Ян-Филипп Зендкер

Сердце, которое помнит

Посвящается Анне, Флорентине, Терезе, Джонатану и Доротее

Gareth L. Powell

LIGHT OF IMPOSSIBLE STARS

Copyright ©2020 by Gareth L. Powell

This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© Г. В. Соловьева, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

От издателя

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, событиями и местами является совершенно случайным.

Часть первая

Глава 1

Как говорит мой дядя, любовь присутствует в каждой истории: в величественной или в бесхитростной, в прекрасной или в иной. Вы найдете любовь в историях, заставляющих нас плакать, равно как и в других, поднимающих наш дух.

Мы сидели на полу в кухне. Наступил вечер, стало прохладнее. Видя, что дядя дрожит, я сходил за одеялом, укутал его плечи и снова сел.

В очаге потрескивал огонь. Я смотрел на угли и слушал дядю, хотя и не вполне понимал то, о чем он говорил.

– Истории могут быть очень старыми, насчитывающими сотни и даже тысячи лет и родившимися в диковинной и далекой стране. Или совсем свежими, сочиненными минувшим вечером в маленькой хижине за рекой. Но у всех значительных повествований есть общая тема: потребность человека в любви… Бо Бо, ты меня слушаешь? – (Я кивнул.) – Нет большей силы, чем любовь, – тихо продолжал дядя. – У нее неисчислимое множество лиц и обличий. Никакой другой предмет так не занимал поэтов в прошлом и не будет занимать в будущем. И это неспроста, иначе мы бы всё позабыли.

Видя по моему лицу, что его слова лишь сильнее меня запутали, дядя наклонился ко мне, словно собирался раскрыть большой секрет, но затем вдруг передумал.

Это было очень на него похоже. Вот уже несколько недель, когда мы садились у очага, дядя принимался рассказывать какую-нибудь историю, но неизменно обрывал ее, не доведя до конца.

Он рассказывал о времени, когда был маленьким, а окружающий мир – огромным, когда в Кало не было ни автомобилей, ни телевизоров.

О жене, умершей совсем молодой.

О матери, способной преодолевать большие расстояния, не делая ни шагу.

О мальчике, якобы способном различать породы бабочек по шелесту крыльев.

По правде говоря, во многие из дядиных историй мне было трудно поверить. Ну кто способен услышать шелест крыльев летящей бабочки? Но дядя рассказывал очень ярко, и я ловил каждое слово.

– Ну вот опять, – пробормотал дядя. – Когда это закончится? О чем я говорю? Что́ мальчишка твоего возраста может знать о любви?

Какой ответ хотел услышать дядя? В самом деле, что́ может знать о любви двенадцатилетний мальчишка?

Ничего.

Или совсем мало.

А может, больше, чем кажется дяде?

На этом, к моей досаде, наш разговор оборвался. Я бы с удовольствием слушал дальше. У дяди замечательный голос. Если он начинает рассказывать, я забываю обо всех дневных заботах. Когда я был совсем маленьким, дядя мне пел и я засыпал.

Мог ли я знать, что все дядины недосказанности – лишь начало куда более длинной истории и что, когда мы доберемся до конца, я наконец-то пойму все то, о чем он неделями пытался мне рассказать? Разными способами: порой словами, а порой без слов.

На следующее утро дядя начал рассказывать мне о своей младшей сестре, что уже было необычным.

Он лежал на кушетке, накрывшись легким одеялом. Я подложил ему под голову две подушечки. Потом заварил дяде чай и уселся на пол рядом с ним. Глаза у дяди были закрыты, а рот открыт, словно он уснул. Дождь прекратился. Щебетали птицы. Я думал, что напрасно сижу здесь, когда мог бы спуститься во двор и накормить кур. В этот момент дядя прошептал мое имя.

– Бо Бо, ты здесь? – спросил он.

Я взял его за руку. Я часто так делаю. Рука была мягкой и теплой. Дядя улыбнулся, не открывая глаз. Я крепко держал дядину руку. Ему это нравилось, особенно когда он уставал или не мог уснуть.

А нынче он уставал часто. Главным образом по утрам. Иногда я думал, что дядя заболел, но он всякий раз советовал мне не беспокоиться понапрасну. Это просто вопрос возраста. Человек, которому под восемьдесят, время от времени чувствует себя усталым, только и всего. Не знаю, так ли это. Мне пока двенадцать. Дядя – единственный восьмидесятилетний из тех, кого я знаю. Во всяком случае, кого я хорошо знаю.

Какое-то время мы с ним молчали. Во дворе ветер гнул стебли бамбука, и они скрипели. Вокруг нас с жужжанием вилось несколько мух. Из соседнего двора вкусно пахло готовящимся карри.

Его сестра обладала большим сердцем и была самой красивой из всех известных ему женщин. Конечно, за исключением его жены и матери. У нее была изящная, грациозная фигура танцовщицы, необыкновенно выразительные глаза и смех, способный согреть сердце.

Не знаю, так это или дядя преувеличивал. Я ее очень давно не видел. Даже не помню, как она выглядит и как звучит ее смех, не говоря уже о том, способен ли он согреть мне сердце.

– А вы с ней похожи? – захотелось мне узнать.

Дядя очень долго раздумывал над моим вопросом, и мне стало казаться, что он не ответит.

– И да и нет, – наконец сказал дядя. – У братьев и сестер всегда так. В чем-то они – как две капли воды, зато в другом до боли далеки.

У меня нет ни братьев, ни сестер, а потому я не знаю, прав ли дядя. У меня есть только он – мой дядя У Ба. Мы с ним совсем не далеки. Во всяком случае, не настолько, чтобы это вызывало боль.

– Сколько у нее детей? – осторожно спросил я.

Дядя молча повертел головой и наморщил лоб. Я не понимал смысла этого жеста. По собственному опыту могу сказать: взрослых не всегда легко понять.

Мне хотелось задать дяде кучу вопросов о его сестре. Например, узнать, здорова ли она. Как у нее дела. Сможет ли она приехать к нам. Но я знал: он не ответит.

Не желая, чтобы дядя совсем замолчал, я примостился на краешке кушетки и стал массировать ему ноги. Дяде это нравилось, и обычно он делался более разговорчивым.

– У Ба, расскажи еще о ней, – стал просить я, надеясь узнать что-нибудь новое. – Расскажи ее историю.

– Как-нибудь в другой раз, – зевнул он.

– Нет, нет, расскажи сейчас. Пожалуйста!

Все мои просьбы были напрасны. Дядя приоткрыл глаза и улыбнулся мне. Вид у него был утомленный.

Вскоре его голова повернулась набок. Ему на щеку села муха и поползла к кончику носа. Я ее согнал.

– У Ба… – шепотом позвал я. – У Ба…

Он даже не шевельнулся.

Не желая его будить, я еще немного посидел на кушетке. Потом встал и вышел во двор, где меня ждали привычные дела. Нужно было накормить кур и свинью, постирать белье и выполоть грядки. Сегодня я собирался починить велосипед. Вчера я пропорол шину: ехал по раскисшей дороге и не заметил, как наскочил на гвоздь или осколок.

Иногда я не знаю, что и думать про У Ба. Зачем утром он вдруг упомянул свою сестру? На него это было не похоже. Наверное, боялся огорчить меня своим рассказом.

У дяди только одна сестра. Думаю, вы уже догадались, что это моя мама.

Глава 2

Вокруг меня беспокойно толпились голодные куры. Едва я кинул им горсть корма, куры набросились на него так, словно давным-давно не ели. Две курицы подрались из-за зерна. Я вмешался и разнял их.

Не могу спокойно видеть голодную живность. Даже кур.

Я занимался своими делами во дворе, стараясь не думать о маме, однако мысли мне не подчинялись.

Все мои знакомые ребята живут со своими матерями. Почти все. Родители Ма Шин Моэ погибли в прошлом году. Они ехали на автобусе и попали в катастрофу. Мать Ко Мьята работает в Таиланде. Но она приезжает каждый год. Если не каждый, то раз в два года.

Подумав еще, я вспомнил про близнецов Ма Сан Йи и Маунг Тин Оо. Их мать умерла в родах. Отец снова женился, и у них есть хотя бы мачеха. Не скажу, что она слишком к ним добра, но она рядом.

О своей маме я знаю немного: только то, что она живет в Янгоне[1] и у нее не все в порядке со здоровьем. Но чем она больна, мне неизвестно.

Я понятия не имею о том, что маме нравится и что ее тревожит. Даже не знаю, любит она рис, как я, или лапшу, как ее брат.

Не знаю я и о том, крепко она спит по ночам или у нее бывает бессонница, как у дяди. Просыпается ли она по ночам и зовет меня только для того, чтобы убедиться, что меня нет рядом?

Я не знаю ее запаха. Не знаю, как звучит ее голос. Не знаю, похож я на нее или нет.

Даже не помню, когда мы с ней виделись в последний раз.

У дяди была ее фотография, которую он использовал в качестве закладки для книг. Мама, У Ба и я стоим на заснеженном крыльце, в шапках и рукавицах. Мама держит меня на руках – совсем еще маленького, завернутого в одеяло. Мы все старательно смотрим в объектив аппарата.

Однажды дядя забыл книгу на дворе. Хлынул дождь, насквозь промочивший страницы и снимок. С тех пор мама превратилась в очень красивое разноцветное пятно среди других пятен.

Чтобы прогнать эти мысли, я начал считать вслух. Есть у меня такая привычка. Если мне о чем-то не хочется думать, я просто начинаю считать. А если меня что-то тревожит или пугает, я начинаю считать то, на что падает взгляд. Например, плоды на дереве авокадо. Цветы на кусте гибискуса. Спицы на колесах моего велосипеда и даже ступеньки.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Но сегодня мне никак не прогнать назойливые мысли.

Никак не перестать думать о маме.

Я ушел от кудахчущих кур в самый дальний угол двора и сел перед муравейником.

Тысячи муравьев ползли двумя черными колоннами вдоль кустов бугенвиллеи, направляясь к папайе. Там, по непонятной мне причине, они делали резкий поворот и уползали под изгородь в соседний двор.

Мне нравилось следить за муравьями. Они были живым доказательством того, что сила никак не связана с величиной тела. Муравьи перетаскивали листья, хвоинки и куски коры, которые были значительно тяжелее их.

Если на их пути я клал палки или камни, они останавливались на мгновение, прощупывали их своими крошечными ножками и усиками, а затем проходили над ними, под ними или обходили их, независимо от того, насколько высоким или широким было препятствие. Они обладали потрясающей целеустремленностью, и ничто не могло помешать им в достижении намеченной цели.

Эта мысль меня взбодрила.

Еще муравьи никогда не выказывали признаков страха. Можно подойти и топнуть ногами. Муравьи продолжат заниматься своим муравьиным делом. Не то что жуки, черви и мокрицы. Мокрицы невероятно трусливые твари: стоит мне поднять камень – тут же бросаются врассыпную.

Я сидел, смотрел на муравьев, вглядывался в их неутомимое движение, пока не потерял представление о времени.

Тревожные мысли постепенно ушли, я почувствовал себя лучше и вернулся в дом.

На ступеньках лежала пара дядиных рубашек, две мои зеленые школьные лоунджи[2] и кипа футболок. Рядом примостились грабли, которыми я собирался воевать с сорняками. Однако мне совсем не хотелось возиться со стиркой или копаться в огороде. Я поднялся в дом проведать У Ба.

Дядя все так же неподвижно лежал на кушетке. Одеяло сползло на пол. Я поднял его и сложил. Оно уже не хранило тепло дядиного тела.

Я не стал чинить колесо. Поставил запасное и поехал в город.

Сегодня был базарный день, а значит, на улицах прибавится людей, машин и мотоциклов. Надо смотреть в оба, а то мопед уже чуть не отбросил меня на обочину.

Дядя рассказывал, что не так давно на улицах Кало вообще не было ни машин, ни мотоциклов. Люди передвигались пешком, на велосипедах и многочисленных повозках, запряженных лошадьми. Электричество тогда выключалось в девять часов вечера, и на город опускался блаженный покой. Те, кто побогаче, зажигали свечи. Те, кто победнее, просто ложились спать. И не было ни компьютеров, ни телефонов, ни иностранных туристов.

Мне такого не представить. Нынче все взрослые только и пялятся в мобильные телефоны. Чем бы они тогда заполняли время?

На базаре почти над всеми лотками натягивают брезент, чтобы дождем не намочило. Возле лотков не протолкнуться. Пахнет сушеной рыбой, кориандром и свежемолотым перцем чили. Торговцев мясом я всегда обхожу стороной. Не выношу зловония расчлененных мясных туш. Этот запах цепляется к моим ноздрям и держится часами.

Сегодня на базаре было полно людей разного возраста, но мне казалось, что я вижу только матерей с детьми. Торговки, которым было не с кем оставить малышей, брали их с собой на базар, и те ползали на животе среди гор моркови и картофеля. Покупательницы носили детей за спиной или держали на руках. Женщины хлопотали над детьми: кормили их, пели песенки и укачивали.

Я смотрел на них, и мне опять стало грустно. Я бесцельно бродил от лотка к лотку. Больше всего мне сейчас хотелось вернуться домой, к дяде, и улечься рядом с ним на кушетку. Но вчера он просил купить чая и пачку чирут[3]. Еще я купил яиц и овощей на обед, немного выпечки, а также два букета желтых и белых хризантем для домашнего алтаря. У торговки сластями я купил дяде два куска молочного кекса. Он меня об этом не просил, но я знал, как У Ба любит эти кексы. Погрузив купленное на багажник велосипеда, я поехал к Ко Айе Мину.

Его контора находится на боковой улице, неподалеку от рынка. Над дверью красуется вывеска: «Приключенческие туры с Аароном». Он называет себя Аароном, опасаясь, что иностранцам будет не запомнить его бирманское имя. Он работает гидом, то есть получает деньги за то, что водит людей по разным местам. Как-то я спросил его, что это за непонятная работа такая – водить иностранцев – и почему ему за нее платят. По-моему, таким делом надо заниматься бесплатно; просто чтобы с кем-нибудь подружиться. Или помочь тому, кто заблудился. Он ответил, что его работа называется «туризм», и добавил, что я, наверное, еще слишком мал и не понимаю особенностей взрослого мира.

Для меня и сейчас загадка: ну какие могут быть приключения, когда бродишь по Па-О, Карену, Дану или Палонгу? Так называются деревни вокруг Кало. Однако в сухой сезон сюда приезжают толпы иностранцев, и K° Айе Мин бывает очень занят. Он работает практически без выходных, и мы с ним почти не видимся. Зато в сезон дождей туристов немного. Тогда Ко Айе Мин просто сидит в своей конторе, и времени у него предостаточно. Мы играем в шахматы или говорим о футболе. Своих детей у него нет, поскольку он не женат. До недавнего времени у него была подруга, но не местная. Она жила где-то возле Манадалая. Знакомить родителей с Ко Айе Мином она не хотела и просто иногда приезжала в Кало. В такие дни K° Айе Мину становилось не до меня. Но я не жаловался. Надолго она не задерживалась, а с какого-то времени вообще перестала приезжать.

Ко Айе Мин мне как брат, хотя он намного старше. По-моему, ему лет тридцать. Но разница в возрасте нам не мешает. У нас хватает тем для разговора, а если мы не настроены говорить, как сегодня, можно просто молчать вместе.

Он точно знает, о чем можно меня спрашивать, а о чем нельзя. Думаю, есть люди, которые знают об этом сами, и им даже не надо говорить.

Ко Айе Мин ни разу не спросил меня о матери.

Он ни разу не упомянул про мой шрам.

Не то что ребята и учителя в школе. Мой шрам – темно-красного цвета, шириной со спичку. Он тянется от левого уголка рта почти до уха. У Ба думает, будто я редко его вижу, поскольку у нас дома нет зеркал. Дядя ошибается. Я вижу шрам каждый раз, когда кто-то смотрит на мое лицо.

Иногда внутри шрама возникает тянущее ощущение. И тогда я знаю: погода будет меняться.

В другие дни он вдруг начинает болеть и жечься. Это предвестники полосы неудач.

Ко Айе Мин обрадовался моему приходу. Он сидел в дальнем углу кабинета и читал книгу. На столе лежали газеты, карты и несколько нераспечатанных писем. Между ног Ко Айе Мина была зажата полупустая бутылка кока-колы.

– Привет, Шерлок, – сказал Ко Айе Мин, откладывая книгу.

Мы с ним посмотрели пару фильмов про Шерлока Холмса, после чего он стал звать меня Шерлоком. Ко Айе Мин утверждает, что я напоминаю ему знаменитого детектива, поскольку всегда задаю вопросы и у меня острый ум.

– Рад тебя видеть. Как поживаешь? – спросил он.

– Нормально. А ты?

– Тоже нормально.

Это было враньем. На душе у Ко Айе Мина кошки скребли, причем сильно. Меня ему не одурачить, поскольку я обладаю даром, смущающим даже меня самого. Стоит мне посмотреть человеку в глаза – и я вижу, что́ он чувствует.

Конечно, если чьи-то глаза полны слез, любой скажет, что этому человеку грустно. Я не о таком знании. Я вижу, когда людям грустно, даже если они смеются.

Я вижу, как кто-то сердится, хотя делает вид, будто у него все прекрасно.

Я вижу, когда гнев служит маской, за которой прячется страх.

Я чувствую напряженность за дружелюбно звучащим голосом.

Ваши глаза всегда вас выдают. Они не умеют притворяться. Не умеют врать, даже когда этого хотят. Часто чужие глаза рассказывают больше, чем я хочу знать, и тогда мне становится не по себе. Тяжело видеть, как кто-то врет.

Поэтому я стараюсь никогда не смотреть другим в глаза слишком долго. Лучше смотреть в сторону или под ноги.

Если же так не получается, я могу смотреть и не видеть. Бывает, вы слушаете человека, но не слышите, о чем он говорит. Смотреть тоже можно не видя.

Дядя – единственный, кто знает о моем даре. Когда я рассказал ему, он погрузился в глубокое раздумье, посасывая погасшую сигару. Он качал головой, словно не мог в это поверить. Однако я понял: дядя не усомнился в моих словах.

Однажды дядя перебил меня на полуслове и спросил, не обладаю ли я также и исключительно острым слухом. Я не понял, почему он об этом спросил. Потом он захотел узнать, могу ли я распознавать различные эмоции. Мне было нечего ответить. Когда я смотрю в чужие глаза, то замечаю их блеск или подмигивание. Бывает, они вспыхивают, как угольки в огне. Глаза могут сверкать, вздрагивать, подергиваться тенью, а в следующее мгновение становиться почти прозрачными. Мне встречались люди с глазами пустыми, как у мертвой птицы. Я видел глаза, выпученные от страха. Такими бывают глаза курицы, которой вот-вот отрубят голову. Есть глаза тусклые, как вода в глинистой луже, а есть горящие, словно солнце. У каждого выражения бесконечное множество оттенков, и у каждого оттенка – свой особый смысл.

Дядя утверждает, что такой же способностью обладают младенцы в первые месяцы жизни. Они умеют считывать состояние матери по глазам. Возможно, я просто не утратил эту способность. Мы говорили об этом всего один раз, но с тех пор бывали моменты, когда дядя не давал мне заглядывать ему в глаза.

По словам У Ба, в Кало только двое умеют читать мысли. Один – старый астролог. Возможно, еще и старый седой монах в монастыре на холме, вознесшемся над городом. Не знаю, так ли это. Я не могу читать чужие мысли. Даже когда люди рассказывают, о чем они думают, мне часто бывает трудно понять смысл их слов.

По глазам Ко Айе Мина было видно: его что-то угнетало. Осталось понять, что именно. С этой проблемой я сталкиваюсь постоянно. Я могу сказать, когда человек подавлен, счастлив или обеспокоен. Но чем – понятия не имею. Иногда люди заявляют, что у них все прекрасно, а я-то вижу: ничего подобного. Прежде я больше доверял их словам, чем глазам, но сейчас придерживаюсь иного мнения.

Ко Айе Мин помолчал, глотнул кока-колы, затем спросил:

– Может, и ты хочешь?

– Нет, спасибо. – Я смотрел на большую карту Бирмы, висевшую у него за спиной. – Нет ли у тебя чего-нибудь новенького почитать?

Ко Айе Мин встал и подошел к шкафу, где лежали книги. Иностранцы, которых он водит, всегда оставляют ему прочитанные книги. Разумеется, от книг на финском, корейском или французском нам мало толку, зато мы очень радуемся появлению книг на английском. Контора Ко Айе Мина – единственное место в Кало, где можно раздобыть англоязычные книги, а мы с ним очень любим читать. Ко Айе Мин запрокинул голову, вглядываясь в корешки. Наконец он вытащил книгу и протянул мне.

«Международный бестселлер» – уверяла крупная надпись на обложке. Автора звали Джон Грин. О таком писателе я не слышал. Я посмотрел название: «Виноваты наши звезды».

– Нет, спасибо, – сказал я, возвращая книгу. – Астрология меня не интересует.

– Это совсем не про астрологию. Прочти. Тебе понравится. Обещаю.

Я засунул книгу в сумку с покупками и поблагодарил Ко Айе Мина.

– Хочешь повозиться с компьютером? – спросил он.

Я покачал головой.

У него есть компьютер, и когда Ко Айе Мин на нем не работает, мне позволяется играть или бродить по Интернету. Дома у нас нет даже телевизора, не говоря уже про компьютер. Наш мобильный телефон совсем старый. По нему можно только звонить.

Звонить нам некуда. В адресной книге значится всего один номер.

У Ба говорит, что смартфон нам не нужен. Его сердце недостаточно велико, чтобы впустить туда весь мир. А мое сердце еще слишком мало.

– А как насчет шахматной партии? – предложил я.

Ко Айе Мин кивнул. Из другого шкафа, со стеклянными дверцами, он достал фигуры и игральную доску, которую я подарил ему месяц назад. С помощью У Ба я сделал ее из тика. Склеил несколько дощечек, а затем расчертил клетки. Его старая доска была пластмассовой, и как-то ночью ею полакомились крысы. Пока я расставлял фигуры, он завел таймер – настоящих шахматных часов у него не было. Мы сыграли две быстрые партии. Обе Ко Айе Мин выиграл.

– Что с тобой сегодня? – удивился он.

Обычно я хорошо играю, однако сегодня мои мысли находились далеко от шахматной доски.

Меня интересовало: насколько грациозно двигается танцовщица?

Насколько красиво могут сверкать чьи-то глаза?

Какой смех может согреть сердце?

– Ничего, – ответил я Ко Айе Мину. – Ничего.

Глава 3

– Шрамоносец! Уродливый шрамоносец!

Я обернулся. Это был Соэ Аунг. Мы с ним питали неприязнь друг к другу. Крикливый мальчишка, которого все боялись из-за двух его старших братьев, дрянным характером не уступавших младшему. На этот раз он обозлился на меня за то, что я не дал ему списать контрольную по английскому.

– Шрамоносец!

– Повтори еще раз – и я тебе врежу!

На мгновение мне вспомнились правила У Ба: «Будь приветлив с неприветливыми людьми, поскольку они особенно в этом нуждаются». Я часто слышал от него эту фразу. Но сегодня решил: с меня хватит.

– Шрамоносец, – произнес Соэ Аунг и скорчил рожу.

Я ударил так быстро, что он не успел пригнуться. Врезал ему по щеке с такой силой, что звук удара был слышен по всему школьному двору. Он попытался схватить меня и опрокинуть на землю, но я был сильнее и сделал ему шейный захват. Вокруг нас собрались мальчишки. Соэ Аунг извивался, пытался кусаться, царапаться и хватать меня за волосы. Стычки между нами происходили и раньше, но эта была ожесточеннее прежних. К сожалению, едва мы начинали драться, всегда находился кто-то, кто услужливо звал его старших братьев. Я почувствовал, как сильные руки схватили меня за плечи. Братья оттащили меня от Соэ Аунга. Они били меня в живот и грудь, потом толкали, пока я целиком не вывалялся в грязи.

Один учитель нас разнял. Трое братьев удалились, как всегда пригрозив поквитаться со мной. А меня повели к директрисе.

Она была пожилой женщиной, ростом не намного выше меня. Голос у нее был резким и холодным. Едва взглянув ей в глаза, я понял: ничего хорошего меня не ждет. Они пылали гневом.

– Опять ты! – прошипела директриса.

Она ждала, что я опущу голову, но я и не думал этого делать. Я стоял, распрямив плечи, и смотрел на противоположную стену.

В углу ее кабинета стояла трость. Я должен был приподнять лоунджи до бедер. Закрыв глаза, я мысленно представил дерево манго и принялся считать плоды.

Один.

Два.

Три.

Первый удар заставил меня поморщиться. Второй тоже. Дальнейших ударов я уже не чувствовал.

У Ба сидел на верхней ступеньке крыльца, за пеленой воды, льющейся из наших переполненных водосточных труб. Рядом с ним стоял транзисторный приемник. Один раз в день он все-таки впускал в свое сердце большой мир, слушая выпуск новостей по Би-би-си. Когда он слушал новости, его лицо неизменно мрачнело. Я недоумевал: зачем изо дня в день делать то, что портит настроение?

Едва увидев мои грязные, мокрые вещи и разорванную, забрызганную кровью рубашку, дядя сразу понял, что́ со мной приключилось.

Я прошмыгнул мимо него в дом, быстро надел чистую лоунджи, натянул сухую футболку. Потом вернулся на крыльцо и сел рядом с ним.

Дядя выключил радио, положил руку мне на колено, но ничего не сказал. Мимо нас пробежала ящерица, затем вторая. Они спешили в дом, спасаясь от дождя.

– Ты голоден? Приготовить чего-нибудь поесть?

Дядя не понял моих вопросов. Я наклонился к нему и повторил их, уже громче.

– Нет, спасибо, – ответил У Ба. – Я сыт.

По гофрированной железной крыше и банановым листьям во дворе стучали крупные капли дождя. Трудно говорить при таком шуме. Но сейчас мне было не до разговоров.

– У тебя в школе что-то случилось? – после долгого молчания спросил дядя.

– Да. Соэ Аунг, этот… – Я прикусил язык и быстро добавил: – Он обозвал меня уродливым шрамоносцем.

– Разве это причина для драки?

– Нет, – тихо ответил я. – Но если я всегда буду молча глотать его оскорбления…

– Тогда – что?

– Тогда… тогда…

А в самом деле, что тогда? Ответа я не знал. Я лишь знал, что до сих пор полон злости и не сожалею о драке.

– Мне нужно сходить к директрисе?

– Пожалуй, да. На этот раз все серьезнее.

– Так я и думал, – вздохнул дядя и не сказал больше ни слова.

Он слегка сжал мне колено, потом упер голову в ладони и стал печально смотреть на наш раскисший от дождя двор. Дядя сидел согнувшись, понурив плечи. В первый раз я понял, что больше и сильнее его. Должно быть, я сам не заметил, как вырос. Я смотрел на тощие, морщинистые предплечья У Ба и на такую же тощую спину, проступавшую под футболкой. Мне вдруг стало стыдно от мысли, что я теперь сильнее дяди, который с раннего детства заботился обо мне и оберегал от разных бед. Естественно, я сознавал: моей вины в этом нет. Таков естественный порядок вещей. И все равно мне это не нравилось.

Мне вспомнилась наша шахматная партия на прошлой неделе. Дядя играл невнимательно и быстро потерял коня. Потом пешку. Чем дольше мы играли, тем отчетливее я видел, какого труда дяде стоит понимать мои ходы. Я заманил его в ловушку. Еще семь-восемь ходов – и я объявлю ему мат. И вдруг во мне что-то взбунтовалось. Прежде я никогда у него не выигрывал. Я намеренно стал делать ошибки. Пожертвовал ему слона, затем пешку. У Ба с радостью воспользовался преимуществом. В конце игры я не знал, чем раздосадован сильнее: тем, что могу выиграть у него, поскольку он стареет и делается забывчивее, или тем, что я позволил ему выиграть, а он этого даже не заметил.

С тех пор я под любым предлогом уклоняюсь от шахматных партий с ним.

Я сдвинулся на пару ступенек ниже и взялся за дядину ступню. Кожа у него грубая и жесткая, как древесная кора. У него часто болят ноги, отчего ему трудно ходить. Тогда он сидит на кушетке или на верхней ступеньке крыльца, а я массирую ему ступни.

Я надавил костяшками пальцев на подошвы его ног.

– Как приятно.

Совсем нетрудно доставить дяде удовольствие. Как он всегда говорит, есть много ключей к счастью. Один из них – скромность. Другой – благодарность.

Ногти у него на ногах слишком отросли. Я сходил за ножницами и подрезал их.

У Ба поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. У меня возникло чувство, будто он хотел что-то сказать. По его глазам я видел: дядю что-то тревожит. Взгляд был тяжелым, неуютным, без блеска. Глаза темные, потухшие, пустые. Они напоминали мозоли на его ступнях. Я умею читать по глазам У Ба лучше, чем по чьим-либо.

Меня одолели тяжелые предчувствия.

– Ты собираешься в дорогу? – как можно непринужденнее спросил я.

Дядя поджал губы и молча кивнул.

Раз в год дядя навещает сестру. Обычно он уезжал на несколько недель осенью, в самом начале сухого сезона.

Я знал: дяде трудно расставаться со мной. Я не хотел усугублять это состояние и потому изо всех сил прятал свои чувства. Меня тоже печалило расставание с ним.

Но в этом событии была и светлая сторона. Когда У Ба уезжал, ко мне приезжал отец.

Глава 4

Еще до восхода я услышал, как дядя гремит посудой на кухне. Вскоре в очаге затрещал хворост и весь дом наполнился запахом горящего дерева. Дядя давно не вставал так рано утром.

Когда я вошел в гостиную, он срезал свежие цветы для алтаря и наполнял рисом маленькую миску – приношение нашему Будде. Рядом с миской он положил два банана. Все дядины привычки я изучил наизусть.

Дядя всегда путешествовал налегке. Все, что ему требовалось на время, пока он гостит у сестры, умещалось в зеленую сумку из искусственной кожи: еще одна лоунджи, нижнее белье, три рубашки и записная книжка. Дома дядя читает по нескольку часов в день, невзирая на то, что глаза его слабеют. Но в дорогу он не берет ни одной книги. Это меня удивляло. Жизнь без книг для дяди пуста. В них У Ба черпает утешение, когда оно ему нужно, а порой книги его отвлекают. Однажды он сказал, что книги служили ему компасом. Без них он бы не смог найти путь в мире и в собственной жизни.

Пока он собирается, мы разговариваем мало. Такая у него привычка. Даже когда дядя уезжает на день в Таунджи, столицу нашего штата, перед отъездом туда он тоже затихает. Он всегда говорит, что душа путешествует не быстрее пешехода. Она движется гораздо медленнее поезда или автобуса. Мне думается, дяде нравится давать душе фору во времени. Возможно, чтобы к месту назначения прибыть цельным человеком.

Я сбегал во двор, набрал воды из бочки и поставил чайник, чтобы вымыть дяде голову. В мыслях хаотично кружилось все, что я хотел ему сказать и о чем спросить перед отъездом. Но мой рот был как замурованный. Так я ничего и не сказал.

Перед самым выходом из дому, когда мы уже были готовы отправиться на станцию, мимо пронесся военный джип, резко затормозил и стал сдавать назад, пока не оказался вровень с нами. На пассажирском сиденье сидел офицер. Он уже несколько месяцев подряд ездит к нам. Когда я впервые увидел его у нас во дворе, мне захотелось заползти под дом и спрятаться в свином загоне. Он крепче и крупнее всех знакомых мне мужчин, а взгляд у него зловещий. На его форме полно разноцветных значков, а на погонах – по три звезды и два листа. Он не просто военный, а полковник или что-то в этом роде. Так говорил мне У Ба.

– Где твой дядя? – прорычал он.

Я попятился и молча указал на дом. Военный поднялся по ступенькам, оставив странный запах.

Каждый раз, когда он приезжал, У Ба неизменно отсылал меня во двор, уверяя, что меня там ждет работа.

На дядю это было не похоже.

Снедаемый любопытством, я подполз к дому, где смог подслушивать их разговор через щели в половицах. Оказалось, дяде принадлежало несколько полевых наделов в окрестностях Кало. Точнее, не ему, а его давным-давно умершей жене. Военный хотел купить эту землю, причем немедленно.

Когда он уехал, соседи рассказали дяде, что наделы входят в зону, отведенную под новое строительство. Там должны появиться виллы, торговые центры, гольф-клуб и больница с вертолетной площадкой. У Ба много лет сдавал землю крестьянам из соседней деревни. Те выращивали рис и небольшую часть урожая отдавали дяде. Его такое положение вещей устраивало, и он ничего не хотел менять. Дядю не волновало, что земля растет в цене и может вырасти еще. Эти слова он каждый раз повторял полковнику (или что-то в этом роде), когда тот приезжал торговаться. Иногда дяде требовалось больше слов, а иногда он обходился меньшим их количеством.

Однако полковник не слушал, не понимал или понимал, но не принимал дядины слова всерьез. Каждый раз он предлагал все больше денег.

– Люди слышат только то, что хотят услышать, – простонал дядя после их прошлого разговора.

Сейчас военный высунулся из окошка и хмуро посмотрел на дядю:

– Куда-то собрались?

– Да, – не сбавляя шага, ответил дядя.

Джип медленно покатился за нами. Такое невежливое поведение было совсем не присуще дяде.

– Может, вас подвезти?

– Вы чрезвычайно добры. Благодарю за предложение. Племянник проводит меня на станцию. К счастью, тут недалеко.

Мы шли рядом с джипом, глядя исключительно вперед.

– Так вы обдумали мое предложение? – спросил военный.

– Ваше предложение очень щедрое, – ответил дядя. – Настолько щедрое, что я не могу его принять.

– Предоставьте это моим заботам.

У Ба шагал настолько быстро, что я едва за ним поспевал. Я был вынужден даже бежать, чтобы не отставать.

И вдруг дядя остановился как вкопанный. Водителю джипа пришлось резко затормозить.

– Я смиренно прошу меня простить, если во время наших прошлых бесед невольно создал у вас ложное впечатление, – начал дядя. – В мои намерения совсем не входит держать вас в неведении относительно моих планов. Более того, после прошлого вашего визита я даже был склонен воспользоваться вашим предложением. – У Ба замолчал, и военный пристально посмотрел на него. – Но поскольку упомянутые наделы принадлежат моей покойной жене, я решил посоветоваться с ней и прибегнул к помощи Тхан Вина. По моей просьбе и благодаря его уникальным способностям он связался с ней. Вернее, с ее духом, если вам угодно. Тхан Вин спросил, разрешает ли она продать упомянутые поля. Как ни печально, но моя жена не дала разрешения. Более того, ее оскорбило само это предложение. В таких делах я не могу идти против ее воли. Уверен, вы меня поймете. Решение этого вопроса находится не в моих руках.

Я взглянул в глаза полковнику (или что-то в этом роде) и быстро отвернулся. Дядя говорит, что сердца некоторых людей полны уксуса.

– У Ба, я удивлен, что вы верите в духов, – сказал военный.

Даже я уловил в его голосе упрек.

– А разве мы все в них не верим? – возразил дядя. – Каждый по-своему.

Военный сердито усмехнулся:

– Остановитесь и подумайте, сколько всего вы могли бы на эти деньги купить для своего племянника. – Мы не остановились, и тогда военный сказал: – Боюсь, вы делаете большую ошибку. Никто не предложит вам лучшей цены.

– Знаю, знаю. – Дядя нагнулся к окошку джипа, словно хотел что-то сказать по секрету этому полковнику. – Я пытался объяснить это моей жене. – Он глубоко вдохнул. – К моему величайшему сожалению, эти доводы ее не убедили. А сейчас, с вашего разрешения, мы пойдем на станцию.

Дядя прибавил шагу. Я поспешил за ним.

Джип еще несколько ярдов катился рядом с нами. Мне стало жарко от гнева, струившегося из глаз полковника. Потом мотор взревел, и джип уехал.

Едва машина скрылась из виду, мы пошли медленнее.

– Какой терпеливый человек, – тихо произнес У Ба, словно говоря с самим собой.

– В этот раз он совсем не выглядел терпеливым, – возразил я.

– Знаешь, Бо Бо, не так давно он не стал бы предлагать мне деньги за землю.

– А что бы он тебе предложил?

– Ничего. Он бы просто ее забрал.

Поезд уже ждал на станции. Торговцы предлагали чай и кофе в пластиковых стаканчиках. Ребята из моей школы несли на голове корзины с бананами, яблоками и выпечкой. Бродячие собаки рылись в отбросах. В окна вагонов передавали чемоданы, коробки и младенцев. Мы поднялись в вагон, и я стал искать для У Ба сидячее место. Дядя уезжал во время праздника Тадингют[4], и потому все вагоны были переполнены. Пассажиры сидели в проходах, между сиденьями и в открытых дверях. Нас заметил сын соседки и уступил У Ба свое место. Дядя с благодарностью согласился. Я молча встал рядом.

Поезд сильно дернулся и покатился по рельсам. Одни торговцы спешно спрыгивали, другие, наоборот, заскакивали в вагоны.

У Ба молча стиснул мою руку. Это был наш знак. Но сегодня мне было трудно расставаться с дядей. Когда наконец я стал высвобождать руку, то почувствовал, как не хочется дяде меня отпускать.

Когда нам удалось расцепить руки, Кало остался позади. Я стал пробираться к двери, переступая через корзины с цветной капустой, картошкой, морковкой и курами. Прежде чем спрыгнуть, я обернулся. Голова У Ба была повернута вбок. Он смотрел в окно.

Я подождал.

Он не повернулся.

Я еще подождал.

Дядя не поворачивался.

Я спустился на нижнюю ступеньку и спрыгнул. Некоторое время я еще бежал за поездом, не выпуская его из виду. Когда поезд скрылся за поворотом, я повернулся и двинулся обратно в Кало. Мне нравилось идти между рельсами, перепрыгивая со шпалы на шпалу.

«Взрослые – это сплошная загадка», – думал я.

Глава 5

Когда У Ба уезжает, все вокруг меняется.

Наш дом вдруг становится больше.

Ночи делаются холоднее и темнее.

Дождь стучит громче.

Тишина становится тише.

Пустота – еще пустее.

Хотя я с нетерпением жду приезда отца, с каждым часом, прошедшим после расставания с дядей, тишина становится тише, а пустота – пустее.

Звучит странно, но это так.

Однажды я спросил У Ба, возникает ли и у него такое же чувство, когда меня нет.

Подумав минуту, он объявил:

– Нет. Ты никогда не уходишь больше чем на несколько часов. – Видя, что я разочарован таким ответом, дядя поспешил добавить: – Я, конечно же, скучаю по тебе, и, если бы ты куда-нибудь уехал, я бы чувствовал себя так же, как ты.

Возможно, мне просто не нравится оставаться одному.

Из соседних домов и дворов доносятся детские голоса. Мальчишки играют в чинлон[5]. От их смеха мне не становится легче.

Я включил старый кассетный магнитофон У Ба. По правде говоря, играет это устройство скверно: скорость нарушена, динамик свистит и хрипит. Кассет у нас всего три, и все с фортепианной музыкой. Но это лучше голосов снаружи или тишины в доме.

Я вычистил очаг, подмел на кухне и в комнатах, снял статую Будды с алтаря и тщательно вытер мокрой тряпкой. Потом стал наводить порядок на полках, вытирая пыль. Там мне попалась книга, взятая у Ко Айе Мина. Я сел на кушетку и стал читать. Прочитав несколько страниц, я закрыл книгу. Мысли мои блуждали далеко от сюжета. У Ба говорит: «Если ты слишком рассеян и не можешь следовать за сюжетом, то не имеешь права читать дальше».

Первый день всегда бывает самым тяжелым.

И шрам ощущается сильнее обычного.

Я походил из угла в угол и начал считать.

Один-два-три-четыре-пять…

После сотни я стал успокаиваться, а дойдя до пятисот, почувствовал себя лучше.

Я оглядел нашу гостиную с книжными полками от пола до потолка. Книг у нас больше, чем в книжном магазине, который несколько месяцев назад открылся на главной улице. Они стоят не только на полках, а стопками громоздятся на полу, возле дивана и изножья кровати.

Многие книги находились в ужасном состоянии, и У Ба взялся их реставрировать. Когда я был поменьше, то целыми вечерами лежал на кушетке и смотрел, как дядя работает, пока не засыпал. На реставрацию одной книжки у него обычно уходило от двух до трех месяцев. Иногда больше; бывало, что и меньше. Все зависело от толщины книги и ее состояния. Но дядя уже давно не реставрировал книги. Зрение у него ослабело, а руки начали трястись. Он как-то пожаловался, что реставрация книг утомляет его сильнее, чем раньше.

Я знаю, насколько это его беспокоит. По его мнению, мы богатейшие люди в Кало, если не во всем штате Шан. Мы окружены мудростью и знаниями, красотой и плодами воображения. Кто бы еще мог похвастаться таким богатством?

А почему бы не сделать дяде приятный сюрприз и не заняться его работой, пока он в отъезде? Я снял с полки картонную коробку с принадлежностями для реставрации. В одной баночке лежали крошечные кусочки белой бумаги. Другая была наполнена сероватым клеем. Там же лежал пинцет и несколько тонкопишущих шариковых ручек с черной пастой. Я перенес все это на стол, наугад потянулся за старой книгой и открыл ее. Это был роман Альбера Камю «Посторонний». Название мне понравилось. Книга была довольно тонкой. Черви, моль, термиты и влажность оставили следы на ее пожелтевшей бумаге. Особенно досталось нескольким первым страницам, где редко попадались неповрежденные фразы.

Я осторожно подцепил пинцетом кусочек бумаги, обмакнул в клей, приложил к дырке и придавил указательным пальцем. Когда клей подсох, я аккуратно подрисовал шариковой ручкой недостающие буквы. Я превратил «П он ий» в «Посторонний». «М ь» превратилась в «Мать». Потратив еще немного усилий, я восстановил «с бол з я» до «соболезнования».

Реставрация книг оказалась более тяжелым делом, чем я ожидал. Я постоянно наталкивался на незнакомые слова и фразы. Чтобы узнать, как они правильно пишутся и что значат, приходилось заглядывать в наше старое издание Британской энциклопедии.

Например, «шкатулка». Или «частная жизнь». В бирманском языке такого слова не существует.

Глава 6

– Much money, а не many money, – прошептал я.

Ко Тхейн Аунг, сидящий рядом, лишь посмотрел на меня.

– Что ты сказал? – тихо спросил он.

– Должно быть much money, а не many money, – повторил я.

Он усмехался, пока весь класс пять раз подряд хором повторял:

– I do not have many money[6].

Я вздохнул и стал молча смотреть в окно. За окном шел дождь. Я попытался считать капли, ударявшие в оконное стекло передо мной. Занятие столь же бессмысленное, как этот урок английского.

– Three people, а не peoples.

На этот раз я сказал это так громко, что услышали почти все. В классе вдруг стало тихо. Все смотрели на нашу учительницу До Мьинт Наинг. Фраза просто сорвалась у меня с губ. Не специально, а случайно, как выпавший изо рта леденец.

– Что ты сказал?

Вскочив из-за стола, она подлетела ко мне с длинной деревянной линейкой. Такие линейки оставляют на руках красные следы.

– Ничего.

– Врешь! Я ясно слышала.

«Так что ж тогда спрашиваете?» – хотел ответить я, но решил, что с меня достаточно бед.

– Что ты сказал? – резким тоном повторила учительница.

– Я просто говорил сам с собой, – пробормотал я, подавив тихий стон.

– Бо Бо, я в последний раз тебя спрашиваю, – прошипела она.

– Я сказал, что слово people не имеет множественного числа, поскольку уже обозначает множественность лиц. Правильно будет three people, а не peoples.

До Мьинт Наинг умеет быть строгой. Умеет быть несправедливой. Умеет до крови бить линейкой по пальцам. Но говорить по-английски она не умеет.

Я умею и тем самым доставляю ей головную боль. Дядя говорит со мной только по-английски, чтобы в английском я чувствовал себя столь же легко и свободно, как и в бирманском. Мне пришлось пообещать директрисе, что я не буду поправлять учителей английского в присутствии класса, а приберегу свои исправления для разговора с глазу на глаз после уроков. Иначе другие ученики могут потерять уважение к учителям. Я это понимаю, но иногда искушение вмешаться бывает сильнее меня. Особенно на уроках До Мьинт Наинг. Она жена армейского офицера, расквартированного в Кало. Ее младший сын учится в моем классе. Совершеннейший идиот с мозгами краба. Она никогда не вызывает его к доске, поскольку знает, что он не ответит ни на один вопрос. И тем не менее он получает отличные отметки за домашние задания и контрольные. И табель успеваемости у него такой же, как мой. Это меня злит.

Еще До Мьинт Наинг преподает физику и математику, которые знает ничуть не лучше английского.

Но старшие сестры этого идиота тоже получают у мамочки только «отлично».

Глаза учительницы пылали гневом.

– Сколько раз я тебе велела не мешать ведению урока? – спросила она, ударив по столу линейкой.

Уж не знаю, по какой причине, но я единственный в классе, кого ей не хватает смелости ударить.

– Извинись! – (Я молча отвернулся к окну.) – Вон из класса! Немедленно!

Я вышел и встал за дверью. Честно говоря, здесь я проводил немало времени. Не только До Мьинт Наинг прогоняла меня с уроков. Большинство учителей меня не любили. За что – не знаю. Меня считали дерзким. Я слишком много разговаривал на уроках. Отвлекал других учеников и забивал им головы дурацкими идеями. Все это полнейшая чушь. Худшее, на что я был способен, – это вслух произносить правильные ответы. Но едва я начинал перечить учителям, они злились. Когда мне становилось скучно, я просто клал руки на парту, опускал голову и пытался уснуть. Это учителям тоже не нравилось.

С первого класса дядя обучал меня каждый день, включая и выходные. Он считает, что в школе я ничему не научусь. В результате я самый успевающий ученик в нашем классе и единственный, кто не берет дорогие частные уроки у наших учителей вне стен школы.

Может, У Ба прав: это и есть причина их неприязни ко мне.

Глава 7

Как правило, через пару дней после отъезда У Ба у нашего порога появляется мой отец. Если он поедет поездом через Тхази, ждать его надо сегодня. Но если он отправится из Янгона на автобусе, то приедет завтра рано утром. Отец проводит со мной несколько недель и потом уезжает. А вскоре возвращается У Ба.

В этот раз прошло уже три дня, как дядя уехал, но отец так и не появился.

Я пытался не думать о нем, однако это нелегко, когда на самом деле с нетерпением ждешь его приезда.

Ко Айе Мин приглашал меня пожить у него до приезда отца. Я поблагодарил его за любезность и отказался.

Я боялся разминуться с отцом. Разумеется, это глупость, поскольку отец приедет не на один день. И все равно я хотел встретить его дома.

На четвертый день я встал затемно и поехал на велосипеде на автобусную станцию. Она находится на главной улице и связывает нас с остальным миром.

Моросил дождь. Добираясь до автобусной станции, я успел промокнуть и озябнуть. Я завернул в единственную чайную, открытую в такую рань. Она находилась напротив станции. Там было полно народа. Кто-то смотрел корейскую мыльную оперу, остальные сидели, уткнувшись в свои смартфоны. Официант меня знал. Он был другом бойфренда его дочери. Увидев меня, промокшего до нитки, он молча поставил передо мной чашку горячей воды и тарелочку с семечками подсолнуха.

Автобус опаздывал. Мое беспокойство нарастало с каждой минутой.

Я смотрел на семечки.

Один.

Два.

Три.

Семнадцать.

Сорок пять.

Шестьдесят.

Сто одиннадцать…

Солнце уже всходило, когда из-за угла появился автобус. У меня заколотилось сердце. Я стал следить за выходящими пассажирами.

Вышли трое молодых монахов.

Мать со спящим ребенком на руках.

Толстая тетка, едва сумевшая выбраться из автобуса. Багажа у нее было больше, чем она способна нести.

Мужчина, выходивший следом, споткнулся, поскольку смотрел не под ноги, а в телефон.

Две усталые туристки с крашеными волосами и рюкзаками за спиной. Обе удивленно крутили головой, словно приехали не туда.

Мужчина с маленьким мальчиком. А моего отца не было.

Я обошел автобус кругом. За большими тонированными стеклами виднелись сонные лица пассажиров. Люди сидели, прислонившись щекой к стеклу. Лиц было не разглядеть, и тогда я поднялся в автобус, но отца не обнаружил.

Путь домой показался мне очень долгим.

Около полудня я отправился на железнодорожную станцию. Поезд пришел несколькими минутами ранее, и платформа успела опустеть. Раздосадованный, я повернулся, чтобы уйти.

– Бо Бо!

Я мгновенно узнал этот голос, хотя слышал его совсем не так часто, как хотелось бы.

Он был ниже, чем голос У Ба. Сильнее, но такой же мягкий и зовущий.

Я обернулся. Отец ничуть не изменился со времени прошлого приезда. Высокий, худощавый, с длинными мускулистыми руками и ногами. Правда, тогда у него были короткие волосы. За это время он их отрастил и завязал в конский хвост. В его волосах прибавилось седины. Отец приехал в зеленой лоунджи, красной футболке, стоптанных вьетнамках и с новым красным браслетом на руке. Я помню родимое пятно у него на подбородке и то, что на правой руке у него недостает одного пальца. Никаких шрамов на щеках у него не было, только на предплечье.

На отцовском плече висела старая коричневая сумка. За спиной – гитара. Я и не знал, что он играет на гитаре.

– Привет, – поздоровался отец.

– Привет.

Мне хотелось столько ему сказать. Как совладать с этим потоком слов? Я чувствовал, что оно меня просто разорвет.

– Как дела?

– Хорошо. Очень хорошо.

Взбудораженный приездом отца, я забыл спросить, как его дела.

– Я по тебе скучал, – сказал отец.

Мы стояли и смотрели друг на друга, не говоря больше ни слова. Мой отец – очень тихий, спокойный человек. По крайней мере, когда мы вместе. Я ни разу не видел его другим. Мы могли провести целый день, перебросившись лишь несколькими фразами. Меня это вполне устраивает.

– Спасибо, что пришел меня встретить, – наконец сказал он. – Это очень любезно с твоей стороны.

Только теперь отец протянул ко мне руки. Он поднял меня, поцеловал в щеки и лоб, а потом крепко обнял. Я зарылся лицом в его волосы. Они пахли моей матерью. А может, мне так только казалось. Я не знаю ее запаха. Возможно, это просто запах, оставшийся от долгой поездки в поезде. Сделав несколько шагов, отец опустил меня на землю.

– А ты изменился, – сказал он, смерив меня взглядом. – Стал тяжелее и выше. Скоро меня перерастешь.

– Я так не думаю.

Как бы я ни пытался, мне было не представить себя выше, чем он.

Отец улыбнулся.

Иногда я не понимал, как относиться к его словам. Наверное, так было потому, что мы мало виделись. Или потому, что его глаза самые трудные для чтения.

Они у него темно-карие, почти черные, и очень, очень большие. Самые большие из всех глаз, какие мне встречались. И все равно мне по ним ничего не прочесть. Когда отец смотрит на меня, я теряюсь в его взгляде. В его глазах столько покоя и широты, что мне ни на чем не сосредоточиться, как бы я ни старался. Знаете, на что это похоже? Как будто лежишь ночью на лугу и смотришь в бездонное черное небо, полное перемигивающихся звезд.

Мы пошли домой. Я взял отца за руку. Его рука намного крупнее и сильнее, чем рука У Ба или моя. Он осторожно сжал мои пальцы, и мне захотелось сохранить ощущение одного этого прикосновения навсегда.

Идти спокойно я не мог. Тело требовало движения. Я пробежал несколько метров вперед, обождал, обернулся и помчался обратно к отцу, перепрыгивая через лужи. Он смотрел на меня и смеялся с оттенком усталости. Должно быть, поездка его утомила.

Когда он приезжал в прошлый раз, я хотел спросить его о маме. Я тянул с вопросом, откладывая со дня на день, а в день отъезда моя храбрость в последнюю минуту куда-то подевалась. Я поклялся себе, что на этот раз обязательно спрошу, но что-то уже подсказывало мне: когда дойдет до вопроса, я опять струшу.

«Подумай хорошенько, какой камень собираешься перевернуть», – всегда предупреждал меня дядя.

Вовсе не обязательно, что под ним окажется бабочка.

Глава 8

Мой отец умеет ладить с живностью. Я не знаю никого, кто бы еще умел это так, как он. Особенно с курами. Вы не поверите, но это так. Стоило отцу войти в наш двор, как куры сразу устремились к нему. Большие и маленькие, белые и пестрые. Как будто они его помнили. Отец присел на корточки и протянул руку. Куры без страха подходили к нему, клевали у него с ладони и даже позволяли их гладить. Отец издавал странные звуки, и несколько кур ответили ему громким кудахтаньем.

Я невольно засмеялся:

– Ты говоришь на их языке.

– Да. Я куриный сплетник, – усмехнулся отец. – А ты?

– Нет, – ответил я и выпучил глаза. – Люди не говорят на языках животных.

– Ты уверен? – Отец снова выпрямился. – Одно время моими лучшими друзьями была дюжина кур.

– Как можно дружить с курами?

Наверное, отец опять решил меня проверить. Бывая у нас, отец рассказывал мне кучу разных историй. Некоторые из них были правдой, остальные – выдумкой. Отцу было интересно проверить, сумею ли я отличить правду от вымысла.

– Можно подружиться с собакой. Или с кошкой. Но с курицей?

– А если ты настолько одинок, что тебе больше не к кому обратиться?

Мне подумалось, что уж я-то все знаю про одиночество. Бывали дни, когда мне становилось ужасно одиноко, но не настолько, чтобы захотелось подружиться с курами.

Отец повернулся и, сопровождаемый курами, пошел по двору, внимательно оглядывая наше хозяйство. Приезжая к нам, он всегда что-нибудь чинит в доме или во дворе. В прошлом году он соорудил новый курятник. В позапрошлом – заделал течь в крыше и заменил прогнившие ступеньки на крыльце. Сейчас отцовский взгляд остановился на сломанных желобах, которые мы с У Ба прикрепили проволокой к крыше. Сооружение получилось хлипким. От желобов тянулась такая же хлипкая паутина синих пластиковых труб, с помощью которых мы пытались собирать дождевую воду. Не скажу, чтобы очень успешно. Даже во время проливных дождей бочки заполнялись лишь наполовину. Это создавало нам некоторые трудности, поскольку водопровод работал по определенным дням, а то и вовсе бездействовал. Мы зависели от бочек, а они настолько прохудились, что зачастую мы брали ведра и шли за водой к соседям, рассчитывая на их щедрость.

Мы поднялись в дом. Отец внес сумку и гитару в спальню. Вид у него был усталый и, как мне показалось, немного встревоженный.

– Ты голоден? – спросил я, желая переключить отцовский разум на другие мысли.

– Да.

– Хочешь, что-нибудь приготовим вместе?

– Очень хочу.

Одно из любимых отцовских кушаний – рыбный суп мохинга. На следующий день после отъезда У Ба я купил все необходимое. Мы начали с готового рыбного фарша, в который для остроты добавили специй.

Я стал чистить луковицу. Вскоре мои глаза заслезились, и отец пришел мне на помощь. Он очистил вторую луковицу, несколько зубчиков чеснока, затем мелко нарезал стебель лимонного сорго и натер корень имбиря.

Я разогрел на сковородке масло, потом погрузил в него всю основу супа. Туда же я добавил по ложке молотого перца чили и куркумы. Через какое-то время лук стал прозрачным. Добавив к фаршу горстку рисовой муки, мы перемешали то и другое с водой, выложили на сковородку. Смесь зашипела и начала густеть. По кухне распространился соблазнительный аромат. Я слышал урчание отцовского желудка. Отец попробовал суп и насыпал еще перца. Мы оба любим, когда во рту жжет.

В почти готовый суп отец добавил рисовой лапши. Через полчаса мы сидели на кушетке и ели суп. Отец чавкал громче меня.

За все это время мы не произнесли ни слова. Просто смотрели друг на друга и улыбались. Мне этого было достаточно.

Как я уже говорил, мой отец – человек молчаливый. Он не из тех, кто забросает тебя вопросами. Насколько понимаю, он зачастую умеет и без слов выразить свою точку зрения.

После еды отец закурил чируту, а затем, порывшись в сумке, достал картонную коробочку.

– Я тебе кое-что привез. – Он протянул коробочку мне.

Каждый год отец привозил мне что-нибудь в подарок. Обычно книгу, купленную в секонд-хенде. Но в такую коробочку не то что книгу – маленький свиток с трудом запихнешь. Я с нетерпением поднял крышку и увидел губную гармошку. Я внимательно осмотрел подарок. Гармошка тоже была не из новых. Я осторожно дунул в нее. Никакого звука.

– Дунь посильнее, – подбодрил меня отец.

Я набрал побольше воздуха в легкие и быстро дунул. Звук получился отвратительным. Громким, металлическим и каким-то скрипучим, словно гармошка была сломанной.

Отец засмеялся и забрал у меня гармошку. Потом, держа ее большим и указательным пальцем, зажал между губами, словно намеревался откусить от нее кусок. Он закрыл глаза и начал играть.

Едва раздался первый звук, началось волшебство. Отец преобразился у меня на глазах. Я едва его узнавал. Он притоптывал то одной ногой, то другой. Вскоре он отбивал ритм всем телом, целиком растворившись в музыке. Он осторожно держал гармошку обеими руками. Меня заворожили звуки, которые он извлекал из этой нехитрой вещицы. В них не было ничего металлического, никакого скрипа. Ритм исполняемой мелодии невольно передался и мне. Я слышал ее впервые, но она мне сразу понравилась. Захотелось взять палку и стучать по столу, как по барабану. Весь дом звенел от отцовской музыки.

Закончив играть, отец обтер гармошку и подал мне:

– Попробуй еще раз. Это совсем не трудно.

– Где ты научился так играть? – удивился я.

– Нигде. Я самоучка. Если хочешь, я тебя поучу. Тогда вскоре мы сможем играть вместе: ты на гармошке, а я – на гитаре. Что ты об этом думаешь?

Мое счастье не вмещалось в слова, и потому я просто кивнул.

Глава 9

Две недели подряд время или текло слишком быстро, или тянулось еле-еле. В школе оно вообще останавливалось. Уроки казались скучнее прежнего и никак не могли закончиться. Ко второму уроку я уже начинал считать минуты до половины четвертого.

Я подумывал прогулять школу, подделав подпись У Ба на объяснительной записке. Иногда я так делал тайком от дяди. Вместо уроков я отправлялся ловить рыбу или шел к Ко Айе Мину поиграть на компьютере. Мне хотелось целые дни проводить с отцом, но я знал: он ни за что не позволит мне отлынивать от учебы.

Я сидел в опостылевшей школе и думал, как прекрасно мог бы провести это время с отцом. А еще я думал, что каждый день приближает его возвращение в Янгон. От этой мысли мне становилось еще тоскливее. Меня выручал только счет.

Один-два-три-четыре-пять…

Едва занятия заканчивались, я кратчайшим путем мчался домой. И тогда время начинало течь слишком быстро. Домой я прибегал запыхавшимся. Отец то сидел на крыше, ремонтируя водосборные желоба, то копал канаву за курятником. Пока я маялся в школе, он где-то раздобыл бетономешалку, лопаты, мешки с цементом и целую груду кирпичей. Отец решил построить нам бак для воды. Я помогал в меру своих сил. Мы перемешивали цемент и заливали в основание бака. Я сортировал камни и подавал отцу. Как-то зашли двое соседей, предложили помочь. Отец поблагодарил их и сказал, что мы прекрасно справимся сами. Не знаю, зачем он так сказал. С соседской помощью работа пошла бы быстрее. Возможно, отец – из тех людей, кому трудно принимать чужую щедрость.

Он действовал быстро и умело. Мы с ним великолепно сработались. За несколько дней нам удалось закончить первый из двух баков.

Ранним вечером мы вместе готовили обед, а затем наступало время для музыки.

Отец привез с собой странного вида металлический держатель. Туда можно было вставлять губную гармошку. Держатель он вешал себе на шею и мог одновременно играть на гитаре и гармошке.

У отца красивый голос. Наше музицирование всегда начиналось с того, что он исполнял для меня несколько песен. Одна мне особенно понравилась. Начиналась она с гитарных аккордов, затем вступала гармошка. Прослушав несколько раз слова песни, я запомнил их наизусть.

– Я жить хочу и хочу отдавать, – пел отец. – Я глубоко копал, ища золотое сердце… Я везде искал золотое сердце… а годы шли, и я старел…

Отец сидел на кушетке и пел. Я смотрел на него и думал: «Вот человек с золотым сердцем».

Он и У Ба.

И конечно же, моя мама.

В выходные мы собирались побродить по окрестностям и поплавать, но до этого так и не дошло. Нам хотелось музицировать.

Он был прав. Оказалось, научиться играть на губной гармошке совсем не сложно. И почему я думал, что это тяжело? Уже к концу первого дня я научился извлекать ноты на вдохе и выдохе.

Я упражнялся каждую свободную минуту. Кончилось тем, что я стал подделывать записки с просьбами освободить меня от занятий. Вместо школы я отправлялся на водохранилище и целое утро играл на гармошке. Думаю, учителя были столь же рады не видеть меня, как и я их.

Иногда я вначале заходил к Ко Айе Мину и смотрел на его компьютере видеоролики, где длинноволосый парень доходчиво объяснял собравшимся приемы игры на губной гармошке. Он был хорошим учителем.

Через две недели мы сыграли наш первый дуэт. Отец и сын.

Глава 10

Отец считал, что это целиком его вина. А мне думалось, нам обоим нужно было вести себя повнимательнее.

Пока я скучал, подпирая стенку в школьном коридоре, он начал готовить фундамент для второго водного бака. Когда пошел дождь, отец прикрыл яму брезентом. Вернувшись из школы, я не заметил канавы, ступил в нее и вывихнул левую лодыжку. Она распухла. Казалось, мне под кожу затолкнули мячик для гольфа. Ходить я не мог. Меня это вполне устраивало. Теперь у меня появилось дополнительное время для музыки. Отцу придется одному готовить нам еду.

Наутро опухоль спала, боль утихла, однако каждый шаг возвращал ее снова. Я хромал. Идти в школу я не мог. Ехать на велосипеде – тоже. Попробуйте крутить педаль с вывихнутой лодыжкой.

– Я тебя отнесу, – сказал отец.

– Как?

– На спине.

Затея мне понравилась. Когда наступило время отправляться на занятия, отец присел на корточки. Я забрался к нему на спину, обвил ногами талию и обнял за плечи. Отец отвел руки назад, чтобы надежнее меня держать.

– Я не слишком тяжелый?

– Ничуть. Я и не такие тяжести таскал.

Мы двинулись в путь. Через несколько шагов отец споткнулся о корень. Наверное, он это сделал нарочно, чтобы меня попугать. Я провозгласил отца своим конем, и он галопом поскакал по улице. После сотни метров он был вынужден остановиться и перевести дух.

– Шевелись, старая кляча! – кричал я, но даже мои понукания не сразу заставили отца тронуться с места.

Мы одолели полпути до школы, когда шутки ради я приложил ладони к его глазам.

– Эй, что ты делаешь? Мне не видно! – крикнул отец и засмеялся.

– Тебе и не надо видеть, – ответил я. – У тебя есть я. Я буду тебя направлять. – (Отец резко остановился.) – В чем дело? – громко спросил я. – Почему ты остановился?

– У Ба тебе что-то рассказал?

– А что он должен был мне рассказать?

– Историю твоего деда.

– Нет. А что с дедом случилось? – (Отец не отвечал.) – Может я все-таки слишком тяжелый? – спросил я.

– Ничуть.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем, – сказал отец и крепче подхватил меня под ягодицы. – Все в порядке.

Прежде чем мы добрались до школы, он еще раз осмотрел мою ногу и сказал, что надо показаться врачу.

По пути туда мы зашли в чайную Мья Мьинт Моэ. Мы расположились на крытой террасе. Себе отец заказал чай, мне – содовую. Официантка принесла свежие булочки, а вскоре и напитки. Отец взял две палочки для еды и начал легонько стучать по столу, отбивая ритм. Мне это так понравилось, что я тоже взял палочки и присоединился к нему. Все у нас превращалось в музыкальные инструменты: чайный стакан, бутылочка кока-колы, тарелка с булочками. Казалось, мы играем на ударной установке.

– Я жить хочу и хочу отдавать, – негромко запел отец.

Кто-то из посетителей смотрел на нас с раздражением. Другие одобрительно кивали.

И вдруг у отца перекосило лицо. С места, где он сидел, была видна улица. Я сидел к улице спиной и решил: отец увидел что-то неприятное. Он опустил палочки. У него округлились глаза. На мгновение мне показалось, будто я что-то в них разглядел. Там как дверца приоткрылась и сейчас же захлопнулась.

Был ли это страх? Гнев?

Я обернулся. Улица как улица. Перед входом в чайную стояли две женщины и оживленно болтали, держа на голове корзинки с покупками. Рядом с ними остановился армейский джип. Оттуда выбрались четверо солдат. Они прошли на веранду и уселись за соседний столик. Отец следил за каждым их шагом.

– Папа, что случилось? – (Он не слышал моего вопроса.) – Папа?!

Он по-прежнему смотрел на солдат, хотя те не обращали на нас никакого внимания. Внутри его что-то бурлило. Казалось, отец вот-вот встанет и подойдет к ним. Я чувствовал, как его сотрясает мелкая дрожь. Поведение отца начинало меня пугать.

– У меня нога болит, – сказал я, надеясь его отвлечь, но он никак не отреагировал. – Она правда болит! – уже громче и настойчивее повторил я.

Отец повернулся ко мне, вынул банкноту в тысячу кьят, бросил на стол и резко поднялся, опрокинув стул. Солдаты покосились на нас. Отец собрался уйти, хотя мы даже не притронулись к заказанным напиткам.

– Идем! – скомандовал он.

Отец быстро вышел из чайной. Хромая, я последовал за ним. Наконец он вспомнил, что я не могу идти, и снова усадил меня на спину.

– Ты знаешь этих солдат? – спросил я, когда мы отошли на достаточное расстояние.

– Одного знаю.

– Откуда?

Есть разные причины хранить молчание. Это я узнал от У Ба.

Одна из них – страх. Или стыд. Неведение. Трусость. Иногда молчанием наказывают того, кто рядом. Причиной может быть и молчаливое счастье. И тихая радость.

Причину отцовского молчания я не знал. Зато я знал другое: никакого ответа я все равно от него не получу.

Врач дал нам мазь, пакет бинта и велел менять повязку дважды в день. К сожалению, через несколько дней от моего вывиха не осталось и следа. «Мячик для гольфа» исчез, и я снова мог ходить, как прежде.

О тех солдатах в чайной больше не было сказано ни слова.

Глава 11

Из гостиной до меня донесся голос отца. Говорил он тихо, почти шепотом. Я подумал, что У Ба вернулся раньше срока, и выбрался из постели, желая поздороваться с дядей.

Отец сидел на кушетке, спиной ко мне. Меня он не видел. На столе горела свеча. Отец курил чируту. Никакого У Ба рядом не было.

Отец говорил по телефону. Голос его звучал напряженно. Он как будто задыхался. Разговор не предназначался для моих ушей. Целую минуту я боролся с искушением подслушать, и оно победило. Я ловил обрывки фраз, но этого оказалось достаточно, чтобы понять: там, в Янгоне, что-то произошло. На цыпочках я вернулся в постель.

Я лежал, представляя маму. Я часто так делал, когда не мог уснуть. Как говорил У Ба, она высокая, стройная и движется с изяществом. Волосы у нее черные и слегка вьющиеся. Они покрывают ей спину и тянутся почти до пояса. А иногда она закручивает их в узел, скрепляя палочкой для еды. И еще она втыкает в волосы цветок, как делают многие женщины на базаре. Иногда это белая плюмерия, иногда – гибискус.

Когда она меня зовет, ее голос звучит звонко и молодо, словно она моя старшая сестра.

Я вижу ее лицо. Ее глаза лучатся. Таких лучащихся глаз я не встречал ни у кого. А от ее улыбки на сердце становится тепло.

По ее левой щеке тянется шрам: темно-красный, толщиной со спичку. Длинный: от уголка рта почти до уха. И все равно я считаю свою маму красивой.

Мы очень похожи. Настолько похожи, что, когда мы стоим рядом, все говорят, что я – ее копия.

Мне это нравится.

Через какое-то время отец вернулся в постель. Дышал он учащенно и неглубоко. Как всегда, я повернулся к нему и взял за руку. Он тоже повернулся ко мне. Наши носы почти соприкасались. Его волосы пахли сигарным дымом. Я кожей ощущал его теплое дыхание, но и в дыхании тоже что-то изменилось. Оно стало резче, кислее, с примесью горечи.

– Папа… – позвал я, словно мне требовалось подтверждение, что он лежит рядом, но отец молчал. – Папа! – повторил я.

– Чего тебе?

Мне хотелось спросить: «Это ты с мамой говорил по телефону? Почему твой голос звучал так странно? Она заболела? Она спрашивала про меня?»

Но спросить я не решился. Слишком боялся услышать его ответ. Я знал, что мама неважно себя чувствует. Может, ей стало хуже? А вдруг она не спрашивала про меня, поскольку я стал ей безразличен? Больше всего я боялся, что отец говорил совсем не с мамой, а с другой женщиной. У него появилась новая жена. А что, если он и не мог говорить с мамой, потому что она умерла? Это меня особенно пугало, и я не мог вымолвить ни слова.

– Чего тебе? – снова спросил отец.

– Я… я… я чего-то спать не хочу. Выспался.

– Не выдумывай. Ночь на дворе. Давай спи.

Отец ворочался с боку на бок. Ему не спалось, как и мне. Мало-помалу его дыхание выровнялось, и вскоре он уже храпел.

Обождав еще немного, я вылез из постели и пробрался в гостиную. Телефон отец оставил на столе. Я не успел задуматься над своим поступком: рука сама потянулась к телефону. Я просмотрел список входящих и исходящих звонков. Два звонка отец сделал незадолго до полуночи и еще один в 12:37. Все – на один и то же номер, который был мне неизвестен. Правда, это еще ни о чем не говорило, поскольку я знал всего два номера: Ко Айе Мина и дядин.

Почти без колебаний я нажал кнопку повторного вызова. Из динамика донеслось потрескивание, потом раздались сигналы вызова. У меня закружилась голова. Стало зябко. Сердце гулко колотилось. Биение сердца заполняло всю грудь, и я едва мог дышать.

Я поднес телефон к уху и ждал. Паузы между гудками становились все длиннее.

Я уже собирался сбросить вызов, когда в динамике послышался угрюмый и усталый женский голос:

– Алло.

В недоумении я смотрел на отцовский телефон. Неужели мне ответила мама?

Мне отчаянно хотелось что-то сказать, но я не находил слов.

– Кто это? – спросила женщина.

Ее голос был совсем не похож на голос мамы. Он напоминал рычание.

Собрав все свое мужество, я прошептал:

– Бо Бо. Это Бо Бо говорит.

Молчание.

Женщина на другом конце линии тяжело дышала. Не знаю, сколько времени успело пройти, прежде чем она спросила:

– Кто?

– Бо Бо.

Опять молчание. У меня начало звенеть в ушах.

– Бо Бо? – переспросила женщина.

– Да.

Я затаил дыхание, не смея шевельнуться.

– Я… я… не знаю.

В ее голосе ощущался вопрос, будто она пыталась что-то вспомнить.

– Из Кало! – крикнул я. – Бо Бо и У Ба.

Женщина отключилась.

Я обеими руками сжал отцовский телефон. Может, она забыла, кто я такой? Может, она стала, как бабушка До Хнин Айе? Та совсем ничего не помнит. Наливает воду в огонь, не может найти дорогу домой и каждое утро спрашивает внуков, кто они такие и что им здесь надо.

Нет, это был голос другой женщины. Не моей мамы.

Это был голос старой больной женщины.

Голос чужого, незнакомого человека.

А потом телефон зазвонил.

Один раз.

Второй.

Я не хотел, чтобы отец проснулся, и отключил звук.

Телефон умолк, но вибровызов оставался включенным. Вибрации отдавались во всем моем теле. С каждым новым сигналом они становились все настойчивее.

Через какое-то время они прекратились и тут же начались снова.

Я в оцепенении сидел на кушетке, не зная, как мне быть. Когда телефон опять завибрировал, я просто вернулся в постель.

Вскоре я уснул.

В тот день отец ждал меня перед школой. Я не сразу его заметил. К концу уроков там всегда столпотворение. Полицейский со свистком регулировал уличное движение. Джипы, приехавшие за офицерскими детьми, перегородили улицу. Между ними лавировали родители, ехавшие на мопедах. Матери с зонтиками в руках ждали своих детей из младших классов.

Отец стоял на другой стороне улицы, в тени бугенвиллеи. Он помахал мне. Наши глаза встретились. Я протиснулся через толпу ребят и побежал к нему.

– Хочешь полакомиться свежим тростниковым соком? – спросил он, зная, как я люблю этот сок. – Или мороженым?

Мы пошли к лотку с мороженым. Там было всего два сорта: со вкусом зеленого чая и папайи. Как раз те, что мне не нравились.

Отец взял меня за руку и мы отправились в закусочную близ рынка, где сели под пластиковым навесом. По небу неслись тучи, предвещая дождь.

Сок был вкусным: прохладным и не слишком сладким. Я пил его маленькими глоточками, стараясь подольше растянуть удовольствие.

Отец закурил чируту и, глядя на меня, вдруг сказал:

– Я говорил с мамой по телефону.

У меня свело живот, словно кто-то из мальчишек на игровой площадке заехал туда локтем. Боль оказалась настолько сильной, что я наклонился вперед и тихо застонал.

Может, та женщина сообщила отцу, что кто-то звонил с его телефона?

Я не хотел ничего слышать об этой женщине. Ни слова.

– Что с тобой? – встревожился отец.

– Живот чуть-чуть болит, – соврал я. – Ничего страшного.

– Она передает тебе свою любовь.

– Кто?

– Твоя мама.

Я пристально смотрел на отца и пытался прочитать у него по глазам. Казалось, достаточно подольше всмотреться в них – и я увижу, что́ у него в душе. С моей стороны это было невежливо, но я не мог удержаться. Отец не отводил глаз. И вдруг во взгляде его что-то дрогнуло. Отец поднял брови и наморщил лоб.

– Что с тобой? – спросил он.

В его голосе слышалось удивление. Или то было замешательство? Может, шаткость, поскольку он врал?

Раскаты грома заставили меня вздрогнуть. Следом хлынул дождь.

– Я спросил, что с тобой?

– Ничего.

– Тогда почему ты на меня так смотришь?

– Как… как я на тебя смотрю? – спросил я, опуская голову.

– Будто я чужой человек, которого ты боишься.

Я не знал, что́ на это ответить.

Отец ждал ответа.

– Бо Бо… – Он взял меня за подбородок и слегка приподнял, чтобы наши глаза снова оказались на одном уровне. – Бо Бо, – повторил он. – Новости не из приятных. Маме нужна моя помощь. Вечером я вынужден уехать в Янгон. Поеду на автобусе. Мне очень жаль, что так получилось.

Я дернул головой. Отец опустил руку.

Меня уже не интересовало, что́ там происходило у него в душе; было ли ему действительно жаль, или он просто так говорил. Меня уже не волновало, говорит он правду или врет, и тяжело ли ему уезжать. Все это меня не интересовало.

Больше всего мне хотелось кричать.

Лягаться.

Ударить его.

Отец не пробыл здесь и трех недель. Мы хотели вместе достроить второй бак для воды. Хотели заниматься музыкой. Выстругивать фигурки из дерева. Готовить еду. Мы собирались побродить по окрестностям и поплавать.

– Хочешь еще сока? – тихо спросил он.

– Нет! – громко и грубо ответил я.

Такой ответ не вязался с моим состоянием. А может, как раз вязался.

– Можно мне поехать с тобой?

Раньше я бы не осмелился задать этот вопрос.

Отец удивленно посмотрел на меня:

– Об этом не может быть и речи.

– Ну пожалуйста!

– Это невозможно.

– Почему я не могу поехать?

– Потому что не можешь. Слишком рано…

– Но почему…

– Потому что я так сказал! – резко перебил меня отец.

– Всего на несколько дней.

– Нет. Это не обсуждается. И довольно скулить. Больше не хочу слышать ни слова об этом. Понял?

Отец никогда не говорил со мной в таком тоне.

Дождь стоял стеной. Вода ручьями стекала с навеса, но меня это не волновало. Я встал и двинулся по улице к железнодорожной станции. Через несколько шагов рубашка, лоунджи и рюкзак промокли насквозь. Мои вьетнамки вязли в глинистой жиже. Я продолжал идти.

– Бо Бо, подожди! – окликнул меня отец, и я прибавил шагу. – Да постой ты!

Мопед, проезжавший мимо, угодил в лужу, отчего вся моя белая рубашка покрылась комьями грязи.

– Подожди меня!

Хватит с меня ожиданий. Отец не имел права уезжать так рано.

Слезы на моих щеках смешивались с каплями дождя. Я не обращал внимания.

Отец почти догнал меня. И тогда я побежал. Я бежал изо всех сил. Мимо станции. Через пути. Вверх по склону. Мне было плевать на дождь, боль в груди и кровоточащие царапины на ногах.

Добравшись до дому, я вынес из своей комнаты губную гармошку и положил на стол.

Через несколько минут появился запыхавшийся, насквозь промокший отец. В руке он держал потерянную мной вьетнамку.

– Можешь забирать и гармошку! – Я ткнул пальцем в его подарок. – Мне она больше не нужна.

Глава 12

Несколько дней я прожил у Ко Айе Мина.

Однажды вечером, сидя в его домике, я рассказал о женщине, ответившей по телефону, и о поспешном отъезде отца.

Ко Айе Мин молча слушал мой рассказ, иногда морща лоб и покусывая губу. Когда я закончил, он надолго задумался.

– Должно быть, у твоего отца были на то причины, – наконец решил Ко Айе Мин.

Я хмуро посмотрел на друга. Не такой ответ мне хотелось услышать. Совсем не такой. А какой? Подумав, я понял, что и сам не знаю.

Бедный Бо Бо?

Нет, я не искал жалости к себе.

Как твоему отцу хватило наглости вот так взять и уехать? Теперь снова целый год жди его приезда.

И не это. Вздумай Ко Айе Мин осуждать моего отца, я бы сразу встал на его защиту. Внутри у меня все так переплелось и перепуталось, что я не знал, кому бы удалось распутать этот клубок. Только не мне.

Должно быть, у него были на то причины.

Чем больше я раздумывал над этой фразой, тем сильнее ощущал свою беспомощность.

Причины. Естественно, у отца были причины. Вот только кто бы рассказал мне о них.

Наутро я подделал дядину подпись на объяснительной записке и отправил записку в школу с Ко Тху Рией. Лучшего друга, чем он, у меня в классе не было. Он меня не выдаст.

Ко Айе Мин ушел из дому рано. Ему нужно было добраться до аэропорта в Хайхо, встретить группу туристов и отвезти их в отель на озере Инле. Я часами сидел в его конторе перед компьютером. Сыграл несколько партий в шахматы с американским парнишкой – все проиграл. Потом без особого интереса порылся на книжных полках, посмотрел на YouTube видеролик с самыми впечатляющими голами, забитыми Криштиану Роналду. Когда мне это наскучило, стал искать ролики с пингвинами и попугаями – самыми моими любимыми птицами. Нашел. Однако и они увлекли меня ненадолго.

Я вышел за дверь, сел под навес и стал ждать, толком не зная, чего жду. Когда заморосил дождь, я стал смотреть на него.

Ближе к вечеру вернулся Ко Айе Мин и протянул мне небольшой пакет, завернутый в старую газету:

– Я кое-что тебе купил.

Я сразу же понял, что́ внутри, и потому не торопился разворачивать.

– Разве ты не хочешь посмотреть? – с оттенком разочарования спросил Ко Айе Мин.

– Конечно хочу, – ответил я и торопливо разорвал газетную упаковку.

Внутри была новенькая, сверкающая губная гармошка.

Я проглотил ком в горле. Щедрый подарок, но от этого мне стало еще хуже.

– Спасибо.

Чтобы не обижать Ко Айе Мина, я поднес гармошку к губам и дунул.

Она звучала как мой отец.

Отвратительно она звучала.

– Какой прекрасный звук! – радостно сказал Ко Айе Мин. – Можешь что-нибудь сыграть?

– Пока нет, но скоро сыграю, – соврал я, стыдясь собственной бессовестности.

Вечером Ко Айе Мин позвал меня на обед в «Красный дом», куда он пригласил и свою подругу Ма Эй. Мы ели пиццу, лапшу и белый, как цветки жасмина, сыр моцарелла. Вроде было что-то еще, поданное с сырыми помидорами и оливковым маслом. Последнее меня очень удивило. Насколько я знаю, некоторые девчонки втирали оливковое масло в волосы, чтобы больше блестели. Я всегда заказывал спагетти с перченым томатным соусом, надеясь, что соус приготовлен не на оливковом масле.

Как-то я уже встречал Ма Эй в офисе Ко Айе Мина. Она была невысокого роста, немногим выше меня. Тогда она попросила, чтобы я научил ее играть в шахматы. По ее словам, Ко Айе Мин – слишком строгий учитель. Ма Эй жила в Кало и вместе с младшей сестрой работала в ресторанчике их матери, находящемся близ базара.

Волосы у нее были такими длинными, что спускались почти до бедер. Но самым удивительным у нее были глаза. Совсем круглые и не карие, а синевато-серые.

Ма Эй была рада видеть нас с Ко Айе Мином. Первые несколько минут она возбужденно тараторила, но вскоре успокоилась. Она спрашивала, какие предметы в школе мне нравятся больше всего, как чувствует себя мой дядя и каково мне живется с ним в компании кур и свиньи. Ма Эй внимательно выслушивала мои ответы, а когда я сказал, что у нее очень красивые глаза, засмеялась и потрепала меня по руке.

Никто и никогда не обращался так со мной.

– А ты симпатичный.

И таких слов мне никогда не говорили.

Я хорошо видел, что ей по-настоящему нравится Ко Айе Мин. Ее глаза светились радостью и восхищением. Однако в них таилось и еще что-то. Я заметил это не сразу, поскольку смотрел на ее улыбку и отвлекался на вопросы. Чем дольше мы сидели и говорили, тем отчетливее я видел это непонятное что-то.

Казалось, у меня перед глазами медленно расходится туман. Нужно лишь было набраться терпения.

«Многие люди так себя ведут, – думал я. – Они могут смеяться. По-настоящему, когда смеются губы, щеки и все лицо. Глаза у них сияют, а на сердце словно лежит тяжелый камень».

Когда я заметил это у Ма Эй, ощущение скрываемой тяжести уже не покидало меня весь вечер.

Перед уходом Ко Айе Мин отошел расплатиться и о чем-то спросить. Наши глаза снова встретились. Ма Эй поняла: я увидел то, что она прятала за нежной улыбкой.

Она ничего не сказала.

Только молча потрепала меня по руке, второй раз за этот вечер.

На следующий день на пороге дома Ко Айе Мина неожиданно появился У Ба. Никогда еще я не был так рад встрече с дядей, как сейчас.

– Вот ты где! В школе никто не знает, куда ты подевался. Учителя изумились, увидев меня. Они утверждали, что я посылал записку с просьбой освободить тебя от занятий…

Я испугался, что дядя рассердится на мои проделки.

– Извини. Я… – пробормотал я и запнулся.

– Мне понадобилась вся сила воображения, чтобы вразумительно объяснить им, что записка запиской, а где ты сейчас, я не знаю…

На дядином лице мелькнула улыбка. Я понял, что он на меня не сердится. Я подбежал к нему. У Ба обнял меня.

– Ты давно вернулся?

– Нет, этим утром. Ехал на автобусе и потом лег вздремнуть.

Я крепко обнял его и долго не отпускал.

– Ты пойдешь со мной?

– Конечно. Я ждал тебя. Без тебя и папы дом становится таким большим…

Я запер контору Ко Айе Мина и положил ключ под коврик. Держась за руки, мы пошли домой. По дороге завернули на базар: купить букет цветов для алтаря, а также мягкого хлеба и растворимого кофе дяде на завтрак. На обед мы купили яиц, риса, лука и овощей.

Глава 13

За время отсутствия дядя изменился. Поездка в Янгон отняла у него немало сил. Даже массаж ног не взбадривал его, как раньше. Я это чувствовал, хотя он и утверждал, что я ошибаюсь.

Он еще похудел и, как мне показалось, стал ниже ростом. Он ходил медленнее и больше сутулился, словно каждый шаг требовал усилий. «Будь я таким же рослым и сильным, как мой отец, – думал я, – посадил бы дядю на спину и носил бы по двору и по всему Кало». Мы бы вместе отправлялись на базар за покупками, а потом заходили бы в его любимую чайную, чтобы заказать шанскую лапшу и невероятно крепкий чай. Если бы он захотел, я бы даже поднялся с ним по двумстам семидесяти двум монастырским ступеням, чтобы он мог полюбоваться оттуда видом на город. Но таким рослым и сильным я стану только через три или четыре года.

По утрам дяде становилось все тяжелее вставать с постели. Он уже не завтракал со мной, как раньше. Когда я возвращался из школы, мне казалось, что он совсем недавно проснулся. Зато вечером он теперь засиживался допоздна. Приходя по утрам на кухню, я заставал в очаге теплую золу. И чайник тоже был теплым. Почему У Ба не спалось ночами? Чем он занимался в это время? Я представил, как тяжело ему сидеть на кушетке, когда я уже давно сплю. И соседи тоже спят. Ни одного звука вокруг. Птицы не щебечут. Даже куры не кудахчут.

Дядя говорил, что его душа путешествует медленнее поезда и автобуса. Должно быть, она еще не вернулась домой. Возможно, где-то застряла. Мне казалось: когда душа вернется и У Ба вновь станет цельным, он сделается разговорчивее. Но шли дни, а улучшения не наступало. Я начал беспокоиться, хотя он и не хотел меня волновать. Только как тут не заволноваться?

Все это время я надеялся, что он расскажет мне о поездке. Надеялся и боялся. Мне явно не хватало смелости спросить самому. После разговора с той женщиной и поспешного отъезда отца страх услышать совсем не те ответы постоянно возрастал.

Спустя несколько недель после дядиного возвращения меня разбудил странный шум. Нет, не тиканье часов. Звук был слишком громким и неритмичным. Может, кто-то из соседей стучал молотком? Тоже нет. Молоток стучит сильнее и грубее. Казалось, кто-то по чему-то стучал. Источник звука находился не в соседних домах, а в нашем.

Постель рядом со мной пустовала. Из гостиной пробивался свет. Я выбрался из постели, подошел к занавеске и заглянул в дырочку.

Дядя сидел за письменным столом. Рядом стояли чайник и старая портативная пишущая машинка, которую год назад он купил на базаре. Прежде я не видел, чтобы дядя на ней печатал. Справа от машинки высилась стопка бумаги. Один лист был заправлен в машинку. Вокруг дяди горело с полдюжины свечей. Часы показывали пятый час утра.

У Ба печатал двумя пальцами. Иногда он прекращал работу, наклонялся вперед, брал лист и читал. Потом морщил лоб. Вид у дяди был очень раздосадованный.

Иногда он вынимал лист из машинки и клал в другую стопку, тоньше первой. Бывало, брал карандаш и что-то добавлял к печатному тексту. Но чаще он комкал листы и бросал в мусорную корзинку. Там их набралось уже изрядно.

Это ничуть не уменьшило моих страхов. Дядя выглядел измученным. Поглощенным своим занятием. Отсутствующим. Одиноким. Порой он громко стонал, в отчаянии мотал головой или обхватывал ее руками.

В следующую ночь мне было не до сна. Дядя несколько раз подходил к постели. Когда он решил, что я сплю, послышался скрип поднимаемой крышки комода. Дядя достал машинку и бумагу.

Еще через несколько дней мое любопытство одержало верх. Я проснулся рано, зажег огонь в очаге, поставил воду. Потом стал вытирать пыль с алтаря. Выбросил из ваз увядшие цветы и срезал свежие. Вместо одной миски риса я насыпал две и добавил в качестве приношения Будде здоровенный банан и два его любимых леденца. Сегодня мне очень понадобится его прощение.

Заглянув в спальню и убедившись, что дядя спит, я подошел к комоду и поднял крышку.

Там стояла черная пишущая машинка, лежала пачка белой бумаги и небольшая стопка отпечатанных листов. Я остановился и начал размышлять. Если бы дядя хотел посвятить меня в свои ночные занятия, то сам бы мне о них рассказал. А если бы хотел показать, что́ печатает, дал бы прочесть.

В конце концов любопытство одержало верх.

Я взял отпечатанные листы, тщательно закрыл крышку и уселся на пол.

Мое сердце отчаянно колотилось, словно я только что примчался с базара и бежал вверх по склону. Отчаянно и безрассудно. Мне невероятно хотелось прочитать дядины страницы, и в то же время меня мучила совесть. Не хотелось делать это втихомолку от У Ба, совать нос в его большой секрет.

В гостиной было сумрачно. Я зажег свечку. Медленно-медленно я поднял первый пустой лист. На втором была всего одна строчка:

Моему любимому Бо Бо Храброму!

Если это посвящается мне, значит нет ничего плохого в том, если я это прочту.

Часть I

От них требовалась смелость, превосходящая силу их сердец.

К тому времени, когда они поняли свои ошибки, было уже слишком поздно.

По этим двум фразам я понял: речь шла о моих родителях. Это была их история.

А значит, и моя.

Наша.

И все равно я боялся читать дальше. Может, потому и боялся.

Хотел ли я знать, что́ случилось, когда от двух сердец потребовалась смелость, превосходящая их силу? Хотел ли я знать, к чему это привело?

Я опустил страницы и долго смотрел на свечу, будто мог найти ответ в ее колеблющемся пламени.

Мне было невероятно одиноко. У Ба спал в соседней комнате, но находился бесконечно далеко.

Я даже не хотел думать о своих родителях.

У нее не было никакого плана. Только мечта.

У него не было ни того ни другого. Вдобавок он боялся.

А страх, как известно, естественный враг любви. Человек, одолеваемый страхами, не может любить.

Только цепляться.

Оба были узниками своих миров, оба верили, что смогут освободить друг друга, если будут достаточно любить.

Любовь может сотворить множество чудес, однако она не в силах исполнить эту надежду; надежду столь же давнюю, как сама любовь.

Истории их жизни не могли бы быть более непохожими.

Джулия имела лишь смутные представления обо всем этом, когда молча покинула борт готового к вылету самолета и вышла из терминала аэропорта Хайхо. Она собиралась вернуться в Нью-Йорк, но не смогла. Она должна была остаться в Бирме, рядом с Тхар Тхаром.

В тени акации ее ожидало такси. Там, на заднем сиденье, с веткой жасмина в руке, сидел ее брат. Час назад они простились. Он приветствовал ее с понимающей улыбкой.

Оба молча смотрели, как самолет покатился по взлетной полосе. Быстро набрав скорость, он оторвался от земли, взмыл в воздух и стал подниматься все выше. Сделав полукруг, он взял курс на Манадалай. Вскоре самолет превратился в белую точку на фоне громадного синего безоблачного неба. Джулия закрыла глаза. Внутри ее росло нечто большее, чем просто обещание. Новая жизнь, хотя и крошечная, размером со спичку.

Второй шанс. Как часто человек его получает?

Подарок.

Часть ее, которая останется навсегда. На этот раз она будет осторожнее. На этот раз никто не сможет их разлучить.

Я слишком смутился и не смог читать дальше. Должно быть, это я рос внутри ее. Никто не мог нас разлучить, однако я уже давно жил с дядей здесь, а она жила в Янгоне.

Почему?

Краешком глаза я увидел на половицах две старые босые ступни и поднял голову. Рядом со мной стоял У Ба. Я и не слышал, как он подошел.

– Что ты тут делаешь, черт тебя побери?! – спросил он таким тоном, что у меня застыло сердце. – Бо Бо, мой Бо Бо! Ты… Тебе нельзя…

Часть вторая

Глава 1

За целых семь дней мы с У Ба не сказали друг другу ни слова.

Семь дней, когда тишина проникла во все уголки нашего дома.

Семь дней, когда гнев и досада отравляли наши сердца, втекая туда ядовитыми струйками.

Дяде казалось, что я действовал за его спиной. Предал его. Обманул. Он и подумать не мог, что я тайком буду рыться в его вещах! Что осмелюсь читать эти страницы без его разрешения! Я был слишком мал и неопытен, чтобы разбираться в подобных делах.

Его недовольство действовало угнетающе. Я чувствовал себя не лучше кур, переставших кудахтать. Даже свинья не хрюкала.

Я ощущал себя настолько оторванным от него, что мне становилось больно.

Я считал, что дядя не вправе сердиться на меня. Я не совершил никакого преступления. Ничего не украл, никого не ударил и не обманул. Я просто хотел узнать о смелости, которая превосходила силу сердец моих родителей.

Я хотел знать, почему живу не с ними, а с дядей в Кало.

Почему отец приезжает ко мне раз в год.

Почему я не узнал голоса звонившей женщины.

Это была моя история.

У Ба не желал рассказывать мне мою же историю. Ни единой строчки. Тогда и я решил хранить молчание.

Я не готовил ему еду.

Не массировал ступни.

Я жил так, словно его не было рядом.

И как всегда в его отсутствие, дом вдруг по ощущениям стал больше.

Ночи сделались холоднее.

Пустота – пустее.

На третий день дядя пару раз обратился ко мне, но я не отреагировал, и он оставил меня в покое.

На четвертый день он повел себя так, словно меня нет рядом.

На пятый день он объявил, что через несколько месяцев расскажет мне больше.

На шестой день я перестал есть. Я отказывался вылезать из постели и идти в школу.

На седьмой день У Ба вдруг принял решение.

Незадолго до полудня он вошел в нашу спальню и сел на краешек кровати. Откашлялся. Похрустел костяшками пальцев.

Я отвернулся.

– Бо Бо, я целиком пересмотрел этот вопрос.

Я слушал и ждал.

– Ты должен узнать о случившемся.

Я повернулся к нему.

– Это действительно твоя история.

Я потянулся к нему, взял за руку. Она была холодной. Облегчение, испытанное мной, быстро ее согрело.

– Когда? – осторожно спросил я.

– Сегодня. Завтра. Послезавтра. Эту историю не расскажешь за один день. Несколько недель подряд я пытался написать ее для тебя, чтобы ты прочел, когда станешь старше. Мне хотелось, чтобы ты знал о случившемся, даже если я не смогу рассказать тебе об этом сам. Как видишь, я не продвинулся дальше начальных страниц. – Он помолчал. – История эта слишком длинная и запутанная. Она затрагивает самый важный из всех вопросов.

– Какой? – шепотом спросил я.

Дядя снова откашлялся.

– Незадолго до своей смерти мой отец – твой дед – сказал, что в мире существует только одна сила, в которую он по-настоящему верил.

– И какая это сила?

– Любовь. – У Ба надолго замолчал. – Твоя история поднимает вопрос: а не ошибался ли мой отец? Может, в нашей жизни есть сила помощнее любви?

Дядя сидел на кушетке. Перед ним лежал конверт, и он достал из него несколько листов, написанных от руки.

– Что это? – спросил я.

– Страницы из дневника твоей матери и письмо твоего отца к ней. Когда-то давно она отдала мне эти листы и попросила сохранить. Я хотел бы прочесть их тебе. Прямо сейчас.

Я перебрался на кушетку и положил голову дяде на колени. Так мы проводили много дней и вечеров. Дядя читал мне или рассказывал. Я грыз семечки и слушал.

Дядя набрал в легкие побольше воздуха, не спеша выдохнул и откашлялся. Я слышал, как у него заурчало в животе. Глотнув чая, он начал рассказывать.

Глава 2

Когда начинается любовь?

В то мгновение, когда двое встречаются впервые? Когда обмениваются первыми любопытными взглядами? Впервые робко улыбаются друг другу?

Или это происходит намного позже, когда желания и потребности другого начинают преобладать над собственными?

Когда больше не надо самоутверждаться.

Когда страх, утратив свою силу, преобразится в смелость.

У Джулии это произошло раньше.

Любовь укоренилась в ней, когда она услышала историю жизни маленького Тхар Тхара.

Когда поняла, что́ значит быть нелюбимым ребенком.

Когда его одиночество затронуло ее душу так, как ничто и никогда не затрагивало.

Когда Джулия впервые увидела Тхар Тхара, он вовсе не был для нее чужим, незнакомым человеком. Она знала его историю и чувствовала в нем родственную душу. И тем не менее он оставался полным загадок.

А когда начинается конец любви? С первой лжи во спасение, сеющей семена недоверия, какими бы маленькими они ни были? С первой серьезной ссоры? Со второй?

Когда эго возвращает себе все бразды правления?

Когда смелость оступается, а страх разрастается, как плющ в сезон дождей?

Или только когда собственные желания и потребности снова занимают первое место, отодвигая желания и потребности другого?

Но эти вопросы начнут занимать их обоих гораздо позже.

В чайной Джулия оказалась едва ли не первой посетительницей. Кало только просыпался. Первые длинные вереницы монахов и послушников ходили от дома к дому, собирая ежедневные пожертвования. Над лугами и между холмами постепенно рассеивались клочья тумана. В синее безоблачное небо поднимались струи белого дыма. Отовсюду пахло дымом очагов и готовящейся едой.

Было холодно. Джулия поглубже натянула шерстяную шапку, закрывая уши и лоб. Перед ней стояли миска горячей шанской лапши и стакан бирманского чая. Рядом лежал ее открытый дневник.

Последняя запись, датированная вторым января 2007 года, состояла всего из двух слов:

ТХАР ТХАР?!

Ради него она сошла с самолета, готового взлететь.

Осталась с человеком, которого едва знала. С кем провела всего несколько дней.

И две ночи.

Две «полуночи».

Осталась с тем, кто, быть может, вовсе не хотел, чтобы она оставалась.

Будь что будет.

Это она-то, кто, как никто другой, боялась сюрпризов и не любила ничего оставлять на волю случая. Кому было трудно совладать с чем-то неожиданным. Она сама превратилась в большой сюрприз.

Между ее настоящей жизнью в Нью-Йорке и будущей жизнью в Кало или Хсипо лежали два океана, три континента и восемь тысяч миль.

И это если говорить о расстоянии, измеряемом в цифрах.

Можно ли за один день отказаться от собственного эго и поставить интересы другого выше своих?

Ей было тридцать восемь лет. Незамужняя. Как говорят, без привязанностей. Но что это значит? Можно подумать, в мире есть люди, совсем не привязанные к кому-то или чему-то.

Ей еще нет сорока. «Хороший и в то же время плохой возраст», – подумала она. Она была еще достаточно молода для перемен в своей жизни. И уже стара, чтобы начинать жизнь сначала. Метаморфозы хороши для животного мира. Мы не змеи, чтобы сбрасывать старую шкуру. И не гусеницы, способные превратиться в бабочек.

Если бы мы так могли.

Джулия думала о своем возможном будущем. Что оно могло бы ей предложить. Родом ее занятий была юриспруденция. Она специализировалась на корпоративном праве, международном авторском праве и правах интеллектуальной собственности. Окончила Колумбийский университет summa cum laude[7]. Будущий партнер в одной из ведущих фирм Уолл-стрита. Клиенты высоко ценили ее эффективную работу, добросовестность и дисциплину. Она была амбициозной. Решительной. Целеустремленной. Сознательной. Очень требовательной к себе, равно как и к другим. Ее резюме и отчеты производили впечатление. Это в Нью-Йорке. А в Бирме? Здесь восторгов было куда меньше.

Человек, которого она полюбила, даже не знал слов «авторское право». Собственность, будь то интеллектуальная или другая, не играла никакой роли в его жизни.

Законов в его стране хватало. Это она поняла сразу. Но на юридические тонкости здесь обращали гораздо меньше внимания, а потому не было и острой потребности в юристах.

Бирме намного больше пригодились бы ее знания и опыт, будь она врачом, учительницей или инженером.

Если ей придется продать свою нью-йоркскую квартиру, у нее останутся акции и ценные бумаги. По бирманским стандартам внушительное состояние. Но она не знала, насколько ей здесь понадобятся деньги.

Честно говоря, она совершенно не представляла, что́ будет делать дальше.

Джулия отхлебнула чая и пролистала записи последних нескольких недель.

Тошнота, иногда со рвотой. Обычно по утрам. Типичные симптомы моего нервозного желудка. Здесь он ведет себя так же, как в Нью-Йорке.

* * *

Спала плохо. Ворочалась до рассвета. Боялась, что снова услышу голоса.

* * *

У Ба учит меня бирманскому. По часу в день. Говорит, что в бирманском языке нет такого выражения, как «самореализация». И «неуверенность в себе». Им эти понятия приходится перефразировать.

* * *

Поссорилась с братом. Впервые за все время. Пока он ходил на базар, я навела порядок в его хижине. Не могла дальше выдерживать этот хаос и пыль.

Я просто пыталась сделать ему приятное. По его мнению, я вначале должна была спросить разрешения. Из-за этого он не разговаривал почти весь день.

* * *

Испытываю ужас при мысли, что Тхар Тхар больше не захочет меня видеть и не позволит остаться в монастыре с ним и детьми.

Что тогда?

* * *

Написала Тхар Тхару длинное письмо и попросила при первой же возможности приехать в Кало.

Нам надо поговорить.

* * *

Каждый день отправляюсь гулять. Бо́льшую часть времени нахожусь наедине с собой, и все равно покоя это не приносит. У Ба считает, что в этом нет ничего удивительного. «Там, где дело касается любви, ставки всегда высоки».

* * *

Снился Нью-Йорк. Я ехала на слоне через Центральный парк, а потом по Пятой авеню. Впереди меня сидел молодой индиец-погонщик. Гудели машины, кто-то из пешеходов останавливался, разинув рот, и глазел на нас. Однако большинство не обращало никакого внимания. На Пятьдесят седьмой улице рядом остановилось такси, в котором сидели мать и моя подруга Эми. Посмотрели на меня, на индийца, покачали головой и поехали дальше. Мне захотелось слезть со слона, но без посторонней помощи я это сделать не могла. Я попросила погонщика остановиться. Он и ухом не повел. Тогда я стала кричать, зовя на помощь, но меня никто не слышал. Чем громче я кричала, тем быстрее двигался слон. Наконец У Ба меня разбудил. Оказалось, я громко кричала не только во сне, но и наяву.

* * *

Сожгла письмо к Тхар Тхару. Слишком боюсь получить его ответ.

* * *

Покинула хижину У Ба и теперь живу в отеле «Кало». Надеялась, что здесь почувствую себя лучше. Захотелось спать в нормальной кровати, а не на подстилке. Надоело черпать воду из бочки. Захотелось водопровода и горячего душа по утрам. И туалета со смывом вместо отхожего места во дворе. Брат говорит, что мой переезд его совсем не расстроил. Но он не верит, что в отеле мне станет лучше.

* * *

Живу как в пузыре. В Кало до сих пор радио и телевизоры являются редкостью. Здесь нет газет, сотовых телефонов и Интернета.

Что бы ни происходило в остальном мире, местных жителей это не интересует. Место без развлечений, живущее в своем временно́м поясе и в своем ритме.

Но мой ли это ритм? И если нет, станет ли он когда-нибудь моим?

* * *

У Ба мне не докучает. Он занят реставрацией старых книг. Он практически ничего от меня не ждет и почти ни о чем не просит. Такова его манера поведения, но мне она облегчения не приносит.

Я привыкла иметь дело с требовательными людьми.

* * *

Сколько еще я пробуду в Кало? Решила поехать в Хсипо, повидать Тхар Тхара. Но когда? Сообщить ему заранее о приезде, объяснить, что́ творится со мной? Или свалиться ему на голову? Не знаю.

Спросила, что думает У Ба. Он посоветовал не торопиться. Некоторые события в жизни нельзя подгонять. У любви свой ритм, свой шаг; то же касается и важных решений. Не каждый выбор является результатом тщательного анализа цифр и фактов, подведения баланса и утомительного подсчета так называемых за и против. «Иногда ответы приходят к нам сами по себе, – говорит У Ба. – Мы должны лишь позаботиться о том, чтобы они нас нашли».

Как мне это сделать?

И как я распознаю правильный ответ?

* * *

В отеле мне спится еще хуже. Тошнота усиливается, а с ней и моя внутренняя неразбериха.

Сердце учащенно бьется. Иногда я едва могу дышать. Ощущение такое, будто я вот-вот взорвусь.

* * *

Много думаю об отце. О том, каким расщепленным он чувствовал себя все эти годы жизни в Нью-Йорке.

Если бы отец был здесь. Хотя бы на один день.

Быть может, он бы услышал биение моего сердца.

И может, подсказал бы, как мне поступить.

Джулия захлопнула дневник. В долине все еще белели клочья тумана. Расплатившись за лапшу и чай, она вышла и двинулась по главной улице к базару, толком не зная, куда идет.

Глава 3

Старик сидел в бамбуковом кресле, закинув ноги на подлокотники. За его спиной высился красивый дом с крышей, покрытой дранкой. На крыльце второго этажа сушились лоунджи и рубашки. Первый занимал магазинчик.

Джулия видела старика не впервые, когда маршруты ее походов по городу пролегали мимо этого дома. Худощавый, в одной и той же зеленой лоунджи с белым узором, поверх которой был надет слишком просторный розовый кардиган. У старика был впечатляюще длинный нос и узкая голова, покрытая выцветшей бейсболкой. Его тощие босые ноги покраснели от холода.

Старик приветственно кивнул ей. Джулия кивнула в ответ.

– Мингалабар! – крикнул он ей, словно старой приятельнице.

– Мингалабар!

– Откуда вы?

Джулия остановилась.

– Из Нью-Йорка, – ответила она. – Из Америки.

– Я знаю, где находится Нью-Йорк, – по-английски ответил старик с сильным британским акцентом. Его маленькие глазки так и буравили Джулию из-под белых кустистых бровей. – Я думал, вы бирманка. Приехали из Янгона.

– Почему вы так подумали?

– Вы ходите широкими, быстрыми шагами. Там все так ходят. – Он ненадолго улыбнулся и наклонил голову набок. – Там не ходят, а носятся.

– Я живу на Манхэттене, – засмеялась Джулия. – Люди там тоже ходят очень быстро. Они вечно спешат.

– Почему?

– Наверное, потому, что у них слишком много дел и очень мало времени.

– У меня как раз наоборот, – улыбнулся старик, обнажая зубы, покрасневшие от бетеля. – Говорите, Манхэттен? Странно. Вы похожи на бирманку.

– Я и есть бирманка. Наполовину. Мой отец родился в Кало. Его звали Тин Вин. Может, вы слышали о нем?

– Нет. Я из Лойко. Приехал к сестре погостить.

Кивком он указал на пожилую женщину, сидевшую за стеклянной витриной и ожидавшую покупателей. На витрине плотными рядами были разложены лоунджи и рулоны материи. Женщина была удивительно похожа на брата. Она дружески подмигнула Джулии.

– Хотите узнать будущее? – спросил старик. – Если позволите, я расскажу, что́ предвещают вам звезды.

– Нет, спасибо, – ответила Джулия.

– Почему не хотите?

– Я не верю в астрологию и предсказания.

Женщина что-то сказала брату, и они оба засмеялись.

– Сестра говорит, что вы, вероятно, более чем на три четверти американка.

– Скорее на четыре пятых.

– Но я не предсказатель, – продолжал старик. – Я ученый.

Джулия наморщила лоб, сомневаясь в правдивости слов старика. Не дождавшись ее ответа, он сказал:

– Значит, вы не верите, что звезды влияют на нашу жизнь?

– Нет.

– Луна лишает людей сна. Каждый день она вызывает морские приливы…

– Это совсем другое влияние.

– Вы уверены? – Он снял шапочку и почесал лысую голову. – Познакомьтесь с моим искусством и тогда уже решайте, прав ли я.

Джулия растерялась. Ей нравился легкий, необычайно мелодичный голос старика, его живой взгляд и располагающая улыбка.

– Договорились. Но я не хочу услышать никаких плохих новостей, – с шутливой суровостью ответила она.

– А почему? – удивился старик, и в его голосе Джулия уловила оттенок разочарования.

Сам вопрос показался ей бессмысленным.

– Кто захочет слушать плохое о своем будущем?

Старик поднял брови, раздумывая над ее вопросом:

– Но это неотъемлемая часть.

– Ваших предсказаний?

– Неотъемлемая часть жизни. Конечно же, я вам желаю самого наилучшего, но едва ли могу гарантировать только хорошие новости, – заявил он. – Люди приходят ко мне не потому, что я обещаю им удачу. Наоборот. Они хотят заранее знать, какие беды и невзгоды подстерегают их в будущем.

– И какая для них польза знать об этом заранее?

– Я могу посоветовать им, как себя вести и чего избегать. Рекомендую, какие приношения сделать, чтобы отвратить беду. Я их предостерегаю.

– О чем?

– Например, об опасности путешествий.

Джулией овладело тревожное, неприятное чувство. Разговор становился серьезным, но вовсе не в том русле, в каком бы ей хотелось. Она не была суеверной, однако сейчас невольно подумала об отце. Все случилось так, как предсказывал астролог: его судьба сделала неожиданный и печальный поворот.

– Я подумаю, – уклончиво сказала Джулия. – Может, завтра.

Сестра старика подозвала ее к витрине. Джулия подошла и стала разглядывать ткани. Они были удивительно красивыми, выгодно отличаясь от тех, какими торговали на базаре.

Продавщица достала саронг в синюю, красную и белую клетку. Такие носили почти все бирманки независимо от возраста. Когда Джулия не выказала интереса, женщина предложила ей лоунджи с майкой той же расцветки. Джулия провела рукой по ткани. На утреннем солнце лоунджи переливалась теплым золотисто-желтым цветом. Это был шелк ручного ткачества, расшитый изображениями слоников и узорами. Джулия редко видела более красивые лоунджи, чем это.

– Просто волшебство, – сказала она. – Сколько?

Женщина дважды показала ей десять пальцев. Брат что-то крикнул по-бирмански, и она показала еще пять.

Джулия достала из сумочки пять пятитысячных купюр.

Вернувшись в отель, она расстелила на кровати свою покупку. Сняв джинсы и блузку, она впервые в жизни попробовала завернуться в лоунджи. Она начиналась от пупка и доходила ей до лодыжек. Джулия держала ее обеими руками, соображая, как она правильно завязывается. Наконец ей удалось обмотать ткань вокруг бедер. Но лоунджи болталась, и тогда она завязала избыток ткани в узел. Получилась толстая матерчатая колбаса, висевшая спереди. Джулия пробовала снова и снова. Ей понадобилось какое-то время, прежде чем лоунджи на ней стала выглядеть так, как на других женщинах.

Джулия подошла к зеркалу, оглядела себя. Повернулась налево, затем направо. Провела рукой по каштановым, до плеч волосам. Потом неуверенно надела майку. Майка подошла идеально, словно была сшита на заказ. Джулия смотрела на свое изменившееся отражение. Кем была женщина, глядевшая на нее из зеркала? Сестра? Подруга? Незнакомка?

Ткань лоунджи выглядела просто удивительно. Она плотно облегала худощавую фигуру Джулии, подчеркивая талию и грудь. Лоунджи и майка придавали ее движениям изящество, какого она не замечала у себя уже давно.

Наполовину бирманка.

Было ли у нее раньше ощущение этой половинчатости? Скорее всего, нет. Она считала себя американкой.

В частных школах Верхнего Ист-Сайда, где она училась, от одноклассниц ее отличали лишь темные глаза и светло-коричневая кожа. Родители подруг считали ее уроженкой Южной Европы; иные думали, что она дочь мексиканского или бразильского дипломата. Джулию почти никогда не спрашивали напрямую о ее происхождении. А если кто и спрашивал, она отвечала, что ее отец родом из Бирмы, не испытывая к отцовской родине никаких чувств. Страна, в которой он родился, никогда не играла какой-либо роли в жизни семьи Вин. Джулия ничего не знала о детских и подростковых годах отца, словно он пришел в мир сразу двадцатилетним, и это случилось в Нью-Йорке. Когда Джулия спрашивала о дедушке и бабушке с его стороны или бирманских дядях и тетях, он отвечал уклончиво, а то и вовсе отмалчивался. Если она упорствовала (так было в детстве), мать просто приказывала не докучать отцу вопросами. Происхождение отца оставалось тайной. Джулия выросла и постепенно утратила желание проникнуть в эту тайну. За все годы она ни разу не слышала, чтобы отец произнес хотя бы одну фразу по-бирмански. Друзей-бирманцев у него не было, да он и не стремился к обществу соотечественников.

Единственной связью отца с его прошлым были бирманские сказки и истории, которые он рассказывал ей перед сном. В воображении Джулии вставали монастыри и пагоды. Там были реки, где жили крокодилы, заживо пожиравшие принцев и принцесс. В небесах летали драконы. Но смерти там не было, поскольку умершего ожидало новое воплощение.

Страна сказок.

О чем думал отец, каждый вечер отправляясь вместе с Джулией в свое детство?

Только однажды она застала отца бледным, со слезами на глазах. Он сидел за кухонным столом, читая «Нью-Йорк таймс». Статья была помещена на первой полосе вместе с фотографией из Янгона. Студенты и монахи в бирманской столице протестовали против военного режима. Волнения охватили всю страну. Солдаты стреляли в демонстрантов, сотни, если не тысячи протестующих были убиты. Отец Джулии всегда отличался удивительной выдержкой. Увидев его столь возбужденным и расстроенным, Джулия так разволновалась сама, что быстро покинула кухню, словно ничего и не было.

Десять лет назад она впервые отправилась в Бирму. Она разыскивала бесследно исчезнувшего отца. Она искала его, а вовсе не свои корни.

Во время поездки она вообще не думала о себе как о наполовину бирманке.

Что вообще это могло означать? В чем заключалась ее бирманская половина, а в чем – американская? Это разделение этнического наследия казалось ей банальным, его двойственность никогда не влияла на ее жизнь.

Чем дольше Джулия смотрела на свое отражение в зеркале и думала об отце, тем более странно себя чувствовала. Увидел бы отец ее в лоунджи, покачал бы головой и засмеялся. Он всегда одевался элегантно. Носил костюмы, сшитые на заказ. На голове неизменная шляпа «борсалино», для каждого времени года своя. Джулия и представить не могла, чтобы отец хотя бы раз завернулся в лоунджи, которую здесь носили не только женщины, но и мужчины.

Возможно, лоунджи и подчеркивала ее фигуру, а шелк ручного ткачества был превосходен, но Джулии этот наряд подходил столь же мало, как и ее отцу. Это была чуждая ей одежда. Джулия ощущала себя участницей жалкого маскарада. Она не обладала врожденным изяществом женщин, встречавшихся ей на улице и на базаре. В сравнении с ними она чувствовала себя коренастой, неуклюжей, тяжеловесной.

Старик в бамбуковом кресле был прав. Она не ходила, а носилась.

Она тратила жизнь, лихорадочно мчась из одного места в другое.

В лоунджи так не побегаешь.

Глава 4

Проснувшись, Джулия не сразу поняла, где находится. На короткий блаженный миг она представила себя лежащей в своей детской комнате родительской квартиры в Нью-Йорке. Из коридора доносится голос матери, а из кухни – звон посуды. Соблазнительно пахнет булочками с корицей и свежесмолотым кофе.

В полусонном состоянии она услышала, как отец говорит по-бирмански и, покачиваясь, села на постели. В темноте проступали очертания большого шкафа и второй кровати, на которой лежал ее рюкзак. Он-то и напомнил Джулии, что она находится в номере отеля «Кало».

Она нащупала кнопку ночника и стала вслушиваться. Вокруг стояла глухая тишина. Не было даже стрекотания насекомых. Казалось, будто она совсем одна в целом мире. Часы показывали 2:30. Сон напрочь отшибло.

На прикроватном столике лежало письмо Тхар Тхара, которое он оставил ей в монастыре.

Прощальное письмо. Она так часто разворачивала и складывала этот лист, что строчки в местах сгиба сделались нечитаемыми. Не беда, большинство абзацев она знала наизусть.

Дражайшая Джулия!

Эти строчки я пишу с неимоверным трудом. Такое со мной впервые…

Пожалуйста, прости меня.

Минувшие недели наполнили мою жизнь величайшей радостью. Радостью, значимость которой не выразить в словах. Я и не представлял, что когда-нибудь встречусь с такой радостью. И я тем более благодарен тому, что знаю, как она хрупка. Мимолетная гостья в наших сердцах, а вовсе не друг, готовый остаться. Не тот, на кого можно рассчитывать. Эта гостья исчезнет, и с ней исчезнет все счастье.

Я должен уехать, поскольку боюсь, что чем больше времени мы проведем вместе, тем сильнее мое сердце начнет выбиваться из привычного ритма…

Тот, кого однажды покинули, будет всегда носить в себе ощущение потери.

Человек, которого никогда не любили, носит в себе неутолимую жажду любви.

А тот, кто был любим и потерял эту любовь, носит в себе не только ее, но и страх новой потери.

Я ношу в себе по кусочку всего, о чем написал выше.

Вместе они подобны яду, медленно разрушающему мое тело. Проникающему в отдаленные уголки моей души. Захватывающему власть над моими ощущениями. Этот яд не убивает, но парализует.

Не убивает, но делает меня недоверчивым.

Он порождает ревность. Негодование.

Сколько потерь способен выдержать человек?

Сколько боли?

Сколько одиночества?

Ты приехала не одна. Ты привезла с собой не только своего брата, но и мои детские воспоминания.

Воспоминания мальчишки, которого вообще не было бы, если бы его мать поступила по-своему.

Детская душа знает все.

Этот мальчишка более одинок, чем допустимо для человека. На его руках кровь кур, которые были чем-то бо́льшим, нежели курами. Пройдут годы, прежде чем он сможет снова смотреть на них, не испытывая отвращения.

Его руки!

Детская душа ничего не забывает.

Но она растет и учится. Учится недоверию. Учится ненавидеть. Учится защищаться. Или же учится любить и прощать. Ты привезла с собой мальчишку, с которым я никак не ожидал столкнуться еще раз.

Когда ты уедешь, он останется со мной, и я буду заботиться о нем. Утешать, когда грустит. Защищать, когда ему страшно. А когда ему вдруг станет пронзительно одиноко, я буду рядом…

Ты показала мне, что часть моей души по-прежнему живет в плену, где и останется.

Возможно, настал момент, когда надо себе признаться, что я не настолько свободен, как думал.

Прости мне эту ошибку. Прости мне это письмо, если мое поведение причиняет тебе боль. Меньше всего мне хотелось бы причинить тебе боль. Однако я должен уехать. Другого выхода я не вижу.

Спасибо тебе за все.

Хорошенько береги себя.

Тхар Тхар

Джулия почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Сложив письмо, она вернула его на ночной столик.

Ее первой реакцией на это письмо была слепая ярость.

Она обвиняла Тхар Тхара. Ей хотелось защититься. Никто еще не вел себя с ней подобным образом.

В то же утро она собрала вещи и уехала, не оставив ему даже короткой записки.

Но каждый раз, когда она перечитывала письмо, ее злость и досада уменьшались.

Через несколько недель она начала понимать, почему Тхар Тхар столь стремительно покинул монастырь, среди ночи, как беглец.

Тхар Тхар был вынужден написать эти строчки; у него не было иного выбора. Письмо ему диктовал страх: слово за словом, строка за строкой. Он был узником страха, от которого страдает каждый, кого однажды отвергли.

А кто среди влюбленных не был в подобном состоянии?

Она бы помогла ему преодолеть этот страх, это несомненно. Страх Тхар Тхара таял бы с каждым днем, проведенным с ней, с каждой ночью, пока не растаял бы совсем, как утренний туман, оставив лишь смутные воспоминания.

Однако перед этим ей пришлось одолеть собственный страх.

Глава 5

Мы встретились в чайной Мья Мьинт Моэ, где встречались почти всегда.

Я сидел на террасе, на своем обычном месте возле двери, ел жареный рис и болтал с хозяйкой.

Джулия героически сражалась со своими первыми фразами на бирманском. Она заказала кофе и суп, после чего села рядом со мной.

– Приятного аппетита, – пожелала мне она.

– Спасибо.

Она сделала глубокий вдох, откашлялась и объявила:

– Я приняла решение. Я поеду в Хсипо, к Тхар Тхару и детям.

– Когда?

– Завтра.

Ей понравился мой одобрительный кивок.

– Поискать тебе машину и водителя?

– Спасибо, не надо. Я поеду поездом. Ты со мной?

– Это вопрос или просьба?

– Вопрос.

– В таком случае мой ответ – «нет».

– Что? – поморщилась она.

– Я сказал «нет». Я останусь здесь.

– Почему? – удивленно, с заметным раздражением спросила Джулия.

– Потому что я считаю: вам необходимо побыть вдвоем. Не хочу путаться у вас под ногами.

– Ты бы и не путался! – возразила она. – Побыть вдвоем у нас так и так не получится. Рядом будут Моэ Моэ, Эй Эй и еще с десяток детей.

– Вот именно. И меньше всего тебе надо, чтобы к этой ораве добавился еще и твой старший брат.

– Чепуха!

Я доел последние зернышки риса, отодвинул тарелку на середину стола и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Почему ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Потому что… потому что…

Она не желала высказывать вслух то, о чем думала.

Я терпеливо ждал.

– Потому что, когда ты со мной, мне намного спокойнее.

– В смысле безопасности пребывания в Хсипо или так тебе легче оставаться собой?

– Да, в этом смысле.

– Ты действительно настолько боишься?

– Да.

– Чего?

– Тхар Тхар может вовсе не обрадоваться моему появлению и снова скажет, чтобы я уезжала.

С этим ее страхом мне было не совладать.

– А если бы я попросила? – спросила Джулия.

– О чем?

– Поехать со мной.

– Тогда это была бы совсем другая история, – глубоко вздохнул я.

Наша машина почти бесшумно въехала в монастырский двор, где нас приветствовали два лающих пса. Здание монастыря было выстроено из дерева и стояло на сваях. Некогда впечатляющая постройка сейчас была обитаема лишь частично. Дощатая обшивка стен во многих местах отсутствовала. Металлическую крышу покрывала бурая ржавчина, неумолимо разъедавшая железо. Одно крыло здания наполовину обрушилось. К входу вела широкая лестница с покосившимися перилами.

В задней части двора, у сарая, послушник складывал дрова в поленницу. На поле, у кромки бамбуковой рощи, двое мальчишек играли в футбол.

Мы вышли из машины и попросили водителя обождать.

Первой нас увидела Моэ Моэ. Вывернув из-за угла с корзиной белья, она остановилась как вкопанная, не веря своим глазам. Потом испустила протяжный, пронзительный крик.

– Ты вернулась! – кричала через двор она. – Ты вернулась!

Послушник возле поленницы разогнул спину. Мальчишки позабыли про футбол и даже не полезли в кусты за мячом.

Вскоре все обитатели монастыря шумно радовались, встав полукругом. Однорукая Моэ Моэ прыгала от радости то на одной, то на другой ноге. Слепой Ко Аунг устремил на нас свои глаза, подернутые белесой пеленой. Прихромала Эй Эй, волоча негнущуюся ногу. Подошел глухой Ко Маунг, всегда понимавший, когда происходило что-то важное. Здесь же была и Соэ Соэ, утратившая ногу, но сохранившая свою застенчивую улыбку. Горбун Ко Лвин трясся от возбуждения, словно его одолела икота. Дети смотрели на гостей, а затем как по команде хором произнесли по-английски:

– Добро пожаловать!

Джулия нерешительно улыбнулась.

Вскоре на ступеньках показался Тхар Тхар. Их глаза встретились. Он вперился взглядом в Джулию, открыл рот, намереваясь что-то сказать, а затем молча повернулся и исчез в глубине молитвенного зала.

Джулия потянулась к моей руке. Она дрожала всем телом.

Глава 6

Тхар Тхар лихорадочно озирался по сторонам, словно здесь, в молитвенном зале, среди больших и маленьких статуй Будды, среди алтарей и чаш с приношениями было потаенное место, где он мог бы спрятаться.

Она вернулась. Ничего он не желал столь сильно и столь же сильно этого боялся.

Спасая себя, он тогда бежал среди ночи. Он забрался высоко в горы, держа путь в сторону Намхсана. Он поднимался бегом и, наверное, бежал бы дальше, до самых подножий Гималаев, только бы убедиться, что больше не увидит ее. Он мчался через чайные плантации и поля, где тайком выращивали опийный мак. Целую неделю он медитировал в заброшенном монастыре, стараясь не думать о ней.

Стараясь успокоить сердце, выбившееся из привычного ритма.

Стараясь закрыть дверь, которую она снова открыла.

Но как человеку уберечься от своих воспоминаний?

От собственной уязвимости?

От потребности?

Как человеку уберечься от любви?

Он слышал голоса, долетавшие со двора.

Голоса детей и гостей. Голоса, полные желания и ожиданий.

И вместе с этими голосами он услышал голос страха, который не спутаешь ни с чем.

В детстве Тхар Тхар видел, как погиб отец. Так он на собственном опыте узнал, что любви чужда справедливость. Любовь подчиняется своим законам. Даже материнская любовь. Мать никогда не любила его так, как его брата.

В армию он попал не по своей воле. Мать предала Тхар Тхара, поскольку спасала его брата. Он очутился в лагере, где солдаты издевались над ним и держали на положении узника. Его, как и многих других, использовали в качестве живых миноискателей. Во время военных действий такие, как он, должны были двигаться впереди солдат и «обезвреживать» мины, наступая на них. У него на глазах погибло несколько сот парней и мальчишек. Их всех разнесло в клочья.

Тхар Тхар выжил и с тех пор считал, что уже ничего в мире не боится.

Он ошибался.

На мгновение он снова подумал о побеге. Он бы смог вылезти через заднее окно, заползти в бамбуковую рощу и незамеченным скрыться в лесу. Оттуда – по берегу реки до самых гор. Джулия прождет два, может, три дня. Потом снова уедет и уж тогда точно не вернется.

Тхар Тхар быстро отбросил эту мысль. Для него не существовало безопасных мест. Угрозу он носил в себе. Куда бы он ни пошел, она останется с ним.

Тхар Тхар закрыл глаза и стал глубоко дышать. Вдох. Выдох.

Потом вышел на веранду и стал медленно спускаться, крепко держась рукой за перила.

Он остановился перед Джулией. Его глаза светились, но не в полную силу, словно после того, что они повидали, они не имели права лучиться счастьем.

Дети пристально смотрели на него.

– Должно быть, вы устали с дороги, – сказал он, обращаясь к нам двоим. – Хотите чая и чего-нибудь перекусить? Надеюсь, вы никуда не торопитесь и побудете здесь.

– Я бы не отказалась от чая, – ответила Джулия. – Мы не торопимся.

– Рад слышать.

Мы вытащили из машины свой багаж и расплатились с водителем. На его вопрос, заехать ли за нами, мы ответили «нет».

Когда мы поднимались по лестнице, Моэ Моэ, идущая рядом с Джулией, без конца шептала:

– Ты вернулась. Он счастлив. Очень счастлив.

– Уверена?

– Очень уверена.

Мы вошли в зал для медитаций, наполненный ароматом благовоний и свежих цветов. В свете лампочек, не имевших абажуров, блестели статуи Будды. Одни были украшены мерцающими электрогирляндами, другие – венками из жасмина. Перед ними стояли вазы с красными гладиолусами и цветами гибискуса. Вверх тянулся дымок курящихся благовоний. К двум колоннам были прикреплены распятия, а к третьей, ближайшей ко мне, плакат с изображением Девы Марии.

Было слышно, как на кухне кто-то ставит чайник. Вскоре оттуда, хромая, вышла Эй Эй с подносом. На нем стояли термос и три чашки. К ним Моэ Моэ добавила тарелку с сухими пирожными.

Тоэ Тоэ, у которой дрожали руки, взялась налить нам чая. Это стоило ей больших усилий. Кружки она налила едва до половины. На подносе образовалась лужа теплого чая, которая с каждым движением девочки перекатывалась от одного края к другому.

Глаза всех трех девочек внимательно следили за нами.

Джулия попыталась начать разговор. Она хотела поблагодарить за теплый прием, чай и пирожные, узнать о здоровье каждого и сказать, как она рада сюда вернуться. Но у нее возникло ощущение неуместности этих слов. Они казались ей нарочито громкими и пустыми.

И потому она молчала. Ее глаза бесцельно скользили по залу. Рядом сидел возбужденный Тхар Тхар, раскачиваясь из стороны в сторону.

Тишину нарушил вопрос Моэ Моэ:

– Вы останетесь надолго?

Джулия не знала, как ответить. Она посмотрела на меня, ища поддержки, однако вопрос был адресован не мне, а ей.

Моэ Моэ смотрела то на Джулию, то на меня.

– Пока… пока… вы нас не прогоните, – нервно засмеялась Джулия.

Тхар Тхар и девочки недоуменно посмотрели на нее.

– Мы бы ни за что не решились вас прогнать, – смущенно и в то же время искренне сказал он.

– Боже, я совсем не это имела в виду. Это… это была просто шутка. Так иногда говорят.

– В самом деле?

– Знаю, это глупое выражение. Смысл его таков: у нас нет никаких конкретных планов.

Тхар Тхар что-то сказал по-бирмански. Девочки задумчиво закивали.

– Что он сказал? – сразу же спросила у меня Джулия.

– Иногда лучше не воспринимать буквально все, о чем ты говоришь.

Глава 7

Дети. Они-то и создали у Джулии ощущение, что она вообще не уезжала из монастыря. Их знакомая манера обращения к ней. Искренняя, беззаботная радость. Готовность делиться с ней всеми их радостями и горестями.

Моэ Моэ повела Джулию в свой персональный уголок зала для медитаций, где у нее в пластиковом мешке хранились немногочисленные личные вещи. Там девочка с гордостью показала потрепанный англо-бирманский словарь, который купила в Хсипо. Затем Моэ Моэ достала словарную тетрадку, в которой старательно записывала карандашом каждое новое английское слово, которое узнавала на уроках Тхар Тхара. Рядом с каждым столь же аккуратно был записан бирманский перевод, иногда сопровождаемый маленькой иллюстрацией, а иногда – вопросительным знаком.

Эй Эй, взяв Джулию за руку, нетерпеливо потащила во двор. Там, в тени сарая, высились две груды бамбуковых корзин, сплетенных ею и K° Аунгом за минувшие недели.

Ко Лвин уселся напротив Джулии и ждал, пока остальные замолчат. В свой первый приезд она безуспешно пыталась научить его хотя бы одной английской фразе.

– Меня зовут Ко Лвин, – тихо произнес он по-английски. – Как поживаете? Очень хорошо… Я из Бирмы, – подумав, добавил он. – А вы откуда?

Его глаза удовлетворенно сияли.

Еду готовили вместе. Джулия и Эй Эй всегда чистили картошку. Во время еды, как и в прошлый приезд, она кормила дрожащую Тоэ Тоэ, которой было не удержать рис на ложке.

Тхар Тхар находился рядом и в то же время сохранял дистанцию.

В этот вечер он лично руководил приготовлениями ко сну. Подмел пол, затем они с Моэ Моэ достали из шкафа подстилки, одеяла и спальные мешки. Подстилки расстелили в углу зала. Тхар Тхар отделил этот угол занавеской. Для Джулии он положил три подстилки и надавил коленом, проверяя, достаточно ли они мягкие. Рядом поставил вазу с розами, взятую с какого-то алтаря. По его словам, аромат роз обеспечит Джулии спокойный сон и отгонит дурные сновидения. Ложась, Джулия обнаружила на подушке цветок гибискуса.

– У Ба, ты не спишь? – через какое-то время шепотом спросила она.

– Нет, – ответил я.

– Спасибо.

– За то, что не сплю?

– Нет. Спасибо, что поехал со мной. Что не оставил одну. За то, что находишься рядом.

– Я же твой брат. Это само собой разумеющиеся вещи.

– Нет, – возразила она. – Не представляю, что бы я делала без тебя.

Утром нас разбудил собачий лай. По другую сторону занавески дети легко и быстро вставали, перешептываясь. Пахло дымом плиты, яичницей, чесноком и кориандром.

Во двор въехал мотоцикл.

Джулия собиралась встать, когда кто-то вдруг отодвинул занавеску. Это была Моэ Моэ. Она принесла поднос с чашкой горячей воды, пакетиком растворимого кофе и тубой сгущенного молока с сахаром. Завтрак в постель. На блюдце лежало сухое пирожное. Мне она принесла чай.

– Огромное спасибо.

– Не за чего.

– Не за что, – поправила девочку Джулия.

Моэ Моэ умолкла, задумалась и смущенно кивнула:

– Извини. Извини, пожалуйста.

– А где остальные дети?

– Работают, – ответила Моэ Моэ, с трудом подыскав нужное английское слово.

– А Тхар Тхар?

Она улыбнулась:

– Тоже работает. И ждет.

Джулия приготовила себе кофе, откусила кусочек пирожного.

– Как вкусно! Спасибо тебе за заботу.

Моэ Моэ засияла.

Мы встали, скатали подстилки и спустились во двор.

Тхар Тхар поднес к багажнику мотоцикла два тяжелых мешка с картошкой. Хозяин мотоцикла закрепил их веревкой, заплатил и быстро уехал.

Тхар Тхар подошел к нам. Он все еще тяжело дышал от напряжения.

– Доброе утро. Вы уже завтракали?

– Моэ Моэ принесла нам кофе и чай. Большое спасибо.

От волнения его левый глаз постоянно дергался.

– У меня есть дела в Хсипо, – сказал он Джулии. – Можем отправиться вместе, если ты не занята.

– Пешком?

– Нет.

Тхар Тхар сходил в сарай и выкатил оттуда мопед. Достаточно старый, потерявший зеркало заднего вида и переднее крыло. Провода, тянущиеся от фары, провисли. Однако мопед завелся с первого раза. Тхар Тхар подал Джулии шлем: маленький и тесный, рассчитанный на детскую голову, сел сам и жестом предложил садиться ей.

От монастыря к шоссе вела грунтовая дорога. Тхар Тхар легко и ловко объезжал многочисленные рытвины, корни деревьев и песчаные ямы. Джулии не хватало смелости обнять его за талию, и потому она обеими руками уцепилась за багажную скобу.

Она много лет не ездила на мопеде. Ветер развевал ей волосы, принося запахи цветов и срубленного дерева. Хотелось, чтобы поездка продлилась подольше.

Приехав в Хсипо, они остановились перед виллой из тикового дерева с просторной выступающей верандой. Там кучками стояли люди, ожидавшие своей очереди. Окна виллы были открыты. В комнатах за большими столами сидели мужчины и женщины, окруженные грудами папок разной толщины. Из недр здания доносился стук пишущих машинок.

Тхар Тхар попросил ее обождать на мопеде, а сам пошел на веранду. Ожидавшие почтительно расступились, и он скрылся внутри.

Какой-то прохожий обратился к Джулии на бирманском, но вопроса она не поняла, а угадать по интонации не смогла.

– Американка, – ответила она, надеясь, что прохожего заинтересовало, откуда она приехала.

Все, кто был рядом, возбужденно заговорили. Этот гам продолжался, пока из виллы не вышли двое полицейских. Шум сразу же стих.

Вскоре вернулся Тхар Тхар.

– Мне пришлось тебя зарегистрировать у местных властей в качестве гостьи, – пояснил он. – Иначе могут подумать, что мы укрываем шпионов.

– Шпионов? – удивилась она. – Каких?

Он пожал плечами:

– Может, американских. Или действующих по приказу ее величества королевы. Значения не имеет. Хочешь перекусить?

– Нет. Впрочем… можно бы.

Они поехали в чайную на берегу реки Митнге. Припарковав мопед, Тхар Тхар повел Джулию в крытый дворик, где они сели за свободный стол. Пока они шли к столу, головы всех посетителей поворачивались в их сторону. Разговоры стихли до шепота; иные прекратились совсем. Некоторые смотрели на Джулию с дружелюбным любопытством, другие – с мрачным недовольством. Столик находился в углу. Джулия села так, чтобы никого не видеть.

Невдалеке лениво текла широкая река, у обоих берегов ее покачивались плавучие дома. В одном играли дети. В другом старик чинил рыбачью сеть. Рядом с домами две женщины, стоя по колено в воде, полоскали белье.

Джулия обернулась. Даже сейчас большинство посетителей продолжали смотреть на нее.

Она наклонилась к Тхар Тхару и прошептала:

– У меня такое чувство, что нас здесь не хотят видеть.

– Это моя ошибка. Не волнуйся.

– Но почему они смотрят на нас во все глаза?

– Потому что мы нарушили правила.

– Какие правила?

– Монах явился на люди вместе с красивой женщиной. Они ничего подобного не видели и считают это недопустимым.

– Но ты же не настоящий монах.

– Большинство здешних жителей об этом не знают. Они видят мои оранжевые одежды и бритую голову. Этого людям вполне достаточно.

Тхар Тхар подозвал официантку. К ним подлетела молодая женщина и тоже беззастенчиво принялась их разглядывать. Он заказал две тарелки супа с лапшой.

Когда официантка ушла, Тхар Тхар несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул:

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Спрашивай о чем угодно, – ответила Джулия.

– Только не отвечай мне американскими выражениями, которые я не смогу понять.

– Не буду. Обещаю.

– Сколько ты намерена здесь пробыть?

– Пока ты этого хочешь, – сделав короткую паузу, ответила Джулия.

– Я имел в виду, когда ты собираешься вернуться в Нью-Йорк?

– Никогда. Или только с тобой, – тихо, но уверенно ответила она. – Я прекрасно поняла твой вопрос.

Тхар Тхар смотрел на нее пристально и недоверчиво, пытаясь понять по выражению глаз, движению губ или наклону головы, действительно ли она думает так, как говорит.

– Конечно, если ты тоже этого хочешь, – поспешно добавила Джулия, увидев его напряженное лицо.

Заказанный суп принес другой официант, молодой парень. Он слишком быстро составил тарелки на стол, немного расплескав горячее содержимое. Несколько капель через щели между досками стола попали прямо на ноги Джулии. Она не шевельнулась.

– Ты… ты… хочешь остаться? – (Джулия кивнула.) – Со мной?

Такая перспектива озадачила Тхар Тхара.

Глава 8

– Откуда ты все это знаешь? – перебил я дядю. – Ты же не был с мамой и папой в чайной.

– Многие события я видел своими глазами. Остальное мне рассказали твои родители.

У Ба наклонился и протянул мне миску с семечками. Я думал о своей матери.

– Так почему отец не обрадовался, когда мама вернулась?

– Он обрадовался.

– Но не тому, что мама захотела остаться с ним.

– Ошибаешься, он был этому рад. Несказанно рад.

– Судя по твоему рассказу, мне так не кажется.

– Просто он не мог сразу выразить свою радость. Во всяком случае, не так, чтобы твоя мама смогла ее понять. Это нелегко. Даже когда двое говорят одно и то же, они подразумевают разные вещи… Даже когда они слышат одно и то же, их понимание неодинаково… И даже когда они хотят одного и того же, нельзя предположить, что они это сделают. – Дядя помолчал. – Радость Тхар Тхара была бессловесной, а Джулия приняла его молчание за проявление страха или гнева. Разумеется, это совсем другой предмет для разговора. Требуется много времени, прежде чем мы начнем понимать язык другого человека. Одним это удается лучше, другим хуже.

– Значит, мама не смогла понять отца?

– Скажем, поначалу ей это было нелегко.

– Почему?

– Ах, Бо Бо, ты задаешь очень серьезные вопросы. Возможно, она была слишком погружена в себя.

У Ба почесал голову и шумно, с присвистом, выдохнул. Пока он говорил, у него постоянно урчало в животе. Не сдержавшись, он громко пукнул. Вид у него был утомленный.

– Ты устал? Может, сделаем перерыв?

– Не помешало бы.

– Хочешь поесть?

– Не откажусь.

Я поджарил несколько ломтиков хлеба и сделал ему чашку растворимого кофе. Дяде нравилось макать хлеб в кофе. Поев, он растянулся на кушетке. Я отнес посуду на кухню, быстро ополоснул ее, а когда вернулся, дядя уже лежал с закрытыми глазами.

Пока У Ба спал, я вскочил на велосипед и, лихорадочно крутя педали, помчался в офис Ко Айе Мина. Мне не терпелось рассказать ему историю моих родителей. Но я не застал его. Офис был закрыт.

Я поехал на базар, думая, что Ко Айе Мин отправился туда поесть супа с лапшой в заведении матери Ма Эй. Ехать туда было совсем недалеко. За прилавком сидела Ма Эй. Она во что-то играла на смартфоне, попутно отгоняя мух. Ма Эй обрадовалась моему появлению.

– Ты знаешь, где сейчас Ко Айе Мин? – спросил я.

– Поехал с двумя французскими туристами на озеро Инле. Завтра вернется. – Увидев мою разочарованную физиономию, она спросила: – Может, я могу тебе чем-то помочь?

Я покачал головой.

– Есть хочешь? Налить тебе супа?

– Нет, спасибо.

Простившись с Ма Эй, я немного поездил по рынку, затем вывернул на главную улицу. Там было слишком людно. Я искал место, где можно побыть наедине с собой. Тогда, спрятав велосипед в кустах, я поднялся по двумстам семидесяти двум ступеням монастыря Тхейн-Таунг, возвышавшегося над городом. Там было тихо. Мне нравился вид с вершины. Оттуда было видно всю нашу небольшую долину: базар, мою школу, футбольные поля, улицы и отель «Кало».

Наверху меня встретили две сонные кошки. За молитвенным залом двое послушников играли в футбол. Во дворе на веревке сушились выстиранные одежды монахов.

Я сел в тени пагоды, стал смотреть на город и размышлять. Мой отец писал, что детская душа знает все и ничего не забывает. Но если у души такая хорошая память, почему я почти ничего не знаю о своей матери? Почему ничего не помню о времени, когда мы жили вместе?

Дядя как-то рассказывал, что до переезда в Кало я несколько лет прожил с родителями в монастыре. А я этого совсем не помню.

Ко мне опасливо подошел молодой пес. Потыкался носом, ища внимания. Я стал чесать ему между ушами, слушая азартные голоса игроков в футбол. Неожиданно перед глазами появились видения.

Девушка со звонким голосом учит меня влезать на дерево. Она здорово умеет забираться на самый верх, хотя у нее всего одна рука.

Парень, который не мог стоять прямо, играл со мной в футбол, пока я не устал.

Отец, колющий дрова тяжелым топором.

Собака, повсюду ходившая со мной.

Наверное, воспоминания – это разновидность ответов. Они сами выбирают, когда им появляться. Нам лишь нужно постараться, чтобы они нас нашли.

Или спрятаться от них.

В нескольких ярдах от меня сели двое послушников постарше. Они кивком поздоровались со мной. Я им ответил.

Постепенно я стал вспоминать тот монастырь в Хсипо. Он не соответствовал дядиным описаниям. Я думал о большом зале и электрических гирляндах, обвитых вокруг статуй Будды. О футбольном поле с покосившимися воротами. Но во дворе, рядом с сараем, была каменная постройка. Внутри была ванна и несколько душевых кабин. Там была горячая вода и смывной туалет. Я видел, как мама им пользовалась.

Вспомнился автомобиль, на котором мы ездили в город.

Потом память донесла до меня странные голоса. Крики. Языки пламени на фоне ночного неба. Серые и черные струи густого дыма. Кто-то схватил меня за руку и побежал.

Запах горящей древесины.

Где в это время находились мои родители?

Воспоминания оборвались столь же внезапно, как и начались. Конец как в фильме. И больше ничего, словно кто-то закрыл мой разум черным занавесом. Напрасно я ждал, что занавес поднимется. Моя память опустела. Никаких картин, запахов и голосов.

Мне показалось, что я требую воспоминаний, которые моей памяти не по силам.

Когда я вернулся, У Ба стоял на крыльце. Он зевал и потягивался, хрустя суставами.

– Сон меня взбодрил. Тебя не затруднит сделать мне еще чашку кофе? Как можно крепче.

Дядя спустился во двор. Пока я готовил кофе, он плескался во дворе, поливая голову холодной водой.

Давно я не видел его таким бодрым, живым и подвижным. На столе дымилась его чашка с крепчайшим кофе. Я принес ломтики поджаренного хлеба.

– Спасибо. Ты не возражаешь, если я продолжу рассказ?

– Конечно. Но сперва я хочу спросить. – (Дядя обмакнул в чашку ломтик хлеба.) – Мы ведь жили все вместе в том монастыре. Так?

– Да.

– И долго?

Он прикинул в уме:

– Четыре года с лишним.

– Так долго? Почему же я ничего не помню?

– Ты был еще слишком мал.

– Мал – это сколько?

– Когда мы уехали, тебе было около пяти. Воспоминания хранятся в твоем сердце.

– У моего сердца есть память? – недоверчиво спросил я.

– Конечно. Сердце помнит точнее, нежели разум. Оно не подвержено внешнему влиянию. Там запечатлеваются все важные события, хотя нам зачастую трудно перевести эти воспоминания в слова.

– Но воспоминания все равно остаются в нашем сердце?

– Несомненно.

– Скажи, а в монастыре когда-нибудь был пожар?

– Почему ты об этом спрашиваешь? – строго спросил дядя, будто эта тема относилась к числу запретных.

– Не знаю, – смутился я. – У меня возникло такое чувство.

– В общем-то… да, был.

– Кто-нибудь… – Слова не выговаривались. – Кто-нибудь погиб?

– Нет.

– Тогда почему мы не погасили огонь?

– Этот огонь было невозможно погасить. Он быстро распространился по всему монастырю. От здания остались лишь обгоревшие балки, груда пепла и железная крыша.

– А почему возник пожар?

– Потому что такое иногда бывает, – уклончиво ответил дядя.

– Но огонь вспыхнул не сам по себе, – возразил я.

– Может, свечка опрокинулась. Или на кухне кто-нибудь не уследил за плитой. Монастырь был построен из старой сухой древесины. Причину мы так и не нашли.

Мне не понадобилось заглядывать в дядины глаза. Я и так знал, что он говорит неправду. Однажды он сказал, что ложь всегда возникает из какой-нибудь трудной ситуации. Но какая трудная ситуация заставила его соврать мне сейчас?

Прежде чем я успел задать новый вопрос, У Ба быстро глотнул кофе и сказал:

– Вечер близится. Так как, продолжать мне нашу историю или нет?

Глава 9

Последующие дни были для Джулии нелегкими, хотя и волнующими. Тхар Тхар относился к ней с величайшей добротой и уважением. От его взглядов и улыбки ее пробирала дрожь, а от его нежного голоса у нее заходилось сердце. Когда их глаза встречались, она едва сдерживала свое желание. Больше всего ей хотелось остаться с ним наедине, но рядом всегда оказывался кто-то из детей. Даже поздним вечером и ночью.

Когда она стала раздумывать о том, разделяет ли Тхар Тхар ее желание, он вдруг удивил ее приглашением на пикник.

Дети приготовили угощение. Эй Эй напекла блинов и сделала свежее овощное карри с рисом и яйцами. Моэ Моэ и K° Аунг встали пораньше и отправились в город за крекерами, сухими пирожными, бананами и минеральной водой. Все это аккуратно сложили в бамбуковую корзину вместе с тарелками и скатертью. Корзину надежно прикрепили к багажнику мопеда. Выстроившись во дворе, дети махали так, словно Джулия и Тхар Тхар отправлялись в кругосветное путешествие.

Оставив Хсипо позади, Тхар Тхар свернул с шоссе. Теперь они ехали по сухим, запыленным дорожкам, которые постоянно сужались. Путь пролегал мимо банановых плантаций и рисовых полей, принадлежащих крестьянским семьям. В одном месте им пришлось слезть и вдвоем перетаскивать мопед через русло почти пересохшей речки.

Заросли кустарников становились все гуще, и в какой-то момент тропа оборвалась. Тхар Тхар остановил мопед, взвалил корзину на плечи и повел Джулию вверх по крутому склону.

Вскоре они уже стояли на берегу небольшого озера. Вода в него поступала из водопада. Но вместо стремительно мчащегося потока по серой шершавой скале текли тонкие струйки. Озеро наполовину пересохло. Его окружали деревья и густые кустарники. Водная гладь отражала синее небо с редкими белыми облачками.

– В прошлом году воды здесь было с избытком, – произнес Тхар Тхар, удивленно оглядываясь по сторонам.

– И все равно озеро красивое, – сказала Джулия.

Она подошла к воде, настолько прозрачной, что дно легко просматривалось.

– Нырнем? – предложила она.

Тхар Тхар покачал головой:

– Я не ахти какой пловец.

– Давай не упрямься.

– Что-то не хочется.

Джулия быстро разделась до нижнего белья и вошла в воду. Вода оказалась удивительно мягкой и бодрящей. Вскоре ее кожа покрылась пупырышками. Поплыв кролем, Джулия быстро достигла противоположного берега.

Тхар Тхар посмотрел туда, помахал и принялся распаковывать корзину.

Джулия обсыхала на солнце, глядя, как он аккуратно расставляет угощение на плоском камне. Ей невольно вспомнился отец. От Тхар Тхара исходило такое же чувство покоя и безмятежности. Он был таким же одиночкой, как и ее отец, таким же отрешенным. Отец был строг к себе, но не к другим. Он лишь улыбался, когда кто-то втискивался в очередь впереди него или перехватывал такси под самым его носом. Если кто-то ему грубил, отец говорил, что это проблема того человека, а не его собственная. Тхар Тхар вел себя аналогичным образом, и Джулия начинала понимать особый способ мышления, особый взгляд на мир, способствующие такому поведению.

Даже внешне отец и Тхар Тхар были схожи. Почти одинакового роста, мускулистые, с красивыми губами и безупречно белыми зубами. Джулии таких зубов не досталось, и она всегда завидовала отцу. Оба двигались с одинаковым достоинством и неброским изяществом.

Джулию вдруг охватила тоска по Тхар Тхару, словно он находился не на другом берегу озера, а на другом конце света. Невзирая на солнце, ей стало зябко. Захотелось поскорее очутиться рядом с Тхар Тхаром. Она прыгнула в воду и в несколько десятков гребков пересекла озеро в обратном направлении. Быстро вытершись блузкой, она натянула футболку и подошла к камню с угощением.

– Ты прекрасно плаваешь! Не замерзла?

– Нет. – Джулия с нежностью посмотрела на расстеленную скатерть. – Ты напоминаешь мне отца.

– Он тоже плохо плавал? – смущенно засмеялся Тхар Тхар.

Джулия задумалась.

– Не припомню, чтобы я хоть раз видела его плавающим. Но я не это имела в виду.

– Тогда что?

– У вас много общего. Ты бы ему понравился.

Джулия обняла Тхар Тхара.

– А ты дрожишь, – с удивлением сказал он. – Неужели вода была настолько холодной?

Он распахнул одежду, обернул вокруг Джулии и крепко прижал ее к себе. От его тепла ей стало хорошо.

Она чувствовала, как ее тело возбуждает Тхар Тхара. Как быстрее бьется его сердце.

Желание в ней нарастало. Казалось, она вот-вот взорвется.

Она закрыла глаза.

Тхар Тхар гладил ее губы. Целовал ей шею. Ее кожа ловила его теплое дыхание. Его руки путешествовали по ее телу.

Потом Тхар Тхар поднял ее и унес за выступающую скалу. Джулия наслаждалась его сильными руками. Его запахом, так возбудившим ее тогда, в первый раз.

Она начала терять себя… и обретать заново.

Никогда еще мужчина не ласкал ее так. Никогда еще она не чувствовала себя такой желанной, в таком единении с другим.

И с собой.

Потом они уселись на плоский камень, отодвинув пустые тарелки и миски. Тхар Тхар отвел ей волосы с лица и стал кормить блинами, напеченными Эй Эй. Джулия вытянулась и легла, положив голову ему на колени.

– Тебе всегда хотелось иметь много детей?

– Конечно же нет, – смеясь, ответил он.

– Кстати, а какой их правовой статус?

– Что значит «правовой статус»?

– Кто несет за них ответственность?

– Они сами. Кто же еще?

– Но ведь большинство детей – несовершеннолетние.

– Да. Возраст у них разный.

– Кто имеет над ними опеку?

– Опеку?

– Кто юридически ответствен за них?

– Не знаю, – подумав, ответил Тхар Тхар. – Наверное, я?

– Ты их усыновил?

– Мы – семья, если ты это имела в виду.

Он нежно поцеловал Джулию в лоб, а затем коснулся губами кончика ее носа.

– А документально это отражено? Есть какие-нибудь бумаги?

– От кого?

– Сертификаты от властей, заявления родителей с отказом от родительских прав или что-то в этом роде.

– Нет. Неужели это так важно?

Вопросы Джулии поставили Тхар Тхара в тупик.

– Разумеется, важно, – ответила она, подняв голову с его колен и садясь рядом.

– Почему?

– А если что-то случится? Кто-то должен нести ответственность.

– Что может случиться?

– Откуда мне знать? В жизни всегда что-то случается. – (Тхар Тхар хмыкнул.) – Кроме того, если у тебя нет документов, родители всегда могут явиться и забрать детей.

Он наморщил лоб:

– Если уж на то пошло, родители и привели этих детей ко мне. И дети счастливы жить со мной, а не с родителями. Разве этого не достаточно?

– Ох, Тхар Тхар! – тяжело вздохнула Джулия.

Он вдруг начал петь – так тихо, что ей пришлось наклониться к нему.

– Когда-нибудь она придет и полюбит меня.

Джулия ошеломленно улыбнулась. Ни один мужчина не пел ей песен, если не считать отца. В детстве отец пел ей чудесные колыбельные.

– Когда-нибудь она придет и полюбит меня, – уверенно и чуть громче продолжал Тхар Тхар. – Я хочу, чтобы вокруг расцвели красные розы, которыми она украсит свои волосы. Я не пожалею сил, чтобы сделать мою любимую еще красивее. Когда-нибудь она придет и полюбит меня…

Глава 10

Те, кто чувствует себя любимым и желанным, излучают особую красоту и внутренний покой. Они щедры. Они хотят делиться своей радостью. Хотят помогать другим. Никакое дело не кажется им трудным. Их счастье осязаемо. Оно проявляется в их глазах, смехе и каждом движении. Их ноги едва касаются земли.

Их радость заразительна. В последующие недели Джулия, Тхар Тхар и дети ощущали почти сверхъестественную легкость.

Джулия терпеливо учила детей английскому. Сама она усердно постигала бирманский, решив как можно быстрее овладеть этим языком.

Почти каждый день Джулия и Тхар Тхар отправлялись на прогулку по окрестностям. Обычно они ехали на мопеде, но иногда шли пешком. Обратно всегда возвращались более бодрыми и веселыми.

Джулия радовалась каждому новому дню. В Америке такого с ней не случалось даже во время отпуска.

Ее восхищало умение Тхар Тхара ладить с детьми. Он был терпелив, когда Эй Эй с ее увечной ногой или однорукая Моэ Моэ тратили больше времени на полевые работы, чем он. Ее восхищали спокойствие и рассудительность, с какими он разрешал иногда возникавшие ссоры, никого при этом не обвиняя.

– Ты был бы хорошим отцом, – сказала она.

– Я так не думаю, – смутился Тхар Тхар.

– Почему?

– Я сам еще ребенок.

– Ты? – удивилась она. – После всего, через что ты прошел? Вряд ли я видела более взрослого человека, чем ты.

Эй Эй пообещала Джулии раскрыть секрет своих блинов.

Они пришли на кухню. Эй Эй нагрела молока для блинного теста, добавила туда шесть взбитых яиц, муки, чайную ложку сахарного песка и щепотку соли.

– А ты каждый день готовишь еду своим родителям? – спросила Эй Эй.

Представив себе такое, Джулия усмехнулась:

– Нет. Я живу одна.

– Одна? То есть совсем одна?

Джулия не помнила, чтобы кто-то, услышав ответ, испытал к ней такое же сострадание, как Эй Эй.

– У нас так принято. Если женщина не замужем и у нее нет ни детей, ни партнера, она живет одна.

– Это правило?

– Нет, конечно.

Эй Эй озадаченно посмотрела на Джулию:

– Тогда почему вы так живете?

– Потому что… – Джулия задумалась, подбирая слова. – Потому что это дает нам много свободы.

– Какой свободы?

– Мы можем делать то, что захотим. Если живешь одна, не надо ни о ком беспокоиться. – Джулия чувствовала, что каждая ее фраза приводит Эй Эй в еще большее замешательство. – Мне трудно тебе объяснить. Жизнь в Нью-Йорке сильно отличается от здешней. Люди весь день работают, а потому вечером они рады насладиться тишиной и покоем.

– Тогда что ты готовишь для себя?

– Дома я готовлю только по выходным. В другие дни я ем вне дома или что-то заказываю на дом.

– У соседей?

– У соседей? Нет. Из ресторана. Почти все так поступают. У нас редко есть время на приготовление еды.

– Нет времени на приготовление еды? – изумленно покачала головой Эй Эй, растапливая масло на горячей сковороде.

Когда масло растопилось, она зачерпнула тесто и так умело вылила на сковороду, что тесто легло тоненьким слоем.

– Слой должен быть не толще эвкалиптового листа, – пояснила Эй Эй.

Быстрыми движениями она несколько раз перевернула блин. Как только он стал золотистым с обеих сторон, Эй Эй побрызгала на него сгущенным молоком и скатала в трубочку.

Такого вкусного блина Джулия еще не ела.

Желая отблагодарить Эй Эй, она на следующий день отправилась в Хсипо на базар, где купила музыкальную шкатулку времен британского колониального владычества. Шкатулка была сделана в виде шотландского замка и играла английский марш. Получив подарок, Эй Эй с ним не расставалась, везде таская с собой.

Как-то утром Джулия решила показать мне пагоду, к которой они с Тхар Тхаром несколько раз ходили пешком. Пагода стояла неподалеку, на вершине холма. Ее купол отливал золотом. Одна беленая стена хорошо сохранилась, а вот другая была сплошь в трещинах. Трещины облюбовали себе деревца и кустики травы. Ступа так сильно накренилась, что давным-давно должна была бы обрушиться. Своим видом она бросала вызов закону тяготения.

– Ты когда-нибудь видел нечто подобное? – спросила меня Джулия.

Я обошел вокруг пагоды и тщательно оглядел ее со всех сторон:

– Нет, такого я еще не видел. И в самом деле, удивительная постройка.

Тхар Тхар рассказал легенду. За многие века землетрясения неоднократно разрушали эту пагоду, но ее всегда строили заново. Не так давно произошло очередное землетрясение. Повреждения были настолько велики, что казалось, на этот раз пагода рухнет. Но она выстояла. Местные жители приписали это некой защитной силе. И теперь этой силе были посвящены все алтари пагоды. Люди делали приношения, надеясь, что тот же дух убережет и их.

Джулия достала из рюкзака три сухих пирожных и осторожно положила на алтарь.

– От всех нас, – сказала она мне.

Она уже собиралась вернуться домой, но день выдался теплым, а я устал от восхождения и потому предложил немного посидеть в тени ступы. Тхар Тхар протянул мне бутылку воды. Мы сидели молча, любуясь долиной. Я заметил, что Джулия становится все беспокойнее, и предложил ей сесть рядом со мной.

Она и Тхар Тхар опустились на корточки.

Через какое-то время Джулия встала и принялась беспокойно расхаживать перед нами.

– У меня появились идеи. Я придумала, чем нам заняться в монастыре в свободное время.

– Что у тебя на уме? – спросил Тхар Тхар.

– Мы можем более разумно использовать время.

– Разве время – инструмент, который человек использует?

– У нас в Америке так считают.

– И на что же, по-твоему, мы должны потратить время?

– Можно починить крышу. Расширить уроки английского для детей. Посадить больше овощей. Можно попробовать разные сорта и выяснить, какие из них наиболее урожайные. Тогда мы смогли бы продавать их на базаре. Мы даже смогли бы открыть в Хсипо небольшое кафе или ресторанчик.

– Хм… – пробормотал Тхар Тхар, прислонился спиной к стене и стал думать. – Значит, сейчас, когда мы сидим тут втроем в тени пагоды, мы неразумно тратим время?

– Я не это имела в виду.

– Тогда что?

– Иногда можно и посидеть. Но жаль, когда время утекает сквозь пальцы, а мы не пытаемся ничего осуществить.

– Чего ты хочешь достичь?

– Ты в самом деле не понимаешь?

– Понимаю, но…

– Я много чего хочу осуществить, – перебила Тхар Тхара Джулия. – Например, создать детям более достойные условия жизни.

Тхар Тхар наморщил лоб и снова задумался.

– Ты чувствуешь, что им плохо жить с нами?

– Я совсем не о том, – ответила Джулия, начинавшая терять терпение.

– Так расскажи, чтобы я понял.

– Если мы посадим больше овощей или поменяем их сорта на более урожайные, на деньги, вырученные от продажи, мы сможем построить во дворе нормальный туалет и душ. Мы сможем подключиться к уличной сети или купить генератор, питающий водонагреватель. Тогда у нас появится горячая вода, и детям больше не понадобится мерзнуть под ледяным душем по утрам. Разве это не внесет улучшение в их жизнь?

– Нет.

Джулия посмотрела на Тхар Тхара, потом на меня. Чувствовалось, его ответ загнал ее в тупик.

– Нет? Почему нет?

– Дети просто не знают другой жизни. Никто из них никогда не принимал горячий душ.

– Никогда?

– Никогда.

– Обещаю тебе: через неделю они настолько привыкнут к горячей воде, что уже не захотят возвращаться к прежней жизни. Можем заключить пари.

– Может, и так, но сейчас они не тоскуют по горячей воде. А у нас будет меньше времени, чтобы посидеть в тени пагоды. Я бы тосковал по нашим походам сюда… – с осторожной, полной ожидания улыбкой сказал он.

– Я бы тоже, но одно не исключает другого.

– Ты так думаешь?

– Да!

Слова Джулии совсем не убедили Тхар Тхара, но их разговор на этом закончился.

Вскоре мы отправились домой и шли почти молча.

Глава 11

Ребенок.

Тест на беременность был настолько простым, что его смогли провести даже в местной больнице. Результат оказался положительным. Ломаного английского, на котором говорил врач, вполне хватило, чтобы сообщить о результатах.

Тошнота по утрам, периодические судороги в животе, легкое давление в грудях – все указывало в этом направлении. Теперь она получила врачебное подтверждение.

В ней росла новая жизнь размером со спичинку.

«Второй шанс», – подумала она. Не каждый получает от жизни второй шанс.

Ребенок.

Его ребенок.

Тхар Тхар не сразу понял слова Джулии.

Это был подарок такой величины, что Тхар Тхар едва понимал, как принять такой дар. До этого момента он успел побывать во многих ипостасях своей жизни. Брат. Докучливый ребенок. Нелюбимый сын. Презираемый солдат. Монах. Беженец. Возлюбленный.

Мысль об отцовстве никогда не приходила ему в голову. Это состояние в равной степени не было ни желанным, ни отталкивающим и пугающим. Тхар Тхар попросту не представлял себя в роли отца. Поначалу он решил, что Джулия говорит не о них, а о какой-то другой паре.

Сможет ли он дать ребенку все необходимое? Тхар Тхар подумал о своих родителях. Воспоминания были скудными. Он даже не мог толком вспомнить отцовское лицо. Должно быть, его отец был рослым и сильным. Поденный рабочий, лесоруб, отец бо́льшую часть года проводил вдали от семьи. Дома редко задерживался дольше чем на несколько дней, но даже в эти дни почти не уделял внимания своим детям. Тхар Тхар не помнил, чтобы он играл с отцом или чтобы они что-то вместе мастерили.

Единственными воспоминаниями об отце, крепко засевшими в памяти Тхар Тхара, были последние мгновения отцовской жизни. Отец влез на высокое дерево, которое собирался срубить по просьбе односельчан, и оттуда махал Тхар Тхару. А дальше… хруст треснувшей ветки. Угрюмый, зловещий шелест листьев, когда что-то тяжелое падает и задевает их при падении. Глухой удар. Лица взрослых, говорящие больше, чем хотелось бы знать Тхар Тхару.

Отец ушел из жизни, когда он был еще слишком мал.

Мысли о собственном детстве помогли Тхар Тхару понять важность слов Джулии.

Ребенок.

Чего бы это ни стоило, Тхар Тхар исполнился решимости стать этому ребенку совсем другим отцом, не похожим на своего.

Моэ Моэ и Эй Эй тихо обрадовались известию о беременности, словно давно жаждали обрести братика или сестричку. Они не выпускали Джулию из поля зрения.

Вечером она нашла у себя на подушке не один, а два цветка: большой и маленький.

Теперь, просыпаясь по утрам, Джулия всегда видела кого-нибудь из девочек сидящими возле ее постели. Они спрашивали, как она себя чувствует и не надо ли ей чего.

Когда она работала в поле, делала что-то по двору или стирала, Моэ Моэ и Эй Эй всегда держались рядом и беспокойно поглядывали на нее, пока Джулия не напоминала им, что не больна, а всего-навсего беременна.

– У вас всегда принято так оберегать беременных женщин? – спросила она Тхар Тхара.

– Совсем наоборот, – со смехом ответил он. – Подозреваю, они думают, что так относились бы к тебе в Америке, и хотят, чтобы ты чувствовала себя как на родине. Чтобы ни в чем не нуждалась.

Джулия как раз не хотела, чтобы в монастыре над ней тряслись. Она попросила Ко Лвина и K° Аунга научить ее плести корзины. Тогда на последних месяцах беременности, когда иной труд станет в тягость, она по-прежнему сможет делать что-то полезное для общины. Мальчики показали ей, какие стебли бамбука наиболее пригодны для плетения, как разрезать их на тонкие полосы и при этом не порезаться самой. Потом начались уроки плетения. Молча, но с бесконечным терпением слепой Ко Аунг направлял ее руки. Бывало, раздосадованная своей неловкостью, она бросала нож. Тогда Ко Аунг, как умел, успокаивал и ободрял ее.

– Сколько времени уходит на плетение одной корзины? – хотела знать Джулия.

Вопрос озадачил ребят. Подумав, они сказали, что за день успевают сплести две-три большие корзины, но только одну маленькую. Большие они продавали по шесть тысяч кьятов, а маленькие – по четыре тысячи.

Джулию это очень удивило.

– Почему маленькие корзины стоят дешевле, когда на их плетение у вас уходит втрое больше времени?

– Покупатели не желают платить за них более высокую цену, – объяснил Тхар Тхар.

– Тогда почему вы не плетете только большие корзины?

– Потому что людям нужны и маленькие.

– Тогда они должны платить.

– Они и платят.

– Недостаточно.

– Четыре тысячи кьят – это приемлемая цена, – возразил Тхар Тхар.

– Может, и так, но с финансовой точки зрения продавать маленькие корзины дешевле больших неправильно.

– Почему?

Джулия дважды пыталась растолковать Тхар Тхару понятия стоимости производства, спроса и предложения, но он так ничего и не понял.

Все трое похвалили первую сплетенную Джулией корзину, хотя та развалилась сразу же, как она попыталась что-то туда положить и понести. По сравнению с пальцами мальчишек ее пальцы были медлительными и неловкими.

Джулия не сдавалась. Обложившись грудами нарезанных бамбуковых стеблей, она упражнялась целыми днями, порой бормоча ругательства сквозь зубы. Она не успокаивалась, пока ее корзины не стали походить на сплетенные ребятами. Теперь они уже не разваливались от первого же груза.

Джулия сразу начала планировать, как будет жить в монастыре, когда родится ребенок. Это она делала с первых недель беременности. Она хотела потратить часть своих американских денег на постройку павильона с несколькими душевыми кабинами и ванной. На прокладку более мощной электролинии, ремонт крыши и покупку подержанного джипа. Думала она и об артезианской скважине с электронасосом. Дорога от шоссе к монастырю находилась в ужасающем состоянии. В сезон дождей рытвины и ухабы делали ее непроходимой для машин.

Тхар Тхар не возражал, а если и был с чем-то не согласен, вслух этого не высказывал. От него Джулия видела только внимание и заботу. Если ей хотелось рыбы, он отправлялся в город, покупал рыбу и сам готовил. Если у нее возникало желание выпить свежего молока на завтрак, появлялось молоко. Когда ей не спалось, Тхар Тхар массировал ее ступни, а когда и это не помогало – рассказывал ей и детям разные истории, пока все не засыпали.

Однако физической близости между ними не было. Джулию это удивляло. Все ее попытки пробудить его желание во время их прогулок кончались лишь ласками и нежными объятиями. Тхар Тхар не хотел повредить ребенку, растущему внутри ее.

Ребенку. Ее ребенку.

Глава 12

Семья. В детстве для Джулии это означало отец, мать и брат.

Отец, которого она любила больше всех на свете, но которого видела мало; особенно когда его присутствие было ей остро необходимо.

Мать, чьих перепадов настроения она боялась; мать, которая не представляла, как ей быть с дочерью, и целые дни проводила, уединившись в затемненной спальне.

Старший брат, которым она восхищалась, но который почти не обращал внимания на младшую сестру и даже презирал по непонятным ей причинам.

Ей вспоминались семейные обеды, тянущиеся до бесконечности, где единственными звуками был стук вилок и ножей. Сидя за столом, мать с сыном переглядывались, намекая на некий тайный мир, куда Джулию не допускали. Они жили в большом доме в фешенебельной восточной части города, но в этом доме редко звучал смех.

«Есть семьи, где счастье не живет, – думала Джулия. – Или где оно – редкий гость. Семьи, где все стараются окружить друг друга любовью, но этого оказывается недостаточно. Где каждый отдает себя как может, а сердцам все равно недостает тепла и заботы. Там никто никого не упрекает. Ни у кого нет дурных намерений по отношению к остальным. Но душевные раны, получаемые в таких семьях, не затягиваются потом всю жизнь».

Место, где все начинается. Любовь. Тоска по любви. И страх.

Место, откуда нам не сбежать. Где сердца либо слишком большие, либо слишком маленькие. Слишком голодные или перенасыщенные.

Место, где мы бываем наиболее уязвимы и беззащитны, чем где-либо.

Потому что любовь не знает справедливости.

Семьи ее детства больше не существовало. Отец умер. Мать с братом переехали в Сан-Франциско. Контакты Джулии с ними ограничивались краткими телефонными звонками в дни рождения и в День благодарения. Делалось это не от искреннего желания услышать родной голос, а из вежливости.

Теперь у нее складывается своя семья, где будут свои правила: мать – отец – ребенок.

А еще – двенадцать братьев и сестер.

И дядя.

И вся эта семья будет жить в горной части штата Шан, в старом монастыре.

В их семье хватит места для всех. Там каждому будет дело до других. Там никто не будет относиться к другим с презрением или равнодушием. И никто не будет прятаться от других в темном углу.

Нужно лишь не торопить время и быть терпеливой. С помощью Тхар Тхара и У Ба у нее все получится. В этом Джулия не сомневалась.

Глава 13

А потом случилась трагедия.

Эй Эй была одной из первых девочек-подопечных Тхар Тхара. Застенчивая и такая тихая, что он иногда недоумевал, способен ли этот ребенок произнести больше двух фраз.

Однажды родители попросту привезли Эй Эй в монастырь. Ей тогда было всего восемь. Она перенесла полиомиелит, результатами которого стали изуродованная, негнущаяся нога и чрезмерная худоба. Ее ручки были тонкими как прутики.

До родителей дошел слух о диковинном монахе, принимающем никому не нужных детей.

Родители Эй Эй были неграмотными крестьянами. Им хватало других дочерей и сыновей, требовавших заботы. А вот собираемых урожаев не хватало, чтобы прокормить ребенка, не способного работать.

Поначалу Эй Эй ходила за Тхар Тхаром по пятам, боясь, как бы и он не отказался от нее. Даже когда ему требовалось навестить отхожее место, она терпеливо ждала снаружи деревянного сарайчика во дворе. Тхар Тхар привык к девочке и нарочно ходил помедленнее, чтобы она поспевала за ним. А если он куда-то спешил, то просто сажал ее себе на плечи или нес на руках.

Эй Эй засыпала, только когда он лежал рядом.

Со временем она привыкла доверять Тхар Тхару и уже не боялась, если он куда-то уходил. Эй Эй научилась готовить. Она становилась все более независимой и незаметно превратилась в замечательную старшую сестру и одну из главных помощниц Тхар Тхара.

Никто особо не всполошился, когда Эй Эй утром сказала, что у нее нет сил идти работать на поле. Болезнь оставила глубокие следы на всем ее теле, а не только на негнущейся ноге.

Поначалу Джулия и Тхар Тхар заподозрили обыкновенную простуду. Кашель и жар не внушали опасений. Зимой и весной многие дети простужались. Для лечения в монастыре имелись надежные средства.

Но травяные настойки не помогли.

Холодные компрессы, прикладываемые Джулией, тоже оказались бесполезными, равно как и таблетки из ее аптечки первой помощи.

Температура у Эй Эй неумолимо ползла вверх.

Причиной была не простуда, а щепка, попавшая в ногу.

За несколько дней рана воспалилась, вызвав заражение крови.

Если бы Эй Эй честно призналась, что ей совсем плохо, если бы они пораньше обратились в больницу, быть может, трагедии удалось бы избежать. Но она не привыкла жаловаться.

В местной больнице не нашлось лекарств, способных вывести токсины из крови Эй Эй. И тогда Джулия наняла таксиста и отправила его за лекарствами в Манадалай. Поездка туда и обратно занимала от двенадцати до шестнадцати часов, как повезет. Подумав, Джулия наняла второго водителя, чтобы они чередовались.

Все это время она не отходила от Эй Эй. Заводила музыкальную шкатулку. Несколько раз за ночь меняла компрессы. Говорила ободряющие слова, будто они могли снять жар.

Эй Эй держала Джулию за руку, словно это была рука матери.

Рано утро вернулись усталые водители. Они ехали без остановок. Джулия влила лекарство в рот ослабшей Эй Эй и стала ждать, велев остальным не терять присутствия духа. Но было слишком поздно.

У Эй Эй было большое, но слабое сердце.

Она угасла под дребезжание музыкальной шкатулки.

Смерть Эй Эй многое изменила.

Джулия поняла, как эта девочка была ей дорога. Дружба, возникшая между ними, была какой-то особенной. Пожалуй, ни с кем из детей Джулия так не сблизилась. Разве что с Моэ Моэ. Ее восхищало самообладание, с каким Эй Эй переносила свое увечье. Мужество этой девочки и общительность.

А теперь бледное, безжизненное тело Эй Эй лежало на грязной соломенной подстилке. Джулия еще никогда не видела мертвецов и не притрагивалась к ним. Казалось, какая-то часть ее умерла вместе с Эй Эй.

Тхар Тхар пытался утешить Джулию. Говорил, что Эй Эй вскоре вернется в новом воплощении. В новой жизни у нее будут здоровые ноги. Она получит все, чего была по тем или иным причинам лишена в этой жизни. Тхар Тхара такие мысли успокаивали и ободряли. Но не Джулию.

До сих пор она надеялась, хотя поначалу ее и обуревали сомнения, что сможет родить ребенка в Хсипо или в Манадалае. Невзирая на выкидыш, который случился у нее два года назад. Невзирая на гематому стенки матки.

Судьба. Предопределенность. Невезение. Можно называть это как угодно.

С медицинской точки зрения не было никаких опасностей для ее второй беременности. Несколько врачей, у которых побывала Джулия, не сговариваясь, заверили ее в этом. И потом, как твердила она себе, в Бирме каждый день у здоровых матерей рождаются здоровые дети. Первые три месяца беременности прошли без осложнений. Джулия даже нашла в Манадалае женщину-гинеколога, которая училась в Англии и которой она доверяла не меньше, чем своему нью-йоркскому гинекологу.

Но это было до смерти Эй Эй. Если простой щепки, поранившей ногу, оказалось достаточно, чтобы убить девочку-подростка, можно представить, какие опасности подстерегали новорожденного младенца.

И его мать.

Джулию снова одолели сомнения. Ей не хотелось уезжать, но каждый здешний комар теперь казался ей источником угрозы. Каждая грязная кружка. Каждый глоток сырой воды. Микробы кишели повсюду. Вирусы. Бактерии.

Обычная беременность вдруг превратилась в невероятно сложную. Бесстрашная женщина неожиданно стала трусихой, а ее уверенность столь же неожиданно сменилась испугом.

Гинеколог вполне одобряла ее желание улететь в Нью-Йорк. Самое главное – ее чувство безопасности; уверенность в надлежащей заботе во время родов, которые и так могут оказаться трудными, учитывая ее возраст.

После смерти Эй Эй Джулия растерялась. Но одно она знала наверняка: ее ребенок появится на свет в манхэттенской клинике. И больше нигде. Ее не устроят даже самые лучшие клиники Бангкока, Гонконга и Сингапура.

Звуки и запахи здешней жизни, лица и голоса теперь казались ей чужими и зловещими. То, что еще недавно радовало, вызывало подавленность. Более чем когда-либо она жаждала оказаться в знакомой обстановке Нью-Йорка. Услышать понятный язык. Увидеть лица, выражение которых в случае необходимости она сможет прочесть и истолковать. Попасть в мир знакомых правил и привычек, обещавших безопасность.

И все, что будет благотворно для нее, будет столь же благотворно и для ее ребенка.

Глава 14

Тхар Тхару было трудно оценить внутреннее состояние Джулии. Он не понимал, почему ее отношение к здешней жизни так разительно изменилось.

Ей отчаянно хотелось уехать отсюда. Каждый день она только и говорила о скором отъезде, словно была преследуемым беглецом. Она не разрешала детям приближаться к ней, боясь какой-нибудь инфекции, хотя никто из них не выказывал признаков болезни.

Тхар Тхар хотел успокоить и развеять ее опасения, но не представлял, как это сделать. Конечно, он тоже горевал по умершей Эй Эй, но реальность такова, что люди иногда умирают. Даже дети. Печально, но с этим ничего не поделаешь. Страх смерти был, по сути, страхом перед жизнью, ибо жизнь всегда оканчивалась смертью. Тхар Тхар не понимал связи между смертью Эй Эй и беременностью Джулии.

– Как одно связано с другим? – осторожно спросил он. – Заражение крови не передается.

– Думаешь, я не знаю об этом? – проворчала Джулия.

– Прости, я не хотел тебя сердить.

Он не узнавал Джулию.

Оба замолчали. Раньше ему нравилось молчать вдвоем, однако сейчас от молчания ему делалось не по себе.

– Ты думаешь, что после смерти Эй Эй ты и ребенок подвергаетесь большему риску, чем прежде? – осторожно спросил Тхар Тхар.

– Разумеется, нет, – заявила Джулия и тут же, противореча себе, добавила: – Да.

– Почему?

– Потому что я боюсь. Потому что больше не чувствую себя в безопасности.

Кончина Эй Эй напомнила ей, сколь частой гостьей была смерть в Бирме. Как часто эта гостья являлась без предупреждения и как мало возможностей было у людей помешать таким визитам. Бирманцы научились жить с ощущением внезапности и неизбежности смерти, чего не скажешь о Джулии. Она не умела и не хотела так жить.

– Значит, теперь тебе здесь уже не так безопасно, как раньше?

– Да.

– Почему?

– Потому что я видела, как из-за дурацкой щепки, попавшей в ногу, мы потеряли Эй Эй. Неужели это так трудно понять?

– Нет, – огорченно ответил Тхар Тхар.

– Я была наивной. Я забыла, насколько опасно болеть в Бирме.

– Опаснее, чем в других местах?

– Намного опаснее. Тхар Тхар, я не шучу! В Америке из тысячи беременных женщин в родах умирают семь. Я спросила у манадалайского доктора, каков уровень смертности в Бирме. Знаешь, что она мне ответила? – (Тхар Тхар покачал головой.) – Семьдесят. В десять раз выше!

Статистика значила для него столь же мало, как процент вероятности. Он знал, что семьдесят – это слишком много, а в Америке даже семь смертей на тысячу считалось чрезмерным.

– И только представь, если начнутся осложнения во время родов. Мне уже не двадцать.

Тхар Тхар замолчал. Как и большинство страхов, ее страх не успокоишь благими доводами. Выбор оставался за Джулией. Ведь это ей, а не ему рожать их ребенка. Он примет любое ее решение.

– Есть хоть какой-то шанс, что ты передумаешь?

– Нет.

Тхар Тхар не осмеливался сказать детям, что вскоре их покинет. Несколько дней подряд он набирался решимости, каждое утро обещая Джулии вечером объявить о скором отъезде. Но после медитации он всякий раз желал детям спокойной ночи и ничего не говорил.

Они были его семьей. Чужие дети давали ему то, чего он жаждал столько лет: чувство принадлежности.

Его родители умерли. Брат исчез. Бежав из военного лагеря, Тхар Тхар восемь лет прожил у католического священника. Поддерживал порядок в доме, убирал, ходил за продуктами, готовил еду, стирал белье. Когда священник умер, Тхар Тхар вновь остался один.

Словно нищенствующий монах, он шел из деревни в деревню, из монастыря в монастырь. В каком-то месте он задерживался на несколько месяцев, а откуда-то уходил через несколько дней. Себе Тхар Тхар говорил, что ищет просветления, когда на самом деле он хотел найти пристанище.

Обнаружив близ Хсипо покинутый монастырь, он понял, что нашел свой дом. Несколько недель он провел в монастыре один, начав ремонтировать обрушившийся зал для медитаций. Потом на базаре встретил попрошайничающую Моэ Моэ. Ее родители умоляли его взять девочку с собой.

Вскоре в монастырском дворе он увидел Ко Маунга. Еще через несколько дней родители привезли Эй Эй. Потом пришел Ко Аунг. Вскоре набралась целая дюжина «его детей», как он их называл. Он прожил с ними несколько лет. Он заботился о них, а «его дети» росли, незаметно превращаясь в подростков. У них Тхар Тхар получил один из важнейших жизненных уроков: мы можем превратить наши слабости в силу, внутри каждой печальной души живет радостная, а внутри каждой боязливой – смелая.

Когда он не мог заснуть, когда глухой ночью ему слышались взрывы мин и крики умирающих узников, он вставал и начинал ходить по залу для медитаций. Он слушал спокойное дыхание спящих детей и удивлялся собственному счастью.

– Для меня это столь же тяжело, как и для тебя, – утешала его Джулия. – Мы уедем всего на несколько месяцев.

– Знаю.

– Если все пройдет хорошо, мы вернемся самое позднее к концу года.

– А если все не пройдет хорошо?

На этот вопрос у Джулии ответа не было.

– Ты бы предпочел остаться здесь? – спросила она.

У Тхар Тхара мелькала такая мысль, но он тут же гнал ее.

– Я бы не стала тебя упрекать, – пообещала Джулия и положила его руку себе на живот, который успел заметно округлиться.

– Я тебя не оставлю, – сказал Тхар Тхар.

– А хочешь – прилетай через несколько недель после родов. Тогда со мной поедет брат. Он мне очень поможет. К тому же у меня в Нью-Йорке друзья.

Тхар Тхар молча покачал головой и утешился тем, что дети не останутся брошенными. За ними будет заботливо присматривать У Ко Тун – местный житель. Этот человек вызвался побыть с детьми на время отсутствия Джулии и Тхар Тхара. У Ко Тун был вдовцом. Он часто приходил в монастырь, гостя там по нескольку недель и даже месяцев.

Убедившись, что Тхар Тхар не способен сообщить детям об отъезде, Джулия сама собрала их в зале для медитаций. Дети расселись полукругом. Тхар Тхар сел рядом с ней.

Джулия выпрямила спину, расправила плечи, набрала в легкие побольше воздуха и… Ее лицо перекосило гримасой, словно в горле застряла куриная косточка. Она поочередно смотрела на детей, ища их поддержки.

Когда к Джулии вернулась способность говорить, ее фразы были короткими и напряженными. Она говорила по-английски. Тхар Тхар переводил. Он сидел, опустив голову и уперев взгляд в пол.

Джулия рассказывала детям, что внутри ее растет новая жизнь, нуждающаяся в защите. Она, как любая мать, должна оберегать своего будущего ребенка. Джулия рассказала про выкидыш, что тоже заставило ее проявить в нынешней ситуации еще бо́льшую осторожность. Она говорила о правилах гигиены и о том, что беременность повышает риск заболеть. О возможных осложнениях, которые необходимо учитывать, особенно в ее возрасте. О том, что в Америке она может рассчитывать на самую лучшую медицинскую помощь.

О том, что ее решению рожать не здесь, а в Нью-Йорке нет альтернативы.

Тхар Тхар далеко не сразу подыскал нужные бирманские слова для перевода последней фразы.

Дети внимательно слушали. Иногда кто-то кашлял или шмыгал носом. Когда Джулия закончила говорить, в зале для медитаций надолго воцарилась тишина. Ко Маунг, лишившийся слуха в десятилетнем возрасте (это случилось в результате взрыва), сидел в первом ряду. Пусть и по-своему, но он понимал каждое слово, о чем говорило его опечаленное лицо. Моэ Моэ безуспешно пыталась сдержать слезы. Остальные кивали, будто заранее знали, что Джулия не будет рожать здесь, а отправится в далекую страну. Дети сделали то, чему жизнь и родители научили их с самого раннего детства. Они приняли ситуацию, согласились с решением Джулии. Им бы и в голову не пришло стенать и жаловаться, просить Джулию передумать, а уж тем более – усомниться в верности принятого ею решения.

Раз она так решила, так тому и быть.

Джулия сообщила, что первые несколько месяцев они с Тхар Тхаром проведут в Нью-Йорке, а затем вернутся уже втроем. Самое раннее – к Рождеству. Самое позднее – к бирманскому Новому году, в апреле. Это время пролетит гораздо быстрее, чем кажется.

Тогда в Хсипо не было Интернета. Не было мобильных и даже обычных телефонов, с которых можно позвонить в Нью-Йорк. И все же Джулия оставила детям свой нью-йоркский номер и адрес электронной почты. В случае острой необходимости они смогут связаться с ней из манадалайской гостиницы.

Поверхностному наблюдателю могло показаться, что мы путешествуем налегке. Рюкзак Джулии на вокзал нес Тхар Тхар. Его вещи уместились в сумке, и то там осталось свободное место. Я шел с чемоданчиком, купленным на базаре.

Но какой багаж путник на самом деле несет с собой, часто становится понятным только во время путешествия.

Глава 15

Тхар Тхар не представлял, как можно перемещаться по воздуху с такой умопомрачительной скоростью. Во время полета он утратил всякое представление о времени и месте. Ел он тогда, когда стюардесса приносила еду, и не важно, хотелось ему есть или нет. В иллюминаторы вовсю светило солнце, но он спал. И наоборот, ночью, когда на черном небе сияли звезды, он вовсю бодрствовал.

– Ты волнуешься? – спросила Джулия.

– Нет.

– Ты впервые в жизни летишь в Нью-Йорк и даже не волнуешься?

– А что, надо волноваться?

– Решай сам. Но я думала… понимаешь, это же… НЬЮ-ЙОРК!!!

Не желая ее огорчать, Тхар Тхар крепко задумался. Он мало знал о городе, где ему предстояло провести несколько месяцев. В одной из чайных Манадалая он видел плакат с силуэтом большого города на фоне сумерек. Хозяин заведения утверждал, что это Манхэттен, хотя солдатам, приходившим пить чай, он говорил, что это Бангкок. Тхар Тхару запомнились многочисленные небоскребы, мост и две внушительные башни: настолько высокие, что казалось, они и в самом деле скребут небо. Ему подумалось о двух массивных древесных стволах, начисто лишенных ветвей, которые возвышались над темным лесом.

Живя в доме отца Анджело, Тхар Тхар прочел пару романов, действие которых разворачивалось в Нью-Йорке. Романы не произвели на него особого впечатления, и он почти не помнил их содержания.

– Я ведь даже не знаю, что́ ждет меня там, – сказал он. – Как я могу волноваться?

– Скажем, ты можешь бояться, что город тебя разочарует.

– Но у меня нет ожиданий.

– Совсем никаких?

– Я говорю про город.

– Тебе может быть там неуютно, отчего ты начнешь нервничать.

– Пока я с тобой, такое вряд ли случится.

Джулия погладила его по голове и тоже задумалась. Тхар Тхар сомневался, что она поняла его ответ.

Джулии вспомнилось, как пять месяцев назад она уезжала из Нью-Йорка. Она покидала город, будучи больной. Полной страхов. Обеспокоенной. Загнанной в угол. Измотанной шестидесятичасовыми рабочими неделями и работой, которую она даже не хотела. Одинокая женщина, много лет не знавшая счастья и не смевшая себе в этом признаться. Мало того, с недавних пор ей стало казаться, что она слышит голоса. Однажды во время важной встречи она просто встала и ушла. Без объяснений. Забежав к себе в офис, она быстро собрала вещи и покинула фирму, чтобы больше туда не возвращаться. И это амбициозная, неутомимая Джулия Вин! Кто бы мог подумать?

Голос внутри задавал ей вопросы, о которых прежде она не задумывалась и на которые у нее не было ответов:

Кто ты?

Почему ты такая одинокая?

Почему у тебя нет детей?

Психиатр отнес этот голос внутри к ранним симптомам шизофрении.

Ее подруга Эми считала, что это реакция на жизнь, от которой Джулия отгородилась.

И теперь она возвращалась в Нью-Йорк беременной, прожив несколько месяцев с детьми в монастыре. Эти дети научили ее многому, чего она раньше не знала. Рядом с ней сидел мужчина, которого она любила больше всех. Отец ее ребенка.

Она уже не была одинокой.

Благодаря Тхар Тхару она продвинулась по дороге самопознания.

Возможно, она ошибалась. Быть может, способность к метаморфозу свойственна не только некоторым видам животных?

За стенами терминала дул холодный ветер. Джулии показалось, что она вдыхает запах Нью-Йорка. В воздухе ощущался соленый привкус близкой Атлантики. И не только. Этот воздух хранил великое множество воспоминаний. Нравилось ей или нет, но она была навсегда связана с Нью-Йорком.

Долгий перелет утомил Джулию, однако спать ей совсем не хотелось.

Тхар Тхар, наоборот, к моменту прибытия совсем затих. Джулия отнесла это на счет усталости. А может, навалившиеся впечатления лишили его способности говорить. Или же мыслями он по-прежнему находился в монастыре. Она была готова принять любую причину. Ему понадобится время, чтобы освоиться.

Пока ехали из аэропорта, он и двух слов не сказал. Зато Джулии от возбуждения не сиделось на месте. Она болтала без умолку, не особо задумываясь, о чем говорит. Слова так и сыпались у нее изо рта.

Она рассказывала Тхар Тхару, что все такси здесь – желтого цвета. Поймать их очень просто: нужно лишь подойти к краю тротуара и поднять руку. В Нью-Йорке три аэропорта, пять районов и более дюжины линий метро. Это самый крупный и наиболее важный город Америки. Здесь самая большая численность населения, а еще здесь больше всего театров, музеев и ресторанов, среди которых есть и бирманские. Пока такси ползло в нескончаемом потоке машин, Джулия говорила и говорила. Тхар Тхар слушал ее, но понимал очень мало.

В ее квартире ничего не изменилось, если не считать толстого слоя пыли на книжных полках, столах и на полу. На кухонном столе стояли два горшка с безнадежно увядшими растениями.

Джулия показала нам, как пользоваться душем и где брать полотенца.

– Есть хочешь? Я могу что-нибудь заказать, – предложила она.

– Нет, – ответил Тхар Тхар.

– И все равно я схожу в магазин.

Джулия ушла и через пятнадцать минут вернулась с двумя мешками продуктов. Она хотела выгрузить купленное, а затем включить стиральную машину (уезжая, она оставила груду нестираного белья), но вдруг почувствовала тяжесть в ногах. Недавнее возбуждение сменилось сильной усталостью.

– Ты правда не хочешь перекусить? – спросила она Тхар Тхара.

– Не хочу, – ответил он. – Я хочу спать. Сколько сейчас в Бирме?

– По-моему, около пяти вечера. Но нам нельзя ложиться так рано, иначе проснемся часа в три ночи и уже не заснем. Нужно пободрствовать еще часа два или три.

Не прошло и получаса, как мы все улеглись и заснули.

Глава 16

– Мама действительно слышала голоса или она это придумала?

У Ба снова налил себе чая и выпил полчашки.

– С какой стати ей придумывать?

– Может, она устала каждый день сидеть в своем офисе. Я часто устаю на уроках.

– И тогда ты что-нибудь придумываешь? – Дядин голос звучал сурово, но его сердце улыбалось. – Нет, Бо Бо. Подозреваю, она действительно слышала голос. До встречи с твоим отцом ее жизнь складывалась не лучшим образом, – мрачно произнес У Ба.

– Почему?

– На то было много причин.

Больше дядя не сказал ни слова, и я понял, что он не хочет говорить на эту тему.

– Все взрослые слышат голоса? – спросил я.

– Нет.

– А ты?

– К счастью, нет.

– Я рад.

Стемнело. Воздух наполнился вечерними звуками: стуком посуды в соседних домах, детскими криками, лаем собак. Поблизости кто-то играл на гитаре и пел. Из желудка У Ба донеслось урчание.

– Вечер уже. Приготовить поесть? – спросил я.

Дядя кивнул. Я отправился на кухню. Там со вчерашнего дня остался вареный рис. Я нарезал сладкий перец, лук и помидоры, быстро поджарил в котелке с выпуклым дном, затем добавил туда вчерашний рис и пару яиц. Приготовленное блюдо я сдобрил соевым соусом, перцем чили и листиками кориандра. У Ба хотел помочь, но я предложил ему отдохнуть.

Ели мы молча. Каждый был погружен в собственные мысли.

Еда не придала дяде сил. Он слишком устал и не мог продолжать рассказ. Меня это ничуть не удивило и даже обрадовало. Голова и так кружилась от услышанного.

Дядя лег и быстро захрапел. Пожалуй, он храпел громче, чем наша свинья. Я продолжал думать о маме и голосе, звучавшем в ее голове. Может, голос вернулся и снова отягчает ей жизнь. Может, это голос говорит, что ей нельзя видеться с сыном. Не только сейчас, но и вообще никогда. Если это так, как мне быть? Существует ли лекарство от голосов, звучащих внутри?

Наконец я заснул, но проснулся среди ночи от дурного сна. Я лежал тихо, как мышь, вслушиваясь и боясь, что тоже слышу голос. Но единственными звуками, которые я слышал, был храп У Ба, стрекотание цикад и кваканье лягушек.

Утром меня разбудил петух. Проснулся я усталым и подумал было, не пропустить ли школу. Но потом решил, что дядя явно не одобрит мой прогул да еще в качестве наказания на несколько дней прервет свой рассказ.

Я встал, вышел во двор и окунул голову в бочку с холодной водой. Это всегда помогало.

Дядю я будить не стал. Пусть спит. Я проглотил пару яиц вкрутую и два поджаренных ломтика хлеба, после чего отправился в школу.

Занятия сегодня были гораздо скучнее, чем обычно, но я не возражал. Я сидел, смотрел в окно и вспоминал, знаю ли я хотя бы еще одного человека, который слышал голоса. В прошлом году тетка моей одноклассницы Су Мьят Пхью пыталась отравить мужа крысиным ядом. Она подмешала отраву в пищу, однако мужу не понравился вкус карри. Он отдал отравленное кушанье собакам. По словам Су Мьят Пхью, собакам отравленная еда тоже не понравилась. Потом люди говорили, что тетка потеряла рассудок и была одержима духом. Может, так просто говорят, а на самом деле эта женщина слышала голоса?

Интересно, а можно ли по внешнему виду человека определить, слышит он голоса или нет? Может, у людей это проявляется в особых гримасах. Или они прикрывают уши руками. Или у них бывает щекотка в носу. Вдруг наши учителя тоже слышат голоса и те велят им бить нас линейками, а к детям офицеров относиться по-другому? Тогда бы это хорошо объясняло поведение учителей. По сути, это годилось в качестве объяснения для многих непонятных мне вещей.

Однако вряд ли все было так просто.

От школы до железнодорожной станции мы шли вместе с Су Мьят Пхью. Я как бы невзначай спросил про ее тетку. Оказалось, более месяца назад тетка покончила с собой. Может, ей приказал голос? От этой мысли мне стало страшно.

Когда я вернулся домой, У Ба объявил, что слишком устал и сегодня рассказывать не будет. Мне придется обождать до завтра.

Поначалу я расстроился. Хотелось узнать, как моим родителям жилось в Нью-Йорке. И в то же время я побаивался продолжения истории. Должно быть, в их жизни произошло что-то страшное, иначе сейчас они бы не жили в Янгоне, а я – с дядей в Кало. Судя по дядиным рассказам, моим родителям не требовалось какой-то особой смелости, которую их сердца не могли бы выдержать. Во всяком случае, мне так казалось.

На следующий день У Ба дожидался моего возвращения из школы. Он сходил на базар и приготовил мое любимое кушанье, которое не делал очень давно: желтое карри с горохом и жареными креветками из озера Инле.

Мы поели. Дядя уселся на кушетку и закурил чируту:

– Хочешь услышать продолжение?

– Еще как!

Я лег рядом с ним, положив голову ему на колени. Он пощекотал мне шею.

У Ба начал рассказывать, но я остановил его:

– Можно я сначала задам вопрос?

– Конечно.

– Способность слышать голоса передается по наследству?

– Нет, – улыбнулся дядя. – Можешь не волноваться.

– Ты уверен?

– Полностью.

Это успокоило меня, хотя я и не был до конца уверен, что дядя говорит правду.

Глава 17

Тхар Тхар проснулся среди ночи. С улицы донесся звук сирены. Вскоре завыла вторая, а за ней и третья. Это было похоже на странное эхо. Он не сразу вспомнил, где находится. Рядом с ним, на белой стене, темнела тень от торшера. Силуэт напоминал виселицу. На другой стороне кровати спала Джулия. Тхар Тхару захотелось прильнуть к ней, как это делала перед сном она. Но он удержался, побоявшись ее разбудить. С величайшей осторожностью Тхар Тхар подвинулся ближе. Хотя бы запахом ее насладиться.

Спать ему не хотелось. Он лежал как на иголках, что было совсем не свойственно ему. Ворочался с боку на бок. Потом осторожно сел, сложил ноги, закрыл глаза и попытался медитировать. Его дыхание было частым и неглубоким. Тхар Тхар чувствовал, как прохладный воздух входит в его ноздри и потом выходит, успев немного нагреться. В мозгу мелькали картины. Дома, которые выше деревьев. Эй Эй, раздувающая огонь в плите. Автомобили. Монастырь в сумерках. Облака на небе. Узкая тропа через джунгли. Влажная земля и сухие листья, летящие по воздуху. Голоса. Крики. Выстрелы. Оторванная нога… Тхар Тхар испуганно открыл глаза. Такой череды мелькающих картин у него уже не было очень давно. Он снова попытался медитировать, однако картины не исчезали.

Он бесшумно поднялся, прошел в гостиную и стал смотреть по сторонам. На стенной полке он увидел сувениры, привезенные Джулией из первой поездки в Бирму. Из-за книг и ваз выглядывала деревянная фигурка Будды. Рядом – пыльная лакированная шкатулка и фотография Джулии на фоне пагоды. Необычная улыбка свидетельствовала, что в тот момент Джулия испытывала благоговение. На противоположной стене висела картина: красный череп, написанный широкими мазками. У черепа были выпученные глаза и распухшие губы. Картина неприятно взбудоражила Тхар Тхара еще вчера, когда он увидел ее впервые. Чтобы прогнать отталкивающее чувство, он повернулся к окну и стал смотреть на город.

В некоторых окнах по-прежнему горел свет. По улице двигались машины. Внизу было целое ущелье светофоров. Десятки их подчинялись собственному ритму, меняясь с красного на оранжевый, потом зеленый и обратно.

За спиной послышались шаги. Шея Тхар Тхара ощутила теплое дыхание Джулии. Она встала у него за спиной:

– Не спится?

– Ага. Я и представить не мог, что существуют такие высокие дома, – прошептал он. – И что в них живут люди.

– Что тебя удивляет?

– Их так много. Людей. Такое множество машин, такое множество…

– Чего?

– Такое множество… всего.

Джулия обняла его за талию и положила голову ему на плечо. В ночи завыла еще одна сирена. Полицейская машина проскочила перекресток на красный свет.

– Должно быть, ты счастлива вернуться домой, – тихо сказал Тхар Тхар.

– Наверное.

– Наверное?

– Я не знаю. Конечно, здесь все знакомо. И в то же время у меня какое-то странное ощущение. Мне… – Она замолчала, подыскивая нужное слово. – Странно вернуться сюда. Что-то не так. Что – сама не знаю. Может, я просто очень устала.

Тхар Тхар обернулся. Джулия и впрямь выглядела усталой. Ее щеки немного отекли, глаза опухли и покраснели, как будто она плакала.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да. Просто плохой сон приснился.

– Что за сон?

– Столько разных наворотов. Мне снилось, что я беременна. И вдруг мой живот стал быстро расти. Больше, еще больше. Рядом – ни тебя, ни У Ба. Я была одна и испугалась. Сама не знаю почему, я находилась в родительской квартире на Шестьдесят четвертой улице и выскочила на улицу. Кто-то позвонил в службу девять-один-один. Машина «скорой помощи» отвезла меня в больницу, где меня сразу поместили в палату интенсивной терапии. Вокруг моей кровати стояли врачи в белых халатах. Их было человек шесть. Они не знали, как мне помочь. Перешептывались. Вид у них был озабоченный. Никто не решался заговорить со мной. Я умоляла о помощи. Мой живот уже был вдвое больше баскетбольного мяча. Я чувствовала, что он вот-вот лопнет. В этот момент я проснулась.

Тхар Тхар обнял ее, крепко прижал к себе. И вдруг она задрожала всем телом.

– Успокойся. Это был всего лишь сон.

– Знаю. И все равно… Я очень давно не видела кошмарных снов.

Тхар Тхар нежно погладил ее по голове.

– Иногда я боюсь, – после долгого молчания сказала Джулия.

– Чего?

– Сама хотела бы знать, – пожала плечами она.

– Прости.

Она глубоко и судорожно вздохнула:

– Думаешь, я неблагодарная?

– Откуда у тебя такие мысли?

– Ты отправился со мной в Нью-Йорк. Ради меня оставил своих подопечных. Я здесь под наблюдением своего врача. В безопасности. Здесь мне окажут любую помощь. Какое право я имею беспокоиться?

Тхар Тхар помолчал, потом спросил:

– Знаешь сказку про Мышку и Слона?

– Кажется, нет. А что за сказка?

– Бирманская сказка.

– Расскажи.

– Давным-давно в джунглях жили Мышка и Слон, и были они закадычными друзьями. Как-то перебирались они через выпирающие корни больших деревьев и густые кустарники. Слон и говорит: «Брел я сегодня по джунглям, думал о своем. И вдруг слышу за спиной тяжелый топот. Смотрю, это злой слон идет. С ним столкнешься – бед не оберешься. Чтобы не встречаться с ним, я повернулся, побежал и спрятался за густыми деревьями. И пока прятался, нижняя ветка больно оцарапала мне спину. Видишь, какой след остался? Длиной более двух моих ног».

Мышка посмотрела на друга: «Верю, что тебе больно. Но при всем к тебе уважении, позволь напомнить, что никакой смертельной опасности ты не подвергался. Ни тот слон, ни ветка не убили бы тебя. А вот за мной сегодня охотилась дикая кошка. Она чуть меня не поймала! Ее коготь оставил глубокую рану у меня на спине. Никак не меньше двух моих лап».

Слон улыбнулся: «Хоть мне и неловко обвинять тебя во лжи, но я же прекрасно вижу, какая маленькая у тебя спинка. И рана там никак не может быть длиннее двух твоих лапок».

«Запомни эти слова, – ответила Мышка. – У каждого – своя мера длины. Ты измеряешь царапины по своим большим ногам. Но тогда ты должен позволить и мне измерять раны по моим маленьким лапкам».

– И кто же я? – улыбнулась Джулия. – Мышка или Слон?

– Не имеет значения. В этом-то и смысл сказки. Боль. Страх. Счастье. Все эти эмоции субъективны. Они не делятся на правильные и неправильные.

Джулия долго смотрела на него, потом кивнула:

– Спасибо. – Она коснулась щек Тхар Тхара и поцеловала его. – Есть хочешь?

– Да. И очень хочу пить.

Тхар Тхар подошел к раковине, открыл кран. Он понюхал вытекающую воду, после чего набрал в стакан, поднес к глазам и стал внимательно рассматривать.

– Эту воду можно пить?

– Конечно.

Немного помешкав, он залпом выпил воду.

Джулия достала из морозильной камеры холодильника два круассана и запихнула в микроволновую печь. Затем поставила на стол две тарелки, кружки, ножи, масло, сыр и джем, принесенные вчера из магазина.

– К сожалению, риса и карри купить я не смогла, – сказала она, попытавшись улыбнуться.

– Достаточно того, что есть.

– Кофе хочешь?

– А чай есть?

– Конечно.

Джулия поставила чайник на плиту, достала из кухонного шкафа два пакетика зеленого чая, вымыла пыльную тарелку. Засохшие растения отправились в мусорную корзину.

Тхар Тхар наблюдал за ее движениями. Сейчас она выглядела не так, как в Бирме. Здесь она была нервной и уязвимой. Намного уязвимее, чем в Хсипо, среди детей. Возможно, она просто очень устала после долгого полета и недосыпания.

А может, дело не в этом.

Глава 18

Эми сбежала по ступенькам. Джулия обхватила ее за шею. Казалось, им не разомкнуть объятий. Обе вытирали слезы радости. Затем Эми повернулась к Тхар Тхару и смерила его взглядом:

– Значит, вы и есть любовь ее жизни.

Тхар Тхар нервозно улыбнулся. Он не знал, как ему отвечать.

– Это говорит о многом. Моя подруга очень разборчива. Добро пожаловать. Рада с вами познакомиться.

Эми обняла и его. Объятие было таким же крепким и затяжным. Тхар Тхар почувствовал, как у него напряглось все тело. Он вопросительно посмотрел на Джулию. Впервые его обнимала незнакомая женщина.

Эми владела двумя соединенными квартирами на верхнем этаже дома на Ривингтон-стрит. В одной она жила, другую использовала как художественную мастерскую. Между входными дверями обеих квартир был устроен небольшой алтарь, где курились ароматические палочки. В честь возвращения Джулии Эми устроила обед, куда пригласила их общих друзей и знакомых. Запах жареного чеснока, кориандра и перца чили встречал гостей еще на лестнице.

Тхар Тхар осматривался. В каждой комнате, куда ни глянь, – большие и маленькие статуи Будды. Они стояли на ночном столике и даже на кухне. Там над плитой сиял маленький медный Будда и, казалось, управлял приготовлением блюд. Пожалуй, Будд здесь было не меньше, чем в монастыре. На стене висели картины, и на каждой – дикая смесь кричаще-ярких цветовых пятен. Они неприятно будоражили Тхар Тхара, как и та картина в квартире Джулии.

– Вам нравится? – спросила Эми, неожиданно оказавшись рядом.

– Они… очень разные, – неуверенно ответил Тхар Тхар.

– Это похоже на вежливое азиатское «нет». – (Он смущенно засмеялся.) – А что вам не нравится в картинах?

– Возможно, я в этом ничего не смыслю, но там сплошные пятна. Ничего узнаваемого.

– Нужно подольше всматриваться в каждое полотно, тогда увидите все, что захотите, – улыбнулась Эми и ушла к другим гостям.

Обе квартиры освещались исключительно свечами. В одной комнате был накрыт большой стол. Приходили все новые гости. Все они знали друг друга и все обнимали Тхар Тхара, словно и он был частью их компании.

– Привет! Меня зовут Шарлотта, – представилась молодая женщина с вьющимися рыжими волосами и веснушчатым лицом. – А вас как?

– Тхар Тхар.

– Эми сказала, что вы из Бирмы. – (Он кивнул.) – Я работаю в коалиции «Свободная Бирма», – сообщила Шарлотта.

– «Свободная Бирма». Что это значит?

– Мы боремся за свободные демократические выборы в Бирме и свободную прессу!

– Это хорошо, – ответил Тхар Тхар, поскольку не представлял, что́ еще говорить.

– Несколько месяцев назад я была в лагере беженцев на бирмано-таиландской границе. Вы не представляете, какие ужасы там творятся. Тысячи людей живут в палатках без электричества и водопровода. Ни врачей, ни школ. И все равно никто не хочет возвращаться в Бирму. Они боятся. Это ужасно.

Тхар Тхар ловил каждое ее слово, будто никогда не слышал ни о чем подобном. Иногда он вежливо кивал.

– Вы бы не поверили в жуткие истории, которые они рассказывали. Солдаты насиловали женщин и убивали детей. И ведь большинство бирманцев ничего об этом не знают, да?

Не дожидаясь ответа, Шарлотта продолжала говорить. Вернувшись в Америку, она организовала сбор пожертвований от друзей и коллег. Вместе с друзьями участвовала в нескольких благотворительных забегах на пять и десять километров. Они собрали достаточно денег на устройство школы в одном из лагерей. Шарлотту было не остановить. Она говорила и говорила. Тхар Тхар кивал и кивал. Иногда он закрывал глаза.

Эми пригласила всех рассаживаться. Джулия села напротив Тхар Тхара. Рядом с ней сел худощавый мужчина в круглых очках. У него был длинный нос и бородка клинышком. Мужчину звали Бобом. Наклонившись через стол, он спросил Тхар Тхара:

– Чем вы занимались в Бирме?

– Жил в монастыре.

– Вы были монахом?

– Нет.

– Однако вы жили в монастыре? – удивился Боб.

– Да.

– Понимаю. Это был ваш ретрит. Вы там медитировали.

Тхар Тхар кивнул и сказал:

– Да. В том числе и медитировал.

– Я уже несколько лет занимаюсь медитацией. По получасу утром и вечером. Это спасло мой брак, – засмеялся Боб. – А какой школы вы придерживаетесь?

Вопрос озадачил Тхар Тхара. Он думал, что Джулия придет ему на помощь, но она была поглощена разговором с Эми.

– Я не уверен, что понял ваш вопрос.

– Я спрашивал, какой медитативной традиции вы следуете. Дзадзен? Випасана? Метта?

– Нет, у меня своя, – подумав, ответил Тхар Тхар.

Боб подался назад и скептически на него посмотрел:

– Своя?

Разговоры за столом стихли. Все смотрели на Тхар Тхара. Это еще больше его смутило.

– Да, – почти шепотом ответил он.

– Ваша практика имеет название?

– Какое название?

– У каждой медитативной традиции есть название.

– Хм… Нет. Моя не имеет.

Джулия пришла ему на помощь:

– Дело в том, что Тхар Тхар жил в старом заброшенном монастыре вместе с двенадцатью детьми, большинство из которых имеют ограниченные возможности.

За столом установилась полная тишина. Глаза всех были устремлены на Тхар Тхара. Ему все больше делалось не по себе. Он не хотел становиться центром внимания и ловить на себе восторженные взгляды собравшихся. Он плотно сжал губы, сглотнул и посмотрел на Джулию.

– Тхар Тхар заботился об этих детях, учил их читать и писать, – пояснила она. – Родители отдали их ему, когда детям было по семь-восемь лет.

– А в чем выражались их ограниченные возможности? – захотела узнать Шарлотта.

– Один мальчик слепой, другой – глухой. У девочки Моэ Моэ нет руки, у другой девочки – ноги. Еще один мальчик сильно заикается.

– И вы жили вместе с ними? – изумленно спросила одна женщина.

– Да.

– Как только вы с ними управлялись?

Джулия улыбнулась и ободряюще кивнула Тхар Тхару. Потом стала рассказывать, как она жила в этом монастыре. Как помогала убирать урожай и готовить еду. Рассказала о своих прогулках с Тхар Тхаром, о блинах Эй Эй и ее смерти.

Тхар Тхар слушал. Он видел, как сияли глаза Джулии. У нее даже голос изменился. Там было столько тепла, и ему показалось, что Джулия в любой момент готова встать и вернуться в монастырь.

Тхар Тхара радовало ее умение так здорово рассказывать. Сам он едва бы сумел рассказать о подобных вещах людям, которых видел впервые. Тем более что их не очень-то и интересовал рассказ о тамошней жизни. Это он видел по их лицам.

К великому облегчению Тхар Тхара, разговор постепенно перетек на другие темы. За столом стали обсуждать, является ли Джордж У. Буш военным преступником и должен ли он предстать перед судом. Заговорили о войнах в Ираке и Афганистане, о грядущих президентских выборах, где республиканцы наверняка проиграют Хиллари Клинтон. Все говорили громко и разом. Тхар Тхару казалось, что они спорят, но, если он правильно понимал их слова, все придерживались одинакового мнения.

– Ты хорошо провел вечер? – спросила Джулия, когда они возвращались домой.

– Да, – устало ответил Тхар Тхар.

– Серьезно? – засмеялась Джулия. – Тебе понадобится время, прежде чем ты ощутишь себя жителем Нью-Йорка.

– Ты о чем?

– Как ты это выдержал?

– Что именно?

– Болтовню Шарлотты? Почему не рассказал ей обо всем, через что прошел?

– А зачем? Она ведь не спрашивала.

– Ну и что? Если хочешь, чтобы тебя услышали, надо говорить самому, а не только отвечать на вопросы.

Джулия наклонилась и положила голову ему на плечо.

Тхар Тхар молчал.

– Я бы прервала ее после нескольких фраз.

– Зачем? Это было бы невежливо.

– Иногда приходится быть невежливым. Разве она не действовала тебе на нервы?

– Нет, – покачал головой Тхар Тхар.

– Ты говоришь правду? Эми была просто шокирована манерой Шарлотты говорить с тобой.

– Напрасно.

Глава 19

«Для тебя», – написала по-бирмански Джулия и положила конверт Тхар Тхару на подушку.

– Что там? – спросил он.

– Сюрприз.

Он открыл конверт и достал картинку размером с почтовую открытку. На картинке не было ничего, кроме белых точек на черном фоне. Они напомнили Тхар Тхару звезды, мерцающие на ночном небе. Он внимательно вгляделся в картинку:

– Что это такое? Я не понимаю.

Джулия указала на несколько точек в середине картинки, чем-то похожих на муравья:

– Это изображение нашего ребенка.

Тхар Тхар еще пристальнее вгляделся в картинку и даже поднес поближе к глазам, как делают близорукие люди.

Джулия указала на четыре черточки и пару точек:

– Вот ручки, вот ножки, вот головка, а это животик.

Тхар Тхар с недоумением посмотрел на снимок и вернул Джулии.

– Неужели ты не рад?

– Нашему ребенку? Очень рад. Но ребенка на снимке я не вижу. Сплошные точки.

Раздосадованная такой его реакцией, Джулия убрала снимок в конверт.

– Я сделал что-то не так?

– Нет. Просто я думала, снимок тебя обрадует. Я вот ясно вижу на нем нашего малыша.

– Я не хотел тебя огорчать.

– Ты и не огорчил. Просто… – Джулия взяла его за руку. – С тех пор как мы приехали в Нью-Йорк, ты стал совсем тихим, словно ушел в себя. Я и понятия не имею о твоем настроении. Не знаю, счастлив ли ты, скучаешь ли по детям. Может, тебе что-то нужно. Неужели тебе так трудно находиться здесь? Может, ты даже сожалеешь, что поехал со мной? Я же ничего не знаю.

Тхар Тхар задумался.

– Меня за всю жизнь никто не спрашивал, счастлив ли я, скучаю ли по кому-то или чему-то. Не пытался узнать, трудно ли мне.

– Никто?

– Никто.

– И даже твои род…

– Нет, – быстро перебил ее Тхар Тхар.

– Прости.

– Мы с тобой из разных миров.

– Знаю. Потому-то мы и должны откровенно говорить об этом.

В спальне стало совсем тихо. Джулии показалось, что стих даже гул машин на Второй авеню. Тхар Тхар вернулся в кровать. Ему было тяжело смотреть на Джулию.

– О чем бы ты хотела поговорить?

– Обо всем. О твоих ощущениях. О моих. О наших общих. Что мы чувствуем все втроем. А скоро нас будет четверо.

– Это трудно, – простонал Тхар Тхар.

– Почему?

– Я к такому не привык. Эти вопросы… я редко себе задаю. Все идет так, как идет.

– Но события бывают хорошими или плохими.

Тхар Тхар ответил не сразу. Ему понадобилось много времени.

– События в моей жизни… они были в основном плохими. Думаешь, я должен был спросить у матери, почему она предпочла мне моего брата? Или в лагере, когда я был живым миноискателем, спрашивать себя об ощущениях? Ты знаешь историю моей жизни. Бо́льшую ее часть меня волновало только выживание. Потом под моей опекой оказалось двенадцать детей. У меня не оставалось времени на подобные вопросы.

– Это не уменьшает их важности.

Он качал головой, не зная, нужно ли ему просто согласиться с Джулией.

– Важности для тебя.

– А почему не для нас?

– Я не уверен… Может, как-нибудь потом.

– Нет. Сейчас. У нас достаточно времени, и я хотела бы знать о твоих чувствах по поводу нас. По поводу моего постоянно растущего живота. Хорошо ли тебе в Нью-Йорке со мной?

– Да.

– Скучаешь ли ты? По детям – да. А еще по чему-нибудь?

– Нет, – ответил Тхар Тхар и тут же добавил: – У нас не принято задавать так много вопросов.

– Почему?

– Это считается невежливым и даже неуважительным. Человек либо сам рассказывает, либо предпочитает молчать.

– Может, у вас боятся ответов?

– Иногда бывает и такое. Но есть и другая причина. Неправильные вопросы могут быть опасными.

– Как это – опасными?

– Попробуй спросить начальника полиции в Хсипо, как он сумел на скромную зарплату отгрохать себе такой большой роскошный дом. Или поинтересуйся у судьи, откуда у него взялись деньги на дорогую машину?

– Согласна. Такие вопросы задавать опасно. Но меня ты можешь спрашивать о чем угодно.

– Я попытаюсь.

– Спрашивай.

Джулия ждала. Тхар Тхар собирался с мыслями.

– Ты счастлива?

– Да.

– Ты в чем-либо нуждаешься?

– Нет.

– Тебе хорошо рядом со мной?

– Послушай, ты задаешь эти вопросы, поскольку действительно хочешь узнать ответы? Или ты думаешь, что как раз такие вопросы я и хочу от тебя услышать?

– То и другое.

Джулия нежно погладила его по лицу. Встав рядом, она прижала его голову к своему выпирающему животу и стала гладить ему шею. Тхар Тхар крепко обнял ее. Они долго стояли так, забыв о времени.

В ухе Тхар Тхара зазвучал ее голос.

– Я люблю тебя, – шептала Джулия. – Ты мне нужен. Больше, чем кто-либо.

– И я тебя люблю.

«Пока счастье общее, ему не нужны никакие объяснения», – подумал Тхар Тхар.

Глава 20

Насколько хорошо нужно знать человека, чтобы его полюбить? Насколько подробно мы должны знать о людях и их жизненной истории, чтобы им доверять?

Ответа на эти вопросы у Тхар Тхара не было, но он решил узнать мир Джулии. Он хотел понять, как устроена жизнь в этом странном Нью-Йорке. Какие тут правила и условия. Какими наказаниями грозит нарушение этих правил и какие награды обещает следование им. Чем живут люди в этом городе. В каких богов верят. Что случается или не случается с ними. Как они выказывают друг другу уважение и презрение. Что означает здешняя улыбка.

Свои прогулки по городу Тхар Тхар совершал один. Джулия часто встречалась с врачами и юристами, а мне было не поспеть за его быстрым шагом. Тхар Тхар был одержим идеей передвигаться по Манхэттену исключительно пешком. Купив карту города, он красным маркером помечал каждую улицу, на которой побывал. Он прошел по всем авеню от Шестьдесят четвертой улицы до южной оконечности острова. Вдоль и поперек пересекал финансовый район, бродил по Чайна-тауну, Маленькой Италии, Сохо, Ист-Виллидж, Гринвич-Виллидж и возвращался назад, забираясь в район Сто двадцать пятой улицы.

Поначалу он сосредоточивался на мелочах.

В кафетерии, встав в очередь, он постоянно пропускал посетителей вперед. Не выдержав, бариста предупредил его, что кафетерий не место, где можно укрыться от дождя.

У входа в метро он вежливо держал дверь открытой, пропуская бесконечный поток пассажиров. Люди шли, даже не взглянув на него. Он простоял так несколько минут. Поведение людей не вызывало у него раздражения, а лишь удивляло.

На Канал-стрит его удивили продавцы футболок. Сами они тоже были в футболках с надписями. Чем дольше Тхар Тхар раздумывал над смыслом надписей, тем больше изумлялся.

«Жизнь хороша».

«Это твоя жизнь – наслаждайся ею!»

«Возьми и сделай».

«Счастье на продажу».

«Поцелуй меня».

На одном из перекрестков в Мидтауне он заметил идущую женщину, чем-то напоминавшую Джулию. Тот же возраст. Такое же лицо с характерными азиатскими чертами. На ногах женщины были туфли на высоком каблуке. Ее одежда состояла из облегающей черной юбки и белой блузки. На руке – золотой браслет. Женщина разговаривала по мобильному телефону, стрекоча как пулемет. Она говорила громко и настолько быстро, что он не понял ни слова. И все это на ходу. Она не шла, а неслась, едва не налетела на Тхар Тхара.

Ему вдруг подумалось, что Джулия вполне могла быть такой же. Год назад она, наверное, и была такой: одетой, как эта незнакомка, придавленная нескончаемыми проблемами, спешащая по улицам Манхэттена с одной встречи на другую. Тхар Тхар стал наблюдать за женщиной. Не обращая внимания на красный свет и сигналы машин, она пересекла перекресток и исчезла в толпе на Пятой авеню.

Он попытался представить Джулию сидящей в одном из небоскребов и ведущей переговоры о делах, которых он совсем не понимал. Представил, как она встречалась с кем-нибудь из мужчин в деловых костюмах, которые спешили мимо на ланч. Иногда она позволяла себе небольшой перерыв, заходила в кафетерий и тут же погружалась в свои мысли. А может, ей звонили и она срывалась с места, чтобы поспеть на очередную важную встречу.

Одновременно он видел Джулию такой, какой она была в Хсипо: пекущей блины с Эй Эй, стоящей с Моэ Моэ на коленях и руками выкапывающей картошку. Он видел, как она играла в футбол с детьми и обнимала хромого Ко Аунга, когда тот, с помощью других ребят, забил первый в своей жизни гол.

Она проделала очень долгий путь.

Конечно же, Тхар Тхар с самого начала понимал, что они происходят из разных миров. Но в Хсипо ему по большей части удавалось игнорировать этот факт. Она сама приехала к нему. Она приспособилась к жизни в монастыре, влилась в тамошнюю жизнь. Ни на что не жаловалась, ничего не требовала, не суетилась. И тут ему вспомнилась черта ее характера, часто ставившая его в тупик. Нетерпение. Ее настойчивое стремление что-то планировать и добиваться осуществления планов. Как тяжело она переносила немногословность или, хуже того, молчаливость. Как порой раздражалась, когда что-то происходило недостаточно быстро (по ее меркам) или когда ей приходилось чего-то ждать. Тхар Тхар не понимал, почему это для нее так важно.

Он был наивен.

Только теперь, во время долгих прогулок по Манхэттену, он стал понимать, насколько различны их миры. Как мало у них общего и как длинны мосты, по которым они должны пройти.

И пока Тхар Тхар обдумывал эти мысли, в его душу медленно вползала тень сомнения. Он начинал сомневаться, что Джулия сумеет окончательно перебраться в Хсипо и жить с ним и детьми. Речь шла не о трех или шести месяцах, а о годах. Жизнь с маленьким ребенком. Жизнь без очень многих привычных ей вещей и возможностей. Жизнь, где слишком мало комфорта, зато очень много непредсказуемого. Где о чистоте не заботятся так, как в Америке. У себя в квартире она не потерпела бы и нескольких безобидных пауков и тараканов. А там…

Готова ли она ради него подчиниться всем тамошним условиям жизни? Способна ли она на такое, не говоря уже о том, хочет ли?

А вдруг она попросит его остаться в Нью-Йорке? Тхар Тхар не представлял себе такой вариант. Она ведь давала слово ему и детям, что они вернутся к Празднику воды. Это самое позднее. Джулия была не из тех, кто нарушал обещание.

Даже если ее мир и был ему чужд, Тхар Тхар знал все о важных сторонах характера Джулии. Он видел, как она учила детей английскому. Как всю ночь сидела у постели умирающей Эй Эй, меняя компрессы. Она была рядом до последних минут жизни Эй Эй.

Этого ему было достаточно.

Тхар Тхар стоял под дождем на Лексингтон-авеню. Его охватила такая тоска по Джулии, что даже сердце сжалось.

Насколько мы способны узнать другого человека? Возможно, у каждого все равно останутся свои тайны. У кого маленькие, у кого большие. Возможно, эти тайны – неотъемлемая часть истории жизни каждого. Неотъемлемая часть любых отношений.

Глава 21

Тхар Тхару хотелось быть непредвзятым наблюдателем. Он приехал в Нью-Йорк, чтобы понять здешнюю жизнь, а не выносить суждения. Но, как он узнал, не всегда легко оставаться беспристрастным.

Джулия повела его в «Боутхаус» – один из ее любимых баров. Бар находился в Центральном парке. Они уселись на крытом дворике с видом на маленькое озеро. Джулия рассказывала Тхар Тхару о своей первой поездке в Бирму. Ему было трудно сосредоточиться на ее рассказе: он то и дело поглядывал на супружескую пару за соседним столиком.

Наконец и Джулия мельком взглянула на них:

– Чем тебя так заинтересовали эти люди?

– Эта женщина выглядит обезображенной, – шепотом ответил он.

– Ты не перепутал слова? Почему обезображенной? По-моему, для своего возраста она выглядит очень даже хорошо.

– Ее лицо и руки словно от двух разных женщин.

– Это как?

– У нее морщинистые руки старухи и гладкое молодое лицо.

– Возможно, она была недовольна своим лицом и сделала подтяжку.

– Что сделала?

– Подтяжку лица. Косметическую операцию, когда кожу натягивают за уши и морщины исчезают.

Тхар Тхар сердито покачал головой:

– Как она могла быть недовольна своим лицом?

– Вероятно, подумала, что у нее слишком много морщин. Или обвисшие веки, отчего ее глаза казались маленькими. А может, решила, что ее губы слишком узкие. Есть много причин.

– И что тогда?

– Тогда можно сделать коррекцию лица. Исправить то, что не нравится.

Счет, принесенный официантом, шокировал Тхар Тхара.

– Двести долларов за двоих? Зачем ты потратила столько денег на обед?

– Это совсем немного, – возразила Джулия. – В Нью-Йорке полно мест, где за такой обед пришлось бы заплатить дороже.

– На двести долларов мы в Хсипо могли бы прожить почти целый месяц.

– Но мы не в Хсипо, – с оттенком раздражения напомнила Джулия. – Ты сравниваешь яблоки с апельсинами.

Тхар Тхар собрался ответить, но потом решил промолчать.

Джулии не хотелось раздувать конфликт.

– Прости, – примирительно сказала она. – Мне просто захотелось немного тебя побаловать.

– Зачем?

– Приятно доставлять радость. Неужели это плохо?

– Нет, но тебе совсем не надо было этого делать.

– А мне нравится.

– Я не заслуживаю подобной роскоши.

– Люди не всегда получают то, чего заслуживают. Ты должен это знать лучше, чем кто-либо.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Скажи, ты или другие узники в джунглях заслуживали страданий?

– Нет.

– Эй Эй заслужила смерть в столь юном возрасте?

– Конечно же нет… И тем не менее, – добавил он после короткой паузы.

– Тем не менее… что?

– Мне как-то не по себе от всего этого.

– А мне грустно это слышать. Тебя нелегко побаловать, – вздохнула Джулия. – Ты слишком неприхотливый.

Тхар Тхар не понимал, какой смысл Джулия вложила в это слово.

– Это хорошо или плохо?

– Понимай как хочешь. – Она нежно погладила его по руке.

– Что означает слово «неприхотливый»?

– То, что ты очень нетребователен.

– Хочешь сказать, я довольствуюсь малым?

– Пожалуй, так.

– Привык на всем экономить?

– Наверняка.

– А ты? Ты очень требовательная?

– Абсолютно.

– Почему?

– Потому что… потому что… – Джулия задумалась над ответом, и Тхар Тхар терпеливо ждал. – Иначе в этом городе не выжить.

– Почему?

– Потому что скромность здесь не в цене. Нью-Йорк строили люди, которые никогда не довольствовались тем, что имели. Эти люди не знали слова «умеренность». Они требовали многого. От себя. От других. От жизни.

В тот вечер ей было не заснуть.

– Расскажи мне историю, – попросила Джулия. – Люблю слушать твой голос.

– Какую историю тебе рассказать?

– Любую.

– Рассказать тебе бирманскую сказку?

– Это было бы здорово.

– Ты знаешь сказку про умную обезьяну и крокодила?

– Кажется, нет, – подумав, ответила Джулия.

– Отец никогда не рассказывал ее тебе? – удивился Тхар Тхар.

Джулия положила голову ему на грудь, слушая биение его сердца.

– Может, и рассказывал. Но у него она называлась по-другому. О чем эта сказка? Расскажи.

– Жил-был крокодил, и жил он со своей женой на берегу широкой реки. Однажды его жена заболела и уверилась в том, что единственный способ вылечиться – это съесть обезьянье сердце. Крокодил, который очень любил свою жену, сразу же отправился на поиски обезьяны. Он плавал вверх и вниз по реке, поглядывая на деревья. Наконец он заметил обезьяну, подплыл ближе и спросил, бывала ли она на другом берегу? Обезьяна ответила, что нет. «Как много ты потеряла, – вздохнул крокодил. – А там и бананы крупнее и слаще, и плоды папайи сочнее. Если желаешь, я перевезу тебя на другой берег».

Поначалу обезьяна отнеслась к его предложению недоверчиво. «Я не верю ни одному твоему слову, – заявила она. – Ты просто хочешь меня съесть».

«Ни в коем случае, – утверждал крокодил. – Откуда такая мысль пришла тебе в голову?» Так прошло несколько дней. Наконец любопытство и желание побывать на другом берегу пересилили осторожность, и обезьяна согласилась. Крокодил еще раз поклялся, что не причинит ей зла. И тогда обезьяна уселась ему на спину.

Доплыли они до середины реки, и крокодил стал медленно погружаться в воду.

«Что ты делаешь? – в ужасе закричала обезьяна. – Я же утону!»

Крокодил признался, что соврал ей, поскольку его жене понадобилось обезьянье сердце.

Обезьяна засмеялась и сказала, что жена крокодила может съесть ее целиком, однако сердца при ней нет.

«Как это нет?» – удивился крокодил.

«Неужели ты не знал, что мы, обезьяны, никогда не носим при себе своих сердец? Иначе как бы мы смогли резвиться в джунглях, перепрыгивая с дерева на дерево? Наши сердца тяжелые, и они бы нам только мешали».

Крокодил еще больше удивился.

«Нет, мы прячем наши сердца в дуплах и вынимаем, только когда они зачем-то нам нужны. Если ты отвезешь меня на берег, я принесу тебе не одно, а целых два обезьяньих сердца. Я знаю все места, где они спрятаны».

Крокодил поверил ее словам и отвез обезьяну обратно. Спрыгнув на сушу, обезьяна исчезла в листве деревьев и быстро вернулась, неся две большие спелые фиги, с которых капал сок. Она сказала, что принесла самые вкусные сердца. Если жена крокодила их съест, то наверняка поправится.

Крокодил отнес фиги жене, и вскоре та почувствовала себя гораздо лучше…

Тхар Тхар гладил Джулию по волосам и вслушивался в ее дыхание – не заснула ли.

– Такой сказки я не слышала, – сказала она.

– Странно. В Бирме она очень популярна.

– А почему ты решил рассказать именно ее?

– Эта сказка вспомнилась мне, когда сегодня я гулял по улицам и смотрел на спешащих людей. – (Джулия сонно подняла голову, ожидая продолжения.) – Крокодил бы подумал, что они тоже где-то прячут свои сердца. Иначе как бы они смогли так быстро бегать с места на место?

Джулия поцеловала ему пальцы, потом кисти рук.

– Спой мне, – попросила она.

«Однажды она полюбит меня, это однажды случится…

Я хочу стать зонтиком в ее руке.

Защищать ее от солнца…

Однажды она полюбит меня…»

Вскоре Джулия уснула.

А Тхар Тхару не спалось. Сказка и песня вернули его мысли к детям, оставшимся в Хсипо. Он и так не переставал думать о них.

С каждым днем он все сильнее скучал по своим подопечным. Ужаснее всего было не знать, как они там. Здоровы ли? Присматривает ли за ними У Ко Тун, как обещал? По приезде в Нью-Йорк Тхар Тхар написал им длинное письмо и с возрастающим нетерпением ждал ответа.

Его и детей разделяло больше, нежели два дня перелета. Гораздо больше. Он едва сумел бы им рассказать, где побывал. Едва ли нашел бы нужные слова, чтобы рассказать об увиденном и своих ощущениях. Он не просто переместился из одного населенного пункта в другой, из одной страны в другую. Не просто сменил часовые пояса. Это было путешествием во времени, и теперь Тхар Тхар хорошо понимал, каким опасным бывает такое путешествие. Чем дольше он оставался в Нью-Йорке, тем сильнее беспокоился о том, что не сможет вернуться. Можно легко вернуться в другое место. А как с возвращением в иное время?

Сколько непривычного способен выдержать человек?

Глава 22

– Джулия! Джулия! – послышался зычный мужской голос.

Какой-то мужчина махал Джулии с противоположной стороны Принс-стрит. Затем он быстро пересек улицу и подошел к ним. Он был примерно одного с Джулией возраста. Его крупное, грузноватое тело было втиснуто в рубашку и брюки, явно не подходившие ему по размеру. Судя по лицу, он был искренне рад встрече.

– Марк? Какая неожиданность!

– Как ты? – спросил он, не замечая Тхар Тхара.

– Спасибо, отлично. А ты как?

– И я неплохо. Давно не виделись.

– Целую вечность… Смотрю, ты похудел.

– Ни капельки, – замотал головой Марк. – Больше никто в нашем офисе не прячет от меня маффины и донатсы. Где ты теперь? Смотрю, поздоровела… Ты так неожиданно исчезла. Маллиган потом высказывал разные странные домыслы…

– Да, – перебила Марка Джулия. – Мне сейчас живется гораздо лучше.

– Рад слышать. – Марк облегченно вздохнул. – Я беспокоился за тебя.

Только сейчас он заметил Тхар Тхара, стоящего позади Джулии. Марк удивленно смерил взглядом незнакомца. Он даже не пытался скрыть своего удивления, словно этот смуглый, большеглазый человек с бритой головой никак не мог иметь отношения к Джулии.

– Маллиган говорил, что ты уволилась.

– Это правда. Я уволилась.

– Полагаю, нашла себе что-нибудь получше? – (Джулия кивнула.) – Тебе повезло. А можешь сказать, где ты теперь?

– Как – где? – не сразу поняла Джулия.

– В смысле, в какой фирме? – Марк искоса посмотрел на Джулию. – Только не говори, что это «Веллингтон и партнеры»…

– Нет.

– Маллиган тебе бы этого не простил.

– Я собираюсь замуж. К осени у нас появится ребенок, так что я сделала перерыв в работе.

– Перерыв в работе? Ты? – До него не сразу дошло. – Вау! Я хотел сказать… это… это сенсационная новость… Так ты беременна? Боже мой… Поздравляю. А можно спросить… кто этот счастливчик?

Джулия улыбнулась и изящным жестом указала на Тхар Тхара.

Взгляд Марка переместился с нее на Тхар Тхара, затем вновь на Джулию. Судя по его глазам, он не принимал услышанное всерьез. Не услышав от Джулии каких-либо пояснений, он протянул Тхар Тхару руку и представился:

– Марк Фишер.

– Тхар Тхар.

– Рад с вами познакомиться. Как поживаете?

Не зная, как ответить на этот вопрос, Тхар Тхар промолчал.

– Вы… из Нью-Йорка?

– Нет. Из Бирмы.

– Но, насколько понимаю, теперь живете здесь?

– Нет.

– Мы прилетели сюда всего на несколько месяцев, – пояснила Джулия. – Я решила рожать в Америке. А потом мы вернемся в Бирму.

– Понятно. А вы тоже юрист? – спросил Тхар Тхара Марк.

– Нет. Я монах.

Марк Фишер усмехнулся, посчитав ответ шуткой. Когда ни Джулия, ни Тхар Тхар не засмеялись, он замолчал, не зная, о чем говорить дальше. Он откашлялся и запустил пальцы в свою густую шевелюру. Тхар Тхар видел все смущение этого человека. С каждой секундой Марку делалось все неуютнее. Тхар Тхар хотел из вежливости задать ему какой-нибудь вопрос, но побоялся. Вдруг вопрос окажется неуместным, как его первые вопросы к Джулии? Уж лучше промолчать.

– Ну, мне пора, – нашел выход Марк Фишер. – Может, как-нибудь встретимся за чашкой кофе?

– Я бы с удовольствием.

– У тебя есть мой номер. Береги себя. Удачи!

– И тебе. Пока.

Вскоре он исчез в бродвейской толчее.

Джулия крепко сжала руку Тхар Тхара. Какое-то время они шли молча.

– Мы поженимся? – спросил Тхар Тхар, и Джулия кивнула. – В Америке предложения делают женщины?

– Да, – засмеялась она. – Только женщины.

– А я и не знал. И какую дату мы выберем?

– Выбирай любую.

– Если завтра?

Джулия остановилась.

– Завтра? – переспросила она, поворачиваясь к нему.

– Почему бы нет?

Джулия обхватила его лицо и притянула к себе. Она чувствовала, как он напрягся. Тхар Тхар не привык к проявлению своих чувств на публике. Это до сих пор приводило его в замешательство. Но Джулии было не удержаться. Она не хотела ждать, пока они вернутся домой. Ей хотелось почувствовать его здесь, сейчас, в это мгновение. Губы Тхар Тхара были напряжены, рот приоткрыт лишь слегка. Руки он держал на расстоянии, не решаясь обнять Джулию. Но вскоре он расслабился и поцеловал ее с такой страстью, что поцелуй отозвался во всем ее теле.

– Я люблю тебя, – прошептала Джулия.

– И я тебя.

– Пожалуйста, не бросай меня.

Глава 23

Джулия захотела показать Тхар Тхару, как выглядит Нью-Йорк с небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Но, узнав, что придется подниматься на лифте на восемьдесят шестой этаж, он отказался. Подумав, Джулия согласилась с ним.

Тогда они решили проехаться на метро к Бруклинскому мосту. Был теплый, безоблачный летний день. Взявшись за руки, Джулия с Тхар Тхаром дошли до середины моста. Там они остановились. Джулия стала рассказывать, как иногда отец водил ее сюда. Но Тхар Тхар слушал невнимательно. Он всматривался в силуэты небоскребов центральной части Манхэттена.

– А там в небе дыра, – сказал он.

– Какая дыра?

– Исчезли два высоких небоскреба. В манадалайской чайной я однажды увидел фотографию Нью-Йорка. Я хорошо ее помню. Там эти небоскребы были.

Джулия сразу поняла: Тхар Тхар ее не разыгрывает. Он действительно не знал. И тогда она рассказала ему о страшной трагедии, случившейся таким же теплым сентябрьским днем. О двух самолетах, пилотируемых Ненавистью.

Она рассказала о мужчинах и женщинах, о матерях и не успевших родиться детях, которых Ненависть обрекла на смерть.

О людях, прыгавших с крыш горящих зданий, потому что Ненависть не оставила им иных способов выбраться.

Тхар Тхар внимательно слушал, не сводя глаз с дыры в небе. Он понимал, о чем говорила Джулия. Ей не требовалось объяснять ему возможные масштабы человеческой жестокости. Ненависть решила превратить Нью-Йорк в свой плацдарм. Она распространялась между небоскребами, магазинами, машинами и людьми столь же безудержно, как и в глухих джунглях. Она не знала границ.

В этом они с Любовью были схожи.

Джулия и Тхар Тхар долго стояли на мосту, держась за руки. Оба молча смотрели на дыру в небе.

Тхар Тхару не хотелось возвращаться в другой небоскреб, где на тридцать пятом этаже находилась квартира Джулии. И тогда они пошли в Центральный парк.

Парни на лугу Шип-Медоу гоняли футбольный мяч. Повсюду играли дети. На траве, наслаждаясь солнцем, лежали парочки. Тхар Тхар устал. Они сели в тени березы. Вскоре Тхар Тхар лег на траву и уснул.

Джулия смотрела, как он спит. Его грудь медленно поднималась и опускалась. С лица ушло напряжение. «Какие драматические перемены способен произвести один человек», – думала она.

Всего один человек.

Сколько силы и убежденности способен он пробудить. Как его улыбка может изменить мир. И без него уже ничто не было бы прежним.

За несколько коротких недель, проведенных с Тхар Тхаром в Нью-Йорке, он преобразил мир Джулии. Она это чувствовала. Он погасил ее внутреннюю бурю, обуздал ее беспокойство.

Он превратил ее из вечно ищущей в ту, кто нашел то, что хотел.

В прошлом Джулия всегда страдала от близких отношений с мужчинами. Стоило событиям принять серьезный оборот, как она тут же собирала вещи и исчезала. Она находила причины, чтобы обвинять мужчин, с которыми рассталась, делая это, даже когда чувствовала, что нужно посмотреть на себя.

Она вовсе не хотела вести себя так.

Джулия не знала, почему Тхар Тхар добился успеха там, где другие терпели поражение. Как ему удавалось растворять ее страхи? Каким даром он обладал? Думая об этом, она и не собиралась доискиваться ответов.

Главное, сейчас ничто не нарушало равновесия их отношений.

Мы рождаемся беззащитными. Проходит время, и мы узнаём, что должны защищаться. От других. От самих себя. Любовь начинается в тот момент, когда нам больше не нужно защищаться или мы этого больше не хотим.

Вторично поехать в Бирму ее заставил страх, явившийся из ниоткуда. Она стала уязвимой. Беззащитной. Сдалась на волю обстоятельств. Возможно, впервые в жизни.

Но страшная полоса миновала. Джулия больше не слышала голосов, хотя воспоминания о пережитом все еще оставались яркими.

А тогда страх неделями терроризировал ее. Джулию шокировало сознание собственной беспомощности. Понимание, сколь мала ее способность противостоять страху.

Ее жизнь сошла с рельсов. Джулия это заметила, когда было уже поздно. Она была вынуждена смотреть, как из нее уходят силы, как она теряет власть над собой, отстраняется от себя.

Она не допустит, чтобы нечто подобное повторилось снова.

Джулия сложила руки на животе. Ей подумалось, что она чувствует первые шевеления ребенка. Легкие прикосновения изнутри. Чем-то это напоминало сбой сердцебиения, которое у нее случалось время от времени.

Ее снедало настойчивое желание узнать, какой человек растет внутри ее. Придет ли он в мир с большим или маленьким сердцем. И на кого будет больше похож их ребенок: на нее или на Тхар Тхара?

Достаточно ли у нее любви? Сможет ли она стать хорошей матерью? Лучше, чем ее собственная?

Ей хотелось оградить своего ребенка от всех бед и страданий этого мира. Но понимание, что такое невозможно, вызывало у нее слезы.

Джулия чувствовала, как ее былая уверенность дает трещину. А вдруг она не справится с материнскими обязанностями? Вдруг ее сила вновь начнет иссякать, а в голове опять зазвучит голос?

С каждой секундой она чувствовала себя все более слабой и хрупкой.

Ей никак не справиться без Тхар Тхара. Она положила руку ему на грудь и прильнула к его теплому телу. Знакомый запах немного ее успокоил.

– Все в порядке? – сонным голосом спросил он, сжимая ее руку.

– Да, – прошептала она. – Все в порядке. Спи. Отдыхай.

Был ли у нее другой выбор?

В любви на карту всегда поставлено все.

Глава 24

На Первой авеню их такси попало в пробку. Несколько улиц были перекрыты. Над головой кружил вертолет. На каждом углу стояли полицейские. Быстрее было бы дойти пешком, но у Джулии болели уставшие ноги. К тому же начался дождь. В лужах отражались огни светофоров и стоп-сигналы машин. Тхар Тхар держал Джулию за руку и смотрел в окно.

– Если бы тебя спросили о твоей принадлежности, что бы ты ответила? – вдруг захотел узнать он.

– Откуда у тебя такие мысли? – удивилась Джулия.

– Ты родилась в Нью-Йорке. Здесь же выросла. Это твой язык. Значит, Нью-Йорк – место твоей принадлежности.

– К чему ты клонишь?

– Ни к чему. Просто мысль в голову пришла.

– Да, я провела тридцать восемь лет своей жизни в Нью-Йорке. Я – американка. Означает ли, что Нью-Йорк – моя родина? Думаю, что означает. – Помолчав, Джулия задала вопрос, давно не дававший ей покоя: – А как ты насчет того, чтобы остаться здесь подольше?

– Что значит «подольше»?

– На год. Или на два.

Настал момент, которого так боялся Тхар Тхар.

– Не знаю, как тебе ответить, – честно признался он.

– Просто скажи, о чем думаешь.

– Все не так просто.

– Твой ответ был бы скорее «да» или скорее «нет»?

– Скорее «нет».

– А если бы ты знал, что с детьми в Хсипо все в порядке?

Тхар Тхар задумался.

– И все равно «нет».

– Почему?

– Я чувствую себя непригодным к этой жизни.

– Почему ты так говоришь? – повысив голос, спросила Джулия.

– Потому что это правда.

– А что заставляет тебя думать о своей непригодности к жизни в Нью-Йорке?

Неожиданная взбудораженность Джулии удивила Тхар Тхара.

– Я приехал из совсем другого мира, – помолчав, сказал он.

– Почему это должно быть препятствием? – Джулия кивком указала на водителя их такси; тот был в чалме. – Скажите, откуда вы сюда приехали?

– Из Гуджарата, мэм, – вежливо ответил водитель, слегка наклонив голову. – Западная Индия.

– Тамошняя жизнь похожа на эту?

– Нет, мэм, – улыбнулся он, глядя в зеркало заднего вида. – Очень даже не похожа.

– А чем она отличается?

– Всем, мэм.

– Вы хотели бы вернуться на родину?

– Нет, мэм. Ни в коем случае.

– Видишь? – спросила она, вновь поворачиваясь к Тхар Тхару. – Возможно, нашим следующим таксистом будет уроженец Бангладеш. Или Алжира. Или Либерии. Жизнь в тех местах тоже сильно отличается от здешней. Понимаешь логику моего рассуждения? – С каждым словом она говорила все горячее. – Нью-Йорк полон людей, приехавших из разных миров. И все они сумели найти здесь свое место. Что мешало бы тебе сделать то же самое. Скажи: что?

– Не ты ли говорила, что для жизни здесь нужно быть очень требовательным? Что скромность здесь не ценится?

– Да, говорила. – Джулия вспомнила свои слова. – Но мы могли бы и не жить на Манхэттене.

– Тогда где?

– Можно было бы переселиться за город. Например, в северную часть штата Нью-Йорк. В Вермонт или Мэн.

Джулия положила его руку на свой выпирающий живот.

– Я ни в чем не нуждаюсь, – сказал Тхар Тхар. – И в то же время мне чего-то недостает.

– Чего?

– Жаль, мне не высказать это словами. Прости. Я знаю, что рассуждаю как неблагодарный человек. – Он помолчал. – Возможно, мне бы даже удалось стать хорошим гражданином этого города или этой страны. Возможно, со временем я бы даже научился понимать писаные и неписаные правила. Но я этого не хочу.

– Почему?

– Если я вольюсь в здешнюю жизнь, я стану другим человеком. Уже не тем, которого ты любишь. Понимаешь, о чем я говорю?

– Я тоже здесь другая, нежели в Бирме. И что, ты любишь меня меньше?

– Нет, – ответил Тхар Тхар. – Ни в коем случае.

Потом Джулия часто возвращалась в мыслях к этому разговору. Где то место, которому она принадлежит? Вопрос Тхар Тхара прочно засел в ее голове. Принадлежала ли она Нью-Йорку или, точнее, Верхнему Ист-Сайду лишь потому, что родилась там? Чем была обусловлена ее связь с ним? Только тем, что здесь говорили на понятном ей языке и она знала все обычаи, ритуалы и правила этого места? Несмотря на все это, она не ощущала себя принадлежащей этому месту.

Принадлежим ли мы стране, племени, деревне? Или семье и даже отдельному человеку?

«Тебе, – должна была бы ответить она. – Тебе».

Дома Тхар Тхар уселся на пол перед кроватью, решив помедитировать. Он пытался сосредоточиться, но мысли неслись хаотичным потоком. Покой от него ускользал.

Медитация означает возвращение домой. Так ему говорил старый монах. У Тхар Тхара возникло ощущение, что Нью-Йорк выжимал, выдавливал его из себя самого. Этот гул, не утихающий даже ночью. Толпы людей с незнакомыми голосами и лицами. Непривычные огни, запахи, звуки. Все было чужим. Все требовало его внимания. Ему на ум пришло странное сравнение: словно дети в монастыре попрятались и кричали из каждого угла: «Сюда, сюда, сюда!»

Для него Нью-Йорк был городом многих богов, где господствовал бессвязный говор всего мира.

Глава 25

Первые сообщения о беспорядках стали появляться в середине августа. По утрам Тхар Тхар часто слушал Всемирную службу Би-би-си. Выпуски новостей, посвященные Юго-Восточной Азии. Оттуда он узнал о вспышках протестов в Бирме, спровоцированных недавним правительственным повышением цен на топливо. Это сразу же привело к чудовищному вздорожанию пищевых продуктов. Многие известные критики правительства были брошены за решетку.

Через несколько дней появились сообщения о сотнях протестующих, собравшихся на демонстрацию в Янгоне. Над городом повисла тревожная тишина.

На следующей неделе Би-би-си сообщило о демонстрации в городе Пакхоуку, в которой приняло участие более пятисот монахов. Тысячи горожан выстроились вдоль улиц, чтобы их поддержать. Солдаты стреляли в воздух, требуя разойтись, и жестоко обращались с горожанами. По неподтвержденным данным, среди раненых оказалось и трое монахов.

С этого дня едва ли не каждую свободную минуту Тхар Тхар проводил возле приемника или телевизора. Каждый день приносил новые сообщения о волнениях и демонстрациях. Снимки и видеорепортажи отражали происходящее в Янгоне и других бирманских городах. Такого Тхар Тхар еще не видел. Люди стояли на перекрестках, препятствуя движению транспорта. Толпы скандировали лозунги, требуя свободы. Люди вслух произносили имя Аун Сан Су Чжи, о которой до сих пор только шептались. Полиция и солдаты пока не вмешивались.

Тхар Тхар смотрел на экран телевизора и даже не замечал слез, текущих по щекам.

Военные насильно забрали его в армию, когда ему было всего шестнадцать. С тех пор он часто думал о том, как бы все повернулось, если бы он смог защитить себя и не мириться со всеми жестокостями военного лагеря. Какими бы были его ощущения, если бы вопрос его жизни и смерти не зависел от прихоти любого человека в форме.

Что означало бы чувствовать себя свободным?

Однажды он отказался пороть другого узника военного лагеря. За это его жестоко избили и бросили в «дом смерти». Валяясь там, он представлял день, когда солдатам придется отвечать за содеянное. В бредовых снах он видел солдат разоруженными, раздетыми до нижнего белья. Опустив голову, они брели колоннами по улицам и пыльным дорогам всей страны, становились на колени и просили прощения у народа. Ему виделся нескончаемый марш покаяния. Эта мысль помогала Тхар Тхару оставаться в живых, даже когда он чувствовал, что не увидит утро нового дня.

Как-то утром Джулия подала ему номер «Нью-Йорк таймс» со статьей на первой полосе. В статье говорилось о нарастающем сопротивлении в Бирме и увеличении числа протестных выступлений. По мнению автора статьи, страна находилась на грани государственного переворота. Впервые за двадцать лет бирманцы восстали против правления военной диктатуры.

Закончив читать, Тхар Тхар встал и обнял Джулию.

– Я должен вернуться, – прошептал он.

– Вернуться? Куда?

– В Бирму.

– Когда?

– Завтра. Послезавтра. Как можно скорее.

– Но почему? – спросила Джулия, высвобождаясь из его объятий.

– Потому что… потому что… – начал Тхар Тхар и осекся.

Как объяснить ей то, что не требовало объяснений? Сможет ли Джулия понять, что́ для него означает встать на свою защиту и вернуть себе чувство собственного достоинства? Поймет ли его женщина, которая не знала нужды и лишений и не испытывала страха перед полицией? А солдат, врывающихся к ней в дом и увозящих ее неведомо куда, она не представляла даже в страшном сне. Для Тхар Тхара возвращение на родину было актом мужества и самоуважения. Военные, правившие Бирмой, пытались отнять у народа и мужество, и самоуважение. Но им этого не удалось. Мужество и самоуважение просто спрятались, но сейчас осмелели, почувствовали себя увереннее и были готовы выйти из укрытия.

– Разве ты не читал статью?

– Сама же видела, что читал.

– И не смотрел репортажи по телевизору?

– Смотрел.

– Тогда почему ты говоришь о возвращении?

– А ты знаешь, сколько мы ждали этого момента? – спросил Тхар Тхар.

– Долгое время.

– Долгое время? Долгое время? – Тхар Тхар буквально жег Джулию глазами. – Всю нашу жизнь, любовь моя! Всю нашу жизнь! – (Джулия молчала.) – Пятьдесят лет нами правили преступники. Убийцы. Вам такого даже не вообразить.

– Знаю, – почти шепотом ответила она.

– Мы не можем просто сместить их с должностей. Десятилетиями они отнимали у нас землю. Пытали нас. Нападали на наши деревни, похищали нас, а потом убивали. – Тхар Тхара захлестывали эмоции; чтобы хоть немного успокоиться, он стал глубоко дышать. – Ты знаешь мою историю, и это только одна история из очень и очень многих. Мы были вынуждены смириться, поскольку у военных было оружие, а у нас – нет. Потому что мы были искалечены страхом. Но теперь страху пришел конец!

Тхар Тхар хотел снова обнять Джулию, но она попятилась.

– Я все это понимаю, но боюсь за твою безопасность. Через два месяца родится наш ребенок.

Тхар Тхар опустил голову, а когда снова поднял и взглянул на Джулию, глаза его были красными.

– К этому времени я вернусь. Слово даю.

Тхар Тхар мерил шагами гостиную. Останавливался у окна и смотрел на город. По стеклу ударяли тяжелые капли дождя. Никогда еще Джулия не видела Тхар Тхара таким возбужденным.

– Пока я сижу на Манхэттене и ничего не делаю, в Янгоне и Манадалае люди рискуют жизнью, – сказал он, поворачиваясь к Джулии. – А меня тут ублажают. Водят обедать в шикарные рестораны.

Чем она могла ответить на эти слова?

– Я так больше не могу. Родина нуждается во мне.

– Я тоже нуждаюсь в тебе.

– Знаю. Пожалуйста, постарайся меня понять.

– Что ты собираешься делать в Янгоне?

– Участвовать в происходящем.

– Город полон протестующих монахов. Еще один человек или даже несколько десятков людей ничего не сделают.

– Если каждый будет так рассуждать, никто не выйдет на марши протеста.

Джулия глубоко вдохнула. Она была расстроена и одновременно рассержена на Тхар Тхара.

– Я тебя не понимаю, – призналась она, удивляясь резкости своего голоса.

– Я улетаю всего на пару недель, – попытался заверить ее Тхар Тхар. – А потом вернусь.

– Когда? Когда закончатся протесты и нынешнее правительство падет? Быть может, в новом правительстве ты получишь какой-то пост. Возможно, даже станешь министром. Вот тогда ты по-настоящему понадобишься своей родине. – (Тхар Тхар молчал.) – А другой исход событий ты не рассматриваешь? Когда власть опомнится и отдаст приказ стрелять? Военные не собираются оставаться вечными наблюдателями.

– Они не осмелятся стрелять в монахов.

– Ты говоришь, а сам не веришь.

– Есть черта, которую власти не переступят. Ты знаешь, какую важную роль играют в нашем обществе монахи. Их в Бирме более полумиллиона. Их почитают выше, чем кого-либо. Чем больше нас выйдет на улицы, тем меньше опасность.

Он снова стоял у окна. Джулия подошла и обхватила его голову.

– Я прошу тебя остаться.

Но есть то, о чем невозможно просить любимого человека. Мы либо принимаем его решение, либо нет. Видя, что Тхар Тхар борется с собой, она добавила:

– Ты можешь хотя бы все заново обдумать?

На следующий день Тхар Тхар вылетел в Янгон рейсом через Франкфурт и Бангкок. Возвращение планировалось через две недели. Они специально заказали билет с установленной обратной датой, не подлежащей изменению. Теперь Джулия могла не волноваться: Тхар Тхар исполнит обещание и через две недели вернется в Нью-Йорк.

Первые шесть-семь дней он собирался провести в Янгоне, а затем съездить в Хсипо – проверить, как там дети и в каком состоянии монастырь.

Тхар Тхар пообещал Джулии звонить из Янгона каждый день, хотя бы раз. Позвонить в Нью-Йорк из отеля «Стрэнд» или «Трейдерс» будет не сложно. Джулия на это надеялась.

Когда он позвонил в первый день, связь была отличной, словно он говорил из соседней комнаты. Голос Тхар Тхара звучал ликующе. Вместе с тысячами монахов он участвовал в марше по улицам Янгона. К ним присоединились горожане: мужчины, женщины и дети. Обстановка была напряженной, но надежды людей на перемены превосходили все его ожидания. Солдат на улицах не было. Полиция не вмешивалась. Джулии не о чем беспокоиться. Тхар Тхар признавался, что ужасно по ней скучает.

На второй день он рассказал ей, как более двадцати тысяч монахов с пением шли по городу и к ним присоединялись сотни и тысячи горожан. Люди стояли вдоль улиц, толпились на балконах, высовывались из окон и забирались на крыши. Горожане приветствовали монахов, предлагая им воду и пищу. Обстановка в городе была не такой напряженной, как вчера, и больше напоминала праздник. Неминуемость перемен ощущалась буквально на каждом углу. Тхар Тхар жалел, что Джулии нет рядом и она не может разделить его радость.

На третий день он задыхался от волнения. На улицы Янгона вышло более ста тысяч демонстрантов. Тхар Тхар слышал о таких же демонстрациях в других городах страны. В Манадалае демонстрация растянулась на весь город. Янгон был полон слухов. Говорили, что солдаты начали дезертировать и присоединяться к монахам. В Манадалае целый полк покинул казарму. Офицеры не решались отдавать приказы, направленные против монахов. Отставка генерала Тан Шве казалась вопросом ближайшего времени. Утверждали, что лидера оппозиции Аун Сан Су Чжи вскоре освободят. Если события и дальше будут разворачиваться с такой быстротой, вскоре на улицы Янгона выйдет миллион. И снова Тхар Тхар жалел, что Джулии нет рядом. Ему не хватало слов, чтобы выразить, как сильно он по ней скучает и как сильно любит.

На следующий день звонок Тхар Тхара был торопливым. Его голос звучал угрюмо. Чувствовалось, время его подпирает. Помимо голоса Тхар Тхара, Джулия слышала шум и крики. Связь то и дело прерывалась.

– Где ты находишься? – спросила она.

– В магазине возле пагоды Суле.

– Почему?

– –?!

– Тхар Тхар, я едва понимаю твои слова. Почему ты звонишь не из отеля?

– –!

– Черт побери, я тебя не слышу! Что случилось?

– Улицы… отель… закрыт.

– Что ты сказал?

Треск в трубке был невыносимо громким.

– …никогда…

– Алло! Тхар Тхар!

– …не беспокойся… не… Хсипо…

– Тхар Тхар! – закричала в трубку Джулия. – Почему Хсипо? Что случилось? Да ответь же мне, Тхар Тхар!

– Я… тебя.

В трубке послышался незнакомый голос, требовательные крики, резкий автомобильный гудок. Связь оборвалась.

– Тхар Тхар, – шептала она, зная, что ответа не получит. – Тхар Тхар…

Я… тебя.

Вскоре она услышала в выпуске новостей, что пагода Шведагон окружена военными грузовиками. Все улицы патрулируются солдатами. Монахи не собирались отступать. Тысячи их вновь вышли на улицы.

На следующий день Тхар Тхар не позвонил. И через день тоже.

Теперь Джулия круглосуточно следила за новостями по телевидению и радио. Би-би-си сообщало о введении военными комендантского часа. Невзирая на запрет, десятки тысяч демонстрантов, возглавляемых монахами и монахинями, вновь вышли на улицы Янгона. Военные без предупреждения открыли огонь по демонстрантам, не побоявшись стрелять и по монахам. Сообщалось о многочисленных убитых и раненых. Точных цифр не мог назвать никто. По сообщению военных, погибло всего восемь человек. Оппозиция говорила о нескольких сотнях убитых. Радио «Свободная Бирма» называло более пугающую цифру: несколько тысяч. Сообщалось, что городские крематории работают круглосуточно.

Бездействие солдат закончилось. По всей стране они врывались в монастыри и брали монахов под арест. Их тысячами сажали в армейские грузовики и увозили. Куда? Об этом знали только военные власти. Никаких сведений о дальнейшей судьбе пленных не поступало.

Где-то теперь Тхар Тхар?

Джулия попыталась разыскать его по последнему номеру, с которого он звонил, но телефон не отвечал. Других номеров у нее не было. Кто сообщит ей хоть что-то о его местонахождении? Американское посольство в Янгоне ответило, что они не несут за него никакой ответственности, поскольку он не является американским гражданином. Такой же ответ Джулия получила из Государственного департамента в Вашингтоне.

Тогда она позвонила в бирманское консульство. К телефону никто не подходил. Делегация в ООН воздерживалась от комментариев.

В монастыре телефона не было.

Оставалось надеяться, что Тхар Тхар ушел в подполье, нашел надежное укрытие и позвонит ей, когда сможет.

Я… тебя.

Я… тебя.

Я… тебя.

Глава 26

Джулия ждала. Она не отходила от телефона, ела мало, старалась спать утром и днем, чтобы бодрствовать вечером и ночью, когда в Бирме был день. Но это ей не удавалось; ребенок, которого она носила, становился все беспокойнее. Он стучал в живот ножками, пихался локотками и постоянно ее будил. Казалось, ребенок чувствовал все, что происходило во внешнем мире.

У нее начались ужасные боли в спине, отзывавшиеся в бедрах. Потом легкое кровотечение. Врач всполошился. Она находилась на тридцать четвертой неделе беременности. Судя по всем снимкам УЗИ, ребенок развивался нормально. Он выдержит преждевременные роды, но всегда остается риск осложнений.

Ее что-то тревожит? Стресс нередко вызывает преждевременные роды. Джулия качала головой.

Врач предписал ей постельный режим. Ей нужно следить за собой, избегая всех волнений. Врач спросил, есть ли кто-то, кто сможет позаботиться о ней в оставшиеся до родов недели. Джулия кивнула. Отец ребенка возвращается в Нью-Йорк. Через три дня он приземлится в аэропорту Ньюарка.

Через два дня.

Через день.

Сегодня.

Вопреки предупреждениям гинеколога Джулия отправилась в аэропорт. Поехала с солидным запасом времени: вдруг рейс из Франкфурта прибудет раньше срока? Вокруг нее пассажиры обнимались с встречавшими. Двое ребятишек со всех ног бросились к прилетевшей матери. Пожилая пара украдкой целовалась, и он вытирал жене слезы. Рядом с Джулией стоял молодой человек с воздушным шариком в виде сердца. Он нервно грыз ногти. Джулия держала розу на длинном стебле.

Из длинного коридора в вестибюль аэропорта выходили первые пассажиры франкфуртского рейса. Джулия узнавала их по наклейкам FRA-EWR на багаже.

От беспокойства Джулию затошнило. Ей пришлось сесть. Ребенок отчаянно колотил в живот. Он улавливал состояние матери.

Может, Тхар Тхара задержали чиновники иммиграционной службы? Бывало, иностранцам приходилось ожидать по два-три часа. Или мог потеряться его багаж.

Джулия ждала, пока номер рейса не исчез с табло. В вестибюле больше не осталось пассажиров, несущих и везущих чемоданы с наклейками FRA-EWR.

Она ждала, пока не стемнело.

Он мертв.

Это не было голосом, звучавшим внутри ее. Это скорее напоминало внутренний разговор. Подозрение. Интуицию. Мысль, снова и снова воспроизводившуюся у нее в мозгу.

Он мертв. Он мертв. Он мертв.

Какая-то женщина подошла к Джулии, участливо спросив, не плохо ли ей. Может, ей нужна помощь?

«Да», – подумала Джулия.

– Нет, – ответила она. – Благодарю, это просто застой кровообращения. – Джулия указала на свой внушительный живот. – Сейчас пройдет.

Женщина усадила ее на стул и принесла пластиковый стаканчик с водой.

Джулия не знала, сколько времени она провела в аэропорту. Она нашла в себе силы вернуться домой и лечь. Тело казалось то налитым свинцом, то легким и пустым, как оболочка воздушного шарика, из которого выпустили воздух. У нее не осталось ни капли энергии. Не хватало сил даже заплакать.

Он мертв.

Джулия не представляла, как проживет ближайшие недели и месяцы. Как будет заботиться о ребенке.

Насколько тонка стена, отделяющая нас от безумия? Никто не знает, насколько она прочна и какие удары способна выдержать, прежде чем рухнуть.

Он мертв.

«Все мы живем на краю, – думалось ей. – Только одни это сознают, а другие – нет».

До края оставался всего один шаг. Один маленький шаг.

Глава 27

– Я этому не верю, – заявил я, прервав дядин рассказ.

– Чему ты не веришь?

– Что солдаты стреляли в монахов.

– Но это правда.

– Зачем им это понадобилось? – спросил я, до сих пор не веря дядиным словам.

– Им просто приказали. В армии приказ есть приказ. Нравится тебе или нет, ты должен его выполнять.

– А если не выполнишь?

– Тогда тебя отправят в тюрьму или даже расстреляют. Армия – это тебе не школа!

– Я что, тоже должен буду пойти в армию?

Такая мысль никогда не приходила мне в голову. Перспектива оказаться в армии настолько меня испугала, что я торопливо стал считать. Один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять…

– Нет. Военная служба не является обязательной. Насильно в армию не берут.

– Честно не является?

По блеску в глазах У Ба я видел, что он говорит неправду или что-то недоговаривает.

– Даже если бы она и была обязательной, я бы о тебе позаботился. Не волнуйся.

Это успокоило меня, но ненадолго. Что мог бы сделать мой старый дядя, явись солдаты за мной? Встать у них на пути? Угрожать им? «Уж лучше не рассчитывать на его защиту», – подумал я. Разумнее было бы где-нибудь спрятаться или обратиться за помощью к Ко Айе Мину. Насколько я знал, он не служил в армии. Потом я вспомнил, что мне всего двенадцать, а в таком возрасте в армию не берут. Это меня успокоило. Впереди еще несколько лет, и за это время я что-нибудь придумаю.

– Каждый, кто стреляет в монаха, обречен родиться в новой жизни без рук или без ног. Или слепым. Или глухим. Как ты думаешь?

– Конечно, – кивнул У Ба.

– Почему же солдаты не боялись такой участи?

– Если бы они ослушались приказа, их бы сурово наказали, и не в будущей жизни, а прямо сейчас.

Я кивнул, словно понял ответ, хотя, конечно же, дядя говорил чушь. Солдаты, стреляющие в монахов! Разве такое можно понять?

Я думал о маме, о том, как она одна лежала в постели и тосковала по моему отцу. Я знаю, каково тосковать. Я ей сочувствовал. Даже сейчас, почти через тринадцать лет, я испытывал сильное желание оказаться рядом с ней. Я бы лег рядом, обнял бы ее и не отпускал. Я бы наверняка нашел способ ей помочь.

– Неужели ты ничем не мог помочь маме? – спросил я У Ба.

– Я пытался. Это было нелегко. Она целыми днями лежала в постели, но не спала. Я ходил за продуктами, готовил еду, но она не хотела ни есть, ни пить. Она таяла у меня на глазах. Что я мог сделать? Только сидеть рядом с ней на краешке кровати и держать ее за руку. Я очень беспокоился о твоей маме. И о тебе. – На последних словах дядин голос дрогнул.

– А почему обо мне?

– Ты был частью ее. Все, что она делала с собой, отзывалось и на тебе. Я изо всех сил уговаривал ее обратиться к врачу, но она не соглашалась.

– И что было дальше?

– Она слабела день ото дня. Однажды утром она вдруг приняла меня за Тхар Тхара. Я испугался и позвонил в дверь соседней квартиры. Сосед немедленно вызвал «скорую помощь». – У Ба помолчал. – Нам повезло. Никакой болезни у твоей мамы не было. Она пила слишком мало воды, и у нее произошло обезвоживание организма. После двух дней, проведенных в больнице, она почувствовала себя значительно лучше. По крайней мере, физически.

Он встал и зажег свечи.

От дядиной истории у меня стало тяжело на сердце. Снаружи почти стемнело. В кухне оставалось кое-что из еды, но аппетита у меня не было. Я не хотел даже желтого карри с жареными креветками из озера Инле.

– Ты голоден? – спросил я дядю.

– Нет.

– Заварить тебе чая?

Он покачал головой. При свечах он выглядел старым и хрупким.

Остаток вечера мы провели на кушетке. Ни мне, ни ему говорить не хотелось. Иногда мне нравилось просто сидеть с ним рядом и молчать. Дядя листал книгу, но я сомневался, что он читает.

Наутро мне было не пошевелить ни рукой, ни ногой – настолько уставшим я себя чувствовал. Казалось, будто я целую ночь полол грядки или стирал белье. Я тронул У Ба за плечо и осторожно спросил, можно ли мне пропустить школу. Он что-то пробормотал в знак согласия и снова уснул.

После завтрака дядя спросил, достаточно ли у меня сил для короткой прогулки с ним. Я не верил своим ушам.

– Прогулки? А куда?

– В Шарбин. Там есть чудесное место для пикника.

Мне было не скрыть разочарования. В прошлогодний сухой сезон я ходил туда с Ко Айе Мином. Идти туда не меньше часа, а вдвоем с У Ба и целых два. Делать там нечего, смотреть особо не на что. Правда, оттуда открывается вид на долину и окрестные горы. По словам Ко Айе Мина, туристы обожают это место и всегда делают кучу снимков. И все равно мне оно казалось скучным.

– А зачем мы туда пойдем?

– Об этом я тебе расскажу на месте. Возьмем с собой еды на дорогу.

У Ба положил в мешок несколько яиц, сваренных вкрутую, поджаренный хлеб, сухие пирожные, пару бутылок воды и два банана. Мешок он повесил мне на плечо. Я был заинтригован. На путь до Шарбина столько припасов не требовалось.

Дядя взял бамбуковую палку, которую я ему вырезал, и мы пошли. Вначале мы шли по обочине шоссе, затем свернули на узкую проселочную дорогу, которая тянулась по склону пологого холма мимо монастыря Хсай-Вин-Габар. Монастырь находился сразу за выездом из Кало. Я и сейчас чувствовал себя неважно, и каждый шаг давался мне с трудом. С У Ба все обстояло наоборот. Бывали дни, когда он с трудом передвигался по двору. Но сегодня он шагал легко и даже пританцовывал. Я давно не видел, чтобы он так ходил.

– Это, Бо Бо, от воспоминаний, – с улыбкой сказал он, ограничившись этим странным пояснением. – От воспоминаний на ногах вырастают крылья.

Я долго раздумывал над его словами. Конечно, у меня было не столько воспоминаний, но от них крылья на ногах не вырастали.

Должно быть, дядя угадал мои мысли.

– Конечно, не от всех воспоминаний, – добавил он. – Есть воспоминания, от которых ты застываешь на месте. Они давят тебе на сердце, словно камни.

– И что потом?

– Нужно постараться убрать их.

– Как?

– Не цепляться за них. Большинство таких воспоминаний уходят сами. Нужно лишь чуть-чуть поупражняться.

– Что это за упражнения?

– Упражнения на отпускание воспоминаний.

Можно подумать, люди нарочно цепляются за тяжелые воспоминания! Если я рассержусь на школьную учительницу и на следующий день подумаю об этом, получается, что воспоминание цепляется ко мне, а не наоборот.

Мы прошли мимо монастыря. Склон стал круче, однако У Ба лишь слегка замедлил шаг.

– И что же это за воспоминания, от которых у тебя сегодня на ногах выросли крылья? – спросил я.

Он остановился, оперся на палку. Я видел, что крылья на ногах не облегчают дядиного дыхания. Его лоб покрывали капельки пота.

– В прошлом я часто приходил сюда со своей матерью.

– Ты же говорил, что она не могла ходить, – напомнил я.

– Я нес ее на спине.

– Всю дорогу?

Дядя кивнул:

– Я тогда был молод. В последний раз мы сюда наведались за несколько недель до ее смерти. Сердце подсказало ей совершить это последнее путешествие. Носить себя она позволяла только мне. Больше никому. А сама могла передвигаться только ползком. Потому она так любила вершины холмов. Возможность обозревать широкие просторы… это много значило для моей матери.

– А тебе не грустно от этих воспоминаний?

– Ничуть. Был прекрасный день. По пути сюда мы часто останавливались и много смеялись. Я усадил маму на большой камень, откуда открывался наилучший вид. Глазами и мыслями она путешествовала на дальние расстояния. Все это время она молчала. Потом вдруг объявила, что вскоре вернется Тин Вин. «С чего ты так решила?» – спросил я. «Я вижу. Там, за горизонтом». Я забеспокоился, не теряет ли она чувство реальности. Мой отец жил в Нью-Йорке. Мама не видела его более пятидесяти лет. И теперь вдруг она утверждала, что вскоре они снова увидятся. По ее словам, он собирается в путь в Бирму.

– Что было потом? – спросил я.

– Следующие несколько недель мама вовсю готовилась к приезду отца. Наводя чистоту, она добиралась до самых дальних уголков дома. Каждое утро я приносил ей из сада свежие цветы гибискуса, хризантемы и плюмерии, и она украшала ими комнату. Она и свои волосы украшала цветком. С каждым днем мама становилась моложе и прекраснее. А еще через несколько недель я впервые встретился с отцом в чайной. Как и предсказывала мама, он вернулся. На следующую ночь они умерли в объятиях друг друга. – У Ба бросил взгляд на долину, затем повернулся ко мне. – Мы знаем гораздо больше, чем нам кажется, – шепотом произнес он, будто говорил сам с собой.

Рукавом он стер пот с лица и двинулся дальше. Я пошел следом.

– А ты в детстве не скучал по отцу?

– Я же не знал его. Можно ли скучать по тому, кого никогда не видел?

– Конечно нельзя, – мгновенно согласился я.

– Но я не считал себя обделенным, мой маленький Бо Бо.

– Я уже не маленький.

– Прости. Я не это имел в виду. Я знаю, что ты уже не малыш. Ты заметно вырос.

У Ба остановился и обнял меня. В детстве он часто так делал, а потом перестал. Я чувствовал его руки у себя на спине, его мягкая щека прикасалась к моей щеке со шрамом. Его объятие было крепким. Я чувствовал, как сильно бьется его сердце. И тогда я вдруг заплакал. Слезы текли у меня по щекам, как дождевые капли по оконному стеклу. Я вовсе не хотел плакать, но ничего не мог с собой поделать. Плакал я горько.

Такое со мной бывало редко.

Правильнее сказать, не бывало вообще.

У Ба крепко обнимал меня, не говоря ни слова.

Потом я успокоился, и мне стало намного легче.

Мы прошли через деревню, населенную людьми из племени дану, мимо алтаря «нат», украшенного цветами, спустились в небольшую долину, затем поднялись на противоположный склон. Воспоминания подарили ногам У Ба вторую пару крыльев.

Мы присели отдохнуть в тени баньяна. Дядя попросил банан и воду.

– Мы почти достигли конца истории, – сказал он, сделав несколько глотков.

Я вовсе не горел желанием услышать ее окончание. Уж лучше бы он не продолжал. История моих родителей приближалась к точке, после которой она станет и моей историей.

Неужели моему сердцу не хватит мужества выслушать ее до конца?

Я начал считать.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Потом я услышал дядин голос и снова перенесся в Нью-Йорк.

К маме.

К воспоминаниям, от которых не вырастали крылья.

Глава 28

Шум в телефонной трубке. Треск, щелчки. Затем тишина и короткие гудки. Часы на ночном столике показывали 4:44. Вскоре телефон зазвонил снова.

– Алло! – дрожащим от волнения голосом произнесла Джулия. – Тхар Тхар, это ты?

– –?

– Алло! Алло!

– –?

– Кто это?

– Джулия?

– Тхар Тхар? Тхар Тхар! Наконец-то! Где ты?

Ее голос звенел по всей спальне, уносясь в коридор.

– В…

– Где, любовь моя? Я едва понимаю твои слова.

– Я в…

– Где?.. Черт! Связь просто отвратительная.

– …Манадалае. В отеле. Я… смог позвонить.

– Боже, как же я рада, что ты позвонил! Я так за тебя боялась! С тобой все в порядке?

– –.

– Где ты был все эти недели?

– …история. – Он произнес несколько слов по-бирмански. Ему ответил ворчливый мужской голос. – У нас мало времени, – прошептал Тхар Тхар.

Шум и треск прекратились. Теперь Джулия слышала каждое его слово.

– Когда ты возвращаешься? Забронировать тебе билет?

– Я не могу вернуться.

– Прошу тебя, не говори так.

– Полиция забрала мой паспорт.

– Почему?

Он не ответил.

– Кто? Я хочу сказать… как они могли это сделать? Нельзя же…

– Они могут делать все, что захотят, – перебил ее Тхар Тхар.

– Когда они вернут тебе паспорт?

– Не говорят. Может, завтра. Может, через год. А может, вообще не вернут.

У Джулии дрожал голос:

– Я… я так рада тебя слышать. Я уж боялась, что ты мертв. Ох, Тхар Тхар, если бы ты только знал…

– Не плачь. Я цел и невредим. Со мной все в порядке.

– Ты уверен? – спросила она, пытаясь остановить поток слез.

– Да. Для меня самое важное – знать, как ты.

Рассказать ему о многих бессонных ночах? О ее страхе? О том, как порой она задыхается, потому что ребенок давит ей на грудную клетку? О том, что ей трудно шевельнуть рукой и как она ждет не дождется родов? Тхар Тхар находился далеко от нее. Он все равно не сможет ей помочь. Так зачем его волновать?

– Со мной тоже все в порядке, – соврала Джулия.

– Серьезно?

– Ну… почти в порядке. И с нашим сыном тоже.

– Он… уже родился? – осторожно спросил Тхар Тхар.

– Нет. Врач говорит, что он родится недели через две. Но это может произойти и раньше. В любой день.

В трубке снова послышались чьи-то недовольные крики.

– Как я жалею, что меня нет рядом, – произнес Тхар Тхар. – Прости меня. Мне стоило тебя послушаться…

– Перестань. Самое главное, ты жив. Скажи, куда мне позвонить?

– Ты не сможешь. Я сам позвоню.

– Почему не могу? – У нее снова задрожал голос. – Но я должна…

– –?

– Алло! Тхар Тхар, я опять плохо тебя слышу.

– Все здесь слишком непросто…

– Как это понимать?

– Вернулся страх. Военные повсюду. Люди пропадают…

– Ты видел детей?

– Пока нет. Завтра собираюсь к ним…

– Неужели нет ни одного номера, по которому я могу позвонить…

Какой-то мужчина кричал на Тхар Тхара. Тхар Тхар что-то ответил. Завязался спор, становящийся все ожесточеннее.

– Любовь моя, подожди у телефона. Не вешай трубку.

Через несколько секунд связь прервалась.

– Тхар Тхар! Дорогой! Алло!!! – кричала Джулия, как будто достаточно крикнуть погромче – и тебя услышат в Бирме.

Из трубки слышались короткие гудки.

Как же она ждала этого звонка! Как жаждала услышать его голос! Хотя бы на несколько минут ощутить его присутствие. Знать, что он жив и здоров. Джулия надеялась, что это взбодрит ее, успокоит нервы. Увы, его звонок возымел обратное действие. Облегчение, испытанное ею, быстро схлынуло, и Джулия почувствовала себя хуже, чем прежде. Более одинокой. Более беспомощной. Более покинутой. Ей хотелось поговорить с Тхар Тхаром, помочь ему, но она ничего не могла сделать. Только ждать. Собственное бессилие действовало на нее угнетающе.

Квартира казалась тюрьмой. Нужно выйти, подвигаться. Но с ребенком, который вот-вот родится, она вряд ли сумеет пройти квартал и не задохнуться. Джулия позвонила Эми, попросила погулять с ней в Центральном парке. Но, дойдя до угла Мэдисон-авеню, они были вынуждены повернуть обратно. Людские толпы, толчея, грохот. Все это было еще хуже одиночества в стенах квартиры.

Джулия сидела возле телефона и грызла ногти. До крови. Эту привычку она приобрела еще в детстве. От каждого телефонного звонка ее сердце начинало бешено колотиться.

Когда Тхар Тхар позвонил снова, слышимость была отличной. Казалось, он сидит рядом.

– Мне вернули паспорт, – сообщил он, но радости в его голосе не было.

– Боже, так это же здорово! Когда ты прилетишь? Забронировать тебе билет?

– Я не могу приехать.

– Почему?

– Опасаюсь, что потом меня не пустят обратно.

– Как тебя могут не пустить на родину?

– Это сейчас происходит сплошь и рядом с теми, кто бежал в Таиланд. Правительство заявляет, что их паспорта недействительны.

– Поверить не могу. Тебе предъявляли какие-либо обвинения?

– Нет.

– Возможно, те люди что-то натворили и поэтому их разыскивали. Мы же не знаем всех обстоятельств. Поверить не могу, что тебе не позволят вернуться в родную страну.

– Однако это происходит каждый день.

– Мы можем подать жалобу.

– О чем ты говоришь? Правительство делает все, что захочет.

– Знаю. Я имела в виду… риск совсем минимальный… Прошу тебя, Тхар Тхар. Возвращайся. Ты нужен нам здесь.

– Я знаю. Но сейчас, любовь моя, мы должны проститься. Мне надо идти.

– Почему проститься? Куда тебе надо?

– Потом расскажу. Сейчас я не могу об этом говорить.

– Давай поговорим еще немного.

– Я позвоню, – пообещал Тхар Тхар и повесил трубку.

Следующие три дня приносили из Бирмы отрывочные и неутешительные новости. Сообщалось о массовых арестах. О бесследных исчезновениях монахов. По Би-би-си выступали бирманцы, бежавшие в Таиланд, рассказывая о пытках и массовых казнях.

Тхар Тхар так и не позвонил.

Через неделю пришло письмо со штемпелем Лос-Анджелеса. Джулия сразу узнала почерк Тхар Тхара. Должно быть, он отправил это письмо с оказией. На обратной стороне календарного листка он написал несколько торопливых строк.

Хсипо, октябрь 2007 г.

Дорогая Джулия!

Со мной все в порядке. Я с детьми.

Власти по-прежнему арестовывают монахов и даже монахинь. Так что мне пока лучше залечь на дно.

Пожалуйста, не беспокойся обо мне.

Позвоню, как только смогу.

Прости меня.

Береги себя.

Скучаю по тебе.

С любовью,

Тхар Тхар

Глава 29

А через сутки родился ты. На несколько дней раньше срока. Тебе не терпелось. Хотелось поскорее покинуть тело твоей матери, истерзанное тревогами.

По мнению гинеколога, роды прошли гладко. Но его заботило лишь состояние тела Джулии, а не ее душа.

Я еще никогда не держал на руках такого маленького человечка. Груз всего мира. Никогда не забуду выражения твоих больших карих глаз.

Джулия была слишком измождена, чтобы поухаживать за тобой и даже выразить радость. Тебя успели выкупать и запеленать. И когда медсестра принесла ей живой сверток, она едва взглянула на тебя. Медсестру это совсем не удивило. Она сказала, что такое поведение наблюдается почти у всех женщин в первые часы после родов и беспокоиться не о чем. Многим женщинам требуется несколько дней, чтобы прийти в себя. Только потом они начинают проявлять какие-то чувства к новорожденному. Это миф, что каждая мать с первых секунд проникается любовью к своему малышу.

Кто я такой, чтобы возражать медсестре? Что я знал об отношениях между матерями и новорожденными детьми?

И тем не менее я волновался.

Ты был голоден, а Джулия не могла тебя накормить. Или дать тебе столько молока, сколько нужно. Ей было трудно держать тебя на руках. Всякий раз, когда медсестра забирала тебя, твоя мама облегченно вздыхала. За это время она ни разу не засмеялась и даже не улыбнулась.

Напрасно я надеялся, что ты вернешь свет материнским глазам и отвлечешь ее от страхов за Тхар Тхара. Через каждые несколько часов Джулия спрашивала меня, есть ли свежие новости из Бирмы, звонил ли Тхар Тхар и не приходило ли от него новых писем.

Врач посчитал, что дома, в знакомой обстановке, ей станет лучше, и согласился на выписку из клиники.

Первые несколько дней были тяжелыми. Все становилось только хуже.

Казалось, вместе с тобой из ее тела ушла вся сила и энергия. Она дала жизнь, но ничего не получила взамен. Во всяком случае, не то, в чем так нуждалась.

Ей было ни на чем не сосредоточиться. Я покупал ей журналы, но она их даже не открывала.

Джулия жаловалась на головокружение и головную боль. Я массировал ей плечи и ступни, ощущая, насколько они тверды и напряжены.

Иногда, по вечерам, она вдруг становилась разговорчивой. Говорила о нашем скором возвращении в Хсипо. Делала заметки о новшествах и изменениях, которые планировала осуществить в монастыре. А то просто молча сидела на кушетке напротив меня.

«Ваша сестра острее всего нуждается во внимании» – так мне сказал врач. Я делал все, что в моих силах, ухаживая за ней. Ходил за продуктами, готовил ее любимые кушанья, читал ей вслух книги и статьи из «Нью-Йорк таймс». Рассказывал бирманские сказки, какие знал. Я все отчетливее понимал, как нелегко жить рядом с несчастным человеком. Меня постоянно преследовали мысли о том, в порядке ли ее рассудок.

К счастью, в первые недели жизни ты требовал очень мало внимания. В основном спал у себя в колыбели. Нам приходилось кормить тебя из бутылочки. Мы договорились, что ночью будем дежурить по очереди. Но уже на вторую ночь Джулия разбудила меня. Она стояла, держа тебя на руках. Ты плакал. Ее глаза тоже были полны слез.

– Он не хочет есть, – беспокойно произнесла она, расхаживая взад-вперед. – Не знаю, как с ним быть.

Мы присели на диван. Джулия поднесла тебе бутылочку с теплым молоком. Ты немного пососал, а потом молоко потекло у тебя изо рта обратно.

– Вот так постоянно. Все выплевывает.

– А может, он не голоден?

– Он и в прошлый раз не желал есть. – Джулия становилась все беспокойнее. Она крепче обняла тебя и сказала: – Бо Бо, любовь моя, ну поешь немного.

Ты отворачивал головку, не желая есть. Казалось, тебе передалось беспокойство матери.

Я видел, как она начинает сердиться. Она была уже готова насильно запихнуть соску тебе в рот. Ты снова заплакал.

Я взял тебя на колени и стал качать, тихо напевая. Ты успокоился далеко не сразу. Потом стал сосать молоко из бутылочки. К этому времени Джулия уже спала на диване, устроившись рядом со мной.

Через несколько дней мы получили второе послание Тхар Тхара. На этот раз письмо пришло из Таиланда. Джулия попросила меня вскрыть конверт и прочесть ей вслух.

Любовь моя!

Надеюсь, это письмо доберется до тебя. Тайный курьер обещал мне отправить его из Бангкока. Но за эти дни власти перехватили на границе и арестовали уже нескольких курьеров. Поэтому у меня нет полной уверенности, что мое письмо попадет в Нью-Йорк.

Родился ли наш ребенок? Как он выглядит? У него такие же прекрасные губы, как у тебя? Такие же сияющие глаза?

Пожалуйста, прости меня за то, что меня сейчас нет рядом. Каждый день, каждый час я думаю о тебе, тоскую по тебе. Надеюсь, что ты чувствуешь себя хорошо.

Которую неделю подряд задаю себе один и тот же вопрос: может, мне следовало послушаться тебя? Было ли мое возвращение в Бирму ошибкой? Будь я рядом, это избавило бы тебя от многих волнений и тревог. Сердце разрывается у меня при мысли, сколько страданий я причинил тебе своим отъездом.

Но я никогда не забуду те дни в Янгоне, когда демонстрации только начались.

Мне посчастливилось видеть, как люди преодолевали свои страхи. Я видел, как их глаза загорались радостью и гордостью. Видел, как впервые в жизни они были готовы постоять за себя, как они вливались в наши марши. Каждый шаг, большой или маленький, был победой.

Люди стояли вдоль улиц, не обращая внимания на проливной дождь, и плакали от радости.

После десятилетий диктатуры страх вошел в плоть и кровь. Стал частью нас.

Только немногие из нас по-настоящему понимали, какой властью обладает страх.

Мне об этом постоянно напоминали в джунглях. Ты знаешь, что́ я там перенес. Страх пожирал наши души. Многие думали, что мне удалось преодолеть страх, но единственной причиной моего бесстрашия была отнюдь не смелость. Просто я сумел затолкать страх глубоко внутрь. Я словно окаменел. Это не имело ничего общего со смелостью.

Я твердо верю: возврата к прошлому не будет. Отбросив страх, мы глотнули свободы. Да, мы вновь можем стать осторожными. Можем отступить. Если понадобится, будем прятаться, менять обличье. Возможно, и страх вернется, но мы уже никогда не позволим страху поработить нас.

Я нахожусь в убежище на границе с Таиландом. В случае необходимости смогу бежать из страны.

Дети по-прежнему живут в монастыре. У Ко Тун хорошо о них заботится. Они вне опасности. Через несколько недель, когда в стране станет поспокойнее, я к ним вернусь.

Моим величайшим желанием остается увидеть тебя снова. Разумеется, тебе решать, когда ты будешь готова к путешествию. Если ты предпочтешь выждать несколько месяцев, наблюдая за происходящим в Бирме, я вполне это пойму. Вероятно, это наилучший вариант для всех нас, поскольку никто не знает, чего ждать в ближайшем будущем. Жизнь здесь не становится легче.

Жду не дождусь, когда снова смогу тебя обнять. Если бы решение зависело только от меня, мы бы встретились уже завтра.

Не забывай меня.

С любовью к вам обоим,

Тхар Тхар

Джулия вырвала письмо у меня из рук. Прочитала второй раз, затем третий. Ей захотелось немедленно написать ответ. Достав бумагу и конверт, она вывела адрес на конверте:

Тхар Тхару

Монастырь для особых детей

Хсипо, штат Шан

БИРМА (Мьянма)

Джулия сидела за столом, смотрела на чистый лист и не знала, с чего начать. С рождения Бо Бо? С ее страхов? С вопроса о том, когда и где мы снова встретимся?

Ее голову переполняли мысли. Они так бурлили, что она не могла ухватить и перевести в слова ни одну.

Кончилось тем, что она пододвинула мне бумагу и ручку и спросила, смогу ли я ответить Тхар Тхару.

– Я? И что я должен писать?

– Что я люблю его.

– А что еще?

– Больше ничего.

Глава 30

Эми, подруга Джулии, купила в северной части штата Нью-Йорк старый фермерский дом и перестроенный сарай. Мы отправились туда на Рождество, решив там же встретить и Новый год.

Эми была убеждена, что покой и уединенность благотворно подействуют на Джулию. Она обещала нас побаловать. Все заботы Эми взяла на себя. Сама занималась покупками, устройством рождественской елки и подарками для всех. Она украсила елку, испекла печенье, приготовила другое угощение. В первые несколько дней Джулия воспрянула духом. Она хорошо спала, гуляла, помогала с приготовлением еды и становилась разговорчивее. Время от время на кухне слышался ее теплый смех.

Землю покрыл первый снег. Послеполуденное время и вечера мы проводили у камина.

– Я подумываю об открытии в Хсипо нечто вроде центра здорового образа жизни, – сказала в один из вечеров Джулия, обращаясь к нам с Эми. – Там можно проводить сеансы различных видов массажа, натуропатическое лечение, занятия йогой. При центре – небольшое кафе или ресторанчик, где посетители смогли бы научиться готовить бирманские блюда. Что вы об этом думаете?

Глаза Джулии сверкали энтузиазмом.

– Что тебя навело на эту мысль? – поинтересовалась Эми.

– Детям необходимо осваивать какие-то профессии. Я знаю, что слепые бывают прекрасными массажистами. Для обучения мы бы пригласили преподавателя из Таиланда. Думаю, туристам бы это понравилось. В Хсипо это стало бы первым заведением подобного рода. Как ты думаешь, У Ба?

– Думаю, да.

Эми с нескрываемым раздражением посмотрела на меня:

– Насколько я поняла по твоим рассказам, Хсипо не страдает от наплыва туристов. Особенно после недавних беспорядков. Кто нынче решится проводить отпуск в Бирме?

– Вот именно. Но мы пробудим в людях интерес к этой стране.

– Чем? Курсами кулинарии, йогой и спа-процедурами?

– А почему бы нет? – резко ответила Джулия. – Если у тебя есть идеи получше, с удовольствием их послушаю.

– Не надо сходить с катушек. Ты желала знать мое мнение. Я не считаю это хорошей затеей. Если уж совсем честно, я не верю, что и Тхар Тхар с энтузиазмом отнесется к твоему предложению.

– Посмотрим.

Через несколько минут Джулия отправилась спать.

Наутро я услышал, как она гремит на кухне посудой. Час был еще довольно ранний. Спала она плохо, и весь день была напряженной и беспокойной.

– Что еще я могу для тебя сделать? – спросила у нее Эми, когда ближе к вечеру мы уселись у камина пить чай.

– Ты и так сделала очень много.

– Значит, не так много. Ты опять плоховато выглядишь.

– Чепуха! – огрызнулась Джулия. – Спасибо за заботу.

– Мне что, нельзя высказать свое мнение?

– Я и сама вижу, как выгляжу. Достаточно посмотреться в зеркало.

– Прости, я не хотела тебя обидеть, – сказала Эми, встала и подбросила полено в камин. – А почему бы нам не провести здесь всю зиму? – предложила она. – Я бы писала картины в сарае, ты набиралась бы сил и возилась с Бо Бо. Надеюсь, и У Ба не останется внакладе. Здесь достаточно места для всех.

– Спасибо. Это чудесное предложение, но я подумываю о возвращении в Хсипо.

– Когда?

– Как можно раньше.

– К чему такая спешка?

– Тебе объяснить? – сердито спросила Джулия.

– Ты даже не знаешь, где сейчас Тхар Тхар. У тебя ни адреса, ни телефонного номера.

– Он писал, что положение в стране вскоре нормализуется и тогда он вернется в монастырь.

– А если не вернется?

– Тогда я отправлюсь его искать.

– Куда? Ты никак собираешься таскать своего малыша по джунглям, из одного лагеря беженцев в другой?

Джулия поджала губы и отвернулась. Она смотрела на огонь камина, слушала треск поленьев и качала твою колыбель.

– В твоем состоянии только и лететь, – не могла успокоиться Эми.

– А что особенного в моем состоянии?

– Ты вконец измотана. У тебя нарушен сон. Почти ничего не ешь. Тебе нужно набраться сил. – Эми посмотрела на меня, словно ожидая, что я ее поддержу.

– У меня есть брат. – Джулия кивнула в мою сторону. – Я могу целиком положиться на него.

– Знаю. Тебе очень повезло с братом. Но чем плохо провести несколько месяцев и подождать, пока ситуация в Бирме по-настоящему не изменится к лучшему?

– Чем плохо? Всем.

Джулия встала, подошла к окну и стала смотреть на снег. «Когда ты позволила себе быть беззащитной, – думала она, – когда вкусила, каково любить и быть любимой, тебе не захочется снова оказаться в одиночестве». Все внутри ее сопротивлялось этим мыслям. Ей вспомнился отец, который пятьдесят лет находился в разлуке с любовью его жизни. За все это время он не получил от матери У Ба ни одного письма, ни разу не слышал ее голоса. Должно быть, их сердца нашли другой способ общаться через континенты. Иначе никак не объяснить, почему их любовь выдержала столь долгую разлуку. Быть может, когда-нибудь и она научится такой любви, однако сейчас даже один день без Тхар Тхара казался ей слишком долгим временем.

– У Ба, вы что-то совсем ушли в молчание, – вздохнула Эми. – Что вы думаете обо всем этом?

Ее вопрос поставил меня в неловкое положение. У Эми хватало убедительных доводов. И тем не менее… сердцем я понимал свою сестру. Сердце следовало иной логике, подчиняясь собственным правилам.

Сейчас, как никогда, решение целиком принадлежало Джулии. Я бы вообще не решился диктовать ни ей, ни кому-либо, что́ делать или чего не делать. Если она захочет отправиться в Бирму уже завтра, я ей помогу. Решит остаться в Америке – всецело поддержу. Насколько я понимал, в тот момент не существовало правильных и неправильных решений. Я не знал, как ответить Эми, и потому промолчал.

– У Ба! – сердито крикнула Эми. – Ну скажите что-нибудь! Быть может, вас она послушает.

Глава 31

Дядя маленькими глотками пил воду, словно забыв о моем существовании. Затем полез в сумку и достал тонкую книжечку, которую раньше я не видел. Книжечка была довольно потрепанной. На обложке были вытиснены потускневшие слова: «Памятные даты».

– Что там внутри? – спросил я.

– Заметки.

– Чьи?

– Твоей мамы.

– Она писала для меня?

У Ба задумчиво наклонил голову набок:

– Думаю, да. Вскоре после того, как она привезла тебя в Хсипо, она вновь стала вести дневник. Остальные тетрадки погибли в пожаре. Мама сумела спасти только эту.

Мне показалось, что от маминого дневника до сих пор пахнет дымом.

– Ты говоришь про дневник, а на обложке написано «Памятные даты». Что это значит?

– Эта книжка предназначалась для особых дней. Твоих дней рождения. Маминых. Отцовских. Для годовщин твоего приезда в Хсипо. Мама отмечала и годовщины их встречи с отцом. Я хочу почитать тебе выдержки отсюда. Они расскажут тебе о тех годах в монастыре намного лучше, чем я.

– А каким образом мамин дневник оказался у тебя?

– Мама сама его отдала и попросила сберечь.

Я заметил, что из дневника торчат закладки. Дядя хорошо подготовился. Он открыл книжечку на первой закладке.

17 мая 2008 г.

День рождения Тхар Тхара.

Попытка испечь ему пирог с позором провалилась. Плита, сооруженная детьми, никуда не годится. Пирог получился твердый, как камень, и сухой, как пыль. Несъедобный.

Тхар Тхар говорит, что это первый пирог, который он получил на день рождения.

Я была расстроена сильнее, чем он. Или, может, я это больше показывала. Иногда трудно понять, какое у него настроение.

Тхар Тхар говорит, что в его детстве дети не получали подарков ко дню рождения.

Вместо этого они сами делали подарки другим, благодаря за возможность что-то подарить. Истинную радость доставляла возможность что-то подарить, а не получить.

Думаю, те времена давно прошли. Даже в Бирме.

* * *

Он злится на себя за то, что оставил меня в Нью-Йорке одну.

Злюсь ли я на него за это? Иногда.

Даю ли ему повод горевать? Только косвенно.

Чувство возвращения. Постепенного. Первые несколько недель мне не сиделось на месте. Была потребность целый день что-то делать. Мало-помалу она прошла.

Тхар Тхар терпелив со мной и очень предупредителен. Все дети удивительно заботятся о Бо Бо; в особенности Моэ Моэ и K° Маунг. И тем не менее мои тревоги не исчезают. Страх, что в любой момент кто-то может ворваться в монастырь и похитить нас. Я вижу, как они стоят во дворе и вытаскивают нас из монастыря: Тхар Тхара, меня и даже Бо Бо. Мы ничем не можем им помешать.

Тхар Тхар пытается меня успокоить. Говорит, что сейчас никому нет дела до монашеских протестов. В Бенгальском заливе свирепствовал страшный тайфун. Янгон и устье Иравади сильно пострадали. Многочисленные разрушения. Огромное число погибших. Правительству хватает забот с последствиями стихийного бедствия.

И все равно я не отваживаюсь показываться в Хсипо. Надеюсь, люди попросту забудут о нашем существовании.

* * *

28 августа 2008 г.

Сегодня мне стукнуло сорок. Уже не молодая, еще не старуха.

Думала о матери и брате, но недолго. Удивилась, насколько я отчуждена от них. А может, так было всегда.

Иногда я веду мысленные разговоры с отцом. Будь он жив, как бы он отнесся к тому, что я живу на его родине? В бывшем монастыре? В таких условиях? Удивился бы?

Гордился бы он мной?

Наверняка.

Наверняка?

Тхар Тхар подарил мне кусочек яшмы, который где-то нашел. Если подключить воображение, кусочек приобретает форму сердца.

Никто меня не спрашивает, чего я хочу на этот Новый год и новое десятилетие своей жизни. И причина не в равнодушии тех, кто меня окружает. Здесь не строят планы на будущее и не высказывают пожеланий. Что случится, то и случится. Так всегда говорит Ко Маунг.

Так какие же у меня пожелания?

* * *

21 ноября 2008 г.

Бо Бо исполнился годик.

Дети приготовили его любимые кушанья: пюре из манго со сладким рисом. Они пели и танцевали для него.

Здесь, в нашей большой семье, он получает гораздо больше любви и внимания, чем получал бы от нас с Тхар Тхаром, останься мы в Нью-Йорке. Здесь у него дюжина нянек. Всегда найдется, кому его накормить, поносить по двору, поиграть.

Когда кто-то забирает его у меня, он никогда не сопротивляется. Он рад и счастлив. Я испытываю облегчение. Мне не хватает терпения. Надеюсь, это пройдет.

Можно ли сказать, что я плохая мать?

Тхар Тхар не понимает причин моего беспокойства. Для него подобные вопросы бессмысленны, поскольку лишь осложняют жизнь.

Иногда я ему завидую.

* * *

Декабрь 2008 г.

Два года назад мы с Тхар Тхаром впервые встретились. Я живо помню тот момент. Помню, как он спускался с веранды, чтобы поздороваться с нами. Его большие карие глаза остановились на мне. В них было столько спокойствия. И этот удивительный смех. Даже не верилось, что человек, столько перенесший и перестрадавший, способен так смеяться.

А вот точной даты нашего знакомства я не помню. По-моему, это произошло двенадцатого декабря. Но мы вполне могли встретиться тринадцатого и даже четырнадцатого. Я привыкла к точным датам, и этот провал в памяти меня раздражает. Тхар Тхар говорит, что точная дата не имеет значения.

Для него. Для меня имеет.

* * *

Хсипо, январь 2009 г.

Вот мы и прожили наш первый год в монастыре.

Эми так и не приехала, хотя обещала.

В этом году она хотя бы написала.

Все говорят, что мой бирманский достиг хорошего уровня. Моэ Моэ убеждена, что в прошлой жизни я была бирманкой.

Каждый день я узнаю что-то новое. Тхар Тхар говорит, что бирманцам тяжело извиняться или признавать ошибку. Это всегда влечет за собой потерю лица.

Я должна внимательно следить за своими словами и никогда никого не критиковать.

Конечно, он прав. Но я и в Нью-Йорке знала людей, не привыкших признавать ошибки и всегда пытавшихся переложить вину на других. Знала людей, не выносивших ни малейшей критики в свой адрес. Стоит мне подумать о «типично бирманском поведении», на ум приходит дюжина примеров такого же поведения у американцев.

У нас больше общего, чем мы думаем.

* * *

21 января 2009 г.

Бо Бо уже два года.

Иногда у меня возникает чувство, будто сын сторонится меня. Вчера он упал и ободрал коленку. За утешением он побежал не ко мне, а к Моэ Моэ. Она находилась ближе. Как всегда.

Вскоре после этого я взяла его на руки. Он ткнулся в мое плечо. Это было так приятно.

Казалось, я нуждаюсь в его любви и внимании. Его, двухлетнего малыша.

* * *

28 августа 2010 года.

Мой сорок второй день рождения.

И что?

В монастыре время мало что значит. Равно как и возраст.

У меня даже нет нормального зеркала, чтобы увидеть, не стало ли больше морщинок вокруг глаз. Не прибавилось ли седины в волосах. Помню, в Нью-Йорке я подолгу стояла в ванной перед зеркалом, выискивая и выдирая седые волоски. Здесь они меня не волнуют. Как и многое другое, прежде казавшееся важным.

На следующей неделе закончится постройка душевой с нормальными туалетами. Это длилось два года! В Нью-Йорке за такое время успевали построить целые небоскребы.

* * *

21 ноября 2010 г.

Бо Бо три года.

Празднуем как обычно: торт, свечи, пение. Маленькие подарки. Он начинает говорить длинными фразами. Со мной он говорит по-английски, с остальными – по-бирмански.

Он растет тихим ребенком. Не сказать чтобы замкнутым или неприступным, но вполне самодостаточным. Он очень наблюдателен. Смело смотрит людям в глаза. В такие моменты сам он выглядит очень серьезным и удивительно взрослым.

Когда мы оказываемся с ним вдвоем, а такое случается не часто, я испытываю смущение. Почему – сама не знаю.

Я становлюсь старше, но терпения мне это не прибавляет. Во всяком случае, с ним. А мне так хочется быть терпеливой.

Бывают скверные дни, когда я становлюсь похожей на свою мать.

Жуткая мысль.

Вспомнился разговор с У Ба. Он утверждал, что все мы являемся узниками. Еще в детстве нас заковывают в кандалы. Потом очерчивают границы. А затем мы тратим целую жизнь, чтобы узнать пределы наших ограничений и уменьшить их. Это в лучшем случае. Но мы так и не освобождаемся от кандалов.

Не уверена, что он прав. А если прав? Какие кандалы мы успели навесить на Бо Бо в первые годы его жизни?

Не знаю.

Тхар Тхар говорит, что лучше этого не знать.

* * *

Январь 2011 г.

Три года назад я вместе с Бо Бо приехала в Хсипо. Мне хотелось как-то отметить это событие, но, когда подошло время, у меня пропало настроение. Кроме меня, никто об этом даже не вспомнил. Не то чтобы они не обрадовались нашему приезду. Для детей и Тхар Тхара годовщины имеют мало значения. Им важен настоящий момент.

* * *

17 мая 2011 г.

День рождения Тхар Тхара.

Не самый лучший день. Мы с Тхар Тхаром поспорили, причем ожесточеннее, чем прежде.

Он считает, что мы должны взять еще четверых детей: слепого мальчика и трех девочек. У всех проблемы с ногами. Им не больше десяти. Они потребуют ежедневного внимания, не говоря уже о личной истории, которая поселится в монастыре вместе с ними. В прошлом году мы приняли четверых. Если возьмем этих, число детей достигнет двадцати. Для меня это слишком много.

Тхар Тхар пожелал узнать, что́ я понимаю под словами «слишком много».

Я ответила. Прежде всего, слишком много ответственности.

Увеличившаяся потребность в помощи.

Слишком разросшаяся семья. Слишком мало времени для нас.

Меня рассердил сам его вопрос, показавшийся мне критикой.

Тхар Тхар не понял моих опасений. Он считает, что дети во многом независимы. Некоторые уже совсем взрослые. Они вполне могут позаботиться о себе. Старшие присматривают за младшими. Несколько новых ребятишек не сильно изменят ситуацию.

В какой-то момент я настолько рассердилась, что запустила в него чашкой. Я тут же извинилась. Тхар Тхар молча встал и вышел. Он не возвращался до самого вечера.

Мне стало стыдно за свою вспышку. Даже не знаю, откуда вдруг во мне такой гнев. Это меня испугало.

Моя проблема: кроме него, мне не с кем об этом поговорить.

* * *

28 августа 2011 г.

Чуть не забыла про свой день рождения.

Последние несколько месяцев были трудными. Мне не хотелось показаться жестокосердной. Мы приняли четверых новых детей. Их потребность в нашей заботе превзошла мои худшие ожидания.

Меня одолевают приступы лихорадки. Они начинаются внезапно, стоит кому-то из этой четверки оказаться рядом. Мой манадалайский врач не находит этому объяснения.

Тхар Тхар говорит, что я восприимчива и легко раздражаюсь. Возможно, он прав.

Я скучаю по Нью-Йорку, но не могу сказать, по какой стороне нью-йоркской жизни. Не знаю, чего именно из реалий Нью-Йорка мне недостает. Эми единственная, с кем я поддерживаю контакты. И все же. Ностальгия (назовем ее так) не уменьшается, а лишь усиливается. Тхар Тхар считает, что мне нужно слетать туда на несколько недель, однако я не решаюсь.

Чего я боюсь?

Вернулось внутреннее беспокойство. Возможно, оно и не уходило. Возможно, я просто перестала его замечать. Иногда оно прорывается вспышкой гнева, которая пугает даже меня. Никто меня не критикует, но потом я несколько дней чувствую себя очень неловко.

Даже не понимаю, откуда проистекает мое беспокойство. Живем мы замечательно. Мы здоровы. Наши планы по устройству кафе на базаре близки к осуществлению. Мои страхи, что кто-то ворвется на территорию монастыря и увезет нас, оказались напрасными. Казалось, я должна была бы чувствовать себя в большей безопасности, но это не так.

Вместо этого мне кажется, что я вижу надвигающуюся бурю, которую больше никто не видит.

Тхар Тхар считает, что я слишком много беспокоюсь. Он прав. Но он знает не больше моего, как мне это изменить.

* * *

Четвертая годовщина.

Мне хотелось после Рождества на несколько дней куда-нибудь уехать с Тхар Тхаром. Только вдвоем. Отправиться в Манадалай. Или в Паган. Более трех лет мы почти каждый день проводим вместе, однако я чувствую, что мы все больше обделяем себя. Я мечтаю о времени только с ним. НАЕДИНЕ.

Я сказала, что скучаю по нему.

«Я же рядом», – ответил он.

«Но не так, как бы мне хотелось».

Не знаю, понимает ли он, откуда я родом. Но как всегда, он с уважением отнесся к моему желанию и сразу согласился.

* * *

Вчера в Хсипо открылось первое интернет-кафе. Называется «Маленький мир». На стене я увидела объявление, написанное от руки: «Пожалуйста, уважайте себя». Надпись была английская, с бирманским переводом внизу.

Я спросила владельца, что́ он понимает под этим. Помешкав, он с долей смущения ответил, что это означает просьбу к посетителям не посещать порносайты.

Не потому, что это запрещено. Из уважения к себе.

Я сказала ему, что в Америке эта просьба осталась бы без внимания. У большинства американцев не настолько развито чувство самоуважения.

Он не понял смысла моих слов.

Впустую потратив полчаса, я отказалась от попыток открыть сайт «Нью-Йорк таймс».

Я хотела отправить Эми электронное письмо, но скорость была мала даже для этого.

На этом дядины закладки кончились. У Ба закрыл книжечку и аккуратно убрал в сумку.

– Джулия не вела записей о последующих событиях, – пояснил он. – Я сам расскажу тебе о том, что было дальше.

Глава 32

Над Хсипо поднимался дым. Зловещие угольно-черные облака затемняли небо. Запах дыма разливался в чистом, прохладном осеннем воздухе, достигая даже холма, где стоял монастырь.

Тхар Тхар вскочил на мопед и отправился в город узнать, что́ происходит, и в случае чего помочь.

Еще издали он увидел горящие хижины. На юге, близ реки, пылал целый квартал, примыкавший к мечети. Большинство живущих там семей были мусульманами.

По улицам бродили толпы мужчин, вооруженных палками, лопатами, ножами и мачете. Лица некоторых были ему знакомы, других он видел мельком, однако большинство составляли незнакомцы.

Базар был закрыт. Магазины забаррикадировали двери и витрины. Из окон многих домов выглядывали испуганные женщины и дети.

И нигде – ни одного полицейского. Военные тоже словно испарились.

Перед пагодой, на безопасном расстоянии от вооруженных толп, стояли несколько молодых монахов. Они-то и рассказали Тхар Тхару о произошедшем. Точнее, поделились множеством слухов. Минувшей ночью двое братьев якобы изнасиловали двух девушек-буддисток. Согласно другой версии, жертвой насильников стала пожилая женщина. По третьей версии, братья изнасиловали девочку. Все версии сходились в одном: преступниками были предположительно мусульмане. Утром разгневанная толпа решила отомстить и стала поджигать мусульманские дома и хижины. Не многие попытались защищаться. Большинство скрылось в лесу на противоположном берегу реки. Но добраться туда сумели не все. Кто-то утонул в реке. По мнению монахов, убитых и раненых было много.

Тхар Тхар поехал дальше, раздумывая, как ему поступить. По пути он заметил мальчишку, прячущегося в густой траве под мостом. Мальчишка был ему знаком. Семья этого ребенка торговала на базаре, и Тхар Тхар с Моэ Моэ часто ездили туда за рисом. Тхар Тхар остановился и слез с мопеда.

– В твоей семье все целы? Подойди сюда!

Мальчишка еще глубже залез в траву.

– Я знаю твое имя. Тебя звать Ньи Лай?

Мальчишка замер.

Тхар Тхар спустился с набережной и вытащил ребенка из укрытия. Мальчишка узнал его и не сопротивлялся. А может, слишком устал и уже не пытался защищаться. Руки и ноги мальчишки были исцарапаны и покрыты ожогами. Лицо и ладони почернели от копоти.

Тхар Тхар поднял его на руки:

– Малыш, не молчи. Расскажи, что́ случилось. Где твой отец?

Обратно Тхар Тхар вернулся вместе с Ньи Лаем. Тот сидел на заднем сиденье мопеда, держась за талию Тхар Тхара своими худенькими ручками. От обоих пахло гарью и дымом.

– Это Ньи Лай. Теперь он будет жить с нами, – объявил Тхар Тхар.

– Что с ним? – спросила Джулия, сразу заметив раны и ожоги на руках и ногах мальчишки.

– Потом.

Ньи Лай дрожал всем телом. Тхар Тхар опустился перед ним на корточки, назвал имена всех обитателей монастыря и сказал, что ему нечего бояться. Здесь он в полной безопасности. Никто не осмелится атаковать монастырь. Джулия принесла аптечку первой помощи и занялась ранами мальчика. Мокрой тряпкой она промыла ему ноги и побрызгала дезинфицирующим раствором. Ньи Лай поморщился от боли, но не издал ни звука.

– Сколько тебе лет? – спросила Джулия, пытаясь вовлечь его в разговор.

Мальчишка смотрел перед собой и не отвечал.

Его левая рука была сплошь покрыта волдырями. Джулия осторожно смазала их мазью. Она представила, сколько боли они доставляли Ньи Лаю.

– Мне думается, тебе лет восемь и ты учишься в третьем или четвертом классе. Это так? – (Молчание.) – А может, ты вообще не ходишь в школу? – предположила Джулия, накладывая повязку на его обожженную кожу, и снова молчание. – У тебя есть братья и сестры?

– Джулия, – перебил ее Тхар Тхар и энергично замотал головой, прося воздержаться от дальнейших вопросов.

Когда она закончила перевязку, дети увели Ньи Лая на кухню, чтобы покормить.

Джулия с Тхар Тхаром сели на веранде, и он рассказал об увиденном и услышанном. Жители утверждали, что поджигатели – не местные. Их рано утром откуда-то привезли на военных грузовиках. Это было лишь частью правды. Тхар Тхар видел достаточно знакомых лиц среди тех, кто участвовал в погромах.

– Что с семьей Ньи Лая? – спросила Джулия.

– От их дома осталась лишь груда дымящегося пепла. Бедняга такое пережил, что ему не до разговоров. Насколько я понял, его отец, мать и младшая сестра погибли в огне. Двое старших братьев сумели выбраться, но он не знает, где они прячутся.

Джулия спрятала лицо в ладонях.

– Боже, но где же полиция? – качая головой, спросила она. – Неужели полицейские не вмешивались?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю.

– А военные?

– Я не видел ни одного солдата.

– Что мы сможем сделать?

– Не много.

– Пусть поживет у нас, пока братья не вернутся, – сказала она.

– Это может случиться не скоро. Надеюсь, они живы.

– Как думаешь, у него есть родственники в Хсипо или в Манадалае? Дяди, тети?

– Может, и есть.

Тхар Тхар притянул Джулию к себе. Только сейчас она заметила, что он дрожит. Она обняла его. С гладко выбритой головы Тхар Тхара стекали капли холодного пота.

– Я снова поеду в город.

– Мне поехать с тобой?

– Нет. Оставайся с Бо Бо и детьми. Я не задержусь. Может, мне удастся отыскать родственников Ньи Лая.

Глава 33

У входа на монастырский двор стояла толпа. Здесь было около тридцати человек. Многие держали в руках доски и бамбуковые палки. Иные были вооружены мачете. Над головами чадили факелы. Лоунджи пришедших и их белые рубашки стали черными от копоти. Бурые пятна на одежде были похожи на засохшую кровь.

Тхар Тхар еще не вернулся. Джулия попросила Моэ Моэ увести тебя и нового мальчика в зал для медитаций. Туда же ушли и остальные дети.

Джулия дождалась, пока все дети не окажутся внутри, и тогда, несколько раз глубоко вдохнув, шагнула к незваным гостям.

Она была совершенно не готова говорить с рассерженной толпой.

«Если бы Тхар Тхар сейчас был рядом… – думала она. – Он бы знал, как обуздать этих людей, чьи чувства затуманены ненавистью. Ослепленных и оглушенных гневом и желанием мстить».

Но Тхар Тхара рядом не было.

Он бы сумел найти нужные слова. Ему доводилось так часто смотреть в лицо смерти, что его не испугала бы толпа, вооруженная мачете.

Джулия такой смелостью не обладала.

В тот момент ее душа ушла в пятки.

Она остановилась в десяти ярдах от толпы.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она на почти безупречном бирманском языке с легким американским акцентом.

Вопрос прозвучал вежливо и искренне. Джулия сама удивлялась твердости и силе своего голоса.

Из толпы вышел мужчина. Он был на целую голову ниже Джулии, мускулистым. Его руки сжимали мачете. Лицо раскраснелось от возбуждения. Жилы на шее и лбу напряглись, словно к нему под кожу забрались черви.

– Почему вы укрываете мусульманина? – крикнул он.

– Мы не укрываем мусульманина, – спокойно ответила Джулия, удивляясь собственной решимости.

– Врешь! Твой муж привез в монастырь мальчишку, – возразил мужчина, запинаясь почти на каждом слове. – Свидетелей хватает. Этот мальчишка – мусульманин, и ты это знаешь.

Мужчина еще крепче сжал мачете.

Джулия не попятилась. Наоборот, она шагнула к нему и придвинулась почти вплотную. От мужчины пахло гарью. Еще отвратительнее было зловоние мстительности и насилия.

– Мы оберегаем человеческое существо, – ответила она. – Это все, что для меня важно.

Бесстрашие Джулии застало его врасплох. Прошло несколько секунд, прежде чем он крикнул:

– Братья этого мальчишки изнасиловали девушку!

Но слова мужчины прозвучали уже не так громко и решительно, как прежде. Убежденность – главное его оружие – начала давать трещины.

– Я знаю про такое обвинение. Если оно подтвердится… виновные совершили ужасное преступление и должны быть сурово наказаны. Но отвечать должны виновные, а не этот мальчик. Ему всего восемь лет. Может ли он быть причастен к преступлению?

– Он из той же семьи.

– Ну и что?

– Отдай его нам.

– Мальчик находится под нашей защитой.

– Тогда мы сами его заберем.

Эти слова должны были бы прозвучать твердо и решительно, однако в голосе мужчины ощущалось сомнение. Он повернулся к толпе, но пришедшие смущенно переминались с ноги на ногу.

Джулия стояла со скрещенными руками и молчала. Безоружная, целиком во власти толпы. Один взмах мачете – и она упала бы с перерезанным горлом или со вспоротым животом. Наконец они могли бы просто оттолкнуть ее и, не слушая возражений, ворваться в зал и увести Ньи Лая.

Она ничем не смогла бы им помешать.

Но по какой-то причине эти люди не решились на самоуправство. Главарь отвел глаза. Он явно не ожидал встретить отпор. Несколько раз шмыгнув носом, он повернулся и двинулся прочь со двора. Толпа молча последовала за ним. Джулия смотрела им вслед, пока они не скрылись за соседним холмом.

На следующий день в монастырь пришли родители K° Лвина и забрали его с собой. Он без малейших возражений сложил свои вещи в мешок и покинул монастырь. Еще через день явились родители Соэ Соэ и потребовали вернуть им дочь. «Мою Соэ Соэ», – подумала Джулия. Девочку, которая учила ее шить и готовить. Вскоре та же участь постигла Ко Аунга, Тоэ Тоэ и даже Ко Маунга. Никто из них не посмел ослушаться родительской воли. Каждый ошеломленно смотрел на Тхар Тхара и Джулию и затем уходил с родителями.

Всякий раз, когда очередной питомец покидал монастырь, Джулия видела, сколько боли доставляли Тхар Тхару эти молчаливые расставания. Ей отчаянно хотелось вмешаться. Но когда она хотела спросить Ко Маунга, взрослого парня, проведшего в монастыре двенадцать лет, почему он подчиняется как маленький, Тхар Тхар взял ее за руку и удержал.

Воспротивилась одна Моэ Моэ. Родители отправили за ней старшего брата. Тот приехал на мопеде и, не слезая с седла, велел сестре собираться.

Она неподвижно стояла посреди двора и молча качала головой. Брат повторил требование. Она не шевельнулась.

Разозлившись, брат слез с мопеда и подошел к ней. Он был большим, сильным парнем, на целую голову выше сестры. Брат сердито и требовательно говорил с ней. Он едва сдерживался. Его сердитый голос проникал даже в зал для медитаций.

Моэ Моэ стояла, слегка повернув голову вбок, и смотрела не на брата, а перед собой. Он мог бы ударить и даже избить ее, но она не поехала бы с ним.

Ее семьей был Тхар Тхар, Джулия и ты.

Кончилось тем, что ее брат повернулся, выругался, вскочил на мопед и уехал.

В тот вечер Джулия беспокойно ходила по залу для медитаций. Моэ Моэ старалась вести себя так, словно ничего не случилось. Перемигивались огоньки на гирляндах, горели свечи, курились ароматические палочки. На алтарях перед Буддами Моэ Моэ разложила приношения: картофель, рис и бананы.

И все же тишина действовала на Джулию угнетающе. Она скучала по смеху Ко Лвина. По голосу Ко Маунга, всегда казавшемуся ей громким и пронзительным. По грохоту посуды. Ей казалось, что вместе с детьми из монастыря ушла жизнь.

Тхар Тхар медитировал перед алтарями. Джулия опустилась рядом:

– Мне надо с тобой поговорить.

– Сейчас? – спросил он, открыв глаза.

– Да.

– А нельзя подождать, пока…

– Нет, – перебила его Джулия. – Нам нужно уезжать отсюда.

– Почему?

– Потому что я боюсь.

– Тебе нечего бояться.

– Как ты можешь это говорить после всего, что произошло в Хсипо?

– К нам это не имеет отношения. Нам они ничего не сделают.

– Ты не видел этих людей. Они вернутся.

– Сомневаюсь. Я уверен: еще несколько дней – и все уляжется.

– Они не оставили мысли отнять у нас Ньи Лая.

– Тебе кажется. Тогда они явились перевозбужденные. Толпа есть толпа. Остынут и уже не вернутся.

– Ты не принимаешь мои слова всерьез! – рассердилась Джулия.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что это правда, черт побери! Я видела этих людей с мачете в руках. Ненависть сочилась у них изо всех пор. Они могли бы убить меня одним ударом, а ты говоришь, что мне нечего бояться.

Тхар Тхар надолго замолчал. Слыша его спокойное дыхание, Джулия решила, что он возобновил медитацию.

– Монастырь – наш дом, – наконец сказал он. – Другого у нас нет.

– Знаю, но без детей монастырь пуст. Мертв.

– Уверен, через какое-то время дети вернутся. Нужно лишь проявить терпение.

– Уверен, уверен! – сердито покачала головой Джулия. – Как ты вообще можешь быть в чем-то уверен? – спросила она и, не дав ему ответить, добавила: – Ты меня не понимаешь. Мне страшно! Нужно уезжать отсюда. Они нас всех убьют. Через несколько месяцев мы вернемся и посмотрим, действительно ли все успокоилось.

– И куда, по-твоему, мы поедем?

– В Кало, к моему брату.

– А потом?

– Там видно будет.

– А Моэ Моэ?

– Она поедет с нами.

– А Ньи Лай?

– Тоже.

Снаружи послышался не то хруст, не то шепот. Джулия вздрогнула и испуганно повернулась к Тхар Тхару:

– Слышал?

Он кивнул, взял фонарик и вышел.

Джулия слышала, как он осторожно спустился во двор. Потом крикнул и шагнул в темноту.

– Что там? – спросила она, подойдя к двери.

По ступеням кто-то поднимался. Первым Джулия увидела Тхар Тхара. За ним шел Ко Маунг, называвший себя старшим братом Бо Бо. Ее лучший ученик по английскому. Отзывчивый Ко Маунг, всегда готовый прийти на помощь. Он шел, стыдливо опустив голову.

– Я сожалею, что ушел, – мрачно произнес он. – Я хочу жить здесь, с вами.

Глава 34

А еще через сутки, ночью, в монастыре случился пожар. Где, в каком месте загорелось – неизвестно. Казалось, среди ясной звездной ночи огонь вспыхнул сам собой.

Старая сухая древесина вспыхнула, словно спичка. Удивляло другое. Монастырь был достаточно крупной постройкой. Как он мог за короткое время сгореть дотла? Еще более странным было то, что загорелось одновременно в нескольких местах: на кухне, в зале для медитаций и в задней части, где спали Джулия, Тхар Тхар, Ньи Лай, Ко Маунг, Моэ Моэ и ты. Мало того, факелами запылали сваи, на которых стоял монастырь. Вместе с монастырем вспыхнули сарай и душевой павильон.

Возможно, людей спасли куры и собаки. Кудахтанье и лай разбудили Моэ Моэ. А может, ее чувствительный нос почуял опасность, и она проснулась. Моэ Моэ мигом уловила запах ненависти. Он сочился через все щели и трещины в досках. В треске горящей древесины ей слышался вопль ненависти.

Проснувшись, Моэ Моэ закашлялась от дыма. Вскочив, она схватила тебя и попыталась выбежать. Путь ей преградили горящие балки зала для медитаций. Ей было трудно дышать. Дым жег глаза. Моэ Моэ переступала через горящие куски дерева и горящие обломки крыши. Окружающее пространство раскалилось от жара. Еще немного – и на вас могла загореться одежда. Или волосы. Стена огня и дыма обступила Моэ Моэ со всех сторон. В этот момент пол под ней рухнул, и она вместе с тобой упала на песок под монастырем. Правую ногу обожгло болью. У нее закружилась голова. Перед глазами заплясали цветные пятна, но сознания она не потеряла. Способности двигаться – тоже. Ползком Моэ Моэ вместе с тобой выбралась из-под горящего монастыря. Там она встала и, прихрамывая, повела тебя на футбольное поле, куда огонь не мог добраться.

Вскоре из-за стены дыма появились Джулия и Тхар Тхар. Им удалось спасти одну сумку. Оба кашляли и ловили воздух ртом. Тхар Тхар обжег обе руки.

– Где Маунг и Ньи Лай? – спросил он, оглядываясь по сторонам.

– Я думала, они с вами, – ответила Моэ Моэ.

Джулия оглядывалась.

– Ньи Лай! Маунг! – кричала она. – Где вы?

Тхар Тхар рванулся к монастырю, но волна жара преградила ему путь. Пылающий зал для медитаций рухнул. Тхар Тхар мог лишь бегать вокруг горящего здания и звать обоих.

– Ньи Лай! Маунг! – снова и снова кричал он. – Ньи Лай! Маунг! Отзовитесь!

Глава 35

У Ба замолчал. Солнце висело уже совсем низко. Потянул ветерок. Воздух заметно похолодел. Я задрожал. Кожа покрылась пупырышками. Теперь я знал, почему мне неприятен запах горящего дерева и почему высокие языки гудящего пламени всегда меня пугали.

Я хотел спросить про Ньи Лая и K° Маунга, но боялся услышать ответ.

– А те двое сумели… спастись? – спросил я, тщательно подбирая слова.

– Нет.

– Что произошло?

– В точности этого не знает никто. Возможно, на них обрушилась горящая балка. Или они задохнулись в дыму. Наутро твои родители нашли их тела среди груд пепла. Они лежали, крепко обнявшись.

Я совсем не помнил Ньи Лая и K° Маунга. И все равно я вытер рукавом глаза. Дядя протянул ко мне руку. Я видел, что и он едва сдерживает слезы.

– Знаешь, Бо Бо… – начал он и тут же замолчал. – Знаешь, Бо Бо… – снова попытался он, но так и не докончил фразу.

Я подошел к дяде. Мне хотелось прижаться к нему, как я это делал, когда грустил или чего-то боялся. Дядин запах и тепло его тела – этого мне было достаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности. Мы сидели рядом. Он положил голову мне на плечо. Я обнял его за талию. Перед нами простиралась почти пустая долина. Дальше, насколько видел глаз, тянулись горы. Было тихо, если не считать щебетания редких птиц, стрекота насекомых и шелеста ветра в листве деревьев. От уединенности этого места мне стало спокойнее. Хорошо, что, кроме дяди, вокруг не было никого.

– Неужели пожарные не приехали?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Почему есть люди, отказывающиеся помочь тем, кто в беде? Сам хотел бы знать ответ.

– И что мы сделали после пожара?

– Уехали в тот же день. Один местный крестьянин, выращивающий картофель, был должен твоим родителям. Получив деньги, они купили билеты на поезд до Кало. Представляешь мой ужас, когда вы вчетвером появились у меня на дворе с одной лишь сумкой на всех? Лоунджи и блузка твоей матери были черными от копоти. Лицо Моэ Моэ покрывал густой слой сажи. Ты цеплялся за отца, как новорожденная обезьянка. В твоих глазах я видел пылающий монастырь. Ты что-нибудь помнишь о вашей поездке?

– Нет.

Может, я что-то и помнил, но у меня не было ни сил, ни желания об этом говорить.

Как огонь мог вспыхнуть среди ночи, когда все спали?

– Ты не думаешь, что кто-то поджег монастырь? – (Дядя пожал плечами.) – Пожары не возникают сами по себе, – упрямо продолжал я.

– Ничто не происходит без причины.

– Значит, это был поджог?

– Скорее всего.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Нет. Не было ни расследования обстоятельств, ни обвинений.

– А скажи, У Ба, в Кало могло когда-нибудь произойти то же, что случилось в Хсипо?

– Нет.

– Ты уверен? – спросил я, радуясь дядиному ответу и в то же время не зная, могу ли доверять его словам.

– Полностью уверен.

– Почему?

– Потому что… потому что… – Он замолчал, пытаясь найти объяснение.

Я ждал и думал над своим вопросом. Большинство ребят в нашей школе были буддистами. Но там учились еще и христиане, индуисты, мусульмане и даже гуркхи. Мы часто ссорились, но я не помнил, чтобы причиной ссоры была чья-то религия. Но это мы, дети. У взрослых может быть по-другому.

Я подумал о наших соседях: приветливых, неизменно дружелюбных людях, готовых, когда нужно, поделиться с нами яйцами, рисом и водой. Мне было не вообразить причин, которые заставили бы их затаить на нас злобу и поджечь наш дом. Ни одной. Но может, и Ньи Лай считал своих соседей приветливыми и дружелюбными, пока те не подожгли его дом? Может, и они всегда здоровались с его семьей и делились яйцами, рисом и водой… пока однажды не решили убить его родителей и младшую сестру?

– Здесь такое никак не могло бы произойти, – сказал дядя, нарушив мои раздумья. – Я прожил в этом городе почти восемьдесят лет и не припомню, чтобы у нас хоть раз возникали стычки между буддистами, мусульманами и христианами. Даже ссор на религиозной почве не было. Кало – другое место.

– Чем другое?

– Просто другое.

– У Ба, разве это ответ? – с упреком спросил я.

Дядя вздохнул, подавляя стон. Так всегда бывало, когда у него схватывало живот или ему требовалось пукнуть. Он отвернулся и молча смотрел вдаль. Потом притянул меня к себе.

– Тогда слушай внимательно, дорогой Бо Бо, – почти умоляющим тоном произнес он. – Это может произойти где угодно. В любой стране, в любом городе и любой деревне мира. Ну что, такой ответ нравится тебе больше?

– Нет, – сказал я, в ужасе отстраняясь от него. – Мне он совсем не нравится.

– Это может случиться в любом месте, где мы перестаем видеть в других прежде всего людей. Там, где мы вначале смотрим на цвет кожи и выясняем, кем является стоящий перед нами человек: буддистом, мусульманином или христианином. Знай, Бо Бо: в любой стране мира, в любом городе и любой деревне есть только одна сила, защищающая нас от таких жестокостей. Только ей мы можем по-настоящему доверять. Обещай, что никогда об этом не забудешь.

– Обещаю, – быстро ответил я. Не припомню, чтобы дядя говорил с такой серьезностью и настойчивостью. – Что это за сила?

– Любовь. И еще мужество подчиняться ей.

Я ждал, но вместо продолжения дядя смотрел мне прямо в глаза. Он пытался рассказать о том, для чего ему не хватало слов.

Но я не понял и хотел спросить, о какой любви он говорит. О любви между дядей и племянником? Между матерью или отцом и их ребенком? Между братьями и сестрами? Между мужчиной и женщиной? Или существовали иные виды любви, о которых он ничего не знал?

Словно прочитав мои мысли, дядя вдруг сказал:

– Эта любовь не имеет имени и не знает пределов. Эта любовь делает нас больше и прекраснее, поскольку подсказывает нам: нужно вначале думать о других, а потом уже о себе. Спросишь почему? Потому что она призывает нас стать больше, чем мы есть, и потому что она не имеет конца. Это свет в сердце тьмы.

У Ба оглянулся по сторонам, намереваясь встать. Однако его мышцы ослабли от долгого сидения. Тогда он взялся за торчащий древесный корень, но и это не помогло ему встать. Дядя скрючился на земле, чувствуя себя беспомощным, как жук, перевернутый на спину. Я вскочил и протянул ему руку. Постепенно мне удалось поставить его на ноги.

– Спасибо, – произнес он, крепко держась за мою руку.

Он запыхался и дышал с трудом.

Настало время возвращаться. Я собрал вещи. У Ба взял меня за руку, и мы пошли. Сюда мы шли вверх, теперь же нас ожидал почти постоянный спуск. Но силы покинули дядю, и спускался он гораздо труднее, чем поднимался. И вновь нам нужно было делать передышки. Мы не присаживались, а просто стояли, не произнося ни слова. Воспоминания, сопровождавшие нас, не подарили нашим ногам крылья. Наоборот, воспоминания тяжелыми камнями лежали у нас на сердце, и даже дяде было не освободиться от них, хотя он называл себя человеком опытным.

Мне казалось, что я нахожусь одновременно в двух местах. Держа У Ба за руку, я возвращался с ним в Кало. И в то же время я чувствовал, как Моэ Моэ держит меня своей единственной рукой. Я слышал ее тяжелое дыхание. Дым разъедал мне глаза. Я видел мать, протягивающую ко мне руки. Видел слезы отца. Слышал его голос.

Ньи Лай, Маунг, где вы? Отзовитесь!

Потом была бесконечная поездка на поезде, и тоже в полном молчании.

Эти воспоминания не вязались ни с чем, что я помнил.

Домой мы вернулись уже в сумерках.

Я разжег огонь и поставил воду на чай и чтобы сварить рис. Дядя распластался на кушетке и медленно приходил в себя после дороги.

– Подойди сюда, – вдруг попросил он.

– Я хочу заварить чай.

– Чай подождет.

Я вошел в гостиную и присел на корточки рядом с кушеткой.

– В чем дело? – встревожился я. – Тебе стало плохо?

Он взял меня за руки. Его руки были холодными.

– Знаешь, мой дорогой Бо Бо, у каждого из нас есть шрамы, – тихо сказал он. – Одни из них видимые, другие – невидимые.

Долгое время мне казалось, что менее заметная рана лучше. Но сейчас я впервые подумал о невидимых ранах. Наверное, дядя прав и их переносить труднее. Но мое отношение ничего не значило. Никто не выбирает свои раны.

Стемнело. Я встал, чтобы включить свет. Дядя замотал головой. Я предложил зажечь свечку. Он снова отказался.

Мы сидели друг против друга. Я видел лишь его силуэт. Я сразу же почувствовал, о чем дядя собирается говорить. Наступал момент, которого я так давно ждал.

– У Ба, откуда у меня шрам на щеке?

Голос его звучал совсем тихо. Мне пришлось наклониться к нему.

– Шрам у тебя от матери.

Это я уже знал. Часть ее, которая всегда останется со мной.

– А у нее шрам такой же, как у меня?

– У нее нет шрама.

Я не понял.

– Ты же сказал, что шрам у меня…

– Шрам не бывает наследственным и не передается из поколения в поколение. Это она тебе нанесла.

До меня не сразу дошли дядины слова.

Нанесла.

На-нес-ла.

– Как? – прошептал я.

– Ты расшалился, но никто не придал этому значения… пока не стало слишком поздно.

По дядиному голосу я понял, что это неправда. Или часть правды. Стоило заглянуть в его глаза – и я узнал бы больше. Теперь понятно, почему мы сидели в темноте.

– Как понимать твои слова?

– А так и понимать, что каждый из нас, включая твоего отца и меня, частично в этом повинен.

Дядя опять говорил уклончиво.

– Расскажи, как это произошло. – (Он отвернулся.) – У Ба, ну пожалуйста…

– Ты был еще совсем мал…

– Насколько мал?

– Тебе едва исполнилось пять.

– Где мы находились?

– В Кало, в этом доме, за кухонным столом. Ты играл с очень острым ножом. Твоего отца дома не было. Я готовил еду вместе с твоей матерью и Моэ Моэ. Ты захотел нам помочь.

Каждое слово давалось ему с трудом.

Я ждал.

– У Ба, прошу тебя.

– Каждому из вас досталось. Пожар в монастыре, гибель двух детей, ваше бегство из Хсипо. Все это возымело свое действие. Моэ Моэ ушла в молчание. Целыми днями она не произносила ни слова. Ты тоже изменился. Прежний радостный, улыбчивый ребенок, готовый смеяться по любому поводу, исчез. Исчез мальчишка, прекрасно умевший себя занимать. С утра до вечера ты носился по дому и по двору. Глухой ко всем нашим предостережениям, ты вскарабкивался по перилам крыльца или гонялся за курами. Казалось, вся эта неуемная беготня была для тебя способом все забыть. Покой ты находил лишь в объятиях отца или у него на коленях. Но и ему не всегда удавалось тебя сдержать. И потом, ему хватало своих бед.

– Каких?

– Монастырь был его домом, и он его лишился. Но еще сильнее его подкосила гибель двух питомцев. Он старался упреждать самые опасные твои проделки, хотя и сам находился в тяжелом состоянии. Прежде сильный и мускулистый, он потерял чуть ли не половину веса. Исхудавшее лицо, погасшие глаза. Часто он сидел на кушетке или на крыльце, глядя в пространство. Где находился его дух – я мог только гадать. Внутри его что-то надломилось. Во всяком случае, мне так казалось.

– А мама?

– Мама была не в лучшем состоянии. Она часто плакала и сурово корила себя за то, что не сумела спасти Ньи Лая и K° Маунга. Ее мучила бессонница, а сны были полны кошмаров. Твоя мама превратилась в комок нервов. Она постоянно боялась, что к нам нагрянет полиция и арестует Тхар Тхара, ее или их обоих. Ее не оставлял страх, что кто-то подожжет этот дом. Она вскакивала среди ночи и шла проверять, все ли мы живы. Любой пустяк вызывал ее гнев. Она часто ссорилась с твоим отцом из-за того, как им жить дальше. Она хотела остаться в Кало и построить здесь дом. Или переехать в Янгон и даже вернуться в Нью-Йорк. Отец был склонен принимать решение сообразно обстоятельствам. Он намеревался вернуться в Хсипо через несколько недель или месяцев. Джулия не желала даже слышать об этом. – Дядя тяжело вздохнул. – Как я уже говорил, мы были заняты приготовлением обеда. Ты взялся играть с ножом. Мама велела тебе немедленно положить нож, но ты не послушался.

И вновь он замолчал. Я сидел не шевелясь. Весь дом замер, словно даже мотыльки, мухи, куры и свинья хотели узнать о том, что было дальше.

– Мама вновь потребовала положить нож, а ты опять ее не послушался. Тогда она закричала на тебя. Я и не подозревал, что моя сестра способна так кричать. Она давилась словами, была вне себя. Я бы даже сказал, ее охватило временное умопомешательство. Ты смотрел на нее во все глаза, но продолжал вертеть в руках нож.

– А потом?

– Потом ты вдруг засунул нож в рот. Почему – не знаю. Возможно, мамины крики тебя напугали. Или ты решил ее позлить. Может, ты и сам не понимал, что́ делаешь. И тогда мама молниеносно потянулась к тебе через стол. Моэ Моэ застыла.

Услышав крики, твой отец примчался в кухню, но было уже поздно. Прежде чем мы с ним успели вымолвить хоть слово, мама отняла у тебя нож.

– Но от этого не мог остаться шрам, – возразил я.

– Мама вытаскивала нож вбок, схватившись за рукоятку. А лезвие полоснуло тебе по щеке.

Часть третья

Глава 1

Целую неделю я ничего не чувствовал. Совсем ничего. Моя левая, изуродованная шрамом щека онемела.

Усохла.

Сморщилась, как сухие банановые листья у нас на дворе.

Я мог трогать ее языком изнутри или острым ногтем царапать снаружи. Результат был одинаковым: я ничего не ощущал.

Сидя на уроках, я время от времени постукивал по щеке, словно проверяя, что она никуда не исчезла. Я почти не ел и не пил, поскольку боялся, что пища вывалится, а вода вытечет у меня изо рта. Одноклассники сразу заметили, что я изменился, и попросту оставили меня в покое.

Потом щека начала болеть. Возникло тянущее ощущение и слабое жжение. Это меня не пугало. За годы я привык к таким ощущениям. Но потом щека заболела по-настоящему. Боль была сильной. Вытерпев два дня, я попросил У Ба заглянуть мне в рот. Он посветил туда фонариком, однако ничего не увидел. По словам дяди, обе мои щеки выглядели одинаково. Естественно, не считая шрама. Он подумал, что у меня разболелся зуб или воспалилась десна.

Когда улучшений не наступило, дядя повел меня к врачу, но и тот ничего не нашел. Мои зубы были в превосходном состоянии. Совершенно здоровые зубы – так удовлетворенно отозвался о них врач.

Ночью я проснулся от пронзительной, пульсирующей боли. Щека горела так, словно я приложил к ней тлеющие угли. Ощущение мало отличалось от того, семилетней давности, когда мама вытаскивала нож у меня через щеку.

Я не хотел будить дядю. Единственным пришедшим мне в голову средством успокоения стал быстрый счет. Один-два-три-четыре-пять-шесть-семь… пятьдесят… сто… двести…

Дойдя до тысячи, я все-таки разбудил У Ба.

В больнице мне дали таблетки, сказав, что они снимут боль. Таблетки не подействовали. Врачи не находили объяснений моему ужасному состоянию.

Не зная, как и чем еще мне помочь, дядя повел меня к астрологу и знахарю, индийцу по происхождению. По словам У Ба, когда-то давно этот человек помог его матери, у которой вдруг воспалились увечные ноги и которая сильно мучилась от боли.

Звали знахаря У Тхар Кхин, и жил он в другой части Кало. Идти пришлось через весь город. Дорога заняла у нас почти час. Каждый шаг, каждое движение причиняло мне боль.

Должно быть, У Тхар Кхин был искусным садоводом. Его двор утопал в розах, ромашках и гибискусах. С крыльца свешивались белые и желтые орхидеи. На ступеньках стояли горшки с пуансеттиями и астрами.

Мы поднялись на крыльцо.

Когда мы вошли в дом, нам пришлось перешагивать через груды жестяных банок с печеньем, коробок со стиральным порошком, мешками риса, бутылками с содовой и пачками чирут. Я сразу понял, что многие пациенты расплачивались со знахарем натурой.

У Тхар Кхин был высоким и худощавым, а такого длинного носа, как у него, я еще не видел. Его одежда состояла из белой лоунджи, белой рубашки и белой чалмы – любимого головного убора народности пао. Из-под чалмы выбивались длинные седые волосы. Мне показалось, что знахарь старше У Ба. Он не отличался острым зрением, не говоря уже о хорошем слухе. Разговаривая с ним, нужно было наклоняться к самому его уху.

У Тхар Кхин внимательно слушал дядины слова, постоянно кивая. Потом повел меня в свой кабинет – маленькую пустую комнату с голыми стенами. Он зажег несколько свечей, и вскоре воздух наполнился странным сладковатым запахом.

Если мне не помогли врачи, то как и чем сможет помочь этот старик?

Знахарь несколько раз обошел вокруг меня, потом встал передо мной, заглянул в глаза, потрогал шею и челюсть, провел руками по груди и животу. После этого он попросил меня открыть рот и высунуть язык. Далее последовала еще более странная просьба: лечь на пол.

Я не решался ложиться и вопросительно посмотрел на дядю. Он молча кивнул. Я неохотно улегся на половицы.

У Тхар Кхин накрыл меня одеялом, а сам уселся на корточки возле моей головы. Он хотел, чтобы я уперся своей увечной щекой в его ладонь. Нужно, чтобы моя голова давила ему на ладонь. Так он сказал. И вновь я не торопился выполнять его просьбу. Мне не нравилось, когда чужие дотрагиваются до моего лица, не говоря уже о шраме.

Другой рукой знахарь принялся осторожно массировать мне шею. Я вздрогнул, но его ладонь оказалась теплее и мягче дядиной. Он велел мне просто дышать, не открывать глаза и стараться ни о чем не думать. В какой-то момент я перестал противиться и положил голову ему на руку.

Я старался ни о чем не думать, но задача оказалась не из легких. Стоило закрыть глаза – и передо мной начинали мелькать картины, которые мне вовсе не хотелось видеть. Так бывало вечерами, когда я пытался заснуть.

– Закрой глаза и слушай, о чем говорят тебе птицы.

Я закрыл глаза.

– Я не слышу никаких птиц.

– Сосредоточься.

Снаружи доносились потрескивания и похрустывания. В соседнем доме плакал маленький ребенок. Кудахтали куры. Вдалеке лаяла собака. Птицы тоже щебетали, но они мне ничего не говорили.

– Теперь ты слышишь их?

– Нет.

– Что тебя тревожит? Почему ты такой расстроенный? – спросил знахарь. – Будь к себе немножко терпеливее.

– Что со мной не так? – спросил я, стараясь не показывать страха.

– Я не знаю.

– Но мы же пришли к вам за ответом.

– Ответ есть только у тебя.

– У меня?

– А у кого же еще?

Я был в полной уверенности, что старик ошибается.

Время шло, и я постепенно стал успокаиваться. Теперь знахарь держал мою голову обеими руками, медленно поворачивал из стороны в сторону, а сам при этом что-то тихо напевал. Голос его слышался издалека, словно он находился в другой комнате. Потом звук его голоса приблизился. Я и в самом деле перестал думать о маме.

С большой осторожностью знахарь притянул меня к себе. Моя голова оказалась у него на коленях. Руки он положил мне на живот. Их тепло настолько успокаивало, что я захотел взять его за руку и не отпускать. А потом случилось то, чего я никак не ожидал: я заплакал. Это не было плачем в полном смысле слова; я не рыдал и не всхлипывал. Слезы просто катились у меня по щекам. Мне не становилось еще грустнее. Наоборот, грусть куда-то уходила.

Я уснул, а когда проснулся, то не сразу вспомнил, где нахожусь и кто держит мою голову и напевает. Я ощущал левую щеку, но она больше не болела.

– На какое-то время вашему племяннику станет лучше, – сказал дяде знахарь.

Он говорил громче обычного, как говорят те, кто плохо слышит. К этому времени я окончательно проснулся и сидел на полу.

– Но не могу сказать, надолго ли хватит моего врачевания, – почесывая затылок, добавил знахарь. – Пусть мальчик приходит в любое время. Вот только не могу обещать, что я избавлю его от этих болей насовсем.

Глава 2

У Тхар Кхин оказался прав. Через несколько дней боль в щеке вернулась. К счастью, не такая сильная, как прежде. Поскольку боль была терпимой, я решил не говорить дяде.

Я почти не ел. Быстро утомлялся. Моя восприимчивость возросла. Стоило увидеть мертвого жука, как мне становилось грустно. Спал я плохо, а по утрам чувствовал себя настолько разбитым, что не хотелось ничего делать. Я предпочел бы целыми днями валяться в постели, но тогда У Ба забеспокоится и начнет приставать с расспросами. И потому я вставал, брал с собой вареные яйца, поджаренный хлеб и банан (якобы на завтрак в школе) и выходил из дому. Оказавшись на улице, я писал от имени дяди объяснительную записку, отдавал Ко Тху Рие, а сам шел в контору к Ко Айе Мину. В это время года он часто отсутствовал, водя группы туристов по окрестностям Кало. Я сидел в его конторе один, что меня очень устраивало. Я не хотел отвечать на чьи-либо вопросы. Развлекаться я тоже не хотел. Я не смотрел футбольные матчи и не играл в видеоигры. Я усаживался за стол Ко Айе Мина и наблюдал за мухами и тараканами. Или просто смотрел в стену.

Так я мог сидеть часами.

Так я мог сидеть днями.

В мыслях я постоянно возвращался к одному слову.

Нанесла.

На-нес-ла.

Шрамы не являются наследственными и не передаются из поколения в поколение. Так сказал У Ба.

Я думал об отце. У него на правой руке недоставало мизинца. Было ли это результатом несчастного случая? Или кто-то тоже нанес ему увечье? Прежде я не задумывался о такой вероятности.

Я думал о нашей соседке Ма Чо Чо. Она хромала, поскольку одна нога у нее была короче другой. В детстве она жила в деревне. Однажды, заигравшись, она угодила под воловью повозку. Вроде бы несчастный случай. А может, кто-то специально это подстроил. Нанес ей вред.

Или K° Хтун Мин, с которым мы вместе учились в школе. Он заикался. Говорили, что он всегда был таким. Но разве ребенок рождается заикой? Или заикание тоже было вызвано чьими-то действиями? Я не знал.

И вдруг я стал думать о множестве людей, молодых и старых, чьи шрамы и увечья тоже могли быть следствием вреда, причиненного кем-то другим. Кому-то раньше, еще в детстве, кому-то позже. Эти мысли не давали ни малейшего успокоения. Наоборот, от них становилось только хуже. Чем больше они крутились в моей голове, тем паршивее я себя чувствовал. Чтобы отвлечься, я пошел на базар, надеясь отыскать Ма Эй.

Как всегда, она сидела за прилавком и играла в игры на телефоне.

– Как поживаешь? – спросила Ма Эй, обрадовавшись моему появлению.

– Хорошо, – соврал я.

– Ты сегодня не в школе?

– Да.

– Хочешь поесть? Сделать тебе суп?

– С удовольствием, – ответил я, хотя мне крутило живот и было совсем не до еды.

Ма Эй бросила в сито горсть лапши и опустила в кастрюлю с кипящей водой. Вскоре дымящаяся лапша уже лежала в миске. Ма Эй добавила брокколи, цветной капусты, ломтики морковки, стебли бамбука, тофу и кусочки вареной курятины. Следом она налила горячего бульона, приправив его сухим перцем чили. Она знала, что суп я люблю горячим и перченым.

– Большое спасибо. Это очень любезно с твоей стороны.

Я стал дуть на лапшу, затем осторожно попробовал. Лапша оставалась еще слишком горячей.

Ма Эй с любопытством смотрела на меня:

– А ведь ты совсем не хочешь есть.

– Еще как хочу!

– До чего же плохо ты умеешь врать! – засмеялась она, и от ее смеха мне стало легче. – Что с тобой?

– А что должно быть со мной?

– Ты… какой-то другой.

Я пожал плечами и почувствовал, как глаза снова наполняются слезами. Это было ужасно. С тех пор как У Ба рассказал мне историю появления шрама, глаза у меня часто бывали на мокром месте. Беспричинно. Я не понимал, что́ со мной, и старался прятать глаза. Сейчас я тоже опустил голову.

Ма Эй молча протянула ко мне руку. Жжение в глазах стало еще сильнее.

– Могу я тебе помочь? – шепотом спросила она.

«Да, пожалуйста», – хотел ответить я.

Пожалуйста.

Но я не представлял, чем она могла бы мне помочь. Я даже не знал, чем вызваны эти слезы, а потому покачал головой.

Ма Эй погладила меня вначале по здоровой щеке, а затем осторожно провела пальцами по шраму. Такое я позволял только У Ба. Ма Эй никогда не дотрагивалась до моих щек, и ее заботливость лишь все испортила. «Когда тебя трогают, тебе становится еще хуже», – подумал я.

– Ма Эй, можно тебя спросить?

– Конечно. Спрашивай.

– Тебе когда-нибудь наносили… причиняли зло?

Она наклонила голову набок и долго смотрела на меня. Я даже не пытался прочитать по ее глазам. Я был переполнен своими горестями, а когда такое бывает, чужие в тебя не войдут, как ни пытайся.

– Ты задаешь очень… – она искала подходящее слово, – необычные вопросы. Что значит «наносили»?

– Это значит… это значит… – Я тоже подбирал слова. – Что кто-то сделал тебе что-то ужасное.

– Намеренно? – подумав, спросила она, и я кивнул. – Дай подумать… Когда мне было пять лет, у меня погиб отец. Его сбил военный грузовик. Военные говорили, что он был пьян и сам выскочил на дорогу перед грузовиком. Но это была ложь. Отец вообще не пил. Он работал плотником и к каждому дню рождения вырезал мне из дерева какую-нибудь зверюшку. Я до сих пор по нему тоскую и вспоминаю о нем каждый день. Но может, ты спрашивал меня совсем не о том.

Конечно не о том. Отец дарил ей деревянные фигурки и не наносил шрамов… Подумав еще немного, я решил, что ее история в чем-то схожа с моей. Теперь я понял, откуда тень в ее глазах, даже когда она смеялась.

В голове зазвучали дядины слова: «Шрамы есть у всех. У кого видимые, у кого невидимые».

И все же смерть отца Ма Эй была несчастным случаем. Судьбой. Очень печальной, но непохожей на появление моего шрама.

Я покачал головой.

У Ма Эй зазвонил телефон. Она сбросила звонок, даже не посмотрев, кто звонит. Она задумчиво почесывала нос.

– Тогда не знаю. Мне ничего не… наносили. К счастью для меня. Наверное, я еще слишком молода для людских жестокостей.

Некоторые фразы ранят сильнее, чем другие.

– А почему ты хочешь знать? – поинтересовалась она.

Мне ужасно хотелось рассказать ей про маленького мальчишку, игравшего с ножом. Про мать, которая вышла из себя. Про отца, не успевшего вовремя оказаться в кухне.

Но об этом я ни за что ей не расскажу. Ма Эй не узнает, откуда у меня шрам. Это должно оставаться моей тайной. Навсегда. Моей, У Ба и моих родителей. Я не хотел, чтобы кто-нибудь плохо говорил о моей маме. Или даже плохо думал о ней.

– А тебе что-то… наносили? – спросила она, не дождавшись моего ответа.

Я пожал плечами и ничего не сказал.

– Не знаешь? – сказала она, неверно поняв мой жест. – Наверное, ты прав. Мы только потом понимаем, было ли нам причинено зло и когда.

С базара я пошел домой. У Ба даже не спросил меня, как прошел мой день в школе. Подозреваю, он прекрасно знал, что я провожу время вне класса. Посмотрев на меня, дядя сказал, что мне нужно побольше отдыхать и что в ближайшие недели он сам будет ходить за покупками и готовить еду.

Но отдых давался мне тяжело. Дядин дом, такой уютный прежде, вдруг сделался чужим. Стоило мне посмотреть на стол, за которым в детстве я сидел с мамой, У Ба и Моэ Моэ, шрам сразу давал о себе знать. Каждый день я придумывал новую причину, чтобы есть на кушетке, на крыльце и даже во дворе.

Огонь больше не был просто огнем.

Нож – просто ножом.

Шрам – просто шрамом.

Когда дядя готовил и брал острый нож, чтобы нарезать сладкий перец, у меня в животе все переворачивалось. Я больше не мог спокойно смотреть на ножи.

Я не знал, верю ли я в призраков. Иногда эта уверенность была твердой. А в иные дни я начинал сомневаться. Но у меня появилось ощущение, что в доме мы с дядей больше не одни.

– Ты ведь веришь в призраков? – осторожно спросил я его.

– Это не вопрос веры.

– А ты когда-нибудь видел хоть одного?

– Разумеется, нет. Те, кого можно видеть, – это не призраки. Но наша неспособность что-то или кого-то видеть еще не означает, что этого не существует. Например, воздух невидим, но он есть. А почему ты спрашиваешь?

– У меня с недавних пор появилось ощущение, что в комнате я не один, даже когда тебя нет рядом.

– Верно. Ты не один. И никто из нас.

– Это как?

У Ба задумался.

– Взять, к примеру, мою жену. Она умерла более пятидесяти лет назад. У меня нет даже ее фотографии. Я уже с трудом представляю себе ее лицо и голос. Но она и сейчас со мной. Когда утром я просыпаюсь, она часто сидит на постели. Раньше она брала меня за руку, но теперь делает это лишь изредка. Когда я реставрирую книги, ей нравится стоять рядом и смотреть.

– Откуда ты знаешь?

– Я это чувствую. Мы не видим призраков, но чувствуем их.

– Она и сейчас находится здесь?

Дядя повертел головой по сторонам, словно ища свою давно умершую жену.

– Ты ее слышишь? – шепотом спросил я.

– Нет, – улыбнулся он. – Мы не слышим призраков. Но могу сказать: ее здесь нет. Иногда она исчезает на целые дни. Куда – понятия не имею. Знаю только, что всегда могу на нее рассчитывать. Она всегда возвращается.

– Она говорит с тобой?

– Нет. Но я с ней говорю.

– А кто еще находится здесь?

– Мой отец. Моя мать. Сосед и его маленькая дочка. Они оба утонули в реке. Женщина, которой прежде принадлежал этот дом. Их много. Хотим мы того или нет, но умершие населяют жизнь каждого из нас.

Я стал думать над его словами. Наверное, когда человек становится старше, вокруг него собирается больше призраков. А может, старики лучше их чувствуют. Я не знал, кто сейчас меня окружает. Но от мысли, что мы всегда кем-то окружены, мне стало худо.

Легче всего мне бывало во дворе. И вообще, выходя за пределы дома, я сразу ощущал разницу. Уж лучше развешивать выстиранное белье, полоть огород, сажать овощи, кормить кур и свинью, чем сидеть на кушетке.

Присутствие муравьев помогало мало. Их вечное движение, вечное стремление к цели будоражило меня сильнее, чем прежде.

Тогда я нашел себе другое занятие: стал считать листья на соседском эвкалипте. Это хорошо отвлекало от мыслей. Дойдя до сотни, я успевал забыть, какие листья уже сосчитал, и потому начинал сначала.

Вечером я считал звезды на небе.

Время от времени У Ба выглядывал во двор – убедиться, что я там и никуда не исчез.

Так проходили часы.

Так проходили дни.

И ночи.

Глава 3

Чтобы сделать что-то плохое, нужно ли и самому быть плохим? Или иногда бывает так, что хороший человек вдруг совершает плохой поступок? Если да, означает ли это, что такой человек становится плохим?

Разрезать ребенку щеку, полоснув по ней ножом, – это, несомненно, плохо.

Тем не менее, узнав о том, как у меня появился шрам, я еще сильнее затосковал по маме. Я чувствовал себя ближе к ней. Намного ближе. Иногда я так сильно скучал по ней, что больше ни о чем не мог думать.

Получалось, рана, нанесенная мне мамой, не разделила нас, а соединила. Навсегда. Как такое могло быть?

Скучала ли она по мне?

У меня было слишком много сомнений, слишком много вопросов. Я хотел знать, что́ было дальше, когда мама забрала нож, поранив мне щеку. Кто заботился обо мне и о ней. Когда родители переехали в Янгон. Куда делась Моэ Моэ. И наконец, действительно ли это была моя вина. Моя карма. Это было бы хорошим объяснением, однако что-то внутри меня сопротивлялось такой мысли. Вопросов было много, однако ни один из них я не решался задать дяде. Я даже не представлял, как произнесу их вслух, словно кто-то украл у меня все необходимые слова. Их я не мог даже написать.

Мой разум находился в полнейшем смятении. Там бушевала лавина мыслей, историй и картин.

Я видел себя сидящим в автобусе. У окна. Один. Родители стояли снаружи и махали мне. Они смеялись, но им не было весело. Я не хотел с ними расставаться и заплакал. Автобус медленно тронулся, и вдруг маме не захотелось, чтобы я уезжал. Я это понял по ее лицу. Она что-то крикнула, принялась размахивать руками, побежала вдоль автобуса и стала стучать в дверь. Но было слишком поздно. Водитель не остановился. Мы ехали все быстрее. Мама бежала за нами, но через какое-то время выбилась из сил и отстала.

Потом я увидел себя сидящим в дверном проеме и ждущим. Ждущим. Ждущим.

А дальше я видел, как мы с мамой идем по базару. Там было не протолкнуться. Мама крепко держала меня за руку. И вдруг она разжала пальцы. Мы разлучились. Я еще видел ее протянутую руку, пытавшуюся нащупать меня. Потом толпа поглотила маму, как бурлящая река уносит щепку.

В один из вечеров мы с дядей сидели за его письменным столом. Я помогал ему реставрировать книгу. Дело продвигалось медленно. Кусочки бумаги постоянно выпадали из пинцета. Я не проследил за клеем и запачкал несколько страниц. Наши мысли находились далеко от реставрируемой книги.

– Я сегодня ходил к У Тхар Кхину, – вдруг сказал У Ба.

– Зачем?

– Я волнуюсь за тебя.

– Тебе незачем волноваться.

– Незачем? – переспросил дядя, глядя на меня поверх очков.

– Да.

– Это правда?

– Конечно. Я прекрасно себя чувствую, – соврал я. – Щека больше не болит. С ней все в полном порядке.

– Рад слышать, – недоверчиво произнес он.

Наш разговор прервали громкие голоса, послышавшиеся во дворе. Раздались шаги. Я хотел выйти и посмотреть, но дядя велел мне сидеть тихо. Явиться к нам в столь позднее время мог лишь один человек. Только ему хватало наглости потревожить нас. Я сразу это понял, услышав тяжелые шаги на крыльце.

Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой солдат. Он не разулся и не вошел внутрь.

– У Ба? – строго спросил он.

– Здесь! – громко ответил дядя, словно был армейским командиром.

Я не помнил, чтобы дядя разговаривал таким начальственным тоном.

Услышав ответ, солдат вытянулся.

– У меня для вас послание от полковника Тин Шве, – объявил он. – Полковник сожалеет, но вынужден известить вас, что по причинам национальной безопасности военное командование вынуждено реквизировать участки земли, прежде принадлежавшие вам. Вам положена небольшая компенсация. Ее размер штаб определит в ближайшем будущем.

У Ба выслушал это с серьезным выражением лица.

– Благодарю вас, – сказал он солдату. – Будьте так любезны и передайте полковнику, что я…

Прежде чем дядя успел договорить, солдат повернулся и сбежал по ступенькам вниз.

– Что ты хотел передать полковнику? – спросил я.

– То, что я… что я… – Дядя вновь не договорил и улыбнулся.

В его глазах не было ни гнева, ни досады. Только спокойствие, никак не вяжущееся с известием, которое принес солдат.

– У Ба, что с тобой? – встревожился я.

– Я хотел сказать, что… рад и благодарен за восстановление должного порядка вещей.

– Какого порядка?

– Давнего порядка. Нет ничего хуже, когда вещи находятся не на своем месте. Когда каждый человек знает свое место, воцаряется спокойствие. В противном случае возникает путаница, а она ведет лишь к беспорядку.

Мне пришлось долго раздумывать над дядиными словами. И постепенно я додумался вот до чего. До мысли о месте каждого человека.

Где было мое место?

С У Ба.

С отцом.

И с мамой.

Дядя уснул. Я слушал его храп. Мне не спалось. У меня стал складываться план, который я обдумывал со всех сторон.

Глава 4

Левую щеку жгло так, что казалось, она вот-вот взорвется. Кожа натянулась. Я чувствовал щекой каждый удар пульса. Состояние было отвратительным. Начало светать. Я видел это по посеревшим щелям в стене. У Ба крепко спал. Я встал, оделся и тихо прошел в гостиную. Там я взял школьный рюкзак, запихнул туда вторую рубашку, смену нижнего белья, книжку и маленького плюшевого медвежонка – давний подарок У Ба.

Открыв дядин телефон, я выписал на клочок бумаги номер родителей и их адрес. Бумажку я спрятал среди вещей. Из жестянки, где У Ба хранил деньги, я взял десять тысяч кьят. Этого должно было хватить на билет, воду и еду в пути. Потом я сел за стол, вырвал из школьной тетради лист и написал дяде записку.

Дорогой У Ба!

Прости, что оставляю тебя одного.

Мне необходимо увидеть маму. Думаю, я ей нужен.

Сейчас мое место – рядом с ней. И с папой.

Я очень, очень сожалею, что уезжаю так.

Когда вернусь – не знаю.

Прошу тебя, не волнуйся за меня.

И пожалуйста, не сердись.

Я очень, очень тебя люблю.

Твой Бо Бо

Записку я положил ему на письменный стол и подпер банкой сгущенки. Мне было невероятно тяжело уезжать от него тайком. Меня одолевали угрызения совести. Но я знал, каков был бы его ответ, попроси я разрешения поехать к родителям.

Я стоял и думал о том, что собираюсь сделать. Неужели я способен так поступить с У Ба? Все внутри меня говорило, что нет. Но выбора у меня не было. Не дожидаясь, пока совесть заставит меня передумать, я схватил рюкзак и помчался в офис Ко Айе Мина.

Как я и надеялся, он отсутствовал. Я включил компьютер и вызвал на экран карту Янгона. Мне надо было узнать, в какой части города живут мои родители. Это место называлось Золотая Долина. Находилось оно неподалеку от центра города. Поблизости было озеро и большое посольство какой-то страны.

Поезд уже отходил от станции. Тепловоз несколько раз прогудел, сгоняя пешеходов с путей. Такое повторялось каждое утро. Несколько месяцев назад поезд едва не переехал человека, спящего на рельсах.

Я пробежал вдоль насыпи, приметил вагон, схватился за поручни и вскочил на подножку. Какое-то время я стоял там и смотрел на Кало. Мы переезжали реку, в которой мы с Ко Тху Рией иногда купались и ловили рыбу. Мы ехали мимо офиса Ко Айе Мина. Я вновь подумал об У Ба. О нашем дворе и доме. Я знал, что буду скучать по этому месту. Даже по курам и свинье. Я чувствовал, как тьма обволакивает мне сердце.

Когда последние строения Кало остались позади, я разыскал проводника и отдал ему деньги за билет. Мне повезло. Проводник попался незнакомый. Он не спросил, почему я еду один и почему не купил билет на станции. Думаю, он был доволен, что деньги за мой проезд пойдут ему в карман.

В вагонах хватало свободных мест. Я сел так, чтобы рядом не было никого. На следующей станции ко мне подсела женщина с двумя детьми. Она ласково улыбнулась, достала из сумки несколько крекеров и протянула мне. Я поблагодарил ее, съел крекеры и отправился искать себе другое место. Казалось, я единственный во всем поезде, кто едет один, без родных, хотя я и знал, что это не так.

К вечеру мы доехали до Тхази. Там меня ждала пересадка на ночной экспресс Манадалай—Янгон. Поезд был набит до отказа. В поисках свободного места я брел из вагона в вагон, перешагивая через спящих пассажиров и их багаж. Кончилось тем, что семья с тремя детьми разрешила мне лечь на пол между их скамейками.

Поблагодарив взрослых, я улегся, подложив под голову рюкзак. Вагон трясло и качало. Спиной я ощущал каждый стык рельсов и начал их считать. Мне нравились ритмичные ощущения: клак-клак-клак. Незаметно я уснул.

Когда я проснулся, было светло. Я потянулся за рюкзаком, но вместо рюкзака пальцы схватили грязную вонючую тряпку. Кто-то запихнул мне под голову старое полотенце. Я сел и огляделся. Люди, лежащие рядом, были мне незнакомы. Семья с тремя детьми сошла где-то ночью. Я пошарил под соседними скамейками. Рюкзака не было. Тогда я встал и пошел вдоль вагона, заглядывая под каждое сиденье. Я взбирался на скамейки и заглядывал на багажные полки. Никаких следов рюкзака. Моя спина похолодела от страха. Я вторично обошел вагон, всматриваясь в каждого пассажира. Две монахини позади меня никак не могли украсть мой рюкзак. Старуха, сидящая рядом с ними, – тоже. Тогда кто? Может, кто-то из молодых парней с осветленными волосами? Или человек, сидящий напротив них? Он не спал, наблюдая за мной из-под полуприкрытых век.

Как должен выглядеть тот, кто ограбил двенадцатилетнего мальчишку?

Если бы я сумел заглянуть каждому из едущих в глаза, то нашел бы вора, но я не решился будить пассажиров ради такой проверки.

Разыскивая вора, я прошел весь поезд из конца в конец. Дважды. Безрезультатно. Я вдруг понял: тот, кто украл мой рюкзак, давным-давно спрыгнул с поезда. Меня прошиб озноб. К горлу подступила тошнота. Я не запомнил ни адреса, ни телефона родителей. Янгон – очень большой город. Как я их там разыщу?

Я пристроился в тамбуре какого-то вагона, возле открытой двери. Теплый воздух трепал мою лоунджи. Если бы я знал, на кого злиться, если бы видел его лицо… Но во мне совсем не было злости. Только уныние и чувство одиночества.

Мы ехали весь день. Уже смеркалось, когда поезд достиг предместий Янгона. Поезд и так опаздывал на несколько часов. И вдруг он совсем остановился. Я устало выглянул из окна. Справа и слева по путям шли люди. Впереди – никакой платформы. Мы ждали, что поезд поедет дальше, но он не трогался с места. Некоторые пассажиры снимали с полок свои вещи и шли к выходу.

По вагонам прошли проводники. Оказалось, что локомотив сломался и дальше не поедет. Но до вокзала в Янгоне оставалась всего миля или две. Мы легко сможем добраться туда пешком, если будем идти вдоль путей.

Семьи, ехавшие рядом со мной, вставали, подхватывали свои сумки и коробки, покидали вагон и шли к станции. Я последовал за ними.

Пройдя несколько сот ярдов, мы свернули в сторону, пролезли через проем в живой изгороди и очутились на широкой, ярко освещенной улице.

Вокруг было шумно.

Людно.

И жарко. Намного жарче, чем в Кало. Мои лицо и шея покрылись потом. Грязная рубашка прилипла к коже.

Пассажиры, сошедшие с поезда, точно знали, куда им надо, и расходились во все стороны. Довольно скоро я остался совсем один. Я стоял возле громадного перекрестка, не зная, как быть дальше. Мне хотелось есть и пить. Я настолько устал, что глаза закрывались сами собой. Я спросил у какой-то женщины, где находится центр города, и пошел в указанном ею направлении. Устав идти, я прыгнул в автобус, остановившийся на красный свет. Двери автобуса не закрывались. Я стоял у задней и успел проехать пару остановок, прежде чем меня заметил кондуктор. Тогда я спрыгнул и снова пошел пешком.

Мне попалась улочка, где вдоль тротуаров тянулись небольшие закусочные под открытым небом. Остановившись возле одной из них, я уселся за самый дальний столик. Вскоре ко мне подошел мальчишка. Он был примерно моего возраста: длинноволосый, в зеленой лоунджи и белой рубашке, которая выглядела еще грязнее моей.

– Чего тебе?

– Я голоден.

У Ба всегда говорит, что, когда ты в беде, это лучше всего раскрывает истинную суть тех, кто вокруг тебя.

Мальчишка взял с соседнего столика меню и протянул мне.

– У меня совсем нет денег.

Он задумался, затем подошел к женщине, которая готовила пищу на открытом огне. Они о чем-то заговорили. Женщина махнула в мою сторону котелком и хмуро посмотрела на меня. Вскоре мой сверстник вернулся с тарелкой жареного риса, которую молча поставил передо мной.

– Пить хочешь?

Я кивнул.

Он принес бутылку воды.

– Спасибо.

Мальчишка не ответил. Он стоял и разглядывал меня.

– Чего пялишься? Шрама не видел?

– А он у тебя болит?

– Нет.

Мальчишка снова замолчал.

У меня живот сводило от голода, и я набросился на еду.

– Вкусно, – сказал я, набив рот жареным рисом.

– Ты один? – спросил мальчишка.

– Нет, – почти не раздумывая, ответил я.

– Тогда почему у тебя нет денег?

– Потому что.

– А где твоя мама?

– Уехала по делам.

– А отец?

– Тоже.

Мальчишка задумался.

– Не верю я тебе, – сказал он мне. – Ты совсем один.

– Говорю тебе, нет! – сердито возразил я.

Женщина окликнула мальчишку и указала на посетителей, занявших соседние столики.

– Хочешь еще? – спросил он, прежде чем уйти.

Мне по-прежнему хотелось есть, однако я покачал головой. Нельзя злоупотреблять чужим радушием.

– Зовут-то тебя как?

– Бо Бо. А тебя?

– Хтун Хтун.

Он вытер соседний столик, принял заказы посетителей и пошел к женщине, хлопотавшей у котла. Открыв холодильник, достал две бутылки пива. Все это время Хтун Хтун поглядывал на меня и улыбался.

Я умял весь рис и ждал, когда он вернется.

– Мама сказала: если хочешь, можешь переночевать вместе с нами, – сообщил он, подойдя к моему столику.

Я пожал плечами, словно мне было все равно, где спать.

Когда все посетители разошлись, женщина и ее муж стали убирать столики и стулья. Хтун Хтун им помогал. Я тоже стал помогать. Вместе с ним мы отнесли несколько ведер отбросов на ближайшую помойку. Там возвышалась зловонная гора, кишевшая крысами.

Неподалеку находился парк. Там, под деревом, ночевала семья Хтун Хтуна. Нижние ветки с густой листвой служили крышей. На траве был расстелен брезент, поверх которого лежали рогожные мешки и старые газеты. Посередине этой постели уже спали трое малолетних детей. Есть люди с большими и маленькими сердцами; с сердцами звонкими и глухими.

Одним в жизни выпадает меньше горестей, другим – намного больше.

Мы с Хтун Хтуном лежали рядом со спящими малышами. Было так тепло, что одеяла нам не требовались.

Я сильно утомился и в то же время был слишком возбужден и не мог уснуть. Вдобавок у меня сильно разболелась щека. Я вертел головой по сторонам.

– Что тебя тревожит? – шепотом спросил Хтун Хтун.

– С чего ты так решил?

– Ты вертишься волчком.

– И что?

– Признайся, что твои родители умерли.

– Нет, они живы, – возразил я.

– Не ври. У меня есть дружок. Его родители тоже умерли. Так ему спокойно не сидится. Разве у тебя нет родственников, которые взяли бы тебя к себе?

– Мои родители живы.

– Тогда почему ты не с ними?

– А тебе не все равно?

– Может, ты сбежал от них? Поди, натворил что-нибудь?

– Нет… Это они сбежали.

Хтун Хтун повернулся ко мне и оперся на локоть. Я ловил на себе его внимательный взгляд.

– Оба? – спросил он.

– Да.

– Почему?

– Откуда я знаю?

– Родители так просто не исчезают.

Я отвернулся.

Хтун Хтун тронул меня за плечо:

– Может, останешься с нами? Я бы договорился со своими. Помогал бы нам обслуживать столики и мыть посуду.

– Нет. Я хочу увидеться с мамой. Я очень давно ее не видел.

– А почему?

Мне не хотелось врать. Я хотел рассказать ему о произошедшем, но это было невозможно.

Правда.

Я бы мог в трех фразах рассказать ему правду. В двух. В одной. Но слова не выговаривались. Да и можно ли рассказать едва знакомому мальчишке о самом сокровенном? Сама мысль об этом вызывала у меня оторопь. Рассказать, как все было на самом деле, я не мог. И тогда я сочинил историю про маму, которая была американской киноактрисой. Она была постоянно занята, и на меня ей не хватало времени. Она много раз обещала приехать к нам с дядей в Кало, но всегда случалось так, что ей нужно было срочно лететь в Сингапур, Лос-Анджелес или в Лондон на съемки нового фильма. Я рассказал Хтун Хтуну, что не видел ее целых семь лет и сейчас, накануне ее дня рождения, хотел сделать ей сюрприз. Потом я рассказал ему про рюкзак, украденный у меня в вагоне. Это его не удивило. Должно быть, Хтут Хтун тоже сталкивался со взрослыми, ворующими у детей.

Я закончил говорить. Хтун Хтун молчал. Я подумал, что он уже спит, но, судя по дыханию, он продолжал бодрствовать.

– Она знаменитая?

– Кто?

– Мама твоя.

– Да. В Америке.

– Очень?

– Да, – убежденно ответил я.

– А твой отец тоже знаменит?

– Не настолько, но всегда ездит вместе с ней.

– Как ее телохранитель?

– Что-то вроде этого.

– Понятно. – Хтун Хтун помолчал. – Послушай… – наконец прошептал он. – У меня есть дядя. Он велорикша. Он знает все улицы в городе. Может, с его помощью ты найдешь свою маму. Завтра утром я отведу тебя к нему.

Глава 5

Дяде Хтун Хтуна очень не понравилось, что его разбудили так рано. Еще больше ему не понравилась причина, по которой племянник его разбудил.

– Золотая Долина – это далеко, – проворчал он. – Скажи своему дружку, пусть едет на автобусе или на такси.

– У него нет денег.

Дядя выругался. Потом устало слез со своей велоповозки, заново перепоясал лоунджи, после чего надавил племяннику на плечо:

– Тогда скажи матери, что с нее сытный обед.

Хтун Хтун поморщился от дядиного прикосновения, потом улыбнулся и подмигнул мне.

– Говори адрес, – сказал его дядя, поворачиваясь ко мне.

– Сорок два.

– Сорок два, а улица какая?

Я покачал головой.

– Ты что же, не знаешь названия улицы?

– Что-то с буквы И, – промямлил я.

– Инья-лейк-роуд?

– Нет.

– Золотая Долина – большой район.

– Там еще озеро неподалеку и посольство.

– Какое?

– Я… я точно не помню. На карте оно выглядело большим.

– Американское? – спросил он, предварительно выругавшись опять.

– Наверное… я так думаю.

– А хотя бы имена родителей ты помнишь? – язвительно спросил велорикша.

Я рассказал ему о них все, что знал. Назвал имена. Сказал, что моя мать – американка (и известная киноактриса), а мой отец играет на гитаре и у него нет пальца на правой руке. Я добавил, что моя мама очень высокого роста, очень красивая, а ее улыбка способна согреть сердце.

Дядя Хтун Хтуна выпучил глаза, глубоко вздохнул и мотнул головой:

– Садись.

Он стремительно подошел к своему «велоконю» и запрыгнул в седло. Машин на улицах было немного. Вскоре дядя Хтун Хтуна уже вовсю крутил педали, чтобы пересечь мост, проходящий над железнодорожными путями. Таких мускулистых икр, как у него, я еще не видел. И все равно он шумно пыхтел, везя нас в сторону Золотой Долины.

Проехав с полчаса, он остановился возле уличной закусочной, слез с седла и подошел к женщине, которая крошила овощи. Он заказал чай и стал разговаривать с женщиной. Казалось, он начисто забыл обо мне.

У нее на прилавке стояли банки со сгущенкой «Мой малыш». Я стал считать буквы, потом банки:

– Один… двенадцать… двадцать четыре.

Закончив подсчет, я взялся считать по второму кругу.

– Она знает твоего отца, – сказал дядя Хтун Хтуна, наконец вернувшись к велоповозке. – Он часто приходит сюда пить чай. И живет он неподалеку.

– Откуда она знает моего отца? – недоверчиво спросил я.

– В Золотой Долине живет не так уж много бирманцев, у которых нет мизинца, но которые продолжают играть на гитаре и вдобавок женаты на иностранке. Вот так-то, умник.

Мы свернули на узкую улочку, ведущую к подножию холма. Поднимаясь по склону, дядя Хтун Хтуна крутил педали стоя, напрягаясь изо всех сил. Я сказал, что готов слезть и идти рядом, но он отмахнулся. Все дома на этой улице были за высокими стенами, по верху которых тянулась колючая проволока. На всех мелькавших окнах были решетки, совсем как в тюрьме.

Подъехав к киоску, он еще раз спросил дорогу. Киоскер вышел из будки, указав вперед, потом махнув направо.

– Интересное дело: все знают твоего отца, а вот твою мать никто не знает.

Он мог бы и не говорить.

Мы подъехали к перекрестку. Взглянув на указатель с названием улицы, я сразу вспомнил карту Янгона. Инья-Мейнг-стрит.

– Должно быть, этот.

Дядя Хтун Хтуна указал на белый двухэтажный дом, окруженный стеной и садом, где росли деревья и кустарники. Мы остановились напротив зеленых металлических ворот. Это и был дом номер сорок два. Я слез, горя от стыда, что мне нечем заплатить за поездку.

– Спасибо, – пробормотал я. – Это было…

– В следующий раз возьму с тебя вдвойне, – перебил меня дядя Хтун Хтуна и засмеялся. – Удачи!

Он развернулся и укатил, ни разу не обернувшись.

– Спасибо, – тихо повторил я.

Глава 6

Ворота были закрыты, но не заперты. Приоткрыв их, я проник в сад. Прячась за кустами, я добрался до входной двери, где снова спрятался за колонной. Дверь была открыта. В кухне две молодые женщины готовили еду и весело болтали. Я уже хотел окликнуть их, когда со второго этажа послышался еще один женский голос.

Я сразу же узнал голос мамы.

Одна женщина, схватив коробочку с таблетками, поспешила на второй этаж. Вскоре она вернулась и исчезла за кухонной дверью.

Я беззвучно вошел и прокрался по коридору к лестнице.

С каждым шагом мои ноги становились все тяжелее.

Хотелось повернуть назад.

Хотелось спрятаться.

Хотелось вернуться к У Ба.

Сверху донесся шелест бумаг.

Мое сердце колотилось так, словно я взбежал по двумстам семидесяти двум ступенькам, ведущим к пагоде в Кало.

Или поднялся по лестнице на самое небо.

Я попал в коридор со множеством дверей. Одна была открыта.

На цыпочках я подошел к этой двери.

За дверью я увидел просторную комнату, полную книг. Они стопками стояли на стульях и даже на полу. Совсем как у нас.

Я вошел внутрь.

В дальнем конце комнаты был диван и письменный стол у окна.

Моя мама сидела за столом и что-то набирала на компьютере.

Она сидела спиной ко мне.

Я остановился, боясь шагнуть дальше.

– Мама… – шепотом позвал я.

Она продолжала стучать по клавишам.

– Мама! – уже громче повторил я.

Она замерла. Застыла.

Кресло, в котором она сидела, стало поворачиваться ко мне.

Дюйм за дюймом.

– Мама!

Я шагнул к ней. Сделал шаг.

Потом другой.

Она встала, опираясь рукой о стол.

Я стоял не шевелясь.

Нас разделяло лишь несколько ярдов. Четыре. От силы пять.

И семь лет.

И один шрам.

Самое малое один.

Я не знал, долго ли мы стояли, глядя друг на друга.

Зазвонил телефон.

Кто-то ей звонил.

Она не шевельнулась.

Звонки продолжались.

Мама не реагировала на них.

– Бо Бо, – произнесла она.

Мне хотелось броситься к ней, но я не мог сдвинуться с места. Не мог сделать ни шагу.

Она сама двинулась ко мне. Осторожно, словно я был пугливым диким животным.

Она не торопилась.

Мама делала это намеренно.

Словно боясь, что в любой момент я могу убежать.

Какой же знакомой она была для меня и в то же время – совсем незнакомой.

Моим рукам требовалось время. Моему носу. Глазам. Ушам.

Каждой части моего тела требовалось время.

Почти каждой части.

Мы уже находились почти рядом. Я обнял ее.

У меня кружилась голова. Все вокруг кружилось. Книжные стеллажи, кресло, мамино лицо.

Она подхватила меня, не дав упасть.

Глава 7

Очнувшись, я увидел, что лежу на диване.

Рядом сидел отец.

– Где мама?

– Отдыхает.

– Она заболела?

– Нет, просто устала.

Почему отец не говорил мне правду?

– Это моя вина?

– Ты ни в чем не виноват.

– Я виноват во всем…

– Бо Бо, прекрати! – перебил меня отец. – Почему ты так говоришь?

«Потому что это правда», – подумал я. Потому что никакого другого ответа мне было не придумать.

– Можно мне к маме?

– По-моему, она спит.

– А мы можем взглянуть на нее?

Отец встал и взял меня за руку. Я обрадовался его помощи. Мы вышли в коридор и подошли к двери в самом конце. Отец осторожно открыл дверь. Окна в комнате были распахнуты настежь. Легкий ветерок шевелил белые занавески. Мама лежала в кровати. Она действительно спала. Ее кожа была белее, губы краснее, а волосы чернее, чем я себе представлял. Она была даже красивее, чем в рассказах У Ба.

Отец снова закрыл дверь и повел меня в комнату напротив. Там стояла широкая кровать, шкаф для одежды, книжный шкаф и письменный стол. С потолка свисал вентилятор с деревянными лопастями. К комнате примыкала ванная комната с туалетом, душем и ванной. Такую прекрасную комнату я видел впервые.

– Здесь ты будешь спать, – сказал отец.

– Здесь? – Я даже вздрогнул. – А разве мы не будем спать все в одной комнате?

Мне показалось, что мой вопрос озадачил отца.

– Видишь ли… здесь не так, как в Кало. У нас большой дом. Места много. У нас с мамой своя спальня. У тебя будет своя.

Он не хотел меня огорчить. Но от его слов меня охватила такая глубокая печаль, что глаза снова наполнились слезами. Мне не нужна была отдельная комната. Я не хотел спать один.

Должно быть, отец увидел все это у меня на лице.

– Я хотел сказать… мы потом это обсудим.

Мы стояли, молча глядя друг на друга.

– Есть хочешь? – спросил отец.

– Нет… Или хочу.

Мы прошли на кухню. Женщины, которых я уже видел, крошили овощи. Они были настолько похожи, что я бы не сумел отличить одну от другой. Отец нас познакомил. Женщины оказались сестрами-близнецами. Они жили в комнате за кухней. Мы уставились друг на друга. Я удивлялся им и себе. Можно подумать, они никогда не видели двенадцатилетнего мальчишку. Можно подумать, я никогда не видел близнецов.

Я не знал, что именно мне хочется съесть. Сестры предложили манго со сладким рисом. Я сказал, что помогу им готовить, но они отказались. Мы с отцом уселись в соседней комнате за длинный стол. Вскоре одна из сестер принесла мне свежий, очищенный и нарезанный плод манго и миску вкусного риса. Нам с У Ба не удавалось готовить так вкусно.

Отец смотрел на меня. Сам он ничего не ел.

– Я вчера ждал тебя на вокзале.

– Поезд застрял.

– Я слышал.

– А откуда ты узнал…

– У Ба позвонил мне, когда нашел твое письмо.

Мне стоило бы догадаться.

– Он сердит на меня?

– Он волновался. – Отец смотрел на меня своими большими темными глазами. – Мы тоже.

– Я виноват. Прости.

– Позвони ему потом.

– Позвоню, – пообещал я, поглощая манго.

Я не успел доесть первый плод, когда сестры принесли второй. Я с благодарностью принял и его.

– Что эти женщины здесь делают? – шепотом спросил я, когда сестры вернулись на кухню.

– Они из Хсипо. Им нужна работа. Они помогают нам с мамой по дому и работают в саду.

– А Моэ Моэ с вами больше не живет?

– К сожалению, нет.

– Почему?

– В прошлом году она вышла замуж и теперь живет в семье мужа в Пегу.

– Эти сестры готовят вам еду?

– В будние дни. На выходные мы их отпускаем. Тогда мы сами готовим.

– Мама умеет готовить?

– Конечно. Она замечательно готовит.

– Я тоже, – сказал я.

– Знаю, – кивнул отец.

– А чем еще занимается мама? Она работает?

– Да. Она юрист и консультант.

– А что это за работа?

– Она дает советы иностранным компаниям, которые хотят вкладывать деньги в экономику Бирмы. И еще она консультирует правительство по поводу принятия новых законов.

– И они слушают маму?

– Иногда.

– А что делаешь ты?

– Помогаю маме.

– Даешь советы?

Он подумал.

– Нет. Я бы так не сказал.

– Тогда чем ты занимаешься?

Его единственным ответом была уклончивая улыбка.

– Ты не работаешь?

– Почему же, работаю. Каждый день преподаю английский в монастырской школе.

Когда я умял весь рис до последнего зернышка, мной овладела сильная усталость. Из кухни доносилось тиканье часов.

– Думаю, ты очень устал после долгой поездки и ночлега на улице. – (Я кивнул.) – Хочешь прилечь?

Я снова кивнул.

Отец принес мне лоунджи и чистую рубашку, которая была мне слишком велика. Он повел меня в комнату, которую назвал моей. Я устало повалился на кровать.

– Ты не возражаешь отдохнуть здесь? – с ласковой улыбкой спросил он.

– Нет. А ты можешь еще побыть со мной?

– Конечно.

Он сел рядом со мной. Я кожей чувствовал его теплое дыхание. Отец смотрел на отполированный до зеркального блеска пол, словно мог увидеть там что-то интересное. Я тоже посмотрел на пол, однако ничего не увидел.

– Ты по-прежнему сердишься на меня? – спросил я.

– С какой стати мне на тебя сердиться?

– Потому что я вернул тебе твой подарок – губную гармошку.

– Нет. Я совсем на тебя не сержусь. – Отец потрепал меня по руке. – Не волнуйся. Я понимаю, почему тогда ты на меня разозлился. Думаю, на твоем месте я бы тоже так себя повел.

– Серьезно?

– Да. Задним числом я сожалею, что не рассказал тебе, почему мне понадобилось уехать раньше времени. Я думал, тебе еще рано знать такие вещи… Это было… это было ошибкой. – Отец замолчал и молчал так долго, что я уже начал думать, будто он забыл слова, которые хотел сказать. – Я очень рад, что ты приехал.

– В самом деле? А я боялся, ты рассердишься на то, что я…

– Нет, – перебил меня отец, поворачиваясь ко мне. – Честное слово, я по-настоящему рад, что ты здесь. Но последующие дни не будут легкими. Ни для кого из нас.

Когда он ушел, я передвинулся на середину кровати. Мне было не дотянуться до ее краев. Рядом со мной поместились бы еще двое У Ба.

Может, и все трое.

Все было непросто.

Для каждого из нас.

В комнате было слишком тепло. Я не нуждался в одеяле. Но без дяди, лежащего рядом, ощущалась какая-то пустота. В ванной я нашел два больших плотных полотенца. Я свернул их вместе и прижал к себе. Так я и уснул с полотенцами в руках.

Глава 8

На крыше родительского дома была устроена большая терраса. Там журчал фонтан, окруженный водными растениями. Висели два гамака и стояли несколько горшков с красными, белыми и синими бугенвиллеями и геранями. Там же была беседка, окруженная разросшейся зеленью. Внутри беседки стояли стол, скамейка и два стула.

В этой беседке мы обедали. Когда мы туда пришли, стол уже был накрыт. Беседку освещали несколько зажженных фонариков. Мы с отцом молча сидели и ждали появления мамы.

Я был так возбужден, что не мог сидеть спокойно. Я ерзал на стуле, считал и пересчитывал семнадцать орешков кешью в мисочке, стоящей передо мной. Отец тоже был возбужден. Я это видел по его пританцовывающим ногам. Не помню, чтобы отец так себя вел.

Мы услышали медленные мамины шаги. Она поднималась на крышу. Отец вскочил и пошел ее встретить. Он взял маму за руку и повел к столу. Он сказал, чтобы она непременно села справа от меня.

На маме была красная лоунджи с рисунком и светлая блузка. В темных волосах светился цветок плюмерии. Двигалась она медленно, следя за каждым своим движением. Они не были изящными, как у танцовщицы, но я все равно смотрел на них с удовольствием.

Меня поразили мамины длинные тонкие пальцы, такие же, как у меня. На запястье у нее был браслет, похожий на отцовский: красный ободок с двумя маленькими камнями яшмы.

Взяв салфетку, мама расстелила ее на коленях.

– Как поживаешь? – спросила она.

Она говорила тихо и медленно, словно до сих пор не проснулась. И все равно мне казалось, что даже наши голоса похожи.

Я боялся сказать что-нибудь не то и подбирал слова.

– Хорошо, – наконец ответил я.

– Рада слышать.

Молчание.

– Как У Ба?

– Тоже хорошо.

– Рада за него.

Я подумал, что мама могла бы ему позвонить и спросить сама, но сейчас мне это не казалось важным. Мы могли говорить о чем угодно: о наших курах, свинье или погоде в Кало. Я хотел слушать ее голос.

– С домом все в порядке?

– Конечно.

Долгое молчание.

– Тхар Тхар мне рассказывал, что ты хорошо готовишь?

– Это правда.

Мама снова замолчала, а я стал думать, о чем бы ее спросить. Нельзя сболтнуть какую-нибудь глупость или сказать что-то невпопад. Больше всего я боялся огорчить ее неуместным вопросом. Например: «Почему ты тогда вела себя так, словно не знала, что это я звоню?» Такой вопрос только испортил бы обстановку за столом, хотя я умирал от желания его задать.

Я не сразу придумал подходящий вопрос.

– Ты играешь на губной гармошке? – спросил я маму.

Родители переглянулись. На мамином лице мелькнула улыбка.

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Я подумал… может, вы с папой играете вместе.

– Неплохая мысль, – ответила мама.

Ее речь чем-то напоминала замедленное воспроизведение на дядином кассетном магнитофоне.

– К сожалению, я не настолько музыкальна.

– Я тоже не горазд играть.

– Неправда, – возразил отец. – В Кало ты добился замечательных успехов.

Мама глотнула воды. Мне показалось, что у нее дрожит рука. Но я мог и ошибиться.

Сестры-двойняшки принесли горячую рыбу, овощи и блюдо с рисом. Отец разложил еду по тарелкам.

– Ты любишь рыбу? – спросила мама.

Она взяла вилку, не притронувшись к ножу.

– Очень люблю, – ответил я.

– А какую пищу ты любишь больше всего?

Наверное, есть и другие матери, не знающие любимых кушаний своих детей. Но сам вопрос меня опечалил.

– Я люблю жареный рис. Рыбное карри. Тонкие блины со сгущенкой и кокосовой стружкой. На самом деле я люблю все. Я вовсе не привередливый.

Рыба была очень вкусной, но мама едва к ней притронулась.

Я заметил, как сильно исхудала мама. Наверное, она плохо ела.

То и дело я ловил на себе ее взгляды, но делал вид, что не замечаю их.

Отец по-прежнему беспокойно шевелил ногами под столом.

Сестры убрали тарелки и принесли большое блюдо с ломтями арбуза. Мама взяла всего один ломоть и тот оставила недоеденным.

– Прошу меня извинить, – сказала она. – Я неважно себя чувствую.

Она начала подниматься, но тут же снова опустилась на стул. Отец пришел ей на помощь и повел вниз. Вернулся он далеко не сразу.

Дожидаясь его возвращения, я ел арбуз, пытаясь выплевывать семечки в миску. Большинство их летели мимо. Я подумал об У Ба. Дядя знал мои любимые кушанья.

Вернулся отец. Он сел и попытался улыбнуться мне.

– Я жить хочу и хочу отдавать, – неуверенно запел я и увидел, как разгладилось его лицо.

– Я глубоко копал, ища золотое сердце… – тихо присоединился он. – Я везде искал золотое сердце… а годы шли, и я старел…

– Я жить хочу и хочу отдавать, – повторил я.

Отец барабанил пальцами по столу, отбивая ритм. Мы спели всю песню, но его пальцы продолжали барабанить по столу.

– Мама чем-то больна? – решился спросить я.

Отец прекратил барабанить.

– У нее неполадки с желудком. Такое бывает время от времени. Завтра ей наверняка станет лучше.

– Почему она так странно говорит? Это тоже связано с ее желудком?

– Нет. – Отец смотрел по сторонам, словно что-то искал. – Это… попробую объяснить… ей сейчас непросто. Перед обедом ей пришлось принять лекарство. Встреча с тобой ее сильно всколыхнула.

Последняя отцовская фраза дошла до меня не сразу. Слова впитывались постепенно, как вода в сухую землю на нашем дворе.

Встреча со мной так сильно всколыхнула маму, что ей пришлось глотать таблетки.

До этого я вообще не задумывался о том, как пройдет наша встреча.

Ни разу.

В мозгу всплыли слова о нанесенной ране. Моя рана в какой-то степени была и ее раной. Если для меня нож перестал быть просто ножом, чем это обернулось для нее? Если я, увидев на базаре женщину с ребенком, грустил и не знал, куда деться от тоски, какие чувства вызывали у нее женщины с детьми?

– Может, я смогу ей помочь.

– Как ты сможешь ей помочь? – удивился отец.

Ответа у меня не было. Во всяком случае, я не мог перевести свой ответ в слова. Ты можешь чего-то не видеть, но это существует. Так мне говорил У Ба. И если я не могу перевести свои ощущения в слова, это не значит, что у меня нет ощущений.

Чем больше я думал об этом, тем увереннее становился. Я чувствовал, что смогу помочь маме.

Глава 9

Мы с отцом завтракали на террасе. Он сказал, что мама по-прежнему неважно себя чувствует. Этот день она решила провести в постели. Такое у нее бывает, и мне незачем беспокоиться. К завтраку сестры подали свежие фрукты, йогурт, поджаренный хлеб, несколько сортов джема и кастрюльку с рыбным супом мохинга. Я налил себе супа. Отец ел лишь манго и папайю с йогуртом.

– Твой шрам болит? – вдруг спросил он.

Я поперхнулся супом. Отец никогда не говорил со мной о шраме.

Видя, что меня смутил его вопрос, он добавил:

– У Ба говорил мне, что в последнее время шрам сильно болел.

– Было такое. Иногда я даже не мог спать.

– А этой ночью тоже?

– Нет. Сейчас мне лучше.

– С какого времени началось улучшение?

– Пока я ехал сюда, шрам еще болел. – Я задумался. – Пожалуй, боль начала спадать с позапрошлой ночи. Вчера она была вполне терпимой.

– А сегодня?

– Тоже.

– Ты не возражаешь, если я взгляну?

Я повернулся к отцу левой щекой. Он наклонился и стал внимательно разглядывать шрам. Я не помню, чтобы мой шрам его волновал.

– Ты в Кало обращался к врачу?

– Я даже был в больнице, но там мне не смогли помочь.

– Мама постоянно бывает у одного здешнего дерматолога. Он попутно занимается пластической хирургией. Маме он несколько раз помогал с кожными воспалениями. Наверное, стоит показать тебя ему.

После завтрака отец решил показать мне пагоду Шведагон, но вначале ему нужно было куда-то позвонить. Услышав его разговор по телефону, я прошел в родительскую спальню и открыл дверь.

Из двух окон лился солнечный свет. Под потолком крутился вентилятор. Мама сидела на постели, одетая в белую пижаму. Перед ней стоял поднос с чайной чашкой и фруктами. Я сразу заметил темные круги у нее под глазами.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе утро, – увидев меня, улыбнулась мама. – Входи, дорогой.

Я вошел, закрыв дверь:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

Врунья она была никудышная, как и ее брат. Как и я.

– Но я плохо спала, – тут же добавила она.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Сначала никак не могла уснуть. Потом постоянно просыпалась. Ночью муравьи превращаются в слонов. Слышал такое изречение?

– Слышал, – ответил я и подошел ближе.

– Садись.

Я присел на край кровати. На ночном столике громоздились книги. Поверх лежало несколько коробочек с таблетками.

– А ты как? Спал хорошо?

– Да.

Мама протянула руку, чтобы погладить меня по голове. Я невольно вздрогнул и отодвинулся.

Есть моменты, которые нельзя торопить.

Мама обтерла лицо рукавом пижамы. Я тоже так делал, когда чувствовал подступающие слезы.

– Прости, – прошептала она.

– Бо Бо! – позвал отец. – Где ты?

Мы с мамой переглянулись. Ее глаза были немного затуманены, будто закрыты тонким покрывалом. Но я все равно мог прочесть в них с такой же легкостью, как и в дядиных.

В какой-нибудь другой день зрелище пагоды Шведагон произвело бы на меня большое впечатление. Ее золотая ступа высотой в триста футов, нескончаемые храмы и алтари с маленькими колокольчиками и флажками, большие и маленькие фигуры Будды, толпы молящихся и медитирующих посетителей, семьи, пришедшие сюда просто отдохнуть. Отец повел меня к месту, посвященному родившимся в среду. Он сказал, что мы с мамой оба родились в этот день. Мы зачерпнули воды из фонтана и вылили на голову Будде, следившему за судьбами всех, кто родился в середине недели. Вода стерла черты лица Будды. Оно стало гладким, как речной камень. Выливая воду, отец стоял с закрытыми глазами. Я последовал его примеру. Я хотел загадать желание, но не мог ничего придумать. Мысли разбегались.

Мамины глаза. Они больше не сияли.

Они показали мне, сколько в ней страха. И тоски.

Они рассказали, как она грустна. И как счастлива.

Как неуверенна, как далека. И как близка.

Мне подумалось, что дядя рассказал о ней далеко не все.

Когда мы вернулись домой, мама снова спала. Отец ненадолго скрылся в их спальне. Вернувшись, он объявил, что вечером мы будем обедать вдвоем.

Потом он повел меня в свой кабинет. Отцовский кабинет находился рядом с моей комнатой и был намного меньше маминого.

У противоположной стены стояла гитара. Над ней висел небольшой алтарь с фигуркой Будды в окружении белых и красных цветов. Мне подумалось, что отец здесь не только работает, но и медитирует. На полках лежали книги и стояли две фотографии в рамках. На одной я увидел старый монастырь, а на переднем плане – группу ребят с серьезными лицами. Вместе с ними были и мои родители. Мама держала меня на руках.

На другом снимке мама выглядела так, как о ней рассказывал У Бо. Ее глаза светились силой, а улыбка была способна согреть сердце… Я едва ее узнал.

За рамками я увидел губную гармошку.

– Это моя?

– Да.

– Можно поиграть?

Отец кивнул.

Я взял гармошку, смахнул с нее пыль и дунул. Звук получился металлическим и немелодичным, как в первый раз. Но меня это больше не расстраивало. Я знал: просто нужно поупражняться – и тогда мы с отцом снова сможем играть вместе.

Отец уселся на пол. Я сел рядом.

– Почему вы назвали меня Бо Бо?

– Тебе не нравится твое имя?

– Нравится, но правда, что вы дали мне имя персонажа из мультика? Есть такой мультик про Бо Бо.

– Кто тебе это сказал?

– Ребята в школе.

– Нет. Так звали моего лучшего друга. Он был невероятно смелым и мужественным. И у него было большое сердце, как и у тебя.

Я вновь посмотрел на мамину фотографию.

– А раньше мама выглядела по-другому, – ненароком вырвалось у меня.

Отец через силу улыбнулся:

– Ты тоже выглядел по-другому. Разве нет? Как бы мы жили, если бы время не оставляло на нас свои следы? – Он подтянул скрещенные ноги и выпрямился, словно собрался погрузиться в медитацию, но вместо этого пристально посмотрел на меня. – У Ба тебе рассказывал, что мы с мамой приезжали в Кало?

– Нет, – удивленно ответил я. – А когда?

– В прошлом году. Перед самым днем твоего рождения.

– Вы были в Кало, – повторил я, не веря своим ушам. – И не зашли в дядин дом?

Меня захлестнуло злостью и досадой. Я не знал, какое из чувств было сильнее.

– Почему вы не зашли?

– Мы не могли решиться.

– На что вы не могли решиться?

Злость нарастала быстрее досады.

– Навестить тебя. Мама стояла на улице напротив школы и смотрела, как ты бегаешь по двору во время перемены. Мы собирались встретить тебя у ворот. Но… не получилось. В тот же день мы улетели домой.

Подумать только! Я носился по двору, а в какой-то полусотне ярдов стояла моя мама. Мысль была настолько болезненной, что у меня не находилось слов.

– Мы дважды порывались поехать в Кало. Добирались до аэропорта Янгона. Проходили контроль. Оставалось пройти на посадку. Но мы не могли решиться. В последнюю минуту мама отступала.

– Но почему? Я… я бы так обрадовался. Я бы… – Я вдруг начал заикаться.

– Знаю. Ты был бы рад. Но мама боялась встретиться с тобой лицом к лицу. Неужели не понимаешь?

– Нет!

– Мать, которая располосовала ножом щеку своего пятилетнего сына. Она потеряла контроль над собой и до сих пор не может объяснить, почему это случилось.

Я не хотел сердиться на маму. Я был так рад снова ее увидеть, снова оказаться рядом с ней. И в то же время во мне начало что-то появляться. Нечто темное, о чем я даже не мог рассказать. Печальная злость. Злая печаль.

Семь лет.

Больше половины моей жизни.

– Что именно тебе трудно понять? – спросил отец.

– Вы стояли напротив школы?

Но почему же я их не видел? Почему не почувствовал их присутствия?

Отец не ответил.

– Почему вы меня не окликнули?

– Это не принесло бы нам ничего хорошего.

– Зато мне это принесло бы много хорошего! – вызывающе бросил я.

– Нет, – возразил отец; он пытался говорить спокойно, хотя у него дрожал голос. – Для тебя бы это тоже закончилось не лучшим образом.

Таким удрученным я видел отца всего один раз, когда ему спешно пришлось уехать из Кало.

– Можешь мне верить.

– А с чего ты решил, что ты лучше знаешь? – сердито выкрикнул я.

– Потому что я лучше знаю.

Я хотел возразить и сказать, что это не ответ. Совсем не ответ. Но я не решался снова возражать отцу.

Мы оба молча смотрели в пол.

– Твоей маме нездоровится.

– Так, значит, она все-таки больна?

– В какой-то мере – да.

– Она ходила к врачу?

– Конечно. И продолжает ходить. Часто. К разным врачам.

– И они ничем не могут ей помочь?

– Мама принимает лекарства. Без лекарств ей было бы еще хуже. Но есть болезни, которые не вылечишь ни врачебной помощью, ни таблетками. В лучшем случае они могут уменьшить страдания.

– Значит, мама скоро умрет? – в ужасе спросил я.

– Нет. Телом она здорова. У нее страдает душа.

– И как мама с этим справляется?

– Почти никак. Просто лежит в постели. Печаль бывает маленькой, как лужица. А бывает огромной, словно ливень. Страшнее, когда печаль становится безбрежной, как море, и человек постепенно тонет в ней.

Я проглотил ком в горле.

– Больше всего мама боится, что нечто похожее может произойти снова, – продолжал отец.

– Но я вырос и уже не стану сердить маму, как тогда.

– Дело не в этом.

Он снова говорил спокойно, но не улыбался.

– Мама на тебя нападала?

– Нет. С чего бы ей?

– Ты говорил, что она боится повторения.

– Уверен, ничего подобного уже не повторится. Но нам с тобой не понять мамин страх, как бы мы ни старались. Представляешь, до того момента мама жила в полной уверенности, что никогда не потеряет контроля над своими действиями. И вдруг это случилось. Мама потеряла прежнюю, нерушимую уверенность в себе. Если такое случилось однажды, это может повториться. Понимаешь? Такой страх возникает не у всех. Кто-то с ним справляется. А твоей маме не удается.

– Ты поэтому приезжал ко мне один раз в год?

– Да. Я боялся оставлять ее одну. Она подвержена внезапным сменам настроения.

– Ты постоянно находишься рядом с ней? – недоверчиво спросил я.

– Всегда, когда она нуждается в моей помощи. А поскольку я не знаю, когда именно ей понадобится моя помощь, стараюсь все время быть рядом.

– Это очень заботливо с твоей стороны.

– Так бывает всегда, если ты любишь кого-то превыше всего.

Глава 10

Я проснулся на рассвете от вороньего крика. Встал, подошел к окну. По улице тянулась длинная вереница монахов, собиравших пожертвование у дверей и ворот каждого дома. Возле наших ворот стояли сестры-двойняшки с большой кастрюлей, из которой они черпали рис, насыпая в каждый монашеский тхабейк – чашу для пожертвований. Вереница была бесконечной, словно монахи шли по кругу.

Не зная, чем бы заняться в такую рань, я решил заглянуть в мамин кабинет и взять там какую-нибудь книжку. Но еще раньше взгляд наткнулся на деревянный ящик, стоящий у кровати. В нем лежали изящные тетради в кожаных переплетах, но без ярлыков. Должно быть, ящик принесли ночью, когда я спал. Меня охватило любопытство. Достав пару тетрадок, я начал их листать.

Янгон, 8 марта 2015 года

Дорогой Бо Бо!

Жаль, что я не знаю, как ты там в Кало!

Вчера наши новые соседи пригласили нас на обед. Глава этой семьи из Нью-Йорка, он работает в американском посольстве. Его жена – филиппинка. У них двое детей: мальчик и девочка. Мальчик твоего возраста.

Во время обеда твой отец шепнул мне, что этот мальчишка напоминает ему Бо Бо.

О чем он только думал? Уверена, он не хотел сделать мне больно. Вполне уверена. Слова, вырвавшиеся ненароком. А ведь он всегда тщательно думает, что говорит.

После этого я не смогла оставаться за столом. Нашла предлог, извинилась и ушла.

С моей стороны это было очень невежливо, но я ничего не могла с собой поделать. Я не впервые вставала посреди обеда и уходила. У кого-то может сложиться мнение, что я капризна.

Они ошибаются.

Когда я так поступаю, то делаю это не по капризу, а по жестокой необходимости.

Однажды я пережила состояние, которое мой врач назвал воспоминанием о прошлом. Даже сейчас, спустя год, мне трудно об этом писать.

Это состояние спровоцировал маленький мальчик, который плакал от боли и никак не мог успокоиться. Я сидела на улице, в чайной под открытым небом. Он играл в нескольких ярдах, рядом с плитой. Его отец случайно опрокинул чайник с кипятком. Часть кипятка попала на босые ноги мальчика. Представляю, какую ужасную боль он испытывал.

Его завывания перенесли меня в Кало. Через мгновение я уже находилась в доме У Ба, с тобой и Моэ Моэ. Я действительно туда перенеслась! Я видела стол, на котором мы резали овощи. Мой колченогий стул. Закопченный кухонный потолок. Я слышала твои крики, словно мы находились в одном помещении. Ноздри улавливали терпкий запах только что нарезанного чеснока. Я видела, как ты играешь с ножом. Я слышала, как кричу на тебя. Затем почувствовала, как перегнулась через стол и…

Испуганные крики Моэ Моэ, твой плач, кровь на столе, у меня на руках, на твоем лице.

Все это повторилось снова.

У меня заколотилось сердце. Закружилась голова, стало нестерпимо жарко. Я ловила воздух ртом и даже на несколько секунд потеряла сознание.

Потом несколько дней подряд твой отец только и мог меня успокоить. Своим ровным характером, любовью ко мне, терпением и заботой.

Я – узница, хотя и не нахожусь за решеткой. Я могу идти, куда захочу, и говорить то, что хочу. Однако я не свободна. Я чувствую себя очень хрупкой. Мои колебания настроения просто невыносимы.

Я всем усложняю жизнь.

Я пыталась спрашивать у твоего отца, как ему удается меня выдерживать. Он не понял вопроса.

Даже когда я спросила вторично, подробно все объяснив.

Как будто сама мысль о том, что меня надо выдерживать, кажется ему непонятной.

Он говорит, что однажды оставил меня в Нью-Йорке. Тогда он думал, что родина нуждается в нем.

Он до сих пор сожалеет об этом.

Не знаю, как бы я жила без него. Он – мой якорь.

Меня давно посещает мысль о том, что любовь подобна растению. За ней нужно ухаживать и оберегать, особенно когда она молода и не успела пустить глубокие корни. Иначе любовь, как и растение, засохнет и сморщится. Чтобы она цвела, нужно давать ей все, в чем она нуждается. Но иногда любви удается самой позаботиться о себе, и тогда она вырастает в самых неприглядных местах, вопреки всем обстоятельствам.

А сейчас, мой маленький храбрый Бо Бо, мне нужно лечь.

С любовью,

мама

Янгон, 9 марта 2015 года

Мой дорогой малыш Бо Бо!

Можешь ли ты посидеть спокойно десять минут?

Я не могу. Твой отец медитирует по часу утром и вечером. Меня же не хватает и на десять минут. Неподвижно сидеть, ничего не делая и ни о чем не думая, – это не в моем характере. Медитация делает меня нервознее, вместо того чтобы расслаблять. Она усиливает мои страхи, но отнюдь не мужество. После попыток медитировать я чувствую себя более одинокой.

И тем не менее твой отец считает, что медитация способна исцелить мое сердце. По-моему, он чересчур оптимистичен. Сомневаюсь, будто что-то способно меня исцелить.

Раньше я была очень сильной или, по крайней мере, считала себя сильной, и во многих случаях этой уверенности было достаточно.

Сейчас я часто ощущаю себя предельно слабой. Бывают дни, когда я чувствую себя превосходно. Я работаю, успеваю сделать кучу дел. И буквально на следующий день я с трудом вылезаю из постели. Мне бывает настолько стыдно, что я не решаюсь выходить из дому. Мое настроение способно измениться за несколько часов, а то и минут. Изменение может спровоцировать любая мелочь: вид ножа, шрам на руке таксиста и даже ребенок на руках у матери.

Я – величайшая загадка для самой себя.

Степень недоверия к самой себе у меня выше, чем к кому-либо.

Я не забыла, насколько хрупко доверие, даже к самим себе. Как оно драгоценно, сколько света и заботы ему нужно. И как темно становится, когда Ложь расправляет свои крылья.

Моя подруга Эми говорит, что каждый человек – тайна. Наша пожизненная обязанность – усердно стараться раскрыть эту тайну. Но ее раскрытие ускользает из наших рук.

Я часто возражала ей. Я была убеждена, что хорошо себя знаю.

Я часто думаю о своей матери – твоей бабушке, которую ты ни разу не видел. Ее характер тоже был очень непостоянным. В детстве я не понимала почему. Она проводила много времени в затемненной спальне. Постепенно я стала думать, что спальня для нее была местом, где обитала Боль.

Как было бы ужасно, если бы мы были обречены повторять не только свои ошибки, но и ошибки своих родителей.

Если бы сейчас я могла находиться вместе с тобой!

Тысяча поцелуев!

Мама

Янгон, 10 октября 2015 года

Дорогой Бо Бо!

Вчера из Кало приехал У Ба. Он рассказал, что ты научился ездить на велосипеде и плавать. Я очень благодарна ему за все, чему он тебя учит.

Смогу ли я когда-нибудь объяснить тебе, почему твои родители не живут вместе с тобой?

Мысленно я нахожусь рядом с тобой каждый час каждого дня, но какую пользу это приносит тебе? Я замечаю, как время оставляет свои отметины на У Ба. Он плохо слышит. У него слабеет зрение. Иногда я задаюсь вопросом: как долго он еще сможет присматривать за тобой?

Мне часто снится один и тот же сон. Ты, У Ба, я и твой отец, а также несколько детей из монастыря плывем на деревянной рыбачьей лодке. Я готовлю еду на камбузе и совсем не слежу за огнем. Он вырывается наружу и перекидывается на лодку. Вскоре вся она пылает. Мы прыгаем за борт, но я не знаю, где ты, Тхар Тхар и мой брат. С лодки падают куски горящей древесины, продолжая гореть и в воде. Я погружаюсь все глубже и глубже. Темнота вокруг сгущается, и я теряю вас троих навсегда. Это целиком моя вина. На этом месте я проснулась.

Этот сон будет преследовать меня весь день. Нет большей пытки, чем сознавать, что сама виновата в беде, которую уже никак не исправить.

В жизни мы делаем слишком много накоплений. Я говорю не только о материальных вещах вроде мебели, книг и одежды. Мы накапливаем обиды. Разочарованность. Неисполненные желания. Неосуществленные мечты. Неразделенную любовь. Чувство вины.

Куда нам сложить все эти накопления?

Читая написанные строки, я замечаю, что пишу сплошные вопросы и ни одного ответа. Прости. Я бы очень хотела, чтобы было наоборот.

Крепко тебя обнимаю и хочу никогда не выпускать из объятий.

Мама

Янгон, 21 декабря 2017 года

Мой милый, дорогой Бо Бо!

Минувшие недели дались мне нелегко. Так происходит каждый год накануне твоего дня рождения.

Дня не проходит без того, чтобы я не спросила себя: как я могла так обойтись с тобой? Кто это сделал тебе?

Я… и в то же время не я.

Точно так же я ощущаю себя американкой и… не ощущаю.

Точно так же я ощущаю себя бирманкой и… не ощущаю.

Это была я. И точка.

Вот только я не знаю, какая часть меня повела себя так.

Откуда происходит эта часть? Где она скрывалась до сих пор? Появится ли она снова?

Я ощущаю эту часть как невероятно чужеродную и отталкивающую.

Но она существует. Существовала в прошлом. Возможно, останется со мной навсегда.

Если бы ты только знал, какой стыд я испытываю по поводу этой части. Каким острым бывает сознание, что я так и не смогу достичь примирения с тобой.

Бывают дни, когда стыд удерживает меня в постели.

Бывают дни, когда я не могу посмотреться в зеркало, поскольку мне ненавистно мое отражение.

Без твоего отца я бы всего этого не выдержала.

Без него меня бы уже здесь не было.

Он говорит, что мы не приговорены оставаться такими, какие есть.

Мы не можем, подобно змеям, сбрасывать старую кожу, но мы можем изменяться изо дня в день.

Как я могу ждать твоего понимания, если я сама себя не понимаю?

Я могу лишь просить, что однажды ты меня простишь.

Я могу лишь…

Письмо оборвалось. Это были последние строчки на последней странице тетради. Я перелистал несколько других тетрадей. Мама писала каждый день. Иногда всего одну-две строчки: «Пожалуйста, прости меня… Как мне достичь примирения с тобой?.. Я бы отдала что угодно, только бы…» А иногда она исписывала несколько страниц.

Получалось, что мама каждый день писала мне по письму. Я быстро проделал вычисления в уме. За семь лет она написала две тысячи пятьсот пятьдесят пять писем.

Иногда она добавляла небольшой рисунок. Праздничный торт со свечами. Рождественскую елку. Три птички на ветке. Стол, накрытый на троих. Все они были сделаны красным цветом.

Я снова лег. Мама писала, что является величайшей загадкой для самой себя. Я для себя не являлся загадкой. Но может, я просто недостаточно думал об этом?

Я ощущал оцепенение и пустоту. Я лежал и смотрел на вентилятор, свисающий с потолка. Потом встал и отправился в ванную.

Над умывальником было большое зеркало. Я долго стоял перед ним и смотрел на себя.

Темно-красный шрам. Длинный, глубокий, толщиной со спичку. Он тянется от уголка рта почти до уха. Шрам растет вместе со мной. Из года в год, так же как уши, нос, руки и ноги.

Если повернуть голову налево, я не увижу шрама. А если направо, он сразу же бросится в глаза, как обезображенный нос или заячья губа. Возникало ощущение, будто шрам – единственная черта моего лица. Я наклонился к зеркалу и пристально посмотрел на себя. Длинный нос. Темные глаза. Пухлые губы. Шрам. Длинный, уродливый шрам. Казалось, чем дольше я на него смотрю, тем меньше он становится, хотя это было всего лишь моим воображением. Можно хоть всю жизнь смотреть на этот шрам, и он никуда не исчезнет.

Нет Бо Бо без шрама. И никогда не будет. Шрам был моим, однако он не был мной. Он был всего лишь частью меня.

Я думал о двух тысячах пятистах пятидесяти пяти письмах, написанных мамой.

Я думал о часах, днях и неделях, проведенных ею в постели.

Один разрез и много шрамов.

Мой шрам был видимым; мамины – невидимыми.

Я разделся и пустил воду. До этого я редко мылся под душем и никогда не стоял под горячим душем. Во всяком случае, я этого не помню.

Вода текла по моему телу. Я делал душ все горячее и горячее, пока вода не стала обжигать мне плечи.

Зеркало начало покрываться туманом, и мое отражение постепенно скрывалось за молочно-белой завесой, пока не исчезло совсем.

Глава 11

После душа я вернулся в кровать и уснул. Проснулся уже поздним утром, но отдохнувшим себя не чувствовал. В голове что-то пульсировало. Яркий солнечный свет из окон резал глаза.

Родителей в доме не было. Я обошел все комнаты, пока не нашел их на террасе. Они стояли возле перил, спиной ко мне. Отец обнимал маму за талию, а она положила голову ему на плечо. Их тела слились воедино. Рядом с отцом мама казалась еще меньше ростом и совсем худенькой.

Я обрадовался. Значит, сегодня маме не придется лежать в постели, терзаясь стыдом. Я надеялся, что сегодня она посмотрится в зеркало и увидит, какая она красивая.

Родители не догадывались о моем присутствии. Я бесшумно проскользнул в беседку и сел за стол с остатками завтрака.

На мгновение мне подумалось: может, для всех будет лучше, если я вернусь в Кало? Я тут же отбросил эту нелепую мысль. Дом родителей сейчас был самым лучшим, самым желанным для меня местом, хотя мне и непросто здесь находиться.

Моя мама нуждалась во мне.

А потом родители повернулись в сторону беседки и удивились, увидев меня.

– Как ты здесь оказался? – спросила мама.

Она выглядела отдохнувшей и более оживленной, чем в прежние дни.

– Надеюсь, ты хорошо выспался, – добавил отец.

По его внимательному взгляду я понял: это он принес мне ящик с мамиными письмами.

– Да, – ответил я. – Я всегда хорошо сплю.

И вдруг отец заторопился, сказал, что у него полно дел в городе и он вернется ближе к вечеру. Он пожелал нам прекрасного дня. Прежде чем я успел ответить и о чем-либо спросить, отец быстро спустился вниз.

Мы с мамой остались вдвоем.

Я был так взволнован, что не решался ничего говорить и даже смотреть на нее. Краешком глаза я следил на ней. Мама повернулась к перилам и помахала отцу, который уже шел по двору.

Чувствовала ли она себя узницей сегодня?

Останется ли она со мной или уйдет к себе в кабинет? А вдруг она вернется в постель?

– Тебе сегодня надо работать? – осторожно спросил я.

Мама ответила не сразу.

– Нет, – наконец ответила она и подошла к столу. – Не возражаешь, если я сяду рядом?

Я перебрался на скамейку и постарался как бы ненароком сесть так, чтобы она не видела моей щеки со шрамом.

Она села на стул.

В моей голове теснились вопросы. Мне хотелось так много сказать маме.

Потом вдруг мелькнула мысль, что я себя обманываю. Мы с ней уже знали все нужное и важное.

Мама отвела прядь волос с лица и неуверенно улыбнулась:

– Чем мы займемся? У тебя есть какое-то любимое занятие?

У Ба никогда не задавал мне подобных вопросов. Не зная, как отвечать, я лишь пожал плечами.

– Ты не знаешь, чем хотел бы заняться? – (Я покачал головой.) – Тогда прости меня. Наверное, я задала глупый вопрос.

Мы сидели и молчали. Я привык молчать в присутствии У Ба и отца, но мамино молчание отличалось от их молчания.

– У тебя есть любимый предмет в школе?

Что натолкнуло ее на этот вопрос? Меньше всего мне сейчас хотелось говорить о школе.

– Нет, – ответил я.

– Ни одного?

– Да! – сам того не желая, почти выкрикнул я.

– Я тоже не любила ходить в школу.

Когда я не ответил, мама спросила, хочу ли я есть.

– Нет.

– Ты всегда говоришь «нет»?

– Нет.

Мы оба засмеялись, причем мама смеялась громче меня.

– Рада слышать. А на какой вопрос ты бы сейчас ответил «да»?

На вопрос, боюсь ли я, что она сейчас встанет и уйдет. Она же сама писала, что ее настроение может измениться внезапно. И причиной может быть что угодно. Я боялся, что один неверный мой шаг может вызвать такую перемену.

Одно неуместное воспоминание.

Вид ножа, лежащего на столе.

Разумеется, ничего такого я не сказал.

– Можешь спросить, хорошо ли идут у меня дела, – сказал я.

Это было не совсем правдой. Частичной.

– Здо́рово. Я рада слышать.

– А у тебя?

Мама наморщила лоб и задумчиво наклонила голову: сначала в одну сторону, потом в другую.

– Можно мне ответить твоими словами или это не считается?

– Только если это правда.

Фраза сорвалась у меня с языка раньше, чем я успел ее обдумать.

Мама перестала улыбаться.

Я чувствовал себя так, словно мы шли по узкой гнилой доске вроде той, что перекинута через реку близ Кало. Я всегда боялся ходить по этой доске, поскольку не знал, выдержит ли она меня и сумею ли я сохранить равновесие.

– А почему это не должно быть правдой?

Голос мамы не был ни сердитым, ни раздраженным. В нем звучало удивление и легкая досада.

– Потому что… потому что…

Я вновь стал запинаться. Я мог бы назвать причины, однако не решался произнести их вслух.

Мама встала.

– Ты куда? – испугался я.

– Всего лишь в туалет, дорогой, – сказала она, направившись к лестнице. – Сейчас вернусь.

Я хотел пойти с ней и даже встал, но в последний момент спохватился. Двенадцатилетний мальчишка, будто малыш, идет следом за матерью в туалет. Как бы это выглядело со стороны? Я снова сел и с нетерпением стал дожидаться маминого возвращения.

Вернувшись, мама принесла с собой фотографии. На первой я увидел малыша на мопеде, сидящего между родителями. Он крепко держался ручонками за отца, а мама бережно обнимала его за талию.

– Это я?

Мама кивнула.

Мы с мамой были на всех снимках. На некоторых был и отец. Я добрался до снимка, где мы сидели на лестнице. Моя голова лежала у мамы на коленях. Она гладила меня по волосам и выглядела очень счастливой.

На другом снимке мы играли в футбол на фоне монастыря. А на этом – шли по базару, держась за руки. Иногда мама сажала меня на плечи. Все это были фотографии матери и сына, которым хорошо друг с другом.

Еще я заметил, что на каждом новом снимке мама выглядела все счастливее.

– Ты что-нибудь помнишь из того времени? – с надеждой спросила мама.

Мне не хотелось ее разочаровывать.

– Да, – соврал я. – Многое помню.

– А помнишь, как я тебя кружила?

– Да.

– И песни, которые мы вместе пели?

– Конечно.

– А наши прогулки к водопаду?

– Хорошо помню.

– А что еще? – спросила мама, с надеждой глядя на меня.

Ничего. Я ничего не помнил.

– Помню, как мы играли с Моэ Моэ, – ответил я наугад.

– Да, нам с ней было очень весело, – облегченно вздохнув, сказала мама. – Я рада, что у тебя сохранилось столько счастливых воспоминаний.

Она пересела ко мне на скамейку, взяла из хлебной корзинки ломтик хлеба и обмакнула в чашку с кофе. Совсем как У Ба.

– Тебе надо что-нибудь съесть.

Мама взяла нож, потом другой ломтик, который намазала темно-коричневым кремом и подала мне.

Чтобы не обижать маму, я откусил кусочек. Крем напоминал вязкий шоколад. Вид у него был не слишком аппетитным, но вкус мне понравился.

– Спасибо.

Мама налила мне стакан свежеотжатого апельсинового сока, намазала кремом еще один ломтик, положила сверху тонкие кружочки банана.

– Можно поиграть во что-нибудь, – предложил я.

– До чего же давно я ни во что не играла. А во что ты играешь с друзьями?

Ну как я расскажу ей, что у меня вообще нет друзей? Большинство мальчишек моего класса тратили все свое свободное время на видеоигры, но меня они приглашали редко.

– В «Мобильные легенды», – сказал я.

– Что это за игра?

– В нее играют на мобильном телефоне.

– Я такой игры не знаю. А в футбол вы уже не играете? – удивилась она.

– Почему же, играем. Иногда на перемене.

– А во что вы играете с У Ба?

– В шахматы.

– Увы, в шахматы играть я не умею. А как насчет карт?

– Совсем не умею… Может, поиграем в прятки? Пусть двойняшки нас ищут.

Затея понравилась маме, и мы спустились вниз. Естественно, сестры умели играть в прятки. Мы договорились: прятаться только в доме, а не в саду. Изумленные сестры ушли на кухню. Мы слышали, как они считают вслух.

Мы с мамой беспомощно переглянулись. Под столом не очень-то спрячешься. Да и за дверью не лучше. Мы спрятались за портьерами в гостиной, однако сестры быстро нас нашли. Портьеры не доходили до пола. Нас выдали ноги. Сестры вновь начали считать. И тут я подумал, что можно спрятаться в большом шкафу, который стоял в коридоре второго этажа. Я жестом показал маме, чтобы шла за мной. Мы тихо открыли дверцы шкафа и, забравшись внутрь, спрятались среди одеял, дождевиков и курток. Потом мы закрыли дверцу изнутри.

Внутри было жарко, тесно и совсем темно. Мама полулежала у меня на коленях, но я не видел даже ее силуэта.

Я кожей чувствовал теплое мамино дыхание. Наши сердца бились очень быстро.

Мы сплелись в один комок, чтобы даже при открытой дверце двойняшки нас не увидели.

Сестры поднялись наверх. Мы слышали, как они ищут в комнатах. Мы затаились, как мыши. Двойняшки поднялись на террасу, но быстро вернулись внутрь и спустились вниз, чтобы искать на первом этаже.

И тогда я громко пискнул.

Услышав мой писк, сестры мигом поднялись на второй этаж. Одна открыла дверцу шкафа, но нас не заметила и закрыла снова. Все это время я крепко держался за маму. У меня затекла левая нога, однако я не шевелился.

Если мама и чувствовала себя узницей, по крайней мере она была не одна.

Сестры окликнули нас. Мы не отозвались, и они спустились вниз.

Мама сжала меня в объятиях.

– Если бы я смогла все исправить, – вдруг произнесла она в темноте.

– Я знаю, мама.

– Но я не могу.

– Знаю, – шепотом ответил я, ощупью ища ее руку.

В этот момент сестры поднялись на второй этаж и остановились перед шкафом, шепотом разговаривая о нас. Что за причуда появилась у моей мамы? В этом доме они видели немало странностей, но сегодняшняя превзошла все прежние. Такое приподнятое настроение совсем не свойственно хозяйке. Должно быть, это как-то связано с приездом ее сына. Сестры выразили надежду, что Тхар Тхар скоро вернется, иначе неизвестно, какие еще затеи придумают мать и сын.

Я зажимал мамин рот, чтобы ее смех нас не выдал. В какой-то момент она не удержалась, и ее хихиканье стало слышимым.

Мы выкатились из шкафа прямо к ногам сестер. Двойняшки не сразу оправились от шока.

Играть дальше они не захотели.

– А теперь давай погуляем по городу, – предложил я.

Не скажу чтобы мама обрадовалась моему предложению.

– Там слишком шумно и людно. Зачем тебе в город?

– Мне нужно отдать долг, – ответил я и рассказал, где провел свою первую ночь в Янгоне и каким образом добрался до их дома.

Такси высадило нас перед отелем «Стрэнд». Мама предложила зайти туда и чего-нибудь выпить. Человек в черном пиджаке и элегантной лоунджи открыл нам дверь. В вестибюле, возле стойки администратора, нас встретило еще несколько мужчин. Они поздоровались с нами и поклонились. Кто-то включил кондиционер на полную мощность. В вестибюле было так холодно, что моя кожа покрылась пупырышками. На стене висело громадное зеркало. Мы остановились перед ним, глядя на себя как на незнакомцев. Я встал рядом с мамой. Я смотрел на ее глаза. На ее рот. Я думал, до чего же мы похожи. Я всегда представлял, что мы похожи, и не ошибся. Мамино лицо ничего не выражало и было похоже на маску. Я повернул голову набок. Шрам был виден даже издали. Я и представить не мог, что у меня такой суровый взгляд. И тогда я начал корчить рожи. Моя глупость вывела маму из оцепенения. Мы засмеялись: сначала тихо, затем все громче и громче.

Мне хотелось сказать ей, что нет такой тюрьмы, в которую она была бы заключена навсегда.

У нее больше не было причин бояться.

Ни меня.

Ни самой себя.

Она больше не должна относиться к себе с неприязнью.

И никто не должен.

Мне не хотелось сидеть с ней в этом промерзшем отеле. Я хотел идти с ней по улицам, как дети обычно ходят с родителями.

Мы вышли и направились по улочке, где двое мальчишек играли в футбол. Мяч оказался возле наших ног. Мама ловко удержала мяч и передала мне. Меня это так удивило, что я не успел затормозить мяч, и он укатился в открытую сточную канаву.

Удивляясь собственной неловкости, я выловил мяч из канавы и бросил ребятам. От него отвратительно пахло канавой.

– На школьной площадке у меня получается гораздо лучше, – сказал я.

Мама искоса посмотрела на меня. Наверное, родители всегда так смотрят на детей, когда сомневаются, что те говорят правду.

Я взял маму за руку, и мы пошли дальше. На перекрестке мы свернули на Маха-Бандула-роуд. Там было очень людно. Чайные и ресторанчики выставили часть столиков на тротуар. На каждом углу чем-то торговали: газетами, манго, ананасами и даже отвертками и висячими замками. Мне нравилась людская толпа. Она напоминала базарный день в Кало.

Но на маму уличный шум действовал плохо. На следующем перекрестке она повела меня в кондитерскую. Там было потише. Мы заказали по порции ванильного мороженого и чашку эспрессо маме. Сделав заказ, мы прошли к столику.

Взяв бумажную салфетку, мама скатала шарик и ловко бросила в мусорную корзину ярдах в десяти от нас.

– Тебе повезло, – сказал я.

– Похоже что так. Раньше я неплохо играла в баскетбол.

Она скатала второй шарик и снова попала в корзину.

Я сделал три попытки, и все мои шарики пролетели мимо. Я решил, что с меня хватит.

Мама засмеялась и спросила, чем мы занимаемся на уроках физкультуры.

– Только не бросанием бумажных шариков в мусорные корзины, – ответил я.

Мы с удовольствием съели мороженое. Я перевернул свою вазочку и ждал, когда последний кусочек упадет на ложечку.

– Хочешь еще порцию? – предложила мама.

– Нет, спасибо.

Мама заказала себе вторую чашку эспрессо.

– А чего бы ты хотел? – вдруг спросила она.

– Ты о чем? – удивился я.

– Чего ты желаешь?

Я не понимал ее вопроса.

– Я никогда не делала тебе подарков ко дню рождения и хотела бы исправить положение.

Мама предлагала искренне, от души, и все равно ее предложение смутило меня. О каком дне рождения шла речь? О двенадцатом? Одиннадцатом? Десятом? А как насчет девятого, восьмого, седьмого, шестого? Я был бы рад праздновать каждый из них вместе с мамой. Я бы с радостью каждый год открывал ее подарок. Но я не получал подарков.

Теперь мама хотела бы исправить положение. С чего начать? С тех утренних часов, когда я шел в школу один, а других ребят провожали родители? В младших классах всех ребят после занятий кто-нибудь да встречал. Всех, кроме меня. Как это исправишь?

– Спасибо, но у меня есть все, что нужно, – ответил я.

– И ты действительно ничего не хочешь? – недоверчиво спросила мама.

– Ничего.

Я не знал, как объяснить, что никакой подарок не вернет прошедшее время.

– Ты весь в отца, – улыбнулась мама.

По ее словам я не мог понять, хорошо это или плохо.

Мама удивлялась, как я намереваюсь отыскать рикшу, которому задолжал за поездку. Я хоть представляю, сколько рикш в Янгоне? Разумеется, этого я не знал. Зато я очень хорошо помнил закусочную, где меня накормили, и место, где спал. Это место находилось рядом с маленьким парком, невдалеке от пагоды, которую я заметил с Маха-Бандула-роуд.

Мы пошли дальше. Довольно скоро я нашел закусочную. Хтун Хтун уже работал. Увидев меня, он заулыбался во весь рот. Мы присели за свободный столик.

– Я бы чего-нибудь выпил, – сказал я.

– И я, – ответила мама.

Вскоре к нам подошел Хтун Хтун.

– Это она? – шепотом спросил он, наклонившись к моему уху.

– Да.

– Знаешь, а она и в самом деле похожа на знаменитую актрису. Она обрадовалась твоему приезду?

– Еще как!

Мама поблагодарила Хтун Хтуна за то, что его семья помогла мне в беде. Мы заказали чай и содовую. Все это время Хтун Хтун не сводил глаз с моей мамы. Его родители тоже разглядывали ее без всякого стеснения. Принеся нам заказ, Хтун Хтун наклонился ко мне и сказал:

– Я точно видел твою маму на старой афише. И моя мама тоже видела.

– Вполне может быть, – шепотом ответил я. – Наверное, на той, где она вместе с Леонардо Ди Каприо.

– Я тоже так думаю.

Ложь порождается трудностями, выдумки – воображением.

– О чем вы там секретничаете? – спросила мама.

– Ни о чем. Совсем ни о чем, – ответил я, и мы с Хтун Хтуном прыснули со смеху.

– Я бы так не сказала.

– Честное слово, ничего особенного, – возразил я, и мы засмеялись еще пуще.

– У вас вкусный чай, – сказала мама.

– Вам принести еще чашку? – спросил Хтун Хтун.

– Нет, спасибо.

– Желаете что-нибудь съесть?

Мама покачала головой. Но мне не хотелось уходить так скоро, и я заявил, что сильно проголодался.

Хтун Хтун принес нам меню. Мне было все равно, какое кушанье есть, и я заказал жареный рис. Он был даже вкуснее, чем в прошлый раз.

– Хочешь попробовать? – спросил я у мамы.

– Хочу.

Мама не взялась за ложку. Она ждала, когда я покормлю ее.

Я зачерпнул ложкой риса, убедился, что туда же попали кусочки овощей и яиц, и поднес ложку к маминому рту.

– О-о… Очень вкусно.

Хтун Хтун сиял от радости. Отойдя, он вскоре вернулся вместе с родителями. Его отец держал в руках мобильный телефон. Взрослые переминались с ноги на ногу, не решаясь заговорить.

– Можно вас сфотографировать? – спросил Хтун Хтун.

Вопрос удивил маму, и она посмотрела на меня.

– Конечно, почему бы нет, – ответил я, делая вид, что, как и она, удивлен их интересом.

Хтун Хтун тоже фотографировался. Первой снялась его мать с моей мамой, затем его отец. Наконец они попросили сделать семейный снимок вместе с моей мамой. Все снимки они немедленно разместили в Facebook и с гордостью показали нам.

Мы дали Хтун Хтуну десять тысяч кьят для его дяди. Хтун Хтун ответил, что это слишком много и вернул нам половину. Брать деньги за напитки и еду он отказался, объяснив, что это подарок ко дню рождения.

– К какому дню рождения? – удивилась мама.

– Не говори ей про дни рождения, – шепнул я Хтун Хтуну, пока взрослые не начали задавать вопросы. – Ей не нравится стареть.

Глава 12

Голос отца я слышал даже на втором этаже. Отец говорил по телефону. Я спустился в столовую. К этому времени отец закончил разговор и сказал маме:

– Ты записана к дерматологу на четыре часа. Уверен, он тебе поможет. Через полчаса нам выходить.

Мама подошла к двери и вдруг сказала:

– Я возьму с собой Бо Бо.

– Возьмешь? – удивился отец.

– Да.

– К дерматологу?

– Да.

Отец подбирал слова.

– Дорогая… ты уверена?

– Да.

– Мне поехать с вами?

– Нет.

Отец посмотрел на маму, потом на меня, словно мне было решать, ехать или нет.

– Ты хорошо об этом подумала?

С каждым вопросом голос отца звучал все тише, и в нем появлялось все больше сомнения. А в мамином голосе с каждым ответом появлялось все больше решимости.

– Да.

– Можно отправиться туда втроем. Я обожду на улице.

– Не надо. Мы с Бо Бо справимся и вдвоем. – Сказав это, мама вышла из столовой.

Отец стоял посреди комнаты. Его встревоженное лицо насторожило меня. Он все еще обдумывал ответ и только сейчас понял, что мама уже приняла решение. Он стал беспокойно ходить взад-вперед.

Мы с мамой поехали на такси. Мама надела большие очки от солнца с зеркальными стеклами. Очки закрывали половину лица, и в них отражалась моя физиономия. Очки немного придавали маме сходство с узницей.

Мне вовсе не хотелось участвовать в маминой затее. Я не хотел идти к врачу ни с ней, ни с отцом. Шрам есть шрам. Чем врач сумеет мне помочь? Да, шрам иногда сильно болит. Нужно сжиться с этой болью. Никакой врач ее не уберет.

– Мама!

– Да.

– Давай вернемся домой.

– Нет.

– Я могу дойти пешком. Я не маленький, не заблужусь. – (Она покачала головой.) – Знаешь, шрам совсем перестал болеть.

Она снова покачала головой.

Я был готов и дальше возражать, но понял, что мама не отступит от своего решения. Остаток пути мы ехали молча.

Кабинет доктора У Тхант Хтейна находился на улочке близ пагоды Суле. Рядом с грязноватой дверью была прикреплена табличка, написанная от руки: «Дерматолог и пластический хирург». Я не знал, что это такое.

Мы уселись в приемной, узкой, без окон. Но даже там мама не сняла очков.

Приемная была заполнена пациентами. Рядом со мной на корточках сидел мужчина. Его лицо было багрового цвета, совершенно высохшее. Кожа шелушилась, как кора эвкалипта. Напротив нас сидела девочка одного со мной возраста. У нее была обожжена правая рука. Пальцы напоминали прутики.

Я бы с удовольствием встал и вышел отсюда.

Ожидание не затянулось. Врач дружески поздоровался с мамой и спросил о ее здоровье. Он позвал нас в кабинет, где попросил меня сесть напротив. Мама села сзади. Врач взял меня за подбородок. Он поворачивал мое лицо в разные стороны и внимательно рассматривал. От доктора Хтейна пахло затхлым табачным дымом. С каждой секундой мне становилось все противнее находиться в его кабинете.

– Выглядит так себе, – сказал он, качая головой.

Врач достал из ящика стола небольшой фонарик и направил мне на лицо. Потом велел открыть рот, прижал мне язык плоской деревянной ложкой и стал осматривать мою щеку изнутри.

– Как тебя угораздило так порезаться? – спросил он.

У меня сбилось дыхание. Вопрос застиг меня врасплох.

– Я… я… в общем…

– Это я виновата, – сказала мама, не дав мне вымолвить ни слова.

– Несчастный случай? – небрежным тоном спросил доктор Хтейн, продолжая разглядывать мой шрам.

Я задрожал всем телом и повернулся к маме.

Она медленно сняла очки и сказала:

– Нет, это не было несчастным случаем.

С каждым словом ее голос дрожал все сильнее. Даже на расстоянии я чувствовал, как сильно бьется ее сердце.

– Когда ему было пять лет… – Мама глотнула воздуха. – Я полоснула ему по щеке ножом.

Есть такие тяжелые жизненные обстоятельства, лгать о которых человеку становится невмоготу. У Ба никогда не рассказывал мне о чем-либо подобном.

Врач решил, что он ослышался.

– Постойте, вы сами разрезали сыну…

– Да, – перебила мама.

Врач посмотрел на маму, потом на шрам и снова на маму. Он опустил руки и молча сел.

Не раздумывая, я вскочил со стула, подошел к маме и обнял ее. Я прижал ее голову к своей груди и держал крепко, целуя ей волосы.

Я больше не хотел, чтобы врач осматривал шрам.

Я не нуждался ни в каких мазях.

Я не хотел снова идти на прием.

Мне было все равно, понимает ли врач, как тяжело случившееся сказалось на нас.

Все было непросто. Для каждого из нас.

Я взял маму за руку и молча вывел из кабинета. Потом из приемной. Мы шли мимо людей, каждому из которых кто-то или что-то причинило зло, случайно или намеренно. Мама просто шла за мной.

Я вел ее, продираясь сквозь толпы пешеходов, и ждал, что вот-вот откуда-то появится отец. Я увидел его в дверях какого-то магазинчика. Прохожие постоянно загораживали его. Мы остановились. Я окликнул отца, но он не ответил. Может, он прятался? Или его там не было, а мне просто почудилось?

Мы прошли по бульвару, достигли перекрестка и, не дожидаясь красного сигнала, стали переходить улицу. Машины отчаянно гудели, какой-то мужчина что-то кричал нам вслед, но мы не останавливались, пока не оказались в парке.

Я хотел идти дальше, но мама выбилась из сил. Мы упали на траву. Казалось, за нами гнались и мы без остановки пробежали полгорода. Мы лежали рядом, растянувшись на траве. Мама тяжело дышала, ловя воздух ртом.

Шло время. Мы оба пытались отдышаться.

Мысленно я все еще находился в кабинете, вдыхал запах затхлого табачного дыма, слушая вопрос доктора и мамин ответ.

Это я виновата.

Это я виновата.

Это я виновата.

Потом картина размылась, перед глазами почернело, и я увидел другую картину. Мама, дядя и я сидим за столом в дядином доме. Мама встает, затем снова садится. Она о чем-то спорит с У Ба, затем кричит на меня. Я не слушаю. Мама приходит в ярость. Она теряет самообладание и уже не кричит, а орет. Губами и языком я ощущаю острое лезвие. Металл приятно холодит мне рот. Затем я чувствую пронзительную боль и сладковатый вкус крови во рту. Вбегает отец. Дядя кричит. Стол накреняется. Я падаю со стула, ударяясь головой о половицы.

Я напрочь забыл этот момент и только сейчас вспомнил. Казалось, я переживаю его снова. Во второй раз. В третий. И в четвертый.

Я вспотел. Лицо пылало. Все мои попытки дышать ровно и глубоко ничего не давали. Мне не хватало воздуха.

Один-два-три.

Один-два-три.

Даже счет не помогал.

– Мама! – позвал я.

Она не отвечала.

Я взял ее за руку и ощутил бешеное биение пульса. Ее сердце по-прежнему гоняло кровь по телу.

– Я хочу домой.

Мама молчала. Я сел. Ее глаза были закрыты. Я боялся, что она потеряла сознание.

– Мама! – всполошился я. – Пожалуйста, скажи хоть слово!

Она не отвечала. Я сел рядом и положил ее голову себе на колени. От головы шел жар. Волосы прилипли к ее вспотевшему лбу. Мама дрожала, как будто ее бил озноб от высокой температуры. Она находилась в худшем состоянии, чем я. Я не знал, что́ с ней и как мне быть.

Требовалось ли от нас мужество, превосходящее силу наших сердец?

Я понимал: маме нужен врач. Но где искать врача? И как я оставлю ее одну? Вокруг нас сидело несколько супружеских пар разного возраста. Кто ел то, что принес с собой, кто читал или просто лежал, не обращая внимания на нас. Я громко позвал на помощь. Один мужчина тут же вскочил и подбежал к нам. За ним последовали и другие взрослые. Вскоре нас окружила толпа любопытных. Один из них сказал, что он врач.

Этот человек присел возле мамы на корточки, прощупал ее пульс, потрогал лоб и заявил, что ее нужно как можно быстрее везти в больницу.

И вдруг за спиной я услышал отцовский голос.

– Ей не нужен врач, – запыхавшись, возразил отец. – Ей нужны мы.

Отец обнял меня. Я уткнулся в его грудь, как будто мы не виделись целый год. Я очень надеялся, что он не разомкнет объятия в следующую же секунду.

Кто-то снимал нас на телефон. Другой человек закричал на снимающего, требуя это прекратить.

А потом мама очнулась. Она увидела множество незнакомых лиц, окружавших нас, и не сразу поняла, где находится. Я погладил ее руку, а отец что-то прошептал ей на ухо. Что – я не расслышал.

Мужчина, назвавшийся врачом, предложил ей минеральной воды. Какой-то парень спросил, не хочет ли она подкрепиться, и протянул сухое пирожное. Мама поблагодарила их, но отказалась. Она попыталась встать, однако ноги ее не держали, и она снова села на траву.

Мы с отцом помогли ей встать, осторожно подняв на ноги. Она держалась за нас обоих. Медленно, маленькими шажками мы пошли в сторону улицы. По правде говоря, я сам едва стоял на ногах.

Глава 13

События последующих дней я помню расплывчато. Мы с мамой лежали на родительской кровати и в основном спали. Просыпаясь, я всякий раз слышал ее тихое, ровное дыхание. Я брал ее за руку и снова засыпал. Комната наполнялась солнечным светом, потом он исчезал. Воздух делался то теплее, то прохладнее. Иногда за окнами кричали вороны. Иногда стояла тишина.

Открывая глаза, я всякий раз находил на ночном столике кувшин с водой, бананы и кусочки свежего манго. Но мне не хотелось ни пить, ни есть.

Время от времени кто-то из нас вставал и шел в туалет, потом возвращался и молча ложился снова.

Присутствие отца я ощущал по звуку его мягких шагов, когда он приносил воду и фрукты.

Так я еще никогда не спал. Этот сон не снимал усталости. Он не имел ни начала, ни конца.

Я погружался в него без сновидений, затем выныривал.

И тем не менее внутри меня что-то происходило. Я чувствовал, как ко мне постепенно возвращается сила. Должно быть, прошло немало времени, прежде чем я снова захотел пить. Потом есть. Я тихо встал и выскользнул из спальни.

Снизу доносились негромкие голоса. Это не были голоса сестер. Значит, у нас появился гость.

Снедаемый любопытством, я спустился вниз. В кухне отец, склонившись над раковиной, чистил рыбу.

Рядом с ним стоял мой дядя.

– У Ба! – закричал я, бросился к нему и обнял.

Он тоже обнял меня.

– Крепче, – попросил я.

Дядя обнял меня со всей силой, какая у него была.

Мне хотелось знать, как он жил все это время, давно ли приехал и сколько времени намерен провести здесь. Но отец и он сказали, что вначале мне нужно поесть. Отец достал из холодильника домашний лимонад. У Ба сел рядом со мной. Кажется, он собирался что-то сказать мне.

Тут меня прошибла мысль: должно быть, родители хотят отослать меня назад в Кало. Это ведь по моей вине с мамой случился обморок. Если бы я не приехал в Янгон, если бы она не повела меня к дерматологу, ничего бы не произошло. Кто знает, какая еще катастрофа может приключиться из-за меня? Я не хотел, чтобы мама становилась узницей, но и возвращаться в Кало тоже не хотел. Мама была права: по сравнению с Кало Янгон был людным, шумным и не слишком привлекательным. И в то же время я не хотел уезжать от родителей.

– Ты приехал, чтобы забрать меня? – глядя на дядю, спросил я.

– Нет, – ответил он. – С чего ты так решил?

– Честное-пречестное? – недоверчиво спросил я.

– Честное-пречестное, – ответил отец. Видя мое сомневающееся лицо, он тоже присел к столу. – Совсем наоборот. Мы с мамой хотели спросить, не останешься ли ты с нами в Янгоне.

Такой ответ меня очень удивил.

– Мы будем очень рады, если ты останешься жить с нами.

Отец ждал моего ответа, а я не знал, что́ ему сказать.

– Неподалеку есть очень хорошая школа, – продолжал отец. – Преподавание там ведется на английском. В нашем доме достаточно места. – Он не так истолковал мое молчание. – Не торопись с ответом. Подумай.

– Мне незачем думать.

Я посмотрел на У Ба. Как я оставлю его одного в Кало? Кто будет ходить ему за покупками? Кто будет ему готовить? Стирать белье? Массировать ноги? Ему будет нелегко без меня.

– А как же ты? – спросил я дядю.

– Часть года я могу проводить с вами в Янгоне. А когда здесь становится чересчур жарко – возвращаться в Кало. Ты на каникулы можешь приезжать ко мне и оставаться столько, сколько захочешь.

– Но ты не любишь путешествовать, – напомнил я.

– Ради тебя я с удовольствием выдержу все тяготы дороги, – ласково улыбнулся У Ба.

Сверху послышался мамин голос. Она звала меня. Перепрыгивая через две ступеньки, я взбежал на второй этаж.

– К нам приехал У Ба! – еще из коридора крикнул я.

Долгий сон благотворно подействовал и на маму. Сегодня ее глаза были совсем другими; не такими, как в те дни, когда она ненавидела себя.

Как же она обрадовалась, увидев брата! Ее смех был таким, как рассказывал У Ба.

Мама надела легкую куртку и предложила всем подняться на террасу. Там она щурилась от солнца, ходила по террасе из конца в конец, молча и восхищенно глядя на цветы, словно уже не ждала снова их увидеть.

Потом она легла в гамак и попросила меня лечь рядом.

Я недоверчиво посмотрел на металлические столбы, к которым крепился гамак.

– Не волнуйся, тебя они выдержат, – пообещал отец.

Я лег рядом с мамой. Отец качнул гамак. Гамак немного просел под весом моего тела, но не порвался. Мы плавно качались. Над нами синело безоблачное небо. Отец ушел вниз за напитками. У Ба прошел в беседку и смотрел на нас оттуда.

Мама подняла руку и указала на красный браслет с двумя кусочками яшмы:

– Знаешь, что это такое?

– Талисман? – предположил я, и она кивнула. – Он приносит удачу?

Мама задумчиво смотрела на браслет, трогая камешки, потом ответила:

– Да. Столько удачи, что понятия не имею, куда ее девать.

– Этот браслет тебе папа подарил?

– Нет. Я купила три одинаковых браслета у одного старика на базаре Богйок-Аунг-Сан. Один твоему отцу, один себе и один тебе. Хочешь, я отдам тебе этот?

– А где третий?

– В ящике письменного стола. Тот будет моим.

– А для У Ба?

– Завтра мы купим такой же и ему.

Удовлетворенный объяснением, я согласился. Мама сняла браслет, надела мне на правую руку и поправила так, чтобы крепко держался.

Она улыбнулась и хотела что-то сказать, но я приложил палец к ее губам. В этот момент мне не требовались слова. Все, что я хотел знать, я видел в маминых глазах. В ее лучистых, сияющих, прекрасных глазах, говорящих со мной.

Все было хорошо.

Или настолько хорошо, насколько это возможно.

Благодарности

В создании этого романа, помимо меня, принимали участие и другие люди. В этой связи я хочу поблагодарить Уинстона, моего друга и попутчика в поездках в Кало. В течение последних двадцати пяти лет он вместе со мной ездил из одного конца Бирмы в другой, неутомимо рассказывая о своей родине и ее культуре. В равной степени я признателен Томми. За эти годы я встречался и беседовал со многими людьми. Так у меня появилось много друзей, чьи блестящие идеи тем или иным образом повлияли на эту книгу.

Выражаю особую благодарность моему бирманскому издателю Вайнг Вайнгу, Йенсу-Уве Паркитни, Францу-Ксаверу Августину, Тхинтлу, Хтейн Лин, Куо Зо Моэ, Берту Морсбаху, Ма Эй, Гансу Лейендекеру, Соэ Паинг, Саншайн, Джиму Коннорсу, Пьон Кэти Найнг, Люку де Вегу и сестре Марте.

Искренне благодарю доктора Кристиана Иерига за большую помощь в объяснении особенностей болезни Джулии.

Горячо благодарю моих друзей Стефана Абарбанелля и Ульриха Генцлера, наблюдавших, как появляется рукопись романа, и питавших ее своими вопросами, предложениями и очень благожелательной поддержкой.

Роман пишется в одиночку, но его издание – всегда коллективный труд, за который выражаю особую благодарность моему удивительному издателю Ханне Дидерихс и всей команде издательства «Blessing Verlag». Благодарю Тило Экхардта, Маргарет Аммер и Дорис Шук, а также их сотрудников за поддержку и страстность, с какой они участвовали в выходе этой книги.

Благодарю моего сына Джонатана за его точные и критичные комментарии и похвалу. То и другое мне очень помогло.

И как всегда, моя особая, горячая и искренняя благодарность моей жене Анне. Эта книга, как и предыдущие, не появилась бы без наших многочисленных и порой спорных разговоров и обсуждений сюжета, без ее советов, терпения и неутомимого ободрения в те дни, а их было немало, когда меня одолевали сомнения.

Примечания

1

Новое (с 2005 г.) название Рангуна. Автор использует прежнее название страны – Бирма, хотя с 1989 г. страна называется Мьянмой. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Лоунджи – национальная одежда бирманцев, как мужчин, так и женщин; мужская юбка представляет собой кусок хлопковой ткани, сшитый по боковому шву.

3

Чирута – сорт сигар с обрезанными концами.

4

Второй по значению праздник после бирманского Нового года.

5

Чинлон – древняя бирманская игра в мяч, сплетенный из тростника.

6

У меня мало денег (англ., с грубой ошибкой).

7

Диплом с отличием (лат.).

Content

Ян-Филипп Зендкер
Сердце, которое помнит

От издателя

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Благодарности

Примечания