и вышивает.

– Где все? И чья это там машина?

Энни, не отрываясь от своего занятия, кивает в сторону океана:

– Дети там. – Затем пристально глядит на работу и хмурится. – Полин поехала за покупками. Дэнни чинит подпорную стенку – знаешь, она сто лет как разваливается. Барбара почти достирала кое-какие вещи отца. А к нам, то есть к нему, приехала Нина Доусон. Они в его кабинете.

Энни – словно дирижер Кит Локхарт минус потное лицо; сама без инструмента, но не будь ее палочки, семейный оркестр вмиг заглох бы.

– Судья Доусон? Правда? Как она мне нравится!

Они сидят в углу комнаты, Энни на своей скамеечке, Луиза рядом на стуле. Когда Мартин уходил в отставку, среди судей было две женщины, одна из них – судья Доусон. Она моложе Мартина лет на восемь-десять и до сих пор занимает свою должность; ходят слухи, что она следующая в очереди на пост председателя. Как-то, вернувшись из колледжа, Луиза с родителями побывала на летнем пикнике с барбекю, где судья Доусон в юбке до колен обыгрывала в бадминтон всех и каждого – не щадя даже детей.

Дверь Мартина им не видно, но слышно, как она открывается и закрывается, и вскоре в комнате появляется судья Доусон. Она поборолась бы с Энни за звание «Самой элегантной дамы в летах» – сарафан с босоножками, темные пряди до подбородка, золотые серьги-колечки и помада. Как получается, что она, Луиза, окружена женщинами, словно сошедшими с фотографий из глянцевого журнала, а сама с трудом находит среди вещей чистый лифчик? Луизе нравится думать, что и ее старость будет исполнена такой грации и самообладания, однако есть опасения, что в готовую выпечку уже не добавишь новый ингредиент.

Энни и Луиза встают.

– Нина! Ну, как прошло?

Глаза судьи Доусон на мокром месте.

Она заключает Энни в долгие объятия и говорит что-то ей на ухо так тихо, что Луиза не улавливает ни словечка. Что бы то ни было, на лице Энни появляется улыбка. Отец Луизы проработал в суде двадцать лет, коллеги были его ближайшими друзьями, и супруги коллег тоже сблизились. Действительно, как семья.

– Ох, Энни, – говорит судья Доусон. – Энни, Энни, Энни. И ты, Луиза. – Она берет руку Луизы в свои и крепко пожимает. – Какая ты красивая. И какая взрослая.

– Ну… – только и может ответить Луиза, смутившись и чувствуя себя недостойной и не такой уж взрослой, – в мыслях все тот же разлад, что был и в пятнадцать, и в двадцать пять. – Да… То есть спасибо.

(Может, под «взрослая» судья Доусон имела в виду «плохо сохранившаяся»?)

– Профессор университета! Мама сказала, ты пишешь книгу? Ты не подумай, я ни капельки не удивлена, просто восхищаюсь!

Хочется сказать: Если под «пишешь книгу» вы имеете в виду «не садишься писать книгу», то да, я пишу книгу. Но говорит Луиза другое:

– Так здорово, что вы заглянули. Для папы это ценно, даже если по нему не видно.

Кожа у судьи Доусон молочно-белая – надо полагать, результат тщательнейшего ухода вкупе с часами, проведенными в помещении, в судебном кабинете, за чтением бумажек, за составлением бумажек, за размышлениями и Очень Важной Работой. Луиза прочитала как-то, что Рут Бейдер Гинзбург (земля ей пухом, самым мягким и легким пухом) спала всего пару часов в сутки. О том, какой преданности, какого умственного напряжения и каких жертв требует судейская карьера, часто забывают. В высшем суде, а затем в качестве председателя Федерального окружного суда штата Мартин неустанно боролся, чтобы наркоманам, если они совершили ненасильственные преступления, назначали реабилитацию, а не тюремный срок. Сколько обвинений в попустительстве сыпалось на Мартина в первые дни? Сколько боев пришлось ему выстоять, чтобы получить средства? Сколько людей, проходивших по делам о наркотиках, не попало под жернова тюремной системы, где они варились бы десятилетиями? К некоторым из них Мартин приходил на выпускной вечер; со слезами на глазах он рассказывал Луизе и Энни о воссоединении молодых матерей с детьми, которых забрала служба опеки.

– Не присядешь? – предлагает Энни. – Давай поговорим с тобой хоть пару минуток. Будешь чай или кофе?

– Чай – то, что нужно, – отвечает судья Доусон.

– Я принесу, – говорит Луиза. – А вы тут посекретничайте.

Чайник с подогревом, кружки, чайные пакетики. Сливки и сахар на блюдечке. Блюдечко приходится удерживать на локте, в руках – по кружке. Луиза возвращается в комнату во время рассказа судьи Доусон:

– …и пока у нас было ежегодное собрание, для супругов устроили обед?

– Помню-помню, – отвечает Энни.

– И мой Роберт, конечно, пошел, потому что ему нравилось такое, даже если приходилось брать отгул на работе. Кому-то пришло в голову организовать какие-нибудь тематические посиделки после обеда – ну, где будут одни супруги. Это еще до того, как пришла Сэнди Лопез, так что Роберт был единственным мужем среди жен. – Судья Доусон, держась за бока, сгибается и едва не трясется от смеха. – И они решили заняться вязанием!

– Вязание! – Энни через стол кладет ладонь на руку судьи Доусон. – Да как же не помнить! Та дама в рождественском свитере – она хвасталась этим свитером направо и налево, такое не забывается! А Роберт держался молодцом. Пряжу почти сразу запутал, но сидел как ни в чем не бывало и распутывал! О, Роберт. – Энни качает головой. – Спасибо, милая, – говорит она, когда Луиза ставит на стол кружки, сливки и сахар.

Бывает, в разговоре наступает молчание – особое молчание, когда людям хорошо в обществе друг друга и никто не пытается заполнить паузу, сейчас именно такой момент, и Луизе думается вдруг, что судья Доусон и Роберт бесконечно правы. Роберт – муж судьи, но также и директор школы. Может, именно так и нужно строить свою жизнь, брак, историю, наследие. Ходить на званые обеды, путаться в пряже, не представляя, чем отличается жемчужная вязка от чулочной, и не переживать, что у тебя единственного за столом руки-крюки. Может, супругам нужно чувствовать себя одной командой.

– Посиди с нами, Луиза, – говорит судья Доусон. – Где твоя чашка? Ты себе захватила?

Вот так взять и вторгнуться? Лучше не надо. Да и чай она не пьет. Чай – это на самый худой конец, если закончился кофе.

– Я бы с удовольствием, – отвечает Луиза, – но что-то детей давно не слышно. Схожу посмотреть, как они, не утопили ли друг дружку.

– Тогда позвольте откланяться, – говорит судья Доусон. – Мы обедаем в «Арчерс» с бывшей соседкой по комнате в Рэдклиффе. После стольких лет, а? Потом сразу домой, вечером прием. Ну, ты помнишь, как оно бывает. Обязанности.

– Помню, – отвечает Энни. – Конечно, помню. – Она улыбается, в этой улыбке проскальзывает грусть. – Иногда я скучаю по тому, как это было. У нас обоих. А иногда не скучаю ни капельки.

Судья Доусон поднимается и раскрывает объятия Луизе, и от этих объятий – не материнских и не дружеских, а что-то между – у Луизы саднит в горле, и она счастлива, да, счастлива, когда спускается к воде, что у камней так жарко и солнечно и что Клэр с Эбигейл цапаются из-за салатово-зеленого матраса, который надул Мэтти, потому что благодаря детям ей есть о чем подумать, кроме отца, кроме хрупкого баланса между браком и работой, когда и брак, и работа ведут ее совсем не туда, где она хочет быть.

Когда Нина уходит, Луиза возвращается в дом, а из магазина возвращается Полин и объявляет, что пойдет туда еще раз, потому что заказала Джессу омаров на два килограмма, но к ее приходу мясо было не готово. В меню сегодня ее фирменный раковый суп.

– Давай я съезжу! – говорит Луиза. – Мне не сложно. Как раз проветрюсь – хочу погулять по молу, а на обратной дороге заеду за омарами.

– Ну, если вам охота… – «Охо-ота», по-мэнски растягивает Полин.

– Так точно.

Луиза видит, что к компании на плоту присоединилась и Хейзел, девчонки взгромоздились на него, а Мэтти все еще среди камней, держится поодаль… Что это, застенчивость? Печаль? Или почтительность? Одиноко, наверное, быть единственным мужчиной в доме – кроме Мартина? Понятно, что Хейзел – это южный циклон, мощный вихрь, кружащий вокруг сердца Мэтти. Не позвать ли его с собой? Нет, он откажется. К тому же прогулка на мол – всего лишь предлог. Чего на самом деле хочет Луиза, так это разобраться в своих мыслях, которые остались у нее после визита судьи Доусон.

Она паркует машину возле мола и бредет к прибрежным валунам, думая о посиделках с вязанием. Казалось бы, забавная история, но дело не только в этом. Ведь за каждым судьей стоит невидимая супруга – вроде рождественского эльфа, который горбатится в мастерской над игрушками, пока Санта разъезжает по небу на санях. И единственная мамина работа – быть этим эльфом. Только Луиза заходит на мол, как звонит телефон. Стивен. Она рада его имени, появившемуся на экране; она ответит, она поделится всем, о чем думает. Она расскажет, что каждому порой приходится взять в руки спицы ради другого. Ну, образно выражаясь. Вязальщики из них обоих те еще.

– Ого, ты ответила! – говорит Стивен – кажется, запыхавшись. – Хотел сказать тебе кое-что. Точнее, не сказать, а спросить.

Луиза приободряется, в сердце оживает надежда.

– Ты закончил? Приезжаешь? О, вот мама обрадуется! Она решила, что мы на развод подавать нацелились, – в смысле, что мы так долго порознь.

Может, они смогут вместе распутать свою пряжу. Опять же, образно выражаясь. По камням мимо нее неспешно прогуливается семейство. Слишком долго Луиза Фицджеральд Маклин прожила в Нью-Йорке, чтобы ей была доступна такая неторопливость.

– Что? Нет. Я не к этому. Я не могу приехать. Еще июнь. «Как далеки покой и сон». Ты понимаешь…

Ветер морщит воду, над головой с криком кружатся чайки.

– Понимаю, – говорит она. – Да, конечно, понимаю.

Луиза бредет дальше, и ей вспоминается девушка с невозможными бровями, которая сидит в главном офисе «Слушай». Вздорная, ревнивая сторона, которой Луиза старается не давать голос, вдруг прорывается наружу.

– А как там Грета?

– Грета? Да хорошо, наверное. А что?

– Ничего. Просто так.

Стивен прокашливается, а Луиза все идет вперед. Блики на воде слепят. Надо было взять шляпу.

– Я хотел спросить… Луиза, мне кое-что нужно. Точнее, всему «Слушай» нужно, перед нами последний рывок.

– Нет, – резко говорит Луиза.

Она не сомневается, что именно нужно Стивену.

– Август – и после этого все. Так нельзя! Ты обещал. Стивен, ты обещал. Мне сдавать книгу, отпуск заканчивается, а ты обещал, что десять недель – и все.

Наверняка Стивен поднял ладонь в успокаивающем жесте; жест универсальный, означает «эй, эй, полегче».

– Я не про время, Луиза. Я от своих слов не отступаюсь. Я про другое.

Она выжидает. Про что же?

– Не знаю, как сказать… Значит, скажу как есть. Я про деньги из Чрезвычайного фонда. Один инвестор вышел из сделки – в последнюю минуту, – и надо найти средства на следующие пару месяцев, чтобы быть в лучшей форме. – Стивен говорит все быстрее, как будто видит, как тают цифры на секундомере. – Надо платить зарплату, и у нас три разных шоу в производстве, надо их как-то закончить. Еще командировочные расходы, говорить с потенциальными покупателями. Это очень много, а без инвестора у нас просто-напросто не будет таких денег.

Луиза делает глубокий вдох – она почти дошла до конца мола, до маяка, и видит по ту сторону гавани Смотровую башню. На воде мерещатся даже крошечная зеленая точка плота и трое ее детей вместе с Хейзел.

– Чрезвычайный фонд! Стивен. Скажи еще, что тебе нужна чья-нибудь почка – например, Эбигейл. Чрезвычайный фонд не для этого!

Давным-давно, только поженившись и борясь с финансовыми трудностями (а если учесть, как подорожала жизнь и сколько завелось детей, они до сих пор борются, борются даже отчаяннее), Маклины решили создать фонд. Десять процентов с каждой зарплаты, что бы там ни было, – в фонд. Денежные подарки от Энни и Мартина по случаю рождения детей – в фонд. Небольшое наследство от бездетной тети Стивена, не забывшей в своем завещании ни одного из братьев Маклин, – в фонд. Фонд они передали в руки Мерфа, товарища Стивена по Бостонскому колледжу, который, несмотря на все свои недостатки (а их набирается немало), был хорошим управляющим. При Мерфе фонд вырос, причем значительно, и составлял около ста пятидесяти тысяч долларов – неприкосновенный резерв, сбережения на черный день, который, как хочется верить, никогда не наступит.

– Нет, – говорит она.

– Нет?

– Чрезвычайный фонд мы не трогаем. Он для чрезвычайных ситуаций. Непредвиденные медицинские расходы. Или если на нас подадут в суд. Или если кому-то из детей когда-нибудь понадобится реабилитация.

– Луиза! Кому она понадобится?

– Надеюсь, никому. Если строить гипотезы, я бы ставила на Клэр. Но, может, пронесет. В любом случае, когда мы меняли полы, мы не использовали ЧФ, поэтому – ты помнишь – так все затянулось. Техника старая, она в квартире дольше нас, мы до сих пор копим на новую. Дурацкая четвертая конфорка, в которую надо тыкать зажигалкой. Ненавижу ее. Но мы решили ждать, решили копить. И мы не трогали ЧФ, чтобы отправить детей в лагерь. И ни разу не свозили их в Диснейленд – это же просто обряд посвящения для каждого американского ребенка, а теперь Мэтти уже слишком большой.

– Для страшных горок не слишком.

– Пусть. Они ему не понравятся. Стивен, я это к тому, что мы не позволяли себе все эти вещи, потому что решили не трогать Чрезвычайный фонд. Мы решили, пусть он растет. Мы не собирались вкладывать деньги в какой-то стартап! Где можно потерять все!

Голос Стивена стал резче.

– Это не какой-то стартап. Это мой стартап. И мы ничего не потеряем. Мы просто вложим их в другое дело, и все. Это исключительно для поддержки компании, я верну все, как только мы найдем другого инвестора или как только реализуемся.

Это верно, «Слушай» действительно выглядит многообещающе для крупных медиакомпаний. Но также верно, что и самые многообещающие стартапы вдруг терпят крах.

– Но ЧФ на фондовой бирже, придется платить налог, чтобы получить деньги.

Он молчит, а Луиза глядит на проходящий мимо виналхэвенский паром.

– Мы платим налоги только с прибыли.

– И сколько?

– Не знаю. Надо спросить Мерфа.

Снаружи – ослепительное солнце, внутри – раскаленная ярость. Это похоже на предательство, такое же несомненное, как если бы Стивен положил руку на грудь Греты, провел пальцем по ее идеальным бровям. Сначала время, а теперь деньги. Что же дальше?

– Нет. Не беспокой Мерфа. Это ни к чему. Нельзя этого делать. Я не согласна. Чрезвычайный фонд – для чрезвычайных ситуаций, а здесь ничего чрезвычайного.

– Но для меня это чрезвычайная ситуация.

– Что ж, а для меня – нет. – Луиза добавляет мягче: – В смысле, конечно, я понимаю, что для компании ситуация чрезвычайная. Но не для семьи. Есть же и другие места, куда «Слушай» может обратиться за деньгами, не только же в твой личный фонд. В наш личный фонд. – Она продолжает после паузы: – Мне пора. Полин делает раковый суп, я как раз поехала за омарами.

– Ладно, – говорит он. – Приятного вам аппетита.

Голос отрывистый.

– Спасибо.

У нее тоже.

На обратном пути она пытается отыскать себя в воспоминании о девушке, которая танцевала под Hips Don’t Lie в бостонском клубе и делала – сама того не подозревая – первые робкие шаги к тому, чтобы связать свою жизнь со Стивеном. Брак, дети, повседневные мелочи, составляющие жизнь, Чрезвычайный фонд, созданный из ничего. А теперь это: крики чаек, лето без мужа, вспыхнувшая обида, как раз когда она готова взяться за пряжу. Та аспирантка в клешах и Луиза – словно два разных человека, которые никогда бы не признали друг в друге себя.

Добравшись до дома, она видит во дворе на пляжном полотенце крепко спящую Клэр. Не обгорела ли она? Носком Луиза легонько тыкает Клэр в ногу и, когда та просыпается, помогает ей перебраться в тень.

Клэр трет глаза и лениво закрывает лицо локтем.

– Мама, а что такое «дитя любви»? – спрашивает она.

– «Дитя любви»? Ты где такое услышала?

– Полин сказала, – сонно отвечает Клэр. – Я была в туалете и слышала ее на кухне.

– Кому сказала?

– Не знаю. Кажется, она по телефону говорила.

Луиза всматривается в лицо Клэр: несмотря на светлые волосы и светлую кожу, в ней таится мятежный дух. Ей и восьми нет! Нет, рано еще для подобных бесед.

– Дитя любви – это ребенок, которого очень-очень любят.

– О, вот это здорово, – говорит Клэр. – Значит, я – дитя любви.

Она переворачивается на другой бок и снова засыпает.

16. Кристи

В обеденную смену у Кристи половина террасы, вторая половина у Тодда, который, когда не в зале, работает еще и в баре. День ясный, погожий, гавань до мола как на ладони. Движение на воде, как всегда, оживленное: из Кэмдена приходят лодки побольше, туда-сюда снуют лодки поменьше, и по всему причалу слышатся обрывки разговоров, детские вопли – то ли плач, то ли смех – и крики чаек.

За столиком номер три – обслуживает Тодд – сидят две женщины за шестьдесят, одна с темными волосами, другая – со светло-серебристыми. Это столик на четверых, но женщины выбрали места рядом, а не друг напротив друга, что говорит о близких отношениях.

– Вот что самое печальное, – говорит женщина с темными волосами.

Что-то в ее голосе заставляет Кристи остановиться и прислушаться.

– Сердце кровью обливается. Поверь мне, Коринн, Мартин Фицджеральд – один из лучших умов, что я знала за все время, и в суде, и до того. В конторе, в юридической школе. Если бы не он, не знаю даже, сколько людей чахло бы сейчас в тюрьмах после одного косяка… – Женщина поворачивает голову к воде, и Кристи перестает ее слышать.

Кристи мучительно долго убирает с шестого столика – так долго, что уже ловит на себе взгляды Фернандо, вставшего в дверях, – но грохот подноса с другой стороны террасы заглушает слова женщины. Мартин Фицджеральд. Кристи надо сесть. Сердце бьется быстрее, пальцы дрожат. Седьмой столик просит счет, и Кристи – спасибо обустройству террасы и нумерации столов – вновь оказывается поблизости от женщин.

Она оставляет седьмому столику счет, роняет салфетку возле четвертого и наклоняется, чтобы поднять. Тщательно складывает чистую салфетку втрое и подкладывает под ножку якобы качающегося стола, а пока рассматривает женщин. Они пьют белое вино и едят салаты. У обеих дорогие стрижки и дорогой парфюм, у каждой по дорогому браслету (серебряный и золотой), и даже то, как они склоняют головы друг к другу, смотрится дорого, как если бы их учили этому в специальной дорогой школе.

– Кошмарная болезнь, – говорит та, что с серебристыми волосами. – Просто кошмарная. Я знаю, Нина. Как горько это слышать.

– Кристи! – одергивает Фернандо. Он стоит прямо у нее за спиной.

– Извините, – отвечает она. – Этот столик, он опять за свое.

Спустя какое-то время Кристи и Тодд ждут у бара напитки и Кристи спрашивает:

– Кто та женщина? За столиком номер четыре? С темными волосами.

Тодд пожимает плечами:

– Да понятия не имею. Ты думаешь, я гостей каждого по имени знаю?

– Ну, выходит, не знаешь, – отвечает она.

Он ухмыляется и украшает хард-зельцер долькой лайма.

– А ты, стало быть, гостей знаешь по именам?

– Еще чего. Нет, конечно. Показалось, что я где-то ее видела.

В коленях слабость. Может, Кристи просто неправильно услышала.

В конце смены она складывает салфетки для столовых приборов, думая о том, что сделает, когда закончит на сегодня. Дэнни после Гила работает у Фицджеральдов, так что время есть. Еще пару часов его не будет.

– Земля вызывает Кристи, – подает голос Фернандо.

Как он умудряется быть везде? Выскакивает, как кротовая башка в «Замочи крота». Она собирается с духом и поднимает глаза. За ухом у Фернандо ручка, в руках доска-планшет.

– Не хочешь выйти еще раз? Лекси позвонила, что заболела.

– Сегодня не могу, – отвечает Кристи. – Без обид, Фернандо.

Лекси заболела, как же. Из Атланты приехал ее парень, и они идут погулять в Кэмдене. В «Питер Оттс» у них заказан столик, Кристи стояла рядом, когда Лекси его бронировала. В семь, столик на террасе. Для официанта нет ничего приятней, чем сходить в чужой ресторан, где тебя самого будут кормить-поить. Кристи все понимает, и Лекси ей нравится, но это не ее проблемы. Она устала, страшно устала. Какая уж тут вторая смена.

– Что, планы? – усмехается Фернандо. – Грандиозный выход?

– Типа того, – отвечает Кристи. – Тебе какая разница?

Нетфликс, пицца. И еще одно дельце.

– Ну, сама виновата. Лекси, между прочим, была бы на первой зоне.

Первая зона – лучшая. После хорошего вечера уходишь домой самое меньшее с парой сотен в кармане.

– А мне-то что, – говорит Кристи, пожимая плечами, но не так уж равнодушно.

Ее «нет» будет стоить больших денег. По дороге на работу ей снова поступил звонок от коллектора, номер на экране был скрыт, так что она не ответила, хотя знала, что рано или поздно до нее доберутся. Прикидывая, сколько запеченной фаршированной пикши ей придется продать, чтобы скопить двадцать семь тысяч долларов, она хочет лечь в груду салфеток и заснуть, пока кто-нибудь другой не разберется с этим за нее.

– Улыбалась бы почаще, – говорит Фернандо, когда она регистрирует время ухода. – Так гораздо симпатичней.

Пошел в жопу, думает Кристи. Не позволяет себе сказать вслух.

От «Арчерс» до «Уолгринс» на Парк-стрит всего полмили, но по ощущениям как пробежать полумарафон. Она идет как можно ближе к воде, по набережной роклендской гавани, мимо яхт-клуба и домика начальника порта, глядя на покачивающиеся лодки, мимо прохожих и собак, которым не придется делать то, что придется ей, затем сворачивает на Мейн-стрит, а оттуда на Парк-стрит. До места Кристи добирается вспотевшей и с пересохшим горлом, так что кондиционер в магазине приносит неописуемое облегчение.

Она проходит вдоль расчесок, обручей и резинок к аптечной витрине, где находит то, за чем пришла, рядом с презервативами. Иронично, ничего не скажешь. Она сует это в корзину, прикрывая коробкой печенья и пустой поздравительной открыткой с черным щенком-лабрадором. Ей некому посылать открытку, но ей всегда хотелось черного щенка-лабрадора. Из холодильника возле самой кассы она берет бутылку воды и встает в очередь за бледным семейством в облегающих спортивных футболках, с ног до головы обмазанных солнцезащитным кремом.

Кристи ставит корзинку на ленту, избегая взгляда кассирши – мрачной местной жительницы среднего возраста с тонкими морщинками вокруг рта, которые свидетельствуют о том, что она всю жизнь зажимала в зубах сигарету. Но когда Кристи расплачивается и забирает корзинку, она ненароком замечает в глазах кассирши что-то похожее на жалость. Или любопытство.

– Поберегите себя, – говорит она, и у Кристи наворачиваются слезы. Может, это было не что иное, как человеческая доброта.

Она направляется к Линден-стрит, пьет воду и не обращает внимания на сообщение от Дэнни. Он будет минут через тридцать, а потом можно перекусить в «Фог Бар». Дома они все решат.

Кристи прибавляет шагу. Надо выбрать самый прямой путь, хватит уже прогулок у воды. Она проходит мимо шикарного бутик-отеля на углу Парк и Мейн-стрит, мимо «Тайм Аут Паб» и кафе «Рок-Сити». Сворачивает на развилке и идет прямо к дому.

Во дворе дочки рыбака воюют из-за куклы. Одна держит куклу за волосы, другая за ноги, обе тянут на себя, вопя «Моя! Моя! Моя!» так складно, будто распевают песенку. При виде Кристи они бросают куклу и таращатся огромными глазами, пока Кристи не машет им рукой, – обе улыбаются.

Кристи запирает за собой дверь. Мочится на полоску, ставит таймер и пускается бродить по комнате, не позволяя себе смотреть ни на экран, ни на тест, пока не зазвенит таймер. Чтобы не сорваться, она выглядывает в окно, в чистое голубое небо. Когда солнце начнет садиться и воздух принесет прохладу, работы у официантов в первой зоне будет выше крыши. Она думает о Лекси и ее парне из Атланты; о Дэнни, о том, как он выезжает с дорожки перед домом Фицджеральдов; о маленьком лице матери на огромной больничной подушке.

Звенит таймер.

Ничего удивительного. Тошнота, боль в груди, усталость – и все же в голове не укладывается. Сознание мутится, щеки вспыхивают, колени подкашиваются. Две розовые полоски, одна рядом с другой, параллельные, как в букве «Н», только без поперечной черточки. «Н» – неправда. «Н» – непоправимо. Невозможно. Немыслимо.

Старая история. Старо как мир.

Стук в дверь. Дэнни.

– Кристи! Кристи, ты тут? Прости, детка, я ключи забыл!

Она бросает все в мусорное ведерко в туалете, делает глубокий вдох. И распахивает дверь.

Июль

17. Луиза

Привет, папочка,

знаешь, Хейзел – наш с Клэр заклятый враг. Да-да, НАШ С КЛЭР. Мы объединились. Она, наверное, не знает, потому что сама с нами всегда очень милая. Она уедет первого августа. Если ты ее тут застанешь, можешь пожалуйста не быть с ней очень вежливым? ВСЕМ она нравится кроме нас с Клэр, так что к тебе просьба быть все-таки на нашей стороне. Даже бабуле она нравится, а ты знаешь, какой бабуля КРЕПКИЙ ОРЕШЕК. Я тебе говорю, ХЕЙЗЕЛ НЕ ТО ЧЕМ КАЖЕТСЯ.

Мэтти вот-вот в нее втрескается. Если уже не втрескался.

Думаю, мы его потеряли.

Пиши мне.

С любовью,

Эбигейл

Острова Питкэрн – для тех, кто не знает, а знают немногие, и (Луиза понимает) совсем уж немногим есть до этого дело – представляют собой четыре острова вулканического происхождения в южной части Тихого океана. Это последние владения Великобритании в Тихом океане. Только один из островов, сам Питкэрн, обитаем, население – около пятидесяти человек. Здесь разворачивается действие последней книги из трилогии «Баунти», а также целой волны произведений самиздатовской литературы, разоблачительной статьи о темном прошлом острова и заметки в «Вэнити Фэйр». К этому корпусу Луиза собирается добавить и свою работу, где местные адвентисты Седьмого дня будут сравниваться с евангелистским движением в Соединенных Штатах.

Когда тема выдвигалась, Луиза считала ее достаточно интересной для плодотворной работы во время отпуска. Она действительно горела Питкэрном – островами, где царили трагедии, красоты и интриги. (Остров размером с Центральный парк! У большинства домов даже нет дверей! С берега можно смотреть на горбатых китов, которые плавают в прозрачной воде, самой чистой на планете!) С тех пор как они с Энни побывали в Фарнсворте, Луиза написала четыре страницы. После пересчета выяснилось, что теперь до самого отъезда в середине августа нужно писать по пять-шесть страниц в день. Вот почему она сейчас здесь, в публичной библиотеке Рокленда, пока ее дети в Смотровой башне испытывают на себе ее новый план по повышению продуктивности.

Телефон на беззвучном режиме, на экране пропущенный от Франклина из Чарльстона. Луизе нравится Франклин, но иногда он так вживается в роль профессора истории, что становится страшно с ним говорить. Пока лучше не отвечать.

Луиза проверяет время. Одиннадцать. Рановато для ланча? Может, и так, но желудок другого мнения. А роклендская библиотека, замечательное само по себе здание, все-таки не нью-йоркская двенадцатиэтажная библиотека Бобста. Для родителей с детьми и тех, кто приходит просто поглазеть на книги с полок, тут в самый раз. Луиза кладет ноутбук и карточки для заметок в сумку и закидывает ее на плечо. Надо слегка размяться, чтобы освежить голову, а потом найти, где перекусить, и пойти поработать куда-нибудь в другое место.

На просторной зеленой лужайке перед библиотекой двое детишек бросают друг другу фрисби. Зрелище, согревающее душу, – Луиза не знала, что дети еще играют во фрисби. Думала, что все перешли на фрисби в виртуальной реальности. Но здесь, в Рокленде, время будто остановилось. Она пересекает Первое федеральное шоссе, чтобы попасть на Мейн-стрит, и ловит себя на мысли о том, чтобы перевезти детей сюда. Они станут ходить в местную школу, будут счастливее и здоровее и вырастут жителями штата Мэн, который куда чище Бруклина.

Правда, дом в Совьем Клюве не утеплен. Эбигейл ни за что не бросит гимнастику. У Мэтти непростой возраст – кто захочет начинать все заново в восьмом классе? Но существенней всего то, что ни у Луизы, ни у Стивена нет здесь работы. (А вот кто был бы счастлив переехать, так это Клэр.) Луиза заходит в «Пекарню Атлантики» и в «Рок-Сити» на Мейн-стрит. В «Мейн Стрит Маркетс» она заказывает хумус навынос, чтобы поесть где-нибудь у воды. Найти бы скамейку! Погода умеренная, солнце греет, но не печет, с воды долетает легкий бриз.

Она только расплатилась и идет к выходу, когда в кармане вдруг вибрирует телефон. Она смотрит на экран. Стивен.

– Алло, – говорит она, делая очень занятой голос. – Что, как?

– У меня перерыв, – отвечает Стивен. – Думаю, дай позвоню, узнаю, как там мои.

Луиза стискивает зубы, вспоминая их последний разговор, о Чрезвычайном фонде. С тех пор они только обменивались сообщениями.

– Твои в порядке, – отвечает она.

Цель одна – спокойный разговор, который не приведет к ссоре.

– Мне в десять нужно возвращаться в студию, хотел поздороваться с детьми. Передашь им телефон?

– Не могу, я сейчас не дома.

– Не дома? А где?

Что-то послышалось в его голосе – неужели нотка неодобрения? Или, может, любопытства. На мгновение Луиза теряется от такого парадокса: добрую половину прошлого года она так хотела, чтобы Стивен уделял им больше внимания – детям и ей. И вот, пожалуйста, он готов уделить внимание, когда она хочет одного – заморить наконец червячка, глядя на воду и представляя себя на Питкэрне. Есть на что обидеться.

– Я в городе, работаю, а дети дома. Послушай, какая у меня гениальная схема. И как я раньше не додумалась? Я плачу Мэтти десять долларов, чтоб он приглядывал за Эбигейл и Клэр. Эбигейл я плачу семь долларов, чтобы она приглядывала за Клэр, а Клэр я плачу четыре доллара, чтобы Мэтти и Эбигейл можно было за ней приглядывать и она не жаловалась. Но самое гениальное – никто не подозревает, что он часть схемы. Только если один сболтнет.

Долгая пауза, затем Стивен спрашивает:

– Это в час?

– Нет, еще чего. Я так разорюсь. За утро.

– А что твоя мама?

– Ну, она приглядывает за всем этим балаганом. Но она не из тех бабушек, которых хлебом не корми, дай повозиться с внуками. У нее свои дела. Надеюсь, они там ей не докучают.

– А ей ты тоже платишь?

– Нет же! – Разговор, который должен был свернуть вправо, свернул влево. – Я плачу маме? Это, по-твоему, как?

– Странно, согласен.

– Мама – не нянька.

– Не нянька. Но ты разве не затем туда поехала? Чтобы тебе помогали, пока ты занята?

Она перекидывает сумку на другое плечо, сверху кладет пакет с хумусом – для сохранности. Она нервничает. Это нечестно! Зачем Стивен заставляет ее нервничать?

– Я поехала сюда затем, Стивен, – она подчеркивает первый слог его имени, и обоим становится ясно ее раздражение, – чтобы ты мог сосредоточиться на своей компании, а мы не путались под ногами.

– Так-то оно так, – замечает он. – Но ты тоже планировала работать над книгой, пока мама помогает с детьми. Мне кажется, что платить детям, чтобы они присматривали друг за дружкой, – не самый лучший способ научить их ответственности.

– Ответственности?

Они правда заговорили сейчас об ответственности?

– Ну да. Финансовой и личной. Во-первых, ты переплачиваешь, так они не научатся ценить деньги…

– Я плачу Клэр четыре доллара! – перебивает Луиза.

– …и нести личную ответственность. Мои родители никогда нам не платили, чтобы мы смотрели друг за другом. Мы просто проводили время вместе. Это не работа – занимать себя, пока родители работают. Сам соображай, и все тут. Не знаю, наверное, мы должны за них взяться.

– Мы – не должны, – отвечает она. – А я – должна, потому что с ними сейчас только я. – Луиза бросает взгляд на часы. – Вот ведь! Твои десять минут истекли. Тебе в студию пора.

Отыскав скамейку, она достает из сумки хумус, разворачивает его и работает челюстями гораздо усерднее, чем нужно.

По возвращении домой Луиза видит всех детей у воды, ни пятнышка солнцезащитного крема ни на ком. Витамин D течет рекой. Отец сидит в саду, Барбара бродит рядом. Дэнни вкатывает газонокосилку по пандусу в свой пикап. (Дэнни бывает у них буквально через день. Неужели трава растет так быстро?) Мама прилегла в своей комнате. Видишь? – хочет она сказать Стивену. Мой гениальный план гениален. Но вместо этого Луиза садится на веранде в белое кресло-качалку и звонит Франклину.

Они были аспирантами Колумбийского – вместе готовились к диссертации, глушили пинту за пинтой разливное пиво в баре «1020», перемывали косточки научным руководителям и сокурсникам, опубликовавшимся в журналах раньше них. Встретив Стивена, Луиза в два часа ночи позвонила Франклину, чтобы сказать, что, кажется, влюбилась. Она была свидетельницей на свадьбе Франклина и Бо, вместе с сестрой Бо, Шондой.

– Лу-Лу!

Только Франклину, единственному во всем свете, позволено звать ее так, и то изредка.

– Франклин, – говорит она, – извини, столько дней прошло, а я только сейчас перезваниваю. Я на летнем режиме, то есть не делаю ничего, кроме того, что волнуюсь, что ничего не делаю.

Франклин с Бо живут в Чарльстоне, штат Южная Каролина, в великолепной трехкомнатной квартире в доме с кирпичным фасадом на Кинг-стрит. Франклин преподает в колледже Чарльстона, а Бо работает в художественном музее Гиббса. Детей у них нет, а это значит, что Франклин публикуется почти в два раза больше Луизы. Ладно-ладно, может, не только потому, что у Франклина нет детей. Франклин чертовски умен и к тому же настоящий трудяга. И все-таки голова у него каждый день загружена гораздо меньше, чем у Луизы.

– А то, старушка. Я слышу. В общем, я могу начать с «как ты там?» и прочей ерунды, но лучше давай сразу к делу.

– К делу? – Луиза чувствует, что сердце застучало чаще.

– Я звонил кое-что тебе сказать.

В Чарльстоне наверняка жарко, влажно, и Луиза представляет Франклина в каком-нибудь щеголеватом легком костюмчике из хлопка, в модных мокасинах на босу ногу. Сидит, наверное, в своей гостиной с кондиционером, потягивая сладкий чай.

– Не только ты пишешь о Питкэрне.

Нет. Нет.

– Чего? Постой, ты о чем?

– Дела о сексуальном насилии на Питкэрне в 2004 году решили пересмотреть в свете движения #MeToo. Меня попросили рецензировать статью, которая скоро станет книгой, это как пить дать. Написал тебе, как только прочел.

В Луизе что-то обваливается. Конечно, она собиралась осветить судебный процесс, на котором шестеро местных жителей, включая мэра, были признаны виновными в сексуальном насилии. Но целая книга, посвященная этому процессу, да еще на фоне #MeToo, – она гарантированно перетянет внимание на себя. Тема-то нашумевшая! Значимая. Сама Луиза не додумалась об этом написать.

– Кто? Кто это пишет?

Луиза роется в памяти. Из какой школы мог вылезти ученый с такой темой? Она должна знать. Ну же, Луиза, думай.

– Ты же знаешь, что я не знаю, Лу. Слепое рецензирование, все дела.

Луиза подпускает в голос льстивые нотки.

– Ладно тебе, Франклин. Все знают, что эти слепые рецензирования ни разу не слепые.

То есть рецензент и автор работы друг друга, конечно, не знают, но в академическом мире все знают всех. Наступает момент, когда ты, сполна начитавшись работ коллег – в журналах, тезисах с конференций, в книгах и отдельных главах сборников, – начинаешь узнавать их по стилю, и рецензирование становится не то чтобы слепым, а скорее близоруким.

С берега доносится ликующий вопль – это из воды выныривает Эбигейл, вскинув руки над головой.

Франклин вздыхает.

– Лу, Лу, Лу. Не рискну даже предположить. Правда не рискну.

– А ты рискни. Ну скажи хоть что-нибудь. – Она ждет. Она знает, что он не оставит ее без ответа.

– Как под дулом пистолета? Говори – или ты труп?

– Да, под дулом пистолета. Огромного пистолета.

– В таком случае на ум приходит имя Фиби Ричардсон.

Луиза давится от изумления.

Фиби Ричардсон двадцать восемь, может, двадцать девять, с пылу с жару из Беркли. Фиби Ричардсон готовится стать суперзвездой. Луиза встречала ее на конференции в прошлом году и уже решила ее возненавидеть, когда с раздражением обнаружила, что она вообще-то довольно милая. И забавная. И симпатичная.

– Нет, – говорит Луиза, – не может быть. Бессмыслица какая-то.

Питкэрн – такой далекий, такой крошечный и незаметный. И кому, кроме Луизы, он вообще сдался?

– Это я навскидку, – оправдывается Франклин. – Я под дулом пистолета, забыла? Могу и ошибаться.

– Ты в таких вещах не ошибаешься. Мгновенно угадываешь всех по стилю.

– Ну, – отвечает Франклин скромно, – в лобик-то себя не поцелуешь. Но это один из моих талантов, да, а еще я великолепно заправляю простыни и легко нахожу край скотча.

– Питкэрн – мой, – говорит Луиза. – Он мой. Фиби Ричардсон он не достанется.

Она помнит, как на прошлогодней конференции минуты три не могла оторваться от узконосых туфелек Фиби с острым каблучком и искусным орнаментом в виде ящериц.

– Пока волноваться не о чем. (Пауза. Луиза представляет, как Франклин делает освежающий глоток сладкого чая.) Это только материал для доклада. Это еще не книга.

– Но ты сказал, это может стать книгой.

– Может! Может – да, а может – нет.

С берега доносится очередной вопль, но уже не ликующий.

– Франклин, мне нужно идти, – говорит Луиза с малой толикой облегчения. – У нас тут чепэ. – Она отключается, бросает телефон на стол и бежит через лужайку.

В калитку с берега протискивается Клэр. Колени у нее в крови, а по щекам текут слезы, смешиваясь с засохшими усами утреннего йогурта. Она отчаянно трет глаза и говорит:

– Водоросли дурацкие! Я поскользнулась на водорослях.

– О, милая.

Луиза присаживается на корточки и раскрывает объятия. Клэр утыкается мокрым носом Луизе в шею, и все маленькое тело сотрясается от всхлипываний.

– Дурацкие водоросли, – ласково повторяет Луиза. – Пойдем-ка тебя полечим.

Она обнимает Клэр за худенькие плечи и ведет по ступенькам на веранду, а оттуда в дом. Вероятно, она не сможет помешать моднице Фиби Ричардсон пересмотреть дела о сексуальном насилии на Питкэрне в 2004 году в свете движения #MeToo. Но она может достать пластырь и неоспорин из аптечки в маленькой комнате с умывальником на первом этаже, где стены украшают детские ладошки, и подлатать Клэр, хотя бы на время, – а это уже кое-что.

18. Кристи

Когда Дэнни уходит на работу, Кристи еще в постели. На тумбочке ее ждет чашка кофе, аккуратно поставленная на блюдце. Он такой заботливый, просто не верится, как ей повезло. Что станет с его заботливостью, когда он узнает, что она беременна?

Кристи не может пить кофе. Ее выворачивает, да и ребенку это ни к чему. Она кладет ладонь на живот и думает: ребенок. Она вспоминает, когда были последние месячные. В середине мая, до того, как она приехала из Альтуны. Сразу после смерти матери. Запомнилось, потому что у нее были спазмы – как раз во время разговора с дамой из отдела счетов Медицинского центра. С Дэнни они встретились в начале июня. Все совпадает – видимо, она забеременела сразу же. Чуть ли не в их первую ночь, после мороженого «Ривер Дакс».

Потом она настолько увлеклась новой жизнью здесь, увлеклась Дэнни, работой, домом в Совьем Клюве, что даже не обратила внимания на задержку.

Она достает телефон и гуглит калькулятор беременности, вводит даты. Мгновенно получает ответ. Пятая неделя беременности, почти шестая. Какого размера ребенок на шестой неделе? Она снова гуглит. Как гранатовое зернышко! Просто крошка. На следующей неделе к этому времени он станет размером с черничку.

Кристи падает обратно на кровать и упирается взглядом в потолок. Как что-то размером с зернышко граната может вызывать такую усталость? Она прикрывает глаза. Следующее, что она осознает, – что звонит телефон и в окно бьет солнечный свет. Она нашаривает телефон. Это Фернандо.

– Кристи, ты где, твою мать? Ты уже пятнадцать минут как должна тут шуршать. У нас ланч! На тебе терраса. Погода охренительная. Народ сейчас валом повалит.

– Боже мой! Фернандо. Простите. Простите, пожалуйста. – У нее сегодня две смены.

– Поднимай задницу и пулей сюда, если тебе нужна эта работа.

– Я сейчас. Мне нужна эта работа!

Волосы прилипли к лицу, простыня прилипла к телу. Кофе на тумбочке остыл, сливки превратились в скользкую пленку. Желудок бунтует. Кристи вскакивает, одной рукой спуская пижамные шорты, другой придерживая телефон.

– Я уже бегу, – тараторит она Фернандо. – Я почти тут!

Туалет, зубная щетка, холодная вода в лицо. На душ нет времени. Хвостик, помада.

Кое-как она доживает до конца обеденной смены. С трудом, но доживает, хотя руки и ноги двигаются с таким усилием, словно она идет под водой. Заворачивая столовые приборы, она мысленно рисует план квартиры и прикидывает, куда может встать детская кроватка. Хотя зачем новорожденному сразу кроватка? С этим можно повременить. А сколько стоит колыбель? Приборы выскальзывают из салфетки в ее руках и с грохотом падают на пол.

– Что тебя гложет, принцесса? – спрашивает Фернандо, когда она наклоняется за приборами и перекладывает их в раковину. – Выглядишь ужасно.

– Дурацкое выражение, – бросает она. – Ничего не гложет.

Фернандо ко всем официанткам обращается «принцесса», кроме Сары, с которой спит, ее он зовет «малышка». Что то, что другое имечко – воплощенный сексизм, но таков ресторанный бизнес. В Майами-Бич еще хуже. А здесь отличные чаевые, вроде как грех жаловаться.

До ужина полтора часа – девяносто минут. Кристи дремлет восемьдесят шесть из них, даже не сняв форму.

– Выглядишь еще хуже, – сообщает Фернандо, когда она возвращается в зал. – Привела бы себя в порядок.

Подкрасив в туалете губы, Кристи правда чувствует себя немного лучше.

Почти сразу полная посадка. Хорошо. Кристи нужны деньги. Нужны как никогда. Вот бы каждый взрослый за каждым столом заказал коктейль, прежде чем заглядывать в винную карту. Фернандо отправляет Кристи на террасу, где ее ждет столик на полшестого. Она старается как может, но мозг буксует. Она заказывает не ту бутылку вина и успевает открыть, прежде чем осознает ошибку, так что приходится просить Фернандо снять эту бутылку со счета. Бутылка не пропадет, отправится за стойку Эмбер, но тем не менее. Кристи надеялась обрести здесь новое начало, но, кажется, снова все теряет.

В семь тридцать солнце еще в своих правах. С воды веет приятным ветерком, но по ощущениям уже за полночь. Фернандо дает Кристи столик на четверых. Две пары, не старше Кристи. Молодые люди в рубашках поло, руки и лица загорелые, девушки в пляжных платьях и босоножках на танкетке. Кристи готова поставить двадцать баксов на то, что это пассажиры пришвартованной в Кэмдене яхты, приехавшие сюда на такси. В воздухе витает дорогой парфюм. Пальцы девушек унизаны кольцами, в ушах бриллианты квадратной огранки.

Кристи приветствует их (Фернандо заставляет говорить так: «Здравствуйте! Я Кристи, сегодня я буду вас обслуживать»), и один из мужчин одаривает ее сладкой улыбочкой:

– Спасибо, Кристи.

Он рассматривает ее татуировки, и Кристи буквально слышит, о чем он думает: «О да, я не прочь, чтобы ты меня обслужила». Люди всегда почему-то связывают татуировки и секс. У одной девушки волосы черные, идеально собранные в высокий узел, у второй – дорогой медовый отлив.

Коктейли: «Тьма и буря» для молодых людей и водка с тоником для девушек. Кристи не сомневается, что раскрутит их потом на добрую бутылочку совиньона.

Заказ. Фирменный салат с крабом. Салат «Цезарь» с пикшей. Стейк Дельмонико. Пирог с морепродуктами. Вот это дело. Дельмонико идет за тридцать два доллара, а морской пирог – визитная карточка ресторана – за тридцать четыре. Без закусок, но они заказывают две бутылки – совиньон, который им советует Кристи, и к тому же купаж красного.

На Кристи еще другие столики. Вечер чудесный, всем хочется посидеть подольше. Чаевых, конечно, меньше, но Кристи все равно, она и так не может отдышаться. Из головы не выходит гранатовое зернышко. Она знает Дэнни чуть больше месяца. Он испугается и уйдет.

Она ждет первые блюда для столика на четверых, а пока открывает обе бутылки. Приносит салфетки одному столику, а другому расписывает десерты. Компания из пятерых человек за седьмым столиком все штудирует меню. Как раз когда появляются блюда для столика на четверых, седьмой столик готов сделать заказ. Кристи записывает все в блокнот, потом отнесет первое и забьет в компьютер.

– Давай, Кристи, умница ты моя, – кричит Джо, заведующий кухней.

Бандана, которую он носит, чтобы прикрыть голову (сам он лысый как коленка), насквозь пропитана потом.

– Этот пирог – моя гордость и отрада, сделай так, чтоб он не засох тут!

– Сделаю, – отвечает Кристи.

В руках слабость. Она кивает помощнику, чтобы тот взял Дельмонико и пирог, а сама берет салаты. Через весь зал на террасу. В ногах та же слабость. Кристи не помнит, что сегодня ела, да и ела ли вообще. Нужно внимательней относиться к своему питанию теперь, когда будет ребенок.

Слово «ребенок» оглушает ее, как удар грома. Она ставит салаты (очевидно, это девушкам) и тянется за пирогом. Но то ли между головой и руками Кристи потеряно соединение, то ли голова помощника и руки Кристи действуют вразнобой, – пирог выскальзывает у нее прямо на колени девушки с пучком, а затем падает на доски террасы с таким грохотом, что, кажется, эхо раздается по ту сторону гавани. Девушка с пучком голосит, и вся терраса оборачивается на них. Кто-то присвистывает, звучно и выразительно. Всегда найдется придурок, который присвистнет, если в зале ресторана что-нибудь уронили. Всегда.

Девушка с пучком в ярости. Еще бы. Тарелка была горячая и тяжелая. Красивое платье испорчено – на этот вечер точно, если не навсегда.

– Извините, – говорит Кристи, – пожалуйста, извините.

Хочется свернуться в клубок и исчезнуть, провалиться под землю. Неясно даже, с какой стороны взяться за этот бардак. Фернандо сообщают о случившемся, он отправляет на помощь другого сотрудника, а сам включает режим тотального умиротворения. Полотенца, чтобы прикрыть платье, оплата химчистки – конечно. Замена платья, если химчистка не справится, – конечно. Фернандо аннулирует сумму за весь обед и приносит коктейли за счет заведения. Кристи стоит у прохода с дурацкими слезами на глазах.

– Кристи, – бросает Фернандо, прибежав в кухню сказать, чтобы поторапливались с новым пирогом, – ты обошлась мне в сто восемнадцать долларов, не считая коктейлей.

– Мне страшно жаль, – шепчет она. Хочется просто взять и лечь на пол. – У меня был ужасный день. – Но лучше бы Фернандо выбирал слова. Можно подумать, он будет оплачивать счет из собственного кармана!

Однако все ресторанные менеджеры, с которыми Кристи доводилось работать, любили выставлять жертвой себя. Предложить оплатить блюда самой? Она не может себе этого позволить. Вряд ли она успела сегодня заработать сто восемнадцать долларов. К тому же дорог каждый пенни. Кроватка, снова думает Кристи. Молочная смесь. Подгузники. Подгузники. Подгузники.

Фернандо свистит в щербину между зубами и водит карими глазами по потолку, пока не останавливает взгляд на ее лице.

– Кристи. Ты сегодня опоздала, а теперь это. Если ты так не хочешь здесь находиться, может, и не надо.

Она не хочет здесь находиться, но выбора нет.

– Погодите, – говорит она, – вы про сегодня? Или вообще?

– Про сегодня. И про вообще, – скрестив руки на груди, отвечает Фернандо.

– Вы меня что, увольняете? Вы охренели?

Один из поваров присвистывает точно так же, как присвистнули на террасе, когда она уронила блюдо. Она понимает, что это ошибка, едва вопрос слетает с языка, но уже слишком поздно – слово не воробей.

– Я не собирался, – говорит Фернандо. – Но теперь… Теперь да. Не люблю, когда со мной так разговаривают. Я такого не потерплю.

– Прекрасно, – говорит она, снимая фартук. – Не придется писать по собственному желанию.

– Я возлагал на тебя большие надежды, Кристи. Думал, ты станешь одной из лучших.

То, что она разочаровала Фернандо, задевает ее больше, чем она от себя ожидала.

– Удачи найти замену.

Фернандо хмыкает:

– Думаешь, не найду? У меня на столе уже сейчас гора резюме. Детишек из колледжей – как собак нерезаных.

– Ну и ладно. Значит, обойдетесь как-нибудь.

Он, наверное, прав.

Кристи складывает фартук и вешает его в подсобке. Получает чаевые с кредиток у Эмбер за барной стойкой, а вместе с чаевыми – кулаком о кулак и сочувственный взгляд. Обнимает Натали, которая ждет у стойки напитки. Оставляет заказ седьмого столика в своем блокноте, не вбивая в компьютер. Забирает блокнот с собой. Удачи, седьмой столик.

Еще бы хлопнуть дверью напоследок, но дверь с доводчиком, такой не хлопнешь.

Надо было сказать Фернандо, что она беременна. Можно уволить за дерьмовую работу или за то, что уронил пирог на гостью с идеальной укладкой, но нельзя увольнять за беременность, Кристи уверена, это незаконно, скорее всего, можно было бы побороться. А стала бы она бороться? Кристи устала от людей, которые наслаждаются летом и могут не задумываясь заказать коктейль за тридцать долларов; устала от вопросов о том, куда ведет винтовая лестница в центре зала (никуда! это декор); устала от бесконечных приборов, которые надо снова и снова заворачивать в салфетки; устала приходить домой насквозь пропахшей «Капитанской тарелкой», в которую входят четыре вида жареных морепродуктов. И просто – она очень, очень, очень устала.

Минуту она стоит на парковке, глядя на воду, туда, куда указывает пирс, доходящий до середины гавани. Солнце начало садиться вскоре после происшествия со столиком на четверых; появляется луна. Лодок, пришвартованных у конца пирса, почти не разглядеть. Лунные отсветы за молом серебрят воду так, что прежде у Кристи захватывало дух.

Но не теперь. Мама умерла. Дэнни надолго не задержится, когда узнает о ребенке. Когда уйдет он, ее связь со Смотровой башней оборвется, а это единственная причина, по которой она здесь. Куда отправиться дальше? Как опять начинать все сначала?

Кристи бредет домой по Оушен-стрит – туда, где Оушен-стрит ненадолго превращается в Скотт-стрит, а затем возвращается к прежнему имени и сворачивает к Линден-стрит. В их окнах свет, а у семьи рыбака темно и тихо. Дэнни говорил, что рыбаки выходят в море каждый день, кроме воскресенья. Кристи рисует себе картину, как дочки рыбака спят, положив головы на подушки, прикрыв глаза с длинными ресницами. Квартира у них не больше, чем у Кристи, а девочки, скорее всего, спят в одной комнате. Может, на двух кроватях одна подле другой, а может, на одной большой. Сестры. Сердце Кристи больно сжимается.

Она поднимается по лестнице, на каждом шагу будто вырывая из липкой грязи тяжелые, как бревна, ноги.

Историю с увольнением Дэнни принимает спокойно – двоюродная сестра Дэнни, Аманда, работала в «Арчерс», и сын маминого бывшего ухажера был там поваром раздачи позапрошлым летом, и никто из них не мог сказать о Фернандо ничего хорошего, – Кристи найдет что-нибудь еще, никаких сомнений. А пока что Дэнни с радостью возьмет на себя большую часть расходов.

Дэнни не знает, сколько Кристи должна коллекторам, не знает о ребенке, не знает, что на самом деле привело Кристи сюда.

На следующий день Гил отправляет Дэнни в Рокпорт высадить на участке деревья. Дэнни может задержаться, потому что никогда не знаешь, сколько времени на это понадобится. Дэнни так радуется деревьям, что будит Кристи ни свет ни заря, и они занимаются любовью. В постели усталость не дает о себе знать, но в любом другом уголке мира Кристи чувствует себя измотанной.

– Ох, – говорит она потом. Целует его нос и веки. – Кажется, тебе и правда нравится высаживать деревья.

– Лучшая часть работы, – отвечает он. Похож на мальчишку, которому не терпится заглянуть в рождественский чулок.

Дэнни рассказывает о деревьях: два багрянника канадских и четыре конских мясо-красных каштана «Форт Макнейр». Все цветущие, но зацветут только следующей весной.

Едва Дэнни ступает за порог, к Кристи возвращается усталость, придавливающая, словно свинцовый защитный фартук, которым накрывают стоматологи, когда делают рентген.

Весной, когда зацветут деревья Дэнни, у нее будет ребенок.

С огромным трудом выбравшись из постели и приняв душ, Кристи снова отправляется по ресторанам и кафе, в которых оставляла резюме в конце мая. Если тогда никто не нанимал сотрудников, то сейчас тем более.

– Середина июля на носу, – говорит менеджер кафе «Миранда». – У меня все давно поставлено на рельсы.

И снова Кристи там, с чего начала.

– Извините, мест нет.

– Штат набран, извините.

«Рустика». «Тайм Аут Паб». Кафе «Латунный компас». Все одно и то же.

– Прости, солнышко, – говорит женщина из паба-пивоварни «Рок Харбор».

– Все в порядке, – отвечает Кристи. Глупый вопрос, за который самой хочется извиниться. – Понимаю, конечно.

Она выходит в дверь, чувствуя тяжесть опущенных плеч и новое для нее, злое бессилие, как вдруг женщина окликает ее:

– А знаешь что! Я слышала, что в «Ренис» кто-то нужен, не официант, правда. У меня у тестя там двоюродная сестра работает и как раз четвертого июля что-то такое говорила.

– «Ренис»? – переспрашивает Кристи.

– Не знаешь? Ну, это по дороге в Кэмден. Типа универмага. Там продают всякую всячину, и цены такие, ничего. – Она указывает направление: – В ту сторону.

– О, – говорит Кристи, – Кэмден. Спасибо. Но это далеко. Я без машины. Либо пешком, либо на велосипеде, иначе никак.

– Там автобус ходит. – Менеджер пожимает плечами: – Но ты как хочешь. Если соберешься все-таки, спроси там Диану, а ей скажи, что тебя отправила Мэри.

– Мэри, – повторяет Кристи. – Диана. «Ренис». Поняла. Спасибо.

Нужно добраться до этого «Ренис» прежде, чем к ним постучится еще какой-нибудь обездоленный официант, так что Кристи раскошеливается на такси. Она заходит внутрь и выходит двадцать пять минут спустя, устроившись на работу.

– Ну вот, – говорит она, кладя руку на живот. – Вот так, малец. Или малышка. Уже что-то. Платить будут меньше, чем в ресторане, но уже что-то.

Она снова вызывает такси и вводит в приложении адрес. Последний раз, и больше никаких такси.

– Линден-стрит? – уточняет водитель.

– Верно.

Кристи копается в рюкзаке – от всех этих волнений захотелось пить. Ей кажется, что и гранатовое зернышко хочет воды. Кристи делает глоток за глотком, пока не опустошает бутылку, затем расстегивает передний кармашек, где на всякий случай всегда лежат маленький блокнот и ручка.

– Хотя постойте, – говорит Кристи водителю, – у меня изменились планы. Можете отвезти меня в Совий Клюв? Сейчас скажу адрес, только высадите меня до поворота с главной дороги.

– Вводите в приложении, – отвечает таксист.

Она вводит новый адрес. И открывает блокнот.

Кристи проходит по грунтовой дороге и оказывается у дома, где взгляд ее падает на цветник, который показывал ей Дэнни, когда там были пионы. Время пионов прошло, и теперь там другие краски: оранжевая, желтая и немного красной. Кристи узнает только маргаритки. Посреди цветника копошится старик в панамке. Время от времени оттуда вылетают пучки травы – Кристи предполагает, что это сорняки, – и приземляются на расстеленную на земле простыню, ну или рядом с ней. Вот он. Тот, ради кого все это было. Ваша честь. Его честь. Честь Кристи. В правой руке у нее записка; ладонь потная, вдруг пот смажет чернила, и Кристи сует записку в задний карман брюк, которые надевала на собеседование. Едва подойдя к ограде, она слышит окрик:

– Эй! – По ступенькам просторной задней веранды спускается женщина. – Простите, конечно, но что вы тут делаете?

Длинная коса с проседью и хмурый взгляд. Должно быть, это Полин, Дэнни рассказывал, что она приходит готовить на семью.

– Ваша честь, вы ее знаете?

Посреди лба у нее глубокая складка, и вокруг рта морщины.

– Знаю, – говорит он. – Да, кажется, знаю. – Он с удивлением переводит взгляд с Кристи на Полин. – Ведь это Луиза, да?

На нем не только панамка, но и солнечные очки, так что трудно прочитать выражение его лица, большую часть просто не видно.

– Нет, – осторожно говорит Полин, смягчаясь. – Нет, Луиза в доме с детьми. А с этой женщиной вы вряд ли знакомы. Лучше ей вас не беспокоить. – Она строго смотрит на Кристи: – Не знаю, что вы продаете, Священное писание, или Благую весть, или что там еще…

– Да что вы! – вырывается у Кристи.

Ее приняли за активистку Свидетелей Иеговы! В Пенсильвании обычное дело, постоянно ходят от двери к двери.

– Нет, я не за этим… Я просто хотела…

Слова не идут на ум, Кристи тянется в карман за запиской. Она должна оставить записку.

– Что бы вы ни продавали, мы ничего не покупаем. А этот человек болен, у него Альцгеймер. Он не может разговаривать с незнакомцами.

Время замедляется. Кристи смотрит на воду. Мимо скользит пятнышко парусника. Ближе сюда – байдарка. Видны мол, и маяк, и дома по ту сторону гавани в Рокленде. Различима, кажется, даже терраса «Арчерс» с пирсом, похожим на вытянутый палец. Сейчас отлив, прибрежные камни сплошь увешаны водорослями. Далеко-далеко видно величественное белое судно – как теперь знает Кристи, паром до Виналхэвена.

Она снова переводит взгляд на старика в цветнике. Слишком поздно. Все время, все усилия, потраченные на то, чтобы добраться сюда, – все впустую. Сердце как камень проваливается все глубже и глубже. Она опоздала.

Затем кто-то трогает ее за плечо. И говорит:

– Как ты узнала, что я здесь?

Дэнни. Ладони потеют еще сильнее. Дэнни не в Рокпорте, на участке с мясо-красными каштанами. Он здесь, в Совьем Клюве.

– И что я уже закончил с деревьями?

– С деревьями! – Кристи поворачивается к нему и изображает досаду на себя. – Надо же, я совсем забыла о деревьях. Я думала, что ты здесь, потому что… Ну, потому что ты всегда здесь.

Дэнни улыбается.

– Полин, это моя любимая, Кристи. Кристи, это Полин.

Он обнимает Кристи. От него пахнет потом и свежескошенной травой.

– С деревьями быстро управились, а тут позвонила миссис Фицджеральд, сказала, для меня набралось работки, если я хочу. И вот я тут.

– Ты тут! – вторит ему Кристи. – А я хотела поделиться радостью. Я нашла работу, в «Ренис».

Дэнни радуется так, будто Кристи сказала ему, что выиграла оплаченный круиз по греческим островам на двоих и берет его с собой. Он поднимает ее – поднимает! – и, покружив, ставит на место. Не хватало еще, чтобы он прошелся на руках или ударил в воздухе каблуком о каблук.

– Отвернись, Полин, если не хочешь смотреть, как я сейчас поцелую мою любимую, – объявляет Дэнни и целует Кристи с таким жаром, что Кристи понимает, что у нее горят щеки, когда они отстраняются. – Ну, раз ты здесь, надо тебя представить, – говорит Дэнни. – Ваша честь, это Кристи. Кристи, это достопочтенный Мартин Фицджеральд. – И, снова обращаясь к Кристи: – Судья Фицджеральд любит мне помочь, как возьмется за сорняки, так ух.

– Хорошо, когда он чем-то занят, – добавляет Полин. – Не попадет в неприятности. – Судье она говорит: – Барбара будет в два, хорошо, ваша честь?

– Хорошо. – Тот поднимает голову, его глаза встречаются с глазами Кристи. Лицо пустое и улыбчивое. – Спасибо, что зашли, – говорит он.

– Подождешь минут двадцать? – спрашивает Дэнни. – Подвезу домой.

Позже Кристи замечает, стараясь, чтобы это не прозвучало как обвинение (но все же не сумев сгладить острые края):

– Ты не говорил, что у судьи Фицджеральда Альцгеймер. Ты говорил, он просто болен.

На что Дэнни пожимает плечами:

– Да я сам толком не знал. С чего им держать меня в курсе семейных дел? Я просто по саду помогаю. – Он ухмыляется. – А помощи им надо во-о-от сколько, и я всегда готов.

19. Луиза

Привет, папочка. (Так начинается письмо, которое Луиза находит на следующее утро.)

Спасибо, что сфоткал Гэвина. Выглядит он счастливым.

На прошлой неделе мы с мамочкой и бабулей были в Фарнсворте и еще заехали в «Пекарню Атлантики».

Только у них закваска кончилась.

За обедом я спросила у мамочки, когда ты приедешь, а она ответила так отрывисто как она умеет ХВАТИТ СПРАШИВАТЬ МЕНЯ ЭБИГЕЙЛ Я НЕ МОГУ ЗНАТЬ ВСЕГО НА СВЕТЕ.

Я сказала, что ей не надо знать всего на свете, я же только одно спрашиваю, а она мне сказала НЕЛЬЗЯ ВОСПРИНИМАТЬ ВСЕ ТАК БУКВАЛЬНО ЭБИГЕЙЛ. Я проверила в словаре на всякий случай, хотя, кажется, до меня и так дошло, что она имела в виду.

БУКВАЛЬНО значит ПОНИМАЯ СЛОВА В ИХ ПРЯМОМ ЗНАЧЕНИИ.

Думаешь, это плохо, быть буквальным? Я – НЕ ДУМАЮ.

Вы с мамочкой хотите развестись? Когда родители Шелби развелись, они подарили ей эплвотч и айфон, потому что больше НЕ ОБЩАЛИСЬ и хотели КУПИТЬ ЕЕ РАСПОЛОЖЕНИЕ. Но мне было бы плевать на айфон и эплвотч. Я бы хотела, чтобы все осталось как есть, без развода. Ты помнишь, что в первую неделю августа фестиваль омаров?

С любовью,

Эбигейл

Каждое лето Энни покупает две кружки в гончарной мастерской «Керамика Дамарискотты» – одну Луизе в домашнюю коллекцию, а вторую, чтобы украсить открытые полки на кухне в Смотровой башне. За кружками надо ехать в начале сезона, потому что дальше все раскупают, и к августу не остается ничего.

– Тебя что-то беспокоит, Луиза? – спрашивает Энни, когда они выезжают из Совьего Клюва на Баттермилк-лейн в сторону Первого федерального шоссе. В детстве от самого названия этой улицы Луизу тянуло на блинчики. Если подумать, ничто не мешает поддаться соблазну.

Да, говорит про себя Луиза. Меня беспокоит Фиби Ричардсон. Меня беспокоит моя книга. Меня беспокоит моя карьера.

– Ничего особенного, – отвечает она матери.

Она напишет сколько надо страниц (а надо уже семь в день) по возвращении, а вернутся они ближе к полудню – Полин согласилась присмотреть за всеми в их отсутствие. (Взбунтовавшись, Луиза подняла Мэтти ставку до одиннадцати долларов за утро, Клэр и Эбигейл остались с тем же, можно лишь надеяться, что они не организуют профсоюз.)

Побережье штата Мэн усеяно всевозможными гончарными мастерскими – есть крошечные семейные мастерские, есть те, которыми владеют женщины, есть и заведения чисто для туристов. «Керамика Дамарискотты», в брызгах красок и цветочных орнаментах, пожалуй, единственная в своем роде. Луиза мирится с некоторым количеством бардака в своей жизни – будучи матерью троих детей, она давно усвоила, что большая часть вещей в доме считается одноразовой, – но ее кружки из Дамарискотты священны. Она носится с ними так, будто они из стекла и яичных скорлупок. Детям пить из них не разрешается. Можно будет, когда им исполнится лет по тридцать, говорит она. «А что, если одна какая-нибудь разобьется?» – спрашивают они. «Я этого не переживу, – отвечает она. – Не переживу, и все». Она шутит, конечно. Но в каждой шутке…

Сначала в мастерскую, потом в книжный, затем обедать в «Морскую утку». Ежегодная программа. Благополучно оставив Фиби в машине, Луиза ищет себе новую кружку. Чтобы та была по руке и идеального объема для кофе. Отличалась от тех, что у Луизы уже есть, но сочеталась с ними.

В книжном они пасутся у стола с новинками, все книги сплошь в ярких летних обложках. Женщины в шляпах от солнца смотрят на океан. Женщины в шезлонгах. Женщины у бассейна делятся секретами друг с дружкой. (Вот интересно, разве только у женщин лето? Только женщины могут сплетничать у бассейна?)

В «Морской утке» небольшая очередь; Луиза с Энни забиваются в уголок подле стойки хостес, и Луиза невольно разглядывает свою мать. У Энни светло-розовая помада и легкое платье до колен. Сандалии на плоской подошве, браслет и серьги «Сисси Йейтс», купленные на закрытом показе мод в музее Нокса прошлым летом. Луиза знает, откуда они, потому что Энни купила пару и ей, – хотя сегодня она снова забыла, что хотела надеть серьги. У Энни идеальная прическа, у Луизы – летний пучок, который она делает, когда не мыла голову несколько дней. Рядом с матерью Луиза чувствует себя неряшливой и неопрятной, непорядок внутри, непорядок снаружи.

Они садятся за столик; появляется официант; они делают заказ. Сэндвич с копченой пикшей для Луизы и «Паб-клаб» для Энни. Разумеется, без майонеза. Два чая со льдом. Энни роется в сумочке в поисках телефона – проверить, не звонила ли Барбара, – и оттуда на землю выпадает что-то вроде листовки.

– О, не обращай внимания, – говорит она, когда Луиза уже собирается поднять. – Пусть лежит.

Голос Энни, ставший вдруг непривычно резким, немного пугает, но Луиза все равно наклоняется. Брошюра, на лицевой стороне надпись: «ГОЛУБАЯ ДАЛЬ: Забота о тех, кто дорог». Пониже картинка: седовласая дама в кардигане с пустым и улыбчивым лицом смотрит в пространство. Позади, положив руку ей на плечо, стоит мужчина с аккуратной стрижкой а-ля бывший военный; женщина накрыла его ладонь своей, и от этой пары исходит такой уют, будто они ждут из печи жаркое, а сами коротают время за коктейлем.

Луиза с замирающим сердцем изучает брошюру. Поднимает взгляд на Энни. У Энни глаза пристальные, в них читается паника – и вместе с тем непоколебимость.

– Мам, – наконец говорит Луиза, – что это?

Тут приносят еду, начинается возня с расстановкой, и Энни долго поправляет свою тарелку, чтобы стояла по центру салфетки. В лице ее появляется какая-то мрачность, и она наконец отвечает:

– Я внесла задаток.

Внутри все сжимается.

– Где это? – Луиза вертит брошюру.

– В Портленде. Врачи считают, что в следующем году твоему отцу будет… удобнее находиться под круглосуточным присмотром. И мне тоже можно там остаться, у них есть отдельные жилые помещения. Так что я буду с ним.

– В следующем году? – У Луизы перехватывает дыхание. – Так скоро?

– Да. Но не совсем. Пациентам вроде твоего отца важно предоставить помощь прежде, чем она действительно ему понадобится, но нельзя действовать, пока он сам не захочет принять изменения.

Пауза затягивается. Луиза ковыряет свой сэндвич, чтобы не встречаться взглядом с матерью.

– Луиза.

Она поднимает глаза.

– Есть еще кое-что, о чем я хотела поговорить с тобой в этой связи. Я долго от этого бегала, потому что вещь не из приятных… – Энни делает глубокий вдох, прикрывает глаза и снова смотрит на Луизу.

– О чем, мам?

– Деньги. О деньгах. Да, о деньгах. Жить там очень дорого.

– Очень дорого — это сколько?

Энни отвечает не сразу.

– От девяти тысяч долларов в месяц.

– В месяц? – Девять тысяч долларов в месяц – это… почти сто десять тысяч долларов в год. Больше, чем вся зарплата Луизы до вычета налогов. Девять тысяч долларов – это три средние бруклинские ипотеки, две дорогие частные школы; девять тысяч долларов – это новые брекеты на полтора ребенка.

Энни кивает.

– Отец твоего отца дожил до девяноста двух… Так что, может быть, речь о… Да, о сотне тысяч долларов в течение многих лет, Луиза. Это место – лучшее здесь, а меня устроит только лучшее. – Она замолкает, отпивает холодный чай. – Мне придется кое-что поменять, чтобы позволить себе пансионат, и это нужно обсудить с тобой. Думаю, сейчас подходящий момент.

Луиза собирается с духом.

– Но… у тебя ведь есть деньги. Так? – «Так» она произносит почти шепотом. Деньги матери всегда казались ей неиссякаемым ручейком. Деньги всегда были – на подарки детям, на Смотровую башню, на услуги Полин и Дэнни, на дорогие рестораны в Бруклине, когда Энни с Мартином приезжали в гости.

Энни откашливается и переводит взгляд на дверь.

– Да. Какие-то есть. Но еще есть капризы рынка, который далеко не всегда благосклонен. Я отложила деньги детям на учебу. Это ты знаешь. Я хотела это сделать. Есть на портлендскую квартиру. Квартплата, коммунальные услуги. Налоги и содержание дома здесь, в Совьем Клюве. Да, мы владеем им полностью, но ты удивишься, сколько денег уходит на поддержание его в приличном состоянии. Крышу перед зимой надо перекрыть. Водонагреватель на ладан дышит. Барбара и Дэнни. Лужайка и сад… – Она мотает головой. – А еще Полин. Я уверена, что справлюсь без нее, но что с ней делать – выставить на улицы Рокленда после всего, что она для нас сделала? Она рассчитывает на эту работу. Барбара вскоре не сможет помогать нам. Она сиделка, а не медсестра. А нам, наверное, не помешала бы медсестра… нужен кто-то, кто выдавал бы лекарства и все в таком духе. Помогал бы с туалетом.

Луиза едва не морщится при слове «туалет». Просто невозможно об этом думать, когда речь идет об отце. Но вот оно, это слово, за одним с ними столом, подано вместе с блюдами.

– Но настоящая медсестра обойдется в два раза дороже, чем Барбара. – Энни смотрит Луизе прямо в глаза. – Мне нужно подумать о том, какие есть варианты, чтобы это устроить.

Луиза чувствует, что сердце сжимается словно в тисках.

– Какие еще варианты?

Энни крутит на пальце обручальное кольцо. Сидит оно слишком свободно.

– Например, продать Смотровую башню, – отвечает Энни и добавляет тише: – На самом деле лучшего варианта я не придумала. Только этот. Я должна говорить начистоту. Это единственный вариант. Таков план.

С тем же успехом Энни могла сказать, что собирается переплыть Ла-Манш без гидрокостюма. И взять с собой Эбигейл, чтобы та отгоняла акул. Луиза чувствует, как жгучая лава, рожденная болью и растерянностью, поднимается к горлу, готовая вырваться наружу.

– Нет! Мама, нет. Ты не можешь.

– Луиза…

– Нет.

– Послушай меня. Пожалуйста. Я уже смирилась с этой мыслью. Осталось только выяснить, что да как. И приступать к делу. До следующего лета. Я знаю, для тебя это неожиданность, но для меня – нет. Я долго думала, все подсчитывала. Я осознала, насколько это необходимо, как бы мне ни было горько.

– Что же ты будешь делать следующим летом? (Что же я буду делать следующим летом? – думает Луиза).

– Пока останусь в квартире в Портленде. Но в скором времени буду перебираться в пансионат, чтобы быть рядом с твоим отцом.

– Где там жить, там же почти нет места… Ты зачахнешь и умрешь.

– Глупости не говори, Луиза. Я не собираюсь чахнуть и умирать.

Луиза смотрит на свой сэндвич, сэндвич смотрит на Луизу. Она отдает себе отчет, что отнюдь не облегчает разговор для Энни, – но у нее будто выдернули коврик из-под ног, а под ковриком открылась огромная дыра, в которую она вот-вот провалится. Ей представляется, как кто-то закрашивает цветные ладони в комнатке с умывальником, может, вырывает пионы и ставит уродливую садовую мебель на том самом месте, где они со Стивеном поженились в белом шатре. Ее мутит.

Дорога домой долгая и томительная и проходит в полном молчании. Только на въезде в Рокленд Луиза наконец говорит:

– Если не продавать дом – сколько денег тебе понадобится?

Лицо Энни непроницаемо за солнечными очками, но губы сжаты в тонкую розовую линию.

– Луиза. Все уже решено.

– Пятьдесят тысяч? Сто? Полмиллиона? Сколько?

– Милая, сейчас надо думать о том, сколько стоит привести все в порядок. Я надеялась, ты поможешь найти риелтора, пока ты здесь. Искать надо через интернет, а ты знаешь, как я не дружу с интернетом.

Луиза подтверждает это кивком; следовало бы сказать, что с интернетом Энни просто враждует. Но:

– Нет, мама. Нет. Не сейчас.

Едва перешагнув порог дома (долго ли еще он будет домом?), Луиза звонит в офис Стивену. Отвечает Грета:

– Он в эфире.

– Это срочно, – настаивает Луиза. – Можно его вытащить из эфира?

– Проще сказать, чем сделать. Я попробую. Подождешь, хорошо? – Четыре секунды тишины, и снова голос Греты: – Алло? Прости, Луиза. Он в студии, пришлось ждать, пока табличка погаснет. Он спросил: «срочно» – это совсем срочно, то есть кто-нибудь сломал что-нибудь и истекает кровью, или это «срочно», но ждет минут двадцать?

Луиза вздыхает, раздумывая, солгать или нет, но решает не устраивать сцен.

– Срочно, но ждет минут двадцать. Никто ничего не сломал, кровью не истекает. Только, пожалуйста, пусть сразу же перезвонит. Пожалуйста, Грета.

Луиза садится в кресло-качалку, откладывает телефон на столик, поднимает глаза на воду и воображает, как на ее месте будет сидеть кто-то другой. Она берет бинокль, брошенный кем-то из детей (Луиза ставит на Клэр – хотя был уговор, что они не бросают вещи на улице!), и смотрит на мол через гавань. Туман с востока окутал белые строения «Самосета», но в бинокль видны очертания маяка, видна даже одинокая фигурка, спускающаяся к молу. Там должна быть защитная сетка, как думает Луиза, а теперь ее, наверное, унесло в море.

Звонит телефон, Луиза хватает его.

– Стивен! Привет. Хорошо, что ты перезвонил. Прости! Прости, пожалуйста, что отрываю от работы, но это очень важно, нужно поговорить прямо сейчас. – Луиза делает глубокий вдох и переходит к делу: обед, брошюра, разговор. Она не заостряет внимания на том, что продажа дома разобьет ей сердце, предполагая, что это и без слов понятно. Она собирается дать ему время, может, минуту, пока он переварит услышанное, но ответ приходит слишком скоро:

– Мне так жаль, детка. Беда так беда. (Он что, жует там что-то?)

– Эм… Тебе жаль?

– Ну да. Я тоже люблю этот дом. Хорошее было время.

– Было? Стивен, мы поженились здесь!

– Ну да. Конечно. Но, может, оно и к лучшему. Ты представь, сколько стоит содержать этот дом. Ремонт, ремонт и снова ремонт! Соленая вода жрет кровлю только так. А сколько новых мест можно будет увидеть! Не сидеть же вечно привязанными к Совьему Клюву. Всегда хотел смотаться на Кейп-Код недельки на две. Или на Нантакет, или на Мартас-Винъярд, почему бы и нет! Куда-нибудь, где песчаные пляжи, может, серфинг.

Оно и к лучшему? Ее мужа похитили, на его месте оставили какого-то незнакомца? Песчаные пляжи? Серфинг? Стивен не занимается серфингом.

– Ты не занимаешься серфингом.

– Нет. Но всегда хотел попробовать. И детей приобщим! Эбигейл отлично держит равновесие. А Клэр море по колено. Им понравится.

Луиза чувствует, что разговор пересек три полосы движения и наперекор всем правилам свернул туда, куда она совершенно не ожидала.

– А Диснейленд? Ты же сама говорила, что надо бы их свозить. Или в Европу! Я, помню, так завидовал ребятам, чьи родители могли свозить их в Европу. Своими глазами посмотреть на Эйфелеву башню.

– Я видела Эйфелеву башню. Ничего особенного. Я не об этом. – Луиза собирается с силами, выпрямляет спину. Все начинается с осанки, как говорят умные люди. – На самом деле я думала… что, может быть, настал час для Чрезвычайного фонда? Мы сохраним дом – для мамы, для нас, для наших детей.

– Нет, – говорит Стивен. – Нет.

– Ты бы видел их здесь, Стивен.

Луиза за столько миль от него и не может прочесть выражение его лица, но чувствует его нарастающее напряжение.

– Я видел.

– Но они никогда еще не проводили здесь все лето, как я. Такого ты не видел! Они… освоились. Они так счастливы. Сто лет не смотрели телевизор. Эбигейл не спрашивала про ТикТок уже пару недель. Клэр помогает Дэнни, который садовничает, с цветами и прочим. Каждый день у него спрашивает: «Можно я прополю травку?» Мэтти встречается с девочкой, он говорил? А кроме того… Ты же знаешь, сколько значит для меня этот дом. – Преуменьшение, как если назвать яхту в сто двадцать футов, отплывшую накануне с Каймановых островов, славной посудиной. – Он часть меня, Стивен. Часть моей семьи. Я не могу потерять его. (Молчание в трубке затягивается настолько, что Луизе кажется, его можно обернуть вокруг Смотровой башни раз пять.) Алло?

Стивен повесил трубку? Нет, она же слышит частое дыхание – он часто дышит, когда волнуется. Она ждет еще секунд пятнадцать, слушая шорох выдохов, и говорит:

– Ты еще там?

– Да.

– Так… что ты думаешь? Могли бы мы его задействовать? Чрезвычайный фонд?

– Я… Нет, не могли бы.

Голосом, принадлежащим совсем не ей, а какой-то пискле, вылезшей из подпола мыши, она повторяет:

– Не могли бы?

– Нет. Мне кажется, что это не чрезвычайная ситуация, Луиза. Тебе там нравится, я понимаю. Но это не проблема – снять домик на недельку-две, если те места тебе так дороги. Я всеми руками за. Может, не каждое лето, но все-таки. Через лето?

– Снять домик?

Лучше она выдернет себе пинцетом ресницы, одну за одной, и скормит Отису. Стивен не понимает, насколько это серьезно, и кровь у Луизы закипает.

– Я не буду снимать домик в Совьем Клюве, Стивен. Я выросла здесь. В этом доме. Я не собираюсь снимать домик через лето. Такой дом не найти на сайте «Съем жилья»!

Вздох.

– На «Съеме жилья» можно найти что угодно. Луиза, ты себя вообще слышишь? Прости, конечно, но ты считаешь, что нельзя трогать Чрезвычайный фонд, когда у меня возникла чрезвычайная ситуация, а когда чрезвычайная ситуация возникла у тебя – можно?

– Но это действительно чрезвычайная ситуация!

– Для тебя.

Она закусывает губу.

– Но… Ты хотел вложить деньги в бизнес. Ты можешь найти деньги другим способом. А я не могу! Это мой дом, моя семья. Наша семья. Мы, знаешь ли, не можем найти инвестора, чтобы помогал маме оплачивать уход за папой. Это так не работает.

– Ну хватит, Лу. – Голос бесцветный. – Мне нужно в студию. Меня ждут. Я пошел.

– Иди. – Она ждет, чтобы Стивен завершил звонок, кладет телефон на колени. – Как говорят в бизнесе, – произносит она, не обращаясь ни к кому, – патовая ситуация.

Сердце в груди твердеет, словно камень.

20. Мэтти

Мэтти входит в кухню на цыпочках, побаиваясь Полин (в чем он ни за что не признается). Желание съесть банан сильнее страха. Кухня пуста, так что Мэтти прямиком устремляется к вазе с фруктами. Полин возникает как привидение.

– Ну, привет, мистер Мэтти. (Тот отпрыгивает, роняя банан на пол.) И что это ты тут делаешь? – Она только что из «Ханнафорда», с кучей пакетов, ручки впиваются ей в ладони.

– Ничего, – отвечает он. Затем, зная, что мама велела бы так сделать, предлагает: – Давайте я помогу.

– Не надо.

Она ставит пакеты на стойку и начинает распаковывать.

– И не надо так меня бояться, слышишь? Хейзел говорит, ты славный мальчик.

– А я и не боюсь. – Голос, в последнее время вообще не подчиняющийся ему, дрожит на последнем слове.

Полин перекладывает из пакетов чай, печенье, оливки, брокколи и пытливо смотрит на Мэтти.

Мэтти и банан благополучно покидают кухню. Мэтти быстро съедает банан и кладет кожуру в цветочный горшок у двери, чтобы выбросить потом. Он зашнуровывает кроссовки и идет в гору по гравийной дорожке, а дальше снова подъем, но уже по пожарной дороге. Небольшой уклон по сравнению с холмами, куда он собирается на пробежку, – просто цветочки.

Он возвращается к полудню, преодолев шесть миль и пропотев насквозь. Он обливается из садового шланга и пьет из него, чтобы избежать встречи с Полин на кухне, а затем идет на задний двор. Сестры плещутся в воде у самого берега – значит, где-то рядом мама, или бабушка, или обе, потому что девочкам не разрешается лезть в воду без присмотра. Он с надеждой выглядывает Хейзел, но ее что-то не видно.

Мэтти поднимается по ступенькам на веранду и видит, что там, легонько раскачиваясь вперед-назад, сидит дедушка.

– Привет, деда, – говорит Мэтти.

Мэтти не уверен, стоит ли представляться дедушке каждый раз. Не уверен, узнает его сейчас дедушка или нет.

– Присядьте, молодой человек, – говорит дедушка, и Мэтти колеблется – сначала обильный пот, потом душ из шланга, – но все же присаживается, правда, не слишком близко. В руках у дедушки какой-то листок бумаги. Дедушка складывает его пополам, затем еще раз пополам, потом разворачивает и снова складывает. На бумажку он даже не смотрит, он смотрит на океан.

Мэтти думает, что бы сказать. Вдалеке скользит парусник, и Мэтти щурится, чтобы разглядеть его.

– Кажется, это «Ленивый Джек II», из Кэмдена, – произносит он.

– Ну да! – отвечает дедушка. – Наверное, наверное. – Он все так же покачивается вперед-назад, складывая и разворачивая бумажку.

Наконец Мэтти спрашивает:

– Что это у тебя?

– Листок. – Дедушка додумывает мысль. – Мне его дала юная особа.

– Особа? Эбигейл? Клэр?

Может, это рисунок. Клэр еще не вышла из возраста, когда дети любят одаривать окружающих своими рисунками. Только вчера она вручила Мэтти улыбающуюся черепаху с панцирем ядовито-розового цвета.

– Наверное. – Он протягивает бумажку Мэтти.

Это не рисунок. Маленькие печатные буквы складываются в слова, слова складываются в несколько строчек, и Мэтти пытается их прочитать. Очки от бега запотели, и он, пока обливался, положил их на камень в саду да там и забыл.

– Держи, – говорит дедушка. – Я все равно ничего не понимаю.

– Да. Да, деда, я держу.

Мэтти щурит глаза и наконец разбирает, что написано.

Мартин,

меня зовут Кристи Тернер. Я хочу только поговорить с Вами. Больше мне ничего не нужно.

И еще телефонный номер с кодом 814.

Мэтти складывает листок по сгибам, которые сделал дедушка. Складывается листок просто, заломы уже образовались. Мэтти встает, с него еще льется вода – или пот.

– Я пошел в душ, деда.

Они с Хейзел собирались еще сплавать на байдарке.

– Хорошо, – кивает дедушка. – Ступайте, молодой человек, ступайте.

– Можно я заберу это? Записку? Или отдать тебе?

Дедушка машет на него ладонью:

– Забирай, конечно. Это не мне.

– Но здесь твое имя…

– Это тебе.

Мэтти прячет записку в своем верхнем ящике, под шортами для бега, куда никто, даже Клэр, не сунет нос, а Клэр та еще проныра. Мэтти долго стоит в душе, чувствуя, как по телу бежит вода.

Теперь у Мэтти есть тайна. Он хранит тайну. Но не странно ли хранить тайну и не знать, в чем она заключается?

21. Луиза

Привет, папочка,

приезжай пожалуйста поскорее!!! Мэтти только и делает, что тусуется с Хейзел. Клэр только и делает, что ходит за ними хвостиком, пока Мэтти не скажет ей свалить. Бабуля все время сидит на веранде и читает или вышивает, или ходит по делам с мамочкой, а мамочка, когда не ходит с бабулей по делам, работает над своей СКУЧНЮЩЕЙ книгой. С дедушкой интересно только если он где-нибудь теряется, потому что прикольно его искать, но теперь он не теряется, потому что с ним все время Барбара, или Полин, или бабушка, или он вообще спит. Он потерялся один раз, и теперь они очень БДИТЕЛЬНЫЕ. Я недавно узнала это слово. Вчера Клэр пришлось сидеть на стыдном стуле в гостиной целых 10 минут, потому что она сказала плохое слово. Я не буду его здесь писать потому что мне нельзя, но начинается оно на Б и оканчивается на ДЬ и рифмуется с тем, для чего обычно выходят на улицу. Клэр так разозлилась, что пнула стену ботинком, и ей пришлось опять сидеть на стуле 10 минут, а потом еще отмывать пятно со стены. Хорошо, что я уже слишком большая для стыдного стула.

С любовью, Эбигейл

В пятницу в восемь утра Луиза клеит на письмо дочери марку. Подсчитывать количество страниц, которые надо написать в день, Луиза забросила – результат ей не нравится. Теперь она будет начинать день с зарядки – немного подвижности с утра, чтобы настроиться на работу. Для первого раза был избран заповедник «Эш Пойнт».

Перед выходом Луиза проверяет, кто чем занят. Клэр завтракает йогуртом на веранде. Мэтти и Эбигейл еще спят. Мама встала, оделась и читает «Портленд Пресс Геральд» за чашкой кофе в гостиной. Нет, она не против, если Луиза пойдет прогуляться, а не могла бы Луиза взять с собой Отиса?

– Ему нужно выплеснуть энергию, – улыбается она.

По Отису, дремлющему в гостиной под столом, не скажешь, что ему нужно выплеснуть энергию, – скорее он с удовольствием проспит до полудня, но Луиза будит его. Надеть кроссовки, выйти за дверь. Луиза уже грузит большую золотистую задницу Отиса в минивэн, когда во двор вдруг выбегает Эбигейл.

– Ты куда? Я с тобой, – заявляет она.

Луиза качает головой:

– Не надо, детка. Я только Отиса выгулять.

– А почему мне нельзя?

– Ты еще будешь собираться, а я хочу выехать прямо сейчас.

Эбигейл в пижаме, взъерошенная со сна.

– Кто тут не позавтракал и зубы не почистил?

– Я быстро! И места не займу. Да ты меня даже не заметишь.

Вот только дети занимают не физическое пространство, а пространство в голове. Будь они хоть с арахисовый батончик размером, их присутствие – восхитительное, выводящее из себя особое присутствие Эбигейл, или Клэр, или Мэтти – отвлекало бы больше, чем присутствие льва.

А Луизе нужно заново продумать ключевые темы своей книги, нужно каким-то образом сделать адвентистов Седьмого дня такими же злободневными, как #MeToo.

– Давай в следующий раз, хорошо? Займитесь чем-нибудь с Мэтти или Клэр. Я вернусь не успеешь оглянуться.

– Мэтти теперь хочет только с Хейзел! – заявляет Эбигейл и встает, скрестив руки на груди.

– Есть еще Клэр. – Луиза забирается на водительское сиденье и опускает стекло, чтобы помахать Эбигейл.

– Она маленькая!

– Зато умна не по годам. Дай ей шанс. Я скоро вернусь. Попроси завтрак у бабушки или Полин. – Она машет рукой и смотрит, как уменьшается в зеркале заднего вида насупленное личико Эбигейл, пока по дороге на холм под колесами хрустит гравий.

Заповедник «Эш Пойнт» всего в четырех милях от дома, и все же Луиза никогда туда не заезжала. За окном мелькают начальная школа, и общественный центр, и крошечный аэропорт. Луиза едва не пропускает маленькую парковку у заповедника, моргнешь – и уже проехал мимо. Она заворачивает туда, и кого же она видит через две машины от себя? Марка Хардинга!

– Ого! – говорит тот. – Вот чего не ожидал, так это встретить тебя в заповеднике.

– Марк! А ты что здесь делаешь?

– То же, что и ты, наверное. Погулять собрался. У меня выходной. Еще за птицами понаблюдать. В прошлый раз я видел тут американского полевого луня.

– Ого, – отвечает Луиза. – Подумать только! (Что сказать дальше?) А это хорошо?

– Это потрясающе. Я тут, видишь ли, бёрдвотчером заделался. Полевого луня уже давно высматриваю – он не слишком любит появляться на публике. Тебе нравятся птицы?

– Ну да, – отвечает Луиза, – нравятся.

Отис припадает к ноге Луизы, напоминая о себе. Она кивает на него и объясняет:

– А мне вот поручили выгул.

– Отис, – значительно произносит Марк. – Приятно снова встретиться. (Кончик собачьего хвоста ходит туда-сюда, как веер.) Хочешь, пройдемся? Или ты надеялась побыть в одиночестве?

Луиза вспоминает Эбигейл и чувствует укол совести. Но Эбигейл, в конце концов, не взрослая.

– Давай.

Идти легко, даже Отису, который ни разу не атлет. Узкая тропинка вьется вокруг деревьев. Что это, ели? Пихты? Березы? Трудно сказать. Вдоль тропинки идет невысокая каменная ограда, поросшая мхом. Повсюду древесные корни. Когда Луиза спотыкается, Марк ловит ее за руку, брякнув: «Стой, неваляшка». (Неваляшка? Что-то из дедушкиного лексикона. Это точно тот самый мальчик, с которым она сидела в бостонском вельботе?)

Не успели они оглянуться, как уже дошли до Пенобскот-Бей, и хотя это тот же залив, который виден из окон Смотровой башни, отсюда он кажется новым, незнакомым. Луиза отцепляет поводок Отиса и вспоминает о складной миске для воды, которую взяла с собой. Она наполняет ее из бутылки и ставит перед Отисом – тот пьет, пока миска не пустеет.

– Здесь так спокойно, – говорит Луиза. – Никто ничего от меня не хочет. Рай, да и только. – Она проводит рукой по мягкой собачьей шерсти. Это предательство, говорить так? Она добавляет на всякий случай: – Я люблю своих детей. Конечно же, люблю. Но каждому когда-нибудь требуется перерыв.

– Твои дети – это чудо, Луиза. Такие забавные. И смышленые. – Марк замолкает, глядя на воду. – Всегда думал, что и у меня будет так. Шумная семья. Куча детей. Каково это?

Луиза быстро подбирает слово.

– Суматоха. Постоянно. Накрывает с головой. Забываешь обо всем на свете. Ни на что бы не променяла. Я говорю о них как о едином целом, да? Но на самом деле каждый – личность, отдельное существо со своими желаниями, нуждами, особенностями.

– Например?

– Ох, да зачем тебе это? Это скучно. Слушать о чужих детях все равно что слушать о чужих мечтах. Интересно, только если у самого есть дети или мечты.

– И вовсе не скучно. Вот честное слово. Расскажи!

– Правда?

Он кивает.

– Что ж… Мэтти прибежит с пластырем, если ты порезался бумагой. Эбигейл – это ходячий сарказм, она его понимает и сама может выдать, хоть стой, хоть падай. А у Клэр самые теплые объятия.

Отис ерзает на камне, распластавшись на боку, но не просыпается. У семьи Маклин в Бруклине нет собаки. Это было бы несправедливо по отношению к животному – прогулки по расписанию, а потом весь день в четырех стенах. Луиза даже забыла, какое умиротворение испытываешь, глядя, как спит собака – всегда мирно и безмятежно.

– Почему ты так и не завел детей? – спрашивает она.

Марк не то вздыхает, не то фыркает.

– Я очень хотел. Но она – вторая жена – нет. Камень преткновения, как говорится. Поэтому и развелись. И вот посмотрите на меня: ни жены, ни детей. – В уголках глаз у него лучатся морщинки – как в тот день, когда он приехал по вызову. – Хотя бы работа радует. Одно очко из трех – неплохо, а?

– Я не математик, – говорит Луиза, – но, кажется, это меньше половины.

Он смеется:

– Твоя правда, меньше.

– А где сейчас твоя вторая жена?

– В Сиэтле. Счастлива безумно. Она человек городской. Захолустье вроде Мэна – нет уж, увольте.

– Ничего себе – захолустье. – Луиза смотрит на океан. – Центральная часть побережья – это, по-твоему, захолустье?

– По-моему, нет, – улыбается Марк. – Но для нее – хуже не придумаешь.

Они молчат пару минут. Луиза замечает в скале небольшой грот. На дне его скопилась вода, образовав лужу.

– Совий Клюв – мое любимое место в мире, – вдруг говорит она.

И неожиданно для самой себя выдает Марку все: что мама хочет продать дом, чтобы оплатить уход за отцом, что она, Луиза, хочет использовать их со Стивеном Чрезвычайный фонд, чтобы сберечь дом, и что Стивен не согласен. Она рассказывает даже, как Стивен хотел вложить эти деньги в бизнес, а она запретила, стукнув кулаком по столу.

– Сама не знаю, как руку не сломала, – добавляет она.

Марк хохочет так, что чуть не всхрапывает.

– Н-да, а я и забыл, до чего ты смешная!

– Думаешь, это смешно? – спрашивает Луиза.

Этим летом бывало по-всякому, но смешно, пожалуй, ни разу.

– Нет, ты смешная! Ты просто уморительная! Мы же хохотали днями напролет, забыла?

Забыла ли она? О нет, она не забыла. Это было так давно – а кажется, только вчера: как все они смеялись, и Николь тоже, смеялись так, как можно смеяться только в юности, когда знать не знаешь ни забот, ни хлопот.

Улыбка исчезает с лица Марка. Он смотрит ей в глаза:

– Я понимаю. Насчет дома. Понимаю, что ты чувствуешь.

– Правда? – Какое счастье! Хоть кто-то.

– А как иначе? Это ведь замечательный дом. Дело не в видах из окна и всем таком прочем. Ты же там выросла. Как это можно не понять? Давно он принадлежит твоей семье? Несколько поколений?

– Его построили мамины родители, – шепчет она. – Так что… да. Три поколения. Мои дети – четвертое. Я любила представлять, как они будут приезжать сюда со своими детьми, я стану пожилой матерью семейства в морщинах, буду сидеть на веранде, пока мне будут подносить моих правнуков, и смотреть все на тот же мол слезящимися глазами до тех пор, пока не перестану видеть совсем…

Она умолкает, и Марк немного ждет, прежде чем ответить:

– Да, это нелегко, Луиза. Очень нелегко. Я сочувствую. Честно, не могу представить более уместного способа использовать чрезвычайный фонд.

От этих слов дух Луизы взмывает вверх. Так высоко, что, кажется, она могла бы оказаться среди облаков над Пенобскот-Бей. Как хорошо, когда тебя понимают!

– Но помни – это говорит человек, чей чрезвычайный фонд пошел на адвокатов по разводам и алименты. Да и брак браку рознь, как ни крути.

Возвращаются они неспешным шагом, и Марк вдруг замирает на месте, указывая на птицу высоко в ветвях:

– Черногрудая восточноамериканская славка, между прочим.

Луизе виден только самый краешек крыла.

– Надо же. Какая-то редкая?

– Да нет. Только что выдумал.

Теперь от смеха прыскает Луиза.

Рядом с их машинами встали еще две, и места на маленькой парковке закончились. Семейство из четырех человек пшикается спреем от комаров, молодая пара укладывает ребенка в слинг. Они сосредоточенно склонили головы друг к другу, и этот знакомый жест навевает грусть. Это могли бы быть Луиза, Стивен и Мэтти, много лет назад.

– Хорошо прошлись, – говорит она. – А мне полегчало, как выговорилась… Спасибо тебе.

Она открывает машину и зовет Отиса внутрь. Пес смотрит на нее мрачно. Она говорит: «Ах, так» – и подталкивает его сзади.

– Вот лентяй.

Закрыв дверь, она прислоняется к ней и пристально смотрит на Марка – и, да, это он, тот мальчишка, что был с ней на скамье вельбота, загорелый, с солью на коже, и Луиза помнит эту соль на вкус. Воспоминания – Луиза словно живет в песне Тейлор Свифт.

– Надо бы как-нибудь встретиться и выпить, что думаешь? – спрашивает Марк.

– Надо бы, – кивает она. А сама думает: Нет, я не должна. Случайно встретиться и прогуляться вместе – это одно дело. Договориться выпить – совсем, совсем другое. Другое же? – Как-нибудь, – говорит она.

Луиза выезжает с парковки и едет обратно, мимо аэропорта, мимо общественного центра. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, она встречается с черными глазами-пуговками Отиса. Выражение у него на морде – если допустить, что морды золотистых ретриверов могут выражать не только безмятежное дружелюбие, – исключительно серьезное.

– И чего это ты так на меня смотришь? – говорит она. – Что я такого сделала? Ну да, мы случайно встретились. Мы не хотели этого. (Отис моргает.) В бар я не пойду, не бойся. Просто приятно поговорить с кем-то, кто тебя понимает. Кто на твоей стороне. Это же не преступление?

Дома Луиза берет и как нечего делать пишет четыре с четвертью страницы.

22. Кристи

Кристи так привыкла, что ее работа – обслуживать столики (на ланче, в обед, в коктейльные часы, пробегать марафон бесконечных «на двоих»), что с удивлением принимает новое положение вещей, когда можно позволить себе немного расслабиться: в «Ренис» не надо обслуживать столики. Первые час-два каждой смены она проводит у стеллажей, обычно в продуктовом отделе, или расправляет детские пижамы в отделе одежды. Ее коллеги – в основном женщины, в основном среднего возраста и старше, все местные, все дружелюбные, но не чересчур. Таковы истинные мэнцы. Кристи достаточно их узнала, и это свойство ее полностью устраивает. Своих коллег она про себя называет «миссис Ренис». У всех «миссис Ренис» есть дети – подростки или взрослые, может, уже и со своими детьми; их мужья занимаются ловлей омаров в Рокленде, или Рокпорте, или в Совьем Клюве либо работают сантехниками. Когда разговор заходит об отпускниках и их замашках, «миссис Ренис» не стесняются высказать все, что о них думают, но на кассе заворачивают банки с черничным джемом, не жалея бумаги, чтобы по дороге домой, в коттеджи на берегу моря, у этих отпускников ничего не протекло и не треснуло.

Особенно приятно было подружиться с «миссис Ренис» по имени Элейн – она живет на Марин-стрит, всего через три улицы от Кристи, и предлагает подвезти, когда они работают в одну смену, так что Кристи не трясется лишний раз в общественном автобусе.

Кристи все пытается представить, каково это – быть «миссис Ренис». Она представляет, что замужем за Дэнни, что они живут в собственном домике в Рокленде, что долгие часы она тихо и мирно раскладывает на полках товары. Она даже облюбовала себе улочку под названием Саммер-стрит и одноэтажный домик желтого цвета под щипцовой крышей, с прямоугольным садиком, где Дэнни разгуляется на славу. А двор они обнесут невысокой каменной оградой.

Онлайн-калькулятор беременности говорит, что ребенок родится в конце февраля или в начале марта. Знак зодиака – Рыбы: чуткий, мечтательный, романтичный. Шейла была по гороскопу Рыбы, утешительное совпадение. Кристи – Скорпион: страстная, упрямая, находчивая.

Интересно, какой здесь, в штате Мэн, февраль? Кристи ежится, едва подумав об этом. Хоть она и променяла волны теплого и сыпучего, как сахар, песка на скалистый берег, холод она не любит. Поэтому так долго оставалась в Майами-Бич, поэтому так хотела уехать из Альтуны. Будет ли в домике на Саммер-стрит тепло? Кристи надеется. Но на этом фантазии всегда обрываются, потому что первый шаг на пути к собственному домику и жизни с Дэнни и ребенком – это сказать Дэнни, что у нее будет ребенок.

В среду, ближе к середине июля, Элейн, как всегда, предлагает подвезти. Дочки рыбака рисуют во дворе мелом. Едва Кристи захлопывает дверь машины, как звонит телефон.

– Добрый день! – говорит дружелюбный, незнакомый голос. – Это Кристи?

– Да.

– Это Сьерра!

– Простите, – говорит Кристи, – я не знаю никого по имени Сьерра.

– Я звоню спросить, как я могу помочь вам с консолидацией задолженности и погашением долга.

О нет. Нет. Не надо было отвечать. И снова Кристи вспоминает даму из Медицинского центра. Прости, дорогуша. Ты можешь убежать, но не сможешь спрятаться. В конце концов тебя найдут. Бросить трубку? Зашвырнуть телефон в океан? Ни в коем случае нельзя было отвечать. Она же знает, что нельзя отвечать на незнакомый номер. Напрасно она потеряла бдительность.

– Кристи? – окликает Сьерра. – Моя задача – улучшить ваше финансовое положение. Не судить вас или выдвигать обвинения. Хотите чем-нибудь поделиться? Я готова выслушать вас.

Кристи уверена, что Сьерра читает по бумажке: на словах «выдвигать обвинения» она спотыкается.

– Готовы меня выслушать? – переспрашивает Кристи. – Ну что ж, вы сами напросились.

Когда Кристи была в третьем классе (они с Шейлой только переехали в Альтуну), у нее была лучшая подружка, Твайла Эмброуз. Твайла недавно порвала со своей прошлой лучшей подружкой Нелли Фридман и немедленно взяла под свое крыло Кристи.

Шейла работала помощником адвоката в «Голдстайт, Хеслоп, Стил, Клэппер, Освальт и Смит». Кен, отец Твайлы, владел в Альтуне небольшой сетью химчисток, а ее мать, Хелен, заботилась о хозяйстве, о Твайле и о младшем брате Твайлы, Закари. Каждое утро Хелен заплетала Твайле две французские косички с идеальным пробором. Когда Кристи оставалась у Твайлы на ночь (а такое случалось чуть ли не каждые выходные), девочки смотрели «Сабрину – маленькую ведьму» в комнате отдыха, а Хелен приносила им огромные тарелки попкорна, приготовленного на плите, а не в микроволновке. Сами Хелен и Кен садились на диване-раскладушке в гостиной, ели ванильное мороженое из одинаковых белых мисок и смотрели телевизор. Когда Кристи поднималась наверх в туалет (до 2005 года, потом Эмброузы сделали душевую с туалетом на первом этаже), она подглядывала за родителями Твайлы с лестницы и докладывала подруге, что те смотрят (как правило, «Кто хочет стать миллионером?»).

Твайла не видела во всем этом ничего особенного.

– Они. Такие. Скучные, – говорила она. – Они больше ничего не делают.

– Такие скучные, – поддакивала Кристи, хотя для нее это было в новинку: два родителя сидят рядышком на диване, когда ты ложишься спать вечером и когда встаешь утром. На завтрак после ночевки были панкейки. Хелен Эмброуз заплетала косички и Кристи тоже, извиняясь, если затягивала слишком туго. Но Кристи никогда не было слишком туго. (Шейла уходила на работу, как только Кристи садилась в школьный автобус, времени на волосы Кристи у нее не было.)

Это всего лишь одна из череды несправедливостей, больших и маленьких, о которых Кристи никогда-никогда не говорила маме, потому что мама уставала, потому что она так много работала, и потому что в конце дня от офисных туфель у нее страшно болели ноги, и потому что иной раз она пропускала родительские собрания, потому что иногда у них кончался хлеб и к завтраку не было тоста, и потому что Кристи знала, что мама и так старается изо всех сил.

Всякий раз, когда Кристи спрашивала об отце, ответ Шейлы был один и тот же: Не будем о нем, хорошо? Не будем о нем. Достаточно того, что мы есть друг у друга! Это Кристи слышала во втором классе, и в третьем, и в четвертом, и в пятом, и в шестом.

А в седьмом классе им задали проект по семейной генеалогии. У Кристи упало сердце, когда учитель зачитал задание. Конечно, не у нее одной в классе была нетрадиционная или неполная семья. Болина Джеффриса годовалым усыновили из Китая; у Сары Поппердам было две мамы и не было папы; Майлз Фуртада был зачат от донора спермы. Но этого никто не скрывал, и сами дети знали о себе все. А Кристи – не знала.

Твайла сдала свой проект на день раньше. Это был темно-зеленый плакат с большим коричневым деревом, наклеенным посередине. На каждой ветке дерева было имя, а к каждому имени прилагалась фотография. Кристи даже не начинала свой проект. Ей очень не хотелось обсуждать с мамой эту тему. Но момент все-таки настал.

– Напиши «покойный» на месте отца, – сказала Шейла. – Ты же сама все знаешь.

– А что со всей его стороной делать?

– Ничего. Оставь пустой.

– Совсем пустой?

– Ну да. А знаешь! У моей мамы были кузены – однояйцевые близнецы. Напишешь их, будет у тебя что-то любопытное.

– Ты любила моего отца? – спросила Кристи, осмелев от огорчения.

Шейла смотрела на нее долго и пристально, и даже тогда, в нежном возрасте, Кристи поняла, что Шейла боялась однажды услышать этот вопрос.

– Я думала, что да, – сказала она. – То есть да, любила. Но я была молода и наивна и не понимала тогда, что любовь – это еще не все. Одной любви недостаточно, милая моя. Надо быть умной, сильной и самой отвечать за себя.

Любви недостаточно. Кристи не думала об этих словах, когда без оглядки уезжала из Альтуны в восемнадцать, когда теряла годы в Майами-Бич, в нездоровых отношениях с Джесси. Ресторан, затем еще ресторан, бар, затем другой бар – Кристи перепархивала с места на место, как воробей, плыла по течению, вместо того чтобы взять и сделать мощный гребок, нырнуть баттерфляем. Никакого образования после школы. Никаких навыков.

Любви недостаточно.

До всего этого – до того, как написать письмо Кристи, до невидимой веревки, до смерти и долга в двадцать семь тысяч долларов – Шейла наконец встретила любовь своей жизни – Гленна, владельца местной компании домашних климатических систем. Познакомились они, когда в подвале на Вест-Честнат-авеню взорвался водонагреватель. Было воскресенье, девять часов вечера, и Гленн до полуночи помогал Шейле наводить порядок.

Через три года после их знакомства у Гленна начались головокружения, а потом добавилась ночная потливость. От усталости он не мог встать с постели, а затем он, мужчина могучего, почти тучного телосложения, ни с того ни с сего сбросил двадцать фунтов. Возможно, виной всему были токсичные отходы: выяснилось, что отец Гленна втайне от сына сдавал землю фрекинговой компании. Четыре месяца спустя Гленн умер от лимфомы. Но беда не приходит одна, и в крови не вырабатываются антитела против следующей беды: вскоре у Шейлы тоже нашли рак, и уже восемь месяцев спустя она лежала на больничной койке, хватаясь за невидимую веревку.

Понятно, что Кристи не рассказывает Сьерре всего, но обрисовывает широкими мазками, обозначает контур, и этого достаточно, чтобы Сьерра ненадолго притихла.

– Рассказать о маме еще что-нибудь? – спрашивает Кристи в ответ на молчание, в которое сама повергла собеседницу.

– Конечно же, – бормочет Сьерра, – расскажите.

– У нас в Филадельфии, где я родилась, со школами не очень, вы в курсе? Так что моя мама – моя одинокая мама, которая работала помощником адвоката, моя умная и красивая мама, которая должна была бы пойти на юридический, но у которой не было возможности получить даже степень бакалавра, – она переехала со мной в Альтуну, увидев ее в списке «самых безопасных городов для детей». А знаете, что она получила взамен? Я уехала от нее, как только смогла, потому что думала, что Альтуна слишком мала для меня, потому что думала, что создана для чего-то лучшего.

– Я уверена, что вы созданы для чего-то лучшего, – вставляет Сьерра. Как пить дать снова читает по инструкции.

– Спасибо на добром слове. Но моя мама, она тоже была создана для лучшего. И ей страшно не повезло. Бывают же люди, которым просто страшно не везет, – бывают же, Сьерра? Вот и моя мама из таких.

– Можем ли мы поговорить о плане платежей? – Сьерра пытается вернуть беседу в прежнее русло. Строчку, суфлер, строчку! – Я уверена, мы сможем придумать вариант, который подойдет вам, Кристи.

– Мы можем поговорить о чем угодно, – отвечает Кристи. – У меня все еще ни цента в кармане. А к тому же… Сказать вам, Сьерра?

Сьерра вздыхает; вздох на ее конце бежит до ближайшей вышки сотовой связи и касается слуха Кристи.

– Я слушаю, Кристи.

– Я беременна.

– О… Поздравляю?

– Вы первая, кто знает. Это если не считать кассирши в «Уолгринс», где я покупала тест. Она, наверное, поняла.

– Это… хорошие новости для вас?

– Присяжные еще не вынесли вердикт, Сьерра. Они в растерянности чешут затылок.

Тишина. Кристи ждет пару мгновений и прерывает ее:

– А вы, Сьерра, хотите чем-нибудь поделиться?

– Я… Нет, я не могу.

– Все вы можете. Не бойтесь. Я – могила.

– Окей. (Пауза.) Я ненавижу эту работу. Просто ненавижу. Я не могу слушать, как люди рассказывают о своих сломанных жизнях, и знать, что я должна выбивать из них деньги. Наверное, я не создана для такой работы.

– Кажется, вы хороший человек.

– Спасибо. – Голос Сьерры стихает до шепота.

– И я думаю, вы правы. Вы не созданы для такой работы. Вы слишком сочувствуете людям. У вас доброе сердце.

– Спасибо… Да, думаю, да.

– Вы неглупая. А еще, кажется, довольно юная. Дайте угадаю, сколько вам. Допустим, двадцать два?

– Двадцать три.

– Поверьте мне, вы найдете работу получше.

– Здесь хотя бы платят. У меня самой кредит на обучение. – Она вздыхает. – Так что я представляю, каково это. И вроде как это должно облегчать задачу, но нет, мне только тяжелее. Гораздо тяжелее.

– Понимаю. И все же готова спорить, что вас ждет что-то лучшее.

– Думаете?

– Уверена, Сьерра. А еще я уверена, что вредно жить в такой давящей атмосфере. Знаете, что надо сделать?

– Что?

– Прямо сейчас взять и пойти в офис начальника, и там…

– Это не так-то просто. Я работаю удаленно. Из дома.

– Ого, вот это да. Правда? Вроде как из домашнего кабинета?

– Ну, что-то типа. Из моей комнаты. Дома у родителей. – Она хмыкает.

– Ох, Сьерра. Ладно. Тогда кладите трубку, звоните начальнику и увольняйтесь. Прямо сейчас. А потом найдите такую работу, где будут молодые люди, как вы, с которыми можно пойти выпить в пятницу или еще что-нибудь, и начните, начните наконец жить.

– Звучит… потрясающе.

– Так и есть. Давайте прямо сейчас, пока решились.

– Кристи?

– Да?

– Вы же знаете, я не могу закрыть ваше дело. То есть я могу сделать запись, что мы разговаривали, и это сочтут некоторым прогрессом, но ваше дело передадут кому-то еще, и вам продолжат звонить.

– Я знаю, – говорит Кристи. – Жизнь продолжается и все такое прочее. Мне нужно идти, Сьерра, хорошо?

– Хорошо. Спасибо вам. И удачи.

– И вам.

Закончив разговор, Кристи чувствует себя лучше, чем когда только взяла трубку, что, мягко говоря, необычно после звонка коллектора. Но порой Кристи нужно напоминание, что не только у нее одной в целом свете есть проблемы.

Сообщение от Дэнни.

Скоро буду. Приглашаю на ужин в «Клешню». Оденься теплее. Будем на улице.

Может, сегодня она скажет.

Единственные брюки, которые не давят, это коричневые карго, которые она надевала на собеседование в «Ренис», а джинсы теперь с трудом застегиваются. Одевшись, Кристи смотрится в зеркало. Днем после душа она отметила, что талия чуть округлилась. Грудь стала чувствительнее, болит от прикосновения и выглядит полней. Дэнни пока не замечал этих изменений, а если и замечал, то никак не комментировал, хотя очень скоро станет сложно их игнорировать. Очень скоро придется сказать ему, или он догадается и уйдет, как Мартин Фицджеральд ушел от Шейлы. Окажется, что Кристи следует уже давно сложившейся схеме и привычно спускает ноги в те же тапочки подле кровати, что и Шейла. И никуда не свернешь.

В «Клешне» Кристи заказывает ролл с омаром, а Дэнни – фирменный сэндвич с пикшей. С их столика на открытом воздухе под оранжевым зонтом открывается вид на бухту Лермонд, они ждут, пока назовут их номер. Ролл с омаром достоин Инстаграма: из булочки выглядывает розовое мясо, чуть присыпанное паприкой. Капустный салат, маринованный огурчик. Минералка для Кристи, светлое пиво «Сидог» для Дэнни. Кругом живописно, чувствуется запах океана – такой, какой есть только в Новой Англии. Когда солнце начинает садиться, веет холодком, и Кристи плотнее кутается в толстовку.

– За лето! – Дэнни поднимает стакан. – За нас.

– За нас, – говорит Кристи.

Можно рассказать сейчас. Можно рассказать все. Почему она приехала в Рокленд в начале июня, и почему он не случайно встретил ее у Смотровой башни, и почему она напросилась туда снова, и почему столько спрашивала про Фицджеральдов. Можно рассказать о ребенке, и если Дэнни захочет уйти, то сделает это сейчас, до того, как Кристи привяжется к нему еще больше.

Она уже открывает рот, но все, о чем она может думать, это ее мама, которая сидит за их маленьким кухонным столом, растерянно глядя на счета. Мама, которая идет одна на родительский вечер в начальной школе, куда у стольких детей приходили оба родителя. Мама, которая отваживается на переезд из Филадельфии в Альтуну, где школы лучше. Мама, которая все время пытается нагнать, потому что с самого начала безнадежно отстала. И хотя разум Кристи уже готов – сердце ее не готово, и изо рта не вылетает ни звука.

Она незаметно ищет в кармане записку, которую так и не оставила Мартину Фицджеральду, когда была возможность неделю назад. Может, попытаться еще раз? Учесть график Дэнни, как-нибудь обойти Полин.

Она шарит рукой в кармане. Карман глубокий, и приходится привстать, чтобы пролезть до конца.

– Что такое? – спрашивает Дэнни. – Не нравится ролл?

Он смотрит на нее с такой любовью и заботой – а ведь она не заслужила ни того ни другого.

– Да ты что, – отвечает Кристи, – очень нравится!

Она садится и пытается усмирить ток крови, прилившей к голове. Записки в кармане нет.

23. Луиза

Привет, папочка!

Благодарю тебя за прошлое письмо, хотя ты ничего толком и не сказал. Говорить, что «когда ты взрослый, жизнь бывает непростой» и «поймешь, когда вырастешь» – это, знаешь ли, ВООБЩЕ НЕ ПОМОГАЕТ. Когда я вырасту, может, я не буду волноваться об этом так, как сейчас. Извини, если обижаю, но меня тоже обижает, что подкастинговая компания для тебя важнее чем твоя родня. Не буду больше дергать тебя с вопросом «когда ты приедешь», потому что ответ очевиден, он начинается с большой буквы Н – Никогда.

Бабуля говорила, что даже люди с такой работой как у тебя заслуживают отпуска, а мамочка потом сказала ВСЕ НЕ ТАК ПРОСТО.

С любовью (пока еще с любовью),

Эбигейл

Стирка, стирка, стирка. Даже в отпуске никогда не прекращается. Гора беговых шорт Мэтти заставляет задуматься, сколько же раз в день он бегает. Надо проследить, чтобы он не заработал себе расстройство пищевого поведения, – анорексией страдают не только девочки! Луиза оставила бы всю эту гору на кровати, чтобы Мэтти сам убрал, но представляет, как Мэтти не заметит эту кучу и просто смахнет на пол, и вся ее работа будет насмарку. В конце концов, он мальчик.

К тому же Луиза отчаянно пытается сделать для Мэтти что-то приятное. Последнее время он нередко сердится на нее. И, скорее всего, винит в том, что Стивен не приезжает. Луиза выдвигает ящик комода и замечает на дне листок бумаги, аккуратно сложенный вчетверо. Берет его в руки в замешательстве. Любопытно. Что, любовное послание от Хейзел?

Луиза не должна смотреть – она знает, что не должна! – но испытывает тот же порыв, что вынуждает ее читать письма Эбигейл Стивену. Хейзел – очень красивая девочка. Луиза не хочет, чтобы Мэтти угодил в какую-нибудь историю. Луиза хочет знать, если его сердце в опасности. Она разворачивает листок.

Мартин,

меня зовут Кристи Тернер. Я хочу только поговорить с Вами. Больше мне ничего не нужно.

Приложен телефонный номер, код незнакомый, 814. Гугл говорит, что это код городов Брэдфорд, Дюбуа, Эри и Альтуны. Она слышала об Альтуне, и совсем недавно, только где?.. Луиза пытается вспомнить. И вспоминает. Действительно слышала. В июне. В то же время и в том же месте, где она слышала имя Кристи.

Луиза находит Энни за вышиванием.

– Мама? – зовет она. – Смотри. Это было в комнате Мэтти.

Энни снимает с очков увеличительное стекло, берет у Луизы записку и читает. Лицо ее не меняется.

– Не понимаю, что это значит?

– А я, по-твоему, должна понимать? Это ты нашла ее у Мэтти, а не я. – Энни теребит ожерелье на шее.

Кажется, что-то пошло не так – хотя точнее сказать, назревает что-то очень важное. Луиза говорит ровно, но внутри уже поселилось нехорошее предчувствие:

– Здесь телефонный номер. Я проверила, откуда этот код, и он из Альтуны, Пенсильвания. Имя – Кристи, так звали официантку из «Арчерс», и я помню, как она говорила, что сама из Альтуны. Слишком много для простого совпадения, тебе не кажется?

Энни медлит и словно собирается с силами. Для чего? Луиза не понимает.

– Ты объяснишь мне, что происходит? – настаивает она. – Поскольку что-то определенно происходит.

– Пойдем на веранду, – отвечает Энни дочери. – Поговорим там. Наедине.

– Почему?

– Хотя постой. Проверим, где все остальные.

Они заглядывают в кабинет Мартина. Он читает за столом книгу по праву. В соседнем кресле вяжет Барбара. Дети в игровой поглощены «Монополией», Отис следит за ними и время от времени вздыхает: какая же долгая эта игра.

Энни ведет Луизу на веранду.

– Присядь, – велит Энни, указывая на плетеные кресла возле качелей, и сама садится напротив Луизы. Почти сразу же встает: – Не могу, надо что-нибудь выпить. Ты будешь? Я принесу.

Она приносит два джин-тоника, вручает один Луизе.

– Глотни, – советует она. – Это долгая история.

Луиза делает глоток. Напиток крепкий, джин огнем проходит по горлу. Энни тоже отпивает и ставит стакан на столик между креслами.

– Такие вещи нелегко говорить, – начинает Энни. – Так что я перейду сразу к сути.

– Не надо! – вдруг просит Луиза. – Я не хочу знать…

Вот бы время остановилось! Нет, вот бы отправиться в прошлое, в те годы, когда не приходилось выслушивать ни от кого «что-то важное», ссориться с мужем, наблюдать, как отец постепенно уходит; когда не приходилось готовиться к прощанию с любимым домом.

– Глупости, – отрезает Энни. – Хочешь или нет, теперь ты должна узнать. – Она снова делает глоток, и рука, когда она ставит стакан обратно, тверда. Луиза стискивает колени и выпрямляется. Мама начинает. И Луиза забывает обо всем на свете: о Стивене и деньгах, о Франклине и Фиби Ричардсон, о детективе Марке Хардинге, задумчиво стоявшем у своей машины.

– Когда тебе было девять, твой отец встретил на работе девушку. Ее звали Шейла Тернер.

– Нет, – шепчет Луиза, чувствуя, что будет дальше, и не желая этого слышать. – Нет, нет, нет!

– Увы, – непреклонно говорит Энни. – Шейла Тернер. Из Филадельфии. Приехала в Портленд учиться и подрабатывала курьером в юридической компании. У них начались отношения. Длилось это несколько месяцев. Шейла Тернер забеременела. Тебе было десять, а она родила девочку. Эта девочка написала твою записку. Ее зовут Кристи.

Энни держит в руках листок из ящика Мэтти.

– Как она попала к Мэтти, я не знаю. Но я точно знаю, что Кристи здесь. Она обслуживала нас в тот день, в «Арчерс». Записка предназначалась Мартину, но каким-то образом оказалась у Мэтти.

Луиза вспоминает тот вечер в «Арчерс», и ей кажется, будто это было сто лет назад.

– Ты круто с ней обошлась. Из-за майонеза. Так вот почему…

Энни вздыхает.

– Никак я с ней не обходилась. Она забыла про майонез, я напомнила. Ты же знаешь, что я не ем майонез! – Она делает глоток джин-тоника. – Ладно, может, ты права. Возможно, я была не слишком любезна. Я знала, как ее зовут, с тех пор, как она родилась, но, конечно, не такое уж это редкое имя. Все эти годы я думала, что будет, если она вернется в нашу жизнь. В каком-то смысле ждала. Я знала ее имя и знала, что она выросла в Альтуне. А потом посмотрела в ее глаза, и все стало очевидно. У нее глаза твоего отца, Луиза.

– У меня глаза отца.

– Да. И у Кристи тоже.

Чего Луиза не может понять, так это почему Энни так спокойна.

– И ты так хладнокровно говоришь об этом? – спрашивает она. – Констатируешь факт?

– Я знала о ней на протяжении многих лет, Луиза. Сейчас ей уже двадцать девять.

Луиза помнит себя в десять. Помнит с кристальной ясностью – она уже думала об этом, потому что осенью Эбигейл пойдет в пятый класс. Учительницей Луизы в пятом классе была миссис Перселл. У миссис Перселл была родинка на подбородке, из которой рос грубый темный волос (противно), но еще миссис Перселл раздавала ириски тем, кто не сделал ни одной ошибки в еженедельном тесте по правописанию (приятно). Луиза никогда не ошибалась. До сих пор не может съесть ириски, не проговорив про себя, что «оловянный, деревянный, стеклянный» – с двумя «н».

Еще пятый класс памятен тем, что Луиза порвала со своей лучшей подружкой Бриджет Баклер. Точнее, это Бриджет порвала с ней и в октябре пятого класса переметнулась к Кимберли Косак, у которой дома был бассейн с изогнутой дугой горкой, забрасывавшей тебя в самую глубину. Затем в город приехала Хлоя Джонс, и у Луизы снова появилась лучшая подруга. Пятый класс в начальной школе «Уэйнфлит» – это было лучшее из всех времен и худшее из всех времен. А теперь, простите, что? Получается, что пока Луиза складывала оригами-гадалки и училась плести голландскую косу, у ее отца был роман на стороне – не только роман, но и ребенок?

– Откуда ты знаешь, что она жила в Альтуне?

Энни смотрит на гавань. Вода ровная как стекло, ветра нет. Парусник, скользящий мимо, должно быть, идет на моторе.

– Восемнадцать лет подряд раз в квартал я посылала матери Кристи чек. На довольно крупную сумму. Таково соглашение между мной и твоим отцом.

Луиза склоняет голову и смотрит на руки, крепко стиснутые на коленях. Она чувствует, что так же стиснуто ее сердце.

– У вас было соглашение? С папой? Плата за молчание? О ребенке, который родился от него?

– «Плата за молчание»! Не драматизируй, Луиза. – Мама продолжает, и Луиза не может не слушать: – Имей, пожалуйста, в виду: служба в суде не приносит богатства. Судья – государственный служащий. Все это, – Энни кивает на океан, на берег и сад, обводит рукой дом, – все это существует благодаря моим деньгам, деньгам моих родителей. Все здесь принадлежит мне. Мы с твоим отцом договорились: я отсылаю деньги, а наша жизнь обходится без вторжений.

– Без вторжений? Ты так хотела?

– А ты как думаешь? Если бы правда всплыла наружу, это погубило бы твоего отца. Он бы ни за что не поднялся так высоко, если бы это стало общественным достоянием, несмотря на все его заслуги. Интрижка, внебрачный ребенок. Ты представляешь, какая буря поднялась бы?

Пусть с тобой мир станет лучше.

Луиза понимает, что подобные вопросы – не черно-белые. Понимает, что иногда две жизни настолько переплетаются, что узелки не так-то просто развязать, если вообще возможно. И все же…

– Но… ты сама сказала, что все здесь принадлежит тебе. Деньги, дом. Тебя ничего к нему не привязывало после того, что он сделал… Ты могла порвать с ним. Так ведь? Он тебя предал!

– А ты? Что бы ты сделала на моем месте? – Энни все так же спокойна.

– Я… Я бы сделала иначе. Не знаю. Но по-другому никак.

– На моем месте. Не на твоем. Тебе легко говорить, имея собственную карьеру. А ты знаешь, в чем заключалась моя карьера? – Тут в голосе Энни появляется что-то, чего Луиза никогда не слышала. Можно назвать это горечью.

– Знаю, – шепчет Луиза.

– Ну конечно, знаешь. Быть женой судьи – вот моя карьера. Быть дочерью моих родителей. Быть твоей матерью. А знаешь, кто бы пострадал, если бы твой отец «понес ответственность»? – Энни показывает в воздухе кавычки. (Луиза не думала, что мама знает такой жест, никогда не видела его у нее.)

Луиза не отвечает.

– Все мы. Не только он, но и ты, и я. Его карьера, репутация – все коту под хвост. И то же было бы с нашей стабильностью, твоей и моей. С нашей жизнью, соседями, друзьями. Вероятно, со школой. Может, нам пришлось бы переезжать и начинать все сначала где-нибудь еще. Но у нас была счастливая жизнь. Хорошая жизнь. Я не собиралась отказываться от нее, отпускать мужа к какой-то девчонке-курьерше, чтобы он создал с ней новую семью. Не хотела проделывать весь этот путь в одиночку. Ради семьи люди идут на жертвы, Луиза. Прощают друг другу ошибки. И иногда помогают исправить. Так поступают родители. Так поступают взрослые. Так поступила и я.

– Но чек раз в три месяца? Ты стала соучастницей. Была жертвой, а стала соучастницей.

– Жизнь – это хаос, Луиза. Она не бывает идеальной. Надо уметь прощать. Избитая, но все же истина.

– Я так не думаю, – отвечает Луиза. – Не всегда. Не всегда надо прощать. Я поверить не могу, что все эти годы… А я выяснила только сейчас – и вот так! Это… это просто… – не зная, что сказать, она говорит то, что, как ей кажется, заденет маму сильнее, – полная херня. (Энни терпеть не может брани.) Он предал и меня тоже, знаешь ли, не только тебя.

– Я понимаю, – говорит Энни. – Поверь мне, я все понимаю.

Раздвижные двери не созданы для того, чтобы в гневе хлопать ими, но при желании можно хлопнуть и раздвижной дверью, что Луиза и делает. Она не кричит детям, что скоро вернется, не спрашивает, хотя спрашивает всегда, понадобится ли им что-нибудь, пока ее не будет. Она молча хватает со столика в прихожей ключи от машины и выходит.

Когда Луиза была ребенком, хотя бы раз в год они бывали у маяка Совьего Клюва. У самой Луизы создать для детей подобную традицию не получилось. Может, потому что они никогда не приезжали на все лето. Или, может, потому что загнать троих детей куда бы то ни было сложнее, чем одного. А может, Луиза просто слишком ленива.

По дороге к маяку Луиза почти не замечает, как красива городская пристань, при виде которой ее сердце обычно наполнялось покоем, особенно в это время дня, когда, заполняя причалы, к берегу возвращаются лодки. Она проносится мимо магазинчика, где продаются омары, словно его здесь и нет. Ей неинтересно, какие дома на набережной между Мейн-стрит и Лайтхауз-роуд пережили за зиму капитальный ремонт. Гнев затмевает все.

Подначиваемая злостью и бессилием, она врывается на парковку у маяка как на пожар. Может, не совсем как на пожар (парковка полна придурков-туристов, не хватало еще кого-то сбить), но так, словно у нее на глазах загорелась урна. Она со всей силы захлопывает дверь минивэна и угрюмо шагает через парковку. Она не оглядывается на холм, откуда можно спуститься к самой воде, где она счастливо уплетала сэндвичи с арахисовым маслом за одним из столиков для пикника, в то время как у ее отца, уважаемого юриста, а потом уважаемого судьи, был еще один ребенок. Океанская даль не трогает Луизу. То замерзающая, то оттаивающая зимой тропинка неровная и изрытая, и широко шагать по ней тяжело, но Луизе все равно. Она быстрым, тяжелым шагом проходит мимо неторопливо гуляющей счастливой парочки, держащейся за руки, и обгоняет мальчика лет шести, который хвостиком идет за отцом. Оказавшись у маяка, Луиза взбегает по пятидесяти двум ступеням и, тяжело дыша, оказывается на вершине. Помимо того, что ей лгали двадцать девять лет ее жизни, оказывается, что она совершенно не в форме.

Она пытается дозвониться до Стивена, но дозванивается только до Греты.

– Дай угадаю, – холодно говорит Грета. – Снова срочно? Пусть перезвонит как можно скорее?

– Именно так, – огрызается Луиза.

Она озирается. Панорама гавани словно растворяет ее смятение. И все же этого недостаточно. Ребенком Луиза, стоя на этом самом месте, любила думать обо всех кораблях, что шли на свет этого маяка с тех пор, как его построили здесь в 1825 году. Она думала о том, как она мала и как малы ее проблемы в этой необъятной Вселенной – перед лицом этого необъятного океана. Она хочет вспомнить эти ощущения.

Но бесполезно. Бесполезно, потому что она вне себя от злости. Она злится на отца (конечно, как иначе?), хотя не уверена, что можно всерьез злиться на того, кто больше не отвечает за свои поступки. Она злится на мать. На мать можно злиться еще сильнее – просто потому, что на нее хотя бы можно злиться.

Спускается Луиза гораздо медленнее, чем поднималась. Столкнувшись внизу с небольшой компанией подростков, она едва не распихивает их локтями. На веранде у нее осталось еще полстакана джин-тоника, а ей очень нужно выпить. Она едет обратно в том же подавленном состоянии. Проезжает почту и универмаг, где делают потрясающие сэндвичи с яйцом, и в конце концов возвращается к Смотровой башне. Дома тихо, только в кухне звякает посуда: Полин готовит ужин.

– Эй? – зовет Луиза, но никто не отзывается. Дети, наверное, каждый у себя или отправились на валуны. Как раз сейчас отлив. Вдруг с веранды раздается голос матери:

– Я тут.

Луиза кивает Полин, затем открывает холодильник и достает бутылку белого вина. Наливает себе большой бокал и выносит на веранду. Садится в кресло-качалку. У мамы свежий стакан джин-тоника. Она мельком глядит на Луизу и отводит глаза к океану.

– У меня есть вопросы, – объявляет Луиза.

– Задавай. – Небольшой кивок, уступка.

– Были другие случаи, кроме этого?

– Нет.

– Как ты можешь быть уверена?

– Я уверена, Луиза. Это так. Я уверена.

Луиза делает глубокий вдох.

– Сколько ты ей отправляла?

Энни ковыряет соломинку, торчащую из подлокотника.

– Не хочу об этом. Это была моя забота, не твоя.

– Если бы все эти годы ты не посылала им денег, пришлось бы нам сейчас продавать дом?

Энни медлит. Она отпивает джин-тоник, Луиза – белое вино, кресло-качалка успевает скрипнуть четырежды (туда-сюда, туда-сюда), появившийся на востоке парусник исчезает на западе прежде, чем Энни дает ответ. Она ставит стакан на столик.

– Не знаю. Может быть. Может быть, не так скоро.

– Хорошо, последний вопрос. Как ты смогла простить его? Я понимаю зачем. Но как – этого я не могу понять.

– А вот как. – Энни показывает Луизе дюйм пространства между большим и указательным пальцами. – Эти отношения длились несколько месяцев. А наш брак – сорок лет. Вот как. – Пальцы сближаются, как будто Энни держит карандаш. – Столько времени они просуществовали, и это – на фоне вечности. Вот как.

После ужина Луиза сидит у себя на кровати, скрестив ноги, над заметками о Питкэрне, когда к ней стучится Энни. Дом притих, дети разошлись по комнатам, спят или притворяются, и Мартин тоже в кровати. Луиза все смотрит и смотрит на предложение: Питкэрн, с его дикой, загубленной красой…

Да и черт с ним. Такое облегчение – слышать стук в дверь. Луиза говорит «Войдите!», и входит Энни с двумя стаканами виски. Она протягивает Луизе стакан.

– Пришла пожелать спокойной ночи. Держи. Хорошая штука. Односолодовый, двадцатилетней выдержки.

– Не думаю, что я достойна, – отвечает Луиза.

Сколько она помнит, родители всегда заканчивали день так. Бокал виски, чтобы «укротить драконов и успокоить нервы», как говорит мама. Что ж, по крайней мере теперь Луиза узнала этих драконов.

– Ты достойна, – говорит Энни. И целует Луизу в лоб, как в детстве. Луиза улавливает аромат «Шалимара» или чего-то более туманного и загадочного, аромат тайны.

24. Мэтти

Мэтти зашнуровывает кроссовки у входной двери, когда позади него появляется бабушка. Он оборачивается. Бабушка поигрывает ключами от машины.

– Мэттью, пойдем со мной, у меня есть к тебе дело. (Энни – единственный человек в мире, который зовет его Мэттью.)

– Ко мне? Сейчас?

Легкий день, всего четыре мили медленным темпом, и все же их нужно пробежать.

Энни едва заметно улыбается.

– А к кому? Здесь, кроме тебя, никого нет.

Мэтти с надеждой окидывает взглядом двор:

– Ну да, нет.

Во дворе только Дэнни, все время Дэнни. Сегодня он соскребает старую краску с отделанной гонтом стены.

– Вот и славно. Прыгай в машину.

Энни не из тех, кому скажешь, что ты вообще-то собирался на пробежку, и не отпросишься на часок-другой, раз у нее «есть к тебе дело».

Мэтти оглядывает свои беговые шорты. Они короткие. Да еще и с разрезами по бокам! Ему дадут время хотя бы переодеться?

– Ну-ну, не зевай, – бойко говорит Энни. – Я не могу торчать тут целый день. Прошу в машину.

Машина Энни – темно-синий «мерседес» с кожаными сиденьями кремового цвета. Энни ездит на машине два года, а затем возвращает ее в обмен на новую, это называется «аренда», и Мэтти слышал от отца, что это неразумный с финансовой точки зрения подход, поскольку ты никогда не имеешь того, что можно будет впоследствии продать.

Мэтти вдыхает, стараясь уловить запах, – и ничего. Как же прекрасно, когда ничем не пахнет. Их минивэн пропах прогорклыми картофельными чипсами, парфюмерными экспериментами Эбигейл и потными ногами. Из крошек, забившихся между сиденьями и дверью, можно состряпать целый перекус. У Энни же вся машина – приборная панель, коробка передач и даже мягкий коврик под ногами – в безупречном состоянии. Их минивэн в движении кряхтит, как старик в гриппозном отделении. «Мерседес» нежно мурлычет, как кошка.

– Куда мы? – спрашивает Мэтти.

– Увидишь. – На губах Энни играет загадочная улыбка. Спина идеально прямая. На ней солнечные очки и платье, хотя на дворе обычный будний день. Мэтти вспоминает, что ни разу не видел бабушку в брюках – и уж тем более никогда в шортах. Или в купальнике. Представьте себе, жить так близко к воде и никогда не надевать купальник.

В конце Норт-Шор-драйв Энни сворачивает в город. Может, они едут пообедать!

– Это будет не самое интересное дело, Мэттью, – говорит Энни, – но очень важное.

Мэтти, уже обнадежившийся, разочарован. Важное и притом не самое интересное дело – это явно не об обеде. Справа сверкает вода. В гавани видны лодки. Они обгоняют бегуна. Чем ближе город, тем плотнее друг к другу жмутся дома. Вот поворот на «Арчерс», где они как-то ужинали в июне. Вот «Тайм Аут Паб», где, говорят, однажды кто-то разбился насмерть, свалившись с верхней веранды. Мэтти передергивает.

А они все едут. Может, Энни везет его в Фарнсворт? Мэтти надеется, что нет. Он терпеть не может музеи. Они оставляют Фарнсворт позади и не собираются тормозить.

– А ты, я погляжу, сдружился с внучкой Пеллетье, с юной Хейзел, – вдруг говорит бабушка.

– Ага, – отвечает он. Это что, проверка?

Она снова бросает на него взгляд.

– Не говори «ага», Мэттью, ты же умный мальчик.

– Извини, – отвечает Мэтти. – Я имею в виду, да, немножко. В смысле, немножко сдружился. Она… – И слова покидают его. Она прекрасна, вот что он хочет сказать. Она богиня. Он неуклюже заканчивает: – Она классная. – Затем, думая, что так бабушке будет понятней, добавляет: – Хорошо, что тут есть кто-то моего возраста. Эбигейл и Клэр все-таки младше.

– Да, хорошо. Главное, не теряй голову, ладно?

– Ладно, – отвечает Мэтти. Что это, интересно, значит? Он не хочет спрашивать, но хочет знать.

– Мама Хейзел и твоя мама когда-то давным-давно дружили, мама рассказывала?

– Нет.

– Что ж! Закончилось это грустно. Ссора из-за летней дружбы с мальчиком, они все были подростки. Насколько я помню, твоя мама вышла победительницей, а мама Хейзел – Николь – не смогла с этим смириться. (Мэтти бросает косой взгляд на бабушку.) Хотя Николь и так всегда стремилась к другой жизни. При первой же возможности уехала в Нэшвилл. Вбила себе в голову, что должна стать певицей, петь кантри или типа того.

Звук, который издает Энни, не оставляет никаких сомнений в том, как она относится к кантри. Хейзел ничего не говорила о том, что ее мама – певица. Но она вообще почти не говорила о маме.

– В конце концов она получила, что хотела – деньги! – когда вышла замуж за своего звукорежиссера. Так что, боюсь, бедный ребенок испытал всю тяжесть этого бестолкового брака. – Энни качает головой. – Никогда не понимала, зачем люди, разорвав один брак, стремятся к новому, вместо того чтобы порадоваться спокойному одиночеству. Хорошо, что Хейзел приехала к дедушке с бабушкой. Хотя бы посмотрит, как выглядят люди с головой на плечах.

Мэтти вспоминает измученную маму, которая с мутными глазами сидит за кухонным столом над стопкой студенческих работ, кое-как скрутив волосы в пучок. Кажется, он давно догадался, что у родителей была какая-то своя жизнь до того, как они встретили друг друга и создали семью из пяти Маклинов. Он знает, что у папы когда-то была очень богатая подружка Эгги Баумфельд. По всей Смотровой башне развешены фотографии мамы, когда она была ребенком, и неловким подростком с брекетами и в очках, и выпускницей старшей школы в мантии и с дипломом в руках. Но он не задумывался над маминой юностью всерьез. Они проезжают паромный терминал, потом кафе «Домашняя кухня» и все еще едут. Мэтти снова разочаровывается: судя по всему, они направляются в «Ханнафорд». Неужели Энни везет его помочь с покупками? Он еще раз оглядывает свои шорты. Может, он подождет в машине? Не хватало только разгуливать по «Ханнафорду» в таких-то шортах!

Однако! Бабушка не сворачивает к торговому центру.

Они едут к северу по Первому федеральному, словно направляются в «Самосет». Или они едут погулять по молу? Прогулка по молу устроила бы Мэтти, но все равно это не походит на важное дело. Да и туфли у Энни не для прогулки.

Энни не сворачивает ни к молу, ни к «Самосету». Они так и едут по прямой, пока не съезжают на небольшую гравийную дорожку, где останавливаются. Их окружают надгробия. Они на кладбище. Их важное дело – на кладбище. Энни глушит двигатель – большинство машин ворчит, когда выключается двигатель, но «мерседес» лишь блаженно вздыхает – и тянется к заднему сиденью, где Мэтти, обернувшись, видит расстеленное полотенце, а на нем две красные розы. Энни дает ему в руки одну розу, вторую берет сама.

– Мы приехали навестить моих родителей, – говорит она. – Идем за мной.

Так вот в чем заключается дело? Навестить мертвых родителей Энни?

Мэтти следует по кладбищу за бабушкой. Она шагает быстро. На сгибе локтя висит сумочка, низкие каблучки проминают землю. Мэтти не нравится мысль о телах, погребенных под землей там, где они проходят. Надгробия кругом старые – какие-то наклонились вперед, какие-то назад, как кривые зубы… А правда, что ногти и волосы продолжают расти и после смерти?

Через какое-то время – весьма продолжительное, если спросите Мэтти – Энни останавливается у двух надгробий, поставленных вплотную.

– Вот мы и пришли, – говорит она. – Всегда боюсь, что не найду их, но непременно нахожу.

На одном из надгробий начертано «Уолтер Лоуэлл», на другом – «Джин Лоуэлл».

Энни кладет розу на могилу Уолтера и выразительно смотрит на Мэтти, так что Мэтти кладет свою розу на могилу Джин и пятится. Он ждет, что вот-вот произойдет что-то еще более неприятное. Энни лезет в сумочку и достает маленькую пачку салфеток, вроде тех, что мама Мэтти носит в своей огромной сумке. Энни вытаскивает салфетку и промокает глаза. Мэтти потрясен. Энни же старая! Ее родители умерли, должно быть, сто лет назад! И она все еще грустит? Затем Мэтти представляет, что и его родители умерли. Будет ли он скучать по ним так же, когда постареет, как Энни? Скорее всего, да.

Он замечает на надгробиях даты. Даты рождения разные, но дата смерти одна: 18 июля 1995 года.

– Они умерли в один день? – спрашивает Мэтти. Спрашивает шепотом. (На кладбище принято говорить шепотом, как в библиотеке?)

– Да, – говорит Энни. – В автокатастрофе, возле Бостона. Они возвращались домой после недели здесь, в Смотровой башне.

Мэтти мельком глядит на свои часы:

– Сегодня как раз восемнадцатое июля.

– Именно, – отвечает Энни. – Поэтому я хотела прийти сюда. Сегодня двадцать седьмая годовщина их смерти.

Мэтти выдыхает и делает долгий вдох. На плечи ему, словно одеяло, тяжело ложится ощущение важности. Энни могла бы взять с собой Луизу, или Эбигейл, или Клэр, но выбрала его. Она выбрала Мэтти. Он осторожно тянется к бабушке и берет ее за руку.

– Жалко их, бабушка. – Он легко пожимает ей руку. – Жалко твоих родителей.

Она пожимает ему руку в ответ:

– Ты славный мальчик, Мэтти. Очень славный.

Потом указывает на пустое место рядом с могилами родителей:

– Твой дедушка и я когда-нибудь будем здесь. Зарезервировали участок.

Теперь, когда она вытерла глаза, она кажется совершенно равнодушной, тем же голосом она могла бы говорить о столике, зарезервированном на вечер субботы.

– По дороге домой я хочу еще кое-куда заехать.

«Кое-куда» оказывается публичной библиотекой. Библиотека! Мэтти стонет про себя. Он взял с собой одну книгу из списка на лето – «451 градус по Фаренгейту», – но больше ничего до школы читать не планирует. Что, бабушка хочет набрать ему книг?

– Может, мне не стоит заходить, – говорит он. – У меня шорты очень короткие.

Энни непоколебима.

– Они и должны быть короткими. На то они и шорты. Мы на минутку, Мэтти.

И они заходят.

– Это здание считается национальным достоянием, – сообщает бабушка, когда они оказываются в вестибюле. – Сам Эндрю Карнеги жертвовал деньги на строительство. – Она останавливается возле стеклянных дверей и явно чего-то ждет, Мэтти догадывается, что должен открыть перед ней дверь.

Оказавшись в главном зале, Энни глубоко вдыхает.

– Как пахнет. Чудесно, правда? Так люблю запах старых книг.

Мэтти вдыхает. Он не чувствует ничего особенного, но ловит на себе взгляд Энни и выдает:

– Я тоже.

Посетители в библиотеке – пожилые дамы вроде Энни, а еще молодые мамы с малышами, выбирающие книги в детской комнате справа. Энни ведет Мэтти в противоположную сторону и останавливается перед стеклянной витриной. На одной из полок стоит книга под названием «История Федерального окружного суда штата Мэн», а полкой выше – фото в рамке: несколько мужчин и две женщины, все в черных мантиях.

– Смотри, – говорит Энни, понизив голос до почтительного шепота, и указывает на стекло: – Узнаешь его?

Мэтти вглядывается в мужчину на фотографии.

– Нет, – бормочет он.

Он невольно смотрит сквозь витрину в окно, где виден небольшой дворик с каменной скамейкой и деревом, по которому было бы очень здорово лазать. Мэтти легкий для своего роста, но притом сильный, так что лазает по деревьям как обезьяна.

– Смотри внимательнее.

Под фотографией маленькая золотая табличка с надписью: «Федеральный окружной суд штата Мэн, 2005».

– Третий слева в первом ряду – твой дедушка, – говорит Энни.

Мэтти снова приглядывается.

– До того, как стать председателем, – добавляет она и, немного помолчав, спрашивает: – Знаешь, зачем я показываю тебе это?

Мэтти мотает головой.

– Голова – не погремушка, Мэттью. Трясти бесполезно.

– Нет, бабушка. Не знаю.

– Потому что мозг твоего дедушки сильно пострадал. Я до сих пор вижу твоего дедушку прежним, а другие – нет, в лучшем случае изредка. Я не хочу, чтобы люди забывали, кем он был. А больше всего я хочу, чтобы ты помнил, кем он был. Знаешь почему?

Мэтти мотает головой, но, вовремя опомнившись, отвечает:

– Нет.

– Потому что ты – следующий мужчина в нашем роду. Единственный мужчина среди его потомков. Это честь и привилегия, Мэттью. Понимаешь? В свое время твой дедушка был самым блестящим умом штата. Ты еще прочитаешь о нем, когда подрастешь. Может, даже почитаешь его работы. Но пока что, в твоем возрасте, я бы сказала – особенно в твоем возрасте, я хочу, чтобы ты не забывал, кто ты. Понимаешь, Мэттью?

– Да, бабушка. Я понимаю.

Он идет за ней обратно к машине через стеклянные двери и вестибюль. Про обед не было ни слова.

– Бабушка? – решается он. – Может, заедем в «Вассес» за хот-догами, а потом уже домой?

На лице Энни дикий ужас, будто Мэтти предложил поохотиться на певчих пташек и перекусить ими.

– Ох, Мэттью, – произносит она. – Уверяю тебя, хот-дог — не лучший способ подкрепить тело перед занятиями спортом. Полин как раз утром готовила суп с пикшей. Поедем домой и пообедаем супом, что скажешь?

Мэтти не хочет обедать супом, он хлопает дверью «мерседеса» чуть громче, чем следует, чтобы продемонстрировать свое недовольство.

– Теперь, Мэттью, пока твой отец в Бруклине, ты с матерью и сестрами здесь, а твой дедушка не всегда в себе, мужчина в семье – ты.

Они проезжают сначала «Уолгринс», потом кафе, которое так любит мама Мэтти, и наконец, уже на окраине города, модный ресторан «Примо». Какое-то время едут прямо, пока не сворачивают на Норт-Шор-драйв.

– Мама не любит, когда так говорят, – неожиданно произносит Мэтти.

Это правда, но Мэтти злится из-за супа и так и не купленного хот-дога из «Вассес», потому это скорее просто тихий бунт.

Энни окидывает его взглядом и снова отворачивается к дороге.

– Говорят как?

– «Мужчина в семье».

Если бы Энни умела закатывать глаза, Мэтти уверен, сейчас она бы так и сделала.

– С чего бы это?

– Она считает, это сексизм.

С губ Энни слетает недовольный вздох, и они съезжают с Норт-Шор-драйв и катят по грязи к Смотровой башне.

– В этих словах нет ничего такого, Мэттью. Как и в том, чтобы быть мужчиной, извини меня. Мужчины были мужчинами тысячи лет и, надо полагать, останутся таковыми еще тысячи.

По приезде домой на плоском камне посреди двора их встречает богиня в коротких шортах и майке на бретельках. Хейзел, ангел, пришедший с небес.

– Помяни дьявола, и он тут как тут, – бормочет Энни, хотя о Хейзел они говорили уже давным-давно.

Хейзел слезает с камня и идет им навстречу.

– Хей-хо! – здоровается она, прикрыв глаза от солнца. – Привет, Мэтти! Привет, миссис Фицджеральд.

– Здравствуй, Хейзел, – говорит Энни. – Чем можем помочь?

Вопрос настолько церемонный, что Мэтти неловко, но Хейзел будто не замечает.

– А я как раз искала Мэтти. Послезавтра дедушка берет меня помогать с выборкой сетей и говорит, что Мэтти тоже может взять.

У Мэтти внутри все переворачивается от волнения.

– Можно мне? – спрашивает он у бабушки. – В среду? Можно?

– Ну конечно, Мэттью. Только прежде обсуди это с мамой. Не думаю, что она будет против. Хотя вставать придется на заре.

– Может быть, даже ни свет ни заря, – бодро вставляет Хейзел.

– Что ж. Возможно, – отвечает Энни. – Я иду в дом. Не копайся тут. Я скажу Полин, чтобы накрыла нам. Хейзел, пообедай с нами, если хочешь.

– Спасибо, мэм, я уже поела.

Когда бабушка уходит, Мэтти поворачивается к Хейзел:

– А мне нужно… э-э… знать, как это делается? То есть уметь. Ну, в лодке.

Хейзел одаривает его своей золотой улыбкой.

– Я покажу тебе все, что нужно. Я уже выходила на лодке пару раз. Не парься. Главное, одеться слоями. Слоями, окей? Особенно под курткой. Утром будет настоящая холодрыга.

– Окей, – кивает Мэтти. – Слоями.

Оказывается, от камня посреди двора до входной двери можно пройти, совсем не касаясь земли.

25. Луиза

– Твой отец хочет ролл с омаром, – говорит Энни.

Луиза поднимает голову от компьютера:

– Хорошо.

Она сидит, скрестив ноги, на диване в гостиной с компьютером на коленях. Спиной к окнам, чтобы не отвлекаться на океанские просторы.

Энни ждет.

– И?.. – спрашивает Луиза.

– Я думала, ты можешь свозить его в «Маклунс».

– Я?

– Да. Ты.

– Сама?

– Если хочешь. Или возьми детей.

– А ты не хочешь?

– Не сегодня. Мы с Полин думаем, что будем готовить и как у нас с продуктами.

Луиза смотрит на экран. Она напечатала ровно одно предложение, но даже не дописала до конца:

Сегодня присутствие адвентистской церкви на острове Питкэрн столь же непостоянно, как…

Как что?

Она сохраняет работу – громкое слово «работа» для одного недописанного предложения – и закрывает компьютер.

– Ладно, – говорит она. – Хорошо. «Маклунс».

«Маклунс» находится сразу за Саут-Томастоном минутах в двадцати езды. Луиза не оставалась наедине с отцом с того дня, когда они ездили на почту – и задолго до того, как она узнала о Кристи. Нужно подкрепление. Перво-наперво она обращается к Мэтти. Он спускается к берегу с полотенцем на плече.

– Бабушка вчера задала мне таку-у-ую экскурсию, – говорит он. – Я бы сегодня побыл дома, хорошо?

«Побыть дома», очевидно, означает «побыть с Хейзел».

– Ладно, – отвечает Луиза. Она пытает счастья у девочек на веранде, обе склонились над айпадом и мотком цветных ниток.

– Эбигейл? Клэр? Ролл с омаром в «Маклунс»?

– Не, спасибо, – говорят они в один голос.

– Мы учимся плести браслет дружбы с плавным переходом цветов, – объясняет Эбигейл.

– И очень сосредоточены, – намекает Клэр.

Вот и все. Амортизаторов не будет. Луиза берет со столика ключи от минивэна и смотрит, как по лестнице, держась за перила, медленно спускается отец.

– Луиза, – зовет Энни, – подойди на минутку. – Она отводит дочь в игровую и шепчет: – Помнишь, о чем постоянно твердит Барбара? Будь в настоящем. Держи контакт. Не заставляй его волноваться, хорошо, милая?

– С чего бы ему волноваться?

Энни смотрит на нее долгим взглядом – они обе знают с чего.

– Я не думаю, конечно, что ты бы начала специально. Но может выйти случайно. У меня выходило, сама не знаю как… Просто будь спокойна и сосредоточена. Глубокий вдох. Как на йоге.

– Не люблю йогу, – отвечает Луиза. – У меня терпения не хватает.

– Но, главное, ты уловила суть. Как обычно на йоге.

– Быть в настоящем, – повторяет Луиза. – Держать контакт. Не волновать.

Парковка целиком забита, это и неудивительно. Роллы с омаром в «Маклунс», по мнению Луизы, – лучшие в штате, а она перепробовала столько роллов с омаром. А кроме того, виды здесь просто невероятные. Сидя за столом для пикника, можно практически коснуться борта лодки, следующей в красный сарайчик сгрузить улов, и даже если вам кажется, что однажды вы будете сыты по горло местными гаванями, где столько камня и столько лодочной суеты, – вы не правы, нет, потому что у каждого залива, у каждой бухточки в штате Мэн свой неповторимый облик.

Луиза усаживает Мартина за стол. Отец откусывает от ролла пару раз, тщательно прожевывает и проглатывает, и за эти пару минут все, о чем предупреждала Энни, вылетает у Луизы из головы, как пчелы из улья.

– Папа, – говорит она, – я узнала о Кристи.

Мартин встречает ее взгляд.

– Я не знаю никаких Кристи.

Будь в настоящем. Держи контакт. С лодок доносится болтовня рыбаков, подначивающих друг друга.

– Кристи. Дочь Шейлы. Твоя дочь, папа.

– Но у меня нет дочерей, – любезно сообщает он, делая глоток воды.

Не заставлять волноваться.

– Ну конечно, есть, папочка. Я твоя дочь. Луиза. Ты же меня узнаешь?

Он вытирает рот салфеткой и внимательно разглядывает Луизу.

– Ты уверена?

– Железно.

– Ты тоже из Суордс? – спрашивает он. – Из Дублина?

– Нет, папа. Ты же знаешь, что я не из Суордс. Я родилась в больнице «Северное сияние».

– Я не знаю, где это.

– В Портленде. Полтора часа дороги отсюда. Ты знаешь, где это. А в Дублине я была один раз. В средней школе, помнишь? Мы туда поехали. Ты показывал мне Дублинский замок. И водил в Сант-Стивенс-Грин. Были ты, я и мама. Весной. Цвели нарциссы. Было так красиво.

– Сант-Стивенс, – произносит Мартин. – Мы ходили гулять по Сант-Стивенс с братьями.

Он обращает взгляд вдаль. Что ему вспоминается? Известно, что более давние воспоминания при Альцгеймере сохраняются лучше, чем поздние. Сочельник, когда они, все семеро, собираются у огня? Или как его собственный отец, спотыкаясь, возвращается домой из паба? Игра в снежки с ребятами?

Будь в настоящем. Держи контакт.

Она могла бы расспросить его о детстве и братьях, и тогда он бы всласть наговорился о Сант-Стивенс-Грин. Сейчас она могла бы стать для него кем угодно, кем он хочет ее видеть, – матерью, сестрой, тетей, племянницей, другом.

Но она не будет играть в игры.

– Кристи, – повторяет она. – Кристи Тернер. Я знаю, тебе знакомо это имя.

Повторяет слишком резко, даже одинокая женщина за соседним столом оборачивается на них. Луиза прячет глаза от стыда.

– Прости, пап.

Она передыхает минутку, и они оба возвращаются к еде. Луиза открывает отцу пачку чипсов и кладет перед ним.

– У тебя есть еще одна дочь. Кристи Тернер. Мама рассказала мне. Мать Кристи зовут Шейла. Кристи на десять лет младше меня.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Понимаешь, папочка. Ты понимаешь. – Она уже умоляет его, умоляет и в то же время злится.

И вдруг: мгновение. То самое мгновение, когда она осознает, что зашла слишком далеко; она буквально видит ее, черную точку на солнечном небе, точку невозврата.

– Нет! Хватит донимать меня этими разговорами. Чепуха какая-то! Сплошная чепуха.

Он отталкивает от себя ролл с омаром и заодно сбивает бутылку с водой. Луиза ловит ее, но слишком поздно – вода растекается по столу и проливается Мартину на колени.

– Черт, – говорит он, – и прямо на штаны.

– Все хорошо, папа, это просто вода. Все хорошо. Пойдем, сядем в машину.

Луиза вытирает со стола воду, бросает недоеденное в мусорный бак и усаживает отца в машину. Руки у нее трясутся, а лоб блестит от пота. Дорога домой словно пытка, Айленд-роуд никогда не казалась такой длинной, и все живописные просторы Саут-Томастона проносятся мимо нее незамеченными. Мартин молчит, смотрит в боковое окно, отвернув голову, и Луиза не понимает, что у него сейчас на лице. Она сделала по-своему. Она же бесконечно читала статьи. Энни дала ей четкие инструкции. Не заставлять волноваться. А она все равно сделала по-своему!

– Что случилось? – спрашивает Энни, когда они возвращаются. – Ты что-то сказала ему, сбила с толку?

– Прости, – шепчет Луиза. – Прости, мама, я хотела только…

– Чего ты хотела? Чего, Луиза?

– Не знаю…

Объяснений? Извинений? Чего?

– А вот и Барбара.

Колеса красного «тауруса» шуршат по гравию, и едва из машины появляется Барбара, Энни машет ей.

– Я хочу переодеть штаны, – говорит Мартин.

– Конечно, любимый. Конечно. Смотри, вот и Барбара. Она тебе поможет.

Барбара уводит Мартина, а Энни оборачивается к Луизе и шипит:

– Ты о ней пыталась спросить, да?

– Мам, я…

– Я говорила тебе оставить эту тему в покое, Луиза. Говорила или нет?

Энни исчезает в доме, закрыв за собой дверь и оставив Луизу стоять посреди двора. Мама права. Надо было оставить эту тему в покое. Луиза чувствует такое опустошение и растерянность, что, когда звонит телефон и на экране высвечивается имя Стивена, она отвечает. Может, получится поговорить об этом с ним. У них так и не выдалось шанса обсудить Кристи, эту бомбу замедленного действия. Дальше Грозной Греты Луиза пробилась только на следующий день, а пока пришлось написать Стивену (он что, теперь спит в студии?) сообщение. Сообщение! Луиза бродит вокруг дома. Мэтти у воды не видать, зато Клэр с Эбигейл так и возятся с браслетами дружбы, и Луиза уходит в дальнюю часть сада, к овощному огороду, останавливая взгляд на подвязанных к колышкам томатах.

– Привет, – говорит она.

– Привет! Ты ответила. Супер. Я хотел тебе кое-что сказать.

– И я хотела тебе кое-что сказать.

Сердце наполняется надеждой. Стивен поймет, что она и в мыслях не имела навредить отцу, он поймет, чего она добивалась, – чтобы Мартин во всем признался. Стивен будет на ее стороне, и даже если в разговоре с отцом она действительно зашла слишком далеко, он не станет указывать ей на это лишний раз. Она поднимает взгляд и провожает глазами парусник, скользящий с запада на восток, и паром до Виналхэвена, идущий с востока на запад. Делает глубокий вдох. И в этот момент Стивен говорит:

– Я больше не претендую на деньги. На Чрезвычайный фонд. Мы сами все уладили. Я звоню сказать, я страшно виноват перед тобой из-за той ссоры. Я был не прав, и все. А ты, ты права, конечно. Его ни в коем случае не надо трогать. Только в чрезвычайной, по-настоящему чрезвычайной ситуации. Он неприкосновенен, он – на будущее.

– Может, даже слишком неприкосновенен… – бормочет Луиза. (Если других претензий на фонд нет, может, она сумеет убедить Стивена вложить его в Смотровую башню, – может, когда он доберется сюда. И увидит все сам.) – На самом деле я говорила только, что опасно смешивать деньги на предпринимательство и личные средства. Можем поговорить об этом потом. Но скажи – как? Как вы нашли деньги? Решили продавать плазму и костный мозг?

– Ха! Не думал об этом. Нет. Но, пожалуй, запомню, если понадобится еще раунд.

– Значит, продали Грету в суррогатные матери для богатенькой пары из Верхнего Вест-Сайда?

(Наверняка у Греты великолепные яйцеклетки, полные молодости и энергии.)

– Луиза!

– Прости. Шутка. Ну правда, как вы смогли? Нашли другого инвестора?

Стивен колеблется. Наконец говорит:

– Что-то вроде того.

Заминка кажется Луизе странной.

– А что так уклончиво? Что это, новый подкаст «Тайная жизнь подкастеров», эпизод шесть? Мы сейчас обедали с отцом, и все пошло совершенно не по плану – мне надо услышать хоть что-то хорошее. Ну же, расскажи!

– Ладно. – Стивен откашливается для виду, как делают нервные люди, даже когда в горле ничего не застряло. – Деньги дала мне Эгги.

Луиза чувствует, как сердце заколотилось быстрее.

– Что?

– Деньгидаламнеэгги…

– Что, просто так взяла и отдала сто пятьдесят тысяч долларов?

Она слышит в своем голосе… неужели зависть? А еще – сомнения. Все сомнения касательно Эгги вдруг вырываются на поверхность так быстро, что перед глазами проносятся брызги.

Стивен вздыхает:

– Я боялся, что ты вот так…

– Как «так»? Я ничего не имела в виду. Знаешь, стою тут и ничего не имею в виду.

– Так резко отреагируешь. Насчет Эгги.

– Резко?

– Да. Резко. Тебе не о чем волноваться. Во-первых, Эгги это почти ничего не стоило.

– Надо же. То есть она просто нашла сто пятьдесят тысяч между диванных подушек? Или наскребла из-под коврика в машине?

Стивен не отвечает на вопрос.

– Во-вторых, это не подарок. Это вклад. С консультацией у юристов и так далее.

Луиза представляет себе собрание мужчин и женщин, все в костюмах в полосочку, сидят вокруг блестящего стола для переговоров во главе с Эгги.

– А Эгги всем своим бывшим помогает с инвестициями?

– Какая разница?

– Большая. То есть… Наверное, без разницы.

– Точно не скажу, но сомневаюсь. Не уверен, что у нее много бывших… С ней сложно. В долгосрочных отношениях. Неспокойно.

– Вот удивил.

Стивен снова прокашливается, и Луиза чувствует, что он пытается увильнуть от разговора.

– В общем, я просто хотел, чтобы ты знала. Что такого больше не повторится. Вопрос решен. А ты что хотела рассказать?

– Да уже неважно.

– Луиза! Да ну брось. Расскажи.

– Может, в другой раз. Я как-то устала. Позвоню тебе через день-два.

– Хорошо… Стой, не клади трубку, есть еще кое-что, я быстро. Это не конец истории.

Луиза закусывает губу и наклоняется: на земле извивается червяк. Простейшее животное с мозгом. Невозможно накручивать себя, если ты дождевой червяк.

– Истории с Эгги?

– Да. Я быстро…

– Стивен, извини. Я не могу. Я сейчас уже ни слова не восприму. Голова пухнет. Мне пора идти, хорошо?

Она нажимает на кнопку сброса, и ее охватывает мучительное желание швырнуть телефон в воду, – но, очевидно, это действие создаст больше проблем, чем решит. Ближайший магазин «Эппл» в Портленде. Поэтому Луиза ограничивается лишь громким, бессильным воплем в сторону океана.

– У вас все в порядке?

Это Дэнни, стоит прямо позади нее с косилкой. Да он буквально вездесущий!

– Нормально, – отвечает она. – Все нормально, не беспокойтесь.

В этой семье и так проблем выше крыши. Не хватало еще посвящать в них посторонних.

Позже, перед обедом, Луиза готовится к жесткой схватке с мускатной дыней. После мускатной дыни (для Эбигейл, которая ее обожает) предстоит еще битва с канталупой (для Мэтти) и маленьким арбузом (для Клэр). Если бы все трое любили один сорт, было бы слишком просто. Луиза достает большую разделочную доску и подходящий нож и минуту созерцает врага, пытаясь сломить его морально. Она поднимает нож как раз в тот момент, когда в кухню входит Энни, они встречаются взглядами и замирают, ощущая между собой невидимую преграду недавнего разговора.

– Луиза, солнышко, – наконец произносит Энни, – давай лучше я. Ты плохо держишь нож. Поранишься, если соскользнет.

– Мам, мне почти сорок. Я умею резать дыни.

Но «солнышко» ложится бальзамом на ее измученную душу, и она сдает оружие, потому что и в самом деле не уверена, что умеет резать дыни. Обычно она покупает их уже нарезанными.

Энни со знанием дела делит дыню пополам, затем убирает семена.

– Дай, пожалуйста, нож поменьше, десятидюймовый. Он вон там.

– Мам?

– Да?

Счищая кожуру, Энни не срезает ни кусочка мякоти.

– Как ты это делаешь?

Энни поднимает голову:

– Делаю что?

– Как не выходишь из себя, когда общаешься с отцом? Как остаешься такой спокойной? Откуда оно, это бесконечное терпение?

Энни невесело смеется.

– Это тебе только кажется.

Она аккуратно складывает дынные корки, все одного размера, и тянется за следующей жертвой. Канталупа.

– Ну нет, это правда. Я видела, какая ты с ним, и ты просто… святая.

– Вряд ли. – Энни откладывает нож и смотрит Луизе в глаза. – Я не святая, Луиза. Ты просто не знаешь, моя дорогая. Не видишь, какая буря у меня в душе. Мне так стыдно. – Ее голос стихает, будто она обращается только к себе. К себе и дыне. – Так стыдно.

– Это нормально, – тут же говорит Луиза, хотя поражена этим признанием. – Это нормально. Это можно понять! Ты должна быть снисходительнее к себе. – Она наблюдает, как на столе вырастает вторая кучка кожуры. – Никто не совершенен. И все мы изо дня в день принимаем далеко не самые лучшие решения.

Энни хватает на слабую улыбку.

– Твоя правда. И злость может разорвать на куски, если не держать себя в руках. – Она вздыхает и защелкивает крышку на контейнере с фруктами. – А мне просто нужно понять, как двигаться дальше, шаг за шагом, несмотря ни на что.

Несмотря ни на что, думает Луиза. Точнее не скажешь. Энни провела их маленькую семью сквозь большое потрясение, а теперь в одиночку выступает против безжалостной болезни – а Луизу вот-вот сломят нужды подкастинговой компании и споры о Чрезвычайном фонде.

Энни вытирает руки кухонным полотенцем, берет ладони Луизы в свои и легонько сжимает, приглашая перейти к другой теме.

– Ну что, возьмемся за арбуз?

26. Кристи

Выходной. Кристи сидит на крыльце и пытается посчитать на калькуляторе, сколько часов с минимальной зарплатой понадобится, чтобы скопить двадцать семь тысяч долларов. Если учесть, сколько удержат по налогам, сколько уйдет на квартплату и коммуналку… не говоря уже о том, сколько уйдет на ребенка, когда он родится…

Кристи смотрит на экран. Не может быть. Так много? Как вписать столько рабочих часов в неделю, в жизнь? «Ренис» вообще существует столько часов? Возможно, придется вернуться в ресторан, если появятся вакансии.

Но даже если будут вакансии, выдержит ли она работу в ресторане всю беременность?

Она откладывает телефон и, прикрыв веки, подставляет лицо солнцу. А когда открывает глаза, ловит на себе взгляд рыбацкой дочки. Девочка стоит, по-детски выпятив живот. Челка слишком длинная, вокруг рта что-то липкое.

– Пливет, – шепчет она. – Ты что, спишь?

– Нет, – отвечает Кристи. – Просто думаю. – Она чуть пододвигается, чтобы девочка могла сесть рядом, если захочет.

– А о чем?

– О жизни. О том, какая она забавная, эта жизнь. О прошлом.

Девочка мрачно кивает, как будто все поняла.

Кристи встретила Джесси, когда уже три года жила в Майами-Бич. Он – бармен в «Свит Либерти», она – официантка в «Стабборн Сид». Они с коллегами гуляют после смены, и когда Кристи заказывает «Куба либре», Джесси улыбается ей так, что у нее скручивает живот. Она заказывает то же второй раз, потом третий, она остается в «Свит Либерти» до самого закрытия, и они вместе идут в «Дом на дереве» и танцуют, пока он не закрывается, а закрывается он в пять утра, что означает наступление нового дня.

Миг – и они с Джесси живут вместе. Каждую ночь – вечеринка, каждое утро – похмелье. Налить, выпить, повторить. Работа, веселье, сон, работа, веселье. Так пролетает время. Они много зарабатывают и много тратят. Джесси нравится веселиться, гулять на всю катушку. Джесси и есть само веселье. Он воплощает все, чего хотела Кристи, покидая Альтуну. Когда она с ним, она может веселиться от души.

Иногда ребята в компании курят травку. Тут воля твоя, хочешь – присоединяйся, хочешь – нет. Всем все равно. Кристи решает держаться спиртного. Джесси хочет вместе попробовать грибы. Сблизит ли это их? Кристи не уверена. А вдруг! Она говорит «да». И начинается.

«Философские камни», как зовет их Джесси. Он уже пробовал грибы в старшей школе в Мичигане и с тех пор хотел попробовать еще раз. От них ловишь такой трип, объясняет он Кристи. Он хочет, чтобы она ощутила то же, что и он, и, хотя двух людей не выносит одинаково, он говорит, что стоит рискнуть. Он знает одного чувака, который тоже знает одного чувака. Джесси на любой случай знает одного чувака, и все они, конечно, знают Джесси. Чувак достанет им грибов – в качестве угощения.

Кристи устала и на нервах; она после четырех смен, выпила слишком много кофе, совсем не спала. Джесси забыл ей сказать, что психическое состояние очень важно. Они съедают грибы рано утром на пляже, пока всходит солнце. Пляж – только их.

Джесси улетает в эйфорию как по инструкции. Кристи охватывает предчувствие опасности. Пока Джесси видит, как каждая песчинка на пляже превращается в сверкающий бриллиант, она смотрит на Атлантический океан и видит гигантское цунами, надвигающееся на них, готовое стереть с лица земли весь город. Она видит на воде людей – людей, сметенных из других частей света, которых со всей силы разбивает о Майами-Бич. Младенцы без матерей, маленькие девочки на велосипедах. Кристи кричит и кричит и не может остановиться.

Это худшие минуты в ее жизни.

Отходняк Джесси – словно погружение в бассейн с теплой водой. Кристи – словно самолет, несущийся по взлетно-посадочной, чтобы с размаху врезаться в терминал А. Она ничком падает на пляжное полотенце и закрывает голову руками. Когда она приходит в себя, Джесси уже стоит над ней с косяком.

– Что случилось? – шепчет она.

Водяная стена отступила.

– Бэд-трип словила, – говорит он. – Ничего, бывает, детка. На. Полегчает.

Кристи мотает головой. Она не хочет ничего курить. Хватит. Больше никаких наркотиков, ни за что.

Джесси пожимает плечами:

– Ну не хочешь, как хочешь.

Миг – и Джесси подсаживается на вещества потяжелее: кокаин, метамфетамин.

Главная опасность – алкоголь. Шоты в смену. Стаканчик с ребятами после смены и все окрестные бары после стаканчика.

Они ходят в «Репаур Бар» и «Брокен Шейкер». Они танцуют до рассвета в «Манго».

Так проходят год, два, пять, семь… границы времени стираются. От солнца ее кожа становится смуглой. Ее спрашивают, откуда она, с Кубы, или из Пуэрто-Рико, или из Мексики. С Кубы, отвечает она, из Пуэрто-Рико, из Мексики. Отовсюду. Откуда хотите.

О Джесси пишут в «Майами Нью Таймс», и в «Майами Геральд», и на популярном сайте SocialMiami.com. Он побеждает в конкурсе миксологов в Фонтенбло, участники должны смешать три традиционных напитка, два самых новых и один авторский. Миг – и Джесси знаменитость!

Еще миг – и вот Джесси целуется с кем-то после смены. Кристи пьяна, так что не уверена в том, что видит. Она идет домой и валится на кровать: у нее еще обеденная смена. Сначала один ресторан, потом другой. «Иль Пастайоло», «Сафрон Гриль». Двигаться надо много.

В другой раз она уверена на сто процентов, что от Джесси несет чужими духами. Он отшучивается. Вокруг него постоянно женщины! Работают с ним за стойкой, ложатся на стойку, когда заказывают. Кристи и сама видела. Такая работа. Ты же все понимаешь, детка?

Да, она и сама видела. Она все понимает. Детка.

Однажды она просыпается, а в голове туман, мозг в паутине, глаза горят, будто натертые песком, и, кто знает, может, они действительно в песке! Она не знает, что и думать. Она не помнит, что было ночью. Как и позапрошлой ночью, и ночью перед этим, и во все предыдущие ночи.

В окне рядом с кроватью сияет солнце. Оно безжалостно, и тротуары уже раскалены как сковорода, и как только она покинет комнату с кондиционером, воздух станет тяжелым, словно она идет бродить по бесконечной сауне. Лишь одно слово находится в путаном сознании. И слово это – хватит. Она звонит в Альтуну, говорит:

– Мама, я хочу вернуться домой.

– Возвращайся, солнышко, – говорит Шейла, – конечно, возвращайся! Я познакомлю тебя кое с кем. Так хочу представить тебе Гленна!

В Альтуне Кристи вспоминает, что такое размеренная жизнь. Она спит, просыпается, ест и снова спит. Работа в обеденную смену, дома уже в четыре тридцать. Йога, трехразовое питание – а не закинуть что-то в рот перед выходом или вообще не поесть за целый день. Она бросает пить и узнаёт, каково это – просыпаться с ясной головой и без бешеного стука в груди. Ощущения, честно говоря, потрясающие.

Она никогда не видела Шейлу такой счастливой, как с Гленном. Гленн играет в гольф и возит Шейлу на природу. Они проводят отпуск на Кейп-Коде, на острове Палмс, в Орландо. Они жарят стейки и болтают на веранде с соседями. Кристи начинает считать дни без алкоголя. Один день, семнадцать дней, тридцать, тридцать пять. День сто шестьдесят второй – она возвращается со смены, а у Гленна случается первый приступ головокружения. Миг – и его уже нет. Мама опустошена, убита горем. Столько счастья, но так недолго. Еще миг – мама больна, мамы нет.

Еще миг – и Кристи в «грейхаунде», по дороге на север.

Была ли она хорошей дочерью? Три года, что она прожила дома, пока болел Гленн и пока болела Шейла, – да. Она была хорошей дочерью. Не жаловалась, работала не покладая рук. Никто бы не потребовал большего.

Но она никогда не сможет простить себя за первоначальное желание уехать и за долгое отсутствие и никогда-никогда – за то, что в годы дружбы с Твайлой ей хотелось, чтобы вместо одной Шейлы у нее было двое родителей, как мистер и миссис Эмброуз с их мисками ванильного мороженого.

Кристи смотрит: девочка еще сидит рядом. Подперла голову ручкой и, прищурившись, разглядывает двор. В телефоне так и открыт калькулятор.

– А что это у тебя? – спрашивает девочка, кивая на экран.

– Просто цифры, – отвечает Кристи.

– Понятно, – равнодушно говорит девочка.

– Татьяна! – Голос раздается из недр дома. – Ануидисюдаживо.

– Тебе пора идти, – шепчет Кристи. – Не хочу, чтобы тебя ругали.

– Я тоже, – говорит Татьяна.

Она опирается о плечо Кристи пухлой ручонкой, чтобы встать, и (Кристи кажется) держит ладошку на плече чуть дольше, чем нужно, а ладошка у нее теплая и словно дарит спокойствие – может, даже отпущение грехов.

27. Луиза

– Луиза, у меня есть для тебя поручение.

Рано, Луиза на веранде, пьет кофе. Энни еще не одета (что бывает редко), на ней розовый пеньюар с едва заметными узорами в виде пионов. Гладкие волосы идеальны, как всегда, но без косметики и украшений она выглядит старше, и утомленнее, и не совсем похожей на себя. Луиза вспоминает их разговор за разделкой дыни и смягчается.

– Ладно уж. Что за поручение?

– Нужно найти Кристи и передать ей это.

Из кармана пеньюара с пионами Энни достает обыкновенный белый конверт, на котором ее рукой выведены имя и фамилия Кристи. Луиза берет конверт.

– Что это? Требование оставить все свои притязания?

Энни оборачивается и опирается о перила веранды. Луиза встает рядом. Небо нежно-розовое, с лиловой каймой по краям. Еще не начал ходить паром до Виналхэвена, и из Кэмдена в Рокленд тоже. Луиза слышит на воде шум мотора. Это одна из рыбацких лодок, которые бросают ловушки в их бухте. Когда мотор глохнет, с воды доносятся голоса капитана и загребного, каждое третье слово уносит ветром. Энни тянет с ответом. Луиза терпеливо ждет, глядя, как рыбаки опускают ловушку в волны. Это ее любимое время суток здесь: океан розовеет, вода тихо шлепает о камни. Сумерки она тоже любит. Любит смотреть, как за Роклендом садится солнце и небо охватывает огнем. Ей нравится полдень, когда дети в зной купаются у берега, а бухта кипит жизнью, мимо проходят паромы, гребные лодки и парусники. Ей нравится просыпаться ночью, особенно в туман, и проваливаться обратно в сон под тягучую колыбельную туманного горна. Здесь каждое время суток – ее любимое. Мысль о том, что, возможно, это последнее ее лето здесь, просто не умещается в голове.

– Там чек, – наконец говорит Энни.

– Чек на сколько? – Сердце колотится, Луиза шепчет: – На какую сумму?

– Какая разница, – отвечает Энни. – Пожалуйста, больше без вопросов, Луиза. Просто отнеси это ей, и все. Чем скорее, тем лучше.

Сказать Луизе: «Больше без вопросов» – то же самое, что сказать Эбигейл, поставив перед ней тарелку шоколадных трюфелей «Годива», что больше без шоколада.

– Но зачем? – спрашивает Луиза. – Она что, просила денег?

– Нет. – Энни закусывает губу и поворачивается к Луизе, и та видит, что на глазах у матери слезы. – Я не хотела бы вдаваться в подробности сейчас, Луиза. Если можно.

На воде снова ворчит мотор, а потом глохнет.

– А я хочу подробностей, – настаивает Луиза. – Я хочу знать.

Энни затягивает поясок пеньюара на стройной талии. У нее что, трясутся руки?

– Чем скорее, тем лучше, – повторяет Энни. – А вообще, лучше прямо сегодня. Спасибо тебе.

Энни шагает – нет, скользит! – к раздвижной двери и просачивается в нее, тихо прикрывая за собой.

Луиза топает ногой. Помогло. Еще раз. Она – взрослый человек. Ей почти сорок! Она воспитывает троих детей. Она в браке уже много лет и знает, что такое житейские бури. Но до сих пор, когда она дома, а мама отказывается посвящать ее во что-то, что ей очень, очень нужно знать, Луиза чувствует себя ребенком, получившим выговор и не допущенным к взрослой тайне.

К тому же Луиза заинтересована в этом вопросе как никто. Сколько Энни платила Шейле и Кристи все эти годы? Сколько дает сейчас? Без этих ежеквартальных чеков – а всего их было семьдесят два! – оказалась бы Смотровая башня под угрозой?

Луиза проверяет конверт на свет. Непроницаемый. Энни наверняка заложила чек листом бумаги – пережиток времен без «Венмо» и интернет-банкинга.

Позже, взяв солнечные очки, ключи от машины, конверт с чеком Энни и бутылку воды, Луиза выходит за дверь. Зной, с океана дует легчайший ветерок. Каждое их лето в Совьем Клюве чем-нибудь запоминалось. Однажды на фестивале омаров шестилетнего Мэтти стошнило прямо на завтраке с блинчиками и шведским столом. В другое лето Стивен с Эбигейл, взяв байдарку, отправились к Острову сокровищ и четыре часа ждали погоды, чтобы вернуться. Это лето, судя по всему, запомнится тем, что Луиза встретит дочь своего отца.

– Эй! – За ней бежит Клэр. – Стой, мамочка, ты куда? Я тоже хочу.

Луиза оборачивается:

– Я просто по делам. А где остальные?

– Эбигейл читает. Где Мэтти, понятия не имею. Не нашла его.

– Ну оторви Эбигейл от книги, и пусть с тобой поиграет.

(Какая мать говорит своему ребенку оторвать другого своего ребенка от книги? Официально: Луиза сдает.)

– Не получается. Я пробовала.

Клэр выпячивает нижнюю губу, и та начинает дрожать.

– Ты в город едешь? А возьмешь меня в «Вассес»? Пожа-а-алуйста, пожалуйста! Мы там целое лето не были. А я умираю с голоду.

Клэр трагически падает на плоский камень посреди двора. В боковом саду, заметив ее выходку, улыбается занятый прополкой Дэнни.

– Ты не умираешь с голоду… – начинает Луиза, но Клэр ее перебивает:

– Знаю, знаю. Только люди, у которых совсем нет еды, умирают с голоду. Но я правда голодная. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, возьми меня в «Вассес»!

Луиза в задумчивости глядит на младшую дочь, которая скрещивает пальчики на руках в ожидании маминого решения. Как бессильны дети! Любое твое желание зависит от воли взрослых! «Вассес» – любимая летняя традиция. К тому же Луиза возила Эбигейл в Фарнсворт. И ей было стыдно, когда она не взяла Эбигейл с собой, а в итоге гуляла с детективом Марком Хардингом.

– Хорошо, – наконец говорит она. – Но всю толпу не берем. Это будет наш маленький секрет, твой и мой. Потом заедем в «Вассес».

– А сначала что?

– Я сказала, заедем. Ну, беги, надень ботинки, только быстро и без шума.

– Ура! – бормочет Клэр, исчезает и снова появляется уже в резиновых сапогах до колен. Наверное, сапоги Эбигейл.

По дороге в город Луиза дает Клэр поиграть в телефон, чтобы была возможность подумать. Луиза злится на мать и злится на отца. Но злится ли она на Кристи? Может быть. Непонятно. Еще предстоит узнать.

– А можно я скачаю одно приложение? – спрашивает Клэр с заднего сиденья.

– Можно.

Минивэн катит вверх-вниз по холмам Норт-Шор-драйв.

Клэр так увлечена новым приложением, что не замечает, как они сворачивают с Мейн-стрит направо, на Оушен-стрит, к «Арчерс на пирсе». Только семнадцать минут двенадцатого, Луиза не знает, во сколько в «Арчерс» начинается обед. Луиза паркуется и говорит Клэр:

– Зайдем сюда на минутку. А потом сразу в «Вассес», честное слово.

Ресторан открыт. Луиза и Клэр ждут у стойки хостес, пока их не замечает барменша.

– Простите, хостес еще не подошла. Вас сейчас встретит Фернандо.

– Супер! – отвечает Клэр, воодушевленная после игры на телефоне, и поворачивается к Луизе: – Так зачем мы сюда пришли?

– Долгая история, – шепчет Луиза. – Потом расскажу.

Когда появляется Фернандо с вопросом «На двоих?», Луиза чувствует, что голос у нее куда-то делся. В итоге он находится, но разбитый и дрожащий.

– Здравствуйте! Я… То есть нет, мы не гости. Я ищу Кристи. Она здесь?

– Кто такая Кристи? – спрашивает Клэр на весь зал.

Луиза легонько толкает ее локтем:

– Потом расскажу.

Лицо Фернандо непроницаемо. Он переводит взгляд с Клэр на Луизу и говорит:

– Она здесь больше не работает.

Этого Луиза не ожидала.

– В каком смысле?

– В прямом, Кристи тут не работает, – пожимает плечами Фернандо.

– Она уволилась?

– Что-то вроде, – отвечает Фернандо, а барменша за стойкой почему-то прокашливается. – Могу я предложить вам столик? Мы открываемся в полдвенадцатого, но сделаем для вас исключение. Я дам вам меню.

– А я думала, мы поедим в «Вассес», – замечает Клэр.

– Поедим там, – подтверждает Луиза и обращается к Фернандо: – Простите, а… где можно найти Кристи?

Тот снова пожимает плечами:

– Не знаю. Это не мое дело.

– Понятно. Что ж, простите за беспокойство.

Кажется, у коротышки Фернандо слишком много власти. Луиза и Клэр выходят на улицу. Оглядывают гавань, и Луиза показывает Клэр мол вдали – примерно в той стороне, где и Смотровая башня. Обе щурятся и делают вид, что видят мол.

Они уже бредут к машине, когда кто-то окликает их: «Эй! Прошу прощения! Мэм!» От «мэм» Луизу передергивает – она не настолько стара, – и, обернувшись, она видит, что к ним спешит официантка из «Арчерс».

– Простите, я слышала ваш разговор, но если бы встряла, Фернандо бы взбесился, и тогда мне трындец. – На последнем слове ее взгляд падает на Клэр. – Извините, – добавляет она.

– Она и не такое слышала, – говорит Луиза.

– И не такое, – подтверждает Клэр.

– Я Натали, – продолжает официантка. – Мы с Кристи на связи.

Натали загорелая и очень симпатичная. Сошла бы за одну из старшекурсниц Луизы, ходила бы на «Введение в историю западной цивилизации» с похмелья, в спортивных штанах, с неряшливым пучком на голове.

– Она теперь в «Ренис». – Натали оглядывается через плечо. – Паршиво это, что ее уволили. Фернандо иногда тот еще подонок. Если увидите ее, передайте от меня привет, хорошо?

– Конечно, передам, – отвечает Луиза. Она прощает Натали ее «мэм». – Спасибо большое.

Она знает, что тянет последнюю нить терпения Клэр и, если потянет чуть сильнее, та оборвется. Настроиться на встречу с Кристи и так было нелегко, а теперь новое препятствие, и решимость Луизы тает на глазах. Так что они едут на парковку у «Вассес» и идут выбирать хот-доги. Клэр выбирает «эври-дог» с горчицей, соусом и жареным луком, Луиза думает о «вестерн-доге», но решает обойтись чем-нибудь попроще, только с соусом. Она слишком нервничает, чтобы справиться с «вестерн-догом». Картофель фри, конечно. Две колы. Едят в машине – а кто не ест в машине после «Вассес»? Луиза разрешает Клэр посидеть на переднем сиденье.

– Я серьезно, Клэр. Никому не рассказывай. Особенно про колу. Если спросят, скажи, мы ели салат из капусты, а запивали минералкой.

– Никому не расскажу. – Клэр вся перемазана горчицей. – Салат из капусты. – Она щурит глаза и спрашивает: – Почему у тебя такое лицо?

– Клэр, – говорит Луиза.

Она прокашливается и смотрит на свой хот-дог. То, что должно было случиться позже, случится сейчас. Она будет честна со своими детьми – в отличие от ее собственных родителей.

– Помнишь, ты спросила у меня как-то, что такое «дитя любви»?

– Угу. – Клэр поглощена хот-догом.

– Я тогда ответила не совсем честно. Дитя любви – это ребенок родителей, которые не женаты.

– Ага, – говорит Клэр.

Луиза молчит. Она еще не проводила с Клэр беседу на взрослые темы. Она знает, что Стивен проводил ее с Мэтти, и Эбигейл в прошлом году уже подходила к Луизе со всякими вопросами. Но Клэр пока так мала. Луизе хочется отложить этот разговор, вернуться к нему как можно позже…

– Клэр, – говорит она, – когда мужчина и женщина очень любят друг друга…

Клэр откладывает хот-дог и смотрит на Луизу.

– Если ты о том, откуда берутся дети, то я уже все знаю, – замечает она. – Мне Ханна рассказала в школе.

Как-то неправильно, что семилетний ребенок освободил Луизу от этой родительской обязанности, но какое облегчение, что не надо начинать с азов.

– Хорошо, хорошо. Это начало. Могу рассказать подробнее в следующий раз.

– Фу, – отвечает Клэр, – спасибо, не надо.

– Посмотрим. В общем… когда Полин говорила про «дитя любви», она, вероятно, имела в виду одного человека. Ее зовут Кристи Тернер, она дочь дедушки – твоего дедушки – и другой женщины, не бабушки.

– Ага.

– Ты понимаешь?

– Наверное, да.

– Я хочу сказать, что давным-давно, когда мне было столько, сколько Эбигейл, у дедушки… э-э… – Ну и какое слово здесь правильное? В конце концов Луиза выбирает то же слово, что Энни: – У дедушки были отношения с другой женщиной. И у них родился ребенок.

Луиза дает Клэр время на осознание; обе молчат. На Мейн-стрит гудят машины. На станции парома через дорогу полно людей, а бухта Лермонд полна пришвартованных лодок.

Луиза вытирает кетчуп палочкой картошки.

– Взрослые вопросы, в которые я не хочу вдаваться. Они покажутся тебе скучными. Сложная история с кучей нюансов, ты их пока не поймешь.

– Я уверена, что пойму, – отвечает Клэр.

Луиза высасывает остатки секретной колы через неэкологичную трубочку и говорит:

– Вообще, да, в тебе я не сомневаюсь. Просто мне не хочется всего этого касаться.

– Только странно, почему ты говоришь, что это сложно. Она твоя сестра, так?

– Ну… технически – да.

– Добавочная сестра?

– Что ж… Пожалуй, можно и так сказать.

– Я бы радовалась, будь у меня добавочная сестра.

– Все не так просто… Быть настоящими сестрами – значит хорошо друг друга знать. Так что сестра она мне номинально.

Клэр смотрит скептически.

В «Ренис» оживленно, даже слишком для такого дня, когда солнце печет немилосердно и само лето манит выйти наружу и порезвиться. Луиза глушит машину и наклоняет зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на Клэр.

– Я не знаю, как все пройдет, – говорит она. – Просто будь рядом, хорошо?

– Хорошо, – отвечает Клэр и поднимает оба больших пальца вверх.

Зайдя в магазин, она отмечает: «Мне тут нравится» – и тянет ноздрями воздух.

– Мне тоже, – говорит Луиза. – Пахнет скидками и счастьем.

В «Ренис» будто собрано все самое хорошее из «Си-ви-эс», «Хоумгудс», из туристического «Л. Л. Бин» и «Вулворта» в его лучшие дни. Зимой Луиза до сих пор ходит в полосатых носках, которые купила в «Ренис» еще в колледже.

– Так кто из них твоя сестра номинально? – спрашивает Клэр, разглядывая продавщиц.

Одна недоуменно смотрит в ответ. Другая улыбается Клэр. Женщин в возрасте Клэр умеет покорять с пеленок.

– Из них никто, – шепчет Луиза. – Она же младше меня. И не кричи на весь магазин, хорошо?

– Хорошо, – шепчет Клэр, прикладывая палец к губам и заговорщически кивая.

Они бредут по магазину, Клэр крадется за Луизой, как Розовая пантера за инспектором Клузо. В какой-то момент она отстает, и Луиза, вернувшись назад, находит ее у детских пижам.

– А можно мне пижаму? – спрашивает Клэр, как только Луиза подходит к ней.

– У тебя же их целый шкаф.

Сердце колотится, Луиза не чувствует пальцев ног – кажется, она действительно нервничает.

– Но такой у меня нет, – возражает Клэр. Пижамный комплект. На кофте надпись «Клешни любви» и огромный омар с клешнями, сложенными сердечком. Штаны в омариках поменьше.

– Может, позже. Когда пойдем на выход.

– Обещаешь?

– Я сказала – может.

– А можешь пообещать? Ну пожалуйста!

– Ладно, ладно! Уговорила, обещаю.

И вдруг между продуктовым и отделом одежды Луиза замечает Кристи – та сидит на корточках возле картонной коробки и вскрывает ее канцелярским ножом. Всю руку оплетает цветущая лоза. Кристи встает, оборачивается и замечает их. Переводит взгляд с Луизы на Клэр и обратно. Видно, как меняется ее лицо.

– Здравствуй, – говорит Луиза. (Как же она нервничает.) – Кристи, я Луиза. Маклин. Фицджеральд Маклин.

– Знаю, – отвечает Кристи.

Вот они, эти глаза, сапфирово-синие, с темным ободком.

– Я знаю, кто ты.

Повисает долгая пауза, и Луиза может рассмотреть Кристи получше. Волосы у Кристи чуть светлее, чем у нее, кожа чуть темнее. Луизе даже завидно. Должно быть, Кристи много загорала, хотя сейчас загара особо нет. А еще она выше и фигуристей.

– Добрый день, – подает голос Клэр. Она протягивает руку, как Луиза учила ее делать при встрече со взрослыми, и говорит: – Я Клэр. Приятно познакомиться.

Луизу наполняет гордость, она даже забывает о своем волнении.

– Взаимно, Клэр, – отвечает Кристи, и они пожимают руки. – Классные ботинки.

– Спасибо. – Клэр закусывает губу, оглядывая Кристи. – Классные татуировки.

– Спасибо.

А потом Клэр спрашивает:

– Так ты – дитя любви?

– Клэр! – одергивает ее Луиза.

– Ладно, ладно! – Клэр поднимает руки, как будто сдается. – Можно я пойду посмотрю настолки?

– Иди. Только не слишком далеко, чтобы слышать, когда я тебя позову. И ни с кем не разговаривай.

Когда Клэр уходит, Луиза и Кристи в молчании смотрят друг на друга. Луиза знает, что должна начать разговор, но горло будто окаменело.

– Как вы меня нашли?

– Мы были в «Арчерс», и менеджер сказал, что ты там больше не работаешь. Такой коротышка с темными волосами и бородкой.

– Фернандо, – говорит Кристи. И морщится.

– Тогда одна официантка сказала, что поддерживает с тобой связь. И что ты работаешь здесь.

– Натали, – кивает Кристи. – Она славная. А Фернандо придурок.

Где-то между рядами раздается детский вопль. По громкой связи некоего Кертиса просят пройти на четвертую кассу. Тяжело опираясь на тележку, полную пляжных полотенец, мимо ковыляет старушка.

– Натали передавала привет, – договаривает Луиза. – И – вот. – Она протягивает Кристи конверт с чеком, и та берет его.

– Что это?

– От моей мамы.

– Письмо с угрозами? – спрашивает Кристи. – Мне проверить? Может, там споры сибирской язвы?

– Ха-ха! (Остроумно. Как она смеет быть такой остроумной?) Это… это деньги. Там чек.

– За что?

В голову разом приходит множество ответов, но, к собственному разочарованию, Луиза тянет лишь:

– М-м-м…

Кристи скрещивает руки на жилетке «Ренис».

– Чтобы я уехала, да?

Луиза мешкает.

– У нас сейчас все сложно. На маму столько свалилось, а папа очень болен. – Она поглядывает на Кристи искоса. – Сейчас не самый лучший момент, вот и все.

– Значит, все же чтобы я уехала.

Луиза ничего не говорит в ответ, только слегка пожимает плечами:

– Я не знаю. Правда не знаю. Я всего-навсего посредник.

– Мне жаль, что я не вовремя. – Голос Кристи звучит будто из морозильной камеры. – Но я не знала. Я не знала об отце. Твоем… нашем отце. До мая. Я не знала, кто он. Ни имени, ничего.

– Мам?

Луиза оборачивается. У Клэр в руках коробка «Четыре в ряд».

– Давай возьмем, а? У нас такой нет.

– Тоже люблю ее, – говорит Кристи потеплевшим голосом. – Старая добрая игра. Могу пробить вам по скидке.

Есть у нее совесть? Куда проще было бы всучить ей деньги и сбежать, не будь она такой приветливой с Клэр.

– Нет, спасибо, – сдержанно отвечает Луиза. – Нам не нужно.

– Ну пожа-а-а-алуйста, – канючит Клэр. – Она мне так понравилась! – Клэр прижимает коробку к груди, как будто первенца. – Мне ее очень хочется, ну очень-очень!

– У нас и без того целая гора настолок, – отвечает Луиза. Она чувствует, что ее тон становится резче. – Мы столько привезли из дома, а вы к ним даже не притронулись. Куча коробок! И под лестницей столько же!

И вдруг Луиза внутренне сжимается, представив, как это прозвучало для Кристи. У нас столько всего! Столько настольных игр в нашем огромном доме у воды! А ты распаковываешь дурацкие коробки, и ничего у тебя нет. Уж наверняка ни одной настольной игры.

– Которые под лестницей, там деталек не хватает, – справедливо замечает Клэр. – Им всем лет сто, не меньше.

Кристи виновато улыбается, чуть пожимает плечами:

– Извини, Клэр. Может, в другой раз.

Пусть это обычное пожимание плечами, но Луиза читает в нем: «Ну что поделать, если твоя мать такая бестолковая и, похоже, черствая».

– Подождешь меня возле надувных кругов и досок для плавания? – говорит она Клэр. – И ни с кем не разговаривай.

– Даже если ко мне обратятся?

– Особенно если к тебе обратятся.

Когда Клэр уходит, Кристи качает головой:

– Вот, значит, о чем наш первый разговор. Дэнни же рассказывал. Я должна была догадаться.

– Дэнни?

– Ага.

– Дэнни в саду? Наш Дэнни?

На миг взгляд Кристи становится острым.

– Он не ваш Дэнни.

У Луизы голова кругом. Она думала, что будет контролировать ситуацию, но ее давно несет бурным потоком.

– В смысле, Дэнни, который работает у нас?

Снова что-то проскальзывает по лицу Кристи, быстро, как струи дождя.

– Он много у кого работает, не только у вас. Он мой парень.

От волнения на щеках у Кристи появляются красные пятна, как у Луизы, – ирландское наследие от отца.

– Сначала ты всюду следила за нами, а теперь еще и встречаешься с нашим садовником?

– Всюду следила? – Пятна вспыхивают ярче. – Это вы пришли в мой ресторан!

– А ты приехала в мой город! – выплевывает Луиза в ответ. – И следила за мной в «Ханнафорде»! Ты врезалась в мою тележку.

Кристи неопределенно мотает головой:

– Это вышло случайно. Я не хотела в тебя врезаться.

– Ты приходила в мой дом. Оставила записку.

– Тоже случайно. Я писала ее, не зная, что он болен. Она выпала у меня из кармана. Когда я узнала, что с ним, я передумала ее оставлять.

– И все же ты ее написала, – парирует Луиза.

Кристи сжимает губы.

– Мой сын нашел ее. Я спросила маму, что это значит, – и она рассказала о тебе. А ты встречаешься с парнем, который работает у нас в доме, – это, по-твоему, совпадение?

Кристи, кажется, обдумывает два разных варианта ответа.

– Все не так.

– Да? А как же?

– А так: я встретила человека, и теперь я с ним. И мне не нужно ничье разрешение.

– Тебе не нужно ничье…

– Твой отец плохо поступил с моей матерью – вот как. Моя мать умерла – вот как. У меня не осталось никого в целом свете, кроме твоего отца. Моего отца. Нашего… Неважно. О чьем существовании я только что узнала. Я просто пыталась разобраться. Я не знала, куда пойти. Для меня это все тоже впервой. Вот как.

Луиза тянется к воротнику, чтобы нащупать ожерелье, которого там нет, – переняла жест у Энни.

– Твоя мать умерла? Когда?

– В мае.

Кристи говорит «май», словно спускает стрелу, собираясь взять золото на Олимпийских играх.

Мимо проносится женщина, бросая на ходу:

– Кристи! Коробка сама себя не распакует, да?

– Да, – отвечает Кристи. – Извини, Диана. Уже иду.

Она ждет, пока Диана скроется из глаз, и потом говорит:

– Мне надо закончить тут. Лучше вам уйти. Я не могу потерять и эту работу.

Луиза еще долго стоит на месте, пока Кристи не садится на корточки у коробки. Луиза хочет защитить свою семью, разумеется, но… мать Кристи умерла в мае? Май был два месяца назад, и Луиза чувствует, что желание защищать распространяется и на Кристи.

– Понятно, – говорит она наконец. Нелепый ответ, но большего Кристи, кажется, и не ждала. А если и ждала, то Луиза не представляет, чего именно.

Она находит Клэр у надувных кругов. Ключи, машина, опущенные стекла. Они сворачивают на Первое федеральное раньше, чем нужно, и водитель подъезжающего сзади пикапа со всей силы налегает на гудок. На языке вертятся ругательства, но ради Клэр Луиза сдерживается.

– Мы забыли пижаму с омарами, – грустным голосом сообщает Клэр с заднего сиденья.

– Прости, Клэр. – Луиза очень не любит нарушать обещания. – Купим, когда снова приедем. А мы обязательно приедем. Обязательно.

– Ладно, – смиренно отвечает Клэр. – На самом деле она мне не очень нужна. – Короткий, душераздирающий вздох. И пару мгновений спустя: – Ты сердишься?

Луиза раздумывает.

– Не сержусь, нет. Скорее, немного грущу.

– Кажется, она милая.

– Да, кажется. То есть да, милая. Дело не в этом.

(Что Кристи имела в виду, когда говорила: «Дэнни же рассказывал. Я должна была догадаться»? Что Дэнни рассказывал ей о Луизе? И обо всех Фицджеральдах?)

– Тогда в чем дело?

– Думаю, в том, что все прошло не так, как я хотела.

– А как ты хотела?

– Не знаю, – признается Луиза. Вздыхает. И сворачивает на Норт-Шор-драйв – пожалуй, слишком резко. – Не знаю, крошка.

Привет, папочка.

У меня для тебя такая новость! У нас появилась новая Секретная тетя, про которую даже мамочка не знала, что она ее сестра! То есть полу-сестра. Я и не знала, что в моем возрасте может появиться новая тетя. Она работает в «Ренис», и у нее есть татуировки. Так Клэр рассказывала, она видела ее вживую. Оказывается, она обслуживала нас в ресторане «Арчерс» в начале лета, но мы тогда не знали, что она наша полу-тетя. Вот бы я знала! Я бы тоже поехала в «Ренис».

Это круче чем поездка Сабрины в Италию и новая «тесла» у папы Шелби.

Вчера вечером мамочка с бабушкой ССОРИЛИСЬ. Сначала ссорились шепотом, но потом стали кричать. Я читала на веранде «Мост в Терабитию», которая, могу сказать, ПРОСТО ПОТРЯСАЮЩАЯ КНИГА, а они шептались в гостиной, и я слышала каждое слово. Наверное, они не знали, что я там, потому что я лежала на качелях – я там всегда читаю.

Я думала, что только родители ссорятся шепотом. Бабушка сказала мамочке, что она не должна была говорить Кристи, что это ПЛАТА ЗА МОЛЧАНИЕ, потому что это ОПОШЛИЛО СИТУАЦИЮ. Пришлось смотреть это слово в словаре, поэтому я подождала, пока мама с бабушкой перестанут. ОПОШЛИТЬ означает ПРЕДСТАВИТЬ ПОШЛЫМ, то есть БЕЗВКУСНЫМ, БАНАЛЬНЫМ. Слово БАНАЛЬНЫЙ я тоже не знала, оно означает ПРИМИТИВНЫЙ, НЕИНТЕРЕСНЫЙ.

ПЛАТА ЗА МОЛЧАНИЕ – такого в словаре не было, но нас в школе учили понимать смысл ИЗ КОНТЕКСТА, когда не знаешь значение. Я так поняла, что ПЛАТА ЗА МОЛЧАНИЕ – это деньги, о которых нельзя говорить.

Мамочка сказала бабушке, что если для нее это проблема, то она и сама могла передать чек. Еще она сказала, что это так по-мужски – завел ШАШНИ, а разбирается с этим пусть кто-нибудь другой. (Я посмотрела в словаре слово ШАШНИ, и это означает ЛЮБОВНАЯ СВЯЗЬ. Потом я уточнила, что значит в данном контексте ЛЮБОВНЫЙ, и это значит РОМАНТИЧЕСКИЙ ИЛИ ЭРОТИЧЕСКИЙ.) Но потом я случайно уронила книгу, и мамочка такая «Эбигейл, это ты?», так что мне пришлось притвориться, что я шла на кухню попить и что я ничегошеньки не слышала. Пить мне совсем не хотелось, но я попила, а когда я выходила из кухни, мамочка с бабушкой вышли из гостиной. Обе были сердитые, и мамочка сказала ЛАДНО МАМ ЗАБУДЬ, а бабушка сказала БУДЬ ПО-ТВОЕМУ, что на самом деле тоже означает ЛАДНО.

Они поднялись в свои комнаты, и обе ХЛОПНУЛИ дверью, и никто не пришел проверить, почистили мы зубы или нет, поэтому-то я и смогла добраться до словаря.

Я, кстати, почистила зубы, если ты сомневался, а вот Клэр нет.

Я читала книжку, а она пришла и хотела поиграть. Она сказала, вот бы у нас была игра «Четыре в ряд». Мне «Четыре в ряд» вообще не нравится, там за три секунды все заканчивается и надо начинать сначала, а еще фишки могут застрять, когда пытаешься их вытащить. Кто придумал эту ПОШЛУЮ игру?

Пиши пожалуйста скорее.

С любовью,

Эбигейл

28. Кристи

Пятнадцать минут спустя после ухода Луизы и Клэр Кристи устраивает перерыв в комнате отдыха и открывает конверт. Внутри чек на тысячу долларов.

Сумма большая. Действительно большая. Никто не спорит. Но это малая часть того, что ей нужно.

А еще Кристи чувствует, что закипает. «На маму столько свалилось»! А на ее маму – нет? А на нее саму?

Она достает письмо Шейлы, которое привезла с собой из Альтуны, которое бесконечно перечитывала в автобусе, сидя рядом с развеселым Бобом и оплакивая маму, – достает и разглаживает на коленях.

Милая моя Кристи,

это письмо я хотела написать давным-давно. Но в то же время думала, что никогда не напишу. Я постараюсь сказать то, что должна.

Я знаю, я всегда говорила тебе, что твой отец умер. Я говорила тебе, что он умер сразу после твоего рождения. Я говорила тебе, что его имя не записано в свидетельство о рождении, потому что мы не были женаты, а он не собирался оставаться с нами. Кое-что из этого правда, но не все. Мы не были женаты. Он не собирался оставаться с нами. Это правда. Но он не умер.

Я все объясню, Кристи. Я объясню все с самого начала.

Когда мне было двадцать лет, я работала курьером в одной юридической конторе. У моей семьи не было денег, чтобы отправить меня в колледж на четыре года, так что мне пришлось переехать в Мэн, где я работала няней у одной семьи, а по вечерам училась в колледже Южного Мэна. Это длилось два года, потом в моих услугах перестали нуждаться.

Я мечтала, что однажды смогу поступить в университет на юридический. Думала, таково мое будущее. Я, девчонка из Филадельфии, поступаю в университет! В нашей семье ни у кого не было высшего образования, я бы стала первой. Никто из моего окружения и представить не мог, что такое возможно. Но я была умной и смелой, и у меня была цель, так что все казалось возможным.

Работа курьером меня полностью устраивала: я знакомилась с миром юриспруденции, могла снимать жилье и успевала на занятия.

Там же работали еще две девушки, примерно моего возраста. Они учились на юридическом, а это была их летняя стажировка.

Летом, в пятницу, около пяти часов вечера, начальник вручил мне пакет, чтобы отвезти в другую контору. «Как управишься, ты свободна, – сказал он мне. – Считай, уже выходные». Одна из стажерок прочитала имя адресата на пакете и сказала: «Красавчик с бездной обаяния. Поосторожнее с ним».

«Глаза!» – сказала другая.

«Глаза, – согласилась первая. – Сапфиры. Не смотри ему в глаза. Это как смотреть на солнце во время затмения».

Я сказала только: «Да ну вас». В прошлом у меня уже были серьезные отношения. Его звали Джейсон Карпентер, и глаза у него были темно-карие, как у золотистого ретривера. С Джейсоном Карпентером мы расстались за месяц до того, как я встретила твоего отца. Знаешь, что сказал мне тогда Джейсон Карпентер? Он сказал: «Извини, Шейла, я просто ничего не чувствую». Ты можешь представить, чтобы люди расставались с такими словами?

В любом случае, неважно, какие у юриста глаза. Ты не видишь самого юриста, просто оставляешь документы секретарю, и все. Так обычно происходит.

Когда я добралась до конторы, а она находилась в нескольких кварталах от той, где я работала, секретарши уже не было. Я позвонила в колокольчик на столе, и из коридора донесся голос: «Сюда!»

Я пошла на голос. До конца коридора, где кабинет. В кабинете, за огромным деревянным столом, в летнем вечернем свете, льющемся из окна позади, сидел твой отец. Я постучала в дверь, хотя она была открыта.

«Мэриэнн уехала на выходные в Кеннебанк, – сказал твой отец. – Летом в конце недели всегда уходит раньше. И знаете? Не могу ее осуждать».

Он смотрел в бумаги на своем столе, одновременно протягивая руку за документами.

«Я возьму».

Он получил то, что нужно, и неважно, кто это принес. Таковы мужчины, Кристи. Такими они были, такими и будут, как бы кто ни кричал, что мир изменился.

Я передала ему пакет, и он сказал: «А, точно. Хорошо. Мне это очень нужно. Не могли бы вы подождать? Наверное, придется срочно ответить». Он наконец взглянул на меня, и я подумала: глаза. И поняла, в чем дело.

Он указал на кресло в углу, я села и стала ждать, оглядывая кабинет. Было тихо, и выглядело все по-деловому. Думаю, твой отец забыл про меня. По ощущениям прошло полчаса, не меньше.

«Простите, – сказал наконец он. – Я не думал, что это так надолго. Могу я хотя бы предложить вам выпить?»

«Спасибо, но откажусь, – ответила я. – У меня же рабочее время».

Он был уже на ногах и наливал из графина, который, оказывается, все это время стоял на том же столе, на дальнем углу.

«Вечер пятницы, – сказал он, – уже не рабочее время. Надеюсь, вы не против виски».

«Ни в коем случае», – ответила я. Я еще никогда не пила виски.

Он налил два бокала, отдал один мне и сел обратно за стол. Он просматривал бумаги в конверте и медленно потягивал виски. Я тоже села обратно. Прошло еще несколько минут. Виски согрел меня и придал смелости. Я встала с кресла и стала гулять по кабинету. Полки с книгами по юриспруденции. Серебряные часики, которые показывали двадцать минут шестого. Дипломы в рамках. Фотография улыбающихся женщины и девочки на пляже. Девочка была в ярко-розовых солнечных очках, а женщина – в широкополой шляпе, и губы у нее были ярко накрашены. Я подумала тогда: помада на пляже?

Наконец он глубоко вздохнул и сказал: «Ну что ж. Закончил. Простите, но не могли бы вы отвезти это назад?»

Он взглянул на меня, и стоило ему улыбнуться, как мне открылась знаменитая бездна обаяния. Глаза, снова подумала я и ответила: «Конечно. Я же подождала».

Был момент, когда я могла отстраниться или шагнуть ближе. Одно движение вело в одну сторону, второе – совсем в другую. Я подумала о Джейсоне Карпентере, о том, что он «просто ничего не чувствует». Я шагнула ближе. Я подумала: мне двадцать лет, интересно, что будет, если так сделать.

Я поцеловала его.

И почувствовала то, чего не чувствовал Джейсон Карпентер.

Но тут же, тут же твой отец сказал: «Прошу прощения». Поцеловала его я, а извинялся он.

С гордостью могу заявить, что сохранила хладнокровие. «Не стоит», – отозвалась я.

«Я не должен был, – продолжал он. – Я не мог. Не знаю, что на меня нашло. У меня есть жена и дочь».

Женщина, накрасившая губы на пляж, была его женой.

«Я понимаю», – ответила я. Я впервые пила виски. Впервые поцеловала женатого мужчину. Внутри все было в огне. Губы меня не слушались, мозг меня не слушался. Я заставила себя отсчитать тридцать секунд. Мне как-то говорили, что если в неловком разговоре замолчать на тридцать секунд, то собеседник сочтет своим долгом прервать паузу. Это заложено в человеческой природе – не позволять молчанию длиться слишком долго.

Прошло двадцать девять секунд.

На тридцатой он сказал: «Оставите свой номер? На всякий случай».

Я не стала уточнять, на какой случай.

Через два месяца я забеременела.

Это были мои сведения об обстоятельствах дела. Вот еще несколько:

1. Твоего отца зовут Мартин Фицджеральд. На пике своей карьеры он был председателем Федерального окружного суда штата Мэн. Блестящий ум.

2. У тебя его глаза.

3. Вы виделись с ним, когда ты была очень маленькой. Он поцеловал тебя в лоб, поздоровался и сразу попрощался. Тогда же он оставил нас, чтобы вернуться к семье. Своей настоящей семье.

4. Твой отец проводит лето в большом сером доме с гонтовой крышей в местечке Совий Клюв, штат Мэн, рядом с городом Рокленд. Я была там один раз. Как же там красиво, Кристи. Не буду вдаваться в подробности, но есть шанс, что ты была зачата в этом доме.

5. Я не знаю номер дома и есть ли у него номер. Но у него есть название. Или было. Смотровая башня, так написано на дощечке над входной дверью. Дорога к дому называется Хидден-Бич-роуд. Это все, что я помню, но, думаю, этого достаточно, если ты захочешь найти этот дом.

6. Наивная девушка, мужчина постарше. Старая история. Такое случается повсеместно. Так часто, что стало клише, об этом написано столько книг и снято столько фильмов. Но в глубине души я продолжаю верить, что наша история – особенная, не такая, как все.

7. Не жалей меня, Кристи, – и не жалей себя. Мартин Фицджеральд подарил мне самую большую драгоценность в жизни, и это ты.

8. Я знаю, что не смогла дать тебе всего, что хотела. Я старалась, но у меня не получилось.

9. Обычно подобные истории рассказывают так: мужчина совершил ошибку и, осознав ее, вернулся к своей настоящей любви. Но я рассказала иначе. Кто сказал, что мы должны быть на вторых ролях? Нет, это наша история, и мы в ней – главные герои! Кто сказал, что не мы – настоящая любовь? Правда, моя хорошая?

10. Тебе решать, что делать с этой информацией, когда меня не станет. Но, надеюсь, ты наведаешься в Мэн. И, надеюсь, ты найдешь там то, что ищешь.

Кристи отдала бы все на свете – все на свете! – чтобы расстелить одеяло, лечь в углу и поспать.

Ей и голодно, и тошно одновременно, ей тоскливо, она потеряна.

Но перерыв окончен, пора возвращаться к работе.

Прости, мамочка, думает она. Складывает письмо и кладет в рюкзак, складывает чек и кладет туда же. Ты старалась. Жаль, все идет не так, как ты надеялась.

29. Мэтти

Грузовик Билли Пеллетье с грохотом въезжает на дорожку перед домом в пять тридцать утра. Мэтти на ногах с четырех – проснулся и не смог заснуть. В животе все перемешалось, внутренности сдавило и скрутило.

В кабине только одно сиденье, но очень широкое, и Хейзел сдвигается к Билли, чтобы освободить место для Мэтти. Она уже с жвачкой во рту. На всю кабину пахнет мятой. На ней шорты и толстовка с надписью «Вандербильт». Мэтти в своей толстовке для бега. У Хейзел сонные глаза, спутанные волосы. Мэтти чувствует, как Купидон поднимает лук и направляет свою стрелу прямо ему в сердце.

– Привет, – здоровается он, забираясь в кабину.

Очень свежо. Он старается не дрожать.

На Билли кепка «Ред Фокс», фланелевая рубашка и джинсы. Лицо серьезное, внушающее трепет, в щетине седина. Шины грузовика жуют гравий. Мэтти уже тоскует по темному, теплому дому и его спящим обитателям.

– Ты ел? – спрашивает Билли.

Вопрос ставит Мэтти в тупик. Надо было поесть? Или не надо?

– Немного, – отвечает он (он съел банан), и, похоже, такой ответ принимают, хоть и встречают молчанием. Грузовик взбирается вверх и катится вниз по холмам Норт-Шор-драйв. Все выглядит иначе, чем днем. Солнце только показалось из-за горизонта, и над деревьями висит светлеющая дымка.

У почты они сворачивают, и из-за центробежной силы Мэтти соскальзывает к Хейзел. Запах мяты становится сильнее. Это изощренная пытка – быть так близко к ней. Грузовик выправляется, и Мэтти сдвигается на свое место.

– У нас есть кофе в термосе, – говорит Хейзел. – И кексы, бабушка испекла. С черникой.

– Здорово, – отвечает Мэтти. Он никогда еще не пил кофе. В прошлом году Клэр тайком выпила целую чашку и потом четырнадцать часов не могла спать.

– Ты когда-нибудь ловил омаров?

Это Билли.

– Нет, сэр.

– Приезжал каждое лето и ни разу не выходил на лодке?

– Ну, не на такой.

– Что за народ. – Билли качает головой.

Мэтти кажется, что надо извиниться, но он не извиняется.

Билли говорит, что много лодок уже на воде.

– Я-то свой авторитет давным-давно заслужил. Могу выходить в море когда захочу.

Они заезжают на стоянку у пристани рядом с другими грузовиками. В кузове одного из них рыбак возится с ловушкой. Билли, первым подойдя к лодке, здоровается:

– Утречко, Брендан.

Мэтти выскальзывает из своей двери, Хейзел за ним. Брендан кричит им вслед:

– Что, Билли, нашел себе нового загребного?

– Угу, – бурчит Билли. Он улыбается, и в уголках его глаз разбегаются морщинки. – Два по цене одного. Везунчик я.

Хейзел переглядывается с Мэтти и закатывает глаза. Пожимает ему руку и отпускает. Я мог бы умереть счастливым, думает Мэтти. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Лодка Билли называется «Полин» в честь его жены, бабушки Хейзел. Билли объясняет, что это большая честь – быть самой важной женщиной в жизни рыбака. Чтобы на борту лодки было твое имя.

– Но и женщины тоже бывают рыбаками, да? – спрашивает Хейзел.

– Ну да. Иногда. Мы добрые.

Мэтти не понимает, шутит он или нет.

– Тогда это, наверное, тоже большая честь – быть самым важным мужчиной в жизни рыбачки, – отвечает Хейзел. – Верно говорю?

– Ага, – кивает Мэтти.

Оранжевые комбинезоны, которые выдает им Билли, обоим слишком велики, они похожи на детишек, наряженных для Хэллоуина. К комбинезону прилагаются перчатки – Мэтти вспоминает перчатки, в которых Полин моет посуду.

– Вон моя красавица, – говорит Билли, указывая на одну из небольших лодок, пришвартованных у пристани.

– Гребем к «Полин», – добавляет Хейзел.

Билли с размаху ставит в лодку вонючее ведро с наживкой и кивает Мэтти с Хейзел, чтобы садились первыми.

– А можно я буду грести, деда? – просит Хейзел, но Билли говорит, что лучше на обратном пути, когда выберут сети.

Она так спокойна и так уверенна, что в сердце у Мэтти что-то сжимается и разжимается. Дыхание перехватывает. Он недостоин.

В лодке Билли включает радио, разматывает канаты, проверяет двигатель. (Предложить помощь? А что, если предложить, а он возьмет и согласится? Мэтти понятия не имеет, как тут помогать!)

– Давай проведу экскурсию, – говорит Хейзел. – Это траловая лебедка. – Она указывает на хитроумное устройство с колесиком на правом борту. – Радар. Планширь. (Барьер вдоль бортов.) А здесь будут ловушки, когда поднимем. Так, что еще? А, туалет. – Она кивает на пустое ведро из-под наживки.

Мэтти бледнеет.

– Туалет? – повторяет он.

– Только если чепэ. Ты можешь прямо за борт. Хорошо быть мальчиком. А я терпеть умею хоть целый день.

Мэтти на сто пятьдесят процентов уверен, что никакого «за борт» и никакого ведра в присутствии Хейзел и Билли.

Хейзел разливает кофе из большого серебристого термоса по трем пластиковым стаканчикам.

– Мы тут пьем просто черный, – говорит она. – Надеюсь, переживешь. (Это шутка или вызов?)

– Переживу, – отвечает он.

– Хейзел, – окликает Билли, – вот ловушка в починку. Все забываю про нее. Покажи, что ли, своему другу, как тут чего. Хоть кумекать будет.

Ловушка металлическая, желто-зеленая. Хейзел перетаскивает ее к себе, ставит между ними и присаживается на корточки. Мэтти присаживается тоже.

Хейзел показывает разные части ловушки:

– Вот это мешок с приманкой. Сюда положим селедку. Видишь, в ловушке два отсека? Омар – назовем его Фред – забирается в эту часть, она называется кухней. – Хейзел пальцами заходит в ловушку. – Затем он чует приманку в мешочке. – Хейзел делает писклявый голос: – Селедочка! Ням-ням! (Мэтти смеется.) В общем, наш Фред распробовал рыбку и такой: вот бы мне еще этой вкусной селедочки. Или, наоборот, такой: не, я все, пора сваливать. В любом случае он пройдет через сетку во второй отсек, он называется гостиная. И из гостиной выхода нет, потому что, если заходить из кухни, сетка широкая, а со стороны гостиной – слишком узкая, он в нее не залезет. И вот Фред в ловушке. – Хейзел улыбается Мэтти во весь рот. – Останется только поднять ловушку и сказать Фреду «привет!».

– Все дела, – одобрительно говорит Билли. – Расскажи еще про яйца.

– О, да! Так, давай скажем, что наш Фред на самом деле Фредерика, и она беременна. Если ее перевернуть, под брюшком у нее яйца. Они выглядят как маленькие черные ягодки. В общем, точно увидишь. (Тут Мэтти ощущает легкую тошноту.) Тогда мы ее берем, делаем в ее хвосте вот такой вырез уголком и отпускаем в воду, чтобы она спокойненько родила всех своих маленьких омарчиков и никто больше ее не трогал. Незаконно ловить самок с яйцами. Понял?

– Понял.

У Мэтти голова идет кругом. Хейзел не просто богиня, она знает все об омарах и к тому же вообще ничего не боится. Официально: Хейзел – само совершенство.

– Самое главное, – говорит Билли, – всегда следите, где канаты. – Он указывает на моток веревок, сложенный на палубе. – И смотрите, куда ставите ногу. Все время. Застрянете ногой, а я не буду знать, брошу ловушку, включу лебедку – и все. За борт – и поминай как звали.

– Каждый день кто-нибудь так погибает, – поддакивает Хейзел, – правда, деда?

Мэтти ежится.

– Ну, это ты хватила, – отвечает Билли. – Но доля правды есть. Если запутался в веревках, помочь не успеем, сразу потонешь. – Он смотрит на горизонт, хмуря брови, а затем переводит взгляд на Мэтти так, словно видит его насквозь. – Матросы готовы?

В столовой Смотровой башни Билли Пеллетье словно не к месту – у него слишком большие руки для вилок и ножей, слишком громкий и грубый голос для небольшой комнаты, слишком странный выговор, – но здесь Мэтти видит его во всей красе. У каждого есть естественная для него среда обитания, у Мэтти это – беговая дорожка, у мамы – аудитория в университете, у папы – студия, а у Билли – открытая вода, рулевая рубка «Полин».

– Готовы, капитан! – отвечает Хейзел, и вдвоем с Билли они смотрят на Мэтти, пока тот не повторяет:

– Готовы, капитан.

Билли запускает двигатель.

Сначала небо залито красным и оранжевым, цвета становятся все ярче и ярче, а потом вдруг бледнеют и через небо протягиваются белые полосы, постепенно делая его однотонным. Двигатель шумит. Они огибают остров Монро (как говорит Билли), и вдалеке показываются острова Виналхэвен и Норт-Хэвен. Кроме них, на голубой глади океана ничего не видно. Мэтти допивает кофе и бросает стаканчик в мусорный мешок, куда показала Хейзел. Закусывает кексом и погружается в созерцание, размышляя, как красива и спокойна жизнь у океана. Спустя какое-то время Билли глушит мотор и наступает тишина. Хейзел показывает на буи, покачивающиеся на воде. Она объясняет, что у каждого рыбака буй своего цвета. У Билли – синий с черной и красной полосой.

– Тот же был у моего отца и у моего деда, – говорит Билли. – Теперь смотри, что тут и как работает. Видишь крюк? Это багор. Мне надо зацепить им за буй, потом надеть канат на лебедку, то есть на колесико вот это. Затем нажимаем кнопку, чтобы намотать канат на шкив лебедки. На этом канате мы будем поднимать ловушки из воды. Понял? (Мэтти кивает.) Ловушку надо поднять…

– Или «вытралить», – вставляет Хейзел.

– Поставить тут же, на планширь, и просмотреть, – договаривает Билли.

– Это как раз наша работа! – снова встревает Хейзел. – Мы, как загребные, открываем ловушку, выбрасываем всякую мелкоту, а остальных кладем туда… – Она кивает на черный бак посреди палубы. – Затем снова закладываем наживку и бросаем ловушки обратно в воду. Это самое прикольное. Бултых!

Хейзел лопает жвачный пузырь и улыбается Мэтти. Она намазала лицо солнцезащитным кремом, и на прекрасной щеке осталось белое пятнышко. Больше всего на свете Мэтти желал бы прикоснуться к этой щеке и стереть его. Он точно, совершенно точно влюблен.

Вся лодка разом приходит в движение. Билли зацепляет багром буй, тянет, накидывает канат на лебедку. И из воды, все поднимаясь и поднимаясь, вдруг показывается ловушка.

– Есть! – кричит Хейзел. Она легко хватает ее, ставит на планширь. Открывает, тянется внутрь. – Есть хорошие, деда, – сообщает она и легко швыряет за борт маленьких омаров.

Те, что крупнее, отправляются в сборный резервуар. Ловушка переносится на другой борт, к ведру с наживкой, где ее снова наполняют и бросают на дно.

– Отлично, Хейз, – говорит Билли. – Ты скоро станешь профи! Будет у тебя своя лодка, помяни мое слово.

– Ура, лодка! А тебе тогда следующую, Мэтти.

Она отодвигается в сторону. Билли снова запускает лебедку. Мэтти нервничает, будто перед забегом. Сердце колотится. Ладони вспотели. Он заставляет себя смотреть в воду. Так темно, там может быть что угодно. Что угодно.

И вдруг, когда новая ловушка показывается на поверхности, происходит нечто ужасное. С ловушки свисают космы водорослей. Мэтти знает, что это водоросли, – разум говорит ему, что это водоросли, – но сердцем (или где там живут наши самые глубинные страхи) он видит человеческие космы. Ему представляется тело, показывающееся из воды вслед за волосами. Он не может больше смотреть. Отворачивается. Ловушка едва не падает ему на голову.

Чья-то рука хватает ее. Билли.

– И? – спрашивает он укоризненно. – Давай живее. Чего зеваешь?

– Простите, – шепчет Мэтти. – Простите, пожалуйста. Я пропустил момент. Не уследил.

Мэтти бросает взгляд на Хейзел. Она тоже смотрит на него, но стоит их глазам встретиться, как она отворачивается на ведро с наживкой.

– Долго думаешь, парень, – говорит Билли. – Раз – схватил, и все, что тут думать.

Тело Мэтти на борту «Полин», но разум тонет в море унижения.

– Проехали, – говорит Билли. – Бывает. Но впредь не зевай. В этой завязке есть еще ловушка, стой тут и пробуй снова.

В этот раз, когда лебедка сматывает веревку и на поверхности показываются прутья клетки, Мэтти готов. Он хватает ловушку и ставит на планширь. Хейзел открывает ее, и они вместе перебирают добычу. Четыре крупных. Одна самка с яйцами. Морской огурец.

– Неплохо, – говорит Билли. Всего одно слово, но оно кажется Мэтти драгоценным подарком в золотой обертке. – Теперь наживите ловушки – и за борт их!

– Сама не знаю, почему люблю класть наживку, – говорит Хейзел. – Вроде и мерзко, а вроде и прикольно, понимаешь?

Она сует руку в ведро с наживкой, как будто это ведро с попкорном, а они в кинотеатре.

– Видал? Просто берешь немного и кладешь в мешок.

Она смотрит на него выжидающе.

– Понял, – отвечает он. И медлит, но лишь мгновение. Он не хочет снова сесть перед Билли в лужу. Он запускает руку в ведро, набирает в горсть слизкую рыбешку и кладет в ловушку.

– Теперь сбрасываем за борт, – говорит Хейзел. – Только смотри, где канат и где ноги.

Мэтти смотрит вниз, чтобы убедиться, что все в порядке. Хейзел поднимает ловушку, ставит на планширь и сталкивает в воду.

– Давай! – говорит она ей вслед. – Принеси нам омаров!

Мэтти смотрит, как клетка погружается под воду.

Солнце поднимается выше. Мэтти забывается в ритме работы: поймать ловушку, проверить ловушку, наживить ловушку, скинуть обратно. Он устал донельзя и пытается вспомнить ощущение в конце забега, когда настолько выдохся, что, кажется, тело уже не выдержит, но каким-то образом продолжаешь бежать.

Наконец:

– Думаю, пора сворачиваться. Что скажешь, Хейз? Бабушка, наверное, и супа уже наварила.

– Да уж, это было бы кстати, – отвечает Хейзел.

Билли сверяется с приборами в рубке и разворачивает лодку. Они идут на полном ходу уже минут пятнадцать или около того, когда Билли вдруг велит:

– Держи штурвал.

Хейзел подталкивает Мэтти:

– Это он тебе.

Мэтти подпрыгивает:

– Что? Но я… Я не…

– Держи, кому говорят. Идем по прямой. Просто по прямой.

Билли отступает от штурвала, и его место занимает Мэтти. Глубокий вдох. Так. Он берется за штурвал. Есть. Одну руку он снимает и небрежно кладет так, чтобы сунуть в карман, если бы у рыболовных комбинезонов были карманы. Открытый океан, штурвал в его руке, над головой синее небо, простирающееся во все стороны…

– Обе руки на штурвал! – гаркает Билли.

Мэтти поспешно возвращает руку.

Когда грузовик въезжает на дорожку перед Смотровой башней, Билли достает из кармана пачку купюр, отбирает две двадцатки и протягивает Мэтти.

– Нет, сэр, я не могу. – Мэтти знает, что должен так сказать, хотя, честно говоря, ему очень хочется взять деньги.

– Ты честно работал, так?

Мэтти смотрит на Хейзел.

– Ну… Да. Наверное.

Если утро, проведенное рядом с ангелом, считается работой, то да, он работал.

– Вот и получай сколько заработал.

– Да возьми ты, – шепчет Хейзел, хлопая его по бедру.

– Спасибо, сэр, – отвечает Мэтти. Он открывает дверь грузовика. – Спасибо за все!

– Не надо «сэр». Просто Билли.

– Билли. Спасибо!

Хейзел лопает жвачный пузырь и подмигивает.

– Ну, увидимся, – говорит она.

– Ага. – Он изображает безразличие. – Увидимся.

Высоко в небе сияет солнце. Трава пожухла – давно не было дождя. Дэнни работает в дальней части сада, но больше никого не слышно ни на веранде, ни у воды. Руки и ноги дрожат от усталости, или облегчения, или от того и другого. Он провел такое утро, что сердцу впору взмыть высоко-высоко над грузовиком, над дорогой, прямо под пушистые нити облаков.

30. Луиза

Привет, папочка,

ну когда же ты наконец приедешь? Мамочка говорит, что не в ответе за твой график и что ей есть о чем беспокоиться, кроме чужих графиков. Фестиваль омаров уже через девять дней, так что лучше тебе поторопиться. Послезавтра – вообще начнется август.

Мэтти с Хейзел поплыли с дедушкой Хейзел на лодке за омарами, и хотя я УВЕРЕНА, что в лодке нашлось бы место и нам с Клэр, Мэтти сказал, что места нет, и нам пришлось остаться с ПОЛИН, потому что бабушка уехала в магазин, а мамочка уехала в город работать над своей книгой, а ПОЛИН не пускала нас к воде, так что нам пришлось остаться в доме и играть в УНО в стотысячный раз.

Когда поедешь, можешь, пожалуйста, привезти две игры из моей комнаты, которые я забыла взять? Одна «Кот-за-хвост Цап!», в маленькой белой коробке с котом, одетым как статуя Свободы, а вторая «Билет на поезд», коробка побольше, с поездом.

С любовью,

Эбигейл

-

Энни везет детей на пароме в Виналхэвен на весь день; пообедают в «Серфсайде», потом закусят пончиком из «Морской пекарни». Луиза тоже хотела прокатиться на пароме, но спрашивает, не против ли они, если она поедет в библиотеку в Кэмдене, где больше места для работы, чем в библиотеке Рокленда.

Энни мгновенно отвечает, что все в порядке, если Луизе хочется поработать, – по ее тону сразу понятно, что она так же злится на Луизу, как и та на нее.

– Отлично, – отвечает Луиза. – Но, чтобы ты понимала, мне не «хочется поработать». Я просто работаю.

– Прекрасно, – отвечает Энни. – Желаю тебе плодотворного дня.

Лето, понедельник, в Кэмдене жарко, но с океана долетает освежающий ветерок. И конечно же, полно народу. Всегда. В этом его очарование, думает Луиза, проиграв парковочное место «субару» с вермонтскими номерами.

Наконец находится еще одно место на Элм-стрит перед ее любимой кэмденской кофейней под названием «Зут», и она начинает день с холодного мокко. Идет с кофе к библиотеке, садится на скамейку лицом к океану. В парке рядом с библиотекой радостные люди, выгуливают собак и весело перекрикиваются. Все местные – судя по тому, что собаки, кажется, знают друг друга. Допив кофе, Луиза решает заглянуть в «Улыбчивую корову» и, может, купить детям по толстовке. Ей досадно, что это не она везет детей в Виналхэвен. Мэтти вырос из своей прошлогодней толстовки, руки и ноги торчат из туловища, точно спагетти из коробки. А потом она обязательно, всенепременно, без отговорок сядет за работу.

В «Улыбчивой корове» она слишком много времени проводит, рассматривая кружки, сладости, серьги и магниты, и только потом переходит к толстовкам. Она берет в руки темно-синюю, с лосем – наденет ли такое Мэтти? – как вдруг слышит свое имя, оборачивается и тут же понимает, что пытался сказать ей по телефону Стивен, когда она бросила трубку, потому что встречается с влажными карими глазами под тяжелыми веками с аккуратным макияжем… глазами Эгги Баумфельд.

– Эгги? – говорит Луиза.

– Луиза? – говорит Эгги.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Луиза, не в силах сдержать в голосе обвинительные нотки.

– Приехала в гости! – восклицает Эгги.

Светлые волосы (скорее всего, крашеные) искусно уложены пляжными локонами, ровный загар лежит на коже так, как вовек не допустят ирландские корни Луизы. Форма одежды: курортная повседневная.

– Я думала, у нас земля Десяти Тысяч Озер – это Миннесота, – продолжает Луиза. – Зачем тебе понадобилось в Мэн?

– Озера да озера, никакого океана – бедная Эгги так спятит со скуки.

Луиза тяжело вздыхает про себя. Она забыла о привычке Эгги говорить о себе в третьем лице.

– А еще, – продолжает Эгги, – у меня остались такие приятные воспоминания об этих местах. Ну, с вашей свадьбы. Мечтала вернуться сюда. Просто первое в списке желаний.

Удивительно, что у Эгги сохранились хоть какие-то воспоминания с того дня. Она здорово напилась и уехала в «Самосет» с одним из шаферов Стивена. Большинство их гостей остановилось в «Самосете», и Луиза волновалась, как бы Эгги не запятнала там сорокалетнюю репутацию Фицджеральдов. Хотя, конечно, Эгги не первый – и не последний – человек, который является на завтрак после праздника с лицом цвета салата.

– Столько раз я говорила Эрни: поехали в Мэн, ну поехали. Я и Стивену говорила, что мы приедем! Он тебе не сказал? Я ему сказала тебе сказать!

Луиза качает головой. Она сама виновата. Стивен хотел сказать ей кое-что – это было про Эгги. А Луиза, обидевшись из-за денег, не стала слушать. Так тебе и надо, говорит она себе. Так. Тебе. И надо.

– Надеялась с тобой пересечься, – говорит Эгги. – Я просила Стивена передать тебе мой номер. Он не передал?

– Не передал.

– Эх, Стивен! – Она закатывает глаза и бросает на Луизу выразительный взгляд, будто Стивен – малолетний проказник, а они – двое родителей, которые должны поставить его на место. – Но смотри-ка, мы с тобой все равно встретились! Мы остановились на шесть дней в отеле «На берегу океана», это было шикарно. Завтра едем в Портленд – и домой. Ты знаешь «На берегу океана»?

– Понаслышке, – отвечает Луиза.

Вторая часть от этого «мы» – должно быть, Эрни, муж Эгги, которого Луиза ни разу не видела. Они со Стивеном не смогли приехать на свадьбу Эгги три года назад в сентябре, у Луизы скоро начинался учебный год.

– А… Там просто чудесно. Если подвернется возможность, не упустите!

Луиза думает (но не говорит вслух), что, наверное, возможности не подвернется. Неделя в отеле «На берегу океана» съест ее аванс за книгу в один присест.

– На самом деле у нас был особый повод приехать на отдых, – продолжает Эгги, похоже не заметив, что Луиза не ответила. – Довольно грустный, прямо скажем. – Глаза Эгги мгновенно наполняются слезами, которые так и не проливаются, чтобы не испортить макияж. – Боюсь, расплачусь, если буду рассказывать.

– Что ты, необязательно рассказывать! – Пожалуйста, думает Луиза, пожалуйста, не рассказывай.

Посетителей в «Улыбчивой корове» заметно прибавилось; Луиза беспокоится, что они с Эгги перегородили доступ к елочным игрушкам в виде маленьких рыболовных буев, кухонным полотенцам с надписями вроде «Тощим поварам веры нет» или «Будь собой» над изображением миски с гречневой лапшой. Но стоит ей сделать шаг от Эгги, чтобы дать людям пройти, как Эгги придвигается к ней, и образуется новая пробка – пешка, не дающая разыграть гамбит.

– Да ладно! В конце концов, что тут такого? – Эгги устало вздыхает. – Мы прошли последний этап ЭКО, и – неудача. Так что решено было утопить наши горести в роскоши.

– Эгги! Сочувствую. Я не знала…

– Оно и понятно. Мы же сто лет не виделись. – Эгги поджимает губы и качает головой, и Луиза ничего не может с собой поделать, ей вправду жаль Эгги. Раньше Луизе казалось, что Эгги не из тех, кто хочет детей; скорее, она – героиня «Наследников», которая путешествует от острова к острову на яхте размером с район Луизы в Бруклине, и все ее заботы сводятся к тому, чтобы дождаться, пока «Вдова Клико» как следует охладится.

– Правда давно не виделись. Но у меня друзья проходили через ЭКО. Так что я знаю, как это паршиво. Мои соболезнования.

– Спасибо, – отвечает Эгги. Обернувшись, она бросает взгляд поверх моря голов и объявляет: – А вот и он! Любовь моя.

Луиза ожидает увидеть двойника какого-нибудь Хью – Джекмана или Гранта, неважно, – но видит невысокого мужчину, дюйма на два ниже Эгги, с круглой лысиной и в дурацких кроссовках.

– Эрни! – зовет Эгги. – Сюда!

Эрни проталкивается сквозь толпу, Эгги целует его так, что назвать этот поцелуй «приличным» можно только с натяжкой, и Луиза почти краснеет.

– Эрни – моя душа и мое сердце, – говорит Эгги. – Эрни, Луиза. Луиза, Эрни. Луиза – благоверная Стивена.

Луиза ищет в голосе Эгги насмешку, но не находит. Рядом с Эрни Эгги похожа на Кейт Миддлтон, позирующую с простолюдином.

– Эрни хочет заглянуть в «Кожаную скамью». А я думаю стать веганом, так что я пас. Я читала о том, как у нас заготавливается мясо, и о глобальном потеплении, так что вряд ли захочу еще хоть один бургер, спасибо. Эй, а ты занята? Может, по чашечке чего-нибудь?

Луиза украдкой смотрит на часы. Только полдвенадцатого, мокко со льдом едва успел пройти по пищеводу.

– Мне надо бы возвращаться, – отвечает она. – А то скинула детей на маму.

Не упомянув, что сама ушла, оставив их на целый день.

– Да ну брось, – настаивает Эгги. – Будет здорово! Как в старые добрые времена.

Луиза с сомнением смотрит на Эгги. Не то чтобы у них были старые добрые времена, которые можно заново пережить вместе. У них со Стивеном – да. Но, кажется, Эгги не понимает слово «нет». Прежде чем Луиза успевает сказать что-то еще, Эгги хватает ее за руку и тянет к двери, бросая через загорелое плечо:

– Мы с Луизой в «Питер Оттс», ладно, милый? А ты иди жуй свою кожу. Как закончишь, ищи нас на террасе.

Эгги тащит Луизу по улице до «Питера Оттса» и спрашивает про столик на двоих на террасе. Им достается угловой столик под пышной корзиной с цветами.

– «Тьму и бурю»? – спрашивает Эгги. – В отпуске самое то. Раз я больше не пытаюсь забеременеть.

Она вздыхает.

– Давай, – соглашается Луиза. – «Тьму и бурю».

– Так приятно посидеть с подругой, – продолжает Эгги. – Ну, рассказывай, над чем работаешь? Книга о Фиджи или о чем там? Что-то такое, Стивен говорил.

– О Питкэрне, – отвечает Луиза.

– Питкэрн, точно! – восклицает Эгги, будто «питкэрн» – ее любимая порода собак. Кажется, она обитает в какой-то альтернативной вселенной.

Эгги Баумфельд – не ужасная и не представляет опасности, как Луиза думала (особенно с тех пор, как узнала про деньги, что та дала Стивену). Она славная! Да, Эгги – самый богатый человек из всех, с кем Луизе доводилось сидеть за «Тьмой и бурей», у нее безупречный макияж и великолепное платье, но она, как и всякая живая душа на земле, имеет право на свою боль. А кроме того, она безмерно обожает своего скромного мужа. Нет ни малейших причин полагать, что она пытается увести чужого.

Они видят, как к шхуне старомодного вида причаливает лодка с пассажирами, готовыми отправиться на морскую прогулку по гавани. Вдали высится гора Мегунтикук. Может, дело в темном коктейльном роме, но последняя нить обиды на Эгги словно истончается, а затем и вовсе рвется.

– Правда приятно посидеть с подругой, – говорит Луиза.

– У меня не так много друзей, – сообщает Эгги.

Стивен тоже об этом говорил, но как-то не верится.

– Правда? Я думала, у тебя что ни ночь, то вечеринка.

– Конца им нет. – Эгги вздыхает. – Когда у тебя есть деньги, все вокруг, в кого ни плюнь, хотят одного – зазвать тебя на прием и что-нибудь из тебя выжать. Люди просто надеются, что общение со мной даст им какие-нибудь привилегии, вот и вся дружба.

– Привилегии дружбы – это не то же самое, что дружба с привилегиями, да?

Эгги смеется так громко, что на них оборачиваются из-за соседнего столика.

– Уф! – говорит она. – С тобой не соскучишься. Стивен всегда говорит, с тобой не соскучишься. Думаю, у тебя просто куча друзей.

Под ними, у кромки воды, женщина залезает на нос красной двухместной байдарки и опасно шатается.

– Ну, – говорит Луиза, – друзья у меня есть.

Она вспоминает Франклина, и подругу детства Хлои, и друзей из Бруклина и Фордхэма.

– Думаю, у тебя много друзей среди мамочек, профессоров, бывших однокурсников. У меня вот с университета осталась только парочка. Все в Бернард-колледже считали меня нахалкой. Кроме Стивена, разумеется. – Она на пару секунд опускает взгляд, а потом поднимает глаза с озорной усмешкой. – Наверное, я правда была нахалкой. Так что не могу их винить. Но Стивен знал, что я другая. Он видел дальше пьянок и транжирства. Он один. Пока я не встретила Эрни.

Луиза замечает, что Эгги ловко обходит стороной тот эпизод, когда Стивен застал ее в постели с другим мужчиной, но «Тьма и буря» уже приятно затуманила голову, и Луиза не собирается поднимать эту тему сейчас.

– Знаешь, мы немного повздорили, – говорит она. – Когда он рассказал, что ты дала ему деньги.

Эгги пристально смотрит на Луизу.

– Я их не давала. Я одолжила. И жду, что каждый пенни вернется с процентами. Я просила провести для меня презентацию, как и для других инвесторов. В жизни бы не дала денег просто так, шутишь, что ли? Дед застрелил бы меня и выпотрошил, как индюшку на День благодарения. А потом мной занялся бы отец. Может, я выгляжу глупенькой богатенькой дочкой, но, Луиза, я предприниматель. И в «Слушай» я вижу большой потенциал. Их подкасты – это что-то. Поэтому я и пришла на подмогу. – Она бросает взгляд за плечо Луизы. – Ой, детка!

Луиза оборачивается. К ним идет Эрни. На нем огромная кожаная шляпа, и он улыбается во весь рот.

– Дамы, – говорит он, приподнимая шляпу. Луиза не может не улыбнуться в ответ.

– Что ж, мне, пожалуй, пора, – говорит она. – Вот, Эрни, присаживайтесь.

Она и вправду немного пьяна! Надо купить сэндвич в «Кэмден Дели» и посидеть на скамейке, прежде чем идти в библиотеку и в кои-то веки садиться за работу. Она встает, уступая место Эрни, и Эгги встает тоже.

Эгги притягивает Луизу к себе и обнимает, грудь в грудь. От нее исходит аромат роз, и лайма, и свежего белья; Луиза уверена, что сама пахнет летним потом и безуспешными попытками замаскировать этот пот высохшим крошащимся дезодорантом «Сикрет», который она упрямо использует.

– А ваши детки, – мечтательно говорит Эгги. – Ты должна знать, как тебе повезло! – Она касается своей плоской талии, не пострадавшей от родов и полуфабрикатов, и говорит: – Береги себя, ладно? И своих птенчиков. И передай Стивену «ни пуха ни пера»!

Вернувшись на скамейку с сэндвичем, Луиза размышляет, что у достатка есть много уровней. Вот Эгги: неприступное, непостижимое богатство уровня «ни о чем не беспокоюсь, могу позволить себе что угодно». Потом есть Мартин с Энни: солидное состояние (хотя и не бездонное), когда люди не кричат о своем богатстве. Достаток уровня «дожить до седин в старом доме на дорогом участке с потертым ковром под ногами». Неужели правда есть уровни выше Эгги? Что? «Частный самолет»? Может, «частный остров»? И конечно, есть уровни ниже Мартина с Энни. Это Стивен с Луизой, чей достаток не ощущается как достаток вовсе, – по крайней мере, Луиза его таковым не ощущает, потому что налоги, потому что очки, и брекеты, и одежда, и образование для троих детей, потому что дом, который не спасти, потому что и в береговых защитных сетках бывают дыры, в которые можно провалиться. Но то, что Луизе не кажется богатством, для Кристи, которая работает за почасовую оплату, – наверное, самое настоящее богатство. А ниже Кристи – совершенно другой уровень, где у людей нет ни работы, ни дома.

Прежде чем сесть в машину, она пишет Стивену. Столкнулась с Эгги. Можно было бы на том и остановиться, но она пишет дальше. Я все поняла. Про вложение. Это правильно.

Не нужно быть профессором истории, чтобы знать, что это путь к разрядке напряженности.

31. Кристи

Сегодня Кристи расскажет Дэнни про ребенка. И про коллекторов. Если он не захочет оставаться с ней после всего, что узнает, что ж, это его выбор, она готова к этому и не станет его винить. Прибегнет к запасам внутренних сил, которые накопила, глядя, как Шейла проходит через испытания, и с ней все будет хорошо. С Кристи все будет хорошо.

Когда Элейн предлагает подбросить до дома, Кристи просит высадить ее на углу Парк-стрит и Мейн-стрит. Там она поворачивает налево на Мейн и заходит в «Мейн Стрит Маркетс», где покупает пару багетов, хорошую копченую колбасу, банку острой горчицы, как любит Дэнни, сыры двух видов («Грюйер» и чеддер) и упаковку шоколадного печенья на десерт. Обошлось недешево, но и повод особый. Домой она идет по тропе вдоль воды, вдыхая запах гавани. Шесть вечера, до заката два часа, но вода потихоньку приобретает тот сумеречный оттенок, что Кристи так полюбила.

Дочки рыбака играют на улице в классики, бросая в квадраты ключик. Татьяна машет Кристи рукой, а вторая прячет глаза, застенчиво подглядывая сквозь челку.

Едва открыв дверь, Кристи понимает: что-то не так. Дэнни уже пришел, но не встал ей навстречу. Он сидит на диване, подперев руками подбородок, и даже не смотрит на нее. Она ставит пакет «Мейн Стрит Маркетс» на пол.

– Эй? – зовет она. – В чем дело? Я принесла ужин.

И она понимает, в чем дело.

На шатком журнальном столике разложены плоды ее исследований Смотровой башни и семейства Фицджеральдов. Биография Луизы, распечатанная с сайта Нью-Йоркского университета. Пресс-релиз суда о выходе на пенсию Мартина Фицджеральда. Маршрут к дому из центра Рокленда, распечатка из Гугла, вид с воздуха и распечатка с «Зиллоу». Фото Мэтти Маклина после победы в забеге. Чек на тысячу долларов на имя Кристи Тернер от Энни Фицджеральд.

– Я хотел отнести белье в прачечную, – говорит Дэнни. – Решил посмотреть четвертаки у тебя в рюкзаке, думал, ты не будешь возражать…

Сердце Кристи бьется так бешено, что вот-вот проломится сквозь ребра.

– И нашел все это. С тех пор сижу, пытаюсь осмыслить.

Ничего другого не остается, кроме как рассказать правду.

И она рассказывает все. О матери, о письме, об автобусе из Альтуны, о том, что в день их встречи она поехала к дому на велосипеде, просто чтобы прикинуть, что да как. Просто увидеть этот дом. И что она не ожидала встретить Дэнни. А, встретив, влюбиться. Как не ожидала, что Дэнни полюбит ее в ответ. Она говорит и смотрит, как на скулах Дэнни ходят желваки. Туда-обратно. Туда-обратно. Так отчетливо, что хочется протянуть руку, коснуться щеки. Кристи протягивает руку, Дэнни отстраняется.

– Ты достаточно рассказала, – произносит он. – Все ясно. – Он встает с дивана.

– Нет, Дэнни. Все не так. Пойми же меня! Это было в самом начале.

– Я все так понял, Кристи. Ты использовала меня. Все это… – он обводит рукой и квартиру, и Кристи, – все это, только чтобы подобраться к Фицджеральдам. Я здесь был ни при чем.

И он собирает в свой рюкзак вещи: зубную щетку, запасные боксеры из комода, пивную кружку с фестиваля омаров 2011 года. Кроссовки у входной двери, бритву.

– Все эти вопросы о Фицджеральдах, – продолжает он. – Теперь-то я понял. В тот день, когда ты пришла к Смотровой башне рассказать, что получила работу. На самом деле ты не ожидала, что я там буду. Так? Можешь не отвечать. Я знаю. Ты пришла к ним, а не ко мне. – Он закусывает губу и смотрит на Кристи. – Я знал, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Нет! Нет, не слишком! Это правда, чистая правда! Дэнни. Дэнни! Присядь, пожалуйста. Это сложнее, чем кажется, я клянусь. Позволь мне объяснить. Давай поговорим.

– Я не в настроении, Кристи. Я просто… расстроен. Очень, очень расстроен.

Выйдя за дверь, он даже не хлопает ей. Лишь тихо закрывает.

Кристи опускается на диван, пинает пакет из «Мейн Стрит Маркетс» и пытается представить, на сколько кусочков сейчас разлетелось ее сердце.

Она долго сидит так. Взять бы и выплакаться, но теперь она одна в ответе за двоих. Надо держать себя в руках. Она достает телефон и пишет Луизе.

Надо поговорить. Встретимся в городе?

В ожидании ответа она бродит по комнате.

Три точки появляются немедленно, сразу следует ответ: Сейчас???

Сейчас.

Минута, другая – ничего. Затем точки – и сообщение:

Я не могу сейчас уехать. Мама в книжном клубе, я смотрю за отцом и детьми.

Кристи ждет, и приходит еще одно сообщение:

Можешь приехать сюда?

Кристи высчитывает, сколько она потратит на такси туда-обратно плюс насколько она потратится эмоционально. Будет ли там Мартин Фицджеральд? Есть шанс, что они столкнутся с Энни? Вдруг книжный клуб закончится раньше, вдруг такси опоздает?

Снова приходит уведомление:

Если едешь, приезжай сейчас. Книжный клуб обычно до девяти.

На часах двенадцать минут восьмого.

Окей, пишет Кристи. Еду.

Пока она вызывает такси, ждет машину и доезжает до места, уже семь сорок семь. Неизвестно, как далеко этот книжный клуб, но Кристи ни за что не будет оставаться до девяти. И вообще уберется как можно раньше. Вдруг книга сегодня чертовски скучная и Энни решит уйти, не дожидаясь окончания?

Такси подъезжает, Луиза встречает Кристи во дворе. Она стоит босая, с огромным бокалом белого вина.

– Можем посидеть на веранде, – говорит она. – Папа обычно рано ложится, так что он у себя.

Кристи сомневается, что Мартин Фицджеральд ложится так рано, но не задает лишних вопросов – понятно, что прочие обитатели дома не должны ее видеть. Она идет за Луизой через лужайку к ступенькам и поднимается на веранду. Почти конец июля, дни стали короче, и до заката, наверное, минут двадцать. Она замечает, что все в саду, чего касалась рука Дэнни, цветет и пахнет: георгины гордо тянутся ввысь, декоративные травы пританцовывают на ветру, а за проволочной оградой лежит огород, роскошный, идеальный, где стебель склоняется под весом огромного, почти поспевшего помидора. При мысли о Дэнни глаза мгновенно наполняются слезами, так что Кристи пытается думать о чем-нибудь другом.

На веранде Луиза указывает Кристи на диванчик, где можно сесть лицом к воде. Она щелкает выключателем – на потолке загораются лампочки – и садится в кресло, на три четверти развернутое к дивану.

– Бокал вина? – спрашивает она, поднимая свой. – Хорошая вещь. Я принесла тебе бокал.

На низком столике перед диваном наполовину пустая бутылка (Или наполовину полная, думает Кристи) и еще один бокал. Кристи смотрит на этикетку. Это «Паскаль Кота Сансерре», которое стоит в ресторане сто двадцать долларов, то есть в магазине, должно быть, около семидесяти.

– Не надо, спасибо.

(Вот бы попробовать!)

– Тогда что? Воды, минералки? Виски?

– Ничего не нужно.

Сказать Луизе почему? Я в завязке, потому что в Майами-Бич чуть не спилась. А к тому же я беременна. Отец – ваш садовник Дэнни, который только что бросил меня, потому что нашел в моем рюкзаке всякие вещи, касающиеся тебя.

Кристи решает оставить это при себе. Лучше просто побеседовать, чем высыпать на Луизу все свои неприятности разом.

– А я выпью. Надеюсь, ты не против, – говорит Луиза. – Тот еще денек выдался.

Она делает большой глоток, и из-за краешка бокала на Кристи смотрят глаза Мартина Фицджеральда.

– Ну конечно, – отвечает Кристи. – Пей, не стесняйся.

У тебя только один денек такой выдался? – хочет спросить она. У меня такой выдалась вся жизнь.

– Итак… – говорит Луиза.

Она чуть наклоняется к Кристи, и что-то в ее позе и выражении лица напоминает Кристи Твайлу из средней школы с ее причудливым генеалогическим древом и комнатой отдыха, – Твайлу, которая закатывала глаза при виде родителей с тарелкой мороженого… Твайлу, которая не понимала, как ей повезло прочно встать на свой жизненный путь, которая знала, что будет двигаться по нему без сомнений и вопросов.

– Итак, – продолжает за Луизу Кристи, – я открыла конверт. С чеком. И хотела сказать, что оценила этот жест и так далее. Но есть одно «но». – Она замолкает и глядит на стремительно темнеющее небо. Надвинулся туман, смеркается, и Кристи не различает на воде мол, хотя он прямо на противоположной стороне гавани. – Кажется, этого недостаточно. То есть нет, не так. Не кажется – а точно. Просто этого недостаточно.

Она оборачивается к Луизе. Смотрит, как на щеках у нее проступают знакомые пятна, которые затем превращаются в ровный румянец. Кристи видит блокнот и карандаш на столике рядом с бутылкой и бокалом. Она смотрит на первую страницу. Список покупок. Оливковое масло – значится там. Каберне. Персики. Бри. Браунколь (и куда за всем этим, на фермерский рынок?). Список покупок богатого человека. Кристи берет карандаш, открывает чистую страницу. И пишет число – двадцать семь тысяч долларов, которые должна коллекторам. Потом – месячную стоимость аренды квартирки на Линден-стрит, умножает ее на двенадцать и записывает результат. Добавляет примерные расходы на коляску, детскую кроватку, годовой запас подгузников. Цифры не точные, а так, навскидку. Столько всего она могла бы еще учесть: медицинская страховка, молочные смеси, коммуналка. Но останавливается на этом. Все складывает и не спеша проверяет (никогда не была сильна в математике).

– Вот, – говорит она, закончив, и протягивает Луизе блокнот. – Примерно столько было бы достаточно.

Луиза берет блокнот. Брови ее приподнимаются.

– Сумма приличная.

Кристи упрямо хранит молчание. Проходят долгие мгновения. Она с трудом удерживается от того, чтобы пуститься в объяснения. Она ждет тридцать секунд, как учила Шейла. Смотрит на воду и на небо, подернутое теперь оранжевым.

Луиза осушает бокал и ставит на столик. Кристи видит, как она раздумывает, не налить ли себе весь остаток из бутылки.

– Я хотела сказать, Кристи. По поводу твоей мамы – я соболезную. Искренне. Правда. Просто знай. Но это… это почти вымогательство.

– Это не вымогательство, – говорит Кристи. – Я просто пытаюсь удержаться на ногах.

– Но я… ты думаешь, что мы…

Она осекается, оглядывая веранду. Судя по ее лицу, кажется, она поняла, как нелепо это прозвучит для Кристи. В тот же момент раздается трубный вой маяка. Словно он говорит: Приветик! Это я, шикарный маяк прямо через бухту от вашего шикарного дома!

– Я о том, что… Ненавижу говорить банальности! Я не знаю твоей ситуации целиком, но деньги не решают проблем.

Кристи вспыхивает моментально, так, что чувствует, как пламя охватывает ее всю – от кончиков пальцев до макушки. Она едва не теряет контроль над собой. Встает, подходит к перилам, оборачивается.

– Я скажу кое-что, Луиза, ладно? Это – полная херня.

Луиза смотрит на нее:

– Прошу прощения?

– То, что ты сказала. Полная, абсолютная херня. «Деньги не решают проблем» – так говорят только те, у кого они есть! Знаешь что? Кроме того, что у меня умерла мать, все мои проблемы можно решить деньгами. Буквально все. Все мамины проблемы решались деньгами. У нее просто не было денег на чрезвычайные ситуации. Откуда? Всю жизнь она только выживала. Если бы она не встретила твоего отца, если бы не забеременела и не решила оставить ребенка – оставить меня! – то поступила бы на юридический, а не осталась бы навсегда секретаршей. Она могла бы стать юристом. Может, судьей. Но у нее не было денег. Только я. – Кристи делает глубокий вдох. – У мамы изменилось все, абсолютно все, когда она встретила твоего отца. А у него не изменилось ничего.

Луиза раздувает ноздри, голос становится ледяным. Она скрещивает руки на груди.

– Мои родители посылали твоей матери деньги – каждый год, пока тебе не исполнилось восемнадцать. Отец не уклонялся от ответственности. Он делал что мог.

Кристи хмыкает.

– Делал, Кристи. А не ушел, не оглянувшись.

– Может, и так. Но этого было недостаточно. – Кристи смотрит Луизе в глаза, прислонившись к перилам. – Недостаточно. То есть да, чеки помогали. Но мы все так же боролись за выживание. Мы всегда боролись. Ему не приходилось платить по-настоящему так, как маме. Он не отказывался от своих планов. Его не сбили с пути. Ты даже не знала о моем существовании – насколько же изменилась его жизнь после моего рождения? О чем это говорит?

Луиза наливает еще вина. Делает маленький глоток и ставит бокал слишком резко.

– А что он должен был сделать, по-твоему? Бросить мою маму и меня, двух человек, которые ни в чем не виноваты, кому было бы еще хуже без него? Оставить нас одних во всем разбираться? Может, так было бы лучше для вас, но не для нас.

Разумеется, думает Кристи, разумеется, я предпочла бы этот вариант. Но она понимает Луизу.

– Да. То есть нет. Не знаю, Луиза. Я не знаю ответа.

Луиза вздыхает.

– Ответ в том, что ответа нет. Но ты, наверное, даже не представляешь, чего он достиг, чего добился. Он бы не сделал и половины, если бы разорвал брак или если бы стало известно, что у него есть дочь от другой женщины. Он был судьей и спас стольких людей. Стольких людей. У него был девиз: «Пусть с тобой мир станет лучше». И он ему следовал, следовал каждый день. В делах о наркотиках…

– Мне плевать на дела о наркотиках! – слишком громко кричит Кристи.

Луиза смотрит на нее долгим взглядом, затем говорит:

– Тебе, может, и да. Но ты, наверное, не понимаешь, что это значит. Он спас множество людей от тюрьмы, предоставил им лечение, вернул в семьи…

– Хорошо, допустим. Это круто и все такое. Но моей маме не стало лучше после встречи с ним! Как и мне! – Кристи глубоко вдыхает. – И если ты не хочешь, чтобы всплыло, что наш папочка не был таким уж святым, каким все его считают, тогда, очень тебя прошу, отдай этот чек своей матери и попроси выписать другой. Это, конечно, был красивый жест и все такое, но этого просто недостаточно, чтобы покрыть то, что мы потеряли.

– Всплыло? – повторяет Луиза. – Ты что, угрожаешь мне? И что ты собираешься делать, пойдешь в «Портленд Пресс Геральд» с сенсацией?

– Возможно, – отвечает Кристи. (Это и есть шантаж? Интересно. Кристи еще никогда никого не шантажировала.)

Луиза мотает головой:

– Нет. Нет, ты никуда не пойдешь. Поверь, ты не знаешь всего, у тебя сложилась неправильная картина.

На этот раз Кристи проходится по веранде туда-обратно, прежде чем ответить:

– Это с твоей точки зрения. Я знаю, что делаю. Я знаю, что тобой быть легче, чем мной. Всю жизнь было легче. Я знаю, что ты училась в частной школе, затем в университете, затем в аспирантуре. У тебя есть оба родителя, у меня нет родителей. Я вижу, какой у тебя летний дом. Просто пойми – сам факт, что у тебя есть летний дом…

– Не у меня! – возражает Луиза. – Он перейдет ко мне когда-нибудь потом.

Кристи видит, как меняется лицо Луизы, в ней тоже вскипает ярость, готовая схлестнуться с яростью Кристи. Луиза делает большой глоток вина.

– Ты думаешь, что все про меня поняла, взглянув пару раз на этот дом. Но ты не права, Кристи. Ты ничего не знаешь о моих проблемах. Ничего не знаешь о моем браке, о моей работе, о том, каким трудом мне дается и то и другое. Ты говоришь, у меня есть оба родителя? Отца у меня больше нет. С каждым днем он все дальше и дальше. Да, я знала его все эти годы, а ты нет, но зато теперь я вижу, как он уходит… – Грудь Луизы тяжело вздымается, по щеке ползет слеза.

– Мне жаль это слышать, – говорит Кристи, – правда, очень жаль. Но я…

– Сообщение от мамы, – перебивает ее Луиза и смотрит на часы. – Видимо, она скоро будет.

– Спасибо, – отвечает Кристи. – Доброй ночи.

Без пятнадцати девять. Время идти. Она вызовет такси, пока будет обходить дом, и подождет на краю дороги, где ее никто не увидит.

32. Полин

– Вот так, бабушка? – Хейзел берет одну из полосок теста, заранее нарезанных Полин, и кладет на пирог.

– Правильно. Вот так, осторожно, как будто малыша укладываешь.

Хейзел смеется. Точно так же, как смеялась ее мать. Сердце Полин замирает. Иногда, без подобных напоминаний, Полин не верится, что они с этим существом одной крови, так не похожа десятилетняя девочка, которую она видела три года назад, на эту – загорелую, длинноногую, бросающую свои «прям», «четко», «ваще», как лассо. Но стоит Хейзел засмеяться, как-то по-особенному наклонить голову или так же по-особенному скрестить ноги, как Полин видит на ней генетическую печать Николь.

– Правильно, – одобрительно говорит Полин. – Положим эти в ряд, видишь? А теперь через одну разверни вот так. А сюда положи длинную, перпендикулярно остальным.

Пирог с черникой с реки Уэскиг в Томастоне. Полин видит, что Хейзел старается, но укладывает вторую полоску теста слишком близко к первой. Сосредоточенно высовывает кончик языка, прямо как Николь когда-то.

– Давай, – говорит Полин, показывая, как надо. – Вот так.

Кто-то просто кладет тесто на начинку, делает пару надрезов, и все. Но не Полин. Она считает, что выкладывать решеточку – единственный верный способ печь пироги.

– Теперь смотри, я научу тебя делать яичную смазку. Тебя учили делать яичную смазку?

– Нет, мэм.

– Не надо «мэм». Просто бабушка.

– Окей, – говорит Хейзел и повторяет: – Бабушка.

Она смешивает взбитые яйца с водой.

– Так пирог будет блестеть.

Полин показывает Хейзел, как аккуратно смазать решетку, чтобы с кисти не стекало слишком много. Кисть у Полин старая, несколько щетинок торчат совсем как волосы, когда только что встал с постели. Скорее она продаст палец на ноге, чем купит новую кисть. Покончив с делом, она моет руки и вытирает их кухонным полотенцем со стойки. Хейзел делает то же, затем сует ладонь – теплую, еще влажную, с длинными изящными пальцами – в ладонь Полин.

– Бабушка? – говорит она. – Тут так здорово. Я бы прям еще осталась.

Полин чувствует, как в глазах совершенно не к месту появляются слезы. Все-таки внуки способны сотворить с сердцем такое, чего никто не может. Полин немного держит ее руку в своей, затем отпускает и в последний раз проверяет пирог, прежде чем отправить его в духовку.

– Прям так, прям эдак, – передразнивает она. – Говоришь совсем как южанка.

Глаза Хейзел становятся широкими и глубокими, словно круглый бассейн. Полин могла бы в него провалиться.

– Но, бабушка, я же и есть южанка. Я родилась и выросла на юге.

Сердце Полин будто по ошибке сунули в измельчитель бумаги, а потом включили, не вспомнив, что́ там. Она помнит маленькие ручки Николь, словно морские звезды, шлепающие по воде в ванне. Помнит, как Билли протянул ей живого омара и Николь протянула ручку в ответ, но тут же с визгом отдернула, а Билли сказал ей: «Не боись, Николь, не укусит», и все они засмеялись. Теперь, когда все это в прошлом, Полин вспоминает детство Николь так, будто оно было вчера, каждая мелочь запечатлелась в памяти, словно узор внутри дерева. Детство сыновей вспоминается тоже, но с дочерью все по-другому. Странно, но факт. Когда-то был у них пес, Гас, с длинными ушами гончей, мягкими, точно шелковыми, и с терпением десяти ангелов вместе взятых. Николь играла с его ушами – ложилась рядом с бедолагой и накрывала лицо его ухом, точно платком. Сейчас у них нет собаки, но иногда у Фицджеральдов она видит, как дети играют с Отисом, и вспоминает Николь. Кажется, какой-то уголок ее сознания всегда, непрерывно думает о Николь. Думает, когда она глядит на Мэтти и Хейзел из окна дома, как они сидят на камнях рядышком, не касаясь друг друга, просто разговаривая (Хейзел сидит, подтянув колени к груди).

Полин ставит таймер и думает, как обрадуется пирогу Билли, когда вернется из аэропорта с Николь, и как попросит кусочек до ужина, и как она будет говорить «нет», а в конце концов, конечно, отрежет ему этот кусочек, ведь он столько работал, целый день в море, а никто из них не молодеет, и почему бы, черт возьми, не съесть кусочек пирога перед ужином, раз есть зубы, чтобы жевать, и пирог, чтобы разжевывать?

– И сколько будет печься? – спрашивает Хейзел.

– Где-то пятьдесят минут. Через двадцать пять проверим, может, придется закрыть корочку фольгой, чтобы не подгорала. Хочешь пока лимонада? Можем поиграть в «джин рами».

– Хочу, давай!

Полин достает из холодильника кувшин, Хейзел – стаканы из буфета, и Полин вспоминает первый день Хейзел здесь, когда та спросила, заглянув в холодильник, нет ли сладкого чая. Сладкого чая! Бог ты мой.

Хейзел залпом выпивает половину, ставит стакан на стол и вытирает рот тыльной стороной ладони. Полин хочет уже предложить ей бумажное полотенце, но передумывает, и тут Хейзел говорит:

– А мне Мэтти рассказывал, что наши мамы когда-то дружили.

– Когда-то – да. Давным-давно это было.

– А что, больше нет?

Полин открывает ящик, в котором хранится всякая всячина: канцелярские резинки, запасные ножницы, скотч, пуговицы и прочая мелочь. Организованный хаос – вот что такое этот ящик. Она извлекает оттуда потрепанную годами колоду и начинает тасовать. Она показала Хейзел «джин рами» на второй ее день здесь – девочка не знала ни одной карточной игры! Подумать только.

– Больше нет, – отвечает она. И раздает карты, каждой по десять.

– Почему?

Полин ровняет свои карты и только затем отвечает:

– Так получилось. Люди отдаляются друг от друга. Думаешь, что твоя жизнь пойдет в одну сторону, а потом – бац! И она сворачивает совершенно в другом направлении.

– Мэтти говорил, они поссорились из-за мальчика. – Хейзел хихикает. – Ты знала?

– Ну конечно, – отвечает Полин. – Конечно, знала. Твой ход.

– Так что там было? С этим мальчиком?

То же, думает Полин, что бывает везде и всюду – с начала времен. Выиграла богатая девочка. Николь рыдала у Полин на груди – так можно рыдать от разбитого сердца только в шестнадцать, когда тебе кажется, что ты влюблен. Хотя, может, и не кажется. В шестнадцать влюбляются так же, как и в любом возрасте. Никакой закон это не запрещает.

– К чему былое ворошить, – отвечает Полин. – Просто глупые подростковые разборки. Человеком быть нелегко. – Кажется, Хейзел сбросила туза, и Полин решает взять его. Она думает о Мэрилин, лежащей на больничной койке в своей гостиной. – Испытывать столько чувств и не знать, куда себя от них девать.

– По-моему, не так уж трудно быть человеком, – говорит Хейзел. – А очень даже прикольно.

Полин любуется внучкой, ее золотой красотой, порожденной солнцем равнин, кукурузной кашей и зеленой травой, не знающей снега. Внезапно она чувствует такую усталость, что хочет нырнуть в черничный пирог, укрыться сдобной решеточкой, как одеялом, и заснуть.

– Может быть, – отвечает Полин, стараясь, чтобы голос не прозвучал мрачно, ведь у нее не мрачное настроение, вовсе нет. Больше похоже на истощение эмоциональных ресурсов: колодец почти пересох. – Раз ты так думаешь, то все может быть, дорогая. Кто ж спорит.

– Я пойду к Мэтти, когда доиграем?

– Ну конечно. – Полин стучит по столу и говорит: – Тук-тук.

– Уже? – Хейзел морщит красивый носик.

– Ага, – кивает Полин.

Повезло в этот раз – набрала хороших карт. Она сбрасывает их.

33. Луиза

Луиза поверить не может, что завтра август. Куда девался июль? Р-р-раз – и нету! Еще одно лето почти позади. Осталось сто сорок три страницы. Так много! Луиза сидит на кровати (компьютер греет ноги) и смотрит, как меняется снаружи свет, превращая облепленные водорослями камни из бурых в золотисто-пурпурно-лиловые, когда вдруг раздается звонок в дверь. Луиза ждет, не пойдет ли открыть кто-нибудь другой, но, не услышав нигде ни шороха, вздыхает и сама спускается по лестнице.

Она пристально смотрит на гостью: миниатюрная блондинка, очень красивая, с большими карими глазами и прекрасным макияжем, платье в цветочек до колен, перехваченное поясом.

– Луиза, – говорит блондинка, – это же я.

Луиза все всматривается в нее. И наконец:

– Николь Пеллетье!

Да! Конечно, это Николь. Николь из того лета, когда им было по шестнадцать, Николь с вельбота Марка Хардинга, Николь, которая первая лезла в воду, потому что жила здесь круглый год и не боялась холода.

– Николь! – восклицает Луиза. – Ты? Привет! Ох, привет! Чудесно выглядишь!

Волосы Николь светлее, чем раньше, – надо полагать, нэшвилльский блонд – и она стройная, чему явно поспособствовал метод барре, пилатес или другой фитнес, которым занимаются женщины с достатком. Платье на ней из тех, что Луиза сама не смогла бы носить, но на Николь оно смотрится потрясающе, и Николь улыбается. И ямочки у нее на щеках все те же.

– Сегодня Полин не у нас, – говорит Луиза. – Она поэтому брала выходной, да? Потому что ты приезжаешь? А ведь моя мама говорила об этом!

– Знаю-знаю, – отвечает Николь. – Мама дома, заканчивает с ужином. Я только на один день. Закину Хейзел домой.

Что-то южное проскальзывает в ее выговоре, не говоря уже о южных словечках. Закину Хейзел домой звучит так… непринужденно. Почему в Бруклине никто никого не закидывает домой?

– Вот заскочила поздороваться. Знаешь, раз наши Мэтти и Хейзел дружат, а мы, ну, никак не пересечемся… – Она мнется, касается пояса. Она волнуется.

– Ну конечно! – подхватывает Луиза. – Конечно же. Я так рада! Заходи же. Или пойдем на веранду выпьем?

– О нет, – говорит Николь. – Спасибо, конечно, но мне надо обратно. У нас ужин. Мама с Хейзел испекли пирог… Я просто хотела сказать, так давно не виделись, да? Слушай, а хочешь мой номер? Я сейчас на один вечер, туда и обратно, но мамина двоюродная сестра болеет, и, может, мне придется приехать в августе еще… Если приеду, загляну обязательно. Может, поболтаем немного.

– Буду ждать, – отвечает Луиза. Она берет с телефонного столика листок и протягивает Николь, та записывает номер и отдает обратно.

Николь уже на полпути к подъездной дорожке, когда Луиза кое-что вспоминает.

– Николь! – окликает она. – Твоя девочка. Хейзел. Она просто замечательная. Замечательная девочка.

Николь снова улыбается, даже отсюда видны ямочки у нее на щеках.

– Спасибо! Спасибо, Луиза. Она – лучшее, что я сделала в своей жизни.

Она поворачивается, расправляет плечи и идет так, словно обрела новый смысл.

Пока Луиза забивает номер Николь в телефон, звонит Стивен. Луиза едва успевает сказать «привет», как он объявляет новость:

– Нас номинировали на пять «Подди»!

– Правда? Стивен, это же потрясающе!

«Подди» для подкастеров – премия уровня «Эмми»; Стивен мечтал о «Подди» с самого момента создания «Слушай» (их уже номинировали дважды, но до награды не доходило).

– А одна из номинаций – за мое шоу «Удивительная жизнь миссис Джин Данн»!

– Невероятно, Стивен!

«Удивительная жизнь миссис Джин Данн» повествует о восьмидесятивосьмилетней черной женщине, живущей в Балтиморе. В шоу девять частей, каждая посвящена одному десятилетию из жизни Джин – начиная с Великой депрессии и эпохи движений за права чернокожих и заканчивая Black Lives Matter. Сама Джин Данн не богата и не знаменита, большую часть жизни она проработала в столовой больницы Джона Хопкинса и растила четырех детей. Обычная женщина – это и делает ее жизнь такой интересной.

– Из всего, что ты писал, «Джин Данн» я люблю больше всего. Это гениально.

– Спасибо. Ох, спасибо! Думаю, у нас все шансы победить в этом году. Я тоже обожаю «Джин». Вот бы тебя расцеловать! Вот бы расцеловать Джин Данн!

– Ну, до этого, надеюсь, не дойдет, – говорит Луиза, но со смехом.

Стивен не был таким счастливым уже очень-очень давно.

– Если выиграем, – продолжает Стивен, – значит, все было не зря.

Луиза чувствует, как что-то внутри щелкает.

– Что – «все»?

– Вся работа, все жертвы… Ну, словом, все.

Луиза говорит: «Ну да, точно», но не говорит: я пожертвовала своей работой, своим творческим отпуском, пятью восьмыми своих душевных сил как минимум, летом, которое мы могли бы провести вместе, и, если бы ты настоял на своем, Чрезвычайным фондом ради награды за подкаст? Она не говорит этого вслух, потому что она внимательный, чуткий партнер, а внимательные, чуткие партнеры не говорят такого вслух.

У Стивена, кажется, ничего не щелкает, потому что он продолжает в том же духе:

– Мы идем праздновать! Я еще позвоню сегодня, ладно? Или, если будет очень поздно, завтра.

Если продолжишь будить зверя, он ведь, чего доброго, и проснется. Сперва Луиза договаривается с Энни, которая вернулась на днях из Виналхэвена и держится чуть менее холодно, чем до этого. Затем просматривает недавно отредактированный список контактов и набирает сообщение.

Николь! Это Луиза. Не знаю, во сколько у вас ужин, но, может, хочешь потом встретиться в городе, выпить по стаканчику?

Ответ приходит так быстро, что, кажется, сообщения могли бы столкнуться в воздухе.

Отличная идея! Только пришла домой и уже хочу выбраться. (Куча смайликов: подмигивающий смайлик, улыбающийся смайлик, смайлик в праздничном колпаке.) Заеду за тобой в семь тридцать.

Ровно в семь тридцать Николь появляется у дверей. Она сменила платье с поясом на мини-мини-шорты и струящийся шелковый топ с открытыми плечами. Ноги у нее крепкие и загорелые, и она не стесняется носить шорты и сандалии на танкетке. Южанка, думает Луиза, чувствуя себя бледной и блеклой. Ее летнее платье, смотревшееся в зеркале Розовой комнаты очень даже богемно, теперь кажется скучным и походит на одежду для беременных.

– Хочешь за руль? – спрашивает Луиза. – Или давай я?

Она не знает, сколько пьет Николь. Конечно, в былые времена никто из них не отказался бы от краденой водки с лимонадом. Но, может, Николь теперь за здоровый образ жизни? Вон какая у нее кожа – просто сияет!

– Я думала, мы возьмем такси. У нас же девчачья вечеринка, нет?

– О! – говорит Луиза. – Да. Поняла.

Значит, не такой уж здоровый. И это не просто вечеринка, это Вечеринка с большой буквы! Луиза придумывает новый план. Такое бывает только в Мэне и только летом: внезапный холодок в воздухе; туман, похожий на завесь над океаном; неверная, как подростковое обещание, погода, хотя Луиза была подростком больше двадцати лет назад. Она вспоминает, что Стивен собирался праздновать «Подди», и говорит:

– Да и черт с ним. Погнали! Девчачья Вечеринка.

Николь достает телефон.

В такси они выбирают «Миртл Стрит Таверн», потому что только там во всем городе играет живая музыка. Музыканты на месте, а посетители (чего и следовало ожидать) – в большинстве своем дамы за сорок, сплошь блондинки, в белых джинсах и с открытыми плечами; кажется, они готовы броситься на танцпол, едва заиграет музыка. Николь и Луиза устраиваются за барной стойкой и заказывают две водки с тоником. Одна из дам в белых джинсах облокачивается о стойку рядом с Луизой.

– Еще сет текилы! Той же самой! – говорит она. – Тринадцать. Запишите на мой счет. У вас есть моя кредитка. Шерри Гриффин. – Она понижает голос, ненадолго оборачивается на друзей и спрашивает бармена: – Кстати, а во сколько обойдется?

– Девяносто один.

– Ладно. – Женщина, кажется, взволновалась. – Потом разделим… – бормочет она.

– Все в порядке? – переспрашивает бармен. – Или придержим коней?

– О, нет-нет. Мои такое не одобрят. Все в порядке. – Она выдавливает улыбку и переводит взгляд на Луизу. Улыбка ей идет, хотя на лбу так и остается тревожная морщинка. – У нас у каждой по тринадцатилетней дочке в Массачусетсе – и два дня свободы здесь. Поверьте, без текилы не обойдешься.

– Моей девочке тоже тринадцать, – говорит Николь.

– Моему сыну почти тринадцать, – подхватывает Луиза. – И они друг другу нравятся, – добавляет она, показывая на себя и на Николь. – Ее девочка и мой мальчик.

– О-у-у-у, – пищит Шерри. – Как мило. – Она приглядывается к Луизе и Николь, будто хочет понять, можно ли им довериться, и наконец решается: – Я среди них новенькая. Первый раз меня пригласили. Не хочется сесть в лужу.

– Четырнадцать шотов, – объявляет бармен и начинает расставлять их на подносе. – Это только первые. За остальными еще придется сходить.

– О, я… – начинает Шерри, но бармен уже отвернулся, чтобы выстроить остальные стопки.

– Простите! – подает голос Луиза. – Бармен! (Он оборачивается.) Она заказывала только тринадцать. Не вписывайте ей в счет четырнадцать.

– Спасибо, – шепчет Шерри.

Она берет поднос и, придерживая его другой рукой (очевидно, она не первый раз в баре), возвращается к друзьям.

Бармен пожимает плечами:

– Ладно. – Он пододвигает стопку Николь и Луизе: – Кто-то хочет?

– Нет, спасибо, – отвечает Луиза.

А Николь говорит:

– Я возьму!

Она опрокидывает стопку, а затем выжидающе смотрит на Луизу – словно студентка за пять минут до лекции.

– Так вот… – говорит Луиза (а что вы скажете тому, кого не видели двадцать три года?), но быстро находится: – Хотела спросить, как там в Нэшвилле?

Тут же, без всякого повода, Николь начинает плакать.

– Прости. – Она берет со стойки салфетку и громко сморкается – с ее-то шелковым топом и дорогими духами! – Прости, пожалуйста. Вовсе не так плохо. Нэшвилл – удивительный город! Сказочная музыка. Сказочная еда и бла-бла-бла, это все говорят. Летом жара адская, но цветы цветут круглый год. У нас не все ладно с мужем и… Кого я обманываю! Я знаю, что это значит – все идет к разводу, это будет мой третий развод, а мне еще сорока нет! Но все в порядке. В полном порядке. Извини, пожалуйста. – Она шумно выдыхает и продолжает: – Честно говоря, Ричард думает, что солнце встает только для того, чтобы услышать его кукареканье. Мне самой будет лучше, когда мы расстанемся. И Хейзел. Но три развода! Чувствую себя такой неудачницей, просто не могу перестать думать об этом.

Луиза кладет перед ней чистую салфетку и говорит:

– Марк Хардинг дважды разведен. А он наш ровесник. И вполне нормальный. Иногда такое просто случается, необязательно по твоей вине. Не нужно вешать на себя всех собак.

– Марк Хардинг? – переспрашивает Николь.

Она снова сморкается и промокает глаза, и неведомо как – благодаря волшебной туши или отточенному умению плакать на публике – ее макияж так же свеж, как на подъездной дорожке Смотровой башни.

– С ума сойти, я столько лет не слышала о нем. Марк Хардинг, правда, что ли? Ты с ним общаешься?

– Нет. Вот, встретились этим летом, совершенно случайно. Он здесь на ПМЖ. Заделался детективом.

– Детективом! – Николь свистит. – Ничего себе. Не ожидала от него.

– Еще бы! Я думала, он станет… не знаю… Директором школы?

Николь допивает коктейль и делает знак бармену налить еще два. Луиза, поняв, что отстает, пытается проглотить все разом.

– Моя первая несчастная любовь – когда Марк выбрал тебя, а не меня. О, я плакала просто навзрыд!

– Увидел бы он тебя теперь, – говорит Луиза, – понял бы, что страшно прогадал.

Улыбка Николь полна сожаления и горечи.

– Вот уж нет. Не-а. Я – конченый человек. Абсолютно. Но ты – мама рассказывала о тебе, все эти годы. Профессор! Так круто! Она говорила, ты пишешь книгу! И у тебя трое. У меня одна, и я еле-еле справляюсь. Как ты все успеваешь?

Луиза чуть не давится коктейлем.

– Ты шутишь, что ли? Я не успеваю!

– Это ты шутишь! Послушать маму, так ты просто по воде ходишь.

– Ходила пару раз, – говорит Луиза, – но далеко не ушла.

Николь прыскает от смеха, отчего Луизе становится еще легче.

– Нет, я серьезно. Сколько мы тут с тобой, минут сорок пять? Час? Трещины так скоро не разглядишь. Но, поверь, их полно.

Луиза мысленно загибает пальцы. Больной отец. Проблемы в браке. Незаконченная книга. Всплывшее из ниоткуда дитя любви, с которым некрасиво обошлись. Дыра в защитной сетке, в которую угодил мертвый тюлень.

– Ты так говоришь, чтобы меня утешить. У меня ничего не выходит как надо, – говорит Николь. – Не знаю почему, но я вечно все порчу. – Она вздыхает так, словно несет на плечах всю тяжесть мира. – Может, вообще не надо было уезжать. Может, в этом моя главная ошибка – я искала, где трава зеленее. А она зеленела у меня под ногами.

– Я бы сказала так, – отвечает Луиза, пожимая плечами, – полжизни мы проводим, пытаясь оторваться от своих корней. А оставшуюся половину тратим на то, чтобы вернуться к ним.

– Ха! Хорошо сказано.

Луиза думает о словах Эгги: Ты должна знать, как тебе повезло! Думает об удивленном восклицании Николь – как, мол, она все успевает. Думает о том, что Полин держала Николь в курсе о жизни семейства Маклин, а Луиза даже не подозревала, что Полин обо всем знает. Может быть, все-таки пора уже почувствовать себя такой же везучей, какой все тебя видят.

Бармен с большим тщанием протирает стойку рядом с ними, а затем принимается поправлять салфетки и перекладывать лимоны с лаймами, хотя они и так в полном порядке. Входят двое мужчин и осматриваются в поисках свободного места. Они предпочитают места рядом с Николь, хотя за стойкой еще шесть свободных мест. Похожи на рыбаков: загорелые, мускулистые, с татуировками.

Один взгляд Николь – и оба спешат представиться: Капитан Джефф и Первый Помощник Ноа. Летом они катают на катере туристов из Кэмдена, а осенью рыбачат возле Рокпорта. Осенью уже в семь вечера на боковую.

– Зато летом наверстываем, – говорит Капитан Джефф, поводя бровями в сторону Луизы.

Она, должно быть, пьяна, потому что отвечает тем же. Николь – сама обворожительность, будто вовсе не выросла с тремя рыбаками под одной крышей, будто эти мужчины для нее – экзотические существа. Прежде чем Луиза и Николь успевают опомниться, Капитан Джефф и Первый Помощник Ноа заказывают им третий сет.

– Думаю, не стоит, – говорит Луиза, когда напитки появляются перед ними.

– Еще как стоит! – возражает Николь. – Просто пей, Луиза. О, вот и музыканты! Погуляем на славу – еще не вечер!

– Ты хотела сказать, уже вечер. Дело к ночи.

Но она берет третий бокал и поворачивается на стуле лицом к музыкантам. И они хороши! Играют классику – что-то из «Рамоунз», немного «Роллинг Стоунз» на радость рыбакам. Все музыканты старше Николь и Луизы. Может, им лет по пятьдесят, а может, и по шестьдесят, у всех обветренные лица и длинные волосы, как уже не носят. Выглядят они счастливыми. На припеве Satisfaction солист запрокидывает голову и поет в потолок, а Луиза представляет, каким он был в старших классах, когда все девчонки в школе сходили по нему с ума.

Допевают Satisfaction, и Луиза оглядывается в поисках Николь. А та уже возле музыкантов! Говорит с солистом! Он склонил к ней голову, чтобы слышать, а Николь положила руку ему на плечо и говорит прямо в ухо. Когда она возвращается к Луизе, то улыбается до ушей.

– Ты что творишь? – кричит Луиза – приходится кричать, чтобы тебя услышали.

– Ничего. – Ямочки на щеках Николь проступают еще сильнее.

Снова начинается музыка. Два такта, еще четыре. Песня I’ll Melt With You группы «Модерн Инглиш». Николь и Луиза обе визжат. Они были еще в колясках, когда вышел этот сингл, но разве это важно? Это – вечный гимн романтике школьных дискотек! Они выходят на танцпол в «Миртл Стрит Таверн» в последнюю ночь июля, когда лето в Рокленде, штат Мэн, уже перевалило за середину, и танцуют, как подруги, у которых все впереди и ничего позади.

Август

34. Мэтти

Восемь часов утра, первый день августа, Мэтти спит беспробудным, глубочайшим сном, шторы плотно задернуты, одеяло укрывает его с головой.

– Мэтти? – раздается голосок Клэр, затем дверь приоткрывается на пару дюймов, в проеме показывается кусочек ее лица. – Мэтти! Прости, что разбудила, но там Хейзел тебя ищет.

– Хейзел? Зачем?

– Я не знаю, – раздраженно отвечает Клэр. – Мне она не сказала.

– А ты спрашивала?

– Еще чего.

Клэр исчезает из проема, и дверь закрывается.

Мэтти вскакивает с кровати, идет в туалет, чистит зубы, критическим взглядом окидывает свою прическу и хватает кепку «Янкиз», висящую на дверной ручке в ванной. Слышно, как в кухне что-то громыхает, так что Мэтти выскальзывает во входную дверь на цыпочках и босиком. Хейзел стоит в боковом дворе. Она не смотрит в телефон, не переступает с ноги на ногу, не играет с волосами, ничего. Просто стоит в траве лицом к океану, очень тихо, и ждет.

– Привет, – говорит Мэтти.

– Приветик. Тебя Клэр разбудила?

– Ага.

– Прости.

– Ничего страшного.

– Я просто очень хотела попрощаться.

– Попрощаться?

Сердце сжимается.

– Я уезжаю, – говорит Хейзел. – Еду домой.

Она очаровательно морщит носик. Он замечает, что веснушек на нем прибавилось с начала лета. Каждая веснушка для Мэтти прекрасна, каждая – словно крохотный подарок.

– Прямо сейчас? – спрашивает он. Голос его трещит. Дурацкий голос, вечно подводит, то слишком писклявый, то слишком грубый. – Я думал, ты уезжаешь в двенадцать.

Нет, не может быть. Он проворонил свой шанс, он проворонил целое лето, а теперь Хейзел уезжает – прямо сейчас, в эту минуту. Несмотря на то что берег окутывает туман, в воздухе холодок, а трава мокрая от росы, у него потеют ладони.

– Да, – говорит Хейзел, – я тоже так думала. У нас самолет из Портленда только в четыре, но дедушка хочет кое-что сделать по дороге, поэтому мы выезжаем раньше. Надо будет заехать в Бат, разобраться с ловушками.

Она пожимает плечами. Сверкает жвачный пузырь. На Хейзел шорты, а на короткий топ она накинула фланелевую рубашку – уступка утренней прохладе. Взгляд Мэтти падает на ее ноги, все в мурашках.

– Здорово вернуться домой, – говорит Мэтти. – Увидеть друзей и вообще.

– И да и нет, – говорит Хейзел. – Скорее нет.

Теперь очередь Мэтти что-то сказать или сделать, но он не верит в свой голос, тот предаст его, стоит только заговорить. Мэтти лишь кивает и пинает босой ногой траву, разбрызгивая капли росы.

– Ладно, проехали.

Как будто в преддверии возвращения домой, к ней возвращается южный выговор.

– Я лучше пойду. Дедушка хочет пораньше выехать. Вдруг пробки будут. – Она смотрит на небо: – А еще, я думаю, вот-вот польет. Так что давай, Мэтти.

Она ждет еще мгновение, поворачивается и быстро поднимается на небольшой холм, вдруг спотыкается о травяную кочку, но тут же находит опору.

– Погоди! – кричит Мэтти. – Постой, Хейзел!

Хейзел останавливается, оборачивается, и Мэтти взбирается на холм вслед за ней, сначала рысцой, затем бегом, пока не оказывается рядом.

– В чем дело?

– Я забыл кое-что.

– Что ты забыл?

Она проводит рукой по бедру. Вскидывает голову, поправляя волосы. Он шагает к ней. Он может коснуться ее, но пока не касается. Он чувствует мятный запах, видит, как зеленая жвачка мелькает у нее во рту. Она вынимает жвачку, наклоняется и лепит к камню. Мэтти тревожится: а если ее проглотит птица или какой-нибудь зверек?

– Ты забыл поцеловать меня, так?

Хейзел ухмыляется. Мэтти и думать забывает о жвачках, зверьках и птицах. Он вспоминает слова Билли во время выборки сетей: Долго думаешь, парень. Раз! И все.

И он берет лицо Хейзел в руки, накрывая ее щеки ладонями. Он не уверен в том, что делает, но видел, что так делают в кино, да и ощущения очень даже приятные. Ладно. Следующий шаг. Наклонить голову. Напряженный момент, а что, если они наклонят голову в одну сторону? Но нет, в последнее мгновение Хейзел меняет курс, и их губы соприкасаются, потом прижимаются друг к другу, и он даже чувствует быстрый язык Хейзел у себя во рту – на вкус как мята и клубничный блеск для губ. Поцелуй не длится вечно, но и этого достаточно.

Хейзел отстраняется первой. Мэтти простоял бы так весь день и всю ночь, но не надо, чтобы дедушка сердился на Хейзел. Затем она делает лучшее из всего, что могла бы сделать, – на долю секунды утыкается носом ему в шею и шепчет: «Увидимся, Мэтти Маклин», чтобы тут же отвернуться и зашагать по гравийной дорожке в сторону дедушкиного дома.

Небеса разверзаются.

Мэтти стоит под дождем и смотрит, как она уходит, но вскоре понимает, что в горле что-то мешается, – что это? ком, который надо проглотить? он что, сейчас заплачет? Он расправляет плечи и идет к дому, не замечая движения штор в одном из окон второго этажа и сверкнувших стеклышек бинокля, из которого обычно наблюдают за кораблями.

– Я знала, – шепчет Клэр.

35. Луиза

В мире не найдется столько кофеина, чтобы унять похмелье Луизы. Когда она просыпается, двери в комнаты детей еще закрыты. Мама повезла отца в Кэмден к врачу. Полин сегодня нет – она у больной кузины, а Хейзел с Николь уже на полпути в Портленд, так что Луиза располагается за обеденным столом, положив перед собой рабочий блокнот и ноутбук. Бесспорно, она продвинулась. Но не с той скоростью, с какой хотелось.

Она представляет Фиби Ричардсон за изящным столом в полупустой квартире, одетую, например, в элегантный шелковый халат поверх пижамы в тон. Потягивающую, например, «мимозу». Луиза видит, как слова текут из-под пера Фиби Ричардсон, точно вода из крана, пока она, Луиза, только и делает, что таращится в панорамное окно, по которому скользят потоки дождя.

Она не спешит переносить в ноутбук последние записи – она рисует в блокноте пальмы и скалистые берега Питкэрна. Затем баркас и мускулистых матросов. Один улыбается, пока другие с натугой гребут навстречу волнам. Гребля требует много сил.

Она делает себе еще кофе – уже третью чашку. Теперь у нее и похмелье, и слабость. Надо бы поесть, но она не голодна. Она подождет, пока проснутся дети, и тогда они закатят пир на весь мир.

Спустя целую вечность она наконец входит в какой-то ритм. Начинает с самого первого магистрата острова, Эдварда Квинтала, чьего отца, мятежника с «Баунти», зарубили топором еще до рождения сына.

Она слышит, как за спиной открывается входная дверь. Родители вряд ли успели бы вернуться. Она оборачивается. Это Мэтти, похожий на мокрую крысу. Волосы налипли на лицо, вода с него ручейками.

– Мэтти? У тебя дверь была закрыта. Я думала, ты спишь.

– Нет, я был на улице.

– Что ты делал на улице? И зачем вскочил так рано?

Мэтти пожимает плечами. Одежда на нем не спортивная. В кроссовках столько воды, что Луиза со своего места слышит хлюпанье. Она кивает на полотенце, которое всегда висит у входной двери для Отиса, и говорит:

– Ни шагу дальше. Разуйся. Вытрись, а потом пойдешь наверх.

Мэтти говорит:

– Мама, я…

И замолкает.

Луиза потеряла нить мысли, та и раньше была тоньше некуда, а теперь и вовсе исчезла.

– Да? – Она старается говорить нежно и терпеливо. – Да, Мэтти?

– Ничего, – отвечает он.

Мальчик, которому нужен отец, приходит ей в голову. У девочек мысли вылетают изо рта, словно ленточка из руки гимнастки. С мальчишками не так. Говорить с ними все равно что распарывать крошечные стежки на подоле: нужны время, терпение и отличное зрение.

– Ты уверен? Присядь-ка со мной. Давай поговорим.

– Уверен, – отвечает он. – Ты занята.

Он поднимается по лестнице. Она отворачивается к компьютеру. Вид из окна заволокло дождем и туманом. Если на воде и есть лодки, их не видно. Море в тот день было недобро, друзья, вспоминается ей, словно старик, пытающийся вернуть суп в гастроном. Старый добрый «Сайнфелд».

Наконец спускаются Клэр с Эбигейл, теплые со сна, со слипающимися глазами и голодные. Они прижимаются к Луизе, и она целует обе макушки, сообщая, что бабушка с дедушкой и с Полин уехали на все утро и в доме они одни.

– А завтрак скоро. Сделаем блинчики.

– Блинчики! – радуется Эбигейл.

– Я только закончу с работой, это быстро. Вы пока поиграйте.

Девочки разложили в игровой «Улику», но в нее интересно играть хотя бы втроем, так что вскоре они громко зовут Мэтти. Похмелье Луизы не выдерживает их звонких голосов.

– Лучше сходите за ним, чем вопить, – предлагает она, надевает наушники и возвращается к своему Питкэрну.

Проходит еще немного времени. Бесполезно. Самые тяжелые симптомы похмелья уходят, но остается головная боль – словно гость, который разбрасывает газету по всей комнате и не утруждается собрать обратно. Луиза никак не может понять, что хочет рассказать в этой главе. Она думает о Фиби Ричардсон, которая к этому часу переоделась из шелковой пижамы, сходила на пилатес и облачилась в дорогую блузку из тех, что мелькают в контекстной рекламе, стоит Луизе зайти в Инстаграм. (А вот кликать на ссылку не стоит, а то увидишь ценник в триста долларов, если не больше.) Почему Питкэрн не представляется так же ясно, как Фиби, пишущая о Питкэрне?

Даже сквозь наушники слышны голоса детей. Зачем она пообещала им блинчики? Блинчики – это бардак. У Энни нет смесей, так что тесто придется готовить с нуля. А потом отмывать всю кухню. Пока она закончит, полдня пройдет, а у нее ничего не будет, кроме этого дурацкого рисунка с баркасом.

Она вздрагивает, заслышав, как открывается дверь, ведущая с застекленной веранды внутрь. Это Клэр, с промокшим насквозь Отисом. Как Клэр прошла мимо нее? Луиза снимает наушники.

– Клэр, ты откуда?

– С улицы. Отису очень нужно было. Я пыталась тебе сказать, но ты была в наушниках.

С Клэр течет прямо на ковер, на хороший ковер, много лет лежащий в гостиной. Она все еще в ночной сорочке, доставшейся от Эбигейл, старая розовая сорочка совсем облепила костлявое тельце. Все ребра можно сосчитать.

– Клэр.

– Ему надо было. А один он не шел. – Клэр выпячивает губу.

– Полотенце! – говорит Луиза, указывая на еще одно полотенце для Отиса у двери. Клэр то ли не слышит, то ли не хочет слышать, а Отис тем временем подбирается к Луизе все ближе и ближе, словно собирается прошептать на ухо какой-то секрет.

– Клэр, полотенце!

И Отис отряхивается – энергично, как отряхиваются золотистые ретриверы, так что вся вода, струившаяся по его шерсти, теперь на блокноте, на экране компьютера, на разноцветных карточках для записей.

– Клэр! Ты смотри, всюду мокро! Я же говорила тебе – полотенце, вытри! – Луиза пытается держать себя в руках, но темные капли даже на стенах.

Губа Клэр дрожит.

– Но я вообще-то…

При виде дрожащей губы Луиза, может, и заговорила бы мягче, но голова просто раскалывается. И вдруг откуда-то высовывается Мэтти.

– Я слышал, будут блинчики, – говорит он. – Еще актуально или…

И Луиза, кажется, кричит:

– Имейте уважение к этому дому! Это не наш дом! И все вы, имейте уважение ко мне. Я. Пытаюсь. Сосредоточиться! – Каждое слово вылетает, будто подожженная петарда, готовая вот-вот взорваться.

Луиза себя не контролирует, потому что стучит сердце и стучит голова, а капли на стенах – всего лишь последние капли среди ее проблем. Дом. Книга. Мама. Папа. Стивен. Кристи. Деньги для Кристи, просить которые у нее не хватит духу. И снова дом. И снова отец. И снова книга.

Мэтти таращится на Луизу. Луиза смотрит на Отиса, который застыл на месте, насторожив уши и поджав хвост. Что может быть хуже, чем накричать на собаку? Луиза знает что – накричать на своего ребенка. Клэр смотрит на Луизу взглядом, полным страшного разочарования и обиды, если вообще не злости, а потом разворачивается и идет, оставляя за собой мокрый след, через столовую, прихожую и вверх по лестнице – кап-кап-кап, – и каждый шаг словно упрек, словно удар в черное, гнилое сердце Луизы.

36. Мэтти

Сегодня у Мэтти забег на длинную дистанцию. Он готовился к нему все лето. Двенадцать миль. Шесть – по Норт-Шор-драйв до поворота на Семьдесят третье шоссе, пока оно не свернет на Мейн-стрит, через город, мимо ресторанов, магазинов и мола. Мейн-стрит перетечет в Первое федеральное, а он продолжит путь – почти до Рокпорта, едва ли не до Кэмдена! Точка разворота в Глен-Коув. И тем же маршрутом, но в обратном порядке.

Мысли о Хейзел и поцелуе поддерживают его всю первую и вторую мили. Где-то на третьей миле с половиной дождь прекращается, сквозь тучи пытается пробиться солнце. На светофоре на Мейн-стрит он видит в машине девочку, похожую на Клэр. Он бежит на месте, присматриваясь к ней, но девочка заговаривает с пожилой дамой за рулем – наверное, своей бабушкой, одетой в розовую блузку, и отворачивает голову. Еще и полмаршрута не одолел, а уже галлюцинации. Загорается зеленый, и Мэтти бежит дальше.

У красного дома с башней он разворачивается, потому что часы сообщают, что он пробежал шесть миль. За красным домом ему подмигивают блики на воде, и он уже думает найти местечко, чтобы быстро окунуться. Но нет. Он сильнее этого. Он стойкий. Он разворачивается.

Поскольку на Мейн-стрит, проходящей через город, одностороннее движение, на обратном пути Мэтти бежит проезжающим автомобилям навстречу. Кто-то кричит ему из окошка: «Беги, Форрест, беги!»

Седьмая миля. А что, если он поцеловал Хейзел как-то неправильно и она смеялась над ним про себя? Что, если сейчас, по дороге в Портленд с дедушкой, она пишет всем своим друзьям в Нэшвилле об их неловкой встрече?

Восьмая миля, футболку прочь. Он заправляет ее за пояс шорт.

Он уверяется в мысли, что во время поцелуя облажался с языком. Надо было больше языка или меньше, непонятно, но он точно ошибся в ту или иную сторону. На девятой миле он пытается восстановить поцелуй в памяти. Разве Хейзел не первая проникла языком ему в рот? Да, точно, так и было. Так что, наверное, он поступил правильно, ответив тем же.

Женщины. Все кажется таким сложным. Да и какой в этом смысл? Затем ему вспоминается, какая у Хейзел кожа, как ощущается в ладонях ее лицо. То, как она посмотрела на него, оглянувшись, со словами: Увидимся, Мэтти Маклин. Вот в этом. Смысл – в этом.

Девятая, десятая, одиннадцатая миля – ад на земле.

Остается одна миля. Он пробегает по Норт-Шор-драйв мимо участка с разбрызгивателем. О да! Он беззастенчиво бежит под каплями воды, подставляя лицо. Вот и отдых, теперь ему хватит сил до дома. Он сверяется с часами и рассчитывает, с какой скоростью бежал. На милю чуть меньше семи минут. Нормально.

Он вваливается внутрь. В игровой лежит разбросанная «Улика». Он наливает стакан воды и видит, что мама так и сидит за столом, а волосы у нее растрепались еще больше с тех пор, как он ушел. Она сосредоточенно щурится в экран. Отис лежит в самом дальнем углу комнаты. Обычно, пока Луиза работает, он сидит у ее ног. Глаза открыты и насторожены: пес следит, что сделает Мэтти. Ни намека на блинчики, но Мэтти не собирается снова поднимать тему блинчиков.

– Мам? А где все?

Луиза рассеянно поднимает голову. Выглядит она ужасно. Под глазами серые мешки.

– Не знаю, – отвечает она. – Наверху? Я не знаю. Работаю. Мэтти? Можешь сбегать мне за «Тамсом» из аптечки в ванной? Желудок болит, ужас. Спасибо, мой хороший. Прости, что накричала на тебя, я просто… Просто устала.

– Все нормально, – говорит Мэтти. – Принесу.

На обратном пути из ванной он производит быстрый осмотр второго этажа. Кровать Клэр пуста. Эбигейл лежит у себя и читает «Мост в Терабитию».

– Уходи, – говорит она, но не грубо. – И закрой дверь.

Мэтти закрывает дверь. Он относит маме лекарство и наливает для нее второй стакан воды. Она снова поднимает глаза от экрана.

– О, великолепно, – говорит она. – Спасибо, солнце. Завтрак скоро. Обещаю.

Он не говорит ей, что время уже к обеду. Раздвигает дверь на веранду – в нее проскальзывает Отис – и ложится на качели, совершенно без сил. Закрывает глаза и думает о Хейзел.

Надо встать и съесть что-нибудь. Через минутку. Арахисовую пасту. Яблоко. Большой стакан молока. Кусок знаменитого черничного пирога Полин, если Клэр не умыкнула куда-нибудь весь. Или, может, мама все-таки сделает блинчики. Но скорее всего, не сделает.

Хотя сначала можно ненадолго прикрыть глаза.

Он просыпается, вздрогнув, – черт знает сколько прошло времени. Над ним стоит Луиза, уперев руки в бока.

– Где твоя сестра? Не могу ее найти.

Мэтти моргает и садится.

– Читает. У себя в комнате.

– Не Эбигейл. Клэр. Не могу найти Клэр.

– Может, в ванной на первом этаже?

Известно, что Клэр любит прятаться там, поближе к кухне, в надежде вызнать какие-нибудь полезные секреты.

– Ее нигде нет. – Луиза запускает руки в волосы. Кусает губу так, что та белеет. – Кто же ее осудит, если она обиделась… Я просто пыталась сосредоточиться и…

Ее прерывает оглушительный вопль. Луиза с Мэтти подпрыгивают на месте и бросаются к раздвижной двери. Но их опережает Эбигейл, влетая на веранду в пижаме и с растрепанными, почти как у Луизы, волосами.

– Что случилось? Где Клэр?!

У Эбигейл в руках «Мост в Терабитию».

– Не знаю, где Клэр. – Слезы ручьями бегут у нее по щекам. – А вот Лесли умерла!

– О боже. Черт. Эбигейл, ты напугала меня до смерти. Мы не можем найти Клэр.

– Она умерла. Веревка, по которой они перебирались в Терабитию, порвалась и… – Эбигейл не может продолжить. Она прижимает книгу к груди и дает волю своему горю.

Да что же это, думает Мэтти. Он очень, очень, очень хочет, чтобы приехал папа.

– Я знаю, детка. Я знаю. – Луиза раскрывает объятия, и Эбигейл падает в них. – Это правда одна из самых больших трагедий в детских книгах. И я обещаю, мы обязательно поговорим с тобой об этом. Но, ребята, мне нужна ваша помощь. – Она похлопывает Эбигейл по спине, раз, два, три, как будто дает понять, что время, отведенное на слезы, истекло. – Рассредоточимся, окей? Надо найти вашу сестру. Отис? Ты тоже помогай. Уверена, она просто прячется где-то, но мне станет спокойнее, когда я пойму где.

37. Кристи

Кристи заполняет полки в продуктовом отделе, когда к ней обращается их менеджер Диана:

– Тут пришел кое-кто, хочет тебя видеть.

– Меня видеть? – Кристи выравнивает коробки с овсяными хлопьями, чтобы все было идеально. Ей нравится, когда все коробки из упаковки помещаются на одной полке. Ночью, впервые с тех пор, как ушел Дэнни, она наконец хорошо выспалась, – она и ее ребенок, который теперь размером с персик, готовы встретить этот день.

– Ага. Она у входа.

Кристи вытирает руки о свой ренисовский жилет. Она? Кристи уже надеялась, что это Дэнни. Неужели Луиза пришла повидаться? Кристи надеется, что нет.

– Очень юная особа, – добавляет Диана.

Юная? Про Луизу не скажешь, что она очень юная. Нестарая, да, но лет сорок-то ей дашь. Точно не «юная» и тем более не «очень юная».

Кристи идет к выходу из магазина. Там, на скамейке, болтая ногами, сидит девочка. Ну конечно. Это Клэр, младшая дочь Луизы, которой так и не купили «Четыре в ряд».

– Клэр? – спрашивает Кристи, и Клэр вскакивает со скамейки. На ней розовые шорты и белая футболка с надписью «Та Самая Р. Б. Г.».

– Ага, – отвечает она. Затем чуть сгибается, так что получается в некотором роде поклон. Голосок у нее слегка писклявый и очаровательный. – Приветик.

– Приветик.

Кристи разглядывает ее. Кроссовки на ней белые, грязные, но под грязью просвечивают блестки. В общем, обычные кроссовки девочки, которая интересно проводит лето.

– Что… почему… что ты тут делаешь?

Костлявые плечи Клэр задираются и опускаются.

– Просто пришла навестить.

Кристи оглядывается в поисках Луизы или какого-нибудь взрослого. Магазин безлюден – утренний дождь всех спугнул.

– Как ты добралась сюда?

– Одна добрая тетя подвезла.

– Какая добрая тетя?

Клэр вместо ответа спрашивает:

– У тебя есть попить? Я долго шла пешком, пока тетя меня не подобрала.

– Конечно, – отвечает Кристи.

Она берет из холодильника возле кассы бутылку. Запишет потом на себя. Она недоумевает: какая тетя, подобрав ребенка на улице, без всяких вопросов высадит его у «Ренис»? Когда Клэр наконец опускает бутылку – почти задохнувшись от того, сколько и как быстро выпила! – Кристи спрашивает:

– А что это за надпись у тебя на футболке?

Клэр оглядывает себя и оттягивает футболку вниз, чтобы лучше видеть.

– А, это очень знаменитая дама. Рут Бэйджик Гинзбург. Мне мама купила. Она говорит, мы не настолько малы, чтобы не знать либералов-активистов.

– И то правда, – отвечает Кристи.

Когда Клэр говорит, между глаз у нее появляется совсем недетская морщинка. Интересно, тревожный ли она ребенок? Сама Кристи была очень тревожной в детстве.

– Кто та добрая тетя, которая тебя подвезла? – снова спрашивает Кристи, но Клэр снова не отвечает. Тогда Кристи спрашивает другое: – Ты правда пришла навестить меня?.. Или есть другая причина?

– В основном навестить.

– Ладно, – сдается Кристи.

Пострижена Клэр так, что со спины ее легко принять за мальчика, но спереди остался длинный локон, который можно заправить за ухо, и выглядит это очень женственно. Хорошая стрижка. Просто отличная.

– Что ж, я всегда рада гостям. Но мне нужно возвращаться к работе, а то получу замечание.

– От кого это?

– От моей начальницы. Дианы. Она очень славная, но все же начальница. У меня мобильник не с собой. Продиктуешь, пожалуйста, телефон твоей мамы? Позвоним ей со стационарного, чтобы она тебя забрала.

Ее не воодушевляет перспектива разговаривать с Луизой, но что поделать, если надо.

– Нет, – говорит Клэр.

– «Нет, не могу» или «нет, не хочу»?

Клэр пожимает плечами, и буквы Р. Б. Г. поднимаются и опускаются.

– И так и так. – Между бровей у нее снова появляется взрослая морщинка. – Я не поеду домой. Я убежала из дома.

Кристи едва удерживается от улыбки. Убежать из дома – современные дети так не делают, только в книжках. Она представляет Клэр с длинной палкой и подвязанным к ней узлом с пожитками. Серьезно кивает и говорит:

– Вот как. Конечно, у тебя были на то причины. Но ты же не будешь вечно в бегах?

– Может, и буду. – Клэр сжимает губы так, что они почти пропадают с лица.

– Это как же?

– Я сейчас не… – Видно, что она замолкает, чтобы подобрать правильные слова. – Я сейчас не заинтересована в возвращении домой.

– Понимаю. – Удержаться от улыбки становится все сложнее. – Но где же ты будешь спать? Магазин в девять закрывается.

Вспоминается сказка про медвежонка, который остался на ночь в универмаге и полежал в мебельном на разных кроватях.

Клэр тычет пальцем в Кристи и говорит:

– Я могу остаться с тобой?

Кристи чувствует, как ее сердце растаивает в лужицу. Кордрой, так звали медвежонка. Он искал пуговицу со своего комбинезона, а не спал на кроватях. Шейла читала ей эту книжку, когда Кристи была маленькая.

– Представляешь, как было бы весело!

Кристи выбирает слова не менее тщательно, чем Клэр:

– Но у меня не так много места. Квартира довольна маленькая. Даже не знаю, где ты сможешь спать.

– Я могу спать где угодно, – говорит Клэр. – Моя суперспособность. Ну, одна из. Я могу спать сидя или во дворе на подстилке. Могу заснуть на надувном матрасе.

– Хорошая способность.

– А еще я умею распутывать узелки.

– Здорово. И очень полезно.

– Ага, – кивает Клэр, вздыхая, будто к этим способностям прилагается еще и большая ответственность.

На колене у нее запекшаяся корка, и Клэр начинает ее ковырять. Кристи, неожиданно сама для себя, говорит: «Ну-ка, перестань», и Клэр тут же опускает руку. Вау, думает Кристи, я сейчас вела себя как настоящая мама. Она касается живота и думает: Видишь, персик? Мы справимся.

Пальцы Клэр снова тянутся к корке.

– Я серьезно, – говорит Кристи. – Поверь. Не надо ее ковырять.

– Мама говорит, у меня летние коленки, – отвечает Клэр. – Я много падаю. Не потому что я неуклюжая, просто я не боюсь всюду бегать и лазать.

– Летние коленки, – повторяет Кристи. – Классно звучит. Но, знаешь, если ты будешь ковырять, ранка не зарастет как следует и останется шрам.

– Ну и ладно.

– Это ты сейчас так думаешь. Но, может, ты вырастешь и он тебе совсем не понравится. Захочешь надеть короткую юбку или платье, а у тебя шрам.

– Я не ношу платья.

– Тогда правда все равно.

– А у тебя есть шрам?

– У меня много шрамов.

Даже слишком!

– А можно посмотреть?

Кристи вздыхает.

– Многие не увидишь невооруженным глазом. Они внутри, а не снаружи.

Самый свежий шрам – Дэнни.

Клэр кивает так, будто все поняла. Она разглядывает татуировки на руке у Кристи.

– А это шрам?

– Нет. Это скрывает любые шрамы.

– О. – Клэр обдумывает услышанное. – Очень красиво. А можно потрогать?

– Ну потрогай.

Кристи протягивает ей руку, и Клэр ведет пальцем по черной лозе. Такое мягкое прикосновение. Ноготок – как и все ногти – сильно обкусан, неровный по краям. Кристи неподвижно сидит, пока Клэр обводит лист. Так приятно чувствовать детскую руку. Невинно и мило.

На них падает тень, разрушая чары. Это Диана. Она переводит взгляд с Кристи на Клэр и обратно, а затем говорит:

– Милая крошка. Но ты еще не закончила с коробками. У меня доставка на полдень.

– Да, – отвечает Кристи, отнимает руку у Клэр и встает. – Я сейчас вернусь. Клэр? Мне правда нужно идти.

Клэр спрыгивает со скамейки.

– А я пойду с тобой и посмотрю, как ты работаешь. Может, даже помогу!

– Э-э… ну ладно, – говорит Кристи.

Она бросает взгляд на Диану, которая делает вид, что не слушает их. На девочек, которые просто смотрят, как работают сотрудники, договор о страховании не распространяется.

– Пошли, почему бы нет? Только ненадолго. А потом мы позвоним твоей маме.

– Поживем – увидим, – заявляет Клэр.

Она идет рядом, и, когда ее рука находит руку Кристи, никто из них не отстраняется.

Вернувшись в продуктовый, Кристи дает Клэр коробку с сырным печеньем «Золотая рыбка», чтобы Клэр расставила пачки на полках, а сама приступает к зеленой фасоли «Дилли» местного производства. Клэр распирают вопросы. Она указывает на верхнюю полку с банками:

– А что это?

– Черничное варенье.

– А это?

– Острый майонез.

– Очень острый?

– Очень острый.

– А когда все это привозят, куда подъезжают грузовики, перед магазином или за магазином?

– За магазином, – отзывается Кристи. – Там есть специальная площадка. – Она опережает следующий вопрос Клэр: – И нет, тебе туда нельзя.

Клэр поднимает руки с раскрытыми ладонями (поза патрульного копа на дороге) и говорит:

– Ну ладно, ладно.

Кристи снова касается живота, и Клэр спрашивает:

– Зачем ты все время трогаешь живот? Что, болит?

– Нет. – Кристи опускает руку.

Клэр рассказывает, как ее брата однажды стошнило после американских горок в луна-парке в Нью-Джерси.

– А тебя тоже стошнило? – спрашивает Кристи.

– Нет, я слишком маленькая, меня не пустили, – со вздохом отвечает Клэр. Минуту она сосредоточенно раскладывает печенье на полке и добавляет: – Но меня бы не стошнило.

– Верю.

Потом Клэр сообщает, что смотрела в интернете одно видео с гориллой. Горилла была в зоопарке, а к ней в вольер попал четырехлетний мальчик – то ли упал, то ли пролез. Клэр увлеченно и пылко рассказывает, что горилла уже тащила мальчика в воду – защитить или утопить, неизвестно, – когда через продуктовый отдел к ним идет Диана, а за ней – мужчина лет сорока с каштановыми волосами и в темно-синей рубашке поло. Следом – пожилая толстая дама в очках и в футболке с надписью «ЛУЧШАЯ В МИРЕ БАБУШКА».

– Ой-ой, – говорит Клэр. – Я в домике. – И в мгновение ока исчезает.

Диана тычет пальцем в сторону мужчины:

– Это детектив Хардинг. Он ищет девочку, которая пришла к тебе.

– Ищет девочку? – повторяет Кристи, будто не поняла.

– Она была здесь! Только что! Помогала тебе расставлять товары. Со стрижкой под мальчика?

Диане за шестьдесят, ей и в голову не приходит, что больше не существует стрижек ни под мальчика, ни под девочку. Стрижка и есть стрижка.

– Она же говорила с тобой! – продолжает Диана. – И стояла прямо тут.

– Хм-м-м… – только и тянет Кристи.

– Я подвозила ее до магазина, – поясняет самопровозглашенная Лучшая в Мире Бабушка. – Подобрала на дороге. Спросила себя: что эта малявка делает тут сама по себе на Норт-Шор-драйв? Там не такая уж и большая обочина. Я-то уж точно там пешком не пойду. Ну, я затормозила и спросила, что это она надумала. Она сказала, что ей нужно в «Ренис», и больше ничего. Я за ней присматривала с тех пор, как высадила. Очень решительная малышка! Я дала ей выйти из машины, но, как я уже сказала, не выпускала из поля зрения. Как иначе? У меня у самой трое внуков. – В доказательство она указывает на свою футболку. – Потом я позвонила брату, он работает в полиции Рокленда.

– А в то же самое время я говорил с матерью девочки, – продолжает детектив. – Я, э… Мы знакомы с ее семьей. – Его щеки слегка розовеют. Он оборачивается к Диане и говорит: – Я должен провести тщательный обыск помещения. И я попросил бы вас закрыть все двери внутрь и наружу на время.

– Разумеется, детектив, – отвечает Диана.

Она никогда не говорит слов вроде «разумеется», так что Кристи хихикает про себя, даже несмотря на то что внутри у нее тоже все скрутило из-за Клэр. Да где же она?

Диана уходит по распоряжению детектива, а он поворачивается к Кристи и улыбается. Она пытается подавить ответную улыбку, чтобы не выдать Клэр, но все напрасно. Улыбка – вещь заразительная.

– Давайте я тоже ее поищу? – говорит она. – Кажется, она мне доверяет. – Сказав доверяет, она представляет, как ее маленький персик, ее ребенок, поворачивается в утробе, словно подставляя лицо солнцу.

Лучшая в Мире Бабушка вдруг издает неопределенный звук и с жаром тычет за спины Кристи и детектива – и вот она, Клэр, за стеллажом с пижамами.

– Не надо меня искать, – говорит она. – Я здесь. – Лицо Той Самой Р. Б. Г. перечерчено непонятно откуда взявшейся грязью. – Можете опустить оружие.

– Мы без оружия, – отвечает детектив Хардинг. И добавляет: – Здравствуй, Клэр! Рад встрече.

– Ты вызвала полицию? – спрашивает Клэр.

– Это не я, – тут же отвечает Кристи.

– И не я, – подхватывает Диана.

– Каюсь! – поднимает руку Лучшая в Мире Бабушка. – Это я вызвала. Если бы ты была моей внучкой и блуждала по городу без присмотра…

Во входную дверь барабанят, снаружи голосит женщина.

– Я заперла выходы, как вы и сказали, – сообщает Диана.

Клэр оборачивается к двери и смотрит на нее долгим взглядом, а затем говорит:

– Ну вот. Это мама.

38. Луиза

Они ищут Клэр повсюду. Луиза идет проверить, обе ли байдарки на месте. Эбигейл забирается под каждую кровать на втором этаже. Мэтти спускается к берегу с морским биноклем и всматривается в волны, нет ли кого в воде.

К делу подключают Отиса, его пускают по двору. Он возвращается с пустыми лапами, виновато виляя хвостом. К горлу Луизы подступает паника. Родители вернутся от врача примерно через час. Она звонит в дом Пеллетье, отыскав номер на листке, висящем на холодильнике, но там не отвечают, и Мэтти сообщает, что мистер Пеллетье повез Хейзел в аэропорт, а по дороге должен заехать еще по рыболовным делам. Полин у кузины. О! Мэтти упоминает аэропорт, и до Луизы доходит, почему у сына был такой удрученный вид: Хейзел уехала. Но сейчас не до того, сейчас надо найти Клэр.

Луиза заглядывает в свою секретную ванную, когда звонит телефон. Это Марк!

– Луиза! Такое дело, довольно странное, нам только что позвонили по поводу девочки – одна, без родителей или опекуна, в магазине «Ренис», ее подобрали на Норт-Шор-драйв, недалеко от вас. Я выезжаю проверить. У вас все в сборе?

– Мы не можем найти Клэр, – шепчет Луиза. Сердце колотится. – И мы знакомы с одной сотрудницей в «Ренис» – может, Клэр захотела наведаться к ней.

– Выезжаю немедленно, – говорит Марк.

– Я тоже выезжаю, – говорит Луиза. – Мэтти! – зовет она. – Ты за главного. Кажется, мы нашли Клэр. Я скоро.

Она чувствует, как ее захлестывает сразу сотня эмоций: страх, облегчение, злость, стыд. Что, если это не Клэр? Что, если это Клэр?

Телефон звонит снова, пока она еще на Семьдесят третьем шоссе, до поворота на Мейн-стрит.

– Это Клэр, – говорит Марк Хардинг. – Она бодра и весела. Выдохни, не мчись. Я за ней присматриваю.

– Как Клэр попала в «Ренис»?

– Подробности проясняются. Как доедешь, уверен, уже все будет понятно.

Всю дорогу Луиза клянет летнее уличное движение. На Мейн-стрит приходится тормозить на каждом переходе, ведь пешеходы здесь в своем праве. Когда она добирается до магазина, дверь заперта, и приходится колотить в нее, пока ей не открывает женщина с внушительным бюстом. Луиза проходит за ней внутрь и видит Клэр. И Марка Хардинга. И Кристи.

– Клэр! – говорит она. – Крошка! Почему ты?.. То есть как?.. То есть я не… – Она приседает, чтобы смотреть дочери глаза в глаза. – Я не знаю, тормошить тебя или обнимать.

– Обнимать, – говорит Клэр.

– О, милая. – Луиза обнимает ее.

– Прости, – говорит Клэр, и маска спадает. По щекам текут слезы, горькие и отчаянные, и Клэр плачет Луизе в плечо. – Прости, прости, мамочка.

– Все хорошо, – бормочет та ей в шею. – Все хорошо. Самое главное, что ты в безопасности.

Лучшая в Мире Бабушка протирает платочком уголки глаз и говорит:

– Какая решительная у вас девочка.

– О да, – отвечает Луиза.

– Просто ледокол – идет напролом. Ох, как я рада, что все хорошо. Я ей сказала, что подвезу, но себе пообещала не оставлять ее, пока не увижу, что все в порядке. Так что я сидела на стоянке и смотрела за ней из машины. Понятно, что они вот знакомы… – Она тычет пальцем в сторону Кристи. – Но я тоже приглядывала – так, на всякий случай. Потом решила, что надо позвонить брату – он работает в полиции Рокленда – и узнать, не звонил ли кто по поводу пропавшего ребенка. Так, на всякий случай, понимаете?

– Спасибо вам большое, – говорит Луиза. Она сама готова расплакаться.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – подытоживает Марк. – Мне нужно сделать пару записей, раз уж звонок поступил.

Он достает блокнотик и резво пишет там что-то крошечным карандашом, как будто записывает очки в мини-гольфе.

– Да, извините, – обращается он к Кристи, – не расслышал, как вас зовут?

– Кристи Тернер, – говорит она.

– А какое отношение вы имеете к… к семье?

– Она – дитя любви, – сообщает Клэр, вытирая руками лицо.

– Не понял?

– Видите ли, – продолжает Клэр, – когда мужчина и женщина очень любят друг друга…

Лучшая в Мире Бабушка ойкает и кладет руку на грудь.

– Клэр, – говорит Луиза, не то сурово, не то давясь смехом, – не сейчас. – И Марку: – Сложно объяснить.

– Ничего не сложно, – возражает Клэр.

– Я объясню, если нужно для протокола, – продолжает Луиза. – Но, может, не при всех?

– А я Фрэнсис, кстати, – говорит Лучшая в Мире Бабушка, кивая на карандаш в руках Марка. – Если вам нужно для протокола. Могу дать мой номер, если что. У вас еще будут вопросы ко мне? Очень рада помочь расследованию!

Марк колеблется, но потом, видя, как сильно Фрэнсис хочет помочь расследованию, говорит:

– Конечно. Пройдемте со мной. Я соберу необходимые данные.

Фрэнсис вся светится. Клэр спрашивает, можно ли посмотреть на сладости, и Луиза отвечает, что да, но они не будут ничего покупать, и тогда Луиза и Кристи остаются одни, лицом к лицу. Луиза готовится начать, но Кристи опережает ее:

– Я знаю, тебе кажется, я пытаюсь затесаться к тебе в семью. Но она сама пришла ко мне.

– Я знаю. Я знаю, и мне очень жаль. Правда очень. Что она отвлекла от работы, доставила тебе неприятности…

– Ничего подобного. Честное слово, она такая славная. А тебе – тебе с ней повезло.

– Да, – отвечает Луиза, вздыхая. – И – да, это все моя вина. Я была сама не своя утром, накричала на всех… В буквальном смысле накричала. Неудивительно, что она сбежала. Удивительно, как остальные не сбежали…

На лице Кристи появляется полуулыбка, и Луизе легче продолжать:

– И как же повезло, что она попала к тебе. А не к какому-нибудь, не знаю… лесорубу из Линкольнвилля с фургончиком для убийств.

Кристи скрещивает руки поверх жилета «Ренис». Невозможно понять, что выражает ее лицо. Проходит пара минут, прежде чем она наконец спрашивает:

– А что сказала твоя мама? Насчет денег?

Луиза откашливается.

– Да, слушай… Я… пока не говорила с мамой. Прости.

Полуулыбка исчезает. Кристи поднимает бровь (Луиза никогда не умела поднимать только одну бровь, чтобы за ней не увязалась и вторая. Говорят, эта способность передается генетически, – вероятно, Кристи унаследовала ее от своей матери.)

– Знаешь, я не удивлена.

– Нет, все не так…

– А как?

– Я… Мама… Папа. То есть… – Если представить, что этот разговор – минное поле, то Луиза близка к тому, чтобы подорваться. – С деньгами у нас сейчас непросто. У мамы пока нет денег, чтобы помочь тебе. Не наличными. Я не могу просить ее, Кристи. Сейчас – не могу.

– При всем уважении, – отвечает Кристи, – твоя мама меня сейчас не заботит, как я не заботила ее с самого рождения. Моя забота – самой встать на ноги, выплатить долг по маминым медицинским счетам и подготовить все для малыша.

– Для малыша? Ты беременна?

Кристи кивает:

– Ты была права тогда, в туалете «Арчерс».

У Луизы столько вопросов. Какой срок? Кто отец – Дэнни? (Предположительно Дэнни.) Что он думает об этом? Что сама Кристи планирует делать с ребенком? Останется в Мэне, пустит корни? Но, прежде чем она успевает задать хоть один вопрос, из разных углов магазина возвращаются Марк Хардинг, Лучшая в Мире Бабушка и Клэр.

– Думаю, мы закончили, – говорит Марк. – Фрэнсис была так добра, что сообщила многие ценные подробности.

Фрэнсис с важностью кивает.

– Поедем домой, мамочка? – спрашивает Клэр. – Я устала. Поедем вот сейчас?

Кажется, она что-то прячет за спиной. Луиза аккуратно вытягивает ее руку из-за спины: большой пакет мармеладных омаров.

– Не-а. Никаких конфет. Честное слово, Клэр, после того, что ты нам устроила, даже не думай. Иди положи на место.

– Ладно, – покладисто отвечает Клэр. – Но стоило попытаться.

– Пытаться всегда стоит. – Фрэнсис подмигивает Клэр: – А ты не теряешь бодрость духа!

– А как насчет «Четыре в ряд»? – снова спрашивает Клэр Луизу.

– Хорошо, – отвечает та. – Хорошо, пусть. «Четыре в ряд».

Клэр уходит, чтобы вернуть контрабанду в отдел сладостей и забрать с полки коробку с игрой, Марк с Фрэнсис направляются к выходу, вновь оставив Луизу наедине с Кристи, если не считать новых покупателей, зашедших в магазин, когда открыли двери.

– Мне жаль, что я не могу помочь, – говорит Луиза. – Искренне. Мне правда очень жаль.

Кристи прикрывает глаза – глаза Луизы, глаза Мартина Фицджеральда, глаза Кристи Тернер, – а открыв их, уже не выглядит усталой и ожесточенной, лишь какой-то взъерошенной и с теплом во взгляде, вроде ребенка, разбуженного после короткого сна.

– И это для меня не сюрприз, – говорит она. – Просто я… я… в отчаянии. Стоило попытаться, как говорит Клэр.

По приезде из «Ренис» Луиза отправляет Клэр наверх в ее комнату и велит сидеть там до обеда. Да, они обнялись, и да, обе поплакали, и да, конечно, Луизу переполняет благодарность за то, что ее дочь цела, – но все же выходка Клэр могла привести к ужасным последствиям.

– Я тебе еще долго спуску не дам, юная леди, – говорит она.

Когда она проходит мимо двери Клэр, чтобы забрать из своей комнаты питкэрнский блокнот, она слышит жалобные рыдания. Вы думаете, что, когда ваших детей нет с вами, они скользят по жизни в одиночестве, как на эскалаторе в аэропорту. Но все устроено не так! В ту же секунду, как вы выпустите их в мир, они начнут сталкиваться с другими людьми, видеть разные вещи, говорить разные слова и слышать разное в ответ, и все это будет составлять их опыт, обычный человеческий опыт.

Луиза еще придумает разумное наказание, а пока пусть Клэр побудет в комнате. Луиза спускается к камням и сидит там какое-то время, глядя на воду и размышляя. Позади слышится звук, как будто что-то скребут. Это Дэнни, соскабливает старую краску с деревянной калитки, ведущей к воде. Ради всего святого, думает Луиза, неужели каждую деревянную вещь в этом доме надо скоблить и перекрашивать?

– Простите! – говорит Дэнни, увидев, что она обернулась. – Я помешал.

– Вовсе нет, – лжет она. – Я как раз собралась уходить.

Дэнни бросает терзать калитку и открывает ее для Луизы, а сам, пропуская ее, отходит в сторону. Луиза благодарит его и сперва идет своей дорогой к дому, к своей хныкающей малышке и другим двум детям, которым, вероятно, нужно от нее что-нибудь, о чем она пока не догадывается. Но что-то заставляет ее остановиться.

– Послушайте, Дэнни, – говорит она, замерев в какой-то неловкой позе.

Сегодня он предпочел широкополой шляпе солнечные очки, которые теперь поднимаются на лоб. Глаза у Дэнни большие, оливкового цвета, с морщинками от смеха в уголках. Волосы чуть длинноваты, курчавятся за ушами.

– У меня есть к вам вопрос.

– Конечно. В чем дело?

Что она хочет сказать? «Вы же знаете, что ваша девушка, Кристи, – внебрачная дочь моего отца»? Но говорит только:

– Просто хотела сказать спасибо. За все, что вы делаете для моих родителей. За все, чем вы тут ведаете, или как это сказать. В общем… за все. В этом доме.

Кажется, это не совсем вопрос, понимает она.

Он улыбается, от глаз разбегаются морщинки.

– Всегда пожалуйста. Может, когда-нибудь мне еще и заплатят за все это.

– Что?

– Шутка. Ох, видели бы вы свое лицо! Конечно же, мне платят. У вас я зарабатываю больше, чем у Гила. Но я хочу однажды собственную садовую компанию. Так почему не понабраться опыта? У того же Гила.

– Ха! – Луиза пытается рассмеяться, но выглядит так, словно она подавилась гренком. – Нет, конечно, нет. То есть да, конечно, вы шутите. Неплохо. Я повелась! – Она пережидает мгновение, затем переходит к делу: – Но я все-таки хочу спросить. О вашей девушке. Кристи. Не знаю, известно ли вам, что мы с ней в какой-то степени в родстве. Нет, вовсе не в какой-то. Я хочу сказать – Кристи же говорила вам? – что она моя… – Луиза лихорадочно ищет верное слово. Она пока не готова сказать «единокровная сестра».

Дэнни слегка качает головой и говорит:

– Нет.

Луиза теряется.

– Что «нет»?

– Она не моя девушка.

Лицо Луизы оттаивает.

– Ох, простите.

Значит, ребенок не от Дэнни? Поэтому-то они и расстались?

– Я, наверное, ошиблась. Пожалуйста, забудьте, что я сказала.

Надо ей захлопнуть рот, как она захлопнула ноутбук, и топать прямо к дому.

– Да нет, не ошиблись. Мы, э-э… расстались.

Ей показалось или в этих больших оливковых глазах блеснула слеза?

– Уже где-то неделю назад.

Да, это слеза. И не одна.

– Мы познакомились не так давно, но как-то сразу сошлись, понимаете? Вот сошлись, и все. Закрутилось. Я скучаю по ней. Так скучаю… Но, наверное, все это просто большая ошибка.

Луизу трогают эти признания, мольба и печаль во взгляде Дэнни, а еще – она вспоминает Кристи, стоявшую рядом с Лучшей в Мире Бабушкой, когда они с Клэр выходили из магазина. Кристи выглядела такой одинокой, такой маленькой и такой усталой. Беременность на ранних сроках – не пикник, даже когда не проходишь через это в одиночку.

– Не знаю, почему так убиваюсь. У меня были и другие отношения, куда дольше… – Дэнни растерянно умолкает, но вскоре подбирает слова. – Но в ней было что-то особенное. В нас было что-то особенное. В нас, когда мы вместе, понимаете?

Из его слов Луиза понимает другое: ему неизвестно, что Кристи беременна. Вот так поворот. Главный поворот.

– Знаю, – говорит она. – Я поняла. – И спрашивает: – Хотите, скажу, что я думаю?

– Конечно. – Дэнни опускает очки обратно на нос, голос снова учтивый.

– Я думаю, что если вы скучаете по ней, то и она скучает по вам.

– Она сделала кое-что, что я расценил как… В смысле, я… – Он качает головой. – Я наговорил ей всякого, а сказанного не вернешь.

– О, Дэнни. – Луиза кладет руку ему на плечо. Этому дружескому жесту удивляются оба. Кожа у него горячая от солнца. – Я уверена, что вы не правы. Многое на самом деле можно вернуть.

За ужином Луиза наливает себе большой бокал пино-нуар, который Энни решила подать к печеной пикше Полин, и дает теплу разлиться по телу. Похмелье уже отпустило ее из своих когтей, но еще ворчит где-то неподалеку. Пино-нуар загоняет его обратно в логово.

Эбигейл и Мэтти немного поцапались по поводу того, что локоть Эбигейл – она левша – вроде как заехал на территорию Мэтти. Энни рассказывает о забавном случае в приемной у врача и, глядя на мужа, спрашивает:

– Помнишь, дорогой?

В ее голосе такая нежность, что у Луизы на глаза наворачиваются слезы, горячие слезы. Энни продолжает рассказ, но ее сердце, понятно, твердит об одном: пожалуйста, вспомни. Хоть одну деталь.

Мартин говорит: «Монтсеррат», и все встревоженно оборачиваются на него. «Монтсеррат», – повторяет он, указывая на панорамное окно. Солнце садится намного раньше, чем в июне, когда они только приехали. Золотой час наступает в ужин, дневной свет размягчается и розовеет, и небеса готовятся к большому закатному шоу. Мимо дома проходит великолепная яхта, вся белая и сверкающая в последних лучах солнца.

Мэтти встает из-за стола, чтобы рассмотреть ее поближе. Подносит к глазам бинокль.

– Флаг, – говорит он. – Британский, а еще на нем человек с арфой…

– Правильно, это флаг Монтсеррата, – поясняет Луиза. – Налоговый рай. – Она в изумлении смотрит на отца: – И как ты узнал флаг, папа? С такого-то расстояния?

– Не знаю, – отвечает Мартин, пожав плечами, и возвращается к пикше. – Угадал, наверное.

– Мамочка, что у тебя с лицом? – спрашивает Эбигейл.

– Что? Да ничего. А что с моим лицом?

– Смешное какое-то. Ты вроде улыбаешься, а вроде и не совсем.

– О, – отвечает Луиза, – надо же. Просто задумалась.

Луиза представляет, глядя на своих детей, что видит сквозь волосы, кожу и кости их горячие, бьющиеся сердца, видит первую любовь Мэтти и зародившуюся приязнь Клэр к ее новообретенной тете, видит мечту Эбигейл, чтобы приехал Стивен и они снова стали одной семьей.

– Ты все еще на моем месте, – ворчит Мэтти, повернувшись к Эбигейл.

– Это физически невозможно, Мэтти, ведь я – на своем месте.

– Так, – говорит Луиза.

Она встает из-за стола, перекладывает салфетку под приборы и тарелку Эбигейл по другую сторону от Мэтти, затем жестом просит ее тоже встать и передвинуть стул. Когда Эбигейл снова садится, Луиза спрашивает:

– Лучше?

– Вроде того, – отвечает Эбигейл.

– Честно, не сильно, – говорит Мэтти. – Но сойдет.

Вернувшись на свое место рядом с Клэр, Луиза кладет руку ей на коленку и дружески сжимает. Клэр улыбается в тарелку. Еще одна шхуна скользит вдоль их окон – арендованная, скорее всего, в Кэмдене, «прогулки на закате». Все молча смотрят и едят. Даже Клэр съедает пикшу с необъяснимым аппетитом, хотя постоянно ворчит на пятничные рыбные ужины.

Той же ночью, когда все уже в постели и бодрствуют только Луиза с Энни, Луиза обдумывает, как поступить. Минус: мама придет в ярость. (Плюс: мама придет в ярость.) Но Кристи имеет право встретиться лицом к лицу со своим отцом, человеком, который отказался от нее в пользу блестящей карьеры и семейного уклада, как в детской книжке: Папа-Медведь, Мама-Медведица и Медвежонок, за столом три стула, в домике три кроватки, а больше никому места нет.

У Мартина все так же бывают хорошие и плохие дни, счастливые часы и неудачные часы, и если Кристи придет в плохой день или в неудачный час, может случиться настоящая… ну… В общем, минус.

И еще. Их встречи происходили то случайно, то по не зависящим от Кристи причинам, а то и бывали крайне неловкими. Забери этот сэндвич, я не ем майонез. Приходи, но оставайся на веранде и будь добра уйти до маминого приезда. Брось свои коробки, за которые получаешь мизерную зарплату, и изволь развлекать мою потерявшуюся дочурку. Каждый раз перевес был в пользу Фицджеральдов. Так Луиза наконец приходит к решению.

Она находит маму за длинным столом, та раскладывает пасьянс.

– Присоединишься? – спрашивает Энни. – В ящике еще колода.

Луиза достает колоду, тасует, садится напротив Энни и раскладывает свой пасьянс. Они начинают, сначала не спеша, но затем входят во вкус и разгоняются: туз, затем два, затем три – порядок и гармония успокаивают.

Луиза ждет, пока не окажется в тупике и пока Энни не придет ей на помощь, и спрашивает:

– Ты знала, что Кристи встречалась с Дэнни?

Энни замирает с семеркой бубен в руке.

– Кристи? С нашим Дэнни?

Луиза улыбается.

– И я так же сказала. Только он, конечно же, не наш.

– Конечно же. – Энни касается цепочки на шее, заправляет волосы за ухо, кладет семерку. – Ты знаешь, что я имела в виду.

– Он вполне себе свой собственный.

– Вполне себе.

– Жаль только, они уже расстались. Дэнни мне сказал.

– Вот не думала, что вы с ним в дружеских отношениях.

– Мы и не в дружеских. Но и не в недружеских. Просто особо не общались. Оказалось, он славный. И еще кое-что, насчет Кристи. – Луиза выжидает, чтобы не нагнетать обстановку, и возвращается к пасьянсу – так можно на чем-то концентрироваться. – Она беременна. И, кажется, Дэнни еще не знает.

– Святые угодники, – говорит Энни. – Яблочко от яблоньки, как видно.

– Мам!

– Что?

– Не говори так.

Энни не отвечает. Только закусывает губу, оценивая свои карты.

– Надо пригласить ее к нам на ужин, – предлагает Луиза. – Уж встречу с отцом она заслужила.

Энни поднимает глаза:

– Они уже встречались – в саду, когда она приносила то свое послание.

– Я имею в виду встречу по-настоящему. Чтобы она представилась ему как следует. Если не хочешь в этом участвовать, я пойму, правда. Устроим все, когда будет книжный клуб, например.

– На август в клубе перерыв, – холодно говорит Энни.

Они продолжают класть карту за картой. Наконец Энни кладет последнюю – они не закончили, но никто не может сделать ход.

– Тупик, – замечает Луиза.

– Вижу, – отвечает Энни.

Они подсчитывают карты, чтобы определить победителя.

– Ты выиграла, – говорит Луиза.

Энни слабо улыбается.

– Можешь поужинать в городе с Пэтти Миллер! – предлагает Луиза. – Поехать в «Примо» или в Кэмден. Ты заслужила! Сходите в «Питер Оттс», там отличные коктейли.

Энни делает глубокий вдох. Луиза пытается прочесть в глазах матери – грусть? страх? сомнения?

– Коктейль я могу выпить и на кухне, – говорит она. – Хочешь выставить меня из моего собственного дома – не выйдет. Если это так необходимо… – Энни умолкает и дает Луизе время горячо возразить, сказать, что это не так уж необходимо, но Луиза упускает свой шанс. – Наверное, я присоединюсь к вам за этим… ужином.

Энни поднимается и идет на кухню. Луиза не отстает. Столешницы блестят, полотенца разложены и сушатся. Энни встает у календаря рядом с холодильником. Она закусывает губу и не смотрит на Луизу, которая пытается поймать ее взгляд.

– Например, десятого, – говорит Энни. – Пусть. Пригласи ее десятого.

Луиза с осторожностью спрашивает:

– И Дэнни? У меня такое чувство, что у них еще есть шанс и…

– Да, черт возьми! – говорит Энни, которая никогда не говорит грубых слов, и вскидывает руки. – И Дэнни тоже!

39. Кристи

Лучшая в Мире Бабушка надолго застревает в «Ренис» – так надолго, что Диане, возможно, придется предложить ей работу.

– Вы сказали, что беременны, – обращается она к Кристи, когда уходят Луиза с Клэр, а за ними и детектив Марк Хардинг с карандашиком, блокнотиком и ямочкой на подбородке.

– Да, – отвечает Кристи.

Слово не воробей. Но раз уж вылетело, весточку на хвосте разнесет всем.

– Какая-то вы худенькая, – замечает Фрэнсис.

– У меня кость тонкая, – отвечает Кристи. – Всегда могла за шваброй спрятаться. (Это неправда, она всегда была довольно фигуристой.)

– Какая неделя, вы сказали?

– Десятая. – Кристи возвращается к коробкам, которые распаковывала. Фрэнсис не отстает. Кристи гадает, где же Лучшие в Мире Внуки, ведь Фрэнсис должна просто висеть на них.

– Надо бы вас немного откормить, что скажете?

Фрэнсис копается в своей огромной сумке и выуживает оттуда нечто продолговатое, завернутое в фольгу.

– Вот, – говорит она, протягивая сверток Кристи. – Сэндвич. Индейка с сыром.

– Нет-нет, я не могу.

– Да бросьте! – Фрэнсис хлопает по своей сумке: – Я всегда беру с собой парочку лишних. Вдруг встречу кого-нибудь, кому не помешало бы перекусить? Возьмите. Возьмите, и я буду знать, что все не зря.

И вдруг случается самое забавное. Живот Кристи урчит. Он не урчал – выражая истинный, настоящий голод – с тех пор, как она делала тест на беременность. И вдруг Кристи отчетливо ощущает, насколько хочет есть. На свете не остается ничего желанней, чем этот сверток с сэндвичем. Она берет его из рук Фрэнсис.

– Спасибо вам, – говорит она. – Должно быть очень вкусно. Будет перерыв, и я подкреплюсь, обещаю. – Она неосознанно протягивает руки, Фрэнсис шагает к ней, и они обнимаются. – Вы в самом деле Лучшая в Мире Бабушка, – говорит Кристи. – Самая Лучшая.

Фрэнсис светится от счастья.

Уже дома Кристи готовит пасту с солью и маслом, садится в синее саржевое кресло, скрестив по-турецки ноги, и ест. Это был долгий день. Очень долгий.

– Я знаю, тебе нужно больше овощей, – говорит она персику. – Прости. Тот еще денек выдался. Обещаю, завтра будут настоящие брокколи и шпинат.

Впервые с тех пор, как Дэнни ушел, его отсутствие ощущается лишь подспудной пульсацией, а не кричащей болью. Она включает телевизор, немного смотрит, не вникая, что происходит, и забирается в кровать.

– Спокойной ночи, персик, – говорит Кристи. И кладет руку на живот.

Не успевает она провалиться в сон, как телефон гудит. Сообщение. Она мгновенно просыпается. Дэнни? Пожалуйста, пожалуйста. Пусть это будет Дэнни.

Привет. Это Луиза. Приходи к нам на ужин. Бери Дэнни. Десятого удобно?

Кристи долго пялится в экран, сердце колотится. Она не знает, как ответить. Она выключает телефон и ложится обратно.

Она ждет пару дней. На второй день она просыпается среди ночи. Живот крутит в каких-то ужасных спазмах. Она лежит минуту-другую, крепко обняв себя, надеясь, что все это ей снится и вот-вот пройдет.

Но становится хуже.

Нет, думает она. Нет, нет, нет, нет.

Она даже не знает, где ближайшая больница. Она должна была наблюдаться у врача, но лишь купила себе витаминов «Джайнт» из «Уолгринс», и все. Она планировала, что разберется, как быть дальше, в следующий выходной, как только появятся деньги.

Она кое-как добирается до ванной и в ужасе видит, что нижнее белье и туалетная бумага, которой она вытерлась, в крови. Нет, нет, нет, нет. Минуту она сидит, пялясь на телефон, но сидит не слишком долго, потому что не знает, сколько у нее времени. Она нажимает кнопку вызова.

– Дэнни, – говорит она. – Что-то случилось. С ребенком что-то случилось. Всюду кровь. Дэнни, помоги.

До конца своей жизни Кристи будет вспоминать, что Дэнни в тот момент сделал все ровно так, как надо. Он не спрашивает, что за ребенок. Он не говорит: я думал, мы расстались. Он не говорит: я теперь с другой, она честнее и лучше тебя. Он отвечает так, как отвечал всегда, спокойно и просто, словно его не разбудили посреди ночи неожиданным звонком, не ошеломили и не огорошили. Он говорит: «Сейчас буду». Он говорит: «Кристи, оставайся на месте. Не двигайся. Не вешай трубку. Будь на связи, говори со мной, пока я еду». Он говорит: «Я выезжаю, Кристи».

Пока они ждут врача в отделении неотложной помощи за перегородками, Кристи вспоминает историю, которую рассказывала ей Клэр, – о горилле, тащившей мальчика по вольеру в зоопарке. Кристи так и не узнала, чем все кончилось, и ей надо знать. Она просит Дэнни найти это видео. Пока он смотрит, на его лице Кристи видит вспышки эмоций. Под конец он хмурится.

– Что произошло? – спрашивает она. – Что там, Дэнни? Что? Мальчик погиб? Пожалуйста, скажи, что не погиб. – Внезапно это становится важней всего на свете. – Пожалуйста, Дэнни.

– Он не погиб. – Дэнни качает головой. – Мальчик не погиб. Погибла горилла. Им пришлось застрелить ее, чтобы вызволить мальчика, – говорит он с бесконечной грустью, и, глядя на опущенные уголки рта, на затуманенное лицо, Кристи думает: Я люблю его.

– Но что, если горилла не хотела причинить ему вред? Что, если она просто пыталась помочь?

– Не знаю, – отвечает Дэнни. Он сжимает ее руку. – Думаю, нельзя было рисковать.

Домой они возвращаются уже под утро. Черное ночное небо, ставшее теперь темно-синим с голубой кромкой, в любую минуту озарится лучами света. В этот час большинство машин на дороге – пикапы, многие с ловушками на омаров.

У дома пикапа с ловушками уже нет. Дэнни помогает Кристи подняться по лестнице и укладывает ее в постель. Время от времени просыпаясь, она слышит, как он возится в кухне. В какой-то момент, проснувшись, она видит у кровати чашку с горячим чаем. Она не любит чай! Но жест такой добрый, лишенный всякой обиды и осуждения, это так похоже на Дэнни, что глаза – как ей казалось, давно выплаканные – наливаются слезами. Она проплакала всю ночь. Плакала, пока они ждали в палате. Плакала во время осмотра и не могла перестать, когда врач сказала, что кровотечение было вызвано «субхориальной гематомой». (Она попросила Дэнни записать, чтобы не забыть.)

– Кровотечение на фоне частичного отслоения развивающейся плаценты, – объяснила врач. – У многих женщин, столкнувшихся в первом триместре с субхориальной гематомой, беременность протекает совершенно нормально, – добавила она, а Кристи все плакала, теперь уже от облегчения. Если кровь остановится – а у доктора были все основания полагать, что так и будет, – на учет по беременности надо будет встать просто для порядка.

(И тут Кристи поняла, что надо бы выработать, в чем, помимо посещений врача, будет заключаться этот порядок.)

Она выплакала целые ручьи, реки, моря и океаны, пока специалист подключал аппарат, мазал ей живот холодным гелем и показывал ей крошечный комочек внутри нее – ее ребенка. Конечно же, она плакала, когда услышала сердцебиение, которое, несмотря ни на что, звучало четко и уверенно. Она садится в постели и отхлебывает чай. Дэнни добавил молока и чуточку сахара, и оказывается, что Кристи любит чай, оказывается, эта кружка чая – лучшее из всего, что она вообще пробовала. Чай согревает ее изнутри. Она снова плачет. Чай просто чудесный.

В дверном проеме появляется голова Дэнни.

– В чем дело? Почему слезы? Болит что-нибудь?

Она мотает головой, крепче сжимает кружку, и все новые слезы текут у нее по щекам.

– Просто я так счастлива, что ты здесь, Дэнни. Я просто… просто… – Она не находит слов, потому что чувствует, как груз прошлых лет, ошибок и сожалений падает с ее плеч. – Просто со мной такое не случается.

Дэнни вытирает руки кухонным полотенцем – видимо, расквитался со всей грязной посудой, что она оставила в раковине.

– Какое – такое?

– Как все это. Как ты. Как этот чай. – Она опускает глаза на живот. – Как этот малыш. Как все, что сулит хоть что-нибудь хорошее.

Есть, конечно, много «но». Те же деньги, например. Есть счет из отделения неотложки и прочие счета, которые ждут ее в дальнейшем, счет, счет и снова счет, и все это поверх счетов матери. А главное: Дэнни вернулся на время или навсегда?

Он берет ее руку в свои и долго рассматривает. Затем крепко-накрепко переплетает их пальцы.

– Пусть раньше с тобой такого не случалось, – говорит он, – но теперь будет. Я не оставлю тебя, Кристи. Мы пройдем через это вместе.

Глаза слипаются.

– Надо позвонить Диане, – говорит Кристи. Врач велела отдохнуть пару дней. – Надо сказать, что я завтра не выйду.

– Не только завтра. Ты вообще туда не вернешься, – заявляет Дэнни. – Ни в коем случае. Ты не будешь работать там, где надо таскать тяжести. Не с моим ребенком здесь. – Он улыбается, показывая, что вовсе не пытается распоряжаться ее жизнью за нее. Кладет руку ей на живот. – У Гила я неплохо зарабатываю, добавь сюда то, что платят мне Фицджеральды, так что я потяну нас, Кристи. Какое-то время точно.

– А как же я?

– А ты будешь бездельничать.

Мысль о безделье вызывает у Кристи, несмотря на всю ее усталость, неудержимый хохот. Всю жизнь она только и делала, что работала, с пятнадцати лет, когда устроилась в пиццерию курьером. Бездельничать не получится – не заложено у нее в ДНК, и все.

– Я могу работать, – говорит она. – Я хочу работать. – Может, найдется что-нибудь, где не нужно ничего таскать и быть на ногах весь день. Вдруг она сможет сидеть на ресепшене в ИМКА на этой же улице. Она ходила мимо и видела выстроенные в ряд тренажеры в огромных, от пола до потолка, окнах, глядящих на гавань. Да, она могла бы сидеть при входе и регистрировать посетителей.

– Как бы то ни было, у тебя сезонная работа, – шепчет она. – А ребенок родится зимой.

– Значит, накопим на зиму. Я всегда коплю. Так все делают в Мэне. Вкалываем летом, чтобы впасть в спячку зимой. Или, – он говорит восторженно, как мальчик в цирке, – или отправимся куда-нибудь, где нет зимы.

– Только не это, – отвечает она. – Пожила я во Флориде. Сыта по горло. Постоянно… – Она больше не в силах держать глаза открытыми; она прикрывает веки, и собственный голос слышится совсем издалека, будто она говорит в туннеле. – Постоянно солнце. Немного поживешь и озвереешь от него. Невыносимо.

В Мэне тоже бывает солнечно, но это другое солнце, оно бледнее, прохладнее, скромнее. Здесь она чувствует себя в безопасности. Она учится любить холодную воду, когда приходится собираться с духом, чтобы войти в море хотя бы по щиколотку, и береговую линию, изрезанную скалами, вместо бесконечного раскаленного песка.

Их с Дэнни пальцы по-прежнему переплетены. Он гладит косточку на ее большом пальце.

– Знаешь, куда бы я поехал? – спрашивает он.

– Куда?

– В Портленд. Не здешний. В Орегоне.

– Звучит неплохо, – сонно бормочет она. – Расскажи.

– Я там не был. Но виды там ого-го! Находил в интернете, какой там японский сад с чайным домиком, и водопадом, и всем прочим. Хочешь, покажу?

– Давай завтра. Спать хочется.

– Хорошо. Завтра покажу. Там есть гондола, на которой можно доплыть до облаков. И огромный розовый сад. Портленд называют Городом роз. Мечта садовника. Снимем где-нибудь домик с верандой.

– Домик с верандой, – повторяет она волшебные слова.

– А знаешь, что самое лучшее?

– Что?

– Нет снега. Не бывает. Понимаешь? (Она слегка ворочает головой на подушке, изображая отрицание.) Это значит, что куче народу надо стричь газоны. Круглый год. Скажешь, сезонная работа?

Кристи засыпает, представляя, как они с Дэнни и малышом сидят в крытом фургоне, она – в чепчике, укрытая клетчатым пледом, Дэнни – в широкополой шляпе. Они направляются на запад в поисках счастья.

Проснувшись, она набирает сообщение Луизе.

40. Мэтти

Вот Мэтти на старом десятискоростном велосипеде, сто лет стоявшем в дальнем гараже Смотровой башни. Он не просто старый, он древний – года эдак 1978-го, и руль у него изогнутый, как бараньи рога. Пленка на нем облезает и отслаивается. Переключатель скоростей заржавел, и чудо, что он еще работает. Ветхой тряпицей, найденной в гараже на верстаке, Мэтти смахивает с велосипеда паутину.

В голове не укладывается, как у них все шиворот-навыворот этим летом. Пару дней назад Клэр вдруг куда-то подевалась, пришлось бросить все и ее искать, а оказалось, что она автостопом добиралась до «Ренис». Автостопом! Ее могли похитить, порезать на кусочки и оставить где-нибудь на обочине. К счастью, обошлось, домой она вернулась целая и невредимая, а в доказательство предъявила новенькую коробку «Четыре в ряд».

Если снова придется играть с Клэр в «Четыре в ряд», он чокнется.

Он собирает в рюкзак пляжное полотенце, бутылку воды и десять долларов из своих карманных. Прежде чем садиться на велосипед, проверяет телефон, нет ли сообщений от Хейзел. Он выждал двадцать пять часов с момента их расставания, а затем написал ей следующее:

Ну, как?

Ответа до сих пор нет, трудно не поддаться панике.

Ко всему прочему родители. За все лето отец и носа не сунул в Совий Клюв – значит ли это, что родители разводятся? Да, Мэтти знает, что отец занят на работе, знает, что компания пытается найти инвесторов или что-то такое, но приехать он даже не попытался, а это кажется каким-то чудовищным предательством.

Мэтти едет на велосипеде по Норт-Шор-драйв на восток, к почте и маяку, мимо пруда, где, по словам мамы, однажды объявился лось и простоял неподвижно целый день. В Нэшвилле Хейзел готовится к старшей школе, потому что на юге учебный год начинается раньше, чем в Бруклине. Он заезжает в магазин рядом с почтовым отделением и берет там сэндвич с яйцом. Сэндвич отправляется в рюкзак к пляжному полотенцу и бутылке воды.

Больше всего он боится, пока летит по Мейн-стрит, что Хейзел забудет – или уже забыла, – что вообще знала Мэтти, и пока он снова и снова, снова и снова до бесконечности будет проживать блаженство их поцелуя, она будет дарить свою улыбку, свое сердце – а может, даже мельком продемонстрирует свою идеальную талию – другим мальчикам, не ему.

Написать ей еще раз?

Налево по дороге к маяку, мимо красивых домов, разбросанных далеко друг от друга, к парковке у самого маяка. Лужайка между парковкой и берегом, как и сам берег, полого спускающийся к воде, усеяна столами для пикника, и Мэтти садится за первый свободный, чтобы перекусить сэндвичем. Он видит узкую полоску песчаного пляжа, и Совий Клюв за ним, и даже остров Монро, хоть и вдалеке. Покончив с сэндвичем, он расстилает на траве полотенце и укладывается на него.

Проверяет телефон. Пропущенный звонок от мамы, но больше ничего. Он пересчитывает свои ребра. Все на месте, все посчитаны. Он никогда не видел Хейзел без телефона, и вообразить, что она, ну, бросила его где-то, просто невозможно. Видимо, она его игнорирует.

Он делает на траве пятьдесят приседаний и двадцать пять отжиманий, борясь с желанием снова взять телефон. Зачем проверять каждую минуту? Закончив отжимания, он садится на полотенце, тяжело дыша. С него не сводит глаз какой-то малыш. Лет четырех, может, пяти. Пухлощекий, с хохолком и в маленькой рубашке поло с воротничком.

– Привет, – говорит Мэтти.

– Пливет, – отвечает мальчик. Засовывает большой палец в рот: – А что ты делаешь?

– Ничего, – говорит Мэтти, смущенный этим вниманием. – Приседания, и все.

– Зачем?

– Чтобы стать сильнее.

– А зачем?

Мэтти разглядывает мальчика. На нем еще и крошечные лодочные мокасины. Как будто маленькая копия парня с Уолл-стрит в отпуске. «Чтобы выпендриться перед ангелом по имени Хейзел» в качестве ответа не очень, хотя в общем-то это правда.

– Потому что хочу быть сильным, – отвечает Мэтти. – И быстро бегать.

– Зачем тебе быстло бегать?

Мэтти вспоминает Клэр в том же возрасте задавания вопросов. Конца им не было, всегда наготове новое «зачем» или «почему».

Он пытается придумать ответ на этот раунд, но тут слышит женский голос, окликающий:

– Майлз! Майлз!

Через минуту появляется и сама женщина, бежит с холма, от парковки. Добравшись до них, она говорит:

– Майлз. Нельзя убегать от мамы. Видишь, сколько там воды? Вода очень опасна для малышей. Сильное течение! И холод!

– Холошо, – послушно отзывается Майлз.

Женщина осторожно вытаскивает его палец изо рта, и, да, он уже слишком взрослый, чтобы сосать палец, но Мэтти не собирается поднимать эту тему.

– Прости, – говорит женщина, – если он тебе помешал. В последнее время он часто так делает – просто берет и исчезает, стоит мне отвернуться.

– Все в порядке. – Мэтти улыбается мальчику. – Ну, пока, Майлз.

– Пока.

Майлз с мамой поднимаются по холму. Звякает телефон. Уже его мама. Снова. Отклонить. Хейзел же сама сказала: «Увидимся». Что это значило? Что Мэтти должен позвонить ей? Или она позвонит ему? Мысль о том, что, допустим, он позвонит ей, а она сбросит, – это слишком. Если спросить совета у мамы, она, скорее всего, затянет волынку про Рут Бейдер Гинзбург и женское равноправие, а на вопрос толком не ответит.

Лучше бы спросить папу.

По дороге обратно одни подъемы. Он с трудом проезжает мимо дома Пеллетье. Пикапа Билли нет – наверное, выбирает сети. На подъездной дороге к Смотровой башне Мэтти обливается потом, мышцы ног дрожат. Бутылка для воды пуста, поэтому план таков: пробраться через игровую в кухню, не повстречавшись с теми, кто ест в столовой (а в столовой всегда кто-нибудь ест), и снова налить воды. Затем подняться к себе и пялиться в телефон в ожидании ответа, пока не захочется искупаться.

Ага, разбежался. Из столовой раздается:

– Мэтти? Где ты был? Я звонила!

Мама. Затем он слышит:

– Привет, дружище. Давай, заходи.

Мэтти перекрывает кран, не наполнив бутылку. Только один человек на свете зовет его дружище.

Отец здесь, сидит за столом, пьет холодный чай. На коленях у него Клэр, хоть она и слишком большая, чтобы сидеть на коленях, а слева Эбигейл, придвинулась поближе вместе со стулом.

– Вот и он! – объявляет Стивен. – И куда ты подевался?

– Смотри, кто приехал. – Щеки у Луизы розовые, как бывает, когда она выпьет вина, но она не пьет. – Нашел время и приехал! Просто не верится. Зазвонил телефон, домашний, мне обычно никто не звонит на домашний. Ну я и не думала, что это меня. Но это был вот этот джентльмен. Спрашивал, не заберет ли его кто-нибудь из аэропорта Совьего Клюва!

– Никогда не летал в таких маленьких самолетах, – ухмыляется Стивен.

– Оливия обещала присмотреть за Гэвином, – добавляет Эбигейл, – так что он в надежных руках. – Она оборачивается к Стивену: – Ты сказал ей, чтобы она не перекормила его? Ты же сказал, точно-точно-точно сказал?

– Точно-точно сказал.

Мэтти тоже не может поверить. Папа здесь! Прямо здесь, перед ним, словно это само собой разумеется. Он подходит к Стивену. Он хочет обнять его. Но как папа будет обниматься с Клэр на коленях?

Стивен будто прочитал его мысли. Он поднимает руку, чтобы дружески стукнуться кулаками. Мэтти дает кулак, словно ничего особенного в этом нет. Тогда Стивен поднимает со своих колен Клэр, встает и раскрывает объятия. Мэтти шагает в них, и они обнимаются, но не слишком долго, потому что Мэтти, в конце-то концов, скоро тринадцать, – но все-таки обнимаются достаточно.

41. Полин

Когда Билли возвращается с ловли, Полин сидит в кресле гостиной с окнами на восток, глядящими в маленький огород. Отсюда не видно океана, как в Смотровой башне. Деревья стоят слишком плотно, а даже если бы их не было, расстояние все-таки немаленькое, в лучшем случае увидишь лишь блеск волн. Этого достаточно. Иногда хорошо знать, что там – океан. Необязательно его видеть.

– Милая?

Заслышав его голос, она вздрагивает. Он поймет, что что-то не так, застав ее без дела. Ее никогда не застанешь без дела, только спящей, да и то не факт. Билли говорит, что даже сон для Полин – будто очередная задача, которую, встав, можно вычеркнуть из списка.

– Мэрилин, – только и говорит она.

Говорит ровным голосом, потому что уже все выплакала. Плакать она предпочитает в одиночестве. О случившемся она узнала, пока была у Фицджеральдов, и все, что ей оставалось, это сжать зубы и делать, что делала: складывать кухонные полотенца идеальными прямоугольниками и отправлять в ящик. Наплакалась она уже дома. А сейчас она смотрит в огород, где еще осталась жизнь. Еще будут брокколи, и цветная капуста, и большие помидоры. И редис. Полин всегда любила редис прямо с грядки.

– Ее больше нет, – продолжает Полин. – Николь я уже позвонила. Она хочет приехать на похороны. Хейзел тоже хочет, но, думаю, больше из-за Мэтти Фицджеральда, чем из-за Мэрилин. Вот-вот начнется учебный год. Николь и слушать не станет.

– Ох, Полин.

И самое лучшее в Билли – то, что после этого он не говорит ничего, не пытается подобрать правильные слова, потому что их нет, и Билли знает об этом. Он присаживается на подлокотник ее кресла, и Полин вдыхает привычную смесь – мыла, которым Билли смывает с рук запах наживки, вроде бы немного моторного масла, пота и соли океана. Бывает, когда Полин подолгу не видит Билли и сама не смотрится в зеркало, ей кажется, что они оба прежние, восемнадцатилетние, гладкокожие, влюбленные до беспамятства, а на их сердцах и душах ни пятнышка.

Он накрывает ее грубую руку своей грубой рукой: его мозоли – от починки ловушек, от лебедок и веревок, ее – от чистки овощей и мытья посуды, нескончаемой посуды. Она кладет вторую руку поверх его.

Пусть они там, в Смотровой башне, хранят свои секреты. Не такие уж это и секреты, Полин много лет знает про дитя любви – она знает, кто был в саду в тот июльский день. Работая в чужой кухне, ты невидим, но это не значит, что сам ты не видишь и не слышишь. Она ждала развязки этой истории много лет. Но теперь уже все равно, пусть с ней разбираются те, у кого есть силы. У Полин есть все, что ей нужно, и оно здесь, а не где-нибудь еще. Как ей повезло, что у нее есть он, что она любит и любима, – человек рядом с ней, чье сердце огромно, как небо.

42. Луиза

Луиза находит маму за вышивкой. Кусочек с маяком Совьего Клюва почти закончен. Луиза садится рядом с Энни на плетеную скамейку, отодвинув корзинку с нитками и иголками, чтобы взглянуть поближе. На полотне не только сам маяк, но и бывший домик смотрителя с красной крышей, красной дверью и лестницей, ведущей к двери. Слева от маяка гордо возвышаются две сосны.

– Очень красиво, мам, – говорит Луиза. – Правда.

Энни держит пяльцы перед собой и, рассматривая, крутит так и сяк.

– Думаю, будет неплохо. Когда закончу. – Она откладывает работу и протирает глаза. – Будто вечность над ней сижу.

Свет падает из окна на лицо Энни именно так, чтобы подчеркнуть тонкие морщинки вокруг рта и ту, что поглубже, на лбу.

– Мы даже не съездили на маяк этим летом, – говорит она. – Еще столько нужно сделать.

– Знаю, – отвечает Луиза, думая о своей тайной поездке на маяк в тот день, когда она узнала о Кристи. Думая о том, сколько злилась в тот день, о том, как пульсировал внутри, словно сердце, тугой узел гнева. – Но время есть. Лето пока не кончилось.

(На самом деле уже почти.)

– Кстати, забыла сказать! – произносит Энни, вдруг просветлев. – Для вас со Стивеном забронирован столик в «Примо» на сегодня. В семь. Я звонила и сказала, что за мой счет. Я угощаю.

Энни так рада Стивену. Дети просто счастливы. Еще он собирается свозить их в город, на пиратский корабль, – морская экскурсия в рамках фестиваля омаров – и тем самым закрепить статус отца года. К тому же он обещал показать Эбигейл черно-белых коров, сплавать с Клэр через гавань на двухместной байдарке и убедиться, что Мэтти пообедает хот-догами из «Вассес» минимум три раза до отъезда. Но поскольку Луиза уже крепко обосновалась в Розовой комнате с односпальными кроватями, а в первый вечер Стивен уснул, читая девочкам вслух в их комнате, то некоторые из их супружеских проблем остаются пока… нерешенными. Пока что так. Это же ничего? Луиза надеется, что да. Но не уверена.

– Мама, ты точно этого хочешь? В «Примо» цены кусаются.

– Точно. Вам нужно о многом поговорить, и без лишних ушей. Ты же знаешь, что у местных стен они есть.

Это правда. Им нужно о многом поговорить, и без лишних ушей. А у стен дома определенно есть уши. И все-таки Луиза в сомнениях. Отношения у них с мамой в подвешенном состоянии, как и вопрос с деньгами.

– Даже не знаю… – говорит она. И грызет сломанный ноготь на большом пальце. Все-таки «Примо» – это уж чересчур. – Может, не стоит.

– Ради всего святого, Луиза, это поход в ресторан, а не покупка дома, я не обанкрочусь. Надень платье, сделай прическу, вкусно поужинай. Я слышала, меню в «Примо» этим летом отменное. Хотя, конечно, оно отменное каждое лето.

Взгляд Энни устремлен на «Самосет». Может, она вспоминает свою свадьбу там, много лет назад. Энни убирает вышивку в корзину вместе с запасной ниткой и крошечной лупой, которую крепит к очкам, складывает руки на коленях и поворачивается к Луизе. Та берет ее ладонь в свою.

– Мне так жаль. Мне очень жаль. Жаль, что тебе приходится проходить через все это.

– Спасибо, – говорит Энни, сжимая руку дочери в ответ. – И мне тебя. – Она замолкает на мгновение. – А знаешь, во что труднее всего поверить? Что оно настало так скоро. Я любила твоего отца… сколько лет? Тысячу. Миллион. И я не готова к тому, что теперь мне некого любить. Просто не готова. Иногда я злюсь на него, иногда огорчаюсь, а иногда хочется кричать: проснись, ну проснись же! Проснись и сделай уже что-нибудь! Проснись и стань собой. Прекрати меня мучить. Но чаще всего я думаю лишь, почему так скоро.

Прежде чем Луиза успевает ответить, дверь с защитной сеткой отъезжает в сторону, и в комнату вторгаются дети. Мокрые, вопящие, смеющиеся, пихающие друг друга.

– Эй, – говорит Эбигейл, потирая руку, – Клэр, ты меня стукнула.

– Прости, – отвечает Клэр, – мне просто слишком радостно.

– Все в машину, – говорит Стивен. – Курс на фестиваль омаров!

Луиза хочет сказать ему, чтобы не налегал на мороженое, потому что на семь у них заказан столик в «Примо»; хочет сказать, что ужасно ему рада, что ужасно на него сердится и что совершенно на него не сердится; хочет сказать, чтобы вел осторожнее на летних дорогах, потому что повезет с собой в минивэне всю ее жизнь, всю ее душу, а это вдруг кажется страшнее всего на свете.

Но она говорит только: «Повеселитесь там» – и гладит Эбигейл по мокрой макушке.

Луиза была в «Примо» лишь раз, давным-давно. Стивен пригласил ее туда, чтобы сделать предложение. Тогда ресторан был новым, открылся всего пару лет назад, а для маленького прибрежного городка иметь ресторан типа «с грядки на стол», да еще и с шеф-поваром, удостоенным премии Джеймса Берда, – это уровень.

Энни подготавливает детям продукты для «самодельной» пиццы. Полин берет три дня отпуска. Умерла ее любимая двоюродная сестра. Клэр в дичайшем восторге от пиццы.

«Примо» занимает великолепно отреставрированное викторианское здание. Место для Стивена и Луизы зарезервировано в банкетном зале – маленький столик у окна, откуда можно любоваться на сад с полевыми цветами и оранжереи. За ними, подальше от главной дороги, лежат фермерские угодья – те самые «грядки», где выращиваются продукты для ресторана. Один шаг на широкую дощатую веранду, где над столами из переработанного дерева висят полки с изящными цветочными горшками, – и Луиза успокаивается. Обстановка вызывает желание переехать в деревню, устраивать званые обеды для художников и поэтов в просторном домотканом платье. В ожидании столика они идут в бар взять по коктейлю. Стивен берет испанский джин-тоник, а Луиза – апероль-шприц. Когда же стройная хостес – готовая супермодель, хоть завтра в Нью-Йорк, но слишком милая для Нью-Йорка – находит их и сообщает, что столик освободился, оба уже слегка пьяны (апероль-шприц – это вам не шутка).

Их официант, Томас, у которого бородка под нижней губой, идеально прямая осанка и – по всему видно – исключительно серьезное отношение к еде и ее подаче, перечисляет фирменные блюда. Стивен с Луизой заказывают бутылку «Анри Буржуа Сансера». Томас откупоривает бутылку, наливает немного Стивену для пробы, тот выражает одобрение, и Томас наполняет оба бокала, а Стивен и Луиза долго смотрят друг на друга.

– Что ж, ура! – говорит наконец Луиза. Бокалы звякают друг о друга. – Я рада, что ты здесь.

Это правда. Лицо Мэтти, когда он увидел Стивена, – этого достаточно, чтобы растопить ее сердце. Луиза все лето была рядом, но в то же время далеко — она и не заметила, как Мэтти успел вырасти, измениться и влюбиться.

– Я тоже, – говорит Стивен. – Но… Хотя, точнее, и. Нам надо всерьез поговорить. Да? Поговорить о многом.

– Надо, – отвечает Луиза. Она ставит бокал и складывает руки на столе.

– У нас были разногласия насчет денег.

– Это еще мягко сказано.

– Я начну или ты?

– Ты.

– Хорошо. Самое обидное… – Он замирает на полуслове, и Луиза с изумлением видит в его глазах слезы. Он делает глубокий вдох и продолжает: – Самое обидное, когда я поднял этот вопрос, что ты не верила в меня настолько, чтобы дать мне шанс. Ты и думать не желала о том, чтобы вложить Чрезвычайный фонд в «Слушай». Чтобы вложить в меня. Но стал ребром вопрос с домом – и ты захотела оставить деньги на дом, на его будущее. А как насчет моего будущего? Оно же – и твое. Я к тому, что «Слушай», скорее всего, мы продадим через два-три года. Деньги вернутся к нам многократно. Почему бы не взять и не вложиться в меня?

– Я вкладывалась в тебя, – говорит Луиза. – Очень долго вкладывалась. Я отказалась от должности в Рид-колледже и больше не рассматривала никаких предложений, означавших переезд из Нью-Йорка, – особенно когда ты занялся подкастами. Знаешь, как трудно университетскому преподавателю ограничиваться одной локацией? Я публиковалась куда меньше, чем публикуются в моем возрасте, – Луиза вспоминает Франклина, хлопковый костюм, сладкий чай; вспоминает абсолютно всех своих коллег, – отчасти затем, чтобы ты мог посвящать своей работе столько времени. Последние пять лет я то и дело жертвовала своими интересами, только чтобы «Слушай» встал на ноги. Я опаздываю с книгой, потому что вложила свое время в тебя. Вот мой вклад, Стивен! Я вкладывалась в тебя. Разве нет?

– Я знаю, Луиза. Я знаю. Но теперь нужно было вложение другого рода. И когда я попытался обсудить это с тобой, ты не дала мне шанса.

Смех, звон бокалов из других залов. В лучших ресторанах вы всегда найдете красивую обстановку, крепкий коктейль и место, где можно уединиться. Появляется Томас принять их заказ. Они берут на двоих паштет из куриной печени и устрицы двух видов (каких, интересно? Луиза не представляет. Но это же «Примо», так что оба вида будут фантастическими). Луиза заказывает еще радужную форель и омара в масле, а Стивен – осетра на гриле. Проследив, как идеально прямая спина Томаса скрывается в дверях, Луиза собирает каждый кусочек своего недовольства, каждый клочок гордости и упрямства, слепляет воедино и запихивает туда, где не светит солнце. Время выкладывать все начистоту.

– Ты прав, – говорит она. – Ты прав. Я не хотела вкладывать эти деньги в компанию.

Стивен кривится:

– Я об этом и говорил. Но почему?

Она вздыхает, теребя на коленях салфетку. И правда, почему?

– Сложно, но давай я объясню. Я не рассматривала это как вложение в тебя – не так, как ты представил все сейчас или тогда, в июле. То есть ты хотел использовать наш общий Чрезвычайный фонд для своего бизнеса, хотя, как я и говорила, у бизнеса есть и другие пути найти деньги. Мы так долго их копили. И они могут нам понадобиться. Уход за отцом обойдется очень дорого, и дом… – Луиза сбивается с мысли и умолкает, пока не нащупает ее. – Многие ситуации можно назвать чрезвычайными. Но мне не показалось, что потребность в кредите на развитие бизнеса входит в их число. Я о том, что ты же в итоге нашел деньги, Эгги помогла, так что сам видишь, что были и другие…

– Это ты сейчас так говоришь, – отмечает Стивен. – Но сперва ты была не в восторге от того, что в этой истории появилась Эгги.

Приносят закуски, и на несколько минут можно переключиться на что-то другое: проглотить, прожевать, отхлебнуть. Но Стивен, конечно, прав. Съев две устрицы, Луиза продолжает:

– Да, тогда я сердилась. Сердилась на все. На то, что отец болен, и на то, что у тебя есть время, которые ты можешь спокойно посвящать работе, пока я все больше и больше отстаю от графика… А ты даже не понял, что это значит для меня.

Она пытается провести вычисления, но из-за коктейля и вина цифры плывут в голове.

– Осталось, кажется… Не могу сосчитать. Осталось еще много страниц. Очень много, Стивен.

Стивен отвечает:

– И это я понимаю. Хотя бы сейчас, до отъезда, я беру детей на себя – будем гулять или еще что-нибудь придумаем, – а ты работай. Каждый день у тебя точно будет несколько часов. Это поможет?

– Да, очень поможет.

– А когда вернемся, придумаем, как распределим между собой время до школы. Потом у детей начнется учеба, как и у тебя. Мы придумаем, как быть, обещаю.

Луиза пристально смотрит на него:

– Честно?

– Слово скаута. – Стивен с братьями были скаутами, так что Луиза верит.

– Спасибо, – говорит она. И съедает последнюю устрицу. – А кстати. Ты так и не рассказал, почему вдруг сорвался и приехал?

– Погоди. Лучше покажу. – Стивен тянется в карман за сложенным листком бумаги. – Вот это послание всему виной.

– Что это? Письмо? От кого, от Эбигейл?

– Не совсем. Пришло по электронной почте от Мэтти.

– Мэтти написал тебе по электронной почте?

– Эбигейл написала, – объясняет Стивен. – С телефона Мэтти. – И зачитывает вслух:

Папа,

приезжай к нам, очень прошу, прямо сейчас. Если хочешь: немедленно. У нас тут просто ужас. У Мэтти разбито сердце. Клэр автостопила до «Ренис». Я слышала, как Полин говорила кому-то по телефону, что дедушкины шарики заехали за ролики официально и не вернутся. Лесли умерла, потому что порвалась веревка, и я, как нетрудно догадаться, убита горем. Знаю, мама думает, что мы и сами со всем справимся, но поверь мне: мы не справимся. У. Мамы. Все. Плохо. Ты нам нужен. В последний раз спрашиваю по-хорошему, потом начну по-плохому. КОГДА. ТЫ. ПРИЕДЕШЬ?????

С любовью,

Эбигейл

Луиза плачет от смеха, когда Стивен дочитывает. Она вытирает слезы изысканной салфеткой «Примо».

– Не могу, – с трудом говорит она, – просто не могу. Эбигейл!

– Ага, – кивает Стивен. – Ну, короче говоря, я тут же купил билет на самолет, собрал чемодан и нашел, куда пристроить Гэвина. – Помолчав, он спрашивает: – Заметила, что тут не так?

Луиза делает глоток «Сансера» и отвечает:

– Она не стала миндальничать. Бьет по самому больному. Всех сдала.

Раньше дети посвящали ее во все, что у них на уме. У меня локоть болит. Я видела паука. Мне снилось мороженое. Такая большая была какашка. Я хочу. Мне надо. Я. Меня. Мне. Теперь они все больше погружаются – или уже погрузились! – в себя. У них появились секреты, у них есть мысли, желания и сожаления, о которых она никогда не узнает. У них появились мнения и планы, и в некоторых случаях они могут даже претворять свои планы в жизнь.

– Да, бьет по больному, – говорит Стивен. – Но есть еще кое-что.

– Что? Дай посмотреть. – Луиза осушает бокал и тянется за письмом. – О! – роняет она. – Поняла. Вижу. Ты теперь «папа». А раньше она всегда писала «папочка».

– А ты была «мамочка».

– Теперь я «мама».

– Теперь ты «мама».

Появляются блюда, и они великолепны, как и много лет назад. Томас любезно не обращает внимания на зареванное лицо Луизы. Он разливает остаток из бутылки по бокалам и пятится, словно актер на поклоне, освобождающий сцену для следующих артистов.

– Слушай, – говорит Луиза, – я хочу извиниться. За то, что злилась из-за Эгги и денег. Она и правда очень славная и очень умная, а еще, знаешь, правда очень любит своего Эрни.

– Правда, – отвечает Стивен. – Правда любит. Дай бог здоровья Эрни! Но я тоже хотел извиниться – за то, что не понимал, как важен для тебя этот дом. То есть я знал, что он важен. Но я вроде как хотел отплатить тебе той же монетой, когда ты не поддержала меня, и уперся насчет Чрезвычайного фонда. Мне потребовалось приехать сюда и увидеть своими глазами то, что ты видела этим летом, – детей, твоего отца, словом, все, – чтобы понять. И мне кажется, надо сделать все возможное, чтобы оставить дом в семье, Луиза. Правда, я считаю, нельзя представить себе более чрезвычайную ситуацию.

– Правда?

– Правда.

Луиза пробует кусочек форели. Мясо такое нежное – трудно поверить, что это не кусочек сливочного масла. Теперь, когда солнце садится, угодья озаряются волшебным вечерним светом. Еще кусочек, второй, третий. Она только нанизала на вилку последний благословенный кусочек, думая над тем, что сказал Стивен, – на самом деле можно представить себе более чрезвычайную ситуацию, только пока она не готова говорить об этом, – как вдруг слышит, что ее окликают:

– Луиза!

Она оборачивается. В дверном проеме стоит детектив Марк Хардинг. А рядом… Николь Пеллетье!

– Привет! Марк! Николь! Подходите, давайте знакомиться. Стивен, это Марк Хардинг. А это Николь Пеллетье. Мама Хейзел! Хейзел, которая «Мэтти и Хейзел». Николь, как ты тут оказалась?

– Мамина двоюродная сестра умерла, – отвечает Николь. – Я прилетела на похороны. Хотела позвонить тебе или написать, да как-то завозилась. Сама знаешь.

– Мэрилин, – говорит Луиза. – Я знаю! Очень жаль.

– Да. Да, спасибо. Твоя мама прислала цветы и все такое, а еще записку, очень душевную.

– А вы двое?.. – спрашивает Луиза, переводя взгляд с Николь на Марка.

– Мы двое! – У Николь краснеют щеки, а Марк Хардинг улыбается. – Случайно пересеклись в городе, разговорились… И вот мы здесь!

– И вот вы здесь, – повторяет Луиза.

– Я тут подумываю переехать обратно в Мэн. – Николь склоняет голову. – Помнишь, Луиза, мы говорили? Кажется, я готова к переменам.

Марк прочищает горло:

– Это перемены к лучшему. – И сжимает руку Николь. – Я твердо верю в перемены.

– Как и я, – соглашается Луиза. – А где ваш столик?

– Мы не бронировали, – отвечает Марк, пожимая плечами. – Решили, а вдруг повезет, – ждем место за общим столом. – Он указывает на лестницу: – Это на втором этаже.

– Удачи! – говорит Луиза. – Чтобы все срослось. Со столом и… и с остальным.

– Есть, мэм. – Марк в шутку отдает честь, и они с Николь уходят, а Луизе кажется – вот забавно, – что все лето земля под ногами куда-то накренялась, а теперь вдруг выровнялась.

– Луиза, – начинает Стивен, – я хотел сказать еще кое-что, кое-что важное. – Он протягивает к ней через стол руку, их пальцы переплетаются. Тарелки волшебным образом исчезли, пока рядом были Марк и Николь. Стивен смотрит ей прямо в глаза. – Не знаю, как к этому отнесется твоя мама – к тому, что я сейчас скажу. На нее это повлияет больше, чем на кого бы то ни было.

Луиза крепится. Все будет хорошо. Она сильная. Она выдержит все.

– Что ты хочешь сказать? – шепчет она.

– Думаю, нам нужна вторая бутылка «Сансера».

Стивен зовет Томаса.

Пока они ждут вино, к Луизе подкрадывается воспоминание. Клэр только родилась – и еще страдала коликами, но уже имела свое мнение, – Мэтти тогда было пять, а Эбигейл три. Мэтти надо было забирать из детского садика в полдень, как раз когда Эбигейл, которая упорно отказывалась расстаться с подгузниками, хотя уже спокойно сидела на горшке, опорожняла кишечник. Луиза вела в том семестре только два курса, но это было на два курса больше, чем хотелось бы, а студентка из Парсонса, приходившая сидеть с детьми на пару часов, была личностью скорее независимой, чем надежной. Если Луиза находилась в пределах досягаемости, дети (во всяком случае, те двое, которые могли самостоятельно передвигаться) бороздили всю квартиру в ее поисках. Она проверила целую стопку контрольных работ, сидя в шкафу под фонариком, нацепленным на вешалку, потому что какое-то время никто не стал бы искать ее там. А шкаф, надо сказать, был не слишком большой.

Как-то Стивен пришел с работы и застал Луизу распластанной на кухонной стойке и тихо плачущей в рукав. Мэтти и Эбигейл строили башню из упаковок макарон, а Клэр в колыбельке начинала дрыгаться.

– Бокал вина, – сказал он. – Ванна. Давай. Я все сделаю.

– Но Клэр надо покормить…

– Клэр подождет двадцать минут. Иди. Ванна с пеной.

При упоминании пены Эбигейл оживилась:

– Я тоже пойду!

– Ну нет, – мягко сказал Стивен, – куда ты пойдешь? Ты останешься с папой, Эбигейл.

Только один вечер из тысячи суматошных, беспорядочных вечеров. Но периодически Луиза вдруг ни с того ни с сего вспоминает, как она, хоть и не любит принимать ванну (и с тех пор, наверное, не принимала), сорок пять минут отмокала в пене, пока кончики пальцев не порозовели и не сморщились. Когда она наконец спустилась, Стивен уже накрыл стол, покормил Эбигейл и Мэтти и успокаивал обделенную, оголодавшую Клэр, приглядывая за макаронами на огне. (Он даже разобрал башню из коробок.) Думая об этом сейчас и глядя на распечатку с письмом Эбигейл, Луиза чувствует, как сердце ее мягко сжимает маленький кулачок. Она снова подносит салфетку к глазам.

Следующим утром Луиза спит допоздна. Девять тридцать, а она только открывает глаза. Луиза не спала до девяти тридцати, наверное, с тех пор, как была беременна Мэтти, почти четырнадцать лет назад. После «Примо» они со Стивеном отправились на продолжение вечера в «Фог Бар». После, решив, что оба слишком пьяные, чтобы ехать домой, и надо хоть немного подождать, они спустились на песчаный пляж возле «Арчерс», где целовались как парочка подростков, прежде чем в конце концов пойти домой и улечься в односпальную кровать в ее комнате. Как подумаешь, так щеки вспыхивают. Луиза не спала с мужчиной на такой кровати со времен колледжа!

Она нежится в постели еще пару минут, прислушиваясь к звукам в доме. А звуков нет. Никто не ссорится в коридоре наверху, ни в одной ванной не бежит вода, не пыхтит стиральная машина, набитая бесконечными банными, пляжными и кухонными полотенцами и беговыми шортами. Луиза на цыпочках спускается по лестнице, опасаясь, что вот-вот увидит, что ночью кто-то перерезал во сне всю ее семью, а ее почему-то пощадили. Столовая пуста; пуста гостиная, и игровая, и кухня. Столешницы в кухне сияют.

Она зовет в пустоту:

– Ау, есть кто?

– Есть, – отвечает из плетеного кресла на веранде Стивен.

Эбигейл стоит коленками на пуфике, повернувшись к нему спиной. Океан спокоен, гавань будто натерли до блеска.

– Папа меня заплетает, – объясняет Эбигейл и добавляет укоризненным тоном: – Ты все проспала. У меня было целых три колтуна.

– Ого. Три? – Луиза смотрит, как Стивен расчесывает гриву Эбигейл. Терпение у него невероятное. – Простите! Сама не понимаю, как это я так заспалась. А где все? Завтракать будете?

– Все уже позавтракали. Твоя мама поехала в город и взяла Клэр. Отец там. – Стивен кивает на воду, и Луиза видит Мартина в деревянном садовом кресле – может, наблюдает за лодками, может, дремлет, а может, потерялся в далеком – или не столь далеком – прошлом. – Барбара будет через полчаса. Мэтти на пробежке, где ж еще.

Луиза присаживается на подлокотник кресла Стивена.

– Как смотрится, ничего? – спрашивает Эбигейл.

Ей всегда важно знать, как выглядят ее волосы. С годами, предположительно, эта черта только усугубится.

Пробор на затылке вкривь и вкось, как ломаная молния.

– Смотрится замечательно, – говорит Луиза. Ждет, пока Стивен закрепит резинкой вторую косицу, чтобы поймать его руку в свою. – Лучше и не бывает.

43. Мэтти

Во время отлива Мэтти засыпает на большом плоском камне. Проснувшись, он видит над собой отца.

– Эй, дружище, накинешь футболку? Поехали в город, там счастливые часы. Пива хочу, а тут только вино да коктейльчики. – Папа картинно закатывает глаза.

– Есть у нас пиво! – кричит с веранды Луиза, возящаяся в горшках с зеленью. – Но что с вами сделать.

Счастливые часы? Мэтти надевает футболку. Они едут в «Тайм Аут Паб». Внутри темно и прохладно – в противоположность солнечному дню.

– Эй, ребятки, – окликает их барменша. – Что, мальчишник?

Необычный выговор. Похоже, ирландский. Или она из Австралии. Что-то в ней напоминает Хейзел – может, веснушки на носу, а может, щербинка между зубами (у Хейзел с ней успешно справляются брекеты).

– Все верно, – говорит отец, – мальчишник, – и хлопает Мэтти по спине – пожалуй, слишком крепко. Он отодвигает один барный стул для Мэтти, другой для себя. – Что будешь, Мэтти? Пиво? Коктейль?

Барменша улыбается и говорит:

– Только покажите удостоверение.

Мэтти молчит. Когда взрослые затевают такие комик-шоу за его счет, он страшно теряется. Он просит колу. Отец не моргнув глазом заказывает «Рок Харбор Сторм Седж».

Барменша приносит напитки и, ставя стаканы на салфетку, говорит:

– Наслаждайтесь, парни. – Уперев руки в стойку, улыбается: – Меня зовут Фиона, если что. Захотите еще чего-нибудь – не молчите, окей?

Папа копается в телефоне, но, перехватывая взгляд Мэтти, виновато улыбается и говорит:

– Работа, извини. Убираю.

Он сует телефон в карман и делает большой глоток пива. Мэтти делает такой же глоток колы, подражая жестам и манере Стивена.

– Хочешь поговорить о чем-нибудь, Мэтти? Или просто посидим, потягивая напитки?

Мэтти глядит на пузырьки колы и решается:

– Ну. На самом деле. Хочу.

– Только шепни мне: «Слушай», и я весь твой, – говорит Стивен. – Каламбур входит в стоимость.

– Я хотел… э-э… – Мэтти смущенно замолкает. Он не знает, как все это сказать, да и хочет ли. – Я про… Ладно. Я познакомился с одной девочкой. Хейзел. Она уехала.

Стивен кивает:

– Мама говорила о ней.

– Кажется, я… мы… То есть… – Мэтти мучительно подбирает слова. – Я просто не знаю, как это делается.

– Делается? – Папа оглядывает помещение и наклоняется к Мэтти: – Придержи коней, ты же не про секс?

– Нет! – в ужасе восклицает Мэтти. Секс! Он свой первый поцелуй едва пережил. – Нет, нет.

– Фу-х. Ладно. – Стивен делает вид, что стирает пот со лба.

Мэтти вспоминает холодные клубничные губы Хейзел.

– Нет. Я просто хотел понять… Как быть… Типа, как быть мужчиной. Глупо звучит, да?

– Почему? Правомерный вопрос. – Отец откидывается на спинку стула. – У тебя все не так, как у твоих сестер. Девочки – им говорят кучу вдохновляющих слов. Это здорово. Я хочу, чтобы твои сестры выросли сильными и уверенными.

Мэтти фыркает:

– Ну, с этим уж проблем не будет.

Стивен смеется.

– А что касается тебя… Тут сложнее. Но ключ, думаю, в том, чтобы думать не «как быть мужчиной», а «как быть человеком». Понимаешь? Обходиться с людьми по-человечески. Думать наперед о том, как твои поступки повлияют на них. Своими поступками мы всегда влияем на других, иногда намеренно, а иногда сами того не ведая. Как мужчины – и как просто люди – лучшее, что мы можем сделать, это придерживаться принципа «Пусть с нами мир будет лучше, чем без нас». Так, кстати, любил говорить твой дед.

– Ага, – отвечает Мэтти.

Ему вспоминается фотография из библиотеки, и то, что у дедушки родился ребенок от другой женщины, и то, что дедушка не сказал об этом Луизе, и как этот ребенок вырос и оставил записку, которую Мэтти нашел. Раньше он думал, что у взрослых уже все схвачено, что, когда ты достигаешь определенного возраста, вуаля – и все вдруг обретает смысл, что каждый шаг просчитан, но если он и научился чему-то этим летом, так это тому, что ни у кого ничего не просчитано. Тем не менее отец говорит очень даже правильные вещи.

– Выглядит просто, да? Но, честно говоря, в последний год я, кажется, не очень-то прислушивался к твоей маме. Наверное, я больше думал о себе и совсем не думал о том, как мои действия отражаются на ней, отражаются на моих детях. Надеюсь, что смогу это исправить.

Возвращается Фиона с улыбкой на губах.

– Что, мальчики, останетесь на вечер музыки?

– Мы бы с радостью, – говорит Стивен и тянется за кошельком в заднем кармане. – Но нас ждут дома на ужин.

– Вот так так. Ну что ж, здорово, когда ждут дома. – Фиона берет кредитку Стивена.

– Ага, – отвечает Стивен, – так и есть.

Когда они возвращаются в Смотровую башню, столовая оживленно бурлит и наполнена нервной энергией. Эбигейл помогает Луизе накрывать на стол, Клэр дурачится с нагрудником с изображением омара, повязывая его вокруг талии, как фартук. Энни на кухне, смешивает напитки.

Луиза улыбается им и тянется поцеловать Стивена в губы. Мэтти вежливо отводит взгляд, но сам очень рад за них.

– О, тут есть кое-что для тебя, – говорит Луиза.

Она вручает Мэтти конверт. Обычный белый конверт. Мэтти разглядывает его. Там стоит его имя, Мэтти Маклин, и их адрес. Смотровая башня. Хидден-Бич-роуд. Совий Клюв, Мэн. Без обратного адреса. Он приглядывается к полустертому почтовому штемпелю и видит Э, и Ш, и еще ИЛЛ.

Сердце пропускает ударов семнадцать, не меньше.

Нэшвилл.

За свои юные годы Мэтти Маклину доводилось бегать довольно быстро, но еще никогда – так, как он взбегал сейчас по лестнице.

Дорогой Мэтти,

я профукала свой телефон! Теперь у меня новый, но я не сохранила контакты и номера, так что потеряла ВСЕ. Прости! Если ты писал, я ничего не получала.

Я НЕ РАДА ЧТО ВЕРНУЛАСЬ ОТ СЛОВА СОВСЕМ. Началась школа. Жара тут страшная, под сорок, и влажно, и нет океана. Каждый день просыпаюсь и думаю, вот бы сейчас быть у скал или на дедушкиной лодке. Лучше я выберу тысячу ловушек, чем проведу здесь еще десять минут. У всех на уме только тиктоки и мейк-ап. Мама вернулась в Мэн, потому что двоюродная сестра бабушки умерла, а меня не взяла, потому что типа школа. КАКОГО ЧЕРТА, БЛИН.

Вот бы уже наступило следующее лето. Я снова приеду в Мэн, так надолго, как смогу. Почему оно так не скоро.

Если захочешь написать мне в ответ, мой адрес вверху страницы – видел? Пришли мне твой номер еще раз.

Целую обнимаю

Хейзел

Мэтти перечитывает письмо второй раз, внимательнее, анализируя значение каждого отдельного слова, затем кладет в карман для надежности. Он плывет вниз по лестнице, думая перехватить что-нибудь до ужина. Вплывает в кухню, где Полин критически оглядывает черничный пирог – так пристально, что, кажется, тот вот-вот расколется и заговорит. Заслышав его, Полин поднимает глаза:

– Перекусить?

Кивок.

– Можешь взять пару крекеров, вон там. Или фруктов. Ужин уже скоро.

Кивок. Мэтти выбирает из вазы для фруктов сливу. Собирается уходить, но вдруг Полин говорит:

– Мэтти?

– А? Ой… Да?

– Пожалуйста, не разбей Хейзел сердце. Она такая хорошая девочка.

– Я? (Сердце Хейзел?) Нет, мэм. Конечно же.

– Хорошо.

Полин возвращается к пирогу.

Мэтти хочется сказать: а можете, пожалуйста, попросить ее не разбивать мне сердце? Оно несомненно в большей опасности. Он еще помнит шелковые щеки Хейзел в своих ладонях, слышит звон ее голоса в ушах. Музыка.

– Полин? – зовет он.

Полин оборачивается. Лицо настороженное и напряженное. Он откашливается и говорит:

– Бабушка рассказала о вашей сестре. Соболезную вам.

Улыбка Полин похожа на реку, текущую через каньон, – медленную и неторопливую, но с внезапными быстринами.

– Спасибо, Мэтти.

И она подходит к нему и обнимает его, и на мгновение они прижимаются друг к другу. Это совсем не так, как обнимать бабушку – когда голова упирается в острые ключицы, а локон волос касается щеки как ветерок. Волосы Полин, за исключением пары выбившихся прядей, убраны в пучок на затылке, а сама она мягкая, и кости спрятаны глубоко под кожей. Если бы в начале лета Мэтти спросили, согласится ли он на такие объятия, ответ был бы – конечно, нет, но теперь, оказавшись в них и увидев, как это приятно, он был бы не против задержать мгновение.

Отпустив его, Полин говорит:

– Хейзел хорошая девочка. Но знай, ты и сам неплох, Мэтти. Совсем неплох. – Она вытирает глаза, на которых – Мэтти видел – блеснули слезы. – Ох уж этот лук. Режу его и режу.

Она открывает холодильник и заглядывает внутрь, а Мэтти, окинув глазами кухню, не видит ни следа лука. Он похлопывает себя по карману с письмом Хейзел и думает: взрослые.

Их не поймешь.

44. Луиза

Вечером должен состояться ужин с Кристи, и Луиза нервничает. Стивен с Мэтти отправились ловить счастливые часы, а девочки помогают накрывать на стол. Она старается не думать, какой пример подает: мужчины отдыхают, пока женщины хлопочут по дому. Но Мэтти очень нужно было провести время с отцом. Пусть завтра, например, перемывают посуду.

На столе будут омары, кукурузный суп, роллы и черничный пирог Полин. Та брала трехдневный отпуск на похороны сестры, но уже вернулась, печальная и задумчивая. Энни предлагала ей отдохнуть еще пару дней, но Полин захотела вернуться к работе. Клэр раскладывает металлические щипцы для омаров, а Эбигейл – пластиковые нагрудники и деревянные миски для панцирей. Полин сделает пирог и суп, Стивен приготовит омаров в большой кастрюле на веранде, когда вернется. Луиза отвечает за бар. Будут вино и коктейли, много газировки, имбирного эля и лимонада – для Кристи. Пиво для Стивена и Дэнни, если захотят. Молоко или вода для детей. Клэр нацепила нагрудник как фартук, и приходится угомонить ее, чтобы его забрать.

Возвращаются Мэтти и Стивен. Луиза с улыбкой вручает Мэтти письмо. Она уже разглядела штемпель и видит, как Мэтти тоже складывает из отдельных букв слово. Нетрудно догадаться, что сердце чуть не вырывается у него из груди. Он бросается вверх по лестнице. В бокале Энни с джин-тоником звенят кубики льда; в воздухе ощущение праздника и летняя прохлада; по серо-голубой воде разбросано множество лодок. Луиза критическим взглядом окидывает стол и убеждает себя, что устроить этот ужин было правильно. Все готово. Ладони потеют. Она наливает бокал белого, выпивает залпом. Может, стоило бы чего-нибудь покрепче? Наверное, нет. Энни поднимается к себе, чтобы освежиться. Свежа она и без этого. Еще надо зайти к Мартину. Вот-вот приедут Дэнни и Кристи, и Энни наконец показывается на лестнице. Брови сведены. Бокал в руке пуст. Она мотает головой, и рука с бокалом слегка дрожит.

– Он не готов, Луиза.

Сердце начинает колотиться.

– Ты о чем?

– Неподходящий вечер для того, что мы затеяли. Сама взгляни, если не веришь. Можешь подняться к нему.

Луиза смотрит на мать. Помада идеальна. Пахнет «Шалимаром». Воздух между ними сгущается.

– Я верю, – отвечает она ровным голосом. – Можно и не подниматься.

– Ничего не поделаешь, – говорит Энни. – Так сложилось.

– Я знаю, мама, знаю.

– Он пока не в себе. Полин отнесет ему что-нибудь со стола.

– Он не сможет разделать омара.

– Это понятно. Тогда суп. С хлебом.

– Ладно. Ладно, мам.

Очевидно, дело не в омаре и не в супе. Дело в Кристи, которая ждет, что наконец, спустя двадцать девять лет, сядет за стол с Мартином Фицджеральдом, – в Кристи, которая ждет признания.

Звонят в дверь. Энни и Луиза вздрагивают и в ужасе смотрят друг на друга.

– Так. Все будет хорошо, – говорит Луиза больше себе, чем Энни.

Кристи принесла бутылку «Шепчущего ангела» – запомнила с того дня в «Арчерс». Она вручает бутылку Энни.

– Как славно, – милостиво говорит Энни. – Спасибо.

Всех знакомят или еще раз знакомят друг с другом, Стивен предоставляет Дэнни выбор пива.

– Пойдем на кухню, – говорит Луиза Кристи. – Покажу, что есть выпить.

Кристи бросает взгляд на Дэнни и идет за Луизой.

– Есть имбирный эль, газировка, вода, лимонад, – перечисляет Луиза.

– Мне имбирный эль, пожалуйста.

Луиза насыпает в высокий матовый стакан лед и, стоя вполоборота к Кристи, говорит:

– Послушай, Кристи… У моего отца сегодня плохой день. Он не придет на ужин.

Луиза поворачивается к Кристи и видит борьбу эмоций у нее на лице, видит, как она медленно выдыхает. Кристи, конечно, заметила, что Луиза сказала моего отца, а не нашего отца.

– Мне жаль, – продолжает Луиза. – Мне на самом деле очень жаль. Попробуем в следующий раз. Я говорила тебе – да? – что у него есть хорошие и плохие дни, и я надеялась, сегодня будет хороший. Надеялась изо всех сил. Если бы это было в моей власти!

Миг – и Кристи опускает напрягшиеся плечи и улыбается.

– Все в порядке, – отвечает она. – Я понимаю, правда.

Луиза видит, как Кристи облачилась в невидимую броню, у нее лицо ребенка, который храбрится, больно упав на тротуар. Когда люди поднимаются и продолжают идти вперед, это заслуживает уважения.

Ужин идет своим чередом. И идет неплохо, несмотря на отсутствие Мартина Фицджеральда. Омары хороши тем, что за столом есть чем заняться. Дети хороши тем, что прекрасно отвлекают в любых обстоятельствах. Клэр пролила молоко, и Луиза делает вид, что ей хоть бы хны, она вытирает молоко с доброй шуточкой, как какая-нибудь мамаша из ситкома, хотя и велела Клэр убрать локоть от стакана, а внутри все дрожит от раздражения. Очень помогает делу то, что Стивен и Дэнни мгновенно поладили – Стивен дотошно расспрашивает Дэнни о садоводстве. Наверное, именно природное любопытство делает Стивена таким хорошим подкастером, чему Луиза не нарадуется. Кристи обращается с омаром неумело, и Клэр помогает ей добыть из клешни мясо. Энни молчалива, сосредоточена на своей тарелке, иногда передает то или это, считает своим долгом удостовериться, что всем хватает масла и супа. Луиза выпивает еще бокал.

И дальше в том же духе. Вроде обычный ужин. Но на самом деле именно к этому событию они шли все лето, кирпичик за кирпичиком, день за днем. Небеса с океаном в панорамном окне вносят свою лепту, изумительно преображаясь с закатом. Луиза загуглила перед ужином солнечный калькулятор, солнце сядет сразу после семи тридцати. В июне, когда они только приехали, оно садилось почти в восемь тридцать. Лето стремительно движется к осени.

А затем – десерт. Перемена в атмосфере; метаморфоза. Вечер брызжет им в лицо, словно пес, вылезший из воды.

– О, любимый, – говорит Энни. – Здравствуй.

Все оборачиваются.

В дверном проеме, в лучах закатного солнца, очерчивающих плечи и внушительный подбородок, стоит Мартин Фицджеральд. Энни приподнимается, и при взгляде на ее лицо, выражающее такую нежность, у Луизы наворачиваются слезы.

Она говорит: «Папа», Клэр говорит: «Привет, деда», и даже Дэнни кивает, здороваясь: «Ваша честь».

– Мне лучше, – объявляет Мартин Фицджеральд. Он оглядывает стол с полным осознанием происходящего. – Подумал, что спущусь к вам.

45. Мартин

– Мне лучше, – говорит он. – Подумал, что спущусь к вам.

И от этих слов вся комната приходит в движение, начинается суета. Отодвигается стул; появляются салфетка, стакан воды, кусок пирога.

Разговор возобновляется, но Мартин не слушает. Он потерян в своих мыслях, тонет в них. Люди не понимают, как иной раз пугает и сбивает с толку то, куда уводит его разум. Но порой он оказывается в прошлом, где находит несказанное утешение, потому что прошлое похоже на теплый бассейн, в который можно бесконечно погружаться и погружаться, не достигая дна. Можно провести в нем вечность.

– Я подумала, почему бы не поехать в Смотровую башню на выходные, – говорит Энни за завтраком.

Мартин поднимает глаза от газеты. Рано, семь часов утра, а Энни уже при параде: джинсы, блузка, балетки, серьги, прическа. Луиза еще в пижаме, красивые волосы растрепаны – те самые волосы, которыми любили восхищаться старушки на улицах, останавливая Энни с коляской.

– Только вторник. А мы уже планируем выходные?

– А почему нет? – отвечает Энни. – Они настанут раньше, чем ты думаешь! Оно всегда так.

На дворе октябрь, и Мартину казалось, что сезон они благополучно закрыли.

– Не могу на выходных. Придется работать допоздна всю неделю и, скорее всего, задействовать воскресенье. – Он возвращается к газете. Билл Клинтон считает, что Джордж Буш не прочь водить дружбу с мировыми диктаторами.

– Ты мог бы работать дома. Родители тебе не помешают, я им скажу. Можешь занять спальню на первом этаже, будет тебе кабинет. Или устроиться в гостиной с видом на океан! Разложим тебе складной стол.

– Я не могу работать там. Надо быть возле офиса. Документы… – С каким бы жаром Энни ни клялась, что никто в Смотровой башне ему не помешает, – в Смотровой башне ему всегда мешают. Хотя бы тем, что заглянут посмотреть, не нужно ли ему чего – одеяла, перекусить, пообедать, коктейля, перерыва, – это все равно называется мешать.

– Возьми документы с собой, – резонно предлагает Энни. – Можно же ускользнуть в пятницу пораньше, разве нет? (У стула Луизы прилег Фенуэй.) Ты так много работаешь, что, ей-богу, тебе необходимо отдохнуть. Покатаешься с отцом на лодке. Освободишь голову. Сезон-то закончился. На следующих выходных дом запрут. Наш последний шанс. Знаю, дело большое, но разве нельзя просто привезти документы с собой?

Волна феминизма, захлестнувшая страну, похоже, совершенно не затронула его жену, Мартин думает об этом с облегчением, но время от времени недоумевает. Энни, кажется, действительно не мечтает ни о чем, кроме домашнего очага, ребенка, мужа и родителей, ветреного скалистого побережья, коктейля и сада – ну, иногда нового платья. Свою работу она видит в том, чтобы расчищать путь для него, расстилать у его ног мягкий, плотный ковер, чтобы он не почувствовал ни одной кочки.

– Дело не только в документах, – возражает он. – Еще офисные часы.

– Зима на носу, наступит – оглянуться не успеешь. Еще пожалеем, что не съездили напоследок.

– Езжай тогда без меня, – говорит он. – Побудешь с родителями. Покатаешься на лодке с отцом, насладишься погодой.

У Энни в руках мокрая тряпка, она вытирала что-то с пола. Она выпрямляется, улыбаясь Мартину и Луизе.

– А что? Можно и так, если ты не против. Ты точно-точно не против? Луиза, что скажешь?

– Здорово!

Луизе девять – покладистая девочка, только иногда любит показывать характер.

У тебя светлое будущее — Мартину говорили так со старшей школы, и даже раньше, с тех самых пор, когда родители привезли его сюда двенадцатилетним ребенком в неприглядной одежонке, с ирландским выговором, и он твердо вознамерился добиться большего. Учеба в Йеле, юриспруденция в Гарварде, частная практика, мечта о службе в Федеральном окружном суде штата – и вот он здесь, в городе, на кухне, за столом, с газетой в руках, хочет лишь одного: чтобы его красавица-жена и солнышко-дочь уехали и он мог наконец продолжить свою карьерную гонку.

– Конечно, не против, – отвечает он. – Более того, мне будет очень жалко, если вы просидите тут в четырех стенах, когда можно дышать свежим океанским воздухом, да еще и под присмотром твоей мамы.

– Ну хорошо, – отвечает Энни. – Если ты действительно не возражаешь, думаю, решено. Едем! Взять Фенуэя или пусть останется с тобой? – Она бросает взгляд на пса, который, приветливо подняв уши при звуке своего имени, переводит с одного на другого черные глаза-пуговицы.

– Как хотите, – отвечает Мартин.

Он складывает газету, встает, целует жену в щеку, дочурку – в лоб. Фенуэй трется о его ногу, и Мартин похлопывает собаку по макушке.

– Там он хоть порезвится, да и Луизе компания.

В то утро Мартин еще не знает, что случится дальше, – да и откуда? На той же неделе он встретит Шейлу Тернер. Через три года погибнут родители Энни, и дом в Совьем Клюве вместе с немаленьким наследством перейдет ей и Мартину. Через четыре года он – судья окружного суда, затем Высшего; через десять лет – председатель Федерального окружного суда штата, в черной мантии, на фоне знаменитого красного занавеса. Фенуэй окажется первым в череде золотистых ретриверов, за ним последуют Гремлин, Бентли, Уинслоу и Отис.

А к семидесяти трем годам он едва ли вспомнит хоть что-нибудь из этого.

Он видел свою дочь Кристи первый и последний раз в один и тот же день. Кристи две недели от роду. Она сжимает палец Мартина в маленьком кулачке, и глаза их встречаются. Глаза Луизы долго оставались младенчески голубыми, прежде чем превратиться в сапфирово-синие, но у Кристи они уже ясные и яркие. Все равно что смотреть самому себе в глаза, и Мартину кажется, что Кристи знает об этом, что она смотрит ему в самую душу и знает, что будет дальше.

Мартин целует Кристи в нежный лоб. Она пахнет детской присыпкой, мылом «Айвори» и невинностью – так же, как Луиза в младенчестве. Кристи закрывает глазки, и Мартин видит ее тонкие веки с ниточками лиловых прожилок.

Шейла собирается вернуться с ребенком в Филадельфию, где у нее есть семья. Будет жить у сестры. Мартину от этого немного легче. Будет сестра, будет помощь и опора. Обучение ее пока откладывается, но ненадолго. Конечно, ненадолго.

По дороге домой приходится затормозить на обочине – он ничего не видит, потому что плачет и не в силах перестать плакать, думая о тоненьких веках и запахе детской присыпки.

Будний день, и Энни не ждет его так рано. Слышно, как она напевает на кухне, занимаясь домашними делами: убирает, режет, моет. Работает радио: Эрик Клэптон.

– Мне нужно сказать тебе кое-что, Энни, – говорит он.

Он наливает два бокала виски и протягивает один ей. Луиза в школе – автобус высадит ее у дома в три.

– Мартин! Сейчас два часа дня. Что случилось?

– Я совершил ошибку, – отвечает он. – И мне нужна твоя помощь, чтобы все исправить.

Под столом шорох. Он запускает туда руку и находит мягкую собачью макушку.

– Фенуэй, – говорит он.

Луиза прокашливается.

– Папочка, это Отис. Фенуэя нет уже давным-давно, помнишь?

– А, – отвечает он.

Какая разница. В этой собаке душа прошлой, а в той – душа предыдущей. В конце концов, может, останутся только собаки.

Он оглядывает людей за столом, и пространство позади них, и панорамное окно, и даль, где вода встречается с небом, и смешение закатных красок. И проплывающий парусник, и далекий «Самосет».

За столом напротив него Энни, любовь его жизни, его путеводная звезда, с последними лучами солнца в серебряных волосах, такая же прекрасная, как и в тот день, когда была его невестой. И Луиза, и ее дети, и ее муж. И парень, который стрижет газоны и пропалывает клумбы.

И Кристи.

Они думают, он не понимает; они думают, он не знает, и чаще всего это так. Иногда он теряется, барахтаясь в сумрачном прошлом. Не соображая, на поверхности он или на глубине. Но в такие моменты, как сейчас, когда мысли распутываются и воспоминания оказываются на своих местах, он все знает. О, он знает все.

Луиза поднимает бокал, и все за столом следуют ее примеру, даже дети со стаканами молока, а Мэтти – со стаканом воды. Мартин ловит взгляд Энни, и она слегка кивает ему, потому что она тоже знает.

– За семью, – говорит Мартин.

Все отвечают ему, словно эхо. Слово отскакивает от стен, отлетает от окна. За семью. За семью. За семью.

46. Кристи

Дэнни ведет Стивена посмотреть на скабиозу «Черный рыцарь» и на гортензии, которые как раз цветут в августе, а Кристи берется помочь Луизе убрать со стола – она слышала, как Энни отпускала Полин домой. Но Луиза говорит, что ей помогут дети. Отис выскакивает за Дэнни, и в столовой остаются только Кристи, Мартин и Энни. Кристи медлит, не зная, куда идти и что делать, и наступает неловкая пауза. Энни наклоняется к сидящему Мартину и говорит ему что-то на ухо. Интимность момента заставляет Кристи поспешно ретироваться в гостиную.

Гостиная скорее длинная, чем широкая. Диваны с зелено-розовым цветочным узором как будто видали лучшие дни, и не просто лучшие, а прекрасные дни. Окна в задней стене высотой почти до потолка и выходят прямо на веранду, а значит, на двор и океан. Комната выглядит роскошно, и вместе с тем здесь царит какой-то хаос, как и всюду в Смотровой башне: на столе в углу пазлы, собранные процентов на тридцать, антикварный кофейный столик завален книгами, персидский ковер на стене уже выцвел. Все в доме словно говорит: Меня можно заменить, если надоело. Но тогда принесешь в жертву качество, а смотреться будет хуже. Стены увешены семейными фотографиями в простых деревянных рамках.

Кристи проводит рукой по спинке кресла. Мама была в этом доме! Была ли она в этой комнате? В этом кресле? Трогала ли этот узор на ковре? А этот? А диван, а стол, а книгу о строительстве мола в Рокленде? Кристи снова вспоминается проект по генеалогическому древу в седьмом классе. Оставь пустой. Напиши «покойный». Она присаживается на диван; закрывает глаза, открывает сердце и душу. Старается представить здесь маму молодой девушкой, полной надежд. Девушкой с женатым любовником, девушкой, хранящей тайну. Девушкой, которая еще думает, что все возможно. Открыв глаза, Кристи понимает, что не одна. В дверном проеме стоит Мартин и смотрит на нее.

– О боже, – говорит она, кладя руку на грудь. – Простите, я… вы меня напугали. Простите.

– Я не хотел. Прошу прощения. – Он забавно склоняет голову в официальной манере и спрашивает: – Разреши? – указывая на противоположный от нее конец дивана.

Она кивает, и он садится. Она улавливает запах лосьона после бритья. Оборачивается к окну и видит на траве движущиеся тени, слишком быстрые для Дэнни и Стивена. Наверное, дети бросили стол и посуду. Побежали ловить светлячков. Современные дети еще ловят светлячков? Они с Твайлой ловили, давным-давно.

– Я рад, что ты пришла, – говорит Мартин.

Кристи ждет, не последует ли за этим еще что-нибудь, но Мартин больше ничего не говорит, и она отвечает:

– Я тоже.

Мартин Фицджеральд много чего не говорит. Он не говорит: «Теперь, я уверен, ты понимаешь, в каком затруднительном положении я оказался, узнав, что скоро родишься ты». Он не говорит: «То, что принесла мне карьера, с лихвой перевешивает потерю дочери, и – я уверен – ты это тоже понимаешь». Не говорит: «Все так, как и должно быть: я сделал выбор в пользу наилучшего исхода для большинства». Не говорит: «Твоя мать была любовью моей жизни, и то, что ее не было рядом со мной, словно пропасть в моем сердце».

Он встает, подходит к фотографиям на стене и жестом зовет к себе Кристи. Он показывает на каждую и рассказывает. Вот Энни в выпускной мантии и академической шапочке, между пожилыми мужчиной и женщиной, это ее родители. Вот Луиза с Энни и Мартином перед Смотровой башней. Луизе шесть или семь, в широкой улыбке недостает передних зубов. Кристи может проследить жизнь Луизы, глядя на фотографии и слушая рассказ Мартина. Вот она подросток, улыбается, но настороженнее, чем на юных фотографиях. Вот она в день свадьбы, потрясающе красивая, в простом платье с открытыми плечами и в венке. Вот она держит на руках маленького Мэтти. Невероятно маленького Мэтти в крошечном голубом чепчике. Вот Эбигейл, вот Клэр.

Кристи думает: «Один незнакомец показывает мне фотографии других незнакомцев». Все в нем чужое: и руки в пятнах и с проступающими венами, и чуть сгорбленные плечи, и скрипучий голос, и запах лосьона после бритья. Чего она ожидала? Что что-то в нем вдруг окажется родным – что она увидит его и произойдет какой-нибудь тектонический сдвиг, плиты разойдутся и перед ней предстанет отец?

Он оборачивается к ней и смотрит, долго смотрит на нее, и она смотрит на него в ответ – две пары синих глаз, глядящих друг в друга. В один момент – быстрый, как вдох, как взмах крыла бабочки – Кристи охватывает паника, не забыл ли он, почему она здесь или кто она вообще такая, но он произносит:

– Кристи.

Она ждет. Затем отвечает осторожно:

– Да?

– Ты выглядишь счастливой. Ты счастлива?

Подумав, она вдруг осознает, что да. Снаружи Дэнни, гордый своими цветами. Темные времена Джесси и Флориды позади. Потеря матери понемногу становится подъемной ношей, а не тем, что давит к земле и не дает сделать ни шагу. Внутри нее – новая жизнь. Счастье на ее условиях. Впервые за черт знает сколько лет светлые времена впереди, а не в прошлом.

– Да, – говорит она. – Да, я счастлива.

Он кивает.

– Слышал, ты ждешь ребенка.

– Да, – шепотом, словно по секрету.

Улыбка Мартина Фицджеральда выдает его возраст больше, чем спокойствие, глубокие трещины пересекают щеки и разбегаются от уголков глаз.

– Ребенок – это замечательно, – говорит он. – Чудесно, потрясающе. Это дар.

– Папа? – В дверях вдруг появляется Луиза. – Мама тебя ищет, она в игровой. Вон там. – Луиза указывает направление.

– Я знаю, где находится игровая, – отвечает Мартин с легким раздражением.

– Конечно, папа.

Мартин, не проронив больше ни слова, не взглянув ни вперед, ни назад, ни по сторонам, выходит из гостиной. Кристи пытается понять, что чувствует. Досаду? Боль? Тоску? И вдруг понимает. Это облегчение. Все кончено. Она встретила его и поговорила с ним, и мир не взорвался, и она тоже осталась цела.

Луиза убирает волосы с лица, но они тут же падают обратно. Одна ее бровь, левая, словно изогнута более естественной дугой, чем правая. У Кристи точно так же. Она думает: а у Луизы тоже одна нога на полразмера больше, чем другая? Немеют ли у нее пальцы, когда она волнуется? От ее чихания тоже сотрясается весь дом или она трижды легонько выдувает воздух из носа? Возможно, Кристи никогда не узнает.

– Слушай, – говорит Луиза, – у меня есть для тебя кое-что. – Она достает что-то из кармана и разворачивает. Это чек. Она протягивает чек Кристи, и та берет его. В углу чека имена Луизы и Стивена Маклин, их бруклинский адрес.

Чек на сто пятьдесят тысяч долларов.

Кристи говорит только:

– Что?..

– Это тебе, – отвечает Луиза.

Это больше, чем Кристи когда-либо держала в руках, – это больше, чем она когда-либо могла вообразить. Она прикрывает глаза, чтобы проверить, не обманывают ли они ее. Даже тысяча пятьсот долларов – это огромные деньги. Даже пятьсот. Она открывает глаза, и чек все еще в руке, и в строке ЧЕК ВЫДАН – ее имя, а на следующей прописными буквами: Сто пятьдесят тысяч долларов и 00/100.

– Но твоя мама… Ты говорила, твоя мама не может себе этого позволить. Я не собиралась никому рассказывать о твоем отце. Я сказала так, знаю, я тебе угрожала. Но, честное слово, я бы не стала. Я не знала бы даже, с чего начать. Шантажист из меня тот еще. – Она протягивает чек обратно: – Вы не должны этого делать. Пожалуйста, забери. Это слишком много. Возьми. Поблагодари маму, но я не могу.

– Мама ничего не знает, – говорит Луиза.

– Не знает?

Луиза качает головой.

– Это наши деньги, мои и Стивена, и мы все обсудили. И оба согласились. Впервые за много месяцев согласились в чем-то, что касается денег. И это не из-за… э-э… угрозы шантажа. – Она чуть кривит губы – эта полуулыбка свидетельствует, что и Луиза не слишком верила в шантаж Кристи. – Вовсе нет. Дэнни сказал, вы хотите переехать в Орегон. Или вы еще не решили – и останетесь здесь. В любом случае тебе надо пустить корни, оплатить долги, начать новую жизнь. Можно внести приличный первый взнос за дом, а ты с малышом встанешь на ноги.

Кристи вновь опускает глаза на чек. Глаза наполняются слезами при мысли, что она наконец избавится от коллекторов. (И вот бы Сьерра получила какую-нибудь премию, когда Кристи все оплатит.)

– Вам разве не нужны эти деньги? Все-таки три ребенка… Колледжи и все прочее? – Она замолкает. Она не представляет финансы Луизы, что ей нужно и что она имеет, сколько стоят вещи для кого-нибудь вроде Луизы.

– Ты достаточно заплатила, – говорит Луиза. – Я много думала о подушках безопасности этим летом. У тебя никогда не было подушки безопасности. У меня всегда была. Теперь пришла пора мне пожить без нее хоть немного – и я готова. Мы со Стивеном подстрахуем друг друга.

Кристи надо вытереть слезы, побежавшие по щекам. Луиза ловит руку Кристи и сжимает, когда в дверном проеме появляется Дэнни. Дверь, видимо, превратилась на сегодня в кулисы, откуда появляются все действующие лица, пока Кристи одна остается на сцене.

– Входи-входи, – говорит Луиза, – я уже ухожу.

Кристи настолько ошеломлена происходящим, что снова опускается на диван. Дэнни садится рядом, придвигается, кладет руку ей на колено:

– Как ты? Держишься? Ну и вечерок!

Она показывает ему чек. Столько денег. Для нее, для ребенка, для Дэнни, если он останется, а теперь-то точно останется. Как Кристи сказала Луизе когда-то на веранде, только те, у кого есть деньги, говорят, что деньги не решают проблем. А эти деньги решат несколько серьезных проблем. Эти деньги означают почву под ногами, и ей дышится легче просто оттого, что она держит их в руках.

Дэнни присвистывает:

– Очуметь.

– Это от Луизы. Что делать? Я не знаю, должны ли мы взять их. Что скажешь?

Он молчит.

– Дэнни? Мне ведь их на самом деле не задолжали. – И тем не менее ей так хочется начать новую жизнь, как и сказала Луиза.

Дэнни, похоже, решил сформулировать мысль как можно точнее и только потом говорить.

– Что скажу? – произносит он наконец. – Я скажу, что, с одной стороны, тебе крупно задолжали – за все, чего ты не получила из-за отца. Он сделал ошибку, принял неправильное решение, и ты – та, кто от этого пострадал.

– Еще мама.

– Еще мама. Но с другой стороны – если так посмотреть, никто тебе ничего не должен. Потому что мир устроен не так. Мир не одаривает нас всех одинаково. – Дэнни обводит рукой сад, полный теней, плоскую, как тарелка, широкую водную гладь, восходящий серп луны. – Да, без этого человека тебя бы здесь не было. В прямом смысле. Но все-таки эта семья никогда не была твоей и теперь не твоя. Один ужин с омарами ничего не исправит. Как и один чек. Но этого и не нужно. Правда не нужно. Нам не нужна эта семья, Кристи.

– Что нам нужно, так это уехать куда-нибудь и завести собственную. Ты, я и этот цыпленок.

Он касается ее живота:

– Можно?

Она кивает, и он кладет ладонь на малыша.

– Думаю, так: если ты возьмешь эти деньги, а я – мои накопления и мы двинем на запад, у нас будет все, чтобы начать хорошую жизнь вместе. Но если ты не возьмешь их, мы и так не пропадем.

– Да, – отвечает она. Опускает свою руку поверх его и сжимает. – Мы не пропадем.

Дэнни отлучается в уборную, прежде чем разыскивать хозяев и прощаться, а Кристи задерживается у окна, глядя, как небо окончательно темнеет.

Она думает обо всем, что могло случиться в ее жизни, но не случилось, и о том, что все-таки случилось, хотя могло обойти ее стороной. Она могла пойти по кривой дорожке вслед за Джесси. Она могла проторчать всю жизнь в Майами-Бич и ничего не добиться. Она могла вернуться в Альтуну раньше и провести больше времени с мамой, или вернуться позже, или вовсе не вернуться. Она могла вообще не уезжать из Альтуны. Она могла прочитать мамино письмо и решить оставить прошлое в прошлом, не покупать билет на «грейхаунд». Тогда бы не было Дэнни, ребенка и будущего в Орегоне.

Можно провести всю жизнь, сокрушаясь, что тебе дано так мало, – а можно все-таки признать, что в чем-то тебе дано больше, и с этого момента поступать правильно ради блага будущего ребенка: начать прямо сейчас, использовать деньги с умом, пройти весь путь до конца. Она распорядится всем правильно.

С мола долетает вой береговой сирены. Все лето этот звук казался Кристи зловещим, но вдруг в нем слышится больше надежды, чем ей представлялось раньше.

47. Луиза

День отъезда. Луиза пакует купальники и шорты; пакует тапочки для купания, которые надевала на камнях за недостатком лихости и ловкости, как у детей; пакует блокноты по Питкэрну, пустой и исписанный; тщательно заворачивает кружку из Дамарискотты и банку ягодного джема из «Магазинчика Нервной Нелли» на Дир-Айл; ноутбук. Застегивает спортивную сумку, спускает по лестнице и ставит снаружи у двери рядом с прочими вещами. Как они уместят в машине все, что привезли, все, что накупили за лето, и куда сядет Стивен – загадка. Сам Стивен, к счастью, налегке, а чемоданный тетрис – его суперспособность. К тому же Мэтти оставляет тут сердце, так что места будет чуть больше.

За день до ужина с Кристи и Дэнни Луиза сообщила Стивену, как хотела бы распорядиться Чрезвычайным фондом. Она ожидала отпора, но Стивен не ощетинился, а понимающе закивал, будто Луиза сказала, что пара стаканов в посудомоечной машине не отмылись и их надо прополоскать еще раз. Потом он взял ее за руку, переплетя пальцы, и она подумала, что еще никогда не любила его так сильно, как в этот момент.

– Это правильно, – сказал он. – Пусть так и будет.

– Но дом, – сказала она, – тогда мы не сможем сохранить дом.

– С тем, что имеем сейчас, – нет. Но если «Слушай» хорошо продастся, глядишь, и сможем. Поживем – увидим. А вдруг книга о Питкэрне разойдется миллионным тиражом?

– Вот не думаю. Совсем не думаю.

Теперь она отдала чек Кристи, начисто отрезав себе возможность к отступлению. Надо закончить книгу до начала учебного года. Она сама вырыла себе яму собственной прокрастинацией, так что придется нырять туда с головой.

На веранде она находит отца, тот сидит в кресле-качалке, но не раскачивается, а только глядит на воду. Совсем неподалеку скользит парусник. Дальний берег гавани занавешен туманом, и очертания «Самосета» выглядят призрачными и неземными даже сейчас, с утра.

– Папа? – Раздвижная дверь закрывается за ней. – Мы почти собрались. Стивен укладывает последнее в машину. Кучу всего забыли как пить дать. – Резинки для волос, книжки, флакончики лаков для ногтей – кто знает, что еще? Через неделю после возвращения домой всегда приходит посылка от Энни с вещами, забытыми под диванами и за дверцами шкафов. – Ты же придешь попрощаться? Дети очень хотят сказать «до свидания», и Стивен тоже.

Он поворачивается и смотрит ей в лицо, взгляд его ясен и осмыслен. Он сейчас здесь, тот самый Мартин Фицджеральд, председатель Федерального окружного суда штата Мэн, в строю и полной боевой готовности.

– Присядь-ка, – говорит он, кивая на кресло рядом с собой.

Она присаживается.

– Я кое-что припоминаю.

– Что, папа?

– Припоминаю первый раз, когда ты приехала сюда после рождения Мэтти. Столько ему было?

– Только месяц, – отвечает она. – Осень, перед тем как дом закрыли на зиму.

– Вы сидели тут вдвоем, – продолжает он. – Я помню, как спустился рано утром, а ты уснула с ним на руках. Ты была словно Мадонна с младенцем. Солнце только всходило… – Он замолкает, глядя на свои руки. – Это было так красиво, – говорит он. – Так красиво.

– Я помню, как мы приезжали, – отвечает Луиза.

Она помнит, что была окрыленной, измотанной, загнанной, на седьмом небе от счастья. Помнит, как крошечные кулачки Мэтти легонько колотили по ней, пока она кормила его.

– Здорово было. – Ей хочется сказать еще столько всего – о Кристи и Дэнни, о смерти Шейлы и ребенке Кристи, об Энни, которая так долго хранила свой секрет. Но она говорит только: – Думаю, Мэтти страдает от любви. Ему нравится дочка Николь. Хейзел.

Отец поднимает брови и усмехается.

– Боюсь, такое случается даже с лучшими из нас. Он с этим справится. И многого добьется. – При этих словах в нем мелькает тень былого дублинца. И многого добьется. Она представляет отца озорным школьником с хохолком, в вязаном жилете и в коротких штанишках, с бабочкой на шее.

– Думаю, да.

В конце концов, молодым поколениям порой приходится искупать ошибки старших. Но к чему сейчас об этом? Ведь Луиза знает, что момент просветления у Мартина ненадолго, она знает, что болезнь продолжит шествие по его мозгу, пока коридоры памяти не опустеют окончательно. Рональд Рейган к концу жизни не помнил, что был президентом США! Этот разговор, это временное прояснение сознания – нежданный подарок.

Быть в настоящем. Держать контакт.

В последний раз она сидит со своим отцом вот так. Было время, она думала, что они вечно будут сидеть на этой веранде, лето за летом, сплетая из надетой на пальцы ниточки воспоминаний разнообразные узоры. Было время. Помнишь то? А помнишь это? Конец. Все так быстро происходит, нет времени оглянуться.

Стивен скоро забьет копытом: надо ехать как можно скорее, если они надеются проскочить пробки в Квинс и на въезде в Бруклин. Одна остановка на перекусить плюс минимум три на туалет – всем нужно будет выйти в разное время, а Клэр так и вовсе дважды.

Луиза встает и протягивает отцу руку:

– Идем, пап.

Держась за нее, он поднимается:

– И куда же мы идем?

Прежде чем выйти за сетчатую дверь, она оборачивается и бросает последний взгляд на «Самосет» по ту сторону гавани. Даль прояснилась. Стали видны мол и холмы изумрудной травы между гаванью и пляжем. Удивительно, что она еще способна говорить, когда горло забито словами, которые она никогда не скажет.

– Идем к машине, чтобы ты мог со всеми нами попрощаться. Как тебе идея?

– Хорошо, – отвечает он. – Очень хорошо.

Солнце сверкает на воде, как в самый погожий день. Чудо, но туман – во всяком случае, пока что – рассеялся.

Благодарности

Мне посчастливилось быть гостем семейств Санта-Мария, Данн и Хейр в их доме в Совьем Клюве, штат Мэн, на протяжении стольких лет, что, пожалуй, сделать его местом действия книги было бы неприлично, но я не удержалась, потому что люблю этот дом так сильно, как только можно его любить, не будучи членом семьи. Их двери по сей день открыты для меня, меня кормят омарами и дают писать в тишине с видом на океан, что свидетельствует об их удивительном гостеприимстве и щедрости. Маргарет и Уолли Данн, Присцилла Хейр, Лайне Санта-Мария, Марк и Дениз Санта-Мария, Мэри Струт, для меня честь быть другом вашей семьи, спасибо вам. Может, я и допустила пару вольностей (имя для дома? какой-какой кабинет?), но, надеюсь, вы меня простите. Сью Санта-Мария покинула нас в 2020 году, до того, как я закончила черновик романа, но я хотела, чтобы она, ее душа, ее любовь к «Керамике Дамарискотты» (которую я ненадолго оживила в книге) оставили здесь свой след. (Если случалось, что, пока я писала «Дом, где живет лето», заведение закрывалось, я оставляла его таким, каким оно было на начало работы над книгой.)

С многими вопросами мне помогали Валери Пиана и доктор Джеки Ли. Крис Янг из полицейского управления Рокленда терпеливо отвечал на мои бесконечные запросы касательно поворотов сюжета, которые в финальный вариант все-таки не вошли, – но однажды, когда я буду писать о загадочном убийстве, первым, кому я позвоню, будет Крис. Доминик Уолк, ассистент координатора по выбросу морских млекопитающих штата Мэн (лучшего названия должности и не придумаешь), делилась со мной своим опытом и энтузиазмом. Моя добрая подруга Стейси Гадиман рассказывала мне, как ее семья проходила через болезнь Альцгеймера, и я благодарю ее за открытость и честность. В мир университетских преподавателей мне дала подглядеть Рене Хит. Летом 2020 года сотрудники «Примо» провели мне замечательную экскурсию по их бесподобному ресторану. Ли Софли, бывшая председательница Федерального окружного суда штата Мэн, с готовностью посвящала меня в различные подробности ее судейской работы в былые годы.

Маргарет Данн и Дженнифер Трулав снабжали меня ценными комментариями на ранних этапах работы (а Маргарет подсказала название!), не говоря уже о том, что они одаривают меня своей неисчерпаемой дружбой и бесконечным смехом. (Ни разу не было, чтобы я послала Дженнифер Трулав какой-нибудь вопрос, а у нее не был бы мгновенно готов ответ.)

Мои близкие друзья (привет вам, леди из Ньюберипорта!) в основном не писатели, но за годы мне посчастливилось встретить лично и найти в интернете сообщества писателей и книжных блогеров, расширивших мой писательский мир, сделавших его бесконечно ярче. В частности, Элин Хильдебранд не уставала рассказывать о моих книгах своим многочисленным и преданным читателям. Работа в комитете Литературного фестиваля Ньюберипорта в течение последних нескольких лет также чрезвычайно обогатила мой писательский опыт.

Сказать, что мой издатель, Кейт Нинцель, требовательна, значит ничего не сказать – добавив сюда же, что она проницательна и вообще гениальна. Да-да! Но не только, ведь с каждым ее письмом («отдыхать будешь потом») эта книга становилась все лучше и лучше. Все в «Уильяме Морроу» – Лиэйт Стелик, Дженнифер Харт, Амелия Вуд, Джули Полоски, Молли Генделл и Шелли Перрон – приложили немало стараний, выпуская мои книги в свет. Этот роман вы держите в руках благодаря их упорному труду и работе отдела продаж. Элизабет Вид из «Книжного клуба» так давно приходит мне на выручку, что я и не знаю, где теперь была бы. Да и была бы вообще, и я благодарна ей просто безмерно.

Мои родители, Джон и Сара Митчелл, а также моя сестра Шэннон Митчелл – это неиссякаемый источник любви, поддержки и волн сарафанного радио. Пока я работала над книгой, ушла моя свекровь, Шерил Мур. Трудно было застать ее без книги в руках, и я так жалею, что не увижу ее за чтением «Дома, где живет лето». Брайан Мур – мой давний читатель и главный защитник. Я давно говорю, что тренер он для многих, отец – для троих, муж – для одной. Мне так повезло, что это я. Мои дочери, Эдди, Вайолет и Джози, редко добираются до последних страниц моих книг, но если уж вы здесь, мои девочки Мур, надеюсь, вы знаете, как я горжусь вами и скольким вещам я учусь у вас – и не только тому, чего не делать в соцсетях. Люблю вас всех.

Сноски

1

Creedence Clearwater Revival – американская рок-группа, известность ей принесла психоделическая версия хита 1950-х «Сюзи Кью».

Content

Мег Митчелл Мур
Дом, где живет лето

Июнь

1. Кристи

2. Луиза

3. Кристи

4. Дети

5. Луиза

6. Кристи

7. Луиза

8. Кристи

9. Дети

10. Кристи

11. Луиза

12. Полин

13. Луиза

14. Дети

15. Луиза

16. Кристи

Июль

17. Луиза

18. Кристи

19. Луиза

20. Мэтти

21. Луиза

22. Кристи

23. Луиза

24. Мэтти

25. Луиза

26. Кристи

27. Луиза

28. Кристи

29. Мэтти

30. Луиза

31. Кристи

32. Полин

33. Луиза

Август

34. Мэтти

35. Луиза

36. Мэтти

37. Кристи

38. Луиза

39. Кристи

40. Мэтти

41. Полин

42. Луиза

43. Мэтти

44. Луиза

45. Мартин

46. Кристи

47. Луиза

Благодарности

Сноски