Телохранитель Генсека. Том 1.

Глава 1

— Куда прёшь, Шумахер недоделанный? — я выскочил из машины.

Добежал до копейки, заглянул в салон. За рулём — дед. Бледный до синевы, руки трясутся. Ещё бы, такой стресс. Его копейка выскочила с просёлочной дороги. Старик думал проскочить через трассу, а меня и не заметил. Заглох и встал поперек дороги. Я чудом успел затормозить в паре метров от «лихача».

— Сынок… я, это, на кладбище опаздываю…

— Будешь так лихачить, отец, ты туда точно не опоздаешь, — ответил я, недобро усмехаясь. — Скорее окажешься там досрочно, вне очереди.

На зеркале копейки болтался амулет — фигурка совы или филина, к ней приделан пучок перьев.

— Спаси и сохрани, — бормотал дед, — спаси и сохрани…

— Ты бы лучше образок на панель приделал вместо этого. Иконку какую что ли… Николая Угодника хорошо бы. Он помогает в дороге.

Старик едва не плакал. Даже жалко его. Но не столкнулись — и ладно.

«Сынок», «отец»… А ведь человеку за рулём едва ли больше семидесяти пяти. Лет на десять постарше меня — не больше. Деревенские люди часто выглядят старше своего возраста.

— Да это… машина заглохла, — проблеял старик.

— Давай заводи свой драндулет, не дай Бог еще кто въедет!

Я вернулся к своему джипу. Подождал, пока дед заведет жигуль и уберется с дороги. Любопытно, на какое кладбище он торопился? Здесь ведь их несколько.

Настроение испортилось окончательно. И так погано было с самого утра. Жена весь день мозг по чайной ложке выедала. Методично выклевывала, пока собирала чемоданы. И потом всю дорогу не умолкала, пока вёз её в Шереметьево.

Давно бы развелся, но я тогда окажусь на улице. Квартира ведь на жене — досталась ей в наследство. То, что прожили вместе тридцать пять лет, она не вспомнит. И что пахал все эти годы, как проклятый, тоже не вспомнит. А вот что её папа оплатил нашу свадьбу и подарил мне машину, этого жена не может забыть. Её папаша уже лет десять как на том свете, но достаёт меня даже оттуда.

Сейчас уже и не вспомню те времена, когда любил жену. Да что любил, не помню даже, когда у нас с ней был секс. Последние три года точно нет.

Как дочь укатила в Испанию замуж, то жена тут же перебралась в её спальню. И всё — любовь прошла, завяли помидоры. Хотя нет, любовь прошла намного раньше. Наверное, ещё после перестройки. Когда я вылетел из КГБ, дослужившись всего лишь до капитана. Не развелись тогда, пожалуй, только из-за дочери. А потом оставались вместе уже по привычке.

А теперь какой уж развод в моем-то возрасте… Зачем? Сколько мне осталось? Лет десять? Жизнь пролетела, а я и не заметил.

Задумавшись, я слабо смотрел на дорогу. Полосу вижу, а мыслями далеко… Клонило в сон.

Вздрогнув, стиснул руль и слегка подался вперёд, инстинктивно убрав ногу с педали газа. Это меня и спасло. Резкий свистящий звук ворвался в салон. Черная тень на миг заслонила обзор. Я машинально вывернул руль вправо, ударив по тормозам. Джип слетел с трассы в кювет и остановился.

— Мля! Чуть тачку не угробил… — выскочив из салона и осмотревшись, я едва не взвыл — капот прочерчивали свежие царапины. — Зараза, да что же сегодня за день такой!

На обочине что-то слабо трепыхалось… Что ж это такое, интересно, прилетело в лобовое?

Залез в карман, пальцы запутались в цепочке. Выудил пучок перьев. Откуда у меня в кармане этот амулет? Он же в дедовской копейке на зеркале болтался. А в салон к нему я не лез… Ничего не понимаю…

Стряхнул амулет на землю.

Достал из другого кармана мобильник. Подсветил и присвистнул:

— Вот ведь сволочь, — воскликнул, разглядев, что явилось причиной остановки, — летать тебе больше негде, только на шоссе! Козёл винтокрылый!

Причиной моей проблемы оказался достаточно крупный филин. Птица притихла и больше не шевелилась. Я несильно ткнул этот комок перьев носком ботинка. Реакции не последовало. Сдохла что ли?

— А не сдохла бы, я б тебе сам башку отвернул, — все еще продолжая злиться, пробурчал я. Нагнулся, приподнял с земли распростертое крыло. — Ничего себе, птичка! Скажи кому, не поверят.

Я прикинул, за сколько можно продать нечаянную добычу. Из филина с размахом крыльев метра в полтора получится прекрасное чучело. Понятно, денег с продажи пернатого гиганта не хватит на покраску машины. Но с паршивой овцы, как говорится, хоть за моральный ущерб сдёрнуть.

Застелив заднее сидение покрывалом, я закинул туда филина. Сам сел за руль, дал газу — и выехал обратно на дорогу. Хорошо, что у меня джип, а то можно было бы надолго застрять в этом грязном кювете…

Выехал на трассу и повернул к городу.

— Чёртов филин! — некоторое время я все еще не мог успокоиться. Но постепенно переключился на более приятные мысли.

Когда вернусь, надо будет заглянуть к Верочке. Она у меня — ух! — молодая, горячая. С ней иногда удавалось забыть о возрасте. Через раз, но всё же… Взял мобилу, ткнул пальцем надпись «Михалыч СТО». Сейчас жена уже в самолёте, смотрит в иллюминатор. А я совершенно свободен, можно не шифроваться. В трубке «Михалыч» ответил приятным женским голосом:

— Да, Вовочка?

Поморщился. Сколько раз просил не называть меня Вовочкой! Сразу вспоминались анекдоты времён моего счастливого советского детства.

— Алло, Верунчик, я к тебе. Что купить? Конечно, душа моя, для тебя всё, что угодно. Да, заеду, в «Пятёрочку»…

Бах!

Закончить разговор помешал резкий толчок в спину.

Скрежет, треск рвущейся ткани…

Филин, о котором я уже и забыл, вдруг очухался. Замахал большими крыльями, и со страху вцепился когтями мне в плечи.

Я рефлекторно отмахнулся, телефон вылетел из руки и стукнулся обо что-то сзади. Не разбился бы. Пытаясь стряхнуть птицу, я на миг забыл о вождении, но тут же опомнился, покрепче ухватив руль.

Яркий свет внезапно ударил по глазам.

Я что, выехал на встречку?

Рефлекторно вывернул руль, слишком резко взяв влево…

Удара не помнил, как вылетел из машины — тоже. Просто обнаружил себя лежащим на земле. С затылка к уху стекала горячая струйка. Поднес ладонь к глазам и не удивился, увидев на пальцах кровь. Скосив глаза, посмотрел на колеса перевернутого автомобиля…

— Повезло… — сказал и не узнал свой голос — молодой, звенящий. Поднял руку, пошевелил пальцами. Обручального кольца на безымянном пальце не было. Слетело с руки? Но на среднем не оказалось старого шрама. Как так?

Сел. Огляделся.

Только что была зима. Лежал снег. И вдруг лето.

Я сорвал пучок душистой травы и приложил к горящему лбу. Из Шереметьево ехал зимним вечером. А сейчас утро, светает. Тёплое летнее утро.

Стараясь справиться с головокружением, хмыкнул:

— Нормально… Ехал зимой, перевернулся — очнулся летом. Но ведь не в госпитале лежу, а здесь же, возле дороги… Амнезия? Может повредил голову? Кружится, немного болит, но не очень-то и сильно… А вдруг… Может я умер? На лбу от таких мыслей выступили холодные капли пота. Глупости какие! Я больно ущипнул себя за руку. Перестарался — зашипел даже. Ну вот, что и требовалось доказать — мертвый бы ничего не почувствовал.

— Чертовщина какая-то… — я снова посмотрел на автомобиль.

Моего джипа не было и в помине, вместо него на боку лежала «копейка». Точно такая же, как у деда, который торопился на кладбище. Только не старый драндулет, а новенький, будто с конвейера. Ладно, с этим потом разберёмся.

Я полез в карман куртки и снова выудил оттуда злосчастный амулет с перьями. Что за мистика? Я же выбросил этот хлам раньше, когда столкнулся с птицей. То же самое сделал сейчас. Размахнулся и закинул амулет подальше в траву. Движение отдалось в голове резкой болью. Эх, все-таки чмт, наверное. Потому и мерещится всякое…

Не смог сдержать стон. Нашарил в кармане платок, приложил к ране на затылке. Ткань моментально пропиталась кровью. Но больше ничего, кажется, не сломано. Руки, по крайней мере, целы. Позвоночник тоже в порядке, сидеть могу. Теперь надо встать.

Посмотрел на ноги и только сейчас обратил внимание — на мне джинсы. Качественные. Индийские. Кажется, фирма называлась «Милтон». У меня когда-то такие были. Им сносу нет. Хотя точно помню, что с утра был в спортивном костюме. И в теплом пуховике, а теперь на мне легкая куртка из плащевки.

Достал кошелек. Открыл и не поверил своим глазам — советские купюры! Пять красных десяток и фиолетовый четвертак.

Во внутреннем кармане обнаружились красные корочки удостоверения. Тисненый герб Советского Союза на обложке. Открыл книжечку. С фотографии на меня смотрел человек, которого я смутно помнил… Но где и когда я мог его встречать? А, точно! Он выступал перед нами, тогда ещё курсантами Минской школы КГБ. Ветеран. Только здесь на фото он молодой, сухое лицо, ранние залысины.

— Медведев Владимир Тимофеевич, заместитель начальника восемнадцатого отделения девятого главного управления КГБ СССР, — вслух прочитал я.

Почему-то вдруг стало очень спокойно. Тревога ушла. Наверное, это шок после аварии. Другого объяснения странному спокойствию я не находил. Попытался встать. Тело слушалось, но стоило подняться, как всё вокруг поплыло. Будто на карусели верчусь.

Я услышал звук мотора подъезжающей машины, визг тормозов и голоса… Голосов было много. Они роились, окутывали меня, взрывали мозг. И говорили, говорили.

Странно, из автомобиля вышли всего двое, почему столько голосов? Говорят глухо, словно слова пробиваются сквозь вату.

— Владимир Тимофеевич⁈ — это тот, что повыше. Откуда-то я знал его. Сергей Соколов, лейтенант.

— Слава Богу, жив, — облегченно вздохнул второй, невысокий. Этого зовут Егором. Егор Кошелёв, сержант.

— Гбешная форма, а бога поминаешь, — пробормотал я.

— В смысле? — у высокого вытянулось лицо. — Давай в машину его.

— Не хватало, чтобы он тут умер…

Кто, кто это сказал? Он же сейчас не раскрывал рта, я точно видел.

И тут же новые слова из ниоткуда:

— Не думать об этом, накаркаю…

— Он расстроится…

Но губы не шевелились ни у того, ни у другого. Кто говорит? Да кто говорит-то⁈

И почему на них советская форма? Общевойсковая, с тёмно-синими погонами. Знакомо, сам в такой же ходил. Только очень давно.

Откуда я их знаю? Я ведь точно с ними знаком. В голове такая каша. Лица, имена, названия. Будто мои воспоминания перемешались с чужими.

— Рябенко как чувствовал, послал следом…

— Голова у старика работает, глаз алмаз у него…

— Чутьё дай Бог каждому…

Голова кружилась, лица казались размытыми. Я закрыл глаза, зажмурился, несколько раз моргнул, прогоняя сверкающие звёздочки перед глазами. Наверное, покачнулся. Эти двое подхватили меня под локти. Странно, оба едва достают мне до плеча. Вроде не хилые парни. Поясница не болит. Неделю позвоночник «стрелял». И вдруг прошло, как бабка отшептала. И печень совсем не чувствую. Обычно после удара начинала ныть. Даже легкий толчок вызывал болевые ощущения — последствия перенесенного гепатита. А сейчас вылетел из машины и ничего. Только голова болит. Точно сотрясение.

Подошли к черной Волге. ГАЗ-24, надо же, какой раритет! А так хорошо сохранилась машина. И сиденья кожаные. Стоит больших денег. Это кто же у нас такой богатый? Но… Где мой джип?

Мне помогли усесться. Тронулись не спеша — заботились обо мне, чтоб не растрясти больного. Я устало откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Во рту чувствовалась неприятная сухость.

— Надо к заднему входу подъехать…

— Он крови не любит…

— Здесь дети, чтобы не увидели…

Они бормотали и бормотали, я молчал и слушал. Надо поинтересоваться, куда меня везут? Кто они такие? Почему на них советская форма? Вопросов много. Но вдруг навалилась усталость. Разберусь потом.

Потом мы шли по коридорам. Под ногами пружинил ворс ковров. Иногда я покачивался, клонился к полированным деревянным панелям в половину стен. Случайно покачнувшись, уперся рукой в большое, во всю стену, зеркало. Из зеркала на меня смотрел молодой мужчина. Тот, чья фотография была в удостоверении. Высокий, под два метра, широкоплечий. Видно, что тренированный — сухое, мускулистое тело, сильные ноги.

Это что, моё отражение⁈

Двое в форме увлекли меня дальше по коридору. В голове всплывали картины комнат, лестниц, переходов. Я помнил каждый закуток в этом доме.

Когда тот, что пониже, открыл дверь, я даже обрадовался, что уже финал.

Или финиш⁈

— Беги за медсестрой! — тот, что повыше ростом, отпустил мой локоть, послышался звук удаляющихся шагов.

Я рухнул на деревянную, застеленную плюшевым покрывалом, кровать и отключился. Не потерял сознание, просто заснул. И даже увидел сон.

Снился ангел, его теплые руки забирали боль. Потом будто пчелы кусали меня. Даже во сне было больно. Потом ангел разговаривал с пчелами:

— Поспит пару часов, будет как новенький. Черепно-мозговой вроде нет.

— Крови потерял много? Переливание нужно делать? — басом спрашивали пчелы.

— Нет, не слишком. Просто кровеносных сосудов на голове много, отсюда обильное кровотечение даже от небольшой раны. Нам даже зашивать не пришлось.

— Ладно, работайте. Там машину привезли. Пойду разбираться. Странная авария. Очень странная.

И сон тоже странный. Я открыл глаза. Надо мной склонился ангел. Синеглазый, с большой грудью. Размер четвертый, не меньше. От ангела пахло духами. С удивлением я узнал аромат «Красной Москвы». Откуда такое ретро?

— Ой, вы проснулись? Я вас разбудила? Простите! — защебетала миловидная медсестра, молоденькая, около тридцати. Круглое улыбчивое лицо, на щеках ямочки. — Ох, и напугали же вы нас, Владимир Тимофеевич! Александр Яковлевич вообще рвёт и мечет.

Я слушал и не слышал её. От девушки веяло добротой. Так же чувствовал её искреннее беспокойство.

Ещё раз осмотрел комнату и попытался сесть. Медсестра кинулась ко мне, поправила подушку, помогла устроиться поудобнее.

— Вас как зовут? — спросил у неё.

— Вам точно к Чазову нужно, — она с жалостью посмотрела на меня.

Кто такой Чазов? Попытался вспомнить. Нет, человека с такой фамилией я точно не знаю. Но тут же всплыли воспоминания. Человек в белом халате, приятное лицо под кудрявой шапкой волос. Упрямо поджатые губы, длинный нос уточкой, внимательный, умный взгляд. Я вспомнил, что он мне нравился, хороший человек. Или не я вспомнил? А кто? Кто мне подсказывает какие-то чужие, лишние воспоминания? Да что, вообще, творится⁈

Лежу на кровати с полированными деревянными спинками. Напротив у стены шкафы. Древние, сейчас таких не делают. Повернул голову — стеклянный столик уставлен лекарствами. Над ним зеркало. В углу телевизор, тоже древний. «Берёзка», если не ошибаюсь. Огромный ламповый ящик с выпуклым экраном. Такие, насколько помню, весили под сто килограмм.

— Алевтина, — ответила девушка на мой вопрос.

— Очень приятно, — искренне улыбнулся я. Алевтина действительно показалась мне самым приятным моментом во всей этой безумной истории.

Про таких говорят «кровь с молоком». Белое лицо, румяные щеки, брови чёрные. Глаза голубые, длинные прямые ресницы. И фигурка ничего — полновата, но талия на месте. Про грудь молчу. Уже оценил.

Организм отреагировал на мои мысли моментально. Я изрядно удивился, почувствовав мгновенную эрекцию. Резко сел, не хватало ещё позориться, лежа с поднятым на члене покрывалом.

— Владимир Тимофеевич, вы правда не помните? — ворковала меж тем медсестра.

Так, стоп! Почему снова Тимофеевич? Я же Владимир Николаевич. По крайней мере, с утра был им. Гуляев Владимир Николаевич, шестидесятого года рождения. И память точно не отшибло. Я помнил, как отвез жену в аэропорт, как ехал к любовнице. Аварию тоже помнил. Как по дурости закинул в салон дохлую птицу, а она вдруг ожила…

Память я точно не потерял. Скорее уж нашел еще одну, дополнительную. Разобраться бы еще, чью. Вспомнил отражение в зеркале, потом фотографию на удостоверении. Владимир Медведев? Вот кто точно Тимофеевич!

— Это ж надо было так перевернуться, — причитала девушка. — Хорошо хоть живы остались. Ну ничего, сейчас принесу обед. Немного подкрепитесь и сил прибавится. Как себя чувствуете? Не тошнит? Голова не кружится?

— Нормально. И поел бы с удовольствием, — ответил я, и вправду почувствовав голод.

— Я быстро. А вы пока телевизор посмотрите. Я включу.

Она метнулась к ящику, воткнула вилку в розетку. Нагнулась, нажала кнопку стабилизатора, на который я не обратил вначале внимания. Алевтина дождалась, пока загудит стабилизатор и только потом нажала кнопку под экраном.

Экран посветлел, потемнел, мигнул и… из глубины выплыло изображение.

— А сейчас, товарищи, мы поговорим о здоровом питании… — на экране появилась худенькая женщина и я с удивлением вспомнил её имя: Элеонора Белянчикова, ведущая программы «Здоровье». Или Юлия? Да, вроде Юлия. Я их почему-то всегда путал — Юлию Белянчикову из «Здоровья» и Элеонору Беляеву, которая вела «Музыкальный киоск».

— Алечка, какое сегодня число?

— Десятое августа, — ответила девушка. — Вы недолго были без сознания, вас привезли всего два часа назад.

— А год какой?

— Ой! — девушка всплеснула руками, прижала ладошки к круглым щекам. — Вы и этого не помните? Семьдесят шестой год. Тысяча девятьсот семьдесят шестой… Простите, одну минуточку… Я сейчас вернусь, поесть вам принесу.

Она выскочила за дверь.

Осторожно спустил с кровати ноги, сунул ступни в кожаные шлёпанцы. Встал, прислушиваясь к своему состоянию. Голова все еще слегка кружилась, но уже меньше. Слабости в ногах нет, в целом чувствую себя нормально.

Дошел до столика, придерживаясь за стену. Посмотрел в зеркало и уже не удивился, увидев в нём тридцатипятилетнего мужчину. Жесткое волевое лицо, большие залысины. Одет сейчас в полосатую фланелевую пижаму.

Итак, что мы имеем? Варианты один лучше другого. Я сошёл с ума? Нет. Сойди я с ума, мысль о сумасшествии даже бы не возникла. Напротив, когда крыша съезжает, всё кажется логичным и правильным. Может, меня чем-то накачали? Тоже нет. Галлюциногены так не работают. Первое, что отрубается после приема наркоты, это способность критически мыслить. Сейчас я был бы в эйфории. Либо, наоборот, впал в тяжелейший депрессняк. Я попал в прошлое? Блин, так не бывает! А, может, я в коме? Как Деревянко в сериале. Как он назывался? Другая сторона луны? Или нет — обратная сторона? Там герой тоже попал в аварию и пока он лежал в коме, его сознание плавало в прошлом. Может, и я сейчас так же лежу в коме, а сознание плывёт в потоках времени?

Бред. Но слишком реальный бред! И, как это не странно, самая оптимальная версия происходящего. Самая реальная.

Однако, где бы я ни был, надо выбираться.

— Соберись и подумай, как вернуться назад, — приказал себе вслух.

И тут же меня прошила мысль: а куда назад-то⁈

Куда мне возвращаться? В забитую пробками Москву? К телевизору с идиотскими сериалами и пошлыми ток-шоу? Что там ждёт меня? Или кто?

В том-то и дело, что никто.

Я снова опустился на кровать. Спрятал лицо в ладонях. В голове по-прежнему бурлила какая-то каша. Мои воспоминания сплетались с воспоминаниями Медведева. Хаотично, бессистемно, будто в мозгах тасовали колоду карт.

Дверь распахнулась. Тело само среагировало, рефлекторно, без участия приказов мозга: я вскочил и вытянулся в струнку.

В комнату вошёл Леонид Ильич Брежнев.

Глава 2

— Ну что ж ты, Володечка, аккуратней надо быть за рулём. Я ж тебя сколько учил: не гони! А если гонишь, то будь внимателен, — звучал голос, знакомый каждому моему сверстнику.

Настоящий Брежнев?.. Леонид Ильич? Одна часть моего мозга еще сопротивлялась. Говорила: не верь, это актёры, тебя разводят! Другая же относилась ко всему происходящему вполне серьезно. И, что самое странное, эта другая постепенно побеждала. С каждой минутой я все сильнее погружался в новую реальность и начинал в нее верить.

Ну точно ведь Брежнев! В самом простом, домашнем виде. На нём надеты слегка растянутые трико и шерстяная олимпийка с надписью «СССР» на груди. Через плечо перекинуто махровое полотенце. На ногах — шлепанцы из мягкой кожи. Такой весь домашний и добрый.

Знакомое с детства лицо. Я будто снова стал пионером, стою на линейке возле красного знамени с серпом и молотом. Вскидываю руку, отдавая салют. Под барабанную дробь и звук горна…

— Юные пионеры, к борьбе за дело Ленина будьте готовы!

И мы хором отвечаем:

— Всегда готовы!

Я крепко зажмурился, потом открыл глаза. Словно прогоняя видение. Но генеральный секретарь никуда не пропал. Стоял и смотрел на меня с сочувствием.

— Александр Яковлевич, дай ему отдохнуть, — обратился Брежнев к человеку, который вошёл с ним. Мне этот человек в генеральской форме тоже показался знакомым. В памяти всплыло: «Рябенко, Александр Яковлевич. Начальник охраны Брежнева. Мой начальник!». Блин, снова не моя память! И начальник это не мой, а Медведева.

— К Чазову отправьте, — приказал генералу Леонид Ильич, а потом снова повернулся ко мне. — Ты, Володечка, мне живой и здоровый нужен. Пусть тебе Чазов голову просветит. А то что-то смотрю, до конца в себя не пришёл. Такое после контузии бывает. С фронта помню. Ну, выздоравливай, Володечка, ты мне скоро понадобишься.

Он развернулся и покинул комнату.

Генерал Рябенко на минуту задержался. Подошёл ближе, смотрел на меня несколько минут молча, потом сказал:

— Встанешь на ноги, мы с тобой ещё поговорим. Не поставил в известность меня и старшего по смене. Грубое нарушение дисциплины.

— Я же в свой выходной, — машинально, на автомате, начал оправдываться.

— Разберёмся, — отрезал Рябенко. В его голосе звенела сталь. — Давай приходи в себя, потом побеседуем.

Он тоже вышел. Я снова рухнул на кровать.

Итак, пора принять: я попал в прошлое. Оставлю это пока основной версией происходящего. Всё равно никаких более правдоподобных идей не имеется.

Что же делать дальше? Вернуться в две тысячи двадцать пятый я не могу. Да и не хочу. Много радости снова стать старым и больным? Никому не нужным, списанным человеком в «возрасте дожития»? Ну нафиг такое счастье! Даже если я теперь в коме и всё это мне мерещится, тоже чёрт с ним! Вполне себе нормальная такая кома, интересная даже.

Как говорится, если не можешь изменить ситуацию, прими её и обрати себе на пользу. Я, конечно, не ходячая энциклопедия, но кое-что помню из прошлого. И в силу возраста, и в силу предыдущего профессионального опыта.

Например, генерал Рябенко, тот, что заходил с Леонидом Ильичом. Старый служака, которому генсек доверяет безусловно. Начальник охраны. Это я помню.

Нахожусь я, если не ошибаюсь, в Заречье. Дача Брежнева. В моем времени на этом месте Рублёвка. Дача никуда не делась — в ней музей, и я там бывал. Так что с расположением комнат более-менее знаком. В коридорах не заплутаю.

Сейчас здесь семьдесят шестой год. Первый год десятой пятилетки.

В Америке президент Джеральд Форд готовится к выборам. Хотя нет, это в семьдесят пятом было. Сейчас семьдесят шестой, и он с треском продул Джимми Картеру, баптистскому проповеднику. Или ещё не продул, а только продует? Да, выборы в Америке традиционно в ноябре. Сейчас август. Хотя если здесь действительно прошлое и семьдесят шестой год, то какая разница, кто там Америке главный? Тут гораздо важнее фигура Мишки Горби. Он куда больше роли сыграет в развале СССР, чем вся Америка вместе взятая.

Где был в семьдесят шестом Горбачёв? Если не ошибаюсь, пока он командует Ставропольским краем, но скоро Андропов перетащит его в Москву. Точно! Читал как-то в большой статье, она так и называлась «Мишка Меченый».

Что еще? Хм… Вроде как и всё, ничего полезного больше не приходит на ум… Брежнев, Брежнев… В голову лезут только анекдоты. «Лёня Брежнев — бровеносец в потёмках». Во время моей молодости «прорабы перестройки» старательно культивировали мифы о дряхлом старце, которому помогали переставлять ноги. За которого писали речи, который ничего не решал, и все решения принимала коррумпированная кремлёвская элита. Мой отец, прошедший войну, всегда говорил, что мы будем вспоминать времена Брежнева как золотой век. Прожив веселые девяностые, после вечно пьяного Ельцина, и позже, наблюдая, как одни взлетают на финансовый Олимп, а другие опускаются на самое дно, я понимал, что мой отец был прав.

Эх, телефон бы сейчас… Нормальный мобильник с интернетом. Чтоб любую информацию иметь под рукой. Но увы, придется обходиться данными из моей памяти. Будем надеяться, что правдивых воспоминаний в ней больше, чем ложных.

Может, я маловато помню о семьдесят шестом годе, но хорошо знаю, что будет дальше. Я это сам прожил. Так что не собираюсь отказываться от возможности изменить будущее к лучшему. Но действовать придется осторожно, по ситуации. Сначала надо присмотреться, разобраться, кто есть кто и что происходит.

С памятью всё понятно. Настоящий Владимир Медведев, похоже, действительно погиб. Иначе в голове происходили бы диалоги, но его личность никак не даёт о себе знать. Правда, кое-какая информация из памяти Медведева мне доступна. Не всегда, а только эпизодически, вспышками. Главное, чтоб потом эта часть мозга не атрофировалась — она мне еще пригодится. А повезет — смогу прокачать и даже использовать по мере надобности. Будет всегда под рукой такая вот локальная энциклопедия чужого опыта и знаний. Поможет адаптироваться в новой жизни.

Что ж, цели ясны, задачи определены. А действовать буду по обстоятельствам.

Я поднялся, подошёл к окну, отодвинул легкую занавеску. День солнечный, чирикают птицы. Красота! И как-то не представляется в этой картине мира многомиллионная шумная Москва. Забитая автомобильными пробками, чадящая в небо трубами предприятий. Бурлящая толпами людей на улицах и в метро.

— Ой, да что ж вы встали, Владимир Тимофеевич? — в комнату вошла Алевтина с подносом в руках. — Ну-ка давайте в кровать!

Она поставила поднос на тумбочку. В животе заурчало. Аппетит такой, что кажется, съел бы быка! Но увы — на подносе бульончик и пара сухариков.

Я выпил бульон, сухарей тоже хватило на один зуб.

— А посерьезнее ничего нет?

— Вам нельзя. Нина Александровна запретила. Я ей звонила, она скоро сама подъедет. Сейчас уколы и поспать надо.

А Нина Александровна у нас кто? Точно, вспомнил сам, без «помощи» Медведева — личная медсестра Леонида Ильича. Она же «дорогая Нина», последняя любовница Брежнева. Не знаю, правда или нет, но в моё время в блогах только ленивый не писал о любовных похождениях Генсека.

Где-то читал, что именно она, Нина Александровна Коровякова, подсадила Брежнева на сильнодействующие снотворные. Практически на наркоту. Она была на особом положении в окружении Генсека. Даже, насколько помню, присутствовала на заседаниях политбюро.

По просьбе Алевтины я вернулся в кровать. Девушка воткнула мне в вену иглу капельницы, закрепила бинтом. Она всё время что-то говорила, речь была журчащей, спокойной и совсем не раздражала.

— Вы спите, спите. Это же ваша комната, никто не будет беспокоить. Я пока посуду вынесу. Ой! — девушка уронила ватный тампон, нагнулась за ним. Ткань на груди затрещала, в вырезе мелькнул белый атлас лифчика. Я не мог отвести взгляд. Покрывало снова предательски вздыбилось, пришлось повернуться на бок, чтобы стоящий член не смущал девушку.

Эх, погубят меня бабы!

Алевтина сделала вид, что не заметила, как жадно я разглядываю её прелести. Но щёки девушки из розовых сделались пунцовыми. Даже шея и область декольте покраснели. Она повернулась к двери, а я смотрел на ее бедра и пышные ягодицы. В моем времени, увидев такое «богатство», предположил бы, что девушка переборщила с силиконом. Или с накладками на ж… гм… заднее место. Но здесь всё, так сказать, настоящее. Я сжал покрепче зубы, стараясь успокоиться. Дождался, пока медсестра оставит меня одного.

«Ну почему все нормальные мужики всегда женаты? Хоть бы его жена умерла, а я оказалась рядом! Вовочка…», — девушка подхватила поднос и вышла, пару раз оглянувшись на меня.

Так, стоп! Я что, только что прочёл мысли Алевтины⁈ Интересно девки пляшут… Что-то не сходится. В голове словно на мусорке, половина данных — новые, из чужой жизни. Теперь ещё и чтение мыслей. Так вот что это за шум в голове постоянно! Я-то думал, голоса в голове — признак шизика, а оказывается… Телепатом заделался? Вот это сюрприз! Если это правда, то в мой арсенал попаданца, меняющего мир, добавилось очень мощное оружие!

Ситуация с каждым новым открытием становится всё более интересной и запутанной. Попробую упорядочить.

Итак, предположим, я действительно попал в прошлое. Оказался в теле тренированного бойца, телохранителя Брежнева — это плюс. Я молод и силён, что особенно радует. С работой комитета госбезопасности знаком не понаслышке, сам когда-то служил. Систему знаю. И это тоже плюс. Тут главное не спалиться на мелочах. Интересно, что бы делал, окажись я в теле физика-ядерщика, к примеру? Или капитана подводной лодки?

И самое главное — я знаю будущее. То грёбаное нищее, унизительное будущее, которое организовал Горбачёв всем людям бывшего Союза. Ну почти всем, если не брать в расчёт всяких Березовских, Чубайсов, Абрамовичей и подобных им аферистов. Я это «будущее» прожил день за днём. На собственной шкуре ощутил всю «прелесть» перестройки. Каждую реформу протащил сквозь свою жизнь на собственном горбу. Вплоть до 2025 года…

Пусть я теперь не какой-то там большой начальник, но зато имею прямой контакт с самим Брежневым! А это, если проявить толику смекалки, означает большие возможности. Я нахожусь в центре событий и могу повлиять на них.

И то, что я, кажется, улавливаю чужие мысли — огромный бонус. Только надо проверить, со всеми это работает настолько хорошо, или только Алевтину читаю, как открытую книгу?

Первое, что нужно сделать — это фильтры. Научиться контролировать, так сказать, «спонтанное включение». А то порой голова трещит от ненужного шума. А иногда хотел бы прочитать чужие мысли, но ничего не слышно, кроме невнятного бормотания со всех сторон.

Так что для начала буду тренировать защиту, отсекать шум, который не относится лично ко мне. Постараюсь научиться настраиваться на мысли конкретного, нужного мне человека.

Вспомнилась недавно прочитанная повесть Аркадия Стругацкого «Подробности жизни Никиты Воронцова». Там герой постоянно возвращался в прошлое и вынужден был проживать свою жизнь вновь и вновь. Пытался менять что-то, делать что-то по-другому, но итог был всегда один — смерть и возвращение в прошлое. В своё прошлое. Он пытался что-то изменить, но все перемены происходили в маленьком пространстве его личной жизни и никак не влияли на страну. Такое чувство, что система сама блокировала влияние возможных попаданцев. Как антивирусник блокирует все подозрительные файлы. Надеюсь, у меня будет по-другому.

Дверь снова открылась. Подумать не дают. Ну просто проходной двор какой-то!

В комнату без стука вошла высокая, фигуристая женщина лет сорока. Жёсткое лицо, в близко посаженных глазах — холод. Губы сжаты в тонкую злую нитку. Та самая Нина Александровна Коровякова, личная медсестра Брежнева. Меня будто накрыло волной едкой, почти болезненной, ненависти. И одновременно волной горячего желания.

И вдруг она улыбнулась — ярко, радостно. Улыбка невероятно красивая — лицо сразу стало милым, добрым, обаятельным. Такие женщины притягивают к себе, как магнит. Но со мной ее обаяние не работало. Я смотрел на Нину, как смотрел бы на танец кобры. Красиво, не спорю, грациозно, но первая реакция — схватить лопату и перебить ядовитую тварь пополам.

Я люблю женщин. Теоретически люблю всех женщин. Практически любить последнее время получалось не многих и не часто — возраст все-таки. Но сейчас-то мне меньше сорока и я полон сил! Например, Алевтину я бы с радостью затащил в постель. Но только не эту лицемерную тварь…

— Владимир Тимофеевич! Рада что вы живы! И даже, почти здоровы! — сказала она, прикидываясь искренней и душевной, и тут же подумала: «Как он выжил? Просила же убрать чисто…».

Она подошла ко мне, поправила капельницу, потом присела на край кровати.

— А вам бы хотелось другого? Чтобы раз и навсегда? — спросил я будто в шутку, с улыбкой.

— Что вы, Владимир Тимофеевич, вы же знаете, как я вас уважаю! — Нина умело изобразила негодование, а сама подумала: «Сраные профессионалы, не смогли даже нормальную аварию устроить. Вот ведь везунчик… Испорченные тормоза для тебя не проблема, оказывается».

Я просто физически чувствовал ярость, охватившую её. Но внешне… Ни одна мышца не дрогнула на лице Нины. Оно оставалось доброжелательным и улыбчивым.

«Может, надо было его отравить? Говорят же, хочешь сделать хорошо — сделай сама, — раздумывала Нина, а я, ничем себя не выдавая, продолжал слушать её мысли. — Хотя нет, опасно… Рябенко, старый пёс, не упустит возможности подловить. Посадит или под расстрел подведёт. И Лёня не спасёт».

Я молча смотрел на неё.

«Как же я его хочу!» — вдруг подумала она.

Я вздрогнул от неожиданности. Ничего себе поворот!

«Сволочь он, но как же хорош! Однако такое нельзя прощать. Прямо в лицо посмеялся надо мной, подонок. Не возбуждаю я его видите ли»…

Оказывается, она меня когда-то соблазняла, а я отказался? Вернее, не совсем меня, а прежнего Медведева. Но сути дела это не меняет. Обиженная, отвергнутая женщина, ставшая настоящим врагом. Интересно, это единственная причина такой ненависти или было что-то ещё? Со временем узнаю, но пока нужно быть с ней поосторожнее.

— Спасибо за заботу, Нина Александровна, — наконец, произнес я. Сказал спокойно, без эмоций. С ней не стоит торопиться. Здесь наверняка имеется какая-то интрига.

Коровякова поправила одеяло и будто бы нечаянно провела ладонью по моей груди, коснулась шеи. Её обуяла похоть. Не желание, и уж тем более, не любовь, а именно похоть. Я перехватил её руку быстро и жёстко, сильно сжал. Наверное, останутся синяки. Ну и пусть. Жалко, что сжимаю её ладонь, а не шею.

Она смотрела мне в глаза и улыбалась. Даже не застонала, не выдернула руку. В ответ её пальцы сильно сжали мои.

— Садо-мазо предпочитаете? — я усмехнулся.

Она зашипела, взвилась пружиной с кровати.

Поймав себя на желании свернуть любовнице Брежнева шею, вдруг понял, что желание это не моё. Это было желание настоящего Медведева.

— Выздоравливайте… — бросила она обиженно и направилась к выходу. — Выздоравливайте, Вовочка…

И, гордо вскинув голову, вышла из комнаты. В воздухе еще некоторое время витал аромат её терпких духов.

Понятно, что Коровякова просто завидует моей жене. Естественно, оскорблена моим отказом. Но убивать из-за этого? Должны быть ещё какие-то более веские причины, о которых я не знаю. Но обязательно выясню!

Чтение мыслей, оказывается, невероятно полезная вещь! Просто надо правильно настроиться. Суметь отфильтровать лишний шум, от которого голова болит, и выбрать именно тот «объект подслушивания», который тебя интересует. Надеюсь, этот дар останется со мной надолго. И еще будет время попрактиковаться и развить в себе способности телепата. Я ж теперь не просто телохранителем могу быть, а настоящим экстрасенсом, хе-хе!

А вообще, пора уже сваливать отсюда. У меня выходной. Видимо, еще и больничный добавится. Надо разобраться себе, в ситуации, обдумать всё — задач много. И понять, есть ли у меня доступ к памяти Медведева на постоянной основе, а не только короткими вспышками. Мне бы очень пригодились его знания и навыки, а не только рефлексы и мышечная память.

Я самовольно избавился от капельницы. Встал, прошёл к шкафу, достал из него рубашку. Надел поверх майки, усмехнувшись модному крою рукавов и воротника. Но в пределах нормы, почти классика. Джинсы такие же, что были на мне утром, индийские. Уже заправил рубаху в джинсы, застегнул ремень. Сел на кровать, чтобы переобуться, как снова распахнулась дверь.

В комнату вихрем ворвалась стройная, высокая девушка. Пшеничная коса растрепана, глаза красные, видно что плакала. Синее ситцевое платье в белый мелкий цветочек, поверх накинута серая кофточка. В ушах маленькие золотые серёжки с речными жемчужинами.

Она кинулась ко мне на колени. Обняла, принялась покрывать поцелуями лицо.

— Володечка, любимый, милый, солнце моё! — шептала она. — Ты живой, живой! Я так испугалась!

Поцеловала крепко, жарко. Меня давно уже так никто не целовал, и молодой, сильный организм отозвался на ласку очень красноречиво.

К такому я не был готов! Я ведь даже не знал, как зовут жену Медведева. И даже не был уверен, жена ли это? Или очередная поклонница, влюблённая в Медведева.

К сожалению, у незнакомки в голове не было ни одной связной мысли. Её обуревали страх и горечь потери, а потом тут же охватывало счастье.

Она плакала, покрывала поцелуями мое лицо и губы. И я ответил на её поцелуй, обнял крепко. Потом откинулся на кровать, увлекая прекрасную незнакомку за собой.

— Эх, погубят меня бабы… — мелькнуло в моей голове.

Да чёрт с ним, пусть губят!

Глава 3

— Светлана, понимаю, переволновалась… Но отпусти мужа, он никуда не денется, — сказал Рябенко, улыбаясь.

Увлекшись поцелуями, я и не заметил, как генерал вошел в комнату.

— Володя, машина ждет. Сейчас быстро к Чазову, пусть голову проверит. Если всё в порядке, то утром заступаешь на смену. Если нет, то отдохнешь немного. Солдатов тебя подменит, я его предупредил. Да, по пути супругу до дома подвезешь. Давайте быстро, Чазов человек занятый, работы много. Но для тебя выделил время.

Генерал не стал ждать, пока я отвечу, вышел. Я посмотрел на девушку (или правильней уже говорить «на жену»?). Она вскочила при первых словах Рябенко. Стояла, глядя в пол, красная до ушей, смущенно теребила край кофточки. Спасибо Рябенко, теперь знаю, что жену зовут Светлана.

— Пошли, машина ждёт, — сказал ей и первым вышел из комнаты.

Надеюсь, водитель знает, где я живу и куда отвезти супругу. Ибо я, сколько не пытался, вспомнить адрес так и не смог. Эх, Медведев-Медведев, погрузился ты в спячку там что ли… С другой стороны, может оно и к лучшему. Не хватало мне еще шизофрении — когда две личности в одной голове спорят. А так пока все нормально у нас распределено. Как в компьютере. Оперативное мышление целиком на мне, а в поисках информации можно покопаться на внешнем диске — в былых воспоминаниях настоящего Медведева.

Вышли тем же знакомым путем, через запасной выход. Машина уже ждала. Водитель предусмотрительно открыл заднюю дверь Волги. Я подождал, пока Светлана устроится, обошёл машину, сел рядом с ней, на заднее сиденье.

— Владимир Тимофеевич, — обратился ко мне водитель. — Сначала к Чазову или Светлану домой завезём?

— Я с тобой поеду, — вскинулась Света, положив ладошку на мою руку. — Неизвестно, что у тебя там под повязкой. Может, всё серьезно.

— У тебя там не закрытый перелом, а открытый перелом! — ответил я шутливой цитатой и прикусил язык — совершенно не помню, в каком году вышел этот фильм? Мне-то казалось, что «Бриллиантовая рука» была всегда.

Я посмотрел на жену и наткнулся на непонимающий взгляд. В её глазах мелькнул испуг, брови полезли вверх, глаза округлились.

— Володечка, какой перелом на затылке?

Водитель хохотнул.

— Светлана Игоревна, это же из Бриллиантовой руки, жена Никулина… то есть Горбункова, так переживала. Я раз десять смотрел, и каждый раз смеялся до слёз. Это ж надо было такое снять!

Спрашивать, когда вышел фильм, я не стал. Всё-таки, собственной памяти недостаточно для комфортного существования в новом мире. Трудно без интернета — сейчас бы погуглить… Боюсь, таких мелких проколов будет еще много.

И тут же всплыла картинка из воспоминаний Медведева: я и Светлана расположились дома на диване. Света улыбается, а я смотрю на нее и любуюсь. На экране финал фильма «Ирония судьбы или с лёгким паром». Слова Жени Лукашина «мама, моя Надя приехала!» растрогали супругу до слез. А я улыбаюсь не из-за того, что происходит на экране, а из-за реакции жены. Странно, я так радуюсь там, в воспоминании, что она не бледна, что настроение у неё хорошее — впервые за долгое время.

Ясно, что Медведев любил свою жену. Он вряд ли заглядывал в чужое декольте, как я сегодня. Даже если там был четвёртый размер, как у Алевтины. Учту. Впредь надо быть осторожнее с женщинами. А мой моральный облик за тридцать пять лет, что прошли после перестройки, изрядно поистрепался.

— Остановитесь, здесь недалеко, пешком дойду, — сказала Светлана, похлопав водителя по плечу.

— Довези до дома. Это недолго, — возразил я.

Я ведь должен знать, где живёт Медведев. Непонятно, получится выудить адрес из его памяти или нет.

Сам же я помнил, что Медведев был телохранителем при Брежневе. Про следующих генсеков ничего не скажу, не помню. А вот при Горбачеве Медведев точно был начальником охраны. Читал статью в какой-то желтой газетенке — там писали о большом скандале, и что Горбачев уволил Медведева из восемнадцатого отделения девятого управления. Потом, в девяносто втором, несмотря на заступничество ветеранов, его совсем уволили из Конторы. Я тогда тоже не смог удержаться и был уволен, как, впрочем, многие. Горбачев знатно почистил КГБ.

Поселок Кратово находился недалеко от Заречья. В основном там были дачи работников аппарата ЦК. Забор по периметру, территория поселка охраняется. Дома для обслуги находились на въезде в посёлок. Четыре двух-трёх этажных дома, так называемые «брежневки» улучшенной планировки. Между ними затесалось несколько двухэтажек, построенных при Сталине. Волга остановилась у одного из них.

Светлана чмокнула меня в щёку на прощание.

— Тебя во сколько ждать?

— Не знаю. Неизвестно, когда освобожусь. Но постараюсь вернуться поскорее, — пообещал я. — Если что, позвоню.

И тут же подумал: а я ведь даже не знаю номер нашего стационарного телефона. Если захочу позвонить домой жене, то придется проявлять чудеса изобретательности.

Из Кратово мы выехали на кольцевую дорогу. Я поразился тому, какая она узкая. На обочинах, там где в двадцать пятом году понастроили человейников в двадцать пять-тридцать этажей, теперь тянулись вполне себе колхозные поля. Ухоженные, с комбайнами и грузовиками, в кузова которых сыпалось золотое зерно. Битва за урожай в полном разгаре!

С МКАДа свернули в Кунцево. С левой стороны увидел новые корпуса института кардиологии. Водитель остался ждать, а я бодро поднялся по ступеням. На входе меня остановил вахтер, в штатском, но с армейской выправкой. Я показал ему корочки.

— Евгений Иванович уже ждёт вас.

— Напомните, в каком он сейчас кабинете?

— Как и раньше, на третьем этаже приёмная, — вахтер нахмурился, а я обругал себя последними словами. Понятно, что директор института не будет сидеть в кабинете с номером на двери.

Чазов оказался энергичным человеком. Меня тут же отправили на электроэнцефалограмму. Прилепили к голове датчики, запустили громоздкую аппаратуру.

— Всё у тебя в порядке, Володя. Кроме ссадины на затылке, никаких повреждений. Даже сотрясения нет, — объявил мне Чазов через полчаса.

Он еще раз глянул на результаты обследования и хмыкнул:

— В рубашке родился.

Вдруг снова ожила память Медведева. Я сидел за столом в гостях у Чазова. Называл он меня без отчества, просто Владимиром, иногда Володей. Я же обращался к нему исключительно Евгений Иванович — Чазов был старше меня почти на десять лет. Вместе с нами за столом сидела и его супруга. Длинноносая женщина в очках. Тут же на диване с книгой устроилась девочка лет двенадцати, их дочь.

— Передавайте привет супруге. Как Лидия Викторовна? — спросил я, радуясь вовремя всплывшему в памяти эпизоду. — Как дочка? Иринка по прежнему не хочет продолжать семейную династию?

— Лидочка в порядке, поехала на конференцию. А дочка пока еще витает в детских фантазиях. Но, надеюсь, повзрослеет — поумнеет. А пока то в артистки собирается, то в армию летчицей. Вчера, представляешь, заявила, что хочет стать крановщицей и работать на стройке. И грустно, и смешно. Но возраст такой, ничего не поделаешь, — Чазов рассмеялся, но тут же серьёзно спросил:

— Как Леонид Ильич? Что с таблетками? По-прежнему принимает ноксирон? И запивает зубровкой?

Память Медведева снова всколыхнулась. Отозвалась на вопрос, который был для него принципиально важным. Я увидел, как разбавляю «Зубровку» водой и заменяю снотворное на безобидный кальций.

— Стараемся помогать, но сон у Генсека плохой. Может проснуться в час ночи и мы с ним разговариваем часа три-четыре, пока не заснет. — я помедлил секунду, потом добавил:

— Нина Александровна тайком подсовывает ему настоящие таблетки. Недавно поймали за этим.

— Плохо, очень плохо. Я уже сто раз пожалел, что приставил к Брежневу Коровякову. Но она такой скромной женщиной показалась. Знающая, опытная медсестра. И рекомендовали ее настоятельно.

— Кто рекомендовал?

— Гвишиани, зять Косыгина. Она очень хорошо показала себя, когда у Алексея Николаевича были проблемы с сердцем. Собственно, я у них дома с Ниной Коровяковой и познакомился, когда навещал Косыгина.

Я постарался обязательно запомнить эту фамилию — Гвишиани. Его связь с Коровяковой мне совсем не понравилась.

Попрощавшись с Чазовым, вышел в коридор. На лестнице не удержался, пустился почти бегом, перепрыгивая через две ступеньки. Уже был на первом, как споткнулся, опрокинул ведро и едва не сбил с ног санитарку.

— Прошу прощения, — начал я извиняться, поддержав женщину под локоть, и осёкся.

Передо мной стояла моя мама. Моя собственная мама! Женщина, родившая того самого Владимира Гуляева, которым я когда-то был!

Волнуюсь о чужой памяти, а с моей-то что стало? Я ведь даже ни разу за день не вспомнил о том, что в этом мире мои родители еще живы! Даже забыл о том, что мать до самой пенсии работала в кардиологическом институте санитаркой. Ездила туда через всю Москву, с двумя пересадками на метро.

— Осторожнее надо, — сердито сказала она. — Возраст у вас не тот. Серьезный мужчина, а через две ступеньки летите. У меня сын так же по ступеням носится, сломя голову.

А я смотрел в её лицо и не мог выдавить из себя ни слова. Вот буквально месяц назад я так же смотрел на это лицо, стоя на кладбище у её могилы. На портрете она тоже была молодой женщиной, лет сорока. Я сам выбрал такое фото для памятника. А здесь она живая, и такая родная, будто не расставались, и не минуло уже двадцать лет после её смерти.

Я молчал. А что бы я мог ей сказать? Медведев для нее чужой человек. Ещё раз извинился и вышел. Настроение испортилось окончательно.

На первом этаже почувствовал манящие запахи и чуть позже заметил вывеску буфета. В животе заурчало от голода. Время далеко за полдень, и единственной за сегодня чашки бульона с сухарями явно недостаточно для поддержки сил крепкого молодого организма. В кошельке имелось семьдесят пять рублей. Солидная сумма для карманных денег!

В буфете было чисто и довольно уютно. Четыре столика оказались свободны, за пятым устроился молодой парень в белом халате. Он читал «Комсомольскую правду» и пил чай из граненого стакана. Прямо над ним, на стене висел большой плакат. Румяная повариха держала в руках поднос с едой. Надпись гласила: «Культурное обслуживание советскому человеку гарантируем!».

Я взял картофельное пюре с котлетой и рассольник. Компот из сухофруктов и коржик. Картофельное пюре с котлетой обошлось мне в 38 копеек, рассольник стоил двадцать две, за коржик и компот отдал ещё восемь.

Я не гурман, не делаю культа из еды, и никогда не делал. Собственно, всегда воспринимал пищу исключительно как топливо для организма. Но, попробовав рассольник, от удовольствия закрыл глаза. Он был настоящим, правильным, как в детстве! Котлета и пюре тоже выше всяких похвал! Мама готовила так же… Сердце скрутило от ностальгии в тугой узел.

Сегодня вечер свободный, на службу только завтра утром, и я решил наведаться к себе домой. К себе молодому, к шестнадцатилетнему Володе Гуляеву.

— Ты так и сидел в машине? Тут буфет отличный на первом этаже, — сказал я шоферу, вернувшись в машину.

— Да пока вы тут ходили, можно пять раз поесть, — отшутился он. — Вас домой?

— Нет. До Киевской подбрось, дела ещё есть. Ждать не надо, сам до дома доберусь.

— Тогда утром за вами подъеду. Рябенко распорядился, чтобы я возил вас, пока вашу копейку починят. Жалко машину, движок зверь, форсированный! Оно понятно, по спецзаказу сделана, итальянская сборка. Под двести разгоняется, да? А по виду и не скажешь… — в его голосе слышалось сожаление и даже зависть.

Прапорщик был молод, явно часто возил Медведева, но я так и смог выудить из памяти его имя. Надо будет что-то с этим делать. Упражнения какие-то или начать медитировать? Можно заняться прямо сейчас, все равно в дороге нечего делать. Я закрыл глаза и, пока ехали до Киевской, усиленно пытался вызвать память человека, в тело которого я попал. Пожалуй, джина из бутылки вызвать проще! Так ничего полезного и не вспомнил.

Завтра предстоит заступить на сутки в охрану Брежнева. Может быть, есть какая-то инструкция, регламент?

Подождал, пока отъедет Волга, спустился в метро. Даже непривычно как-то — нет людских толп, к которым уже давно привык. Нет назойливой рекламы на каждом свободном участке стены. Вагоны тоже без рекламных наклеек. Подсознательно ожидал увидеть плакаты с пропагандой. Например, «Молодой инженер, в цех!» — и сияющий интеллигент облачается в рабочий комбинезон. Или сосредоточенный сталевар у доменной печи и лозунг «Ударный труд — оплот оборонной мощи СССР». Надо же, как замусорили мозги сериалы последних лет. Что не фильм о СССР, то пестрит такими постерами. Даже я, в семьдесят шестом году уже шестнадцатилетний, подзабыл об этом. Что уж говорить о молодых девочках и мальчиках, которые про Советский Союз знают только по рассказам. Но кино снимают регулярно, формируя у зрителей совсем другую картину советской реальности.

Капотня. Рабочий район с видом на Московский нефтеперерабатывающий завод. Район моего детства и юности. Первое, что увидел из окна автобуса — горящие факелы над трубами. В открытую форточку пахнуло характерной гарью. Словами не передать химический запах, накрывавший район. Эх…

Решил срезать, пошёл мимо гаражей. Завернув за угол, даже не успел остановиться, как увидел кулак, летящий мне в лицо. Тело отреагировало мгновенно. Ушёл от удара, отбил следующий… Потом — захват. Заломил руку нападавшему и припечатал его лицом в двери гаража. Он застонал и мешком сполз на землю. Второй подонок, до сих пор меня не замечая, пинал свернувшегося в калачик паренька. Мальчишка прижал колени к животу и обхватил голову руками.

Меня просто переклинило! Лежачего не бьют. Никогда, ни при каких обстоятельствах! Этот закон я вынес еще из своего дворового детства. А здесь двое пьяных молотили десятилетнего пацана.

Схватил подонка за шкирку, приподнял его правой рукой, левой несколько раз ударил по почкам. Пьяница взвыл:

— Аааа!!! Мужик, ты чё, охренел⁈ Мы за дело… Пацана жизни учили…

— А ну брысь отсюда, учителя! Ещё раз увижу здесь — ноги их жопы выдерну.

Они кое-как встали на ноги, и шатаясь, побрели прочь. Еще бормотали что-то недовольно, один обернулся даже.

— А ну быстро слиняли! Ускорить вас⁈ — рявкнул я вслед. Их будто ветром сдуло.

— Ты живой? — я поднял мальчишку на ноги. Вроде цел. По крайней мере, лицо не разбито. — Чего они до тебя докопались?

— Они не докопались, они закопать обещали, если денег не принесу. А у меня денег нет. Было двадцать копеек, но их Витька ещё в школе забрал…

— А ты так сразу и отдал?

Мальчик нахмурился, сжал кулаки:

— Просто я новенький и потому друзей у меня пока нет. Но драться умею. Просто нечестно, когда Витька с друзьями, а я один… А эти мужики так и вообще взрослые были. Как с ними драться? Тоже нечестно!

Мальчишка мне понравился. Упрямый воробей! Малой ещё, но характер уже правильный. Хорошо воспитывает отец.

— Отцу расскажи про этих доходяг пьяных. Он заступится.

— Нет у меня отца, — мальчик продолжал хмуриться. — И не было никогда.

— Прости, не знал. Тебе сколько лет?

— Десять в Новый год будет, — ответил мальчишка, а я мысленно выматерился. Вот ведь уроды! Ещё бы на детсадовца напали!

— Где живёшь?

— Тут недалеко. Домой торопился, решил срезать через гаражи. Ну и нарвался на этих. Давай деньги, говорят, на выпивку не хватает. Мы раньше в Зеленограде жили, там таких пьяниц не было. И друзья у меня там остались все. Сюда недавно переехали. Вот блин, куртку порвал, и в грязи… Мать ругаться будет.

Мальчик шмыгнул носом. Было видно, что он едва сдерживает слёзы.

— Пойдем, покажешь где живёшь. Провожу тебя, чтобы ещё кто не пристал. И не хнычь, с матерью поговорю, чтобы не ругала. Портфель бери.

Парнишка сгреб старенький потёртый портфель. Было видно, что не первый год ходит с ним в школу.

Мы прошли мимо гаражей, к многоэтажному дому. Поднялись на лифте на девятый этаж. Мальчишка пошарил по карманам, поднял на меня взгляд. Губы дрожали.

— Ключ потерял, — прошептал он.

— И что, открыть некому? Дома есть кто?

— Мамка. Но она ругаться будет.

Я вздохнул, представив матрону в бигуди и фланелевом халате.

— Не дрейфь, прорвёмся, — ободряюще потрепал мальчишку по плечу и нажал кнопку дверного звонка.

За дверью послышались шаги, щелкнул замок.

— Пашка, ну наконец-то! Я уже в милицию хотела звонить! — воскликнула женщина, увидев сына. Потом подняла на меня взгляд и осеклась.

— Владимир Тимофеевич… — прошептала она, — а вы здесь как?..

Глава 4

Я обалдел. Не верил своим глазам, но передо мной стояла Алевтина собственной персоной. Я мысленно чертыхнулся. Вот ведь ситуация! Специально так не подстроишь, а нечаянно всегда попадаешь в яблочко. А теперь я могу хоть в лепешку расшибиться, но доказать ей, что попал сюда случайно, не получится.

— Ой, что же это я на пороге вас держу, заходите, пожалуйста! — она засуетилась, распахнула широко двери, приглашая войти.

— Да я случайно попал. Шёл по делам, смотрю — Клеона бьют, — пошутил, но видимо, неудачно. Лицо девушки стало растерянным. Аристофана она точно не читала, надо будет поаккуратнее блистать интеллектом.

— Клеона? — недоуменно хлопая глазами, произнесла Алевтина. — Паша, Клеон — это твой одноклассник? Или он на тебя напал?

— Нет у меня такого одноклассника, — Пашка насупился, утер рукавом нос и прошмыгнул мимо матери в квартиру.

— Ну, сдал парня с рук на руки — и пойду, — начал было я. Но Алевтина вдруг уткнулась мне в живот своим четвёртым размером, обхватила руками и разрыдалась.

— Не… не уходите, Владимир Тимофеевич, пожалуйста… — ревела она натурально, рубашка сразу стала мокрой. Я попытался отстраниться — не железный ведь, чтоб перед таким соблазном устоять. Но не о том я думал… Следующая фраза Алевтины меня по-настоящему удивила:

— Нина Александровна убьёт меня, если узнает, что вы приходили, а я вас отпустила.

Интересно девки пляшут! Признаюсь, был заинтригован. Мало того, что Коровякова хотела убить меня, организовав аварию. А теперь вот ещё выясняется, что эта змея подключила тяжелую артиллерию — в виде четвертого размера груди своей подчиненной. Ну просто интриги Мадридского двора! Что ж, посмотрим, где тут собака порылась, как говорил незабвенный Виктор Черномырдин.

В квартире у Алевтины было, что называется, бедненько, но чистенько. Женщина пригласила меня на кухню, тут же поставила чайник и выпорхнула в комнату. Через пять минут появилась в гипюровой блузке, чулочках и туфельках. Поверх блузки наброшен фартук. Даже глаза успела подвести. Ну и губы накрасила, разумеется.

— Есть будете? Я сейчас борща разогрею! Ой, а у меня ещё гречка с тушёнкой есть на второе! А хотите, я сейчас быстренько блинов напеку?

Алевтина повернулась к плите — и я чуть не упал со стула. Туфельки-лодочки, от задника шла ровная стрелка капроновых чулков и ныряла в панталоны. Чулки держались на длинных лямках пояса, пристегнутые металлическими держателями. Над всем этим колыхался кокетливый бантик завязок фартука. Корма у Алевтины знатная, можно стакан поставить — не упадёт. Но наряд… Панталоны голубые, из хлопчатобумажной ткани, штанины присобраны резинкой. Боже, какое ретро! Что называется, антисекс. Пожалуй, пояс верности в средние века был меньшей защитой для дам, чем это винтажное «великолепие».

Алевтина уже налила чаю, а я всё не мог отвести от неё глаз.

— Владимир Тимофеевич, а что вы так смотрите? Я вам нравлюсь, да? — она кокетливо моргнула синими веками и облизнула яркие губы.

Выручил Пашка. Он вошёл в кухню, посмотрел на мать и спокойно сказал:

— Мама, ты юбку под фартук надеть забыла. И опять, наверное, химический карандаш с черным перепутала. А он мне нужен.

Алевтина приподняла фартук, увидела панталоны. Лицо мгновенно залила свекольная краска стыда. Она рванулась с кухни, задев бедром стол.

— Всё, теперь на всю ночь рыданий обеспечено, — спокойно, даже как-то философски, заметил Пашка. Он налил себе борща, отрезал хлеба. — Вы есть будете?

— Спасибо, Павел, я недавно пообедал. Что мать-то не успокоишь?

— А бесполезно. Она часто плачет. Все женщины плачут. У нас в классе Ленка двойку получила, тоже полдня плакала.

— Ты ужинай, я пойду с матерью поговорю, — сказал я и вышел из кухни.

Алевтина рыдала в ванной.

«Дура! Какая же я дура!» — донеслось до меня. Не сразу понял, что снова прочитал чужие мысли. За все время в гостях — впервые. Пока не понимаю, как это работает. Иногда голоса наваливаются со всех сторон, а иногда тишина.

Я постучал в дверь.

— Аля, прекращай плакать. Ничего страшного не случилось, — в ответ рыдания стали только громче. — Алевтина, прекращай! Ну с кем не бывает второпях? Давай выходи и серьёзно поговорим. Слышишь меня? Если не выйдешь, я уйду!

— Не уходите, — всхлипывая, попросила она.

Послышалось какое-то шуршание и, наконец, дверь открылась.

Алевтина уже переоделась. На ней снова был ситцевый халат с накладными карманами. Чулки и гипюровая блузка валялись на полу, рядом со стиральной машиной марки «Белка». Неуклюжей, зеленой и квадратной. Припухшее от плача лицо Алевтины было в грязных разводах — видимо, безуспешно пыталась смыть следы карандаша.

— Вот как я завтра на работу в таком виде пойду? — всхлипнула Алевтина, готовая снова разрыдаться.

— Ничего, растительным маслом протрешь, и следа не останется, — посоветовал я. — Нам поговорить надо.

Взял её за руку. Ладонь пухлая, мягкая. Совсем не такая, как худенькая птичья лапка моей жены.

Мы прошли в зал. Обстановка там была довольно скудная. Диванчик у правой стены, над ним — тканый коврик с медвежатами. У стены напротив — железная кровать с панцирной сеткой. На ней, наверное, спит Пашка. Возле кровати небольшой желтый шифоньер, из натурального дерева. Я помню такие, не подъёмно тяжёлые. У окна громоздился обычный обеденный стол, накрытый веселенькой клеёнкой.

Присев на диван, Алевтина глянула на меня и стыдливо спрятала лицо в ладонях.

— Аля, тебе сколько лет?

— Вы же знаете, Владимир Тимофеевич, двадцать девять.

— Большая девочка уже, — сказал я, подумав, что она совсем ещё девчонка. — Не переживай, я никому не расскажу. Ну торопилась, ну забыла надеть юбку, подумаешь…

Зря я это сказал — снова по пухлым щекам покатились бусинки слез.

— Так, стоп! Давай не будем тратить время на истерику. Не маленькая, чтобы вот так реветь. Сыну какой пример подаешь?

— Не буду, — пообещала она.

— Давай рассказывай, внятно и по порядку. Какое отношение имеет к тебе Коровякова? Почему она убьёт тебя, если узнает, что я был и не зашёл? И почему ты часто плачешь? Пашка сказал, что почти каждую ночь.

Алевтина тяжело вздохнула, вытерла слезы и послушно начала рассказывать:

— Мы в Зеленограде жили. Я с Сергеем встречалась, он в армию ушёл. А там умер. Я к его родителям пришла, сказала, что беременна. А они со мной разговаривать не стали. Я тогда медучилище хотела бросить, но мои родители сказали, чтобы доучивалась. Вырастим внука, сказали. А когда Пашка родился, мимо знакомых пройти нельзя было. Шептались все за спиной, да бывало и в глаза шалавой называли. Потом Пашу обзывать начали, когда подрос. А Нина — моя дальняя родственница, троюродная сестра. Я слышала, что она в Москве хорошо устроилась, ну и написала ей. Она помогла переехать, прописку в Москве сделала. Эта квартира какой-то бабушки, та нас с сыном прописала, сама в деревню уехала. Я сначала радовалась, не знала, как Нину благодарить. А потом она меня с собой стала приглашать, то в театр, то в ресторан. Говорила, что надо замуж выйти за хорошего человека, судьбу свою устроить. А я пить совсем не умею, как-то после ресторана проснулась в постели с чужим, незнакомым мужчиной. Стыдно-то как! И толком ничего ведь не помню… А Нина мне потом фотографии показала… Сказала, что если я хоть слово против скажу, она их сыну покажет и родителям. Это какой позор! Потом ещё два человека было, с которыми спать пришлось…

— Кто-то из обслуги Брежнева?

— Одного я не знаю, а второго запомнила. Грузин какой-то, фамилия смешная, на «вши» похожа.

— Гвишиани? — выдал я наиболее очевидное предположение.

— Ага, он самый… — стыдливо подтвердила Алевтина.

Становилось всё интереснее. Учитывая, что авария была подстроена Ниной Коровяковой, а её Чазову порекомендовал Гвишиани — зять Косыгина, остаётся только вспомнить, где я перешёл дорогу этому человеку. Но память Медведева молчала.

— Ещё шофёр, Вася. С ним не спала, но он в меня влюблён, замуж звал. Хороший человек, я бы пошла. Но как сейчас замуж? Она же фотографии покажет, — устало закончила Алевтина.

— А ко мне у тебя какой интерес?

— Вы мне очень нравитесь, правда, — смутилась Алевтина. — Но это Нина приказала соблазнить вас. И чтобы обязательно на службе, чтобы комендант узнал. Вы ей мешаете чем-то… Я так думаю, она вас убрать хочет.

— А ты?

— Может я и дура, но не полная. Если с треском вылечу с работы, потом никуда не устроюсь. Даже уборщицей не возьмут, не то, что медсестрой. А мне сына на ноги поднимать… Я всё отнекивалась, говорила, что вы жену свою любите. А она злилась. Говорила, что у вас жена раком болеет, что-то по женски, а мужики все одинаковые, мол, им только постель подавай.

Так вот почему Светлана показалась мне какой-то болезненной! Надо будет поговорить с ней, узнать точно, что у неё со здоровьем.

— Аля, ты случайно не знаешь мой домашний телефон? Позвонить нужно, а я блокнот дома забыл.

— Сейчас! — она встала с дивана, но, спохватившись, пояснила:

— Мне Нина Александровна дала. На всякий случай.

Я взял тетрадный листок, на котором Алевтина написала мой номер телефона. Попрощался с Пашкой, кивнул ободряюще Алевтине. Уже выходя из квартиры, сказал:

— Не переживай, всё наладится. Я поговорю, чтобы тебе квартиру выделили в Кратово. И Пашке лучше будет — всё-таки Капотня не самое лучшее место для ребёнка. А Коровякову не бойся, что-нибудь придумаем.

Домой я возвращался уже в другом настроении. У Медведева оказалось в жизни не всё так гладко, как я думал вначале. Прекрасная карьера, красавица жена, две дочки. Но у жены серьёзная болезнь, и вряд ли излечимая, учитывая уровень медицины в тысяча девятьсот семьдесят шестом году.

Чтоб не вызвать подозрений, дома придется быть очень осторожным. Самые близкие люди наверняка определят подмену. Хотя первая встреча с женой прошла неплохо. Но дети точно почувствуют, у них особая интуиция. Вспомнился старый фильм… хотя какой старый, его снимут только лет через двадцать. С Николасом Кейджем в главной роли. Я такие фильмы не люблю, но жена с дочерью пересматривали его раз десять, вот я и запомнил. Там Кейдж попал в параллельную реальность и увидел, какой бы была его жизнь, если бы он женился на любимой женщине. В результате Кейдж оказался не директором крупной корпорации, а обычным клерком в магазине по продаже автомобильных шин. Зато его женой была любимая девушка, которую он когда-то бросил. Она не заметила подмены, а вот дочка сразу определила, что отец теперь другой человек.

Ладно, не буду загадывать. Посмотрим, куда кривая выведет.

В Кратово добрался уже вечером, по темноте. Ноги сами понесли меня к третьему подъезду. Так же, не думая, поднялся на второй этаж и остановился у двери с номером 4. Опять помогла память Медведева. Даже, скорее, не память, а просто рефлексы. Открыл дверь ключом, обнаруженным в кармане. Тихо, чтобы никого не разбудить, вошел, разулся в коридоре.

Прошёл на кухню, по пути включив свет. Увидев сидевшую за столом Светлану, не удивился. Она слишком «громко» думала: «Только бы Чазов не рассказал Володе о моей болезни». Но вслух спросила о другом:

— Голодный? Есть будешь?

— Нет, в буфете поел. У Чазова.

— Так это когда было! — она подошла к холодильнику. Пузатый «Зил» загудел, затрясся, не желая открываться.

Я приблизился к Светлане, обнял её. Дотронулся до тонкой женской руки, замершей на ручке холодильника.

— Силёнок не хватает, чтоб такую махину открыть? — неловко попытался я пошутить.

Она смутилась.

— Да так, устала немного, — ответила мне и тут же подумала: «Как они будут без меня?».

— Когда ты собиралась рассказать мне? — спросил я прямо.

Усадил жену на стул, сам присел рядом на табуретку, держа её маленькие ладони в своих. Заглянул ей в глаза.

Понимаю, почему на таких женщинах, как Светлана, женятся, а с такими, как Алевтина только спят. В Светлане была какая-то неразрешимая загадка, какая-то древняя тайна. В грациозности, сквозящий в каждом жесте, в гордой посадке головы, в серых глазах было что-то настолько отстранённое, настолько магическое, что она казалась человеком с другой планеты. В ней светилась чистота родника и святость ангела. При этом она не была сексуальной, скорее наоборот, встретив такую в своём времени, в Москве двадцать первого века, я вряд ли бы захотел её. Впрочем, холодная отстраненность наверняка стала бы вызовом для меня в более молодые годы. Тогда бы я точно не прошёл мимо.

— Так ты знаешь? — прошептала она.

— Земля слухом полнится, но я хотел бы услышать от тебя. Что говорят врачи?

— Что надо к похоронам готовиться… — прошептала она, опустив голову. — Рак в терминальной стадии.

— Теперь по-русски скажи.

Она устало вздохнула.

— Это не лечится, Володечка… — и заплакала. Не так, как несколько часов назад рыдала Алевтина. Без рыданий, совсем тихо, не всхлипывая. Слёзы текли из глаз, оставляя дорожки на щеках, а сами глаза были спокойными, отрешенными. Будто она уже смотрела за ту самую грань, куда уходят после смерти.

В сердце что-то перевернулось. Так остро почувствовал несправедливость судьбы. Почему эта тонкая, изящная, чистая женщина должна уйти, а всякие мрази вроде Нины Коровяковой будут жить и отравлять мир своим присутствием еще много десятилетий⁈

Душу скрутило невыносимой болью. И тут же шквалом на меня обрушились воспоминания Медведева.

Шестидесятый год, свадьба у родителей в деревне. Никак они не хотели принять то, что молодые просто расписались в городе. Родители устроили праздник, на котором гуляли три соседние деревни. Тяжелая беременность и роды первой дочери. Думали, потеряем ребёнка. Надо было много денег на лечение, и я (он?) работал в две смены, чтобы только увидеть улыбку на бледном от волнения лице своей Светланки. И увидел, когда опасность миновала. В шестьдесят втором году начал работать в КГБ. В то же время началась учеба в ВЮЗИ, часто даже не мог забежать домой, с курсов несся на занятия. Почти пять лет просидел под землей на секретном объекте. Иногда неделями не мог выбраться домой, и все бытовые тяготы ложились на плечи Светланы. Домой приходил бледный, с синюшным лицом. Светлана плакала, говорила, что хватит себя травить, что не надо нам больших денег. Авария на объекте, прорыв плавуна. Меня затянуло под щит, который перекрывал забой от уже сданной в эксплуатацию части объекта. Спасибо напарнику и простым рабочим горноспасателям! Выудили меня из-под завала буквально в последние мгновенья жизни. Потом, на больничной кровати, когда бы не пришёл в себя, всегда видел рядом Светлану. Она два месяца не отходила от моей постели, дневала и ночевала в больнице. Слава богу, обошлось без последствий. Молодой, крепкий организм быстро восстановился. Моя Светлана, мой Светик Семицветик…

— Утро вечера мудренее, — сказал я, прижав голову супруги к груди. — Пойдём спать, Светик Семицветик. Завтра поговорим. Никому я тебя не отдам. И смерти не отдам. И готовиться будем не к похоронам, а к жизни.

Мои это были слова или настоящего Медведева? Не знаю. Но кто бы не сказал это, я был согласен.

Эту женщину я не отдам никому.

Я поднял её на руки и понёс в спальню.

Уложил в кровать, разделся, лёг рядом. Она доверчиво прижалась к моей груди и вскоре засопела, наконец-то заснув после очередного тревожного дня.

Утром меня ожидал культурный шок.

Проснулся рано и первым делом в душ. Залез в ванну, повернул краны и чуть не заорал, оказавшись под струей ледяной воды.

Вылез, обтерся полотенцем, и только потом заметил укрепленную на стене газовую колонку. Стоял и смотрел на неё, как баран на новые ворота. Я такие помню, пару раз в детстве видел у родственников, но сам никогда не пользовался.

Завтракать не стал, только прихватил с собой пару бутербродов. На прощание чмокнул Светлану, пообещав, что постараюсь позвонить, если получится.

Быстро выбежал из подъезда и сразу заметил припаркованную неподалеку черную Волгу. Василий уже ждал меня.

Надеюсь, память Медведева не подведет в самый нужный момент. Впереди мой первый день работы телохранителем Брежнева.

Справлюсь ли?

Глава 5

Оказалось, что переживал зря — порядок сдачи и приема смены был отлажен до автоматизма. Я поздоровался с Михаилом Солдатовым, который дежурил предыдущие сутки, отпустил его домой.

Тут же в комнату дежурного вошёл генерал Рябенко, махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Вместе мы вышли к элегантному черному автомобилю. Я про себя присвистнул — легендарный ЗИЛ-114! В две тысячи двадцать пятом такой можно увидеть, пожалуй, только в частной коллекции. Стоит бешеных денег, даже не предположу, сколько.

Брежнев вышел минут через пять. Поздоровался за руку с Рябенко и со мной.

— Ну как ты себя чувствуешь, Володя? Что так рано вышел? Отдохнул бы, подменили бы тебя. Правильно я говорю, Александр Яковлевич? — сказал Леонид Ильич.

— К Чазову отправляли. Тот сказал, здоров наш Владимир, как бык! — улыбнулся Рябенко.

— Всё в порядке, даже сотрясения нет, — подтвердил я. — Только и беды, что царапина на затылке.

Рябенко открыл дверцу ЗИЛа, Брежнев уселся рядом с водителем. Там полагается сидеть охраннику, но генсек в очередной раз нарушил инструкцию. Я вопросительно глянул на Рябенко, тот в ответ просто пожал плечами — дескать, не в первый раз, спорить бесполезно. Так что мы с генералом устроились сзади.

До Кремля долетели буквально за пятнадцать минут. Я, кажется, помаленьку начинал понимать, как работает память Медведева. Заметил, что воспоминания из его прошлой жизни всплывают, когда я чувствую всплеск эмоций, некий душевный порыв. А вот рефлекторная память тела, напротив, включается, когда я не придаю значения каким-либо действиям. Когда ослабляю контроль. Именно так я теперь и сделал — полностью расслабился. Чтоб, если что случится, тело отреагировало быстрее мыслей.

Кортеж проехал на Старую площадь, остановился возле третьего подъезда. Я вышел первым, открыл дверцу Леониду Ильичу. К нему тут же подбежал худощавый человек, с умным лицом и большими залысинами над высоким лбом. Александров-Агентов, подсказала память Медведева.

— Леонид Ильич, собрались, ждут.

— Как там завидовские сидельцы? — спросил Брежнев.

— Рвутся в бой. Собрались ниспровергать и разоблачать.

— Ну-ну, посмотрим, — Брежнев усмехнулся.

Я не понял из разговора ни слова. Моих знаний для того, чтобы дать точную оценку политической ситуации семьдесят шестого года не хватало. А память Медведева все еще оставалась нестабильной.

Зайдя в третий подъезд здания ЦК, поднялись на второй этаж. Я удивился тому, что Брежнев шел легко, без одышки. В мое время средства массовой информации рисовали его развалиной, дряхлым старцем, который не мог самостоятельно стоять во время парадов. Я уж молчу про анекдоты. Все эти «сосиски сраны» вместо «социалистические страны», или «сиськимасиськи» вместо «систематически». Сколько приписывали Брежневу таких перлов — не сосчитать! Сейчас я не наблюдал ничего подобного.

Кабинет Генерального секретаря не поражал ни размерами, ни роскошью. Обычная просторная комната с длинным столом для совещаний. Вдоль стен ряд стульев для референтов и секретарей. За кабинетом еще одна комната поменьше. В ней тахта, столик и полки с книгами.

Увидев Коровякову, сидящую на тахте, я удивленно поднял брови. Генерал Рябенко, напротив, нахмурился.

— Леонид Ильич, давайте померим давление, — защебетала Коровякова. — И надо лекарства принять, и укол сделать.

Она подошла к столу, взяла заранее приготовленный шприц.

Я непроизвольно шагнул к ней, чтобы перехватить руку со шприцем. В голове крутилась мысль: «Только не сейчас».

— Не надо. Я в порядке, — отмахнулся Брежнев. — После совещания.

— Ну как же, дежурная сестра сообщила, что вы плохо спали. Я вижу, что выглядите совсем плохо, — настаивала Коровякова. — Вы бледны, под глазами мешки…

— Товарищ Брежнев сказал вам, Нина Александровна, что не сейчас, — перебил её генерал. В голосе Рябенко зазвенел металл.

— Тогда я на совещании буду присутствовать, мало ли что, — Коровякова ничуть не смутилась, она даже не взглянула на генерала Рябенко, будто тот был пустым местом. Только преданно смотрела на Брежнева и улыбалась так, как улыбается женщина, любуясь своим мужчиной. Мы с Рябенко переглянулись.

— Ладно, — махнул рукой Брежнев, — раз медицина настаивает, пусть присутствует.

Александров-Агентов криво усмехнулся. Он наблюдал сцену, устроенную Коровяковой, с нескрываемым отвращением.

— Леонид Ильич, раз уж медицина идёт на совещание, то пусть и охрана присутствует. Вот Владимир Тимофеевич, например, он в штатском. Александр Яковлевич будет смущать наших умников генеральским мундиром, а Медведев вполне впишется. Тем более, и по возрасту близок многим. — Александров-Агентов вопросительно посмотрел на Рябенко, тот одобрительно кивнул.

Эти двое были явно заодно. «Андрей Михайлович», — всплыло в памяти имя-отчество, и тут же должность Александрова-Агентова — помощник генерального секретаря. А ведь я в этот момент, когда всеобщее внимание обратилось на меня, заволновался — вот память Медведева и отозвалась. Значит, не ошибся — действительно так и работает, включается при эмоциональном подъеме.

Войдя в зал заседаний вслед за Брежневым, я не обнаружил там Коровякову. Оказывается, Рябенко не позволил ей пойти за нами. Рукой преградил путь, уперевшись в дверной косяк. И тут же, взяв под локоть, чуть ли не силой отвел в маленькую комнату за кабинетом Генсека. Интересно, о чём они там говорили? Но мы уже были в малом зале заседаний, и я переключился на присутствующих здесь и фигуру Брежнева.

«Завидовскими сидельцами», как выразился Брежнев, оказались молодые управленцы и учёные, до этой встречи заседавшие в Завидово. Они сидели по правую сторону длинного стола.

Брежнев опустился на стул с высокой спинкой и подлокотниками во главе стола. Рядом с ним по правую и левую руку сидели Черненко и Пономарёв. Их я помнил ещё с молодости, по портретам, которые несли на демонстрациях. Тогда времена правления Андропова, потом Черненко называли пятилеткой пышных похорон. Умерло три Генеральных секретаря подряд, начиная Брежнева, и сильно проредился состав Политбюро. А пока они все ещё живы, вполне бодры и даже относительно здоровы.

Я устроился за спиной Леонида Ильича и внимательно посмотрел на собравшихся. Среди них особо выделялся человек лет сорока, с яркой кавказской внешностью. Одет в явно дорогой, сшитый у очень хорошего портного, костюм. Весь этот импозантный мужчина выделялся каким-то не нашим, заграничным шиком. Каждая деталь его образа была подобрана идеально, каждая мелочь в костюме ненавязчиво подчёркивала его статус. Я мысленно усмехнулся — странно было видеть этого «аристократа» на заседании партии, провозгласившей равенство людей всех сословий.

Если я не ошибаюсь, это и есть Гвишиани, зять Косыгина, собственной персоной.

Мне сразу не понравилось самоуверенное выражение его лица. Увидев, что Брежнева сопровождаю я, он сначала растерялся, потом зло посмотрел на меня. «Почему здесь Медведев? Где Нина?» — я без труда прочел его мысли. И окончательно утвердился в том, что это Гвишиани. Вчера в институте кардиологии Чазов упоминал, что Коровякова попала к Брежневу именно с подачи Гвишиани.

«Вижу, наш респектабельный грузинчик заволновался, » — не без удовольствия подумал я. Стараясь не отвлекаться на посторонние мысли, всеми силами удерживал с ним мысленный контакт.

«Где же Нина пропадает? И успела ли она сделать укол?» — тревожился Гвишиани. Его мысли крутились вокруг названия лекарства, которое, как я понял, было седативным препаратом, подавляло волю, рассеивало внимание.

Вскоре Гвишиани успокоился, решив для себя, что вряд ли Брежнев разберется в том, что ему сейчас предложат.

— Ну что, товарищи, все материалы мы изучили, приступим сразу к прениям, — обратился Гвишиани к «завидовским сидельцам». — Времени у всех мало, так что предлагаю еще раз объяснить, в чём суть ваших предложений и какая выгода для советского народа будет от их реализации.

Выступали горячо, высказался каждый. Перечисляли все недостатки советской системы: коррупция, повсеместное воровство, показуха и очковтирательство, неэффективность капиталовложений, замороженные в долгострое средства.

Брежнев поднял руку, останавливая очередного докладчика.

— Напрасно тратите время, товарищи. Эти недостатки всем известны, мы много раз обсуждали меры борьбы с ними на заседаниях. Я хочу услышать, что вы предлагаете.

Предлагали разное и некоторые идеи показались мне весьма интересными: дать больше самостоятельности предприятиям; провести экономические эксперименты в рамках отдельных, наиболее продвинутых отраслей экономики; начать повсеместное внедрение вычислительной техники…

Последним выступал Гвишиани. Заливался соловьём, предлагая вернуть СССР в русло «мировой цивилизации». Говорил о сотрудничестве с Западом, о рынке, который надо расширять.

Я слушал эти красивые обещания, а перед глазами стояла страшная картина развала Союза. Я будто снова увидел нищету народа, карточки на продукты, братоубийственную войну в республиках. Увидел дворцы и яхты внезапно разбогатевших, и слезы оставшихся без крыши над головой из-за чёрных риэлтеров и коллекторов. Перед глазами стояли попрошайки у магазинов, закрытые сельские школы и фельдшерские пункты. Увидел «лихие девяностые», когда вся огромная страна жила «по понятиям», а не по закону. Пронеслись картины умирающих деревень, разрушенных ферм и километры разбитых дорог, которые больше не вели в светлое будущее.

— И у нас, и у Запада есть много глобальных проблем, которые можно решить только сообща, — продолжал Гвишиани. — Для этого нужно заимствовать западные технологии, шире открыть наш рынок для западных товаров. И вообще, больше торговать. Торговля — двигатель прогресса. К тому же постоянный обмен идеями, обмен опытом…

«Обмен шпионами», — подумал я. И Брежнев вдруг повторил слово в слово:

— Обмен шпионами, — сказал он. Это я внушил Брежневу или у нас просто мысли сходятся? Скорее всего второе. Простой здравый смысл.

— Вы имеете в виду обмен информацией между нашими спецслужбами? — тут же вывернулся Гвишиани. — И это тоже должно быть предусмотрено, для борьбы с террористами, например.

— Я не услышал, Джермен Михайлович, — Генсек снова перебил Гвишиани, — как открытие нашего рынка для капиталистов поможет справиться с воровством и коррупцией у нас?

— Очень просто, Леонид Ильич. Нужно заимствовать опыт Запада по борьбе с коррупцией. Вы ведь знаете, что на Западе её практически нет. Как и воровства. Может быть стоит пригласить их специалистов к нам, для обмена опытом. Или подготовить таких специалистов у нас и отправить на стажировку в развитые страны. На базе нашего института можно всё это организовать, и мы уже этим занимаемся.

«Шустёр бобёр», — подумал Леонид Ильич, но вслух сказал:

— Я слышал, что у вас готовится группа по стажировке на Западе, в Австрии. Ну темпы у вас, темпы… Не слишком ли широко шагаете? Можно ведь и штаны порвать.

Лицо Джермена Гвишиани по прежнему оставалось спокойным, даже доброжелательным, но я буквально кожей чувствовал его состояние. В сердце амбициозного грузина полыхала ненависть к Советской власти, к СССР в целом, и к Генсеку в частности.

Гвишиани начал говорить, но Брежнев оборвал его на полуслове:

— Вы понимаете, что такие изменения коснутся жизни всего советского народа. Вот давайте у народа и спросим…

Он вполоборота повернулся ко мне и сказал:

— Владимир Тимофеевич, а что вы думаете по поводу предложений Джермена Михайловича?

— Я думаю, что исполнение этих рекомендаций приведет к развалу Советского Союза и порабощению нашей страны Западом.

— С каких это пор у нас охрана стала народом? — ядовито прошипел Гвишиани, еле сдерживая возмущение.

Брежнев усмехнулся, потом очень серьезно ответил, обратившись не только к Гвишиани, а сразу ко всем собравшимся:

— Я бы принял ваши предложения. Скрепя сердце, но принял бы. Однако вы все помните, какие были события в шестьдесят восьмом году в Чехословакии. А события в Польше в семидесятом году? Забастовка на судоверфи в Гданьске чего стоила. Вы все в курсе, что в Польше назревает… поэтому не будем торопиться. До самостоятельности дорасти надо, особенно крупным предприятиям. А вот производство и внедрение электроники и вычислительной техники надо поддержать. Мы сейчас выслушали мнение Ленинграда и Москвы, а в следующий раз я хочу узнать мнение наших сибиряков. Пусть Сибирское отделение Академии наук докладывает. Пригласите группу из Новосибирска: Марчука, Аганбегяна, кто там у нас ещё? Ну вы подберите, Андрей Михайлович, — поручил он Александрову-Агентову.

— Я бы тоже мог предложить, — влез Гвишиани.

— Ну это вы в рабочем порядке к Андрею Михайловичу, — отмахнулся Брежнев.

Я почувствовал, как Александров-Агентов мысленно потер руки, предвкушая, как поставит заносчивого грузина на место.

Леонид Ильич вышел. Я чувствовал его усталость, даже внешне это было заметно. Всё-таки годы давали о себе знать, в декабре этого года Генсеку исполнится семьдесят лет.

— Ну что, Володечка, — по отечески обратился ко мне Леонид Ильич, — пойдём обедать?

Мы вернулись в кабинет, прошли через приемную и коридор. Обед привезли сразу же, как только мы расположились за столом в комнате отдыха. Тут же вошел официант, толкая перед собой тележку, накрытую белой салфеткой.

Я человек своего времени, с мозгами, замусоренными постперестроечной пропагандой. Да что там перестройка, вплоть до последнего времени в сети и по телевидению популярны статьи и фильмы о том, как жили «слуги народа» при Брежневе. Я ожидал чего угодно. Не удивился бы, если бы на обед была осетрина, несколько видов икры и прочие деликатесы. Но обед Генсека поверг меня в шоковое состояние!

Официант поставил перед нами две тарелки овощного супа, причём налито было буквально символически, две-три ложки на донышке тарелки. Салат тоже самый простой — капуста, морковь, зелень. Салат благоухал ярким ароматом подсолнечного масла. На десерт был творог без сахара. Запивать всё это предлагалось стаканом обычного яблочного сока.

Брежнев не спеша съел свою порцию. Я со своей справился гораздо быстрее.

— Я поел, диета. Врачи рекомендуют здоровую пищу, — пояснил Леонид Ильич. — Но ты, Володя, человек молодой, здоровый. Я пойду посплю часок, а ты скажи официанту, пусть тебе привезут чего посерьезнее, чем капуста и творожок.

Брежнев прошёл в соседнюю комнату. Там находилась большая двуспальная кровать. Я помог надеть ему пижаму, улечься, а сам вышел снова в комнату, где мы обедали.

Официант уже успел убрать посуду и прикатить накрытый столик повторно. На столе появился мясной борщ, красный с ложкой густой сметаны посередине. К борщу прилагалась тарелка пампушек. На второе было пюре с котлетой по-кремлевски. Котлета большая, из рубленого мяса. Плюс свекольный салат с чесноком. На десерт ватрушки. Увидев их, я просто умилился! В детстве мать иногда баловала меня домашней выпечкой. Ватрушки были моей любимой сдобой, и как раз именно с творогом.

Добротный обед для мужика, привычного к большим физическим нагрузкам. Но снова на две персоны. Кого ждать в гости?

Хоть и не переживал, но шевельнулась память Медведева. Может она не только на эмоции реагирует? Или помаленьку сама восстанавливается? Я вспомнил, что во время дневного сна Генсека со мной обедает генерал Рябенко. Он не заставил себя ждать и вскоре присоединился к трапезе.

Разделавшись с вкусным и сытным обедом, я разлил по стаканам чай.

— Надо проветрить, — Рябенко втянул носом воздух. — Леонид Ильич не любит резких запахов.

Я распахнул окно. Официант собрал грязную посуду и покинул комнату. Рябенко с нетерпением дожидался его ухода, потом сразу же повернулся ко мне:

— А теперь, Володя, давай серьезно поговорим. Со вчерашнего дня ты сильно изменился. И так был немногословен, теперь совсем замолчал. Я тебя не узнаю. Что случилось там, на дороге?

Я лихорадочно соображал, что ответить, но генерал облегчил мне задачу.

— Про аварию можешь не говорить, уже всё выяснил. Тормоза на твоей машине были испорчены. Сейчас выясняем, специально это сделано или нет. Но меня беспокоит твое состояние. Ты ничего не скрываешь? Может, состояние не столь радужное, как мне доложил Чазов?

Я посмотрел на него внимательно. Мне нужны союзники, в одиночку не справлюсь. Одному человеку повернуть поток истории в другое русло — задача непосильная. Но я не мог полностью открыться генералу Рябенко, рассказать, кто я и откуда. Это гарантированная психушка. Или, как минимум, увольнение. Поэтому начал аккуратно, вспомнив давнее правило: «Говори то, что человек хочет услышать».

— Александр Яковлевич, со здоровьем всё в порядке. Сон видел странный. Но такой четкий, детальный, как будто по-настоящему.

— Что снилось?

— Будто мы с вами разбираем ситуацию: лётчик на Дальнем Востоке угнал МИГ-25 в Японию. Да так ясно приснилось, что даже во сне фамилию лётчика запомнил — Беленко. Посадил самолет на Хоккайдо. Потом был большой скандал. Вы же понимаете, ЧП такого масштаба не проходит даром. Тут же докладывают, что умер товарищ Мао Цзэдун. Я смотрю на настольный календарь, дата четко врезается в память — 9 сентября. Такой странный сон, полдня из головы не выходит.

— Ты и на совещании выступил хорошо, видимо под впечатлением от сна. Особенно про развал страны хорошо сказал. А про лётчика можно проверить. Даже нужно. Сейчас во второе управление позвоню, есть ли у них такой пилот — Беленко. Если МИГ-25, то они базируются в Черниговском.

— Надеюсь, не ставлю вас этим в неловкое положение? Это ж всего лишь сон… Глупость, возможно. Пустые страхи, мелочь…

— У нас мелочей не бывает, — возразил Александр Яковлевич.

Я похвалил себя за смекалку. Решил считать эту ситуацию пробным шаром. Если удастся предотвратить угон самолёта, значит, я точно не беспомощен перед неминуемым ходом истории.

Глава 6

В Заречье возвращались в седьмом часу вечера. День был насыщенным и, что уж скрывать, сложным для меня.

На повороте к даче, примерно за километр, Брежнев попросил водителя остановиться. Генсек вышел и, несмотря на усталость после длинного рабочего дня, пошёл пешком. Я шел рядом с ним. Впереди шагал боец охраны, сзади ещё один. Кортеж обогнал нас и скрылся в направлении дачи.

Генсек молчал, и я, не зная привычек Леонида Ильича, тоже шёл молча. Меня удивляла такая беспечность охраны. Но это скорее потому, что я слишком хорошо помнил выезды новых хозяев жизни, которых охранял в девяностые. Сколько их сложило головы во время бандитских войн в девяностых? Не сосчитать. Сейчас, если бы мы шли в то время, вокруг шныряли бы телохранители, проверяя каждый кустик. Я внимательно смотрел по сторонам. Вот за тем пнём, например, можно было бы спокойно заложить мину с дистанционным управлением. А там, за деревьями, прекрасная позиция для снайпера. Да что мешает мотоциклисту промчаться мимо на большой скорости и расстрелять в нас всю обойму? Я непроизвольно сменил позицию. Пошёл слева от Леонида Ильича, чтобы в случае чего прикрыть его от выстрелов. Брежнев внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Уже на даче, когда помогал ему снять пальто, он спросил:

— Что-то ты какой-то напряженный сегодня, Володя? На совещании хорошо сказал, молодец. А на прогулке сам не свой был.

— Сны нехорошие снятся, Леонид Ильич.

— Ты хотя бы спишь и сны видишь. Завидую, — Брежнев вздохнул. — А я без таблеток давно уже заснуть не могу. Да что говорить, сам всё знаешь.

Я бросил пальто Генсека на вешалку и быстрым шагом прошел в его спальню. Буквально на автомате, память тела не подвела. Положил на стол папку с документами, портфель поставил рядом. Пока всё. Теперь нужно пойти в служебный домик и доложить оперативному дежурному. Так и сделал.

Память Медведева пробудилась и работала довольно активно. Видимо, повлияли переживания за безопасность вождя во время прогулки. Да и в целом недостатка в эмоциях сегодня не было — шутка ли, весь день находиться рядом с первым человеком великой страны! Теперь я четко знал расписание смены, в голове появилась схема постов и маршруты патрулирования.

Одного сотрудника охраны сразу отправил на пост, к главному дому. Остальным приказал готовиться к ночному дежурству. И не удивился, когда позвонила официантка и сообщила о приглашении на ужин. Медведев всегда ужинал с Брежневым. Я знал, что без меня не сядут за стол, даже накрывать не будут.

Благодаря постепенно улучшающемуся доступу к Медведевскому «архиву» в своей голове, я вспомнил, что Леонид Ильич очень любил украинский борщ. Но из-за лишнего веса строго соблюдал диету. А его жена предпочитала легкие рыбные супы. Повара иногда готовили эти блюда, когда Генсек обедал дома.

Но сегодня на ужин подали салат из свежей капусты и чай. Я тоскливо посмотрел на тарелку. Сейчас хотя бы бутербродов с колбасой. А ещё лучше — гречки с мясом. Или курицу, запеченную в духовке.

— Ну как, Володя, наелся? — хитро улыбнулся Брежнев.

— Нет конечно, Леонид Ильич. Ноги бы не протянуть от такой еды.

— Так ты что, из-за меня голодным ходишь?

— Конечно, Леонид Ильич.

— Витя, — обратился он к жене, — принеси колбасы Володе. Или ветчины. Ну что-нибудь посерьезнее капусты.

— Девочки! — позвала было Виктория Петровна, но потом махнула рукой и сама пошла к холодильнику. — Официантки умеют исчезать так, что их не дозовешься.

Я удивился, что Брежнев зовёт супругу Витей, а не Викой, но это их личное дело.

Жена Брежнева поставила передо мной тарелку с огромным бутербродом. Меня уговаривать не надо. Я тут же впился зубами в него и замычал от удовольствия. Черный хлеб, бородинский, настоящий. Не подделка, как в моё время — сплошной эрзац, а настоящий, ароматный и вкусный. Ветчина была тоже выше всяких похвал! Даже малейшего привкуса консервантов не ощутил, натуральное мясо. Только съев бутерброд, я понял, что давно забыл вкус настоящей еды.

Подкрепившись, я вернулся в домик охраны, чтобы внимательно обследовать его. В большой комнате находилось панорамное окно, перед ним — стол с телефонами. Позади стола — две двери. Одна вела в комнату отдыха, а вторая на маленькую кухоньку. Я зашёл во вторую.

Стол, четыре стула. В углу гудит белый холодильник ЗИЛ. Я заглянул в него: бородинский хлеб, рогалики, батон докторской колбасы, два кружка полукопченой краковской, сыр, масло в керамической масленке, огурцы-помидоры, груши-яблоки, яйца в пластмассовых контейнерах. Обнаружив апельсины, взял один. Начав чистить, отметил, что ножи только столовые, затупленные. В домике охраны не нашлось ни одного колющего предмета. Это правило ввел еще Сталин, который очень боялся покушений на свою жизнь. Столько лет прошло после его смерти, а это правило не изменилось…

Тут же, в тумбочке, обнаружил электрический чайник и плитку. Если проголодаюсь, можно будет сделать яичницу. Особенно порадовался, заметив рядом с чайником банку кофе. К сожалению кофе был советский, в высокой жестяной банке, с надписью «кофе» в три ряда на жёлтом боку. Открыл и поморщился. Дааа, не фонтан… Но на безрыбье, как говорится… Со вздохом вспомнил кофемашину у себя дома, в двадцать пятом году.

Ночь прошла спокойно. Немного погонял прапорщиков, чтобы не сходились вместе. Надо будет еще поговорить с Рябенко об организации охраны.

Сам Рябенко появился утром, присутствовал при сдаче смены. После я попросил его уделить пару минут для разговора.

— Недавно был в Капотне, наткнулся на сына Алевтины, второй медсестры. Парнишка с трудом отбивался от хулиганов. Проводил до дома и выяснил много интересного. Во-первых, она родственница Коровяковой, и та держит её в ежовых рукавицах. Угрожает увольнением, манипулирует, использует в своих целях. Есть возможность выделить ей квартиру в Кратово?

— Подумаем, что можно сделать, — сказал генерал. — За Коровяковой установили наблюдение. Некоторые её контакты удивляют. Она на прошлой неделе несколько раз встречалась с Гвишиани.

Я кивнул и собрался уходить. Рябенко придержал еще на секунду, сказал:

— Кстати, машину твою починили. Так что отдыхай. Постараюсь тебя не дёргать в выходные.

Но спокойно отдохнуть все-таки не получилось — Рябенко позвонил тем же вечером.

— Владимир, прости что беспокою в выходной, но у нас тут ЧП. Галина опять чудит. Надо срочно принять меры, пока не дошло до Леонида Ильича. А его волновать сейчас нежелательно. Ты с ней как-то справляешься. Постарайся уговорить, и компанию там разгони. Сильно с ними не церемонься, но всё же чтобы без членовредительства, не как в прошлый раз. По возможности, не бей сильно.

Я бы еще знал, как оно было в прошлый раз? Галина, как понимаю, это дочка Брежнева. И у настоящего Медведева с ней был хороший контакт. Надеюсь, не сексуальный. Хотя, он же кристально чистый, репутация как в песне Высоцкого: «Был чекист, майор разведки, и прекрасный семьянин».

Быстро собрался и уже через пять минут мчал по кольцу. На Кутузовском проспекте оказался минут через пятнадцать. Дом номер двадцать шесть, где находилась квартира Брежнева, в мое время стал культовым местом. В день рождения Леонида Ильича к мемориальной доске рядом с подъездом несли цветы. А Галина Брежнева жила в соседнем подъезде.

Удивился, что дверь обычная, без домофона. Но тут же одернул себя — какие домофоны-то в семьдесят шестом году? Взбежал по лестнице на третий этаж. Дверь квартиры приоткрыта.

Память Медведева услужливо подсказала желаемое — быстро сменяющимися кадрами пролистала предыдущие «ЧП». Я увидел мужей Галины, бывших и настоящего. Теперь не перепутаю. Промелькнули перед внутренним взором все более или менее значимые любовники. Так же «друзья», пиявками прилипшие к «красной принцессе» Галочке Брежневой.

Я зашёл в квартиру и…

Просто-напросто утонул в цыганском многоголосье. Бывший любовник Борис Буряца тоже оказался здесь. И, похоже, со всем табором. Весь театр «Ромен» с собой что ли притащил?

В четырехкомнатной квартире народу набилось, как селедок в бочке. Дочь Брежнева я обнаружил в зале. Она сидела в кресле, рядом с цыганским квартетом. Два гитариста в алых рубахах развалились на стульях. За ними, пританцовывая, стояли две цыганки в пестрых юбках до пола. Под разудалое «Пей до дна, пей до дна!» Галина выпила коньяк и ухарски грохнула фужер об пол. Хрусталь разлетелся мелкими сверкающими брызгами. Раздались аплодисменты, а цыгане затянули другую песню.

— По-ооо-оговори опять со мно-ооо-ой… — дружно выводили они.

Я начал с прихожей. Бить никого не пришлось. Гости были тепленькими, и мне оставалось лишь придать каждому нужное направление — на выход.

— Гита-ааа-ра семистру-ууу-нная…

Меня здесь уже, видимо, знали. Юноши романтической внешности — с длинными волосами, тонкими мушкетерскими усиками и бакенбардами — со скоростью света выметались сами. Только завидев меня, они пьяно бормотали: «только без рук, пожалуйста»… Видимо, уже были знакомы с медведевскими методами.

— Вся-ааа душа-ааа полна-ааа тобо-ооо-ой…

— А что это вы здесь распоряжаетесь⁈ — перекрикивая цыганский квартет, визгливо заорала на меня тетка лет пятидесяти. С химической завивкой на выжженных до бела волосах. Прическа напоминала стог сена и давно потеряла форму. По виду дамочка — просто классическая завбазой или директор магазина. Скорее всего, ювелирного — увешана украшениями, как новогодняя ёлка игрушками. Я женщин не бью принципиально, но этой пришлось заломить руку за спину и проводить на лестничную площадку. Я уже вернулся в квартиру, но с лестницы все еще доносился её визг:

— Ты здесь не хозяин, сволочь этакая! Здесь Галка командует! — орала пьяная хабалка.

Вроде вышвырнул всех, оставались только цыгане. Они были на удивление трезвы, и продолжали получать удовольствие от происходящего.

— А но-ооо-очь така-ааа-ая-аа лунная-ааа…

Только я собрался закончить этот концерт, как появился ещё один чернявый товарищ. «Борис Буряца», — мелькнуло воспоминание. Бывший любовник Галины Брежневой. Этот, в отличии от своих соплеменников, был вдрызг пьян и агрессивен.

Буряца набычился, зарычал как зверь. И вдруг, схватив со стола нож, пошел прямо на меня.

Я не отступил, а наоборот сделал шаг навстречу. Потом плавно перетек вправо, перехватил запястье. Сильно дернул, выворачивая ладонь. Цыган закричал от боли. Нож звякнул об пол.

Песня в опустевшей квартире гремела просто оглушительно:

— Эх, раз, ещё раз!.. — Цыганки танцевали, юбки взлетали, словно крылья.

Завернув руку за спину, я проводил «дорогого гостя» к выходу. Отпустил на площадке.

— Выметайся, — просто сказал ему.

Он не послушался и снова кинулся в драку.

— Мент поганый! — рычал Буряца. — Да я тебя… да ты у меня… землю жрать будешь!

Меня охватила холодная, ледяная ярость. Врезал ему от души, особо не сдерживаясь. Невысокий Буряца скатился по ступенями и кулём рухнул на лестничную площадку ниже.

— Эх, раз, ещё раз, ещё много, много раз! — доносилось из открытых дверей квартиры.

Цыгане с довольными лицами столпились на пороге. Не прекращая петь, они с удовольствием наблюдали за унижением Буряца.

— Товарищи цыгане, спасибо за великолепное пение. Концерт по заявкам закончен. Будете уходить — не забудьте подобрать своего художественного руководителя. Он там внизу, на лестнице валяется.

— Борис Буряца не наш руководитель, — ответил один из гитаристов, осторожно обходя меня. Он перешагнул через тихо лежавшего на площадке бедолагу, даже не попытавшись ему помочь.

— Да, Борис не при чем, — подтвердил второй гитарист. — Это Галина Леонидовна попросила спеть что-нибудь душевное.

— Она нашему театру всегда помогает, — добавили женщины и, подобрав пышные яркие юбки, быстро сбежали вниз по ступенькам.

Спустя минуту в подъезде не осталось уже никого из цыган.

Буряца не подавал признаков жизни. Я спустился, приложил пальцы к его шее. Нащупал пульс. Жив, слава Богу.

Поднялся в квартиру, позвонил Рябенко и доложил обстановку.

— Хорошо, Владимир, спасибо, — поблагодарил он. — Наши люди уже подъезжают, Ты там никого не помял?

— Буряца в отключке. На площадке лежит. Но живой, я проверил.

— Опять Буряца? — вздохнул генерал. — И что ж ты его так не любишь?

— Я вообще наглых не люблю, — я хотел закончить разговор, но Рябенко сказал:

— Тебе сегодня придется подежурить ночь, пока Галину Леонидовну в чувство приведут. Бригаду я уже отправил по адресу. Чурбанову уже позвонили. Он командировке во Владивостоке, но уже вылетел. Лететь около двенадцати часов. К утру будет здесь. Ты уж присмотри, чтобы Галина на второй круг не зашла. Она это может.

— Супругу мою предупредите, — попросил я.

— Уже, — успокоил меня Рябенко и отключился.

Услышав шум на лестничной клетке, я вышел посмотреть. Двое крепких парней в форме кое-как поставили Буряцу на ноги и теперь тащили вниз по лестнице.

Через пару минут в квартиру поднялись две немногословные женщины с ведрами и швабрами в руках. Следом за ними — бригада врачей. Я остановил их:

— Думаю, не надо беспокоить Галину Леонидовну. Она спит.

Выпроводив врачей, вернулся в квартиру. Проверил спальни, туалет, ванную комнату, кухню — всё спокойно. Галина Брежнева спала в зале, в том же кресле, где совсем недавно крушила хрустальные фужеры.

Уборщицы уже навели порядок в зале, теперь шуршали в других комнатах. Через полчаса квартира блестела. Вот это скорость! Я помог им спустить ведра с мусором с лестницы, вернулся в квартиру.

Плеснул в пузатый фужер коньяка и, усевшись напротив спящей хозяйки, наконец-то расслабился. Я не любитель выпить, но сейчас мне просто необходимо было снять напряжение. Армянский коньяк, гласила этикетка. КВВК — коньяк выдержанный высшего качества, самый настоящий. В двадцать пятом году найти такой надо ещё постараться. И стоить он будет как крыло от самолёта.

Мягкий напиток приятно прошел по пищеводу, оставив во рту фруктово-шоколадное послевкусие. Я плеснул ещё немного, оставив половину бутылки на «лекарство» Галине. Оно ей точно потребуется, когда придёт в себя.

Я бы задремал, но чье-то настойчивое «бормотание» мешало. Кто-то очень «громко» думал. И совсем рядом. Я посмотрел на Галину. Нет, вроде не она… Соседи? Тоже вряд ли — за стеной квартира Брежнева, а там пусто. Генсек сейчас на даче, в Заречье.

Значит, кто-то здесь, рядом. Попробовал «запеленговать», определить направление потока мыслей. Не с первой попытки, но мне это удалось. «Бормотание» доносилось из-за массивного книжного шкафа. Мысли были самые будничные, абсолютно технические. Невидимый наблюдатель переживал о том, правильно ли он выставил уровень звука, не фонит ли микрофон.

«И что я в рапорте напишу? Снова ничего интересного, обычная пьянка, песни-пляски. Давно бы на автоматику поставили. Сижу тут, как идиот… Ничего ж не происходит», — разобрал я мысли человека.

Интересно, сотрудник какого ведомства здесь бдит ночами? Комитета государственной безопасности? Главного разведуправления?

«Завтра встреча с Мастерсом, а что я ему могу предложить? Продать здесь нечего, это не компромат, а пшик! Никакого скандала… Поспешил жене шубу обещать. Не похоже, что столько заплатят… Может, сказать, что дочка Брежнева спит с телохранителем отца? С этим вот, Медведевым. Тем более, фотографии я сделал», — думал он.

Я присвистнул. Предполагаю, слежку ведет Международный отдел ЦК КПСС. Становилось все интереснее и интереснее. Джон Мастерс — известный американский журналист. Насколько помню, представитель газеты «Нью Йорк Таймс». Но зря наблюдатель так грубо собрался врать. Шубка жены точно не стоит того, что я сейчас с ним сделаю.

Я встал, подошел к шкафу. Осмотрел стену, пол, попробовал отодвинуть от стены. Никак не поддается. Обратил внимание на декоративную полочку рядом со шкафом. Наверное, по наитию, нажал на неё. И шкаф абсолютно бесшумно отъехал в сторону! Получилось, прямо как в шпионских фильмах.

Намечалось дело куда серьезнее драк с пьяной швалью. Потому я достал из кобуры табельный пистолет и, держа его наготове, шагнул в потайной ход.

За шкафом находилась крохотная комнатка, квадратов шесть от силы. Почти всю её занимал огромный стол, уставленный аппаратурой. За ним, спиной ко мне, сидел человек в больших наушниках.

Приставив ствол пистолета к его затылку, я сказал:

— Что, сильно дорогую шубу собрался брать?

Фотоархив 01

Дорогие читатели! В этом разделе (между главами) хочу выложить несколько реальных фотографий. Напишите в комментариях, стоит ли иногда делать такие разделы фотоархива? Или они мешают чтению и вам не нравятся?

1) Леонид Ильич Брежнев шутит с фотографами во время визита в Западную Германию. Слева за спиной — телохранитель Владимир Тимофеевич Медведев.

2) Во время визита во Францию: Леонид Ильич Брежнев с советской делегацией. Владимир Медведев четвертый слева (чуть позади, самый высокий)). Что интересно: мне кажется, что на шее у Генсека орден Белого льва (Чехословакия). При этом надпись к фотке была про Францию… Товарищи знатоки, как бы вы это объяснили?

3) На Госдаче в Ливадии (слева направо): комендант дачи Олег Сторонов, Александр Рябенко, Владимир Медведев

4) Приезд Генсека в Тулу (слева направо): заместитель начальника личной охраны Владимир Собаченков и Владимир Медведев, начальник личной охраны генерал Александр Рябенко, Леонид Ильич Брежнев, представитель КГБ г. Тулы.

5) Встреча Л. И. Брежнева в Аэропорту г. Баку (слева направо): Владимир Медведев, Александр Рябенко, Леонид Ильич Брежнев, Гейдар Алиев.

6) Л. И. Брежнев в Ташкенте на авиазаводе (правда, это уже 1982 г.). Справа от Генсека — генерал Рябенко (в форме), далее — В. Т. Медведев.

7) А здесь вы и сами узнаете нашего героя ;)

Глава 7

Я не стал с ним церемониться. Стащил с его головы наушники. Заломил руки за спину, связал проводом от наушников.

— Вы не понимаете! Я на задании, это работа! — возмущался он, глядя на меня растерянно и одновременно злобно.

— Так и я на задании, и я работаю, — усмехнулся. — Разрешите представиться: подполковник Медведев, восемнадцатое отделение девятого Главного управления.

— Я сотрудник Международного отдела ЦК КПСС. Нефёдов Андрей Иванович, — представился он. — Вы делаете большую ошибку.

— Большую ошибку делаете вы, уважаемый. Я, в соответствии со своими инструкциями, могу сейчас совершить следующие действия. Первое: просто пристрелить вас, так как вы пытались совершить террористический акт в отношении главы государства и его семьи. Второе: я сейчас сдаю вас оперативному дежурному КГБ по городу и прослежу, чтобы вас допросили по всей форме и отправили в места не столь отдаленные. И третье: вы мне сейчас рассказываете всё, как на духу, и я звоню своему непосредственному начальнику, который решит, что с вами делать. Но вы же понимаете, что мне нужен дополнительный козырь для третьего варианта? Так что начнём с Мастерса. Корреспондента «Нью Йорк таймс».

Я обошел стол и осмотрел стену противоположную от проема, через который я сюда вошел. Эта стена тоже оказалась с секретом. Я угрожающе посмотрел на Нефедова. Тот все понял и подсказал, где нажать. Я выполнил необходимые действия — стена почти бесшумно отъехала в сторону.

— И что здесь у нас? Правильно! Квартира Леонида Ильича. Генерального секретаря ЦК КПСС. И чем будете оправдывать свое присутствие на охраняемой территории?

Нефёдов затравленно озирался по сторонам. В голове его мысли лихорадочно бились о черепную коробку: «Кто меня сдал?.. Откуда он узнал про шубу?.. А про Мастерса откуда знает?..».

— А теперь давай, Нефёдов, выкладывай всё как на духу! — я видел, что наблюдатель поплыл. Требовалось лишь немного додавить, пока не расколется. — Ты же не хочешь, чтобы твоё руководство узнало, как ты шабашишь в свободное от работы время? Сливаешь информацию нашим врагам.

В голове у него крутились мысли: «Буду разыгрывать тупого исполнителя. Мне приказали, я пришёл, знать не знаю, ведать не ведаю».

Он выпучил глаза, пытаясь придать лицу идиотское выражение, и с честным-честным видом забормотал оправдания:

— Я получил приказ, заступил на дежурство. Должны были утром сменить, в восемь часов тридцать минут. О содержании записей представления не имею. Все вопросы к моему руководству. Работаю в технической службе Международного отдела…

— Вот только дурачка передо мной разыгрывать не надо, — я угрожающе понизил голос. — Кто у тебя руководство?

В его голове мелькнула фамилия: «Урнов», но вслух он протараторил:

— Пономарёв Борис Николаевич.

— То есть ты мне хочешь сказать, что секретарь ЦК лично отправил тебя сюда? Следить за семьей генерального секретаря? Мнится мне, гражданин Нефёдов из технического отдела, что Пономарёв о твоём существовании даже не подозревает. Ай-я-яй, не стыдно врать-то? Ты хоть понимаешь, что твой Урнов от тебя отречется, и ты пойдешь по расстрельной статье? Как его зовут, кстати?

— Андрей Юрьевич, — проблеял задержанный, окончательно пав духом.

Про Урнова я слышал еще во времена своей молодости, когда был Владимиром Гуляевым. Если не ошибаюсь, это один из «прорабов перестройки». Но того звали Марком. Кстати, Марком Юрьевичем. Братья что ли?

— А Мастерсу сливать информацию, кто надоумил? Кто стоит за Урновым?

У Нефёдова в голове крутились подробности приглашения к Урновым на юбилей старшего брата. Потом совместная выпивка с братом секретаря Урнова. Ничего конкретного — видимо, действительно не владеет важной информацией.

Я больше не стал тратить на него время. Позвонил Рябенко и доложил о ситуации. Начальник был от услышанного в ярости — это если мягко сказать. Прибыл на место происшествия незамедлительно, минут через пятнадцать.

— Этого гаврика на Лубянку, пусть с ним поработают, — распорядился генерал.

— Вы Андрею Юрьевичу позвоните, он все объяснит… — пытался защищаться Нефёдов.

— Не беспокойтесь, позвонят. И академику Пономарёву тоже позвонят. Поинтересуются, как его подчиненные оказались в столь пикантной ситуации. Вы же понимаете, что окажетесь крайним?

Задержанный всхлипнул. Я пытался прочесть его мысли, но страх перемешал их в невнятное сумбурное месиво. Ярче всех крутилось только одно: «Сдалась тебе, Люся, эта шуба⁈»

Прежде, чем покинуть квартиру, Рябенко сказал:

— Чурбанов задержится. Застрял в Новосибирске. Вылет отменили по погодным условиям. Так что ты задержись здесь. Проследи, чтобы Галина на второй круг не зашла. Когда будет похмеляться, чтобы в меру пила. Эх, у такого человека и такая дочь… Ты её в кровать уложи что ли?

Да, не зря говорят, что на детях знаменитостей природа отдыхает, подумал я. Рябенко ушел, я вернулся в зал. Осторожно, чтобы не разбудить, поднял Галину Леонидовну на руки. Она не была Дюймовочкой, и в своём прошлом теле я вряд ли бы оторвал ее от кресла. Сейчас же легко нёс. Приятно быть молодым и сильным.

Она всё-таки проснулась. Обняла меня за шею и прошептала:

— Вот всю жизнь бы так, на руках.

Отнес её в спальню, уложил на большую кровать. Она вцепилась в меня.

— Останься со мной, Володя?

Я не ханжа. Молодое тело требовало разрядки, но… Галина была так похожа на своего отца, что вряд ли смогу отделаться от мысли, что сплю с ним.

— Давайте я просто посижу рядом? Вы ведь потом жалеть будете, — укрыл её одеялом. Взял стул и предусмотрительно поставил его подальше от края кровати.

— Не буду жалеть. Жить надо на всю катушку! И любить тоже, — пьяно улыбаясь, сказала она.

Внезапно настроение её изменилось. Галина заплакала.

— Галина Леонидовна, я могу помочь? — спросил её скорее для порядка. Понимал, что пьяные слёзы через пять минут сменятся пьяным смехом.

— Знаешь, как я отца люблю? Я его больше всех на свете люблю! А он… Мы с мамой так его ждали с войны, а он приехал и фронтовую подстилку с собой привез. Я тогда уже большая была. Пятнадцать лет, всё понимала. Вся деревня у нашего дома собралась. А он с этой… Тамарой. Будто в душу нам с матерью плюнул.

Она подумала: «Но все-таки жалко папу. Травят его». А потом мысли Галины разбежались, стало пусто. Женщина, снова задремав, захрапела.

Я сел на стул и задумался. Надо срочно поговорить с Рябенко. Если Коровякову пока нельзя убрать от Генсека, то надо усилить контроль за лекарствами. Самому выдавать ей медикаменты. И чтобы при мне делала уколы.

Я прошел в зал, уселся в кресло и вскоре заснул.

Снилась Алевтина. Я обнимал её, уткнувшись лицом в четвертый размер. Мне было жарко, уютно и сладостно.

Утром сдал Галину Леонидовну с рук на руки Чурбанову. Любви между супругами давно уже не было. Я даже ощутил, что Чурбанов почувствовал отвращение, глядя на жену.

Вернулся домой усталый, мечтая лишь побыстрей отоспаться. Глаза просто слипались. Но дома меня ждал сюрприз.

Только вошёл, как тут же на меня обрушились два шумных вихря с красными лентами в косичках.

— Папка!

— А мы приехали!

— А я яблоки собирала!

— А Ленку пчела укусила!

— А Танька коленку ободрала и ревела!

— И ничего я не ревела!

Память Медведева с готовностью отозвалась, показав все горести и радости своих дочек. Медведев ласково называл их обезьянками. Будил девочек по утрам песней: «С добрым утром, с перламутром!» Они хихикали с этой глупой, придуманной им самим песенки.

— А с тещей не хочешь поздороваться?

Вот это нежданчик! У меня есть теща…

Строгая женщина лет шестидесяти стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку плечом. Внешность классической учительницы. Строгий взгляд, на длинном носу очки в пластмассовой оправе, губы недовольно поджаты. И одета по-учительски: белая блузка с брошью у воротника, черная строгая юбка ниже колена. Цветастый ситцевый фартук немного портил впечатление, но даже он не делал мою тещу «милой бабушкой». Такое чувство, что сейчас скажет:

— Садись, Медведев, двойка!

— Валентина Ивановна, рад вас видеть! — поздоровался я.

— Сомневаюсь, — сухо ответила теща и скомандовала:

— Девочки, мыть руки и завтракать. Оставьте отца, ему выспаться надо.

Да, выспаться мне действительно надо. Я прошёл в спальню, разделся — и выключился, едва голова коснулась подушки.

Потихоньку жизнь входила в привычную колею. Я сутки через трое дежурил на даче Брежнева. Пока никаких поездок не было, Генсек работал в Кремле.

Поговорил с Чазовым о болезни моей жены. Тот помог — её сразу же положили в Кремлевскую больницу. Я старался навещать Светлану каждый свободный день. Теща оказалась суровой женщиной, но была справедлива. Без причины не ворчала. Я боялся, что у Медведева отношения с тещей будут примерно такими, как в анекдотах, но Бог миловал. Дочки полностью были на ней. Нормальные, не избалованные, советские дети.

Первого сентября я с гордостью отвел девочек в школу.

Наверное, уже привык к жизни в Советском Союзе, потому что перестал удивляться многим вещам. Не было автомобильных пробок возле школы — детей не привозили на машинах и с охраной. Обычные ребята в одинаковой школьной форме. Мальчишки в синих брюках и коротких пиджаках. Девочки в белых фартуках, с большими бантами на длинных косах. Дети дарили учителям цветы, звучали приветственные речи директора и педагогов. Под торжественные звуки гимна подняли флаг.

«Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь», — тихонько напел я, удивляясь тому, что гимн без слов. Потом вспомнил, что слова появятся только через год, в тысяча девятьсот семьдесят седьмом. После принятия брежневской конституции.

Память Медведева полностью раскрылась передо мной. Признаться, я уже частенько забывал, что я не он. Все переплелось, перепуталось. Моя личность полностью адаптировалась к текущему времени, к советскому образу жизни. Как будто после долгих скитаний вернулся домой.

Ей назначили курс лучевой и химиотерапии. В кремлевской больнице аппаратура, конечно, была самая современная для этого времени, и режимы использовали щадящие, но всё равно последствия химии давали о себе знать. Начали выпадать волосы, что сильно расстраивало жену. Она смотрела на себя в зеркало и в глазах её стояли слезы.

— Володя, ну зачем всё это? Мне хочется домой. Хоть умру в своей постели, — говорила она. — Забери меня отсюда, пожалуйста?

— Не говори глупостей! — строго пресекал я упаднические настроения. — Пройдешь курс лечения и обязательно поправишься! Даже не смей думать о смерти! А мы как без тебя? Девочки? Мама?

Я гладил жену по волосам и старался внушить ей правильные мысли. Ведь если я действительно телепат, экстрасенс или как там правильно назвать эту способность, то должен попробовать. Даже Кашпировскому удавалось исцелять людей, а в его навыках я сомневаюсь куда сильнее, чем в собственных. Новый дар уже неоднократно помогал мне. Пусть поможет снова, в самом важном деле — в спасении жизни жены.

«Ты будешь спать спокойно и глубоко. Во сне ты будешь восстанавливать здоровье и жизненную энергию. При каждом выдохе ты будешь избавляться от частички своей болезни, пока она полностью не исчезнет».

Каждый свой визит в больницу я повторял внушения. Брал Свету за руку смотрел в глаза и думал: «Ты здорова. Ты полна сил. Твой иммунитет справляется с болезнью».

Светлана обычно засыпала уже через пару минут после начала внушения. На её щеках проступал румянец. Лицо становилось расслабленным, спокойным.

Как-то она попросила принести фотоальбом и мы вместе рассматривали фотографии. Чёрно-белые и цветные.

— Посмотри, мы здесь такие смешные! Ты такой красивый, с кудрями ещё. А мне фату нацепили! Где её только твоя мать нашла в деревне?

— Да из подушки сделала, — я засмеялся, поддразнивая Свету.

— Нет! Это была настоящая фата! Веночек с цветами, и ткань такая лёгкая, с набитым белым рисунком.

— Да ладно, шучу, — я погладил её по щеке.

И тут же поймал себя на том, что отлично помню свадьбу Медведева. Как на улицу вынесли столы и стулья из нескольких соседних домов. Как родители Медведева зарезали поросенка. Как мать с тетками всю ночь лепили пельмени, пекли блины. Как потом двое суток гуляло все село. Была гармонь, были пляски до самых сумерек. Потом, уже под звёздами, рвала душу балалаечная трель. И все поздравляли, желали счастья, здоровья и долгих лет жизни.

Почти всё сбылось. Кроме здоровья. Но мы и с этим справимся!

— А вот здесь Леночке три года. А Танечке уже шесть. — листая альбом, продолжала комментировать Светлана. — Мы тогда первый раз на море поехали. Помнишь?

— Конечно, — я выудил из медведевского «архива» нужное воспоминание. — Тогда я сопровождал Леонида Ильича в Пицунду. Поехал раньше, чтобы всё подготовить, проверить окрестности. И вы со мной отправились. Девчонок тогда из воды было не вытащить!

— А здесь, смотри. Это ты ещё на объекте служил. Там у вас авария была. Я тогда думала, что умрёшь. Сама чуть не умерла от горя. У тебя же после того волосы стали выпадать… — она замолчала, поправила косынку на своей голове. — Это же тоже облучение, да?

Я приложил палец к её губам и сказал:

— Дурочка. Это у меня порода такая. Отец вон, тоже с молодости лысый. У меня хоть что-то на голове есть.

Мы забывали о времени. Разговаривали, пока медсестра не выгоняла меня со словами: «Время посещений давно закончилось!».

А спустя примерно неделю появились результаты моей «экспериментальной психотерапии». Я сам был в шоке, когда лечащий врач Светланы — Михаил Давыдов сказал мне:

— Впервые такое наблюдаю. Неоперабельная опухоль, которая уже дала метастазы, вдруг сократилась! Мы еще понаблюдаем в течение месяца. Проведём консилиум. Но я, несмотря на случившееся чудо, все-таки рекомендовал бы оперативное вмешательство. Чтобы исключить рецидив.

У меня получилось! Светлана будет жить! Скоро она и сама не сомневалась в этом. С каждым днем она чувствовала себя всё лучше и лучше.

По дороге из больницы я иногда становился в небольшую очередь у автоматов с газированной водой. Как когда-то в детстве, бросал в прорезь на красном боку автомата трехкопеечную монету. Потом ждал, когда польется тоненькая струйка коричневого сиропа, следом зашипит сильным напором газировка. Брал стакан и не спеша, смакуя, по глотку, пил самую вкусную газировку в мире.

Мимо шли люди. Я смотрел на них и думал, что ностальгия никогда не оправдывает себя. Возвращаясь в давно покинутые места, люди обычно испытывают разочарование. Потому что ностальгия — это тоска не по географическому положению. Это тоска по времени, а в него невозможно вернуться. Мне повезло — я вернулся во времена своей счастливой молодости. И стоя вот так, со стаканом газировки в руке, просто смотрел на лица людей. Они были точно такими, как на старых фотографиях. Спокойными, открытыми, улыбчивыми. Для счастья им не нужны были брендовые шмотки, крутые тачки. В этом времени деньги не решали всё, и фраза: «Ничего личного, просто бизнес», появится ещё не скоро.

Лица окружающих казались наивными. Через какие-то двадцать лет у этих добрых людей украдут их страну. Обменяют на ваучеры. Заберут за бумажки, как когда-то конкистадоры выменивали у индейцев золото в обмен на бусы и зеркальца.

И становилось так обидно за наш обманутый народ… Мне хотелось, чтобы эта страна, где с детства каждый верил в то, что добро всегда побеждает, не исчезла с карты мира. Я же многое могу! Людей от рака практически исцеляю. Может смогу спасти и нашу Родину? Интересно, каким бы стал Советский Союз, если бы не Горбачёв с его перестройкой?

Погружаясь в повседневность, я всё реже и реже вспоминал о двадцать первом веке. Реальность напомнила о себе десятого сентября, в день смерти Мао Цзэдуна.

В тот день я снова обнаружил в кармане мистический амулет из птичьих перьев. Долго вертел его в руках, размышляя об этой странной находке. Возможно, амулет появляется, чтобы напоминать, кто я и откуда? Чтобы я не забывал предыдущий опыт, а использовал его на благо другим людям? Не знаю, пока это лишь догадки… Пожалуй, стоит проверить. Сколько я его не выбрасывал — он всегда возвращался. Выброшу в последний раз — и если он снова вернется, то больше никогда уже с ним не расстанусь. Без особой уверенности, я все-таки отправил амулет в мусорное ведро.

Утром, как только я сдал смену, Рябенко выдернул меня на разговор.

— Выкладывай всё без утайки. Не могу поверить, что дату смерти Мао Цзэдуна тебе подсказал вещий сон. Предпосылок к смерти товарища Мао не было. Вернее были, болел он давно, но все думали, что до ноября-декабря протянет. И из посольства докладывали об улучшении.

— Как на духу, Александр Яковлевич, во сне увидел! — я даже прижал руку к сердцу, как бы подтверждая свою искренность.

— Ладно, допустим одно совпадение. Но чтоб сразу два⁈ Я про Беленко. Откуда ты узнал, что готовится угон самолета? И фамилию предателя? Он же на хорошем счету был в полку, замполит эскадрильи… А копнули поглубже, оказалось, что давно работает на иностранную разведку. Сейчас дает признательные показания. Тут ты нам сильно помог. Я в частном порядке поделился информацией по своим каналам с людьми из второго главного управления.

— И что, сразу поверили? — спросил я.

— Поверили — не то слово. Проверили! И досконально. Но это потому, что пошёл по своим каналам. А если подавать по официальным, в рапортах потом потонешь, замучаешься писать объяснительные.

Второе главное управление — это контрразведка, вспомнил я и дальше слушал еще более внимательно.

— Сам знаешь, какая у нас бюрократия. Но по итогу меня поблагодарили. Тоже, кстати, в частном порядке, — он усмехнулся. — Наши ребята на Дальнем Востоке проверили этого Беленко. Вели его до самого шестого сентября. А шестого он прошел предполетный медосмотр, залил полные баки — под завязку. К самолету шёл бледным, сильно нервничал. Отстранили от полета буквально перед вылетом. Ну он и сорвался тут же. В истерику впал, задергался. Побежал домой, собрался. Выходит из подъезда с рюкзаком на плечах и чемоданом. Его тут же под белы руки и на допрос. Там уж дело техники.

— Это был сон. Я мог вообще пальцем в небо ткнуть. И зря опорочил бы человека.

— Не скажи. Если бы это был сон, то летчика с такой фамилией могло и не быть в гарнизоне. Но он был. — Рябенко умолк, выжидательно глядя на меня. Я лишь молча пожал плечами, не зная, что еще сказать.

— Во время допроса ему в лоб сказали, что он собирался угнать самолет в Японию. Тот сильно удивился. Спросил, откуда мы узнали, мысли что ли прочли. Но дело не в том. По итогу раскрылась сеть американских и японских шпионов на Дальнем Востоке. Как меня информировали, завербован Беленко был еще курсантом, во время учебы в Армавире. Вербовка велась под «крышей» треста ресторанов и лично Железной Беллы. Когда взялись за связи Беленко, параллельно вскрылась целая преступная группировка теневиков. Этим сейчас занимаются. Но первый секретарь Краснодарского крайкома Медунов заволновался. Не знаю, снимут его или нет, но перевода в Москву точно не будет. Его должны были через год в ЦК перевести, секретарём.

— И кто теперь вместо него планируется в Москву?

— Видимо, его конкурент из Ставропольского края. Михаил Горбачёв. Теперь его прочат для перевода в Москву. Так-то Леонид Ильич к нему относится юмористически. Не любит он лизоблюдов. А этот из молодых, да ранних. Обаятельный, чертяка. Говорит хорошо, без бумажки. Не скажу о нём ничего плохого, но… стержня нет, что ли?

Глава 8

— Такого мягкого человека, как Горбачёв, лучше не допускать к власти, — осторожно заметил я.

— Это не нам с тобой решать, — строго сказал генерал Рябенко. — К власти, вообще-то, важнее не допускать умного и слишком жёсткого человека.

Александр Яковлевич замолчал, на секунду задумавшись, потом невесело усмехнулся собственным мыслям:

— Та же Белла Бородкина, например, — Рябенко произнес имя в одно слово «Белабородкина». — Я поражен тем, какую деятельность она развила на Черноморском побережье.

Всё правильно. Я помнил эту историю с Железной Беллой ещё по своей прошлой жизни. Сейчас, благодаря показаниям летчика, о ней узнали. Конечно, установили слежку. Но дело пока только разворачивается. На ней столько всего завязано, такой клубок!

Фактически Белла — её настоящее имя Берта Король — была хозяйкой всего Сочинского побережья. Она занимала должность директора Геленджикского треста столовых и ресторанов.

Железная Белла получала прибыль со всех подведомственных предприятий. В моё время эта прибыль называлась откатами. Но ей не столько нужны были деньги, сколько власть. Потом вскроется много преступлений. Всех, кто пытался встать на её пути, устраняли физически. Но главное было даже не в этом. Она держала в своих крепких ручках практически всю верхушку Краснодарского края. Начиная от секретаря горкома Геленджика, и заканчивая самим Медуновым.

Но вот о её связях с иностранными спецслужбами я слышу впервые.

— Ниточки связей Беллы тянутся как в Москву, на самый верх, так и за рубеж, — задумчиво проговорил Рябенко. — Сейчас этим активно занимаются. Похоже, Белла сядет надолго.

Я усмехнулся. Белла не сядет. Её расстреляют. Причём, настолько поспешно, что большинство своих контактов она унесет с собой в могилу. Кто-то в высших эшелонах очень боялся, что Белла заговорит. А вот кто именно, так и не выяснили. Я вспомнил об обнаруженном в квартире Галины Брежневой наблюдателе.

— Когда я нашёл у Галины Леонидовны в квартире наблюдательный пост, Нефедов упоминал о человеке по фамилии Урнов, Андрей Юрьевич. Вы о нём что-то знаете? — спросил я генерала Рябенко.

— Нефедов умер. Прямо в автозаке. Не довезли до Лубянки. — Александр Яковлевич нахмурился. — Не удивлюсь, если ему «помогли» умереть.

Я в ответ только хмыкнул. Вот я тоже не удивлюсь! Нет человека — нет проблемы. Теперь формально поставят кому-нибудь на вид, назначат «мальчика для битья». А значит, найти организатора вряд ли получится.

— А Урнова ты не трожь. Даже не думай ничего плохого о нём. Андрей Урнов нормальный мужик, я с ним давно знаком. Не скажу, что друзья, но приятельствуем. Иногда пересекаемся.

Рябенко внимательно посмотрел на меня и добавил:

Взаимовыгодно пересекаемся. Гарантирую, он к наблюдателю в квартире Галины не имеет никакого отношения.

Несколько секунд генерал молчал, не сводя с меня пристального взгляда. Я слышал мысли, роящиеся в его голове: «Слишком много знает парень, не по чину. Только не могу понять, откуда?»

Ещё не хватало, чтобы он начал меня подозревать.

— Не хочу, чтобы вы перестали мне доверять, — я говорил совершенно искренне. Но хотел при этом дать человеку приемлемую для него картинку. — Служба мне нравится. Леонид Ильич для меня вообще как родной человек. А то, что я нечаянно угадал с датой смерти Мао и фамилией предателя Беленко — это действительно увидел во сне. После аварии что-то с мозгами случилось. Будто что-то щелкнуло. Говорят, на фронте подобные случаи бывали.

— Слушай, а ведь действительно! — Рябенко даже обрадовался такому объяснению. — Со мной служил водитель. Петром звали. С Урала парень. Представляешь, попали мы с ним под обстрел. Я-то ничего, отделался парой царапин. А его взрывной волной отбросило, потом ещё сверху землей присыпало. Вытащил его. Ни одной царапины на нем не было. Контузило, конечно. А потом, как он в себя пришёл, у него способности открылись. Посмотрит Петя на человека — и точно скажет, мол, сегодня погибнет. Сначала он пытался людей предупредить, а всё равно шли в бой и гибли. От него шарахаться в конце концов начали. Кому приятно о своей смерти заранее знать? Так что я тебя понимаю.

— Так, а с Петром-то этим что потом случилось? — спросил я.

— Опять разговор в сторону повел? С Петей всё в порядке было. До сорок пятого года. Уже Берлин брали, когда он сказал, что пришла его очередь. Так и погиб за час до того, как объявили о капитуляции. Но я сейчас спрошу тебя прямо: что ты ещё видел, о чём стоит предупредить?

Он выжидательно смотрел на меня, а я лихорадочно вспоминал. Точно! Теракты в метро!

— Январь семьдесят седьмого года, — сказал я. — Серия терактов. Взрывы будут в Московском метро. Первую бомбу взорвут восьмого января, Измайловская. Вторую в магазине на площади Дзержинского, в продмаге. И на улице 25 Октября. Рядом с Лубянкой.

— А кто, что? — Рябенко вскинулся, как собака, взявшая след.

— Армяне. «Дашнакцутюн». Фамилия вроде ещё была. Затек… А, точно, Затекян! Во сне видел взрывы, много погибших, картина была страшная.

— «Дашнакцутюн»? У нас-то они откуда? — удивился Рябенко.

«Дашнакцутюн» — это слово было известно всем, кто имел отношение к КГБ. Армянская революционная федерация. Долгое время считалось, что существует она только за границей — в Ливане, в Сирии. В будущем члены этой террористической организации войдут в правительство Армении. Будут активно участвовать в борьбе за Карабах.

— Ещё видел во сне Леонида Ильича. Он едва ноги передвигал. Заговаривался. В семьдесят восьмом году все будут думать, что он не жилец.

— А причина?

— Вы знаете эту причину, — я вздохнул. — Коровякова, Нина Александровна. Чем скорее уберём её, тем больше шансов поправить здоровье Генсека и продлить ему жизнь.

— Это и без твоих снов понятно. Это всех нас беспокоит. Не одни мы с тобой думаем, как убрать эту пиявку. Ладно, не буду тебя больше задерживать, дома уже ждут. Думаю, у нас будет еще время поговорить. Тем более, что собеседником ты становишься все более интересным и даже удивительным.

Было над чем подумать. Ведь я уже начал менять будущее. И, похоже, у меня получалось. МИГ-25 не угнан в Японию. А значит имидж СССР не пострадает. Это даже если не говорить о материальной стороне угона. Не придется выбрасывать на ветер миллиарды рублей на смену всей системы кодировок «свой — чужой».

Впоследствии Рябенко долгое время не возвращался к разговорам о моих снах. Видимо, вначале хотел получить дополнительные доказательства. И, думаю, пока армянских террористов не схватят с поличным, не поднимет эту тему.

А я сосредоточил всё внимание на Коровяковой.

Нина Александровна, несмотря на принятые меры, всё равно умудрялась давать Генсеку «Ноксирон». Я поговорил с Рябенко и Чазовым. Решили, что лекарства будут выдаваться непосредственно перед процедурами. При приеме лекарств должен присутствовать начальник смены.

Но Коровяковой удавалось подменять лекарства. Она настраивала Брежнева — и тот закатывал скандалы. В итоге нам приходилось оставлять его с Коровяковой наедине.

Придя утром на смену, я увидел Генсека именно в таком состоянии — по ту сторону добра и зла.

По смене передали, что он сегодня не выходил из своей спальни. Виктория Петровна, жена Брежнева, вызвала из Кремлевской больницы личного врача Леонида Ильича — Михаила Косарева.

Я поднялся на второй этаж, прошел в спальню. Леонид Ильич лежал в кровати. Он всхрапывал, но тут же просыпался. С трудом открывал глаза, обводил присутствующих мутным взглядом — и никого не узнавал. Тут же улыбался чему-то своему, пытался сказать что-то, но речь была нечленораздельной. Мысли его путались, и сказать, о чём сейчас думает Генсек, было невозможно. Я не сумел прочитать в его голове ничего связного.

Врач Косарев сидел на стуле рядом с кроватью. Он держал в одной руке запястье Леонида Ильича. В другой секундомер. Тут же находилась и Коровякова.

— Нина Александровна, я вас оставлю ненадолго. Ничего больше ему не давать, — распорядился врач.

Мы с ним вышли из спальни Генсека. Он увлек меня в медицинский кабинет.

— Ноксирон в сочетании с седативными дает пролонгированный эффект, — сказал мне Косарев.

В этот момент в кабинет влетел, как вихрь, Рябенко.

— Звонил Цуканов, — взволнованно сообщил генерал. — Сегодня у Леонида Ильича встреча с рабочими на ЗИЛе. Уже людям объявили. Перенести не получится, будет скандал.

— Почему не получится? — не согласился я. — Люди наши, советские. Поймут и простят.

— На встрече будут присутствовать западные журналисты. В том числе небезызвестный всем вам Джон Мастерс. И что делать?

— Вы сможете привести его в чувство? — обратился Рябенко к доктору Косареву.

— Вы понимаете, Александр Яковлевич, ноксирон очень коварный препарат. Вызывает привыкание, как любое седативное. Во-первых, он очень долго выводится из организма, а во-вторых, ослабляет действие энзимов, которые способствуют распаду производных опиатов…

— Теперь скажи мне всё то же самое, но по-русски, — перебил врача Рябенко. — Мы с Владимиром Тимофеевичем люди образованные, но в другой области.

— Если по-русски, то в таком вот сумеречном состоянии, с заторможенной речью, с замедленными движениями, Брежнев может находиться до восемнадцати часов. Сейчас я бы рекомендовал полный покой и капельницы, чтобы вывести избыточные дозы препарата. Судя по его состоянию, выпил чуть ли не горсть таблеток. Запил спиртным. Мы не знаем, что ещё ему Коровякова колола, но картина получается удручающая.

— Как его в чувство привести? — не унимался Рябенко. — Ему выступать нужно перед рабочими.

— Я попытаюсь, но не гарантирую, — Косарев покинул кабинет, вернувшись в спальню к Леониду Ильичу.

— Надо кардинально решать проблему, — сказал я, обратившись к генералу, — полумеры с Коровяковой не проходят. Почему её нельзя просто уволить? Она же буквально травит Генсека. И ведь наверняка не сама до этого додумалась.

— Ты её недооцениваешь, — Рябенко усмехнулся. — Она женщина умная, образованная в определенном смысле. И с интеллектом у неё всё в порядке. А уволить её не разрешает сам Леонид Ильич. Такую над ним власть взяла, просто удивляюсь.

— Значит, надо сделать так, чтобы она сама уволилась. Причём, стоит воспользоваться её же методами, — я вспомнил, как она шантажом держала бедную Алевтину.

К нам снова вернулся Косарев.

— Я сделал все, что мог, пусть другие сделают лучше, — пробормотал он, недовольно качая головой.

— Не до шуток сейчас, — поморщился Рябенко, — и не до цитат сомнительного происхождения. Он в состоянии выехать?

— Да, сейчас придёт в себя. Но не забывайте, что это не надолго.

— Ясно, — Рябенко повернулся ко мне. — Проинструктируй охрану, чтобы близко не подпускали журналистов.

Я собрал сотрудников. Приказал поставить для работы в толпе усиленный наряд.

Леонида Ильича пришлось поддерживать под руки. Рябенко усадил Генсека рядом с водителем. И Брежнев сразу пришёл в себя.

— Так, куда едем? — спросил он.

Помощник Леонида Ильича, Цуканов, бодро доложил с заднего сиденья:

— Леонид Ильич, у нас встреча с рабочими ЗИЛа. Речь я подготовил, но лучше не выступать. Скажите пару приветственных слов и пройдём по цехам. Александров-Агентов уже на заводе, всё подготовил.

До завода доехали без задержек. ГАИ позаботилось, перекрыв движение на нашем пути. С объездной свернули на Рязанский проспект и через пятнадцать минут кортеж подъехал к проходной завода имени Лихачева.

Там уже собрался народ. Люди встречали Леонида Ильича восторженными криками, махали флажками. Многие держали в руках нарядные букеты.

— Вот… народ собрался… — пробормотал Брежнев. — Надо ответить. Ну… что? Открывайте, выходим?

Мы с Рябенко переглянулись.

— Достаточно будет просто поприветствовать людей из окна, — мягко предложил Рябенко Брежневу. — Нас ведь уже ждут в сборочном цехе.

Рябенко нажал кнопку, опуская окно на дверце Леонида Ильича.

Брежнев поднял руку, помахал встречающим. Те взорвались в ответ бурей радостных оваций.

Александров-Агентов выскочил из машины и быстро прошел к директору завода, Бородину. Быстро переговорил с ним и вернулся.

— Предупредил, чтоб ехал перед нами, показывал дорогу по заводу. Так же сказал, что будут изменения, обойдемся без митинга и речей.

Волга Бородина первой проехала в открывшиеся ворота, наш кортеж двинулся следом.

Сначала всё шло нормально. Леонид Ильич бодро вышел из машины, пожал руки директору ЗИЛа, секретарю парткома, рабочим. Я подумал, что всё обойдется. Но когда Генсек заплетающимся языком произнёс:

— Ну что, товарищи, куда мы сейчас двинемся? — я понял, что действие препаратов, которые ввёл Косарев, заканчивается.

Пришлось проявлять особую осторожность. Мы с Рябенко находились как можно ближе, чтобы в случае чего поддержать Леонида Ильича. От произнесения речей Генсек, к счастью, отказался. Вроде всё шло более-менее нормально. Мероприятие близилось к завершению. Я уже думал, что обошлось, но тут из густой толпы вынырнул благообразный человек в фирменной одежде. Черт! Тот самый Джон Мастерс?

Я кивком подал сигнал сопровождающим — и четверо мужчин в штатском, работавшие в толпе, переместились к американцу. Журналист вытянул вперёд микрофон на стойке и закричал:

— Мистер Брежнев, мистер Брежнев! Я есть корреспондент «Нью Йорк Таймс». Скажите два слова о разрядке международной напряжённости? О тех сложностях, с которыми столкнулся этот процесс. Вы согласны, что этому процессу нанесен большой ущерб? Мистер Брежнев… Мистер Брежнев…

Брежнев начал медленно разворачиваться в сторону корреспондента, но наши сотрудники были быстрее. Американца мягко взяли по локотки, и оттеснили вглубь толпы.

— И вам спасибо за вопрос, — сонно пробормотал Брежнев. К микрофону подскочил Александров-Агентов и добавил:

— Соответствующие разъяснения будут даны Леонидом Ильичом на официальной пресс конференции.

Когда визит на ЗИЛ закончился, мы все чувствовали себя выжатыми как лимоны.

«Когда я сопровождал Брежнева на встречу с Никсоном, и то так не устал», — подумал я и похолодел. Воспоминания Медведева стали моими? Насколько это опасно? Может ли его личность со временем подавить мою?

Мне остро захотелось ощутить что-то своё, личное. Но моим в этом мире был только загадочный амулет, который я своими руками в очередной раз выбросил. Сунул руку в карман и обрадовался, когда нащупал пальцами птичьи перья, прикрепленные к металлической фигурке птицы. Достал из кармана и пристально посмотрел на амулет. «Вернулся, значит. Ну что ж, больше в мусорку не попадешь. Заслужил оставаться всегда со мной, доказал верность», — подумал я не то в шутку, не то всерьез. Хотелось верить, что амулет — это и есть тот самый стержень, который связывает меня с 21 веком. Он будет охранять мою личность и не позволит памяти Медведева взять верх.

Вечер прошёл, как обычно. Брежнев поужинал и отправился отдыхать.

Я только собрался идти в домик охраны, как услышал тихую мелодию.

Прошёл на звук дальше по коридору.

Пост медсестры оказался пуст. Нарушение, причем, серьезное. Я направился в комнату отдыха. Музыка доносилась оттуда. Подошёл к приоткрытой двери, заглянул.

Тихо играл магнитофон. В окно светила полная луна. Небольшая лампа под зеленым абажуром теплела в углу на столе. Мягкий свет делал атмосферу в комнате романтичной.

— Вы разрешите с вами познакомиться, — пел сочным баритоном Вадим Мулерман.

Коровякова сидела в кресле, закрыв глаза. На ее лице бродила мечтательная улыбка. Она покачивалась в такт музыке. Я легко прочел её мысли. Медсестра была лично знакома с певцом. И сейчас в голове Нины Александровны роились такие картины, что я невольно поморщился. Как будто ненароком заглянул в замочную скважину и увидел там столько пошлости… Стало мерзко. Но про Мулермана и его интрижку с Коровяковой сделал в уме пометку.

Утром, как только сдал смену, немедленно направился к Рябенко. Отчитался о прошедшей ночи и сообщил главное — о связи Коровяковой с певцом.

— Так за чем дело встало? — генерал даже обрадовался. — Я этого не знал. Мулерман сейчас в опале. Я ещё удивлялся, с чего вдруг Леонид Ильич его так невзлюбил. Ну да, евреев действительно подвинули со сцены и с телевидения. Аиду Ведищеву, Нину Бродскую, Валерия Ободзинского. Но на счёт Вадима Мулермана Леонид Ильич лично распорядился. Мулерман сейчас числится не то в Тамбовской, не то в Пензенской филармонии. Дает концерты на трассе БАМа и на новых комсомольских стройках. Это, пожалуй, и всё. Его не пускают даже в областные центры с концертами. Надо будет устроить ему поездку в Москву и встречу с Коровяковой. Я подумаю, как это сделать, негласно. Даже Андропов не должен знать.

— Может, Филиппа Бобкова подключить? — я, не думая, назвал фамилию начальника пятого управления, легко достав её из памяти Медведева.

— С языка снял. Филипп Денисович организует наружку так, что никто и знать не будет. Медведев, ты молодец! Как я сам не догадался, что у Коровяковой рыльце в пушку!

Сдав смену, я отправился в Кремлёвскую больницу. Светлану по решению консилиума перевели в онкологический центр. Вчера её оперировал Михаил Давыдов, молодой, но очень талантливый хирург. Я несколько раз звонил, узнавал.

— Операция прошла нормально, — отвечали мне раз за разом.

Большего по телефону не удалось добиться. В конце концов медсестра рассердилась:

— Ну сколько можно звонить? Спит Медведева. От наркоза отошла, состояние удовлетворительное. Прогноз оптимистичный. Что вы так переживаете? Сам Давыдов оперировал. У него золотые руки. И перестаньте меня отвлекать. У меня больные.

Я знал, что в палату к жене сегодня не пустят. Она в реанимации. Но поговорить с врачом я просто обязан. Не находил себе места от беспокойства.

Уже на подходе к онкологическому центру, я остановился на переходе, ожидая зеленого сигнала светофора. Машинально выудил из кармана пачку сигарет «Опал». Достал одну и, размяв ее, прикурил. И тут на меня налетел мужичок, едва достающий макушкой мне до плеча. Размахнувшись, он протянул ладонь для рукопожатия.

Я напрягся, но память Медведева молчала. Я не знал, кто это такой. Не помнил этого и Медведев. Мужчине лет около сорока. Немного старше меня сегодняшнего. Одет просто, даже по домашнему. Трико с вытянутыми коленями, клетчатая рубаха на выпуск. На плечах сильно поношенный пиджак.

Я его так и не вспомнил, но протянутую руку пожал. Ладонь у незнакомца оказалась крепкая, мозолистая.

Он быстрым речитативом протараторил:

— Что, Володька, всё дымишь, то махорку, то гашиш, заглянул бы ты к Хуану, попросил марихуану! — и он заржал. Натурально, как конь.

— Ты, смотрю, уже от него, — отшутился я, пытаясь вспомнить, кто же это все-таки такой.

Глава 9

— Мужик, штаны в полосочку, дай папиросочку? — незнакомец достал из кармана пустую пачку сигарет и спички.

Я отдал ему начатую пачку «Опала». Наградил за находчивость и то, как мужик поднял мне настроение. Оказывается, никакой он мне не знакомый, а просто прохожий, стрельнул покурить. Но как артистично это сделал!

Загорелся зелёный свет, и я быстро перешёл дорогу. Через пару минут уже взбегал по ступеням онкологического центра. Но тут же был остановлен бдительной санитаркой:

— Куда бежишь по мытому? Не видишь, мокро? Ты навернёшься сейчас, а я потом за тебя отвечай?

— Прошу прощения, — я аккуратно обошел вымытый участок и дальше пошел медленно, стараясь ступать по сухому. Подойдя к окошку регистратуры, обратился к дежурной.

— Медведева? Светлана? — уточнила она, пролистав несколько страниц журнала. — А, вот, нашла! Прооперировали, состояние стабильное, находится в реанимации, но уже завтра переведут в палату. Вот завтра и сможете навестить.

— Как мне встретиться с Михаилом Ивановичем? Он же оперировал Медведеву? — спросил я.

— С Давыдовым? — уточнила медсестра. — Это вряд ли.

— А если по важному делу? Не люблю использовать удостоверение, как пропуск, но всё же? — я достал из кармана корочки и раскрыл их.

— Что ж вы сразу не сказали? — заволновалась девушка. Она поправила на носу очки, зачем-то взяла авторучку, но тут же бросила её. — Поговорить вы можете, но только по телефону. Михаил Иванович сейчас готовится к сложной операции. К нему никак нельзя, я при всём уважении к органам не могу вас пропустить.

Она набрала номер и протянула трубку в окошко.

— Алло?.. Медведев Владимир Тимофеевич, — представился я. — Хочу узнать о состоянии Медведевой Светланы.

Давыдов, услышав мою фамилию, зарокотал в ухо сочным баритоном:

— Медведева? Как же, уникальный случай. Хочу его отметить в своей статье! Вы представляете, раньше метастазы были практически во всех важных органах, а во время операции даже опухоль еле нашли, такая была крохотная. Она самостоятельно уменьшилась в разы, практически исчезла! Действительно чудо, уникальный случай.

— Удивительно, — поддержал я, хотя прекрасно понимал, что это чудо произошло благодаря моему уникальному дару. — А что по поводу её теперешнего состояния? Когда можно будет увидеться?

— Завтра уже переведем в послеоперационную палату. Недельку понаблюдаем и можете забирать супругу домой.

Я не сдерживал радости — улыбка растянулась до самых ушей. Медсестра из регистратуры тоже заулыбалась, глядя на меня.

— Вот видите, всё хорошо!

— Может, все-таки пропустите на минуточку? — подмигнул я дежурной, положив на стойку регистратуры плитку шоколада. Девушка с сожалением посмотрела на плитку «Вдохновения» и со вздохом ответила:

— Увы, нет. Таковы правила.

— Шоколадку возьмите. Это вам.

— За что? — удивилась она.

— За хорошую новость! — радостно ответил я и чуть ли не вприпрыжку выбежал на улицу.

Ничего, денек можно и потерпеть. Главное, что мы рак победили!

Возвращался обратно в приподнятом настроении — хорошие новости о здоровье Светланы вселяли оптимизм. Вдобавок на дворе стояла хорошая солнечная погода.

Я уже подходил к светофору, как заметил на углу желтую бочку с надписью «Пиво» на пузатом боку. Рядом толпилось десятка полтора мужиков. Многие пили тут же — на боках бочки. Те, кто никуда не спешил, неторопливо потягивали пиво за стоячими столиками неподалеку.

Мне спешить тоже было некуда. Потому направился к бочке, встал в хвост небольшой очереди.

Получив пузатую стеклянную кружку и расплатившись, сделал пару шагов в сторону. Слегка сдул пену и легонько пригубил чудесный напиток с ярко выраженным хлебным ароматом и легкой хмельной горечью. Вздохнул, наслаждаясь воспоминаниями, а потом тут же залпом опустошил всю кружку.

Вот тебе и самое простое пиво на розлив! И зачем нужны западные синтетические вкусы, когда есть натуральное «Жигулёвское»? Какое же оно вкусное!

Я вернулся к продавщице, отдал кружку. Тетка тут же сполоснула её в фонтанчике рядом с краном и спросила:

— Ещё?

Я охотно кивнул. Отсчитал ей двадцать две копейки, забрал повторно наполненную кружку. Эта будет последней — напиваться я не собирался.

Второе пиво смаковал уже медленно, стоя рядом с прочими ценителями возле столика.

Вдруг у меня за спиной кто-то громко отрыгнул.

— Привет из глубины души! — послышался за спиной знакомый голос.

Я обернулся и увидел того самого весельчака, который недавно стрелял сигареты. Мужик стоял с двумя кружками в руках. Одну он только что опустошил, а ко второй пока примеривался.

— Вот куда не пойду, везде Вовка друг! — мужичок поставил обе свои кружки рядом с моей. — Зазнался, брат, сам царь — не сват? Ходишь, как кум королю и сват министру? Своих в упор не признаешь? А ведь мы с тобой в школе за одной партой сидели. А потом я на завод пошёл, а ты, смотрю, в большие люди выбился.

Он нагло врал. И делал это весьма убедительно — с честным лицом, уверенным тоном. Но я без особого труда прочитал его мысли. Когда он сказал про «одну парту», то в голове его промелькнула отнюдь не деревенская школа. Медведев-то вырос в деревне, недалеко от Серпухова. А этот учился где-то в Замоскворечье.

— Эх, какие сыски у маей Лариски! — воскликнул он восторженно. Именно так: через «ы» и «а».

— Вся такая кровь с молоком под водку с огурцом! Да посмотри, Володь, какая женщина! — он махнул рукой, показывая на кого-то за моей спиной, а в голове его билась мысль: «Да оглянись же ты! Любой нормальный мужик уже бы забыл про пиво!»

Больше всего мужичка заботил пузырёк с клофелином, лежащий в его кармане. Он думал только о том, как бы незаметно подлить раствор мне в пиво. «Здоровый, чёрт! Сразу может не подействовать», — думал он про меня, не подозревая, что я читаю его мысли.

А типчик-то мутным оказался, с гнильцой! Я думал, что нормальный мужик. Может и доходяга, но балагур и весельчак. А оказалось…

Вместе с ним по поводу клофелина переживал водитель стоявшего неподалеку такси. Я едва не рассмеялся вслух, когда послушал мысли обоих и окончательно понял их план.

Я выпью пиво с клофелином — тут же выключусь. Меня посадят в такси, потом выбросят где-нибудь на окраине города. Но уже без табельного оружия и служебного удостоверения. А дальше дело техники: предложат вернуть украденное за оказание мной определенных услуг уважаемым людям.

Придвинувшись поближе к липовому однокласснику, я обнял его рукой за плечи. Сразу же заподозрив неладное, он резко дернулся. Но из тисков вырваться проще, чем из моих «дружеских» объятий.

— Вовка, Вовка, ты что творишь-то? — заволновался мужик, чуя беду.

Я сильнее сжал его плечи и, склонившись к самому уху, угрожающе прорычал:

— Сейчас откушу тебе ухо и скажу, что так и было. Ты мне веришь?

«Попал, кажись… А вдруг и вправду откусит⁈» — прочел его мысли. Похоже, у мужичка начиналась паника.

— И не вздумай начать орать, урка с мыльного завода! Я тебе глаз на жопу натяну, даже не напрягаясь. Поэтому медленно, как добрые друзья, мы с тобой подойдем к твоему подельнику… — я указал на ожидающее такси.

Изрядно струхнувший весельчак лишь послушно кивнул в ответ.

Не отпуская «заводчанина», я направился в сторону таксиста.

— Отпусти, мужик, прошу, как родного! — скулил несостоявшийся отравитель. — Никогда больше так не буду делать, бля буду!

— Конечно, отпущу, родной, — ласково отвечал я ему. — И конечно так больше не будешь. Но сначала расскажешь мне всё. Сколько тебе пообещали и кто.

«Плакал мой четвертак…», — подумал любитель чужих сигарет.

— Тю, всего за четвертак? Ты вроде ушлый пацан, а продешевил как сявка последняя. Кто с тобой договаривался?

— Да не знаю. Мне Жирдяй… Ну, Петрович, бомбила, предложил подшабашить, — снова соврал «массовик-затейник». А думал он в этот момент совсем не о таксисте.

«Ё-пта… Япончик меня размажет за такой промах, — слышалось бормотание его тревожных мыслей. — А может пером его припугнуть?»

Ах, вот что ты задумал? Вот я тебя сейчас припугну, урод!

И только рука мужика скользнула в карман, как я крепко перехватил её за запястье.

Отпусти нож, придурок, а то по всей строгости пойдешь срок мотать! — прошипел я угрожающе. И в следующий миг нанес преступнику незаметный, но точный удар в солнечное сплетение.

Мужик охнул, сложившись пополам. Воздух из него вышел, как из проколотого воздушного шарика.

— О, друг, смотрю, развезло тебя, — громко сказал я, продолжая поддерживать задыхающегося проходимца за плечи. Он безуспешно пытался вдохнуть, широко открывая рот, как выброшенная на берег рыба. — Пойдём, в такси что ли посажу?

Мы прошли с ним несколько шагов до такси. Я похлопал ладонью по капоту. Нарочито громко крикнул:

— Шеф, у меня тут корешу сплохело. Довезешь его куда скажет, а я тебе заплачу.

Я швырнул кашляющего массовика-затейника на заднее сиденье. Переднюю дверь рванул на себя.

— Я в парк, я в парк еду! — таксист торопливо завёл машину, но я уже устроился рядом с ним.

Пистолет привычно скользнул из кобуры в ладонь. Через мгновенье таксист ощутил его под рёбрами.

— А теперь чётко, без вранья, рассказывай мне всё. Сколько себе отщипнул от гонорара? Кто тебе этот гонорар предложил? И куда ты меня должен был отвезти для разговора? Ну⁈

— В Бирюлево. На овощную базу, — срывающимся от страха голосом ответил таксист.

«Всё, Япончик меня пришьет», — в ужасе подумал он.

Я едва не присвистнул от удивления. Но сказал спокойно:

— Так что стоишь? Поехали.

Интересно, что надо от меня Япончику? Большая фигура в криминальном мире. Насколько я помню по прошлой жизни, был коронован в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году. Сейчас действительно числится товароведом на плодоовощной базе в Бирюлево. Работа, вероятно, формальная. Скорее всего даже за зарплатой не приходит. Оставляет заведующему базой в благодарность за официальное трудоустройство.

Как я понял из мыслей таксиста, меня надо было закрыть в подсобке на базе, пока я буду в отключке. А разговор состоялся бы позже, когда приду в себя.

Настоящая воровская малина, где чаще всего появлялся Япончик — ресторан «Сатурн». Находится на улице Кирова, в самом центре. Напротив магазина «Рыба». Сейчас, если не ошибаюсь, улица называется Мясницкой. Неофициальный хозяин заведения — Михаил Звездинский. Известный шансонье и по совместительству каратист. Основная прибыль с этого ресторана тоже уходит на Юг, к Железной Белле. Но Япончик имеет здесь долю.

Соваться туда в одиночку небезопасно. С другой стороны, это ж не заброшенный пустырь, а общественное место. Прямо там никто нападать не будет. Тем более, в конце семидесятых бандиты еще не настолько отмороженные, как в начале девяностых.

Потому я приказал таксисту ехать к «Сатурну». Раз уж вор в законе так жаждет со мной встречи, не буду отказывать. Любопытно же познакомиться с очередной знаменитостью.

Обычному человеку попасть в этот ресторан с улицы практически невозможно. А светить на входе корочки я не хотел. Тогда вряд ли удастся застать внутри кого-то из завсегдатаев.

Я велел таксисту заехать во дворы и остановить машину у чёрного хода. Зашёл через подсобку. Миновал коридоры, заставленные какими-то ящиками, отпихнул с дороги поднявшегося было навстречу грузчика, вышел в обеденный зал.

Япончик скромно сидел за столом в самом углу. Я обратил внимание на его позицию: спиной к стене, одновременно просматривается весь зал. Меня он заметил сразу, но оставался по прежнему спокойным. Разве что тонкие губы изогнула кривая усмешка.

— Вячеслав Кириллович, доброго вам вечера, — я уселся на свободный стул.

— И вам того же, — вполне вежливо ответил Япончик. Потом небрежным жестом подозвал официанта. Тот птицей подлетел к столику. Разлил по стопкам водку из запотевшего графина. Поставил тарелки с мясной и овощной нарезками.

В полупустом зале кроме нас было ещё несколько парочек.

Пианист наигрывал смутно знакомую мелодию. Кажется, я слышал её в виде рок-баллады, а не партии для пианино? Точно! Это же «Отель Калифорния» от группы Eagles. Западный шлягер, ставший модным даже в СССР.

Я поднял наполненную рюмку, усмехнулся иронично:

— Надеюсь, это без клофелина?

Япончик и ухом не повел, словно не понял, о чем речь. Завидное самообладание, однако.

— Вы меня огорчаете, Владимир Тимофеевич, — он приподнял свою рюмку, опрокинул водку в рот, не морщась, проглотил. Закусил половинкой фаршированного яйца.

— Рекомендую, — сказал он. — Водка как слеза комсомолки.

Я выпил. Закусил зеленью — заодно и запах перебьет. Водка действительно оказалась хорошей, прошла мягко, не обжигая пищевод.

— Итак, я жду объяснений, — сказал ему прямо.

Япончик не торопился с ответом.

Я смотрел на него и тоже молчал. Встретив этого криминального авторитета на улице, любой бы предположил, что он учитель. Или дирижер. Или учёный, в конце концов. Но никак не вор в законе, чьё имя скоро прогремит на всем постсоветском пространстве. Япончик будет очень жестко расправляться с конкурентами. Ещё он возьмет в ежовые рукавицы криминальный мир столицы. А в девяностых будет контролировать львиную долю всего московского теневого бизнеса.

Но сейчас он только недавно коронован. Как вор в законе себя пока не проявил.

Япончик смотрел на меня и думал: «Так вот ты какой, олень северный… как же мне с тобой разойтись красиво? Делить мне с тобой нечего, но и с грузинами лучше не ссориться. И Джаба, сука, так подставил…»

— Вячеслав Кириллович, а давайте я вам подскажу, как нам выйти из двусмысленной ситуации? — я откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки. — Допустим, ваш балагур хотел угостить мента клофелином, обчистить, забрать волыну. А что, святое дело! Потом аккуратно, без мокрухи, положить отдыхать на лавочку где-нибудь в Сокольниках. Я притворюсь, что поверил, и даже не буду выяснять вашу причастность к этому инциденту. Не сообщу в уголовный розыск, например, подполковнику Мурашко. Не напишу рапорт по службе. А вы в ответ расскажете мне, кто так напряг Джабу? Ведь ему, насколько я знаю, очень не просто было к вам обратиться?

Джаба — он же Джаба Иоселиани, грузинский вор в законе. В Тбилиси числится режиссёром театра имени Шота Руставели. Но основные его интересы в Москве. С Япончиком, насколько я помню, у них была взаимная неприязнь. Сферы влияния этих воров пересекались, но пока еще удавалось как-то удерживать «плохой мир, который лучше доброй ссоры».

— Взаимный обмен услугами никто не отменял, — поразмыслив, ответил Япончик. — Так и живём: ты мне, я тебе.

— Хорошо. Услуга за услугу, — я отбросил в сторону вежливость, перешел на «ты». — Ты мне, я тебе. Скоро большие перемены грядут. На Югах.

Япончик оживился, на его лице по-прежнему не проскочило ни одной эмоции, но мысли понеслись вскачь. Он подумал о Белле. Я тут же «поймал волну», начал нагнетать:

— Железная Белла уже в разработке. Отойди в сторону, иначе пойдешь прицепом. Белла, считай, последние дни на свободе ходит.

— Понимаю, — Япончик невесело усмехнулся, — тебе жжёт узнать, кто тебя заказал. Если бы получилось клофелину тебе подлить, то подстава была бы козырная.

Я усмехнулся.

— Не отмылся бы, — продолжил Япончик. — Но это не мои заботы. У меня к тебе предъяв нет. Где ты, а где я. А вот Джабу за жабры взяли. Причём родня.

Большего мне не надо было. Уже все стало понятно.

Уходя, я не стал подавать руку. Вору не по понятиям с ментом ручкаться, а мне противно жать руку, которая уже по локоть в крови.

Домой возвращался на такси. Копейку от Кремлёвской больницы заберу завтра, когда пойду навещать Светлану. Ехал молча. Таксист, видя мое настроение, тоже молчал.

Значит, Джаба. А заказ ему сделал Джермен Гвишиани. Даже не сомневаюсь в этом. И уж выяснять, в каком родстве он состоит с вором в законе, тоже не стану. Смысл зря тратить время? Гвишиани устроил к Брежневу Коровякову. С его подачи Генсека подсадили на транквилизаторы. Я всеми способами пытаюсь помешать этому. Естественно, что ему нужен на меня компромат. Чтобы заставить работать на него или. если не получится, просто убрать меня с дороги.

Здесь вы не угадали, Джермен Михайлович, я вам не по зубам. Особенно теперь, когда памятью Медведева оперирует старый попаданец, ветеран КГБ да еще вдобавок и экстрасенс.

Теща встретила меня прохладно. Ещё бы, я целый день пропадал, вернулся с перегаром. Она пробурчала недовольно:

— Так понимаю, ты сыт? В ресторане накормили? Или где-то есть кухня, поуютнее нашей?

— Света выздоравливает, — сообщил я главное, надеясь развеять это мрачное облако негатива. Понятно, у неё дочь больна, переживает. На зятя скидывает раздражение. — Операция прошла успешно. Завтра можно будет уже увидеться.

— Что ты меня обманываешь! Я ведь знаю, какой у неё диагноз, — она вдруг заплакала.

Ну и как её убедить? Можно было бы предложить навестить Свету в больнице. Но думаю, сейчас жене не нужны страхи её матери. Её вообще стоит беречь от негативных эмоций. Но если устроить встречу не в ближайшие дни, а попозже… Потому предложил:

— Валентина Ивановна, на днях её переведут из реанимации в обычную палату, и вы сами убедитесь. Давайте, денька через три-четыре я вас отвезу?

Она всхлипнула, ничего не ответив.

Девочки уже спят? — решил я сменить тему.

— А ты как думаешь? Естественно спят. Уже десять! — ответила теща, утерев слезы. — Так ужинать будешь?

— Конечно! Такой голодный, что быка бы съел!

— Ну быка я не обещаю, придется довольствоваться минтаем. Внучки попросили. Они же рыбу обожают в любом виде. Я больше ничего не готовила, из рук всё валится. Иди, ополоснись пока — я ванну набрала. Девочки только что искупались — вода еще горячая, я не сливала. А я соберу на стол и спать. Что-то устала сегодня…

Я прошёл в ванную, разделся и с таким наслаждением вытянулся в горячей воде! Теща не пожалела ароматической соли. Хвойной. Благоухало так, что глаза слезились. Все-таки приятно, что день закончился релаксом в родной ванне. А мог бы сейчас сидеть на бетонном полу овощебазы, пристегнутый наручниками к батарее.

Наскоро поужинал. Запил стаканом кваса. Квас тёща делала постоянно. Две банки стояли на подоконнике — бродили. Одна, с уже готовым квасом, в холодильнике.

В спальне разделся, аккуратно сложил вещи на стул. Расправил кровать, с наслаждением вытянулся. Глаза слипались.

Подумал, что завтра надо обязательно поговорить с Рябенко и отрубился.

Утром меня разбудил звонок генерала.

— Тебе пропуск на Лубянку заказан, — сообщил Рябенко. — К Филиппу Бобкову. Потом ко мне. Леонид Ильич сегодня работает в Кремле. Там встретимся.

Я наскоро соорудил себе бутерброд с колбасой, глотнул остывшего чая и только тогда вспомнил, что моя копейка стоит возле онкоцентра. Я вызвал служебную машину. Чёрная «Волга» быстро доставила меня к проходной главного здания КГБ на площади Дзержинского.

Бобков встретил меня с радушной улыбкой.

— Владимир Тимофеевич, проходите! Рад вас видеть в добром здравии! И Светлана, как я слышал, поправляется. Когда мне позвонил генерал Рябенко, я даже обрадовался. По интересующему вас объекту у меня уже имеются материалы. Ну очень интересные, — он подмигнул мне и передал пакет с документами. — А за информацию по армянам я вас лично хочу поблагодарить! Вышли на них, думаю, быстро вскроем всю цепочку. Спите почаще, Владимир Тимофеевич, сны у вас очень полезные. И записывайте их, записывайте!

Он говорил как будто в шутку. Я рассмеялся, но Бобков сказал:

— А вот я не шучу. Я, Владимир Тимофеевич, абсолютно серьёзен.

Филипп Бобков был личностью легендарной. Прошел всю войну. Служил в СМЕРШ. Сейчас он занимал должность начальника пятого управления КГБ. Контролировал борьбу с идеологическими диверсиями. Выявлял антисоветские настроения. Держал под колпаком диссидентов.

Мне было интересно, что за документы он мне передал. Пакет буквально жёг руки.

Глава 10

С Лубянки до Кремля быстрым шагом минут пять, но документы положено перевозить специальным транспортом. Меня же съедало любопытство. Понятно, что в пакете компромат на Коровякову, но какой конкретно?

Наша «Волга» доехала до Кремля за те же пять минут. Через Боровицкие ворота проехали на территорию. Водитель остановил машину у второго подъезда первого корпуса. Я едва не бегом поднялся на второй этаж. Минуя секретаря и кабинет, через второй вход вошел сразу в служебку при кабинете Брежнева.

Леонид Ильич уже был в спальне. Дневной сон наступал у него мгновенно, а вот ночью он порой не мог заснуть до самого утра.

В служебной комнате, смежной со спальней Генсека, меня ждал генерал Рябенко. Тут же находился подполковник Солдатов, мой сменщик. Вне службы это был рубаха-парень — румяный, веселый, острый на язык человек. С юмором, за что нередко получал выговоры. Но на службе Миша Солдатов становился настоящим педантом. Мышь мимо него не могла проскочить.

Я передал свой пакет генералу. Рябенко взял его, постучал им по ладони и бросил на стол.

— Не хочу портить аппетит перед обедом, — он усмехнулся, присел на стул, и пригласил меня:

— Присоединяйся, Владимир Тимофеевич. А то с самого утра бегаешь с моими поручениями. Перекусим на скорую руку, потом поговорим. Для тебя тоже порция имеется, я позаботился.

Я действительно проголодался. Думал, ограничимся бутербродами, но Рябенко отмел мои возражения:

— Солдат должен хорошо питаться.

Сегодня на обед подали кремлевскую солянку, густую, наваристую. На второе гуляш из печени.

— Помню, как было у нас на фронте, — рассказывал Рябенко, не забывая отдавать должное солянке. — Вроде врага отбросили и теперь нужно наступать, но нет. Вначале — передохнуть и подкрепиться! Первым делом подъезжала полевая кухня — солдат кормить. Голодный солдат много ли навоюет? Ты ешь, ешь.

Официантка убрала посуду и укатилась вместе со своей тележкой за дверь. Рябенко открыл, наконец, мой пакет, заглянул внутрь и расплылся в улыбке.

— Всё оказалось даже проще, чем ожидалось.

Он бросил на стол пачку фотографий и рапорт наружки.

— Леонид Ильич даже на такое скажет: порнография! Помнишь, как он «Греческую смоковницу» смотрел? И ведь Ермаш ему уже порезанную и отредактированную плёнку привёз.

Из памяти Медведева всплыло нужное воспоминание. Фильм «Греческая смоковница» — немецкая комедия с небольшой примесью достаточно скромной эротики. С точки зрения человека из двадцать первого века, кино совершенно невинное.

Картину предлагали пустить в широкий прокат, предварительно вырезав наиболее откровенные для советского человека сцены. Фильм показали Брежневу как сатиру на разлагающееся буржуазное общество. Реакция Леонида Ильича оказалась неожиданной. Особенно для Ивана Лапина, председателя Гостелерадио.

— Это что за разврат? Что за пошлость? — возмущался Леонид Ильич. — И это вы хотите показывать советской молодежи? За это надо строго наказывать, вплоть до тюремного заключения!

У Брежнева перед этим было несколько сложных встреч. День прошёл сложно, тяжело. Генсек надеялся расслабиться на просмотре фильма, но вместо этого разозлился. К счастью для Лапина, обошлось без выговора. А фильм запретили к показу.

Миша Солдатов, хохотнул и продекламировал куплет народной песенки:

— Что ты смотришь в упор на меня, как на греческую смоковницу? Знаю, знаю давно уже я, что завёл ты себе любовницу!

— Тебе бы только поржать, — оборвал веселье Рябенко. — А я вот думаю, что скажу, когда буду это Леониду Ильичу показывать?

На фотографиях Коровякова была запечатлена в компании опального певца Мулемана. Здесь были как относительно безобидные кадры, так и более пикантные. Вот парочка сидит в кафе «Лира», пьют шампанское. А здесь объятия и поцелуи, которые наверняка разозлят Брежнева.

Меня заинтересовало фото, где Мулерман раздавал автографы, а Коровякова сердито смотрела на стайку женщин, окруживших Бориса. Как раз к этому эпизоду относился интересный момент из рапорта, который я начал просматривать вслед за фотографиями.

— Вот тут по поводу поклонниц интересно написано: «Коровякова Н. А. устроила скандал. В грубой форме, нецензурными выражениями оскорбила поклонниц таланта В. Мулермана, которые пытались взять автограф у популярного певца. Администрация кафе потребовала прекратить хулиганские действия. В противном случае обещала вызвать наряд милиции. На что Коровякова угрожала своими связями. Цитирую: „Леонид Ильич вас в порошок сотрёт“. Соответствующая магнитофонная запись скандала прилагается. Оперативными действиями сотрудников пятого главного управления скандал был погашен. „Парочка“ была выведена через черный ход в Трехпрудный переулок».

— А ларчик просто открывался, — хмыкнул Рябенко, когда я закончил читать. — Володя, я благодарен тебе за подсказку. Сам бы мог догадаться, что наша любимая… — слово «любимая» он произнес как ругательство, — медсестра слаба на передок.

— Я считал Нину Коровякову умной женщиной, — пожал плечами Солдатов, — но устраивать публичный скандал. Тем более в таком месте…

— Она не умная. Она хитрая, а это немного другое, Миша, — ответил ему Рябенко, брезгливо отодвинув от себя пачку фотографий. — Вообще идти в такое место с человеком, которому запрещено выступать в столице…

— Расслабилась. Безнаказанность развращает, — заметил я. — Хотя, признаться, ожидал большего. Тут только пара поцелуев на Тверском бульваре. Никакой эротики, а уж тем более порнографии.

— Ну не скажи, Володя, — возразил Рябенко. — Вот очень откровенное фото.

Съёмная квартира Мулермана в Трехпрудном переулке. Открытое окно старого кооперативного дома. В окне полуобнаженная Коровякова курит. Мулерман на заднем плане, подняв ногу, надевает трусы. Снимок достаточно четкий, использовали хорошую оптику.

— Не тряси мудями перед людями, — пробормотал Рябенко.

— Ага. А то счастья не будет, — со смехом закончил фразу Михаил Солдатов.

— Не думаю, что Леонид Ильич после этого оставит Коровякову в Москве, — заметил я. — Он вообще плохо относится к публичному проявлению чувств. А уж эротика…

— Думаю, нужно с Коровяковой разговаривать, — озвучил свои соображения Рябенко. — Побережем здоровье Леонида Ильича, не будем расстраивать.

— У Коровяковой завтра дежурство, — напомнил я.

— Значит, прощание с любимой медсестрой назначаем на завтра, — резюмировал Рябенко.

Ночью я долго не мог уснуть. Думал о том, как завтра пройдет разговор с Коровяковой. Анализировал и другие, уже прошедшие события.

К сожалению, я не могу просчитать отдаленные последствия своего вмешательства в историю. Да что там отдаленные — самые ближайшие последствия могут оказаться совершенно неожиданными. Как, например, предотвращение угона самолета в Японию. Вроде как сделал доброе дело? А его следствием стало усиление позиции Горбачева. Вот так услужил стране…

Плохо, что я не вижу всей картины. Пока остается только удерживать Леонида Ильича в нормальном состоянии тела и духа. Безусловно, СССР должен меняться. Научно-техническая революция в мире идет полным ходом, а мы отстаем. И реформы давно уже назрели, и даже перезрели. Не говорю уже о бытовой технике и вычислительной, в производстве которых США и Япония значительно обогнали СССР. Если вовремя не спохватимся, то снова начнем преклоняться перед любым заграничным барахлом. Продадим духовность за джинсы и жвачки.

Взять хотя бы кафе «Лира», где застукали Коровякову с Мулерманом. В моем времени там будет открыт первый Макдональдс. Я прекрасно помню позорные километровые очереди. Люди часами стояли, чтобы попробовать обычную булку с котлетой. И запить стаканом кока-колы. Что, в СССР нельзя наладить производство и открыть такие же закусочные? Все дело в организации производства и экономики. А меня есть возможность влиять на процесс изнутри, практически из самого центра…

С такими мыслями уснул.

Мне снился Джермен Гвишиани в своем пижонском пиджаке. Он показывал мне фигу и смеялся. А я стоял на трибуне, рядом с Брежневым. Леонид Ильич шатался, обнимая микрофон, и бормотал: «Сиськимасиськи»…

Проснулся я в холодном поту еще до сигнала будильника.

В Заречье прибыл заранее, за час до начала смены.

— Леонид Ильич все еще после ЗИЛа отойти не может, — предупредил меня Миша Солдатов. — Второй день еле ходит. Просит дать больничный. Вообще состояние очень плохое.

Леонид Ильич отказался от завтрака, что было вообще не в его правилах. Шаркая ногами, он добрёл до гостиной, попросил включить телевизор. Шла «АБВГДейка». Генсек молча смотрел на экран, сначала не проявляя интереса. На экране Семён Фарада в клоунском наряде пытался ответить на вопрос Татьяны Кирилловны. Надо же, я совсем забыл, что Семён Фарада снимался в этой программе! А ведь когда-то тоже любил клоуна Сеню.

Уже к концу передачи Леонид Ильич вдруг улыбнулся:

— Дети — самый привилегированный класс в нашем советском обществе. Я для детей всё сделаю. Чтобы жили хорошо. Чтобы войны не знали.

— Леонид Ильич, как вы себя чувствуете? — спросил я, опасаясь оставить Генсека одного.

— Нормально. Чазов мне больничный выпишет. Что-то устал я…

Вошла Виктория Петровна, присела на край кровати, взяла мужа за руку.

Ты иди, Володя, занимайся своими делами, — отпустил меня Леонид Ильич. — Со мной вон Витя побудет.

Виктория Петровна кивнула, подтверждая его слова.

Я уже дошел до домика охраны и открыл дверь, когда раздался долгий телефонный звонок.

— Товарищ подполковник, — раздался в трубке голос прапорщика, — докладываю, что медсестра Коровякова вызвала такси на проходную. Собирается покинуть территорию объекта. Жду ваших указаний.

— Сейчас буду сам, постарайся под благовидным предлогом задержать её. Если попытается сбежать, действуй в соответствии с инструкцией, — приказал я ему и быстро направился к воротам. От домика охраны до них было сто метров.

Серая «Волга» с шашечками и зеленым огоньком на лобовом стекле ждала рядом с проходной. Таксист нервничал. На моих глазах он бросил сигарету и тут же прикурил следующую.

Коровякова стояла рядом с прапорщиком, скандалила, что-то ему выговаривая и размахивая руками. Я никогда не видел, чтобы Нина Александровна находилась в таком возбуждении. Интересно, это у нее интуиция так развита или кто-то предупредил? Хотя, кто мог это сделать?

— Почему не поставили в известность меня, как начальника смены? — подойдя, строго спросил я. — Кто вам разрешил самовольно покинуть территорию объекта?

Её мысли заметались в голове испуганными птицами.

«Не успела… как я могла быть так беспечна… только бы не обыск!» — думала она.

Я взял медсестру под локоть, довольно жестко сжав руку. Она ойкнула, но вдруг изменила тактику, перестав истерить. Посмотрела на меня добрым умоляющим взглядом:

— Владимир Тимофеевич, у меня трубу прорвало, соседей заливаю. Я буквально на часок отлучусь и тут же вернусь.

— Я позвоню в ЖЭК, там есть дежурный слесарь. Если что, перекроет весь стояк, не переживайте.

Я оглянулся на дежурного, приказал ему:

— Доложи генералу Рябенко, что медсестра Коровякова пыталась самовольно покинуть объект. Я веду её в домик охраны.

Казалось, Коровякова сейчас в обморок грохнется — настолько испугалась. Я же, не отпуская её локоть, повел женщину за собой. Было заметно, что она лихорадочно ищет выход из сложившейся ситуации, но пока не может сообразить, насколько глубоко влипла.

Рябенко уже ждал нас в домике охраны. Увидев генерала, Коровякова выпалила:

— Я буду жаловаться Леониду Ильичу! Вам это просто так с рук не сойдет!

— А вам? — спокойно спросил Рябенко и просто указал пальцем на разложенные на столе фотографии. — Посмотрите внимательней, Нина Александровна, вам будет интересно. К этому также прилагается рапорт о вашем недостойном поведении.

Коровяковой хватило беглого взгляда, чтобы все понять. Она побледнела.

— Этого не было, — беспомощно пролепетала она. Покачнувшись, оперлась руками о краешек стола. Руки у женщины тряслись.

— Так что будем делать? — иронично сощурился Рябенко. — Докладывать Леониду Ильичу? Или вы сами напишете заявление по собственному желанию?

— Он же без меня совсем не может! Он же умрет без меня! — срываясь на крик, заверещала Коровякова.

— У нас другое мнение. Но вернёмся к вашей персоне, — Рябенко подвинул поближе Коровяковой фото, где она курит у окна. — А вот если такую фотографию Леониду Ильичу покажем? Сколько часов после этого вы пробудете в Москве? Отвечу: ровно столько, чтобы покидать вещички в чемодан и доехать до Ярославского вокзала. И работать в медицине вам точно больше не придется.

Коровякова очень быстро взяла себя в руки. Я читал её мысли, и знал, что замышляет эта коварная женщина. Она была уверена, что уговорит Брежнева простить её, только надо остаться с ним наедине.

— Я напишу заявление, — изобразила покорность Коровякова. — Но вы дадите мне возможность попрощаться с Лёней. Всё-таки мы десять лет вместе.

Рябенко согласился. Коровякова быстро и неряшливо написала заявление на увольнение, поставила дату, расписалась.

Документ остался лежать на столе. Коровякова ушла собирать вещи из комнаты отдыха медперсонала.

— Она надеется уговорить Леонида Ильича, — предупредил я генерала. — Думает, что сумеет убедить его. Скажет, что ее оклеветали и заставили написать заявление. И что с Мулерманом встречалась, чтобы поддержать талантливого мальчика.

— Мальчику сорок лет почти, — проворчал Рябенко. — Но ты прав, это в ее стиле.

Леониду Ильичу вроде стало полегче и они с женой решили прогуляться по саду. Именно в этот момент Коровяковой, под нашим присмотром, разрешили попрощаться с Генсеком. Оставлять их наедине мы все-таки не рискнули.

Рябенко плотным выстроил вокруг вождя почти всё наше восемнадцатое отделение.

Леонид Ильич глянул хмуро на бывшую уже медсестру, но ничего не сказал. Умоляюще протянув руки, Коровякова все еще пыталась давить на жалость.

— Это ведь не правда… Меня заставили!

Стоявший не слишком далеко Рябенко приблизился, чтобы закончить этот спектакль:

— Хорошей дороги, Нина Александровна, — сказал он жёстко. — Леонид Ильич благодарен вам, но машина ждёт.

Коровякова подняла взгляд на Брежнева, но тот уже отвернулся. С помощью жены начал подниматься по ступеням крыльца.

«Зачем я давала ему столько галоперидола с ноксироном? — услышал я отчаянные мысли Коровяковой. — Он же до сих пор не в себе! Даже не понимает происходящего».

Бывшая медсестра Генсека тяжело вздохнула и понуро поплелась прочь.

— Ты, Володя, как знал, что она выкинет что-то такое, — одобрительно сказал мне Рябенко. — Сегодня только заикнулся, что Нина хочет уволиться, Брежнев сразу в штыки принял. Даже спорить не стал. Нет — и всё тут. Так что, хоть и не хотел я волновать Леонида Ильича, но пришлось показать ему пару фотографий.

— Думаю, это правильное решение, Александр Яковлевич. Слишком хитрая и опасная женщина, такой нельзя доверять. Что прикажете нам дальше делать?

— Действуйте по плану. Немедленно отправляйтесь с Солдатовым домой к Коровяковой, — распорядился генерал.

Мы с Мишей опередили Коровякову, успев приехать к дому раньше её самой. Когда женщина поднялась на свой этаж, я уже ждал на площадке.

Коровякова, увидев меня, резко развернулась. Побежала по ступенькам вниз, но наткнулась на Солдатова.

— Нина Александровна, куда же вы? А мы к вам в гости, — он крепко взял ее под руку.

Я отобрал у опальной любовницы ключи. Открыл дверь, распахнул и жестом пригласил войти. Коровякова с ненавистью взглянула на меня. Если бы можно было убить взглядом, то я упал бы замертво.

Солдатов остался с ней на кухне. Следил, чтобы не подошла к телефону. Не давал даже двинуться. А я методично обыскивал квартиру.

Воистину, безнаказанность развращает! Жилище Коровяковой было забито антикварными безделушками. Стены увешаны коврами. Шкафы ломились от дорогой одежды и сервизов. Но тайника или сейфа у неё не было. Деньги — довольно внушительную пачки сотенных купюр — она хранила по старинке. Под стопкой постельного белья на верхней полке шифоньера.

— Храните деньги в сберегательной кассе! — хмыкнул я.

Золотые украшения лежали в большой шкатулке на трюмо. Супница сервиза «Мадонна» тоже была заполнена украшениями под самую крышку. Хватило бы заполнить витрину ювелирного магазина.

А вот фотографии и рулончик фотопленки в пластмассовом чехле я обнаружил в коробке из-под шляп.

Пользуясь тем, что Солдатова рядом не было, быстро перебрал найденное. Обнаружил много фотографий Коровяковой с Брежневым. Обычные сцены — на отдыхе, на охоте. Там же нашлись и фото, которыми Коровякова шантажировала Алевтину. Собрал их все в стопку, сунул в карман. Туда же отправил рулончик фотопленки в пластмассовом футляре. Остальное отнес на кухню.

— Ничего интересного, — сказал я, выкладывая материалы на стол.

Коровякова фыркнула возмущенно:

— А что вы, скажите, пожалуйста, ожидали у меня найти? Здесь только памятные фото и сувениры, которые мне подарил Леонид Ильич. Между прочим, за многолетнюю беспорочную службу. Вы же понимаете, что я сегодня же напишу на вас заявление в прокуратуру? За проведение обыска без санкции прокурора!

Она начинала вести себя все более нагло. Чувствовалось, что испуг проходит. Но мысли её все время возвращались к холодильнику. На нем стоял набор для водки: фарфоровая рыбка и такие же, но размером поменьше, стопки. У моей матери в серванте стоял такой же. Она даже прикасаться к нему запрещала. А мне в детстве всегда хотелось поиграть с ними.

«Хочешь что-то хорошо спрятать — спрячь это на самом видном месте», — подумал я. Снял с холодильника графин, опрокинул на стол. Из него высыпалась горсть микропленок.

— Хороший улов! — Миша Солдатов присвистнул. — Звони Рябенко.

Я доложил генералу.

Коровякову забрали буквально через десять минут. Из дома вывели без наручников, чтобы не привлекать внимания соседей и случайных прохожих.

Мы дождались прибытия опергруппы и представителей прокуратуры. Сдали квартиру с рук на руки следственной группе. Я осмотрел забитую вещами квартиру. Ребята из контрразведки уж точно не будут такими деликатными, как я.

Следователь хотел забрать микропленки, но я не отдал их.

— Вы же понимаете, что вопросы безопасности первого лица в государстве в приоритете? В случае необходимости всю информацию мы передадим. Но сначала с найденными документами должен ознакомиться начальник охраны Генерального секретаря.

Вернувшись в Заречье, я передал микрофильмы генералу Рябенко. Просмотром микропленок занялись сразу же здесь, в кинозале на даче. Сказать, что мы были шокированы — не сказать ничего. На пленках оказались фотографии решений и протоколов Политбюро. Среди них немало секретных документов, о существовании которых я только догадывался. В основном, касавшихся международной политики.

— И это только за последние два месяца! — Рябенко был в ярости. — А сколько уже ушло к нашим противникам? Пригрели змею… Я позвонил Бобкову, будем решать, что делать. Здесь надо будет подчистить серьезно, ко многим документам нет допуска даже у контрразведки. Но мой тебе совет, Володя, забудь о том, что сейчас видел. Возвращайся к своим обязанностям.

Остаток смены прошел спокойно. Но полученная информация требовала осмысления. Например, в пленках Коровяковой было много информации по космической программе. Особое внимание также уделялось докладу Сибирского отделения Академии наук по теме микроЭВМ. Я зацепился за название компьютера — «Кронос» — и поймал себя на мысли, что в двадцать первом веке об этом никто ничего не слышал.

Вечером проверил посты. Сотрудники находились на своих местах, ситуация штатная, без предпосылок к ЧП. Обычная рутинная работа.

Вместо Коровяковой вокруг Леонида Ильича порхала Алевтина. Ее привезли на дачу из Москвы сразу же, как только началась операция с Коровяковой.

Когда закончилась смена, я ожидал Алевтину на выходе из здания.

— Подвезти? — раскрыл перед девушкой дверцу копейки так галантно, будто предложил ей усесться в лимузин.

Она слабо улыбнулась, оглянулась по сторонам.

— Что люди скажут? — неуверенно сказала Алевтина.

— Садись, — я почти затолкал ее на переднее сиденье.

Мы выехали из Заречья. Убедился, что за мной нет слежки. Зеркало заднего вида было пустым. Навстречу машины тоже не попадались. Доехав до ближайшего леска, я свернул с дороги. Остановил копейку.

Алевтина выжидающе смотрела на меня. «Зря я тогда сказала про те фотографии. Теперь он считает меня проституткой, — думала она. — Приставать сейчас будет».

Я бросил ей на колени конверт с фотографиями.

— Что это? — с опаской спросила женщина.

— Та мерзость, которую с тобой сотворила Коровякова, — ответил ей. — Можешь даже не смотреть. Не марай руки. И навсегда забудь об этом, было — прошло. Больше тебя никто не потревожит.

Я всего лишь хотел успокоить её. Но эта дурочка думала: «А ведь он любит меня! Он действительно любит меня!». При этом восторженно глядела на меня сияющими голубыми глазами. Благодарность и нежность переполняли их.

Я едва не взвыл. У меня же жена! Дети. Тёща, в конце концов! А молодой организм бунтует — уже готов прямо здесь, в машине, заняться сексом с Алевтиной.

Выскочил из копейки. Сгреб в кучу хворост. Достал из машины канистру, плеснул. Разжег небольшой костерок.

— Зачем? — не поняла Алевтина.

— Шашлык жарить будем, — не оглядываясь, буркнул я.

— Так он же бензином пахнуть будет… — растерялась Алевтина.

Ну и что с ней делать? Всё воспринимает буквально. С чувством юмора у Али плохо.

Я вырвал из ее рук конверт с фотографиями. Бросил в костер. Туда же закинул футляр с фотопленкой.

— Владимир Тимофеевич, вы такой благородный, — прошептала Алевтина и вдруг сама крепко обняла меня. — Я так вас люблю…

И я не устоял.

Возможно, потом мне будет стыдно. Даже наверняка! Но теперь в голове не было мыслей — только животный инстинкт. Страсть накатила бурной волной. Одежда слетала и падала на землю. Опавшие листья стали нам постелью.

— Бюстгальтер испортила… — расстроенно прошептала Аля, когда всё закончилось. — Замарался так, что не отстирать уже…

— Новый купим, — пообещал я, одеваясь. — До дома довезу, кто там увидит, что ты без лифчика? И потом, прятать такую красоту — преступление.

Я откровенно пялился на красивые груди Али. Она застеснялась, закрылась руками.

Помутнение схлынуло, я уже немножко даже начинал жалеть о содеянном…

Неподалеку резко, словно выстрел, щелкнула ветка.

«Fuck you» — подумал кто-то совсем рядом.

Глава 11

«Наружка? Снайпер? Тогда почему на английском думает? Иностранный наемник? Шпион?», — шквалом пронесся в голове поток предположений, половина из которых выглядела довольно бредово.

Алевтина заметила, как я напрягся. Хотела что-то спросить, но я приложил палец к ее губам. Прошептал еле слышно:

— Тихо… Замри…

Огляделся, заодно чутко прислушиваясь к ментальному шуму. Я и раньше обращал внимание, что способность к чтению мыслей у меня развивается. Особенно это было заметно во время ночных дежурств. В голове уже не бурлил хаос невнятных слов и перешептываний, сливавшихся в единое целое. Теперь это ощущалось как направленные потоки информации. Посторонних шумов становилось меньше, и я мог различать, где чьи мысли. Просто нужно было сфокусироваться на объекте. Треск ветки как раз обратил мое внимание в нужную сторону.

Мысли сегодняшнего наблюдателя доносились четко. Но вот только, к сожалению, думал он на английском и я не все понимал. Кое-как разобрал, что он восхищен пышногрудой девушкой. Понятно, что на Алевтину у мертвого встанет, но то, что мы с ней занимались сексом под чьим-то внимательным взглядом, взбесило. Как я не заметил его присутствия раньше? Тоже мне, офицер КГБ, называется…

Нельзя вызвать подозрения раньше времени, а то сбежит клиент. Потому пришлось сохранять внешнее спокойствие. Сделав вид, что хочу отлить, я отошел в сторону и спрятался в кустах. Наблюдатель притаился неподалеку, в зарослях орешника. Но теперь он меня явно не видел. Я очень тихо, стараясь не наступить на сухую ветку, пошел к нему, обходя сзади. Попутно достал из кобуры пистолет, взвел затвор. «ЧеЗет 75» — чехословацкая новинка, еще не ушедшая в массовое производство. Нас снабдили этим оружием буквально пару месяцев назад. Хорошая машинка.

Наблюдатель ничего не подозревал. Испуганно дернулся и обернулся в самый последний момент, когда я уже взял его на мушку.

К счастью, это был тот самый американский журналист. Ну что ж, всяко лучше профессиональной наружки.

— Бросай оружие, гад-фашист американский! — бодро рявкнул я, наслаждаясь сменой выражений на его холеной роже.

Усмехнулся мысленно: надо же, как к месту вспомнил фильм про Карацупу. «Мы с Дозором на границе», кажется, так назывался? Да, точно.

Джон Мастерс подпрыгнул от неожиданности.

— О, ноу, ноу! Я есть простой жюрналист! — видимо, от волнения, он заговорил с серьезным акцентом. Во время недавней встречи на ЗИЛе я обратил внимание на его достаточно чистый русский язык.

— И чем тут занимается простой жюрналист? — я был в такой ярости, что мог бы разорвать голыми руками так некстати подвернувшегося любителя «клубнички».

Сунул пистолет в кобуру — от греха подальше. Искушение пристрелить случайного свидетеля, признаюсь, было сильным.

— Следишь за работниками девятого управления КГБ?

— О, нет, нет, нет! Как ви могли такой подумать?

— А что я должен был подумать? — Я протянул руку, сдернул с его шеи фотоаппарат. — Что вы интервью хотели у меня взять?

— О, нет! — Мастерс едва не плакал. — Вы понимаете, что я нигде не найду работу, если вы сейчас меня арестовать⁈ Меня даже самый плохой газетьенка не возмьет на работу!

— Не о том беспокоишься. Работу тебе в Союзе организуют. На Колыме, например. Хочешь на Колыму?

— Не хочу Колыма. Север, холод…

— Тогда достань пленку и прямо сейчас аккуратно засвети.

Трясущимися руками Мастерс открыл свой новенький, с иголочки, «Никон», достал кассету. Видимо, волновался сильно — кассета выпала из трясущихся рук.

— Помочь? — предложил ему вежливо. Специально старался сдерживаться, а то слишком уж хотелось врезать ушлому журналюге по наглой физиономии.

Мастерс, наконец, поднял кассету с земли. Собирался засветить, как приказано, но я передумал. Забрал у него кассету с пленкой — засветить всегда успеется, а пока интересно будет посмотреть, что он там еще нащелкал?

— Кстати, а кто тебе подсказал, где засаду устроить?

— О, нет, что ви! Какой засад? Мне мистер Гвишиани сказал, что мистер президент Брежнев всегда делать пеший прогулка после работы. Я приехать посмотреть место. А тут ви…

— Про пленку забудь. Про то, что сейчас видел, тоже забудь. А теперь брысь отсюда. Если ещё раз поймаю, ноги выдерну, — я говорил спокойно, но, видимо, в моём голосе было что-то такое, что заставило Мастерса побледнеть. — Где твоя машина? Проводить?

Кстати, почему я сам не заметил его машину, заезжая в этот лесок? Ответ на вопрос нашелся быстро. Мастерс метнулся влево, выкатил из кустарника мотоцикл «Ява», нахлобучил на голову каску и умчался.

Я вернулся к Алевтине. Она уже оделась. Второпях неправильно застегнула пуговицы на блузке. К плащу прилипли листья. В руке она теребила косынку теплых осенних расцветок.

— Пойдем, Алевтина. Все хорошо.

— Что теперь с нами будет? — встревоженно спросила она.

Естественный вопрос для любой женщины. Это у мужчин секс не повод для знакомства. Для женщин такая близость, как правило, начало «большой и светлой любви»… Черт бы побрал эту любовь! И как теперь выходить из ситуации? У меня жена, двое детей, теща, в конце концов!

Мы подошли к машине, помог Алевтине сесть. Достал из кармана сигареты, закурил, с удовольствием затянулся. Не спешил закрывать дверцу, стоял рядом с копейкой и смотрел на Алевтину долгим, задумчивым взглядом. Как с ней разговаривать? С одной стороны не девочка, под тридцатник. С другой стороны я сделал глупость. Заводить романы на работе — последнее дело. Тем более, на такой работе!

— Аля, ты понимаешь, что если о нашей любви… — мне пришлось произнести то самое слово, которое она мечтала услышать — «любовь». — Если узнают о нас на работе, то ничего хорошего не будет.

— Владимир Тимофеевич, портить жизнь ни вам, ни себе я не собираюсь, — уверенно сказала Алевтина.

Признаться, она меня удивила. Я ожидал слез, упреков, но не такой прагматичности. Аля немного помолчала, видимо, собираясь с мыслями и продолжила:

— У меня сын, и поднимать мне его одной. Терять такую работу я не собираюсь. Я справлюсь со своими чувствами. А вы справитесь со своими.

«Боже мой, святая простота!» — подумал я, умиляясь наивности молодой женщины. Надо же, она переживает о моих «чувствах»⁈ Я бросил сигарету, растер носком ботинка.

Возвращались молча. Было неловко обоим.

В Капотню приехали быстро, не сравнить с 2025 годом. Дороги хоть и покруче построят, но пробки… А сейчас вообще без проблем доехали. Впрочем, именно в Капотне пробок не было даже в мое время. Никому не сдался этот район, унылый, загаженный и с видом на НПЗ — нефтеперерабатывающий завод.

— Как ты добираешься сюда с работы? — спросил я Алевтину.

— До метро пешком иду, — пожала она плечами.

— Странно, а почему не служебным автобусом? — я удивился. Уж с чем-чем, а с доставкой работников к месту службы в Союзе никогда проблем не было.

— Утром Пашка в школе, а я немного прогуляться люблю, подышать свежим воздухом. Правда, воздух здесь не всегда свежий. Здесь иногда даже голова начинает болеть, особенно, когда выбросы с завода идут, — Алевтина помахала ладошкой возле носа и тут же рассмеялась. — Не обращайте внимания на мое нытье. Это хорошо, что квартира в Москве, еще и с пропиской. Другие вон лимитой столько лет живут, а мне, считай, повезло.

— Я говорил о тебе с Рябенко. Он обещал помочь с квартирой. В Кретово нет свободного жилья, но что-нибудь придумаем. Небезопасно здесь, и мальчишку лучше учить в хорошей школе. Парень-то умный, большим человеком вырастет.

Алевтина зарделась от удовольствия. Оглянувшись по сторонам, она быстро обняла меня и чмокнула в щеку. Вышла из машины, бросила на меня лукавый взгляд и тут же сделала серьезное лицо — из подъезда вышла соседка с мусорным ведром.

— Ой, с полным ведром навстречу — это к удаче! — Аля звонко рассмеялась и юркнула в подъезд.

— Какая ж тут удача, если в ведре мусор? — проворчала женщина, обходя мою копейку и направляясь к мусорным бакам.

Сегодня пятница. В пятницу я обычно еду с женой в Кремлевский буфет — закупаться. Но сейчас супруга в больнице, так что придется вернуться в Кретово — за тещей.

Обратная дорога пролетела незаметно. Скоро я уже был возле своего дома. Поднялся на свой этаж, но дверь квартиры распахнулась мне навстречу.

— Володя, наконец-то! — Валентина Ивановна стояла на пороге. Она уже собралась. — Почему не позвонил? Я волноваться начала!

Я прошел в прихожую. Снял куртку, быстро надел свежую рубашку и джинсы. На ноги натянул кроссовки. Посмотрев на коричневый кримпленовый плащ тещи, вздохнул. И ведь очень добротная и дорогая вещь, я помню, как выбирал подарок во время поездки в ГДР.

Стоп! Почему «Я»⁈

Это Медведев, а не я, купил теще этот жуткий коричневый плащ. И это Медведев по пятницам делал покупки в Кремлевском буфете! Я устало опустился на тумбочку в прихожей. Потер виски, голова заболела, от недавнего хорошего настроения не осталось и следа. Кажется, я теряю себя.

Сунул руку в карман, надеясь обнаружить в нем заветный талисман, но птичьих перьев не было. Вместо них пальцы сжали кассету с пленкой, которую забрал у Джона Мастерса. Даже не верится, что так переживаю о глупой безделушке, но она вдруг показалась мне якорем, без которого я рискую утонуть в чужой памяти. Неужели потерял? Это могло случиться только в леске, где кувыркался с Алевтиной. Надо будет вернуться туда, поискать.

— Владимир, ты совсем меня не слушаешь! — теща «включила» учительницу. Таким тоном можно успокоить целый класс пятнадцатилетних оболтусов. — Ты в таком виде собрался к жене ехать?

Она брезгливо поджала губы и, осуждающе глядя мне в глаза, прошипела:

— В зеркало посмотри.

Я встал, рывком повернулся к зеркалу. Так по-глупому спалился⁈ Неужели остались следы после утреннего приключения? Но тут же выдохнул — все в порядке, помады на лице нет, на воротнике рубашки тоже. Хотя при чем тут воротник, я же только что поменял рубаху. А видок у меня действительно не очень. Бледный, под глазами круги. И щетина уже отросла.

— Побриться забыл, — прошипела Валентина Ивановна.

Она демонстративно уселась на стул, расстегнула верхнюю пуговицу на плаще, ослабила узел шелкового платка. Правильно говорят, что страшнее тещи зверя нет! Я вздохнул, пытаясь достучаться до нее:

— Валентина Ивановна, бульон остынет. Время скоро одиннадцать, а нам надо с врачом поговорить. И буфет…

Теща, похоже, сменила гнев на милость. Сказала более миролюбиво:

— Сначала к Светочке. Но действительно, бульон лучше теплым поесть. Ей ведь ничего другого после операции нельзя. Сока баночку поставила, если разрешат, оставим. Сумку в машину неси. Ты какой-то странный последнее время, я просто не узнаю тебя.

— Валентина Ивановна, а каким я должен быть? Света в больнице, еще неделю назад врачи давали ей не больше двух месяцев жизни. Пойдемте уже.

Я взял обычную матерчатую сумку. Теща закрыла дверь и согнувшись, сунула ключ под коврик. Хмыкнул — надо же, я совсем забыл об этой привычке советских людей. Какая милота — ключ под ковриком!

До Онкологического центра тащились на скорости шестьдесят километров в час. Валентина Ивановна охала на каждой кочке.

— Володечка, ты только не гони! Я всегда боюсь с тобой ездить! — она повторяла эту фразу каждый раз, как стрелка спидометра приближалась к отметке семьдесят километров.

Поставил машину возле уже знакомой бочки с пивом. Сегодня прохладно, желающих выпить кружку пенного не было, и продавщица, скучая, лузгала семечки. В моем времени семечки будут продавать в красивой упаковке. А я, признаться, уже и забыл, как выглядит кулек из серой газетной бумаги.

К Светлане сегодня пропустили без проблем. Рванулся вперед по лестнице, едва показав удостоверение.

— Мужчина! Мужчина! Халат наденьте! — кинулась ко мне регистраторша. Я взял у нее халат, небрежно накинул на плечи.

Новый Онкоцентр сиял чистотой. Недавно озонировали помещения, в воздухе витал грозовой аромат.

— Нам в третью, — бросил на ходу медсестре. — К Медведевой Светлане.

Осторожно открыл дверь — мало ли, вдруг спит? Заглянул в палату. Светлана не спала. Она посмотрела на меня — и я утонул в сияющем взгляде ее синих глаз. Тут же вошла теща.

— Володя, иди поговори с врачом, — она оттерла меня от кровати супруги движением плеча, которому позавидовала бы торговка с рынка.

— Да, Володя, Михаил Иванович с тобой хотел поговорить. Только что обход был. Мы пока с мамой поболтаем, — Света выглядела гораздо лучше, хотя оставалось бледной и под глазами еще не пропали темные круги. Я нагнулся, приобнял жену и, легко поцеловав, вышел из палаты.

Доктора Давыдова я нашел в ординаторской. Этот высокий человек, под два метра ростом, казалось, занимал собой весь кабинет. В его огромных ручищах органичнее смотрелась бы кувалда, а не скальпель.

— Владимир Тимофеевич, рад вас видеть! — зарокотал он густым басом. — Случай просто уникальный! Я по своей должности чудесам не верю — только подтвержденным фактам! Но выздоровление вашей жены иначе, как чудом, я не могу назвать!

Я слушал онколога и думал, что мы знаем о чудесах? Я ведь тоже попал сюда благодаря чуду.

— Светлана уже домой рвется. Послеоперационный период пятнадцать дней, но если выздоровление пойдет и дальше такими темпами, то выпишу через неделю.

Зазвонил телефон, Давыдов подошел и снял трубку. Я попрощался и направился к двери.

Но долго не задерживайтесь, — приказал напоследок Давыдов. — Боюсь, чтоб не переутомилась. Сами понимаете…

Когда вернулся в палату, Светлана уже спала. Валентина Ивановна сидела рядом с кроватью на стуле. Счастливая улыбка освещала ее лицо, а по щекам струились слезы.

— Валентина Ивановна, пойдемте. Доктор сказал не затягивать визит, — я помог теще подняться, взял из ее рук сумку. — Она хоть немного поела?

— Как птичка, две ложечки всего, — всхлипнула женщина, глядя на дочь.

— Давыдов пообещал, что выпишут раньше. Выздоравливает Света, — успокоил ее прежде, чем снова расплачется.

Осторожно прикрыл дверь в палату.

Покинув Онкоцентр, мы поехали за продуктами.

Буфет находился на старой площади в здании ЦК. Пройти можно было только по пропуску. Я оставил тещу в машине, а сам направился к зданию. Показал удостоверение на входе, поднялся на второй этаж.

Сливочное масло в буфете продавали отличное. Так и назывался сорт: «Масло Кремлевское». Конфет девочкам взял обязательно. Да и Валентина Ивановна любит по утрам пить чай с конфетами. Тушенку тоже закинул, она никогда лишней не будет. За овощами в выходной заедем на рынок, а вот фрукты надо купить. И девочкам, и Свете в больницу — витамины нужны. Взял две грозди бананов, мандарины и яблоки. Попросил взвесить по килограмму халвы и зефира. Это для себя. Зефир дочки не очень любили — могли по одной съесть, но без особого аппетита. Халву тоже никто кроме меня не ел. Стоп! Это же вкусы настоящего Медведева? Я же терпеть не могу халву!

Сегодня уже не успею, а вот завтра прямо с утра заеду в лесок. Нужно обязательно найти талисман! Без него казалось, что я забываю себя, становлюсь человеком, в чьем теле оказался — Владимиром Медведевым.

Вернулся в машину с полными сумками. Валентина Ивановна поставила их себе на колени. Даже не заглянув внутрь, тут же проворчала:

Опять набрал всякой ерунды…

Тем не менее выудила из лежавшего сверху кулька конфету «Каракум», машинально развернула и сунула в рот.

Когда приехали домой, девочки уже пришли из школы. Вывалили на меня целый ворох новостей. Рассказали про оценки, про то, как готовятся к демонстрации, и про Сережку из пятого класса, который дергал Таню за косички, а Лене плюнул на портфель. Сережка, как я понял, был самой главной новостью.

— Володя, обедать будешь? — крикнула с кухни теща.

Я не стал отказываться.

Аппетит приходит во время еды, хотя сегодня было настолько насыщенное утро, что я даже не вспомнил про завтрак. А время уже давно обед. Теща поставила передо мной тарелку борща. Плюхнула в нее ложку густой сметаны, поставила рядом солонку и перечницу.

— Хлеб, как всегда, черный? Или белого отрезать?

— Да, Валентина Ивановна, черный, — я зачерпнул ложку густого, наваристого борща и закрыл глаза от удовольствия. — М-ммм… Вкуснотища! Валентина Ивановна, вы просто волшебница!

Теща расцвела, хоть и не подала виду. Сменила тему:

— Обещала погулять с девочками. Сходим в магазин, был новый завоз. Девочкам надо зимние сапоги купить, хорошо, если чехословацкие завезли. А ты выспись, после смены не ложился еще.

— Так и сделаю, — согласился с ней.

Но, проводив шумную компанию своих женщин и закрыв за ними дверь, я отправился не в кровать, а в гардеробную. В большой коробке в самом углу нашел красный фонарь, реактивы, бачок для проявки пленки.

Перенес все в ванную комнату. Разобрался с ванночками, растворив в одной проявитель, в другой закрепитель. В полной темноте осторожно открыл кассету, поместил пленку в бачок. Залил раствором.

Весь процесс занял минут двадцать, и скоро я держал в руках проявленную фотопленку. Для того, чтобы разглядеть запечатленные на ней кадры, не обязательно печатать фотографии. Пока можно просто посмотреть негативы.

Итак, что тут у нас сумел зафиксировать этот собака Мастерс?

Ого, коллекция компромата. Но не только на меня, а по сути на всю советскую жизнь, на наш быт. Это ж надо было постараться, чтоб столько всего увидеть и собрать на одной пленке! Впрочем, некоторые сцены наверняка были постановочные.

Там мелькали лежащие на асфальте бомжи; алкаш, клянчивший деньги возле магазина; разодетые девицы возле гостиницы «Интурист»… Женщина, бьющая по заднице мальчишку лет пяти — снимок сделан прямо в сквере, неподалеку проходят люди, но никто не вмешивается в «обычный воспитательный процесс»…

Но больше всего поразили кадры, на которых я узнавал самого себя.

Вот я у пивной бочки, а рядом крутится массовик-затейник. Это что получается? Мастерс был предупрежден и об этой ситуации?

Если бы я не читал мысли, и тому жулику удалось подлить мне клофелина… То у Мастерса были бы мои фото, где я в публичном месте в невменяемом состоянии! А результатом — после публикации в американских газетах — стало бы. как минимум, мое увольнение.

Как сказал Джон Мастерс утром? Мистер Гвишиани посоветовал ему встретить Леонида Ильича, когда тот пешком проходит до дачи последний километр? Интересно, а к мужику с клофелином он журналиста тоже не случайно отправил? И мне особенно интересно, кого метит Джермен Михайлович в охрану к Брежневу вместо меня?

Машинально просматривая оставшиеся кадры, я думал, что уже ничему не удивлюсь. Естественно, американский журналист запечатлел и нас с Алевтиной на ковре из мягких листьев. И фотографии Леонида Ильича тоже были. Причем американец поймал момент, когда Брежнев покачнулся и едва не упал во время встречи на ЗИЛе.

Но вишенкой на торте стала фотография дочери Брежнева. Та самая, знаменитая, которая попала в американские таблоиды и после облетела весь мир. В моем времени, в две тысячи двадцать пятом году это изображение свободно плавало в интернете. А сейчас я держал в руках оригинальный негатив, с которого потом пошли копии: Галина Леонидовна пляшет на столе, широкая юбка взлетела веером, обнажив толстые ляжки. Волосы разметались, руки раскинуты в стороны.

А прямо за спиной Галины на стене висит портрет. И с него смотрит на происходящее безобразие Генеральный секретарь ЦК КПСС Союза Советских Социалистических Республик…

От автора: Уважаемые читатели, прошу не бросаться тапками — я знаю, что эта знаменитая фотография Галины относится уже к эпохе 90-х. Однако фото настолько колоритное, что я не удержался от некоторого художественного вымысла «на основе реальных событий»:)

Глава 12

Вернулись теща и девочки.

Дочки сразу наперебой принялись хвастаться покупками. Младшей, Леночке, купили сапожки, старшая похвалилась новой шапочкой — обычной, с длинными ушками и помпоном на голове.

— А это я Светочке купила, — довольная теща показала мне новое платье.

Я помнил такие: клетчатое красное платьице из хлопка, с оборкой по подолу. На груди и плечах тоже пышная оборка с кружевами. И тогда, и сейчас они мне казались очень женственными и милыми.

Попытался представить Свету в рваных джинсах, модных в двадцать первом веке, но не смог. Та рвань, в которой в будущем будет «щеголять» молодежь, как-то диссонировала с выражением лица моей жены. Да и, пожалуй, на любом советском человеке одежда двадцать первого века смотрелась бы как на пугале.

Валентина Ивановна отправилась на кухню, а мы с девочками прошли в детскую комнату. Комната небольшая, квадратная. Возле двери большой комод. Над ним зеркало. У окна большой письменный стол — без проблем можно вдвоем разместиться. Вдоль стен две узкие кровати, над ними — коврики с медвежатами. Одна кровать аккуратно заправлена — это Танина. А вот Леночка на своей уже, похоже, успела попрыгать, вернувшись с прогулки.

Молча указал шалунье на смятые покрывала. Дочка все поняла без слов — кивнула, ловко заправила кровать, усадила рядком кукол.

Потом помог дочкам сделать уроки. Вернее, не столько помог, сколько проверил, чтоб все было в порядке. Леночка, высунув от усердия язык, выводила палочки и крючочки в прописях. Танечка быстро решила задачку, сделали с ней два столбика примеров. И вместе выучили стишок.

Я с удовольствием повторял вместе с ней: «Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало, короче становился день»… Сколько лет уже не прикасался к классикам?

Нет, я, конечно, покупал книги в Москве двадцать пятого года, и довольно часто. Но в основном брал легкое чтиво, чтоб разгружать мозг — всякую фантастику и фэнтези, попаданцев… В том числе и попаданцев жанра «Назад в СССР», кстати. Я завидовал героям этих книг. И согласился бы отправиться в любую жопу самого нереального мира, только бы сбежать от серой обыденности! Мечтал оказаться где угодно, но подальше от шумной Москвы, дымящей автомобильными выхлопами. Но выехать за город — это одно. А от себя все равно не сбежишь.

Хотя, как показал мой случай, если сильно мечтать, то чудо может и в самом деле случиться!

Теща позвала за стол. На ужин была гречневая каша, вареные яйца и хлеб с маслом. Я хитро посмотрел на девочек:

— А не попить ли нам чаю с конфетами?

— Володя, на ночь конфеты? Это же вредно! — возмутилась Валентина Ивановна.

— Напротив, очень полезно. После конфет ночью снятся хорошие сны, — возразил я ей со смехом.

Таня и Леночка меня поддержали хихиканьем и даже аплодисментами.

Поужинав, девочки помогали бабушке убирать со стола, а я прошёл в зал. Нажал красную кнопку на серебристом боку телевизора «Чайка». По первой программе шла передача «Наши соседи. За гарнитурной стеной». Ничего интересного: разоблачали мещанство, потребительство. Знали бы они, во что выльется потребительство в будущем — потреблядство, по другому не скажешь.

Переключил на вторую программу. На экране возник сельский пейзаж, у горизонта по золотому полю плыл комбайн. На фоне всей этой красоты холеная физиономия Юрия Черниченко — будущего главы Крестьянской партии России — смотрелась уродливо.

— Передо нами уборочная в колхозе «Заветы Октября» Нарофоминского района Московской области. Как видите, механизаторы снизили темп уборочных работ. А все почему? Потому что не хватает запчастей, перебои с поставками горючего. А это, прежде всего, неразворотливость наших партийных хозяйственных руководителей…

Он еще что-то бормотал, но я не слушал. Глаза слипались, сказывалась бессонная ночь на смене и долгий день. Заснул я прямо у телевизора, на диване. Теща разбудила меня через полчаса, перебрался в спальню. Разделся и уснул крепким, здоровым сном молодого человека в расцвете сил.

Утром встал рано, с первыми звуками государственного гимна по радио в 6.00.

После окончания торжественной музыки, диктор торжественно объявил: «Московское время шесть часов пять минут. Последние известия».

Я не стал слушать, соскочил с кровати. Размялся, сделав полсотни приседаний и столько же раз отжавшись от пола. В ванной быстро умылся. Медведев пользовался электрической бритвой «Харьков» — хоть она и не была идеальной, но в принципе мне тоже нравилась. Побрился тщательно. Щетина у Медведева была жесткой, такую запускать нельзя ни в коем случае. Прикрепленный к Генсеку в любое время должен выглядеть подобающе — быть свежим, чистым и гладко выбритым.

Сегодня воскресенье. Девочкам не надо в школу, потому еще дрыхнут. Валентина Ивановна тоже — из ее комнаты доносился раскатистый храп. И говорить ей, что храпит во время сна, бесполезно. Не верит, говорит, что выдумываю. У нее железный аргумент: «Женщины не храпят!». Ну-ну! Я усмехнулся. Хотя, если разобраться, мне досталась не самая вредная теща. Бывают и похуже.

Прошел в прихожую. Сунул в карман куртки проявленную вчера пленку. Осторожно, стараясь не шуметь, обулся и выскользнул за дверь.

Быстро спустился вниз, распахнул подъездные двери.

Сентябрь радовал теплом. Светало. Часы еще не переводят, хотя уже разговоры об этом идут.

Моя копейка стояла у подъезда. Никому в голову не пришло снять колеса или дворники. Всё-таки, люди пока более порядочные.

С Кретово направился сразу в Заречье. Не доезжая до дачи Генсека примерно с километр, свернул в знакомый лесок. Солнце уже поднялось, можно начинать поиски.

Я обшаривал поляну целый час. Но амулета нигде не было. Ни на месте памятной «любви», ни в орешнике, где застукал вчера утром Джона Мастерса. Жаль, очень жаль… Мысленно уже простился с вещицей, ставшей не только привычной, но и почти родной.

Насобирал хворосту и бросил на старое кострище. Костерок разгорелся с одной спички. Я достал из кармана фотопленку, бросил ее в пламя и смотрел, как она горит. Корчится, словно ядовитая гадюка. Мир никогда не увидит знаменитую фотографию Галины Брежневой, танцующей на столе. Еще один маленький эпизод истории я нагло скорректировал. А как же «Эффект бабочки», спросят некоторые? Что я могу им ответить… Если последствия моих действий изменят историю настолько, что СССР не развалится, а будет процветать в двадцать первом веке, то я не против подобных «эффектов бабочки».

Сначала, когда я попал в тысяча девятьсот семьдесят шестой год, мне просто хотелось снова пожить — молодым, здоровым, сильным. Казалось бы, живи и радуйся, но постоянно мучила мысль, что через десять-пятнадцать лет все это закончится.

В книгах про попаданцев события предельно просты: попал куда-то и тут же начал геройствовать, менять историю под себя, любимого. При этом думая, что делаешь добро для всех. Похвально, конечно, но в жизни все обычно оказывается гораздо сложнее.

Я хочу сохранить эту страну. А для этого важно не допустить ряда стратегических ошибок, которые произошли в моей реальности. Не так много времени остается, чтобы подготовиться и предупредить Афганскую войну. Будут и другие проблемы. Чего стоит хотя бы Чернобыльская катастрофа… Но до неё у меня еще много времени. Пока нужно как-то стимулировать мягкие экономические реформы, а также развитие цифровых технологий. И постараться не допустить к власти Горбачева, конечно же…

Это большая политика. А к большой политике прилагаются большие интриги. И тут надо быть предельно осторожным, реагировать мгновенно и действовать молниеносно. Но и уметь отступать, когда это требуется.

У Медведева и до меня были враги. Ведь именно из-за них он и погиб, попав в аварию. А я каким-то невероятным образом занял его место. И завел новых врагов вдобавок к прежним.

Если с Коровяковой разобрался, то с Гвишиани еще предстоит побороться. За что этот импозантный грузин, зять Косыгина, на меня зол, я знаю. Совещание, на котором Брежнев серьезно отнесся к моим словам о том, что Союз развалится и страна будет порабощена Западом, я слишком хорошо помню. Уже сказались последствия.

Гвишиани не удалось продвинуть собственную программу реформ. Ее «отложили». На бюрократическом языке это означает, что будут долго согласовывать, после чего примут либо программу конкурентов, либо придут к компромиссному варианту.

Его недавно организованный Институт системного анализа уже стал гнездом реформаторов и могильщиков СССР. Именно Джермен Гвишиани даст дорогу Чубайсу, Березовскому, Гайдару, Дубову — да не перечислить всех стервятников, вылетевших из-под крыла этого грузинского орла! Его надо остановить. А вот как это сделать, придется крепко подумать.

Боковым зрением я вдруг заметил блеск в ветвях дерева. Повернул голову, поднял взгляд — на ветке висел мой талисман. Птичьи перья трепетали под легким ветерком, серебряная фигурка филина блестела на солнце.

Снял амулет с ветки, погладил пальцами. На одной стороне выпуклый филин, а вот с обратной стороны пазы, будто пластинка с филином была деталью чего-то большего. Но вряд ли я когда-либо узнаю, к чему она крепилась. Да и какая теперь разница? Положил амулет во внутренний карман, рядом с удостоверением.

Веткой разворошил костер, затоптал последние угольки, чтоб не устроить пожара. Пленка восстановлению тоже не подлежала. Подобрал небольшой кусочек, что от нее остался, раскрошил пальцами на мелкие кусочки.

Посмотрел на часы. Восемь пятьдесят. Оказывается, я всего двадцать минут размышлял, сидя у костра. Странно, показалось, что прошло гораздо больше времени.

Вернулся к своему автомобилю, сел за руль.

Вдруг стало ясно, где мой амулет будет в полной безопасности и никогда не потеряется. Достал пучок перьев из кармана, расправил и прикрутил шнурок к зеркалу заднего вида. Теперь полный порядок! Талисман благотворно действовал на меня, пожалуй, даже отрезвляюще. Благодаря ему, я помнил, кем являюсь на самом деле. Тоже ведь был не случайным человеком в силовых ведомствах. Не диванный аналитик, как говорится, а настоящий специалист.

Я — Гуляев Владимир Николаевич, шестидесятого года рождения. В органы попал по так называемому «андроповскому набору» — весной восемьдесят четвёртого, сразу после окончания университета. После Минской школы КГБ меня направили курировать молодежные и религиозные объединения. В те годы таких становилось всё больше: неформалы, рок-клубы, сектанты, кружки по эзотерике. Спустя год перевели в Шестое управление. Формально — Контрразведывательное обеспечение экономики, на деле — мы курировали научные учреждения, следили, чтобы никакие идеи, особенно в области высоких технологий, не ушли за границу.

И потому с институтом Гвишиани я был знаком не понаслышке.

В две тысячи двадцать пятом году скажи фамилию Арлазоров, и сразу вспомнится имя: «Ян». И то, если спрашивать у людей, которым за сорок, ближе к пятидесяти и старше. Юмориста почти все вспоминали с улыбкой.

А вот Владимира Львовича Арлазорова вряд ли кто-то знает. Между тем, его программа для игры в шахматы «Каисса» в 1974-м стала первым чемпионом мира по шахматам среди компьютерных программ.

Арлазоров, насколько я помню, работает сейчас, в семьдесят шестом году, у Гвишиани. Плохо. А вот кто сейчас конкурирует с таким сильным коллективом, куда Джермен собрал умнейших людей Москвы и Центральной России? К сожалению, я этого не знаю.

Мне подумалось, что остаются провинциальные научные центры. Это в первую очередь Институт кибернетики в Киеве. Дальше — институты Сибирского отделения Академии наук. Наверняка есть еще умные молодые люди, но их предстоит найти.

Что ж, подожду сначала встречи Брежнева с новосибирцами. На их докладе я должен присутствовать обязательно!

По крайней мере теперь для себя самого цели ясны, задачи определены, так что вперед!

Я нажал педаль газа и выехал на Рублевское шоссе. Домой добрался по объездной примерно за полчаса.

Семья уже была на ногах. Дети ссорились. Таня пыталась стащить с ног Лены купленные вчера сапоги.

— Ты что, не понимаешь, они же зимние! Папа, хоть ты скажи ей! — воскликнула Танюшка, увидев меня.

— Не сниму! — Леночка вцепилась руками в голенища красных кожаных сапожек. — Если ты старшая, то можешь командовать? Я в них пойду, они красивые!

— Папа, да ботинки надо надеть, на улице тепло! — настаивала старшая дочь.

Ссору прекратила теща:

— Девочки, если не перестанете ругаться, останетесь сидеть дома!

Обе немедленно смолкли, насупившись друг на друга.

— Надевайте туфли, на улице сухо, — велела теща. — Погода отличная, а туфельки тоже красивые. Танечка, снимай с вешалок новые платья и пойдемте расчесываться. Я вам заплету косы.

Девочки унеслись в детскую.

— Володя, иди поешь, опять с утра голодным из дома ушел, — сердито распорядилась теща. — Я сейчас девчонок соберу.

На кухне я достал из холодильника буженину, отрезал ломоть хлеба. Вприкуску с огурцом — самое то!

Поел, убрал со стола, вышел в прихожую. Девочки были уже собраны. Нарядились в симпатичные фланелевые платья. Сверху накинули легкие демисезонные пальтишки. У старшей — серое с синей отделкой по рукавам и воротнику, у младшей — кофейного цвета с белыми отворотами на рукавах и белыми кармашками. Медведев в каждой загранпоездке покупал своим женщинам одежду. У него был хороший вкус, отметил я.

Но тещу Медведев все-таки недолюбливал, иначе не купил бы ей этот ужасный кримпленовый плащ!

Когда все уже уселись в автомобиль, я наконец озвучил предложение:

— Ну что, ВДНХ?

Ответом стал восторженный визг дочек.

Валентина Ивановна же попросила высадить ее у метро на проспекте Мира. Решила навестить подругу. Я не стал возражать — без её замечаний нам с дочками гулять будет наверняка веселее.

С проспекта Мира доехал до главного входа ВДНХ. В воскресенье народа там было довольно много. Пришлось даже постоять в очереди. Приятно удивила цена входного билета — всего пятнадцать копеек. С медведевской зарплатой подполковника КГБ примерно в четыреста рублей с такими ценами можно было ни в чем себе не отказывать. А тем более детям. Чем девочки тут же воспользовались.

Я только улыбался, глядя на эту бурю эмоций, на восторженные детские вопли.

Сначала мы загрузились в открытый автопоезд. Маленькие уютные открытые вагончики тянул небольшой автомобильчик «РАФ» на электротяге. Вагончики расписаны забавными зверушками. Купил билеты, мой стоил десять копеек, детские обошлись по пять. Поезд тронулся, и мы поехали по огромной стране чудес — иначе назвать то, что видел, я не могу. У главного корпуса поезд остановился.

— Желающие могут пройти в зеленый театр! — прокричала в мегафон эксурсовод. — В зеленом театре сейчас круговая панорама. Стереофильм с эффектом присутствия!

Часть пассажиров вышла. Мы с девочками решили доехать до павильона «Космос». Но настроение у них менялось как погода. Снова передумали и направились в ботанический сад. Оттуда пешком, с мороженым в руках, все-таки дошли до павильона «Космос», возле которого стоял настоящий самолет ТУ-154. Его использовали как аттракцион. Девочки взбежали по трапу, я не стал их останавливать. Сам не стал заходить, остался ждать у трапа. Доел мороженое, бросил палочку в урну.

Следующим был павильон «Космос». Обойти его за один день невозможно! Четыре этажа, заполненные настоящими макетами. Тут был спускаемый аппарат космического корабля «Союз». Девочки заглянули и в него.

— Ой, как там тесно! — щебетали они, перебивая друг друга. — Как же там наши космонавты помещаются?

Но я взял их за руки и направился к стенду, изображавшему стыковку кораблей «Союз» — «Аполлон». Девочки ахнули, увидев огромный глобус. Вокруг звездное небо. На земле, в районе мыса Канаверал, вспыхнула яркая звездочка. Пластиковый «Аполлон» появился на орбите Земли и, подсвеченный лампочками, поплыл вокруг глобуса. Вспыхнула следующая звездочка — на этот раз на Байконуре. И так же на орбите появился «Союз». Наш корабль быстро догнал американский, что вызвало бурную реакцию наблюдателей.

— Смотрите, смотрите, наш корабль быстрее! — восклицали в толпе мальчишки. — Сейчас догонит американца!

За макетом засветился киноэкран и на нем появились лица советского космонавта и американского астронавта. Леонов и Стаффорд, оба в космических скафандрах, но без шлемов, улыбались с экрана и махали зрителям руками.

Я смотрел вокруг глазами человека из двадцать первого века. И больше всего меня поражал восторг посетителей ВДНХ. Искренняя радость от увиденного и настоящая, неподдельная гордость за свою страну.

Куда все это делось?

Глава 13

— Я когда вырасту, стану космонавтом! Буду вот так в невесомости летать! — Леночка растопырила руки, попыталась изобразить полет в невесомости и потеряла равновесие. Она упала бы, но я успел ее подхватить.

— Да ты и в космосе упадешь, какой из тебя космонавт? — подшучивала над ней старшая сестра.

— Как можно упасть в космосе? — не унималась Леночка. — Там же не-ве-со-мость!

Младшая была шустрой и шумной. Как теща не старалась воспитать в ней усидчивость, у нее это получалось плохо. Леночка, как пружинка — чем сильнее на нее надавишь, тем с большей энергией она распрямляется. Любые рамки младшая дочка Медведева старалась если не сломать, то уж обязательно раздвинуть. А вот старшая, Татьяна, больше похожа на тещу — такая же спокойная, собранная аккуратистка. Она даже губы так же поджимает, как Валентина Ивановна. Вот и сейчас Таня поджала губы и строго ответила сестре, удивив меня рациональным подходом к жизни:

— А я стану биологом! Хорошая профессия, и работа везде есть. Хоть в ботаническом саду можно работать. Или можно отправиться в экспедицию, чтобы искать новые растения и изучать их. А самое лучшее — это стать учительницей и учить детей. И можно будет уехать в любое место, куда захочется. Школы везде есть. А ты от своего космического корабля и не отойдешь никуда!

— А зато я буду летать в космосе и смотреть на всю Землю сверху. И на тебя тоже! Такую маааааленькую учительницу! — Леночка тайком показала язык сестре — думала, что я не замечу. Пришлось строго погрозить дочке пальцем, чтоб утихомирилась.

Так, за разговорами, дошли до машины. Девочки устроились на заднем сиденье, продолжая мечтать о будущем. Таня, как старшая, считала себя более умной. Она предположила, что в двухтысячном году уже можно будет каждому летать на Луну, все равно что на автобусе или поезде поехать в другой город. Еще красочно представляла, какой жизнь станет прекрасной.

— А всю работу вместо людей будут делать роботы, — завершила свою картину будущего Таня.

На что Леночка фыркнула и возразила:

— Ты что, с ума сошла? На сцене что, балеринами тоже роботы будут, что ли?

Девчонки, видимо, живо представили эту картину и обе расхохотались — звонко, заразительно.

А мне было не смешно. «В двухтысячном году, милые дети, вам будет по тридцать с лишним лет. К тому времени вы уже, возможно, узнаете, что такое остаться без денег и без возможности заработать их хоть где-нибудь. Скорее всего, вы выйдете замуж где-то перед развалом Союза и родите детей. Будете жить счастливо — спокойные, уверенные в будущем. Но все изменится в один день. Вы будете смотреть на своих детей и думать, чем их сегодня накормить, чем заплатить за квартиру. Возможно, вы будете брать кредиты и потом отбиваться от коллекторов. Или хоронить своих близких, случайно проходивших мимо места бандитских разборок. И не будет никакого коммунизма. Вместо него будут рэкет, бандитизм и беспредел. И вся огромная страна превратится в один большой базар, торгующий всем и вся. Не будет никакого космического будущего. И на Луну тоже ездить не будут — ни на экскурсии, ни на работу. Разве что продавать акции, как у провидца Николая Носова. Пожалуй, его книга „Незнайка на Луне“ — самое точное предсказание того, что нам всем придется пережить», — печально размышлял я.

От этих мыслей душу скручивало в тугой узел. Но, вместе с тем, еще сильнее возрастала мотивация не допустить такого развития событий в этой реальности, постараться изменить мир и направить историю по лучшему для советских людей пути.

Домой приехали поздно, уставшие. Валентина Ивановна отправила внучек в ванную комнату, помогла им искупаться. Потом все вместе накрыли стол. Поужинали и почти сразу начали готовиться ко сну. Правда, девочки изображали, что совсем не хотят спать — пытались дурачиться. Тогда я сгреб обеих в охапку и, прорычал: «Я серый волк! И сейчас я вас съем!». Поднял и понес их в детскую, одну держа под мышкой справа, другую слева. Девочки хохотали, вырывались и болтали ногами.

Валентина Ивановна уже расправила кровати. Она неодобрительно посмотрела на нас и сделала замечание:

— Володя, нельзя так. Перевозбудятся — не смогут заснуть.

Но волновалась она зря. Девочки улеглись, потребовали сказку. Но не дослушали, уснули быстро.

Так же быстро пролетела следующая неделя. Я навещал Светлану в больнице, она на глазах выздоравливала. Дома пытался помогать Валентине Ивановне, но та только ворчала, что я все делаю «не так, как она». Помогал дочкам с уроками, даже один раз побывал на родительском собрании.

Ну и ходил на службу. Сутки через трое садился с утра в копейку и ехал в Заречье. Принимал смену у Миши Солдатова, проверял посты, но в основном находился возле Леонида Ильича.

Брежнев все еще оставался на больничном. Так что в Кремль не ездили, все запланированные встречи отложили, Генсек неотлучно находился на даче в Заречье. Без Коровяковой у Леонида Ильича не стало доступа к «Ноксирону» и психоделикам. По распоряжению генерала Рябенко ему давали плацебо, но ситуацию со сном это не улучшило. Генсек засыпал и тут же просыпался, порой часов до трех-четырех утра лежал без сна. Тогда у меня, в домике охраны, раздавался звонок — Леонид Ильич звал к себе. Я шел к Брежневу, прихватив пачку сигарет. Обычно это был «Опал».

— Володечка, покури что ли рядом? — просил Леонид Ильич. — Курить хочу, но нельзя. Сам знаешь, врачи запретили.

Конечно, я знал о вреде пассивного курения, но как отказать Генсеку? Потому просто садился с ним рядом на стул, закуривал. Иногда случалось выкурить половину пачки, пуская дым на Леонида Ильича. Он жадно вдыхал, а в комнате можно было, что называется, топор вешать.

Виктория Петровна во время наших «перекуров» спала на другой стороне огромной кровати. Точнее, делала вид, что спала. Просто лежала молча и думала — о муже, за здоровье которого сильно переживала, о детях. Ее мысли я тоже слышал. Что отметил — она никогда не думала о себе. Жила ради других.

Иногда я чувствовал себя неловко. Казалось, что читая мысли, будто подсматриваю в замочную скважину. Потому зачастую я намеренно ставил ментальный барьер, чтобы не слушать, о чем размышляют люди, ставшие для меня уже близкими.

«Прикрепленный» — не зря так называли личного телохранителя. Я ведь не просто физически был рядом, но и ментально. Мысли Генсека стали для меня открытой книгой.

Брежнев часто вспоминал о войне. Думал об однополчанах, анализировал бои. Часто его охватывало чувство вины по поводу одного эпизода. Внезапная атака, немцы пошли в наступление. Впереди танки. Наш пулеметный расчет, вместо того, чтобы вести огонь, побежал. Совсем молодые мальчишки, не обстрелянные, испугались. Брежнев буквально кулаками заставил их вернуться. Как я понял из его мыслей, атаку тогда отбили, но ни один из тех испуганных парнишек не выжил. И Леонид Ильич винил себя за их смерть.

Я совершенно другим видел Леонида Ильича Брежнева. Не той дряхлой развалиной, маразматиком, каким его изображали в мое время. Сейчас бы я не стал смотреть пародию на него. И какой-нибудь Максим Галкин, натужно кривляющийся «под Брежнева» на сцене, вызвал бы у меня лишь омерзение.

В одну из таких ночных бдений возле кровати Леонида Ильича, я подумал: «Может попробовать внушение? А почему нет? Светлане же помогло справиться с раком. А здесь всего лишь бессонница».

И я, сосредоточившись, начал представлять состояние дремы. И пытаться направить эти ощущения на Леонида Ильича. Вдобавок старался мысленно формулировать слова из медитаций: «Вы расслаблены. Руки становятся теплыми и тяжелыми. Веки тяжелеют. Вы погружаетесь в крепкий, здоровый сон. Вы спите всю ночь. Проснувшись, будете чувствовать себя отдохнувшим и здоровым. Ваш организм мобилизует внутренние ресурсы для оздоровления».

Я взмок от напряжения, но получилось — Леонид Ильич уснул. Каждую смену пробовал новые формулировки. Старался делать акцент на общем состоянии здоровья. Кончилось тем, что в одну из смен Брежнев сказал:

— Слушай, Володя, я в твое дежурство стал хорошо спать. И утром просыпаюсь отдохнувшим. Может, мне так кажется, но прямо вот даже и не знаю. Может и не в тебе дело, а в таблетках. Косарев назначил новый курс лечения. Но ведь когда дежурит Миша Солдатов, я так и не сплю порой всю ночь.

Если бы Брежнев приказал, я бы приезжал ежевечерне, наплевав на собственное время и личную жизнь. Но Чазов избрал другой способ укрепления здоровья Генсека — отправить Леонида Ильича на море.

Мне предстояло выехать раньше, чтобы подготовить дачу в Пицунде.

Так получилось, что день моего отъезда совпал с выпиской жены из больницы. С утра я поехал на Каширское шоссе. Заранее, еще с вечера договорился, что Свету выпишут прямо с утра, не дожидаясь обхода. Когда вошел в здание онкоцентра, в регистратуре со мной поздоровались, как со старым знакомым. Девушки в белых халатах уже не спрашивали, куда я иду и к кому.

Светлана сидела на кровати, уже в домашней одежде. Рядом сумка с халатом, ночной рубашкой, мыльными принадлежностями и прочими мелочами, необходимыми в больнице.

Волосы она заплела в косу, ставшую в два раза тоньше после лечения. Ее волосы, обычно волной падавшие на плечи, потеряли блеск и силу. Но это такие мелочи, главное — она была жива!

Я обнял жену за худенькие плечи и вдруг, совсем не к месту, вспомнил Алевтину, ее пышное, упругое тело. И, что греха таить, четвертый размер груди… Мысленно обругал себя последними словами.

Вышли в коридор. Я положил на пост медсестер коробку конфет.

— Ой, да что вы, Владимир Тимофеевич, — дежурная медсестра засмущалась, но было видно, что ей приятно.

Не стали задерживаться, быстро покинули больничные коридоры, спустились по ступеням высокого крыльца и прошли к машине.

Усадил жену в копейку. Пока ехали домой, она всю дорогу строила планы на день, собиралась заняться уборкой, хотела испечь торт, переживала, что я разбаловал девочек и они вьют из меня веревки. Я не хотел расстраивать ее, но пришлось рассказать о скором отъезде.

Оказалось, что волновался зря. Известие о том, что я еду в командировку, Света приняла довольно спокойно.

— Работа есть работа, — она пожала плечами. — Я бы тоже не отказалась куда-нибудь устроиться. Володь, может, поговоришь у себя? Я ведь быстро печатаю, могла бы устроиться секретаршей.

— Да какая тебе сейчас работа? Прозрачная вся. Тебе сейчас надо только есть и спать.

— Я уже засиделась дома, такое чувство, что жизнь мимо проходит, — Света вздохнула. — Вот умерла бы, и что? Что я хорошего сделала в жизни?

— Ты любишь меня, ты родила замечательных детей — что еще надо? — я смотрел на жену, улыбаясь. Старался выглядеть верным, любящим мужем. Но ведь, если честно, таким не был…

— Ой, я книгу забыла в палате, — Светлана помрачнела, улыбку будто стерло с лица. — Примета плохая, вернуться придётся.

— Глупости! Пережитки прошлого эти твои приметы, — я рассердился.

Такая мелочь, как забытая книга, вполне может стать причиной рецидива, и все из-за неправильной установки. Сколько же у людей в голове такого вот мусора?

Приехав в Кретово, сдал Свету с рук на руки теще. Проверил собранный с вечера чемодан. Футболки, джинсы, полотенце. Несколько свежих пар носков. Бритва, мыльные принадлежности. Вроде бы все на месте. В дорогу надел костюм, белую рубашку, галстук — все согласно протоколу.

Попрощался с женой, обнял и расцеловал ее. Теща сухо пожелала мне доброго пути и тут же отвернулась. Уже выйдя за дверь, услышал, как она недовольно бурчала вслед. Обговаривала, что жену столько не видел, только привез — и вот сразу бросил, а сам уехал. Света пыталась возражать, защищала меня. Но дальше я уже не слушал. Эх, что с нее взять, такая вот теща…

Отъезд в служебную командировку обычно расписан по минутам. Едва я вышел из дома, как подъехала служебная «Волга». За рулем «счастливый соперник» — прапорщик Вася. Парень был прост, как три копейки. Такого даже обижать грешно. Все его мысли можно было обобщить четырьмя словами: еда, деньги, женщины, праздники. Как это жизненное кредо укладывалось в парадигму сотрудника органов безопасности, я не мог понять. Но люди бывают разные. И такие тоже. Главное, что парень исполнительный и честный, чуждый интриг. Про таких говорят: «Дурак — не дурак, но и умный не такой».

В аэропорт Внуково-2 приехали точно по расписанию. Без лишних проверок (в нынешней должности я и сам кого хочешь проверю) прошел к самолету Ту-134. Поднялся на борт, поздоровался со стюардессой. Прошел дальше в салон самолета и уселся на выделенное мне место.

Кроме меня летели и другие сотрудники охраны. Тут же был Александров-Агентов с референтами. Они заняли место в хвосте салона и что-то оживленно обсуждали.

Устроившись в кресле, я застегнул ремни и закрыл глаза. Чужие мысли обрушились на меня водопадом. Показалось, что в самолете шумно, как на рынке в базарный день. Думали все и сразу, мысли людей сплетались в сетку, а я бился в ней, как муха в паутине. Я отсек все, зачем-то мысленно начав читать молитву: «Отче наш, иже еси на небеси»… Хотя и не был верующим, просто повторял как мантру или считалчку. Как ни странно, помогло. В голове стало звеняще-тихо.

Настолько погрузился в себя, что пропустил взлет. Даже представить себе не мог, что можно не услышать, как разгоняется и взлетает турбореактивный самолет. Надо будет с этим еще поработать. Все-таки настолько отключаться от внешнего мира при моей профессии весьма нежелательно. Какие бы важные мысли не подслушивал или не внушал кому-то, но бдительность терять нельзя никогда.

Когда открыл глаза, в иллюминаторе уже плыли облака.

Рядом кто-то деликатно кашлянул.

Поднял взгляд — возле моего кресла стоял представительный мужчина с гладко зачесанными, начинающими седеть, волосами.

Константин Викторович Русаков, старший помощник Генсека — услужливо подсказала память Медведева. В будущем он станет секретарем ЦК по работе с зарубежными коммунистическими партиями — это уже моя память подтянулась за медведевской.

— Что такое, Константин Викторович? — спросил его, кивнув на толстую папку в его руках.

— Леонид Ильич попросил передать вам документы. В Пицунде состоится заседание рабочей группы по подготовке экономических реформ. Генсек сказал вам ознакомиться.

Он передал мне папку и вернулся на свое место. Но мысли его были не так спокойны, как невозмутимое лицо. Он отрегулировал положение спинки кресла, откинулся на нее и подумал недовольно: «Ильич совсем из ума выжил, телохранителю доверить такие секреты — это уже маразм».

Я усмехнулся. Уже достаточно изучив Брежнева, могу гарантировать, что маразматиком он точно не был! И тот факт, что доверил ознакомиться с документами, вдохновляет меня на дальнейшие подвиги, конечно же. Значит, ценит Генсек. Понимает, что я перерос роль простого телохранителя.

Открыл папку — и весь полет читал, одну бумагу за другой. Ничего нового для меня там не было. Но информация подавалась интересно. Почему-то сразу вспомнилась перестроечная публицистика и поговорка того времени: «Пусть авансы и долги, но пышнее пироги». Вполне реальные факты в документах были сильно концентрированы. О достижениях говорилось вскользь, а вот проблемы усиленно раздувались.

К подготовке реформ составители документов подошли обстоятельно. Упор делали на то, что падает эффективность капиталовложений. Сообщали, что увеличилось количество не введенного в действие оборудования. Что долгострой стал настоящим бичом промышленности и сельского хозяйства. Очень мягко, но настойчиво критиковалось строительство БАМа. Так же очень обстоятельно и ярко было написано о том, что номинально заработная плата растет, но превышает рост производительности труда. А спрос на товары и услуги сильно превышает предложение, вследствие чего люди сталкиваются с дефицитом.

Далее шли предложения о способах улучшения ситуации, и тоже очень аккуратные.

Предлагалось отказаться от капиталовложений в строительство зданий и сооружений, а также в приобретение оборудования. Изменить подход к строительству БАМа. Месторождения полезных ископаемых сдать в аренду или передать в долгосрочную концессию иностранным компаниям — в основном канадским, японским и западно-германским — облегчив тем самым нагрузку на бюджет страны. Дополнительно указывалось, что этот ход обеспечивает привлечение новых технологий.

Все это было написано хорошо, красиво, подавалось очень убедительно.

Но я уже с иронией предвкушал, чьи фамилии увижу внизу документа. И предчувствия не обманули. Рядом с подписями авторов стоял штамп «Институт системного анализа».

Фотоархив 02

1) Л. И. Брежнев с сотрудниками охотхозяйства «Завидово» и офицерами личной охраны. Начало 1980-х. Медведева, думаю, нашли?😉

2) Леонид Ильич с женой Викторией Петровной, в сопровождении В. Т. Медведева и 1-го секретаря Киевского РК КПСС Александра Ивановича Коровицына выходят из избирательного участка в Доме пионеров и школьников Киевского района. В реальности Брежнева не станет уже через пол года… Но в нашей книге мы еще поборемся за его жизнь и здоровье!

3) Крым, июль 1980 года. Генсек ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев во время купания в Черном море.

4) Па переднем плане слева направо: министр обороны СССР маршал Советского Союза Дмитрий Устинов, начальник личной охраны Брежнева генерал-майор КГБ СССР Александр Рябенко, генсек ЦК КПСС Леонид Брежнев на трибуне во время торжественного митинга в Киеве, посвященного Дню Победы. На заднем плане — Владимир Медведев.

5) Генсек ЦК КПСС Леонид Брежнев во время отдыха на территории охотничьего хозяйства в Завидово (Калининская область).

6) Визит в Ташкент: Леонид Брежнев и Шараф Рашидов (крайний справа) в сопровождении Александра Рябенко и Владимира Медведева.

7) Узбекская ССР. 23 марта 1982 года. Генсек ЦК КПСС Леонид Брежнев во время посещения колхоза имени Ленина Ташкентской области. Владимир Медведев — на заднем плане.

8) Леонид Ильич в молодые годы. На фото справа — с женой Викторией Петровной.

9) На левом фото — Л. И. Брежнев в роли Секретаря обкома (Днепропетровск). На правом фото — в роли Первого секретаря ЦК КПСС.

10) Желающие посмотреть видео празднования 70-летия Л. И. Брежнева (1976) могут сделать это по ссылке на рутуб:

https://rutube.ru/video/75d7a8ff291482c5903a08646dfb68c4/

Глава 14

Итак, Гвишиани работает, и работает системно. Он гнет свою линию, согласно известной латинской пословице: «Капля точит камень не силой, но частым падением».

Что ж, Джермен, посмотрим, как у тебя пройдет эта провокация! Для меня распоряжение Брежнева о моем участии в этом совещании стало буквально подарком судьбы. И я не упущу такой шанс, тем более, когда он сам плывет в руки.

Все два часа полета до Адлера у меня ушли на чтение. Закончил как раз перед просьбой стюардессы пристегнуть ремни, когда самолет заходил на посадку.

Конец сентября на Черноморском побережье Кавказа — самое приятное время. Выйдя на трап самолета, я зажмурился от яркого солнца. Красота!

Служебный кортеж ожидал прямо у взлетной полосы.

Я сел в машину, рядом со мной устроился Русаков. Он молча протянул руку — и я так же, не говоря ни слова, отдал ему папку. Но я читал его мысли. Обо мне у Русакова сложилось очень негативное мнение. Он думал: «Сила есть — ума не надо, а все туда же, в интриги лезет. Если так дальше пойдет, то скоро государством начнут управлять не только телохранители, но и уборщицы с дачи Брежнева. Нужно омолаживать и оздоравливать руководство. Надо будет присмотреться к Горбачеву, и вообще ко всем молодым провинциалам — Лигачеву, Рыжкову, Ельцину».

Такие размышления Русакова о молодых кадрах, понятное дело, меня не радовали. А вдобавок взбудоражили память. Я как наяву видел Горбачева, его «плюрализм» и «новое мЫшленье». Тут же в памяти всплывала мерзкая сцена с Ельциным — то, как он в Испании, совершенно невменяемый, помочился прямо на колесо самолета. За этим наблюдал весь цивилизованный мир. То унижение, которое испытали тогда все советские люди, иначе, как «испанский стыд», не назвать.

Дорога до Пицунды заняла примерно час. Остроконечные кипарисы мелькали вдоль шоссе, виднелись горы. Небо было синим, с редкими облаками на горизонте.

Когда доехали, быстро выгрузились, разобрали багаж. Скоро возле машин уже никого не было.

Я прошел в главный дом. По длинному коридору перешел в служебный домик, занес чемодан в свою комнату. Сразу снял костюм, повесил его на вешалку. Закинул на полки шкафа стопку футболок, белье. Взял полотенце и направился в душ. Душевая находилась рядом, через две двери от моей. Водные процедуры заняли минут пять, не больше. Натянул джинсы, надел темную футболку. Все. Теперь работа.

Я сразу же приступил к выполнению своих обязанностей. Дом, где предстояло отдыхать Генсеку, оказался самым простым. Двухэтажный, соединенный переходом со служебным домиком. Следить за безопасностью тут было удобнее, чем на даче в Заречье. Все находилось рядом: и кухня, и комнаты обслуги над ней. Гостевой домик и помещения, в которых жили помощники, тоже в пределах видимости — до них от главного строения рукой подать.

Я проверил посты. Внешняя охрана расположилась в комплексе задний чуть выше, в горах. Сверху дача Генсека просматривалась, как на ладони. На побережье находились еще два домика. В одном устроился Александров-Агентов со своими референтами. Во втором хозяйничал Русаков и его команда.

Итак, поскольку все в порядке и готово к приезду первого лица государства, мне осталось только проверить насколько теплая в море водичка.

Захватив полотенце, я отправился на пляж. До него было метров сто от крыльца. Дошел до небольшой пристани, у которой легко покачивались на волнах два катера. Спасатели — сегодня дежурили двое — сидели на причале и резались в карты. Увидев меня, смутились, но я успокаивающе махнул им рукой. Пока ещё можно расслабиться, настоящая работа начнется завтра.

— Как водичка? — спросил я.

— Отлично! — ответили мне. — Всё как любит Леонид Ильич! Пляж очищен от мусора, ни стеклышка. Дно водолазы тоже проверили.

Я разделся, бросил одежду на скамью возле ряда зонтиков и шезлонгов. Прошел на мостки и нырнул. Вода была теплой, прогретой за день. На море стояла тишь, ни одной волны. Прогноз погоды на ближайшее время тоже обещали отличный. Надеюсь, синоптики не ошибаются.

Искупавшись, вернулся в дом. Скорее для собственного спокойствия связался с пограничниками. Те подтвердили, что катера уже патрулируют акваторию, и что во время отдыха комар не проскочит в эти воды.

В соседней со мной комнате разместятся два моих заместителя, чтобы нести службу круглосуточно. Но они прилетят вместе с Леонидом Ильичом. В полете его будут сопровождать также Рябенко и Солдатов. И, разумеется, медперсонал. Насколько я знал, Алевтина тоже скоро появится в Пицунде. Солдатов сообщил мне об этом еще в Заречье.

На следующий день прямо с утра я отправился обратно в Адлер. Нужно было встретить наших.

Ехал и любовался природой. Все-таки есть в горах что-то дикое, и горный пейзаж сразу настраивает на приключения. Сейчас бы забыть обо всем, закинуть рюкзак за спину и вверх, до самой вершины. Чтобы встать близко к облакам и окинуть взглядом все сразу: и маленькие коробочки домов внизу, и нитки дорог с букашками-автомобилями, и бескрайнее море, сливающееся с небом. Хотя какие приключения у телохранителя? Я ведь сюда не отдыхать приехал, а работать.

В Адлер приехал заранее, за полчаса до прибытия гостей.

Самолет Генсека благополучно приземлился. Леонид Ильич поздоровался с встречающими его первыми лицами Краснодарского края, но беседовать не стал, сразу сел в машину. Солдатов и Рябенко сопровождали Генсека, я поехал за ними следом. Замыкали кортеж милицейские машины с мигалками.

Брежнев, не смотря на все уговоры генерала Рябенко, сам сел за руль. Гнать на горном серпантине не станет ни один молодой водитель. Но Брежнев был очень хорошим водителем. Еще бы, чтобы выжить на войне, ведя автомобиль под бомбами, уворачиваясь от взрывов, надо быть асом!

Все в команде Брежнева давно привыкли к его бешеной езде. Пожалуй, плохо перенесла поездку только Алевтина. Она ехала в третьей машине, вместе с личным врачом Брежнева — Михаилом Косаревым. Когда кортеж остановился у главного дома на даче в Пицунде, Алевтина выскочила из «Волги» и, зажимая рот ладонью, метнулась за зеленую изгородь. Слабый вестибулярный аппарат, укачало в дороге. Я бы и хотел ей помочь, но у меня другие обязанности. Проводил Леонида Ильича до его апартаментов и остался ждать возле дверей.

Генсек вышел через полчаса.

— Ну что, Володя, проверим море?

— А как же завтрак? — напомнил ему.

— Потом, все потом, — отмахнулся Брежнев. — В самолете перекусили, а поплавать полезно. Аппетит лучше будет.

Мы вышли из дома и направились к катерам. Матрос помог Леониду Ильичу подняться на катер.

— Эх, хорошо! Ну что, поплыли, Володя? — сказал Леонид Ильич, устраиваясь на передней скамье. Я сел рядом. Сзади сидели два матроса, они же спасатели. В случае неполадок с мотором они могли грести веслами. У руля стоял ещё один моряк.

— Подождите! — От дома к нам бежал Косарев с медицинским чемоданчиком. — А давление измерить? А лекарства? — кричал он, размахивая руками.

— Никуда без этого Айболита, — хмыкнул Леонид Ильич и скомандовал матросу:

— Что стоишь, заводись!

Тот не посмел ослушаться. Заурчал мотор, и я сочувственно посмотрел на врача. Михаил Косарев растерянно стоял на берегу. Интересно, сообразит или нет воспользоваться вторым катером? Сообразил. Скоро второй катер плыл за нами, выдерживая небольшую дистанцию.

Отплыв от берега с километр, Брежнев приказал остановиться и нырнул в воду.

Я последовал за ним.

Плыл Леонид Ильич уверенно, в хорошем темпе. Поначалу я просто плыл рядом, не мешая ему. Но скоро он доплыл до конца фарватера. Я попросил вернуться, но Леонид Ильич только рассмеялся. Он немного отдохнул, держась за борт катера и поплыл дальше.

Синоптики, как всегда у них это случается, ошиблись с прогнозом. Ветер подул неожиданно, с берега. Дрейфовое течение сильно сносило нас в сторону.

— Леонид Ильич, — прокричал с катера Косарев, — поднимайтесь на борт!

Но Брежнев будто не слышал, он упрямо плыл вперед. Нас понесло течением вдоль берега. Территория госдачи осталась далеко позади. Мы миновали пляж соседнего профсоюзного санатория. Доплыв до косы, закрывающей проход в открытое море, выбрались на нее. Присев на песок, Брежнев посмотрел на меня и серьезно сказал:

— А вот теперь, Володя, поговорим без лишних ушей. Что ты думаешь о документах, которые тебе передал Русаков? Ты ознакомился с ними?

— Да, Леонид Ильич, — ответил я, помогая Генсеку подняться на ноги.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что гильотина не лучшее средство для борьбы с перхотью, — усмехнулся я и тут же спросил: — А вы, Леонид Ильич, сами что думаете?

— А я, Володя, думаю, что меня пытаются обмануть, но не могу понять, где, — озабоченно покачал головой Генсек. — Надеялся на твой здравый смысл. Что меня всегда настораживает, так это излишняя настойчивость. Мне эти реформы буквально навязывают. Причем, ссылаются на венгерский и польский опыт. И полностью игнорируют опыт ГДР.

Мы направились к берегу по косе. Вышли на пляж и, продолжая разговор, пошли вдоль линии прибоя назад, к даче.

— В Венгрии вы сами знаете, Леонид Ильич, как все было. Там не было коллективизации в том виде, как у нас. У венгров кооперативы, но в основном сбытовые. Промышленность? Так в Венгрии она живет за счет нашего дешевого сырья и за счет рынка сбыта, который опять же мы предоставляем. В Польше ситуация похожая. Частное сельское хозяйство дает занятость населению и снижает вероятность протестов. Но протестные настроения в Польше всегда были, есть и будут. Дальше — ГДР. Вот у них планирование поставлено на научную основу. Просчитывается каждая копейка, простите — марка. Но вопрос-то не в этом. Вопрос, так понимаю, упирается в БАМ?

— Правильно понимаешь, Володя. Если сделать, как предлагают, может, будет и выгодно. Но какой плевок в душу нашим людям, которые этот БАМ строили и строят?

— Леонид Ильич, я внимательно прочел все, что предлагают по инвестициям в освоении зоны БАМа. Железная дорога — половина дела. Да, будет выгодно. Но выгода предлагается сиюминутная. Однако БАМ — это ключ к кладовой. Редкоземельные металлы, медь, никель, кобальт — да вся таблица Менделеева там. Богатства не тронутые и разведка, насколько я знаю, проводилась только предварительная. Окончательные запасы полезных ископаемых еще полностью не оценены. И представьте, долгосрочная аренда тем же канадцам во что выльется в будущем? Какие убытки принесут разработки наших недр иностранными компаниями? Не нам — нашим детям, даже внукам — им что останется? И какие прибыли уйдут из страны?

— Верно мыслишь. Я с этой стороны как-то упустил, — Брежнев стал серьезным. — Эх, закурить бы сейчас. Под сигарету мне всегда лучше думается. Ладно, дальше что?

— В тех предложениях, что я прочел, очень много пишется о компьютерах. Предлагают заимствовать западные разработки. Просто копировать их. Это прямая зависимость от Запада — каждое обновление придется либо покупать, либо воровать. И мы всегда будем плестись в хвосте.

— Можно подумать, что наши не воруют, — усмехнулся Леонид Ильич. — И воруют, и промышленный шпионаж у нашего первого главного управления КГБ на высоте. Хотя и закупают тоже много.

— Дело в том, что не разбираясь в вопросе, мы можем закупить или выкрасть тупиковые разработки. Нам могут подсунуть откровенную ерунду. И я знаю такие случаи. Взять хотя бы ЭВМ так называемой единой серии. На самом деле украли старую разработку IBM Sistem/360. Она, конечно, программно и аппаратно совместима с американским прообразом, но морально устарела. Нужно свое развивать!

Я достаточно резко замолчал, опасаясь сказать лишнего.

Брежнев внимательно посмотрел на меня и подумал: «Не знал, что у меня такие разносторонние люди работают. Хотя Медведев никогда не был дураком, но после аварии прямо-таки в гения превратился».

— А по остальным предложениям что скажешь? — он шел не торопясь, и говорил так же — расслабленно, будто беседа шла о чем-то незначительном, неважном.

— А по остальному скажу, что надо брать пример с немцев и чехов. Попробовать разрешить народу мелкую торговлю, мелкое производство. И все, дефицит закроется. Тот же крестьянин с удовольствием будет делать колбасы и сыры, и продавать на рынке. Тот же узбек с Ташкента привезет ткани и продаст, если не будет статьи за спекуляцию. Единственное, что надо сделать — четко регулировать правила, и сделать это законодательно. Чтоб был какой-то учет, но при этом не расплодились коррупция и блат.

Галька под ногами закончилась. Мы ступили на чистый песок пляжа на территории госдачи. От причала к нам несся бледный Косарев, по прежнему с тонометром в руках. Брежнев отмахнулся от него и повернул к дому. Врач побежал следом.

Я остался на пляже. В доме дежурство нес Солдатов. И согласно режиму сейчас у Генсека завтрак, потом работа с документами. Дальше дневной сон.

У меня выдалось несколько часов свободного времени. Решил выспаться перед завтрашним мероприятием. Вернулся в свою комнату, сходил в душевую смыть соль, и завалился в постель. Проснулся ближе к вечеру.

Спустился в столовую поужинать. Еда простая, без изысков. Но я зверски проголодался. Взял салат, порцию тушеной капусты с мясом, две больших кулебяки и стакан чая. Обернулся, выбирая место за столиком и увидел Алевтину. Она сидела с бутылкой кефира и булочкой.

— Привет! — сказал я, опускаясь на соседний стул.

— Так наедаться перед сном вредно, — Аля улыбнулась. — Леонид Ильич сегодня быстро уснул.

— Это хорошо. А Пашку ты с кем оставила? — поинтересовался я.

— В ведомственном интернате. Неделю там поживет, пока я в командировке.

— Это правильно. Нечего ему без присмотра…

Алевтина с аппетитом умяла булочку, запила кефиром.

— Прогуляемся? — предложил ей. Без каких-либо пошлых намерений, просто для того, чтоб ничего себе не надумала, и мы оставались друзьями.

Но Аля отказалась. Она встала и, сухо пожелав спокойной ночи, вышла. А я доедал свой ужин в одиночестве. Аппетит вдруг пропал. Я вяло поковырял вилкой недоеденную капусту, выпил чай и, забыв кулебяки на подносе, отправился спать.

Спал крепко, утром проснулся рано. Сделал зарядку, заглянул в душ. Стоя перед зеркалом, облачился в костюм.

Позавтракал и, глянув на часы, отправился встречать экспертов. Все те же «Завидовские сидельцы», но сегодня в урезанном составе. Они прибыли на черной правительственной «Волге». Гвишиани вышел из машины, зло зыркнул на меня и, не здороваясь прошел мимо.

Я отправился на широкую террасу, которая исполняла функции конференц-зала. Там уже сидел Андрей Михайлович Александров-Агентов, держа в руках список приглашенных. Я подошел к нему.

— Вроде бы все в порядке, — сказал Андрей Михайлович, просматривая бумаги, и вдруг будто споткнулся:

— Но… что делает в списке Капитонов? И кто его сюда добавил? Он же — ВО! — Александров-Агентов постучал кулаком по столу, — дуб дерево! Его приглашают только в качестве флюгера — уловить, откуда дует ветер и погасить конфликт. Странно, зачем он понадобился Гвишиани на этой конференции?

В разговор встрял Русаков:

— Можете не верить, но Джермен Михайлович тут не причем. Он даже был против. Как ни странно, Капитонова буквально навязал нам Константин Устинович Черненко. При том весьма настойчиво рекомендовал. Чем уж его взял Капитошка, — Русаков произнес прозвище Капитонова с презрением, — я не знаю. Не обаянием же?

И они дружно рассмеялись.

На террасу вышел Гвишиани со своими специалистами. Я быстро просканировал их мысли и поразился — один человек был закрыт от меня полностью. Как я ни старался, не смог пробиться в его мозги. Он тоже посмотрел на меня внимательно, даже слишком внимательно.

В памяти Медведева шевельнулась неприязнь. «Капитонов Иван Васильевич», — вспомнил его имя. Так это и есть Капитошка⁈

Проходя мимо меня, Капитонов бросил еще один косой взгляд и почти неслышно пробормотал себе под нос: «Стремный чувак какой-то… Прям попаданец номер два».

Глава 15

Я решил, что мне послышалось. Не мог чиновник, тем более недалекий и неумный, знать сленговые словечки, которые будут в ходу через пятьдесят лет. Ну и про попаданца чтоб настолько точно, прямо в лоб… Как так-то?

Я усиленно пытался прочесть его мысли, но каждый раз будто проваливался в пустоту. Этот человек, похожий на старого, рыхлого кабана, был секретарем ЦК и обычно занимался тем, чем занимается любой кадровик в любой фирме. А именно — подбором и расстановкой кадров. Уж кого абсолютно не касаются реформы, так это его. И все-таки он сидит за общим столом с остальными участниками.

Но как меня не разбирало любопытство, с этим пока требовалось подождать — началось совещание.

Вошел Леонид Ильич, присутствующие встали. С какого-то перепугу Капитонов захлопал в ладоши, но его никто не поддержал.

— Иван Васильевич, — усмехнулся Брежнев, — ну что вы, мы же не на съезде. Зачем такие формальности?

Я думал, что Капитонов стушуется, но он, на удивление, даже не растерялся. В маленьких свиных глазках мелькнула и пропала озорная искра.

— Леонид Ильич, это уважение лично к вам! — Капитонов был известным подхалимом. Льстил обычно грубо, но со знанием дела.

Мне почему-то подумалось, что этот Ваня кто угодно, но не дурак, и при должной сноровке может выбиться в царевичи. Ладно, жизнь не сказка, поживем — увидим. Но надо будет нам с ним все-таки пообщаться лично. Заинтриговал Капитошка.

Совещание прошло довольно бурно. Зачитали доклад, приступили к обсуждению. Гвишиани напирал на тему БАМа.

— Бам, — напористо говорил он, — это невыгодный, долго окупаемый, а может и совсем не окупаемый проект. Это черная дыра нашей экономики. Мы вкладываем огромные деньги, туда едут наши молодые люди. Вместо того, чтобы учиться, они забивают сваи. А когда будет от этого доход и какой — мы не знаем. Тем временем у нас есть целый ряд выгодных предложений от наших западных партнеров. И они готовы взять на себя все расходы по освоению и разработке месторождений полезных ископаемых, которые находятся в зоне БАМа.

— Вот вы, Джермен Михайлович, объясните мне, почему западным товарищам выгодно вкладывать деньги, а нам нет? — Брежнев задал вопрос, на который у Гвишиани не было заготовленного ответа. Потому он замешкался и начал перебирать бумаги, будто искал нужный документ. Через минуту обвел взглядом всех присутствующих и ответил, глядя Брежневу в лицо:

— Дело в том, что это деньги, которые мы получим сейчас. Сразу за пятьдесят лет вперед. И нам отдадут их техникой, которую мы пустим на завершение строительства БАМа. Вот, например, проект поставки седельных тягачей и самосвалов «Магирус»…

Но Леонид Ильич махнул рукой, перебивая Гвишиани.

— Владимир Тимофеевич, а вы что на это скажете? — обратился вдруг ко мне Леонид Ильич.

— А я скажу, что у нас купят золото, как у дикарей — в обмен на бусы. Что, наш БелАЗ хуже? Или Челябинский тракторный выпускает продукцию хуже, чем те же японские трактора «Камацу»? И за наши машины не придется отдавать на разграбление недра страны.

Я старался говорить спокойно, но внутри меня, надо признаться, просто трясло от предыдущих наглых заявлений Джермена. Он не сомневался в своей победе — но лишь до той минуты, когда Леонид Ильич перебил его речь.

— А почему опять не пригласили сибиряков? — вдруг сменил тему обсуждения Брежнев. — Почему я опять вижу те же лица? Где оппоненты? Кто готовил совещание?

Тут же подскочил Капитонов, не упустив шанса напомнить о себе.

— Леонид Ильич, я слишком поздно подключился, — протараторил он. — Приглашения были посланы. Но ученые не успели прибыть, у них свои мероприятия. Но они обязательно будут на Октябрьском пленуме.

— Вот пусть прибывают сразу в Завидово. Там я их заслушаю, там и поговорим.

— Мы тоже подготовим новый вариант решения, — тут же спохватился Гвишиани.

— Подготовьте. Но приедьте в более узком составе, Джермен Михайлович. Ваши предложения нужно еще раз обдумать, и обдумать серьезно, — Брежнев встал и вышел, оставив несчастного грузина кусать губы от досады.

Гвишиани смотрел на меня с такой ненавистью, что я бы не удивился, проведи он сейчас ребром ладони по горлу. «Убрать этого выскочку. И как можно скорее!», — думал он.

Но меня больше заинтриговала реакция Капитонова. Тот, будто в ответ на мысли Гвишиани, хитро глянул на меня и вдруг подмигнул. Если бы я верил в чудеса, то решил, что он тоже умеет читать мысли. Но, как говорится, бомба не падает в одну воронку дважды. Не может же быть здесь двух телепатов одновременно. И двух попаданцев тоже. Или может? Если мне не показалось, он ведь именно так и пробормотал: «попаданец номер два».

После совещания некоторые собравшиеся уезжать, прощались со мной гораздо теплее, чем накануне здоровались. В том числе и Русаков. Я не обольщался на счет новых «друзей», тем более, что читал их намерения в мыслях. То, что Леонид Ильич выделяет меня, сейчас для многих станет причиной завести со мной дружбу.

Я надеялся, что Капитонов тоже подойдет вместе с Русаковым — и у меня будет шанс перекинуться парой слов с этим загадочным человеком. Однако он поспешил за Гвишиани. А тот, само собой, прощаться не пожелал.

Меня не оставляло беспокойство по поводу Капитонова. Потому я сделал себе в памяти обязательную пометку, что при первом же удобном случае надо будет с ним встретиться и серьезно поговорить.

Неделя в Пицунде пролетела как один день.

Ежедневные заплывы с Брежневым обходились уже без экстрима. Леонид Ильич больше не заплывал за буйки. Он много работал, Александров-Агентов почти не выходил из его кабинета. Секретари только успевали стучать по клавишам печатных машинок. Я выполнял свои обычные обязанности, стараясь не лезть лишний раз на глаза.

В свой выходной побывал на рынке. Рынок на Кавказе — это одновременно и песня, и сказка! Я шел мимо насыпанных на прилавках гор душистых специй, проходил между рядами фруктовых лотков. Продавцы зазывали, приглашали попробовать.

— Зачем мимо проходишь? Смотри, какой яблоко! Мёд, а не яблоко! — меня тянули за руки, и я поддавался, пробовал, покупал.

Купил два шампура шашлыка и с аппетитом съел, устроившись за высоким столиком у мангала. Попробовал хачапури, чурчхелу. Купил вяленых фруктов — черешню, хурму, абрикосы. Специально для Светланы купил минеральной воды. Так же взял трехлитровую банку местного вина. Для тещи. Знаю, что она не пьет, но побесить ее будет приятно.

Гуляя по набережной, не мог насмотреться на людей. Добрые, приветливые лица, спокойная жизнь. Богатый, красивый край.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, закончилась и командировка. Генерал Рябенко отправился в Москву за день до возвращения Генсека. Мы улетели следующим утром, сопровождая Леонида Ильича.

Москва встретила серым пасмурным днем. Тоска да и только! Будто и не было пару часов назад теплого, ласкового солнца.

Брежнева встречали у трапа генерал Рябенко и Валерий Жуков, наш с Солдатовым сменщик. Сегодня его очередь дежурить в Заречье и быть прикрепленным к Генсеку.

Из Внуково ехали через Юго-Запад, мимо стройки. Там возводился огромный корпус Академии Генерального Штаба.

Приехав в Кретово, я вышел из автомобиля, достал из багажника чемодан и большую спортивную сумку с гостинцами. Вошел в подъезд, принюхался. Пахло ванилью, корицей и еще чем-то вкусным. И, хотя я сейчас с большим удовольствием навернул бы тарелку борща и сковородочку котлет, всё равно было приятно. Так и должен пахнуть родной дом — вкусно!

Открыл дверь своим ключом, вошел. Запах, который я учуял в подъезде, в коридоре был еще сильнее.

— Есть кто дома? — громко крикнул из коридора.

Ожидал, что сейчас выбегут девчонки, начнется шумный разбор подарков, но из кухни вышла только теща.

— Дети с классом на школьной экскурсии, — сообщила она. — А Светочка в больнице.

Я выронил сумки, готовый сорваться с места.

— В какой? Не молчите, Валентина Ивановна, говорите, что случилось⁈

Валентина Ивановна с наслаждением помолчала минуты две — любит меня помучить, садистка старая — потом снизошла до ответа:

— Всё в порядке. Медкомиссию она проходит. На работу решила устроиться.

— Вот это новости! Какая ей работа, сама только после больницы!

Я разулся, пронес сумку на кухню. Там остывали недавно вынутые из духовки ароматные булочки — это ими сладко пропахла вся квартира и даже подъезд.

Я начал распаковывать подарки.

— Разбирайте, Валентина Ивановна. Курага, чурчхела… А вот тут осторожно — это вам подарок, в трехлитровой банке.

— Это что? — спросила теща, с подозрением разглядывая содержимое банки.

Теперь пришел мой черед издеваться:

— Сок, Валентина Ивановна. Специально для вас купил. Свежевыжатый!

Она наполнила стакан, осторожно попробовала и скривилась:

— Кислятина. Забродил твой сок, видимо.

— Да? Как жаль, ведь вчера только выжимали! Ну ничего, постоит — вино получится. Натуральное, виноградное!

Теща недовольно покачала головой и отодвинула стакан. Кажется, она поняла, что я над ней подшучиваю, но виду не подала.

Хотел выяснить, куда Света собралась устраиваться на работу. Но Валентина Ивановна только отмахивалась:

— Вернется домой, сама расскажет.

Я прошел в нашу спальню. Разобрал вещи, переоделся. На все ушло минут десять. Когда вернулся на кухню, в банке не хватало почти трети содержимого. Валентина Ивановна, изрядно пьяненькая, сидела на табуретке и, подперев руками голову, фальшиво пела:

— То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит, то моё сердечко стонет…

— Все в порядке, Валентина Ивановна? Сок ведь забродивший…

— Володя, это просто нектар! Хоть и кисленький, но душу греет…

— Рад, что вам угодил… — ответил я не слишком уверенно. План ведь был поиздеваться, а получилось, что и вправду порадовал. — Валентина Ивановна, а поесть что у нас имеется?

— А ручки у вас имеются? Кастрюлю откроешь — нальешь рассольник, сковородку откроешь — обнаружишь котлеты. А Валентина Ивановна вам не служанка, — она икнула, сделала еще глоток вина и добавила:

— Я вот тоже на работу устроюсь.

На учительницу она сейчас походила меньше всего. А ведь ей еще пятьдесят пять лет. Всего-то? Я как-то упустил из виду, что по сути теща совсем еще молодая женщина. В моем времени она бы следила за собой, была моложавой и ухоженной. Но в семьдесят шестом году такой возраст для женщины — это уже почти старость.

Я осторожно поднял ее с табуретки, отвел в зал и уложил на диван. Валентина Ивановна нашла в себе силы поворчать и погрозить мне пальцем. И тут же уснула. Я вышел, прикрыл двери и усмехнулся, буквально через минуту услышав храп.

Прошел на кухню и со спокойной совестью навернул тарелку рассольника. На второе — картофельное пюре и котлеты. А наевшись, залил сверху сытный обед стаканом крепкого грузинского чая да еще и со свежей булочкой.

Банку с вином убрал в кладовку, поставил в дальний угол, рядом с коробкой журналов. Чтобы девочки случайно не перепутали с соком.

Пообедав, хотел пойти в гараж, но передумал.

Раздалась трель телефонного звонка. Снял трубку и удивился, услышав голос Алевтины. Звонить ко мне домой — это уже как-то слишком… Да и в самолете она ведь сама старательно делала вид, что мы с ней едва знакомы.

— Владимир Тимофеевич, простите, что беспокою, — пролепетала она, всхлипывая.

— Что случилось? Почему слезы? — я недоумевал, что могло стрястись за какие-то два часа в Москве.

— Мне квартиру дали, — она снова всхлипнула.

— И что, плохая квартира? Почему слезы?

— Хоро-о-ошая, в Лефортово. Средний Золоторожский переулок. А я даже не знаю, как туда доехать, — и она разрыдалась.

— Ты сейчас где?

— В Заречье. Приехали, я уколы Леониду Ильичу сделала, хотела уже домой идти, а он такой меня позвал и сам вручил ордер. Еще сказал, чтобы в управлении делами помогли с мебелью и посудой. Я вот плачу и плачу, от счастья.

— Так, давай, значит, сейчас выходи потихоньку, а я навстречу поеду. Подберу тебя у дороги. Съездим посмотрим твою квартиру. Ключи дали?

— Да, спасибо большое… — ответила Аля и положила трубку.

В гараж идти все-таки придется. Я быстро спустился, дошел до гаража, выгнал свою ласточку. Смахнул пыль с лобового стекла, залил бензин из канистры в бензобак.

Через полчаса подобрал Алевтину на дороге. Пока ехали в Москву, она не умолкала ни на минуту.

— Я бы не стала вам звонить, но мне очень уж хочется её увидеть. Я сначала ордер Васе показала. Ну прапорщику, который водителем работает. Я вам о нем говорила. Он тоже на выходной идет, но подвезти не сможет — у него дела. Маму надо куда-то отвезти. Вот я вам и позвонила…

Я слушал вполуха, отвечал ничего не значащими фразами. Понимал, что она нервничает и ей просто надо выговориться.

Квартиру Алевтине дали в сталинском доме, на втором этаже четырехэтажки. Она открыла дверь, от волнения не сразу попав ключом в замочную скважину.

— Володя! — Аля перешла на «ты», от восторга забыв напустить на себя суровость. — Посмотри! Какие высокие потолки! И кухня отдельная! И ванная!

Обычная планировка, на мой взгляд. Большая прихожая, из нее коридор на кухню. Стандартно, по пути дверь в ванную комнату, в туалет. Тут же из прихожей дверь в спальню, метров шестнадцать площадью. Следующая дверь вела в большой зал, из которого при желании можно было сделать две комнаты.

— Ой, тут будет Пашкина комната. А здесь я поставлю диван, и стенку хочу, чешскую. И чтобы посуда в ней разная. Обои хорошие, да, Володь? Я первый раз вижу такие яркие! И цветы огромные! Это же подсолнухи, да? Представляю, как посмотрю утром на эти подсолнухи, так сразу и настроение улучшится!

На мой взгляд, полная безвкусица. Но — это ее дом, и ей решать, что здесь будет и как. Почему-то подумалось, что в 2025 году в Москве такую квартиру простому человеку купить будет невозможно. Тем более, в этом районе. Ни в ипотеку, ни вообще никак.

В дверь забарабанили. Мы с Алевтиной переглянулись. Никого не ждали, кто бы это мог быть? Вернулись в прихожую, но входная дверь открылась сама — и в квартиру без приглашения вплыла крупная, дородная женщина в красном демисезонном пальто и замотанном на манер чалмы платке. Руки ее были унизаны перстнями, в ушах, сильно оттягивая мочки, болтались крупные золотые серьги с янтарем.

— У нас петушок, у вас курочка, — пробасила она с наигранной радостью. — Вот пришли проверить, как ваша курица нестись будет!

— Да это как ваш петух топтать будет, — брякнул я в ответ, не понимая что вообще происходит.

Тупо смотрел на нее, пытаясь сообразить, кто это и что ей нужно.

Из-за спины дородной дамы в квартиру бочком просочился прапорщик Вася.

— Алевтина, я рассказал маме, что ты получила квартиру. И мы решили не затягивать… Мы это, Аль, свататься пришли… — он заметил меня и стушевался, юркнув за спину матери.

Я впервые не знал, что ответить. Напору Васиной мамы позавидовал бы матерый фельдфебель. А наглая баба уже прошла в квартиру, по-хозяйски распоряжаясь:

— Неплохо, неплохо… Здесь будет моя комната, а вот там вы с Васей расположитесь. И эти страшные обои надо содрать. Купим поприличнее!

На Алевтину было жалко смотреть. Недавно она светилась от счастья, а сейчас стояла, как ошпаренная. Лицо бледное, но с красными пятнами от волнения. И, похоже, происходящее ей тоже совсем не нравилось. Мне не составило труда прочитать в мыслях Али, что она думала по поводу этой «свадьбы» и такой вот «свекрови».

Я бы ни в коем случае не мешал Алиному счастью, пусть у нее все сложится в личной жизни. Но это был явно не такой случай. Потому решил взять ситуацию в собственные руки.

— А ну-ка, гражданка фельдфебель, забирайте своего петушка, и выметайтесь. Быстро!

Васина мамаша глянула на меня удивленно, словно только заметила.

— Василий, ты дорожишь работой? — многообещающе намекнул я парню. — Если да, хватай свою родню под белы рученьки и уводи отсюда немедленно!

Прапорщик Вася работой дорожил, и через пару минут в квартире никого не было. Мы с Алевтиной переглянулись и одновременно расхохотались.

Глава 16

Мы закрыли квартиру и спустились к машине. Ни Васи, ни его наглой мамаши в пределах видимости не наблюдалось. «Сообразительные», — подумал я и тут же забыл о них.

Сели в копейку, Алевтина попросила меня отвезти ее на Ильинку.

— И зачем тебе туда? — поинтересовался я.

— Леонид Ильич сказал, чтобы я заглянула в управление делами. Он распорядился привезти мне мебель.

— Аль, если он распорядился, то и так привезут. Тебе не надо куда-то идти.

— Мало ли что они привезут, а я хочу сама выбрать, — резонно возразила Алевтина.

Я не стал спорить. Сказывалась усталость после перелета, полный событий день и просто хотелось спать. Отвез Алевтину на Ильинку, и уже ближе к вечеру вернулся домой.

— Папка приехал!!! — ко мне с визгом кинулась перемазанная чурчхелой Леночка.

— Лена… — тут же раздался стон, — тихо, пожалуйста.

В коридоре стояла теща, с обмотанным вокруг головы полотенцем и страдальческой миной на бледно-зеленом лице. Она сердито посмотрела на меня и, по стеночке, уползла в зал, на диван. Из кухни вышла Светлана со стаканом воды в одной руке и пузырьком какого-то лекарства в другой. Она быстро чмокнула меня в щеку и побежала к маме. Из зала донеслись демонстративно громкие стоны.

— Что случилось? — спросил я.

— Бабушка говорит, что ты ее отравил! — весело сообщила подошедшая к нам Танюшка. Она прижалась ко мне, оттолкнув сестру. Лена, рассердившись, замахнулась — и тут же сладкая ореховая палочка чурчхелы запуталась в волосах Тани.

— Папа! — завопила Таня, в ответ вцепившись Лене в косы.

К орущим дочкам подбежала Светлана, растянула девочек в разные стороны.

— Успокойтесь немедленно! И дайте отцу разуться. Ты наказана, неделю без сладкого! — строго сказала она Леночке. — А ты быстро в ванную, мыть голову. И тоже наказана.

— Ну почему я⁈ За что? — возмутилась старшая дочка. — Это все Ленка начала. Она виновата, а меня наказывают!

— Потому что ты — старшая, — веско пояснила Света.

Да, женский коллектив — это нечто, покоя в нем не было, нет и никогда не будет. Я, наконец, разулся, повесил куртку на вешалку и обнял жену. Она обвила мою шею тонкими руками и прыснула от смеха.

— Ты чего? — прошептал ей в ушко.

— Маму жалко, — так же тихо ответила она. — Чем ты ее напоил?

— Вина привез, а она не рассчитала силы. Я отобрал банку и спрятал — на Новый год допьет, — недобро усмехнулся я.

— Мама? Напилась? Ну ты даешь, — Света снова хихикнула. Но тут же переключилась на вернувшуюся из ванной Таню: — Иди в детскую, я накормлю папу и помогу тебе расчесать волосы.

— Свет, ну что, я маленький, что ли? Сам поесть не смогу? И потом, как приехал, плотно пообедал. Бутерброд сделаю — на ужин мне хватит. Давай иди, разберись с прическами и возвращайся. Поговорить надо. Я пока чайник поставлю.

Чайник уже закипел, а Светлана все еще разбиралась с дочками. Я нарезал сыр, докторскую колбасу, достал из хлебницы батон. Заварил чай, насыпав в фарфоровый чайничек щедрую порцию заварки из пачки со слоном. Поставил на стол чашки, блюдца. Сидел у накрытого стола, откинувшись спиной к стене. Яркие занавески на окнах создавали уют, на стене тикали часы, аромат индийского чая витал в воздухе. Было слышно, как в зале причитает теща, а в детской жена воспитывает дочерей. За окном заорал придурошно чей-то кот, потом залилась тявканьем мелкая собачонка. Все хорошо, все спокойно. Нормальная жизнь обычного советского человека.

— Теперь расскажи, с какого перепугу ты собралась выходить на работу? — спросил я Свету, когда она, наконец, устроилась напротив меня с чашкой чая. — Тебе что, денег не хватает?

Она поставила на стол чашку, обхватила ее ладонями и помолчала, разглядывая, как плавают чаинки в темном напитке. Потом подняла взгляд и, посмотрев на меня серьезно, попросила:

— Ты только правильно пойми меня, Володя. Дело совсем не в деньгах. Я когда думала, что умру, мне так больно было. Что ты останешься один, что девочки будут расти без меня, и я не увижу, как они взрослеют. Что жизнь кончилась. А потом я выздоровела. Понимаю, что это чудо. Но теперь мне хочется жить, на всю катушку. Чтобы у меня все было — и семья, и люди вокруг, и работа интересная. Ты понимаешь? А тут чертежница была нужна, в НИИ. Мне подруга рассказала. Я пошла и так боялась, что меня не возьмут. А меня взяли!

Я улыбнулся. И уж точно понимал ее. Кому, как не мне, знать, как остро чувствуешь жизнь, когда ты был уже уверен, что умер?

Вечер незаметно перетек в ночь. Я лежал, обнимая жену, и думал о том, насколько невнимателен человек, с головой погрузившийся в рутину и бытовуху. Для того, чтобы по-настоящему ценить то, что имеешь, это нужно потерять. Или почти потерять. Только тогда начинаешь замечать детали и радоваться мелочам.

Утром я ехал на работу в отличном настроении. Принял смену, проверил посты, ознакомился со всеми мероприятиями и заседаниями, которые предстояло посетить Генсеку на следующей неделе. Ничто не предвещало беды, но в десять утра меня вызвал к себе Рябенко.

— Проходи, Володя, садись. Тут возник очень щекотливый вопрос… Вот, читай, — генерал положил передо мной лист бумаги, исписанный рваным, съезжающим вниз со строчек, почерком. — Вслух читай.

— В партком Комитета государственной безопасности СССР от Климушкиной Нонны Генадиевны. Заявление, — я вопросительно посмотрел на Рябенко и поинтересовался:

— Кто такая эта Климушкина?

— Ты читай, читай, — отмахнулся от вопроса Александр Яковлевич. — Там дальше такие перлы!

— Уважаемые товарищи, довожу до вашего сведения, что ваш сотрудник Медведев В. Т. разлагается в быту с медсестрой Симакиной Алевтиной. По существу заявленного могу пояснить, что мой сын и ваш сотрудник Климушкин Василий Сергеевич, имея серьезные намерения в отношении вышеупомянутой Алевтины, попросил меня посватать ее за себя. Что мы и сделали, прибыв по новому адресу Симакиной с самыми серьезными намерениями. В квартире нам открыл дверь Медведев В. Т. и, обозвав моего сына петухом, а меня фельдфебелем, Медведев угрозами уволить моего сына из органов, сорвал процедуру сватовства в целях создания крепкой советской семьи, ячейки нашего социалистического общества. Спрашивается, что мог делать в рабочее время вышеупомянутый Медведев В. Т. в только что полученной квартире Симакиной Алевтины? Ответ, я думаю, очевиден. Прошу вас разобрать вышеупомянутый случай, порочащий светлый образ советского чекиста. Дата. Подпись.

Я поднял глаза на Рябенко. Видимо, в моем взгляде читалось такое недоумение, что он расхохотался.

Бросив донос на стол, я достал из кармана платок, брезгливо вытер руки.

— Теперь рассказывай свою версию, — генерал развлекался, видно было, что его давно так никто не веселил.

— А что рассказывать? Алевтина позвонила, попросила подвезти на адрес полученной квартиры. У меня дома никого не было, машина стоит, дел особых нет. Я подвез ее. Только зашли в квартиру, даже толком посмотреть не успели, и тут в дверь — мы ее не закрывали — вваливается большая, как танк, горластая хабалка.

Дальше я в красках описал сам процесс сватовства, рассказал, что мама прапорщика Васи первая назвала его «петушком» и в каком это было контексте. Особый упор сделал на то, как фельдфебельская дамочка начала делить квартиру Али.

Генерал в конце рассказа уже ржал в голос.

— Так и сказал: «Как ваш петух топтать будет»? — Рябенко утер слезы, от смеха выступившие на глазах.

— Да я опешил, Александр Яковлевич. Ляпнул просто логично вытекающий из вопроса ответ. Ну что я мог там еще сказать?

— Да, бывают же люди, — выдохнул он. — С Алей у тебя точно ничего?

— Александр Яковлевич, тут такое дело… — закусил губу, размышляя как лучше сформулировать ответ. — Не буду врать — один раз действительно случилось. Но я ошибку осознал и пообещал себе, что больше никогда! Бес попутал…

— Угу, попутал… — осуждающе пробормотал Рябенко. — Понятное дело, что жена болеет, соскучился по бабьему телу. Но это не повод, чтобы заводить любовницу. Тем более на работе.

— Вы правы, Александр Яковлевич. Виноват.

— Дело не в твоих раскаяниях сейчас, Володя. А в том, что поступил сигнал в приемную комитета. Они обязаны его зарегистрировать — и зарегистрировали. И отреагировать тоже обязаны. Но отреагировали, к моему облегчению, правильно. Отдали этот опус мне, как твоему непосредственному начальнику. Чтобы я разобрался. А это значит, что надо написать отписку. Ну напишу я, что факты не подтвердились, что оргвыводы сделаны. Но ведь эта дама-танк не успокоится?

— Эта не успокоится. Спаси нас Господи от дураков, — я тяжко вздохнул.

— Дураки неубиваемы в самом принципе, — прокомментировал мое замечание Рябенко. — Поэтому сделаем так. У Васиной мамы кроме Васи никого нет? Никого. Так что мы Васю не увольняем, а поощряем. Повышаем в звании и переводим вместе с мамой в закрытый гарнизон. На Камчатку, например.

— Она не переживет, — криво усмехнулся я. — Она уже мысленно переселилась в квартиру Алевтины в Лефортово и командует там нашей медсестрой, как личной прислугой.

— Придется пережить. На южном берегу Камчатского полуострова, в городе Вилючинске Васе дадут трехкомнатную квартиру с видом на океан, и будет он там командовать пунктом связи с повышением в звании и зарплате. А в пункте связи персонал служит исключительно женский, девицы все как на подбор, одна лучше другой. Как говорится, сватайся — не хочу! Так что его мама будет довольна. Ее мечты о большой жилплощади исполнятся. А мы избавимся от ненадежного сотрудника, которым управляет его мать — абсолютно посторонний человек в нашей системе.

— Васина мама упрется всем своим гусеничным ходом, — заметил я. — Пойдет писать кляузы.

— Вот тут ты, Володя, ошибаешься. Васина мама побежит на Камчатку впереди паровоза. Посмотри на вопрос с моей точки зрения? Так, как Вася возит Генерального секретаря и является секретоносителем, то не исключена утечка информации. Я сейчас начну служебное расследование по поводу того, какая информация утекла от прапорщика Васи к его маме и каким образом мама распорядилась этой информацией. По итогам расследования предоставлю отчет во Второе главное управление, и перевод прапорщика Климушкина в Вилючинск будет не просто одобрен, а очень одобрен. Причем, в первую очередь и самим Васей, и его мамой.

— Мудро, — только и смог сказать я, с уважением покачав головой.

— А то, — усмехнулся Рябенко и тут же серьезно добавил: — А ты, захочешь в следующий раз помочь красивой девушке, просто вызови служебную машину. Понял меня?

— Так точно, товарищ генерал… — мне было понятно, даже очень.

Намек более, чем прозрачный.

Но я боялся не за карьеру. Дело тут в другом. Если я продолжу встречаться с Алевтиной, то все мои амбициозные планы по внедрению реформ, призванных спасти СССР от развала, накроются тем самым медным тазом, которым в свое время накрылся этот самый Союз.

«Думать надо не той головой, что в штанах», — со стыдом упрекнул себя в очередной раз.

Покинув кабинет генерала, я шел на рабочее место под впечатлением от разговора. Все-таки Рябенко не зря генерал, и не зря ему так доверяет Леонид Ильич.

Дошел до домика охраны, как тут же раздался звонок. Звонил Леонид Ильич.

— Володя, сейчас сюда Юра с женой приедут. И Галя с ними тоже напросилась. Они на двух машинах прибудут, ты уж там присмотри, чтобы хорошо встретили.

— Леонид Ильич, вас что-то беспокоит? — спросил я Брежнева, услышав в его голосе напряжение и усталость.

— Раз приезжают, тем более все вместе, значит, что-то будут просить. Опять им что-то нужно от меня. — он вздохнул и добавил: — Куда деться, отцы и дети — вечный конфликт.

— Леонид Ильич, все будет сделано в лучшем виде, — пообещал я Генсеку.

С Галиной Брежневой и Чурбановым я уже был знаком, а вот его сын — Юрий — меня удивил. Вальяжный, вялый, абсолютно не активный мужчина. Слегка полноват, очень похож на отца, но не так сильно, как его старшая сестра Галина.

Жена Юрия, Людмила, оказалась тощей, высокомерной дамочкой. Уложенные в высокую прическу и залакированные желтые волосы, без косметики, но вся увешана украшениями, как новогодняя елка. Глядя на нее, у меня в голове вертелось только одно слово: «Выскочка».

Я ожидал семейных посиделок, задушевных бесед, даже совместного застолья. Специально предупредил на кухне о приезде гостей. Но шеф-повар, отмахнулся.

— Да ну, как обычно подадим. Они даже едят отдельно и в разное время все. Кому когда приспичит.

Так что вечером я снова ужинал с Леонидом Ильичом и Викторией Петровной, в просторной, но неуютной столовой. Нам сервировали маленький столик, а рядом стоял большой длинный стол на пятьдесят персон, где разместилась бы вся большая семья Леонида Ильича, все его дети и внуки, все друзья и родственники. Пустой, накрытый белой скатертью, с зачехленными стульями, которыми давно никто не пользовался.

— Ну, что я тебе говорил, Витя, — Леонид Ильич грустно посмотрел на Викторию Петровну, отставил в сторону тарелку с творогом, — опять просить приехали. У Юры аппетиты выросли. Хочет, чтобы я назначил его первым заместителем министра внешней торговли.

— Да это не у него аппетиты, а у Люды, — возразила Брежневу жена. — Вот как я не хотела, чтобы он женился на ней, но кто меня слушает? Обычная учительница английского языка, а ведет себя так, будто она — английская королева.

— Скорее, как старуха из «Золотой рыбки», — возразил ей Брежнев. — Иногда думаю, что с ними со всеми будет, когда я умру? Разбитое корыто…

— Так вы не умирайте, Леонид Ильич, вам ещё жить да жить, — я рискнул вступить в разговор.

— Умирать все равно придется, Володя. Главное, дела в порядке сдать тому, кто меня сменит. А вот кто сменит, я пока даже не вижу.

Я тоже пока не видел того, кто мог бы возглавить страну. В моей реальности и Андропов, и Черненко не успели даже показать себя, не то, что сделать что-то реально полезное. А уж Горбачев с его Раисой Максимовной добили страну окончательно.

Леонид Ильич молча закончил ужин, встал и медленно, слегка подволакивая ноги, вышел из столовой.

— Вот как с ним быть? — вздохнула Виктория Петровна. — Володя, вы заканчивайте ужин без нас. И не стесняйтесь, а то на творожке да капусте ноги протяните. — И она вышла следом за мужем.

Аппетита не было, я быстро выпил стакан чая и тоже вышел.

Уже направлялся к домику охраны, когда меня привлекли громкие голоса неподалеку от беседки.

— Опять ты с этим цыганом путаешься? — услышал я голос Чурбанова.

— Юра, выбирай выражения, — властно осадила его дочка Брежнева.

— А что выбирать, как есть, так и говорю, — ответил ей Чурбанов. — Да мне из-за тебя уже стыдно на люди показаться!

— Генералом тебе не стыдно быть из-за меня? А⁈ — и я услышал звук пощечины.

Мимо быстро прошла Галина Брежнева. Следом из-за деревьев появился ее муж. На щеке Чурбанова краснел след от тяжелой руки супруги.

Я сделал вид, что не заметил его, свернул с дороги, решив проверить посты. Прошелся по всем точкам, поговорил с сотрудниками, и только потом прошел в домик охраны.

Открыл дверь и остолбенел, обнаружив там Галину Леонидовну.

Галя Брежнева сидела на столе, заложив ногу на ногу, рядом стояла бутылка шампанского. Она поднесла горлышко к губам и надолго приложилась к бутылке.

— Галина Леонидовна, шампанское из горла пьют или аристократы, или дегенераты, — не слишком удачно пошутил я.

Галина не оценила шутку и спросила строго:

— Скажи мне, Володя, почему ты стал от меня бегать? Уже забыл, как нам было хорошо вместе?

Я вздрогнул от неожиданности. Нам? Вместе?

В памяти Медведева не нашлось ни одного воспоминания о том, что он был любовником дочери Брежнева.

Глава 17

— Кстати, а ты кем меня считаешь, аристократкой или денегенераткой? — спросила Галина и пьяно ухмыльнулась. Потом вдруг стала грустной и тихо сказала:

— На аристократку я не похожа, сама знаю. Но я действительно аристократка! Я родилась уже с золотой ложкой во рту. Всю жизнь живу в роскоши и богатстве. У меня папа знаешь кто? Вот именно! Он уже с войны генерал-лейтенантом пришел. Мы с мамой тогда в эвакуации были, в Алма-Ате. Красивый город!

У меня появилось ощущение дежа вю. Это уже было в прошлую встречу. В квартире Галины, когда она устроила зачетную гулянку с цыганами. Я внимательно смотрел на нее и пытался понять, где здесь подвох?

— Погодите-ка, Галина Леонидовна, вы же говорили, что жили в деревне и ваш отец пришел с войны с фронтовой женой Тамарой? — задал вопрос, хотя понимал, что адекватного ответа я сейчас вряд ли добьюсь. — Что вся деревня его ждала, что односельчане вокруг вашего дома собрались, и что потом разговоров было много? Что соседи очень осуждали и вам стыдно было за отца?

— Что за бред? Я такого не могла сказать! — возмутилась Галина. — Какая деревня, отец уже в сорок первом был первым секретарем Днепропетровского обкома! И полковником. Какие нахрен соседи, какие односельчане? Да со мной даже в детстве на горшке по соседству никто не сидел, я в ясли не ходила, у меня нянька личная была, и воспитательница. А ты… деревня-ааа… Я наверное сильно пьяная была, когда это рассказывала?

Она глупо хихикнула, подняла бутылку, высунула язык, стараясь поймать хотя бы каплю спиртного.

— Шампанское кончилось, — капризно всхлипнула Галина. — Сгоняй, принеси еще. Володечка, а ты почему меня больше не любишь? Нам ведь так хорошо с тобой было!

— Извините, Галина Леонидовна, не напомните, о чем речь? — осторожно поинтересовался я. Пока еще не до конца понимал ситуацию. Попытался прочитать мысли Галины, но у неё в голове царил полный хаос — абсолютная бессмыслица пьяного вдрызг человека. Она действительно уже изрядно набралась. Опустевшая бутылка только начинала действовать, а сколько еще было выпито перед этим? Галю качало так, что пару раз она едва не свалилась со стола.

Галина вдруг замерла, словно что-то вспомнила. Подавила отрыжку, громко икнула. Потом снова перевела мутный взгляд на меня. Уставилась, уже не узнавая.

— А ты кто вообще? Пошел прочь!

Я не успел ничего ответить, а она уже затянула песню:

— Напилася я пьяна, не дойду я до дома…

Я молча терпел, ведь пока она не начинала буянить.

— Проводи меня домой, а? Ты знаешь, где мой дом? И не ври мне, что знаешь… — пьяно бормотала Брежнева. — Я и сама не знаю… Нет у меня дома…

По ее щекам потекли пьяные слезы, и мне вдруг тоже стало ее жалко.

— Я хочу стать птицей, и полететь к звездам. И чтобы никто меня не догнал и не вернул сюда. К папе! — последнее слово она сказала зло, как выплюнула.

Я поступил, как советовал Рябенко — вызвал служебную машину. Точнее, позвонил в главный дом и попросил двух сотрудников подойти сюда. И пригласить с собой Чурбанова. В конце концов, он ее муж, пусть сам разбирается с тараканами в голове непутевой женушки.

На всякий случай я держался от Галины на безопасном расстоянии и поближе к двери. Кто знает, вдруг эта любвеобильная дамочка решит кинуться мне на шею. Вовек потом не отмою пятно с репутации.

Хорошо хоть, что худшие опасения не подтвердились. Вроде не было у Медведева никаких отношений с дочкой Брежнева. Напрасно я испугался — это был просто пьяный бред.

Галина Леонидовна опустила голову, почти уткнувшись подбородком в грудь. Волосы плотной занавеской закрыли лицо, свесились черными буклями на белое пальто из тонкой шерсти. Один в один сцена из кинофильма «Вий», того, старого, с Куравлевым в роли Хомы Брута. Вот только глядя на Галину, непонятно, то ли она будет восставшей из мертвых панночкой, то ли сейчас прогудит: «Поднимите мне веки!».

Все-таки прогудела хрипловатым низким голосом:

— Подняться помоги мне… слышишь? Отведи домой… — и тут же, без перехода, нежным голоском маленький девочки: — Володя… спаси меня… я гибну…

— Вы уже погибли, Галина, — ответил ей печально и тихо.

По человечески мне ее было жалко. Я сочувствовал этой несчастной женщине, которую все называли кремлевской принцессой. Представлял ее одиночество и несвободу при таком отце. Но… положение обязывает, как бы банально это не звучало. И потом, есть невидимая черта, заступив за которую, человек уже не может вернуться к нормальной жизни. Личность Галины Брежневой необратимо изменилась под воздействием алкоголя.

С улицы послышались голоса. Я отошел от двери, пропуская в домик охраны двоих сотрудников. Следом за ними вошел Юрий Чурбанов.

— Пойдем, Галя, — сказал он, но к жене близко подходить не стал. Видимо, опасался получить еще одну пощечину.

— А ты кто? Какая я тебе Галя? Пошел вон! — еще пыталась буянить Галина, но сил уже никаких не имела, тело ее не слушалось.

Ребята из охраны осторожно взяли Галину Леонидовну под руки и вывели на свежий воздух. У домика охраны уже стояла специальная скорая. Оперативно действует Чурбанов. Видимо, научился за годы брака с дочерью Брежнева, привык.

Чурбанов помог загрузить супругу, сам уселся рядом с кушеткой. И скорая, из которой слышался пьяный рев и ругань Галины Брежневой, уехала.

Понятно, что врачи кремлевские, и повезут Галину Леонидовну не в Кащенко. И курс лечения ей будет организован по высшему разряду.

Я вернулся в комнату. Там мощно пахло перегаром. Распахнул окна, чтобы проветрить помещение. Бросил пустую бутылку из-под шампанского в мусорное ведро. Присел на диван, вытянул ноги, откинул голову на спинку. Все таки тяжело с пьющими людьми. Вдруг невпопад вспомнил тещу с «забродившим соком» и стало смешно.

Леонид Ильич позвонил уже в час ночи. Я взял пачку сигарет, со вздохом подумав, может ему установку на отказ от курения сделать? Я ж уже почти настоящий экстрасенс, всякое могу. Мог бы попробовать побороться и с зависимостями. Правда, день на день не приходится. Бывает, даже чужие мысли слабо слышу, лишь невнятный шепот. А порой наоборот так «кричат» со всех сторон, что приходится включать барьер. Внушать еще сложнее. Просто захотеть и вложить свою мысль другому человеку по заказу не получается. Надо тренировать способность, конечно. Но как это правильно делать, если не понимаю даже принципы, как это работает? Пользуюсь интуитивно, как получится…

Дошел до главного дома. Зябко — наверное, снова пойдет дождь. Осенняя ночь была ветреной, промозглой. А ведь еще позавчера, в Пицунде, лето казалось вечным, было тепло и комфортно. И зима была чем-то далеким, как будто из другой жизни. А смотри-ка, уже чувствуется ее морозное дыхание. Интересно, бабье лето в этом году будет?

Вошел в главный дом. Поднялся по широким пустым коридорам на второй этаж, подошел к дверям спальни, подумав, что дача на редкость неуютная, слишком официальная. Жить в таком доме — все равно, что жить в клубе или доме культуры.

В спальне было темно, горела только небольшая лампа на прикроватной тумбочке, рядом с кроватью Генсека.

— Опять уснуть не могу. Володя, закури что ли, — попросил Леонид Ильич, поворачиваясь на бок.

Виктория Петровна спала — я слышал ее ровное дыхание. Присел в кресло у кровати Леонида Ильича, закурил сигарету. Выпустил струю дыма в сторону Генсека. Он шумно вдохнул.

— Я что-то как с ужина задумался, так и не могу переключиться, — пожаловался Леонид Ильич. — Всю голову сломал, кто будет после меня? Вот ты, Володя, как думаешь?

— Я думаю, что Андропов, — решил выдать ему расклад из моей реальности. Хотя самому мне он не очень-то нравился.

— Юра? Андропов? Да ну, он же больной весь, почки совсем слабые. Какой из него Генсек? В политике он что-то может и смыслит, но стране сейчас не политик нужен, а экономист. И притом хороший экономист.

— Вы правильно заметили, Леонид Ильич, Андропов больной. Его хватит стране не надолго, — я не боялся рассказывать о будущем. В контексте разговора это звучало не как предсказание, а как предположение. — Но есть еще и Черненко. Впрочем, он тоже не отличается железным здоровьем…

— Костя? Ты прав, он задыхается. Пару шагов пройдет — и все, за ингалятором лезет. Да все они больные. Девяносто процентов состава Политбюро без врачей шагу ступить не могут. На таблетках сидят. Нет, из нашего поколения никто не подходит. Войну прошли, и после войны не сахар было. Изработанные все, да и старые уже. Хотя проблема, Володя, даже не в возрасте. Просто мир меняется, а мы, старики, живем еще прошлыми победами, и перемен этих не замечаем. Думаю, тут молодой нужен, умный, и чтобы за страну жизнь готов был отдать. Смотрю вокруг и не вижу такого.

— На молодых смотреть надо не сверху, а снизу, — сказал я. — Первые секретари обкомов, может, молодые министры. Может, кто-то из военных. Но обязательно кто-то из славян должен быть. Если опять национальный кадр, то своих потянет — ничего хорошего не будет.

— Ты прав. Вот думаю я про твои слова, там в Пицунде. Ты прав, мелкая торговля нужна, и личное подсобное хозяйство нужно развивать, и кустарные артели должны быть. И ведь было же при Сталине…

— Постановление Совета Министров № 2445 от 1946 года. — поддержал я, вытянув из памяти номер документа. — Игрушки, мебель, посуда, одежда — значительную часть этих товаров производили кооперативы и артели.

Брежнев кивнул и продолжил:

— Но Хрущев Никитка всех разогнал. Преподнес это как переход от устаревшей кустарной к более передовой системе организации труда. Но именно товары кооперации вскоре оказались в списках общесоюзного дефицита. Плановая экономика с производством таких товаров справлялась хуже, чем со строительством космических кораблей. Хрущев обещал, что к восьмидесятому году коммунизм будет. Восьмидесятый год вот уже на носу. А коммунизм — он как горизонт. Чем ближе подходишь, тем дальше становится.

Брежнев замолчал. Я закурил еще одну сигарету и, пуская дым, думал: «Веки тяжелеют, вы засыпаете. Тело расслаблено, вы спокойны. Вы крепко спите. Утром проснетесь здоровым, полным сил и энергии. Вам совсем не хочется курить. Запах сигаретного дыма вызывает у вас стойкое отвращение»…

Брежнев заснул.

Я тихо вышел и затворил за собой дверь. Надеюсь, у меня получится. Леонид Ильич ведь уже не вспоминает о таблетках. Стал лучше засыпать. Может и от сигарет отвернется.

Я продолжал думать о том, что сказал Брежнев. Дело ведь не только в самом будущем Генсеке, но еще и во всей его команде. Что это будут за люди? Я достаточно изучил нынешнее окружение Брежнева. Понять, что каждый тянет одеяло на себя, много ума не надо. Леонид Ильич правильно заметил, что возраст людей, находящихся на ключевых постах, давно уже пенсионный. И они будут сопротивляться любым переменам.

Пока я не сильно приблизился к своей цели. Только и удалось сделать, что притормозить Гвишиани с его Институтом системных исследований. И то не надолго. Второе — предотвратил угон самолета в Японию. Ну и, надеюсь, главное — поддержал здоровье Генсека. Надеюсь, это позволит ему прожить дольше и успеть больше. Выиграть у судьбы хотя бы пару лишних лет — уже успех.

В ближайшее время предстоит выполнить еще несколько важнейших задач. Не допустить взрывов в Московском метро в январе 1977-го. И как-то предупредить пожар в гостинице «Россия» в феврале того же года.

Что ж, теперь многое зависит от встречи с сибирскими учеными в Завидово. Честно говоря, вряд ли все эти встречи приведут к быстрому результату. Процесс только запущен и неизвестно, как он будет развиваться. Пока для себя поставлю целью способствовать реформам. Но проследить, чтобы они были не бездумными, не формальными, а целенаправленными и эффективными. Чтобы каждая реформа четко отвечала конкретным потребностям общества.

В очередной раз обойдя посты, я проверил, как сотрудники несут дежурство. Охрана, конечно, оставляла желать лучшего. Сделал в уме отметку поговорить об этом с Рябенко. Вот сейчас пробраться в главный дом, вплоть до самой спальни Генсека, подготовленному специалисту не составило бы особого труда. В главном доме дежурит только медсестра в медпункте и раздатчица на кухне. Хотя бы тревожные кнопки поставить не помешало бы, на первое время. Все-таки в СССР семидесятых привыкли жить в безопасности, расслабились.

С такими мыслями вернулся в домик охраны. На часах было три часа ночи. Прилег на диван и, незаметно для себя, заснул. Приснился Капитонов. Он смотрел на меня свиными глазками и улыбался. Потом вдруг жутко захохотав, Капитонов включил телевизор. А из него, волосами вперед, вылезла Галина Брежнева, как та девочка из фильма «Звонок». Я проснулся в холодном поту. Посмотрел на часы. Весь сон уложился в пять минут. На душе было мерзко, неясное предчувствие большой беды вдруг охватило меня.

Вскочил на ноги, быстро вышел на улицу и едва ли не бегом бросился к главному зданию.

Все тихо…

Осмотрев первый этаж, бесшумно поднялся на второй. Прошел по коридору. Осторожно приоткрыв двери, заглянул в спальню Генсека. Леонид Ильич спал, чуть похрапывая.

Тихо закрыл двери, прошел в комнату медсестры. Сегодня дежурила не Аля. Вместо Коровяковой взяли пожилую, с большим стажем работы, дородную женщину. Рябенко не стал рисковать и выбрал даму такого типажа и комплекции, чтобы ни о каких отношениях, кроме рабочих, у Генсека даже мысли не могло возникнуть. Сейчас Вера Ивановна спала прямо за столом, в обнимку с телефоном.

Прошел до конца коридора. Возле комнат, в которых останавливались дети и внуки Генсека тоже было тихо. Мысленно отругал себя за паранойю и направился к выходу.

Я бы не заметил его и прошел мимо. Но человек, кравшийся по лестнице черного хода, слишком громко думал: «Нихрена не видно! Как бы не оступиться. Он говорил, что брежневская спальня на втором этаже. Тут лестница. Пока правильно. Он сказал, что с лестницы третья дверь по коридору будет в спальню. Ага, верно… Он все знает… Так, хорош, хватит отвлекаться… Сейчас дойти, открыть ту дверь — и застрелить спящего пердуна. Потом можно и самому застрелиться. После такого точно вознесусь. Стану не просто героем, а святым! Спасителем, освободившим Россию от диктатора, подарившим людям свободу! Он так обещал. А Он не может ошибаться. Он — ангел Божий».

Не профессионал. Слишком много размышляет, причем сумбурно и даже бредово. Это скорее похоже на какого-то маньяка или сектанта. Вот только откуда узнал расположение комнат, как пересек внешний периметр? Кто такой помогавший ему «Он» на самом деле? Чтобы получить ответы, придется брать гостя живьем.

Я прижался к дверям, стараясь слиться с темнотой. Рядом послышались тихие шаги. Мимо неумело крался человек в обычной одежде — мешковатые брюки, дешевая куртка. В слабом свете тускло блеснул сталью пистолет с глушителем.

Глава 18

Он меня все-таки заметил. Но слишком поздно — когда нас разделяло лишь пара шагов. Я сделал неуловимое движение вправо, уходя с линии огня. Перехватил руку с пистолетом, резко вывернул — запястье киллера-неудачника хрустнуло. Пистолет выпал, глухо стукнувшись о ковровую дорожку. Мужик собирался было закричать, но я снова оказался быстрее — очень сильно врезал ему коленом точно в пах.

Онемев, оглохнув и ослепнув от боли, гость рухнул на пол. Свернувшись калачиком и зажимая руками пах, он уже не думал о сопротивлении. Вроде бы даже потерял сознание от шока. Ну что ж, так даже лучше.

Я подобрал пистолет, сунул в карман брюк. Снова порадовался, насколько хорошее тело досталось мне от Медведева. Навыки, рефлексы — все на уровне, автоматически реагирует на любые экстремальные ситуации.

Взвалив диверсанта на плечо, я быстро спустился по лестнице, молясь, чтобы никто из детей Брежнева не вышел из своих комнат. До домика охраны дошел за две минуты. Меня заметили и навстречу выбежали сотрудники с ближайших постов. Я скинул бесчувственное тело нарушителя им на руки. Они затащили его в домик охраны, засунули в камеру для временно задержанных. Один остался сторожить, второго отправил в главный дом, еще раз тщательно проверить все помещения.

— Только тихо, — предупредил сотрудника. — Чтобы мышь не проснулась.

Тут же позвонил дежурному на Лубянку, доложил ситуацию. Потом набрал номер Рябенко, рассказал ему. Следующий звонок — дежурному в наше главное управление, запросил усиление.

Дальше все шло по накатанной. Раньше всех подъехал ПАЗик с усилением. Из него посыпались бойцы в камуфляже и бронежилетах, с автоматами в руках. Скомандовал старшему занять круговую оборону согласно действующей инструкции.

Следом прибыл генерал Рябенко. Я доложил ему ситуацию, рассказал о своих действиях.

— И мне показалось, что он не профессиональный диверсант, — добавил я. — Товарищ генерал, я распорядился прочесать территорию. Нет гарантии, что ночной гость действовал в одиночку.

— Ну что ж, грамотно, грамотно, Володя. Сейчас подъедут дознаватели и будем работать с задержанным, — сказал Рябенко.

Несостоявшийся убийца тем временем пришел в себя. Совершенно безумные глаза, выражение лица меняется: то испуганное, то злое, то радостное. Наркоман? Нет, скорее душевно больной…

— И давно он так кривляется? — спросил я сотрудника.

— Да как пришел в себя, так и бесится. Идиот самый настоящий, — пожал плечами лейтенант.

Я кивнул, велел открыть решетку камеры.

Генерал Рябенко вошел первым, я за ним. Встав за спиной Александра Яковлевича, страховал его от возможных случайностей.

Человек на нарах внимательно посмотрел на нас и вдруг закричал:

— Я должен завершить уровень! Зачем вы помешали мне завалить финального босса? Гейм оувер, бля, из-за вас!

— Что он несет? — нахмурился Рябенко. — Ты хоть что-нибудь понял?

Я понял, но не стал говорить об этом генералу. Откуда такие слова здесь? Второй раз убеждать себя, что я ослышался, бесполезно. Если в Пицунде мне действительно могло показаться — ну не расслышал, что там пробормотал Капитонов, то сейчас все предельно четко было сказано. Тем более, что слова безумца слышал не я один.

Но не может ведь кругом ошиваться целая толпа попаданцев. Проходной двор прям какой-то… Словно все происходит не наяву, а в дурном сне или на страницах популярного романа. Но как иначе объяснить этот сленг? Откуда здесь взяться геймеру, воспринимающему реальность как игру? Впрочем, если он действительно попаданец, запутаться в реальностях немудрено. Как и сойти с ума. Не все такие рациональные и психически устойчивые, как я.

Я в 2025-м эти слова понимал, хотя и не пользовался ими в обыденной жизни. Все-таки мне было 65 лет — не самый типичный возраст для геймера. Признаюсь, приходилось побаловаться, но в меру. Предпочитал игры спокойные — пошаговые стратегии или тактические рпг. Но зависимостью не страдал, всегда находились более важные дела.

Вскоре подъехали дознаватели из второго главного управления КГБ. Их было двое — тяжелый, кряжистый майор и моложавый капитан. Классическая пара следователей — добрый и злой. Обычно в камере временно задержанных допросы не проводились, но Рябенко приказал начать прямо здесь.

В камеру занесли два стула, они уселись и приступили к допросу. Первым начал «добрый» капитан.

— Ну рассказывайте, как вы оказались тут? Но прежде всего хочу вас спросить: вы понимаете, где находитесь?

Диверсант по прежнему вел себя неадекватно. Вопрос капитана он проигнорировал. Вместо этого с видом восторженного идиота вертел головой и, хлопая глазами, бормотал что-то на тему крутой графики. Тогда майор, игравший «злого», внезапно заорал:

— Фамилия⁈ Имя⁈ Кто тебя направил сюда⁈ Когда был завербован⁈

Жесткий окрик подействовал, как ушат холодной воды. Задержанный вздрогнул, растерянно посмотрел на следователей и слабым голосом спросил:

— Где я? Как я здесь оказался?

— Вопросы здесь задаю я! Быстро отвечай, ссука! — майор специально говорил жестко и грубо.

— Рыжов, Виктор Иванович, — испуганно пролепетал задержанный. — Я ничего не сделал. Я вообще не знаю, как сюда попал.

Я настроился на него. Отсек все постороннее, что мешало. И мысли генерала Рябенко о скорой взбучке от руководства. И радость оптимиста-капитана от интересного расследования. И мрачные размышления пессимиста-майора об очередном «висяке», в который по его мнению, превратится это дело.

Но мысли задержанного так и не стали единым потоком, как у всех других, кого мне раньше приходилось «слушать». Казалось, в его голове жили разные люди. И, вдобавок, спорили и ссорились между собой.

«Вот я иду с тренировки, захожу в зал автоматов, а что дальше-то было? Помню, как после тренировки взял сумку» — думал Рыжов одним голосом. И тут же его перебивал другой, более писклявый и насмешливый голос: «Ну что, спалился, лузер? Провалил задание? И переживает о сумке! И что теперь будешь делать? Что скажешь? Ты ничтожество, ты дерьмо!». В этот внутренний диалог вплетались мысли третьего участника, абсолютно механические, как озвучка робота в компьютерной игре: «Уровень не пройден. Гейм оувер. Желаете покинуть игру или начать заново?». «Заново! Заново! — с паникой в голосе кричал второй. — Только не удаляй! Не стирай меня!». А где-то еще глубже, словно в подсознании, маячил четвертый — спокойный, медитативный, как у психотерапевта. Шептал что-то, успокаивая и словно бы отдавая приказы. Вот он-то для меня самый интересный! Я потянулся… Но нет, не смог пробиться. Подсознание — это даже для меня слишком круто. От таких попыток у самого мигрень начинается.

Я прервал мысленный контакт с Рыжовым. С шизофреником очень тяжело общаться даже вербально, даже подготовленному человеку, а я не был психиатром.

Я ошибся. Этот мужчина кто угодно, но все-таки не попаданец. Не знаю, как это объяснить словами, но его мысли имели другой «оттенок», присущий людям именно этой эпохи. Мои мысли, например, сильно отличались. А Капитонова я вообще не смог «услышать».

Однако, откуда в этой больной голове взялось столько геймерских терминов? Почему как минимум одна из субличностей знакома с тем, что появится в лучшем случае через лет десять?

Тем временем допрос шел своим чередом.

— Где вы проживаете? Где работаете? — ласково спрашивал «добрый» следователь.

— Да я ничего не сделал. Я работаю в бухгалтерии, работа сидячая, и я спортом занимаюсь. Спортивной стрельбой. Еще с института. Больших результатов не достиг, но первый разряд выбил. Участвую в соревнованиях, не сильно больших, но на первенстве Москвы занял второе место.

— А теперь быстро говори, как ты оказался на охраняемом объекте⁈ — снова вступил в дело грозный майор.

Рыжов вздрогнул, сжался, прикрыл руками голову.

— Я не помню. Я после тренировки на «Науке», ну спорткомплекс, знаете? Возле него открылся зал игровых автоматов. Ну там морской бой, самолетики, меткий стрелок. Для детишек, но мне тоже интересно. Я заглянул. Там пятнадцать копеек бросишь и стреляешь. Только там они неправильно систему выстроили, там замедление идет, и целиться надо не в мишень, а чуть левее. Но это мне на руку, как раз навыки тренирую. А ко мне подошел человек, вроде как в этом зале техник. Говорит, мол вижу вы играми интересуетесь, профессионал. У нас тут разработчик этого автомата в кабинете сидит. Может, расскажете о своих впечатлениях? Может, что улучшить надо. Ну я и прошел с ним.

Он умолк, лицо его скривилось, брови сдвинулись к переносице. Было видно, что задержанный мучительно пытается что-то вспомнить.

— И что дальше? Встретились с разработчиком? — мягко спросил «добрый» капитан.

— Не помню. Помню, как встал, прошел за техником в служебное помещение и все. Потом я здесь и вы на меня кричите, — он заплакал. — Где я? Что случилось?

— Случилось то, что ты с пистолетом оказался на охраняемом объекте, — жестко сказал майор и предъявил Рыжову пистолет. — Это твое оружие?

— Нет, что вы! Это же «Беретта», итальянский пистолет! Я такой только на картинках видел. Как он у вас оказался?

— Я здесь спрашиваю, а ты отвечаешь! — осадил его майор.

Но генерал Рябенко остановил допрос.

— Забирайте его. Но смотрите, чтобы довезли до Лубянки живым и здоровым, — предупредил он следователей. — Если с задержанным что-то случится, отвечать будете не только своими погонами, но и своими головами.

Рыжова увели. Он шел, запинаясь, понурив голову.

На территории госдачи других «гостей» не обнаружили. Следы тоже были оставлены только одним человеком — Рыжовым. Но прошел он очень точно, почти по ниточке, единственным возможным путем. Просочился буквально на стыке двух маршрутов патрулирования. Причем шел точно, нигде не сбиваясь в сторону. Непохоже на простого случайного шизика…

Собака быстро взяла след, довела до Рублевского шоссе. Дальше след обрывался. Рыжова явно привезли сюда на машине. Значит, либо такси, либо у него есть сообщник.

Мы с генералом выслушали отчеты. Потом прошли в главный дом, в кабинет Рябенко.

— И что ты думаешь? — спросил Александр Яковлевич.

— Надо опросить таксистов, — ответил я.

— Это уже не наша забота. Для этого есть специально обученные люди. Что думаешь об этом Рыжове? — генерал прошел к креслу, устало опустился в него. — Присаживайся, не на докладе.

Я сел в соседнее кресло.

— Что я думаю о Рыжове? Похоже, шизофреник. Но вопрос: откуда шизофренику известно о единственной и очень нестабильной слепой зоне? И откуда простой обыватель знает планировку комплекса Заречье? Я обнаружил нарушителя совершенно случайно, уже почти на пороге спальни Генсека. И шел он туда целенаправленно.

— Страшно представить, что было бы, опоздай ты на пару минут, — Рябенко тяжело вздохнул. — А почему пошел с проверкой в неурочное время?

— Не знаю. Просто неспокойно было. Интуиция, что ли, или предчувствие. Да какая разница? Что дальше делать будем? Нет, слепую зону я перекрою, это понятно. И вообще давно пора поставить пост в главном здании. Я тут думал, что неплохо было бы тревожные кнопки сделать. Причем в каждой комнате, в каждом помещении.

— Это правильно. Ты вот что, Володя, сейчас сдай смену Солдатову, я его сегодня выдернул из дома пораньше. И сядь, напиши все это. Помимо рапорта у нас должен еще быть план мероприятий по усилению охраны первого лица в государстве. Нам с тобой сегодня к десяти часам нужно быть у Андропова. — Рябенко криво усмехнулся. — Мы действовали по инструкции, но вряд ли это будет смягчающим обстоятельством. Ты же знаешь любимую поговорку Андропова: «Инструкции пишутся для дураков, а умный действует по обстоятельствам»?

Я кивнул. Потом встал, вытянулся по стойке смирно.

— Разрешите идти?

— Ну зачем так официально, Володя⁈ — Рябенко поморщился. — Что-то ты какой-то не такой стал в последнее время. Вещие сны, предчувствия…

— Я мысленно уже получаю взбучку от товарища Андропова, — я свел все к шутке, но внутренне подобрался. Забыл, что Рябенко все время относился к Медведеву по-отечески. — Александр Яковлевич, я напишу план мероприятий, заодно сделаю смету — по крайней мере приблизительную. Будет на что переключить внимание председателя КГБ.

— Там Александров-Агентов должен уже приехать. При нем всегда секретарша. Скажи, пусть напечатает и доклад, и рапорт, чтобы Юрий Владимирович с нашими каракулями не разбирался, — посоветовал Рябенко. — Андропов вообще плохо видит, но старается этого не показывать. Не хочет менять очки. Все, давай, не теряй время.

Следующие полчаса ушли у меня на то, чтобы быстро надиктовать секретарю рапорт. Здесь ничего сложно, перечислил последовательно все события минувшей ночи, включая ситуацию с Галиной Брежневой и вызовом скорой из Кремлевской больницы. С докладом о усилении мер безопасности первого лица провозился дольше.

Удалось составить список мер. Помимо тревожных кнопок добавил в план мероприятий установление поста в главном здании, ежедневную проверку автомобилей, проверку окрестностей по пути следования Генсека на предмет обнаружения возможных лежек снайперов и взрывных устройств. Со сметой очень помог секретарь, я обнаружил, что плаваю в этом вопросе.

Вообще-то, давно пора рассмотреть вопрос установки видеокамер. Да, пусть пока громоздких и примитивных. Лицо нарушителя не распознает, но проникновение постороннего человека на объект зафиксирует без проблем. А дежурный оператор, наблюдающий за экранами, немедленно сообщит охране. Добавлю-ка в план, пожалуй, и это предложение. Дорого, конечно. Дешевле на ночь выпускать на территорию собак. Но против них будет много возражений. Не дай бог еще пьяную Галю покусают…

Передал документы Рябенко. Тот прочел доклад, одобрительно кивнул. Мы быстро спустились вниз, и скоро уже ехали в Москву.

На Лубянке нас встретил помощник Андропова, проводил в приемную на втором этаже. Взял доклад и зашел в кабинет Андропова. Я встал у окна, посмотрел на площадь Дзержинского с памятником Железному Феликсу. В моей реальности этот памятник был демонтирован в августе тысяча девятьсот девяносто первого года.

Но долго любоваться не пришлось. Андропов принял нас через пять минут после того, как ему сообщили о нашем приходе.

Юрий Владимирович встретил нас стоя у окна, в руках у него был мой доклад. Он повернулся. Это был высокий, достаточно массивный, но при этом сухощавый человек. Жесткое лицо, волевой подбородок, длинный нос, на переносице очки в толстой оправе.

— Ну что, садитесь, рассказывайте, — голос у главы КГБ был мягким и спокойным.

Я слышал, что он не повышал голоса даже в самых напряженных ситуациях. Таким же, говорят, спокойным голосом он рассказывал по телефону Хрущеву, как вешают комсомольцев и коммунистов напротив посольства СССР в Будапеште, в пятьдесят шестом году.

Андропов был послом в Венгрии, когда начался антикоммунистический мятеж. Повстанцы захватили столицу и начали кровавый террор. Советское посольство захватить не удалось, благодаря твердости Юрия Владимировича. Мадьярская охрана хотела покинуть здание, но Андропов сказал, что бунтовщики повесят их сразу же, как только они покинут территорию советского посольства. И именно Андропов дал приказ стрелять на поражение, что остановило «мирных протестующих». Советские войска подошли в течении трех дней и потом неделю вели бои в Будапеште, чтобы деблокировать посольство.

После тех событий жена Андропова впала в затяжную депрессию, из которой так и не вышла. Я это знал еще со времен своей службы в органах, когда жил жизнью Владимира Гуляева.

Мы с Рябенко сели к длинному, буквой «Т», столу. Андропов уселся напротив. Положил перед собой мой рапорт и доклад.

— С вашим рапортом я уже ознакомился, с вашими предложениями тоже, — сказал Андропов. — Все это принимается без обсуждения. Безопасность первого лица в приоритете, и экономить на этом преступно, — он задумчиво посмотрел на меня. — Теперь о Рыжове. Вот вы, Владимир Тимофеевич, задержали его, общались с ним. Какое мнение составили о задержанном?

Я ответил прямо:

— Я не специалист, Юрий Владимирович, но даже невооруженным взглядом видно, что человек болен. Как минимум, шизофрения.

— Когда его задержали, как он двигался? Как профессионал? — уточнил Андропов.

— Нет. Он был совершенно несведущ в рукопашном бою. Кроме того, передвигался слишком шумно. Не профессионал, это точно. Но вот откуда у непрофессионала такое знание расположения помещений нашего объекта, я даже предположить не могу.

— Все, кто работает на объекте, проверены тщательно. Утечка информации исключена, — заметил генерал Рябенко. — Но мы еще раз проверим всех без исключения, всю обслугу.

— Что ж, понятно, — Андропов одобрительно кивнул. — Итак, о Рыжове. Его допросили и отправили в институт Сербского. Теперь им занимаются психиатры. Предварительный диагноз — вялотекущая шизофрения в стадии обострения. Подняли всю его подноготную — абсолютно случайный человек. Действительно работает бухгалтером. Не является секретоносителем. Не связан ни с какими культами, сектами и прочими подобными организациями. Кроме того, оперативные работники осмотрели зал игровых автоматов. Принадлежит «Союзатракциону», запущен месяц назад. Никакого техника там не было. Приходящий техник обслуживает еще три таких же зала, и приезжает раз в день, обычно вечером, инкассирует выручку. Именно в тот день он вообще был на больничном. Так что человек, представлявшийся Рыжову техником, на самом деле был кем-то другим.

— А был ли он вообще? — с сомнением прокомментировал Рябенко. — Мало ли что или кто привидится шизофренику…

— Был. Потому что в подсобке заведения найдены отпечатки Рыжова и еще одни, которых нет в нашей картотеке. И которые не принадлежат никому из работников. То есть кто-то посторонний действительно приглашал Рыжова в подсобку.

— А что таксист? Может он что-то видел?

— Да, нашли такси, на котором Рыжов доехал до точки высадки. Таксист ехал в парк, но Рыжов заплатил двойную цену. В такси он был один. Не доезжая до названного при посадке адреса, он попросил таксиста остановиться и дальше двинулся пешком. Больше ничего выжать из единственного свидетеля не удалось.

— Наши специалисты не рассматривают возможность внедрения субличности? — выдвинул оригинальную идею Рябенко.

— Рассматривают, — сказал Андропов. — Такие работы ведутся на Западе очень активно. Не буду скрывать, такие же работы идут и у нас. Но человек для подобной сложной процедуры выбран слишком неподходящий и активизировать субличность за такое короткое время, буквально на ходу, невозможно. Либо это должен быть очень сильный гипнотизер, владеющий совершенно уникальными техниками. Такие люди есть, но они находятся по нашим полным контролем. И на тот момент у всех полное алиби. Иностранных специалистов, которые могли бы провести подобную манипуляцию, у нас в СССР не было зарегистрировано.

— Странно все. Случайный человек, случайно находит пистолет, случайно узнает план дачи Брежнева… — заметил я.

— А это вы предвосхитили следующий вопрос, Владимир Тимофеевич, — Андропов поправил очки. — Не слишком ли много у нас в последнее время случайностей? Случайно в квартире Галины Брежневой обнаруживается комната с оборудованием, которое стоит там давно, и так же давно законсервировано. Случайно оно оказывается задействованным и там находится наблюдатель, который работает параллельно с нашим ведомством. И опять-таки случайно он умирает в машине от сердечного приступа, не доехав до Лубянки. И вот теперь абсолютно случайный человек покушается на жизнь Генсека. Я не верю в такие случайности. Потому что любая случайность — всего лишь непознанная закономерность. Это вам информация к размышлению. Обо всех случайностях, какими бы мелкими они вам не казались, докладывать мне лично. Помощник уже предупрежден, если не удастся связаться со мной напрямую, оставляйте информацию ему.

Мы с Рябенко встали, понимая, что разговор закончен. Но Андропов обратился вдруг ко мне с совершенно неожиданным вопросом:

— Владимир Тимофеевич, я слышал, что вы интересуетесь экономикой. Похвально, очень похвально. Наши работники должны иметь широкий кругозор. Мне доложили, что вы очень грамотно два раза выступили на совещаниях у Леонида Ильича и внесли некоторые предложения. Если вам не сложно, изложите их в письменном виде, я бы тоже с удовольствием ознакомился.

— Безусловно сделает, — ответил за меня генерал Рябенко.

— Мы поговорили конструктивно. Всего доброго. Думаю, Владимир Тимофеевич, вам нужно отдохнуть, у вас было очень сложное дежурство сегодня, — Андропов пожал нам руки, проводил до выхода из кабинета.

Мы с генералом Рябенко покинули здание Комитета Госбезопасности и когда вышли на площадь, я сказал:

— Юрий Владимирович, ЧиПе.

— Ты о чем? — не понял меня Рябенко.

— Да так, анекдот вспомнил. Не стоит внимания, — я уже прикусил язык, так как этот анекдот будет в ходу через много лет, во время правления Андропова. Как раз после появления в продаже водки «андроповка».

— Рассказывай! — потребовал Рябенко.

— В общем, договорились… — здесь я запнулся, потому что в реальном анекдоте действующими лицами были Андропов и Рейган, но тут же подогнал под реалии семьдесят шестого года, — договорились наш Генсек и американский президент о полном разоружении. Отдали приказы уничтожить все ядерные боеголовки. Встречаются после выполнения обязательств. На встрече присутствует Андропов. Американский президент заявляет, что оставил три боеголовки, и теперь весь Советский Союз должен встать перед Америкой на колени. Тут звонок Андропову. «Юрий Владимирыч, ЧиПе, — кричат в трубку, — на Камчатке лейтенант напился и не выполнил приказ. Десять ракет не уничтожил, а долбанул ими по Вашингтону».

— А Андропов что? — Рябенко с интересом ждал развязки.

— А Андропов говорит, мол, во-первых, не лейтенант, а генерал-лейтенант, а во-вторых, пока наш народ пьет, Советский Союз не встанет на колени!

Рябенко захохотал, громко, в голос.

— Слушай, может это ты на прапорщика Васю намекаешь? Ой, чувствую, зря мы отправляем его на Камчатку! Как бы не вышло чего… — просипел он, смеясь.

Меня тоже пробрал смех. Прапорщик Вася и его мама были предметом разговора вчера утром, а теперь казалось, что все случилось давно.

— Тебя подвезти в Кретово? — предложил Александр Яковлевич.

— Нет, — ответил я. — Пройдусь немного, проветрюсь. В голове будто рой пчел, обдумать надо все.

— Ты смотри осторожнее, после такого дежурства. Но, как знаешь, — не стал настаивать генерал. Он сел в «Волгу» и уехал.

Я прошел мимо памятника Героям Плевны.

— Папа, смотри, а у дяденьки губы накрашены! — взвизгнул ребенок за моей спиной. Судя по голосу, лет пяти, не больше. — А у второго дяди ресницы синие и тени голубые как у моей мамы! Папа, а дяденьки — клоуны⁈

Я невольно оглянулся. Маленькая девочка в красной курточке и белой беретке прыгала возле отца.

— Да, дяденьки клоуны, — как-то поспешно ответил дочери мужчина, взял ее за руку и потянул прочь, в сторону Красной площади.

Я посмотрел на группу туристов и не поверил своим глазам: у памятника Героям Плевны группой стояли геи. Самые натуральные, манерные! Но самым удивительным было даже не это. Удивительно, что их сопровождала чиновница из ЦК.

Глава 19

Я подошел поближе. Геи громко разговаривали по-немецки. Если бы не грубые голоса и кадыки, некоторых из них можно было бы принять за девушек. Длинные, ниже плеч, волосы, накладные ресницы, накрашенные яркой помадой губы. Одеты в расклешенные джинсы с бахромой, из-под расстегнутых ярко-розовых курток виднелись вязаные женские жилетки, поверх разноцветных рубашек. Их манерное кривлянье неприятно бросалось в глаза. Они действительно казались злыми клоунами на фоне скромно одетых советских прохожих. У входа в гостиницу «Интурист» эта группа смотрелась бы куда органичнее, чем здесь, у памятника. Впрочем, в СССР 1970-х она нигде не может смотреться органично.

В прилегающих к памятнику Героям Плевны зданиях размещались серьезные учреждения: ЦК КПСС, Министерство черной металлургии, и много разных комитетов. В рабочий день туда спешили серьезные люди, приехавшие по делам из разных регионов, чтобы решить сложные хозяйственные вопросы. Их контраст с немецкой группой не просто бросался в глаза, он был вопиющим! Люди по дуге обходили немцев, бросая на них недоуменные взгляды.

Чиновница тоже на немецком отвечала на вопросы, но делала это тихо. Было видно, что ей настолько не по себе, что готова провалиться сквозь землю. Она была одета в строгое синее пальто, на шее повязан легкий лиловый шарфик, на голове классическая шляпка с узкими полями. Руки в перчатках, в руках маленькая кожаная сумка. Обувь на низком каблуке, но видно, что не дешевый кожзаменитель, а настоящая кожа. Я знал ее, это была Лариса Лисюткина, инструктор международного отдела ЦК КПСС. Точнее, ее знал Медведев и, как я понял из его воспоминаний, был с ней в приятельских отношениях.

— Лариса, привет! Сто лет тебя не видел! — приблизившись, я поздоровался, потом кивнул в сторону ее группы. — А у тебя, смотрю, цирк уехал, клоуны остались?

Геи что-то оживленно обсуждали между собой, бросая на меня заинтересованные взгляды.

— Это не цирк, это хуже, — Лисюткина затравленно оглянулась. — Ты представляешь, эти идиоты из Комитета молодежных организаций не нашли ничего умнее, как пригласить в Москву активистов гей-движения из Западного Берлина! Как вообще такое возможно? Они же все… эти… гомосеки! Стыд-то какой… Хоть бы с нами посоветовались. Проконсультировались. Но нет, отнесли приглашение на подпись Капитонову, а тот подмахнул не глядя. Он вообще последнее время чудит.

— В голове не укладывается… — я не преувеличивал, а действительно был в шоке не меньше Лисюткиной.

— Аббревиатуру неправильно расшифровали, — пожаловалась Лисюткина. — Тоже Ваня постарался. Сказал, что HAW — это борцы за мир и молодые коммунисты. А оказалось, молодые гомосексуалисты — Homosexuelle Aktion Westberlin.

— И ты не боишься их водить у памятников? Вряд ли их интересуют наши герои.

— Их интересует интеграция советских гомосексуалистов в общество. А где я им педера… — она споткнулась на полуслове, прокашлялась и продолжила: — Где я им возьму мужеложцев? У нас за это вообще-то статья уголовная!

— До пяти лет, между прочим, — поддразнил я Лисюткину. — Не боишься загреметь за пропаганду такой дряни?

— А мне что делать? — она поправила очки, съехавшие к самому кончику острого носа и с ненавистью посмотрела на своих подопечных. — Капитонов приставил к ним куратором Дебелова. А тот сказал, чтобы я закрыла на все глаза и показывала то, что они попросят. Сказал, что собственноручно мне премию выпишет, сразу, как только товарищи… гм… не коммунисты уберутся обратно, в свой Западный Берлин. Я не знаю, что будет, если дойдёт до Бобкова. Филипп Денисович с меня шкуру спустит.

— Ты-то здесь причем? Вали на Капитонова. Строй из себя невинную девочку, мол, знать не знаю, ведать не ведаю. А чего их к памятнику понесло?

Лариса, видимо, была очень зла, потому что ответила, как есть:

— Потому что памятник издалека похож на хер мужской!

Сообразив, что только что ляпнула, густо покраснела. Быстро отвернулась от меня и снова занялась подопечными немцами. Рассказывая что-то по-немецки, повела их за собой в сторону Новой площади.

Посмеявшись, я все-таки решил выяснить, случайность это или же целенаправленная провокация? Перешёл Старую площадь и вошел в здание ЦК.

Правильно говорят, что на ловца и зверь бежит — навстречу мне шел Иван Капитонов, собственной персоной. В руке он держал стеклянную бутылку «Нарзана». Я попытался прочесть его мысли, но тщетно. Его разум по-прежнему был закрыт для меня.

— Иван Васильевич, уделите мне немного времени, — вежливо остановил я его.

— Чем я заинтересовал охрану нашего любимого Леонида Ильича? — спросил он слегка издевательским тоном.

— Да вот понимаете… Я тут наткнулся на делегацию. Интересно, вы лиц нетрадиционной ориентации специально пригласили или по незнанию?

Капитонов расплылся в самодовольной улыбке. Глаза его при этом лучились хитростью и юношеским озорством.

— Не думаете же вы, что я специально устроил этот пранк? — выпалил он и осекся, пристально вглядываясь мне в глаза.

Получилось, будто прикусил язык, неосторожно ляпнув слово из лексикона будущего. Но это уже во второй раз, потому я не поверил в случайную оговорку.

Капитонов продолжал внимательно разглядывать меня. Прощупывает, выводит на разговор? Я тут же почувствовал давление извне. Ощущение такое, будто в голову пытаются пролезть тонкие, длинные щупальца — через уши, через глаза, через нос.

Значит, Капитонов тоже обладает способностью читать мысли, и сейчас пытается это провернуть со мной. Теперь понятно, почему я его совсем не «слышал». Нашла коса на камень, как говорится.

Я представил вокруг себя сверкающую сферу, которая отражает любой вид излучения. В которой сгорают эти мерзкие щупальца чужого сознания. И давление тут же пропало.

Капитонова передернуло. Он машинально сунул мне в руку бутылку с минеральной водой. А я машинально взял. Иван Васильевич потер виски, наморщил лоб и кашлянул.

Я молча смотрел на него, а моя интуиция советовала не спешить и быть осторожнее.

— Простите, что это значит — пранк? Никогда раньше не слышал этого слова.

Капитонов сразу расслабился, напряжение в его взгляде спало, он заулыбался и соврал мне:

— Это американский термин, специфический, — он ухмыльнулся и включил «дурачка». — Точного перевода не знаю, но звучит красиво. Кажется, им пользуются американские докеры.

Он торопливо развернулся и стал быстро подниматься по лестнице на второй этаж:

— Простите, я что-то плохо себя чувствую, пойду в медпункт.

Я не стал его догонять, но некоторое время еще провожал взглядом удаляющуюся фигуру. Я уже был уверен, что Капитонов — попаданец. Вполне возможно, что из того же времени, что и я — словечки соответствуют. Также высока вероятность, что на самом деле это молодой парень, которому не повезло оказаться в теле 61-летнего секретаря ЦК Капитонова. Слишком уж несерьезное поведение, постоянно приколы какие-то странные. Так-то, если мои предположения окажутся правильными, ему можно лишь посочувствовать. Насколько повезло мне из 65-летнего попасть в тело 39-летнего, настолько не повезло ему переместиться из юноши в старика.

Теперь я совершенно под другим углом посмотрел на недавнее присутствие Капитонова на совещании в Пицунде. Парня, похоже, интересуют реформы. И видимо он пытается их направлять в нужное ему русло. Вот только в какое? Вдруг он был ярым антисоветчиком? Или ему просто плевать на СССР, но хочет поиграться, подергать за рычаги власти. Пока не могу понять. Но держаться буду настороже. И в любом случае не отстану — попытаюсь вывести Капитонова на откровенный разговор.

Утренний допрос Рыжова и его перегруженная геймерскими словечками речь тоже предстала теперь совсем в другом свете. Но я не верил, что мой современник может быть до такой степени испорченным, чтобы заказать убийство Генсека. Тем более, таким мерзкий способом, как зомбирование совершенно постороннего человека. Хотя, что я знаю о его вывертах сознания? Ведь пока факты свидетельствуют против Капитонова — и лексика будущего, и навыки телепатии…

Я вдруг замер, вспомнив кое-что важное. Посмотрел на бутылку минералки, которую сунул мне в руку Капитошка. А ведь это идея!

Я быстро вышел из здания ЦК и вернулся на Лубянку. Позвонил с вахты помощнику Андропова, Виктору Иванову. Вначале представился сам, потом попросил:

— Виктор Александрович, мне надо поговорить со следователем, который снимал отпечатки в игровом зале.

— Хорошо, все сделаем. Передайте трубку дежурному.

Я передал трубку, дежурный выслушал распоряжение Иванова, тут же взял под козырек и выписал мне пропуск.

Я прошел в следственный отдел. Отдал бутылку на экспертизу, попросил сверить отпечатки пальцев с теми, что нашли в подсобке.

Процедура снятия отпечатков заняла всего пятнадцать минут. А вот сверка с образцами растянулась на полтора часа. Я за это время успел погулять по округе. Когда вернулся, меня уже ожидали готовые результаты проверки. Отпечатки не соответствовали тем образцам, что были найдены ранее. Я вздохнул с облегчением. Так как где-то в глубине души надеялся, что попаданец номер два не совсем сволочь. В общем, с Капитонова частично снял подозрения, но вопросов по делу меньше после этого не стало.

Покинув главное здание Комитета госбезопасности, вернулся к памятнику Героям Плевны. И вдруг вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Напротив памятника, на другой стороне Старой площади стояли дома еще дореволюционной постройки. Прошел туда и свернул в Харитоньевский переулок. В полуподвальном помещении пристройки к пятиэтажному дому находилась неплохая закусочная.

Спустился вниз, вошел в полутемный зал. Тусклые лампочки не справлялись с освещением. Свет из окна падал только на стойку раздачи. За кассовым аппаратом сидела дородная тетка в застиранном белом халате. Она посмотрела на меня, нехотя встала и спросила таким тоном, будто делала мне одолжение:

— Чего вам?

— Мне бы пожрать, уважаемая, и повкуснее, — попросил я, может, не вежливо, но в пределах нормы. Как раз подходило под окружающую атмосферу.

— Выбирайте, — тетка флегматично кивнула на стойку раздачи.

Взял селедку с яйцом, посыпанную сверху зеленым луком и еще какой-то зеленью, гречку с печенью и два стакана томатного сока. Несмотря на не самый радушный прием, готовили здесь вкусно. При желании можно было купить и сто граммов водки или коньяка. Но пьяных разборок здесь никогда не бывало. Из-за близости серьезных учреждений, милиция заглядывала сюда часто. Да и контингент, посещающий это заведение, в основном состоял из командировочных.

Я поставил поднос на свободный стол, сел и с наслаждением вдохнул аромат горячего блюда. Но — сначала селедка! Не заметил, как опустошил тарелку. Печень тоже была выше всяких похвал, просто таяла во рту. Поев, выпил стакан сока, предварительно размешав в нем щепотку соли. Второй стакан томатного сока остался нетронутым. Огляделся — люди за другими столиками ели, выпивали, курили. Отодвинул поднос, взял с соседнего стола пепельницу и тоже закурил.

Итак, Иван Капитонов на самом деле уже не Иван Капитонов. А вот кто — пока не знаю. Подозреваю, что молодой парень из двадцать первого века. Трудно поверить, что такое бывает: два человека, вооруженные знанием будущего, оказались в одном времени, и оба попали в высший эшелон власти. С другой стороны, разве легко в принципе поверить в реальность перемещений во времени или как там правильно назвать это наше попаданчество? Еще и телепатия вдобавок. Так что, чего уж там…

Если моим козырем было то, что я непосредственно приближен к Генеральному секретарю, то Капитошка — так я называл про себя попаданца номер два — был в центре всех кремлевских интриг. И если реальный Капитонов сильно не высовывался, а для интриг был туповат, то попаданец, как я понял, чувствовал себя куда бодрее. Вон как ловко навязался на встречу в Пицунде. Но серьезными делами заниматься не может или не хочет, вечно придуривается. Вот и с этими немецкими педерастами… Уверен, что не ошибся, а специально устроил прикол. Пранк, как он говорит.

Размышляя, я покинул закусочную. Накрапывал теплый сентябрьский дождик, но захотелось немного пройтись пешком.

Я медленно дошел до Китай-города, спустился в метро. И тут же ощутил острый, сверлящий взгляд в спину. За мной, похоже, кто-то следил.

Подошел поезд, открылись двери, но я не спешил заходить. Потом запрыгнул в вагон в последнюю секунду и резко оглянулся. На меня в упор смотрел с перрона неприметный гражданин в шляпе и пальто. Прежде чем поезд тронулся, я успел настроиться на его мысли:

«Черт, оторвался. Ничего, на следующей станции примут» — прозвучало в мозгу незнакомца.

Значит, действительно слежка и наблюдатель не один.

Я доехал до станции Ждановской. Вышел из вагона, прикидывая, что могу выйти наверх, сесть на электричку или на автобус. На Вишняковской улице серьезный транспортный узел, там легко можно затеряться — очень много переходов, остановок, людей.

Но выйдя из вагона, я не успел сделать и пары шагов к эскалатору. Ко мне тут же подошли два постовых милиционера. Два сержанта — старший и младший.

— Ваши документы? — прозвучал дежурный вопрос.

Я достал удостоверение, раскрыл его. Обычно в любой ситуации удостоверение действовало безотказно — рука к козырьку и «Проходите пожалуйста». Но сегодня не сработало.

— Пройдемте! — сказал старший сержант и подумал: «Как минимум премию дадут за поимку опасного преступника».

Я не стал спорить, надеясь решить вопрос миром. Ну перепутали с кем-то, бывает. Ориентировку получили, теперь гребут всех, кто хоть немного похож на преступника.

Встав с двух сторон, милиционеры увлекли меня в конец платформы, где находилось опорный пункт.

— Не беспокойтесь, товарищ, если ошибка вышла, сейчас проверим и отпустим, — сказал старший сержант, но при этом подумал: «Только бы не дернулся… Не дай бог, стрелять придется. Интересно, кто он: предатель или иностранный шпион? Корочки КГБ-шника как настоящие. Мелкий преступник такие не достанет».

В сочетании со слежкой, которую я заметил, картина рисовалась не самая радужная. Похоже, пока я осторожничаю, под меня копают все глубже. И доблестная советская милиция задействована в этой схеме. Причем явно вслепую — считают меня шпионом или бандитом. Ладно, попробуем и с этим разобраться…

Но уже подходя к дверям опорки я услышал мысли второго милиционера. И они были куда опаснее:

«Риск, конечно, немалый… Откровенно говоря, задание дерьмецом попахивает… Хорошо хоть не пристрелить на месте, а обездвижить и доставить куда следует… Впрочем, пункт назначения о многом говорит. Отвезите за Ногинск, на пятьдесят шестой километр Горьковского шоссе. Сразу после Соколово съезжайте на просеку влево, там вас встретят. Понятное дело, что ради обычного допроса в глухой лес вывозить не нужно. Тут кое-что пострашнее намечается. А мы с Петровым, получается, как бы свидетели. Да нет, какие свидетели — соучастники!»

Пахнуло лихими 90-ми. Не ожидал я услышать подобное в 1976-м. На меня словно вылили ушат холодной воды. И тогда я решил действовать иначе. Возможно, излишне рискованно, но что оставалось делать в такой ситуации?

Неожиданно выставив ногу вправо, подсек младшего сержанта. Одновременно придавая ускорение толчком в правое плечо. И с размаху врезал его носом в мраморную стену. Развернувшись, схватил второго милиционера за запястье, резко дернул, ломая сустав. Он, кажется, боялся, что придется стрелять, если я дернусь? Ну вот больше может не бояться — в ближайшие пару месяцев стрелять этой рукой точно не сможет.

Пока постовые не очухались, я бегом ринулся в тускло освещенный служебный тоннель.

Добежал до ближайшего поворота. Достал железнодорожный ключ, так называемый «ключ от всех дверей». Разумеется, он открывал не каждый замок, но с техническими и служебными помещениями справлялся отлично. Я нашел в стене неприметную дверцу — штырь ключа вошел в паз замка как родной — провернул и рванул на себя ручку.

Захлопнув дверь, поставил на защелку и прислонился спиной к холодному металлу. За дверями, по коридору раздался топот ног. Бежало несколько человек. Видимо, горе-милиционеры вызвали подмогу.

У меня было два варианта: пересидеть здесь, пока погоня уйдет в другую сторону. Или же искать выход и выбираться. Пожалуй, второе будет получше. Если сейчас сообразят, что я ушел, вызовут проводника с собакой. И там уж стесняться не будут, будут стрелять — возможно, на поражение.

Благо, я попал не в изолированное помещение, а потому смог идти дальше. Минут пятнадцать блуждал по коридорам, пока не наткнулся на шахту, ведущую вверх. Скобы оказались старыми — видно, что давно не пользовались этим проходом.

Я полез вверх, рискуя сорваться. Проверял каждую скобу, прежде чем схватиться за нее рукой. Путь наверх казался бесконечным. Но все когда-нибудь кончается — и я наконец-то добрался до крышки люка. Уперся руками в стены шахты и изо всех сил надавил спиной на люк. Молился, чтобы на нем ничего не стояло.

Мне повезло — крышка сдвинулась и отошла в сторону. Я нажал сильнее, и она со звоном опрокинулась.

Вылез в маленьком коридорчике. Позади меня возвышалась стена, а широкий выход впереди закрыт решеткой. Это был погрузочный бункер. Сюда загоняли машину, сверху открывались створы бункера и ссыпался груз. Посмотрел наверх — мне снова повезло — бункер был открыт!

Допрыгнуть не получилось, слишком высоко. Я подошел к решетке. Замок старый, крепился на проржавевшей дужке. Несколько сильных ударов ногой — и замок отвалился. Правда, вместе с решеткой. Я вышел и осмотрелся.

Тупик грузового двора. Грязный, загаженный, заваленный мусором, старыми ящиками, разбитыми бочками. Взобрался на гору хлама, спрыгнул на другую сторону забора. И оказался на знакомой улице. Вешняковский тупик. Эта улочка примыкает к Кусковскому лесопарку. Теперь аккуратно добраться до деревьев, и там по дорожкам выйти к остановке электрички.

Как мог, привел в порядок одежду. Вымазался, конечно, с ног до головы.

Сел в электричку, но не расслабился, а, на всякий случай, сначала прошел по всем вагонам. Пассажиров было немного, и никто из них не обращал на меня внимания. Разве что какая-то фифа брезгливо подумала: «Алкаш вонючий».

Решил не рисковать, вышел на остановке «Серп и Молот». Лефортово.

Вскоре ноги сами привели меня к знакомой двери. Нажал на кнопку звонка. Дверь распахнулась, и я услышал знакомый голос:

— Владимир Тимофеевич, а вы здесь как⁈

Глава 20

Алевтина смотрела на меня растерянно, все еще держась за ручку двери. Представляю, каким я предстал перед ее глазами. Бомжара грязный, да и только.

Она была такой милой, такой домашней и уютной в цветастом фланелевом халате и косынке в горошек, из-под которой выбивались светлые локоны. На поясе повязан белый фартук, через плечо перекинуто полотенце. Ну просто классика жанра — жена встречает усталого мужа с работы.

Я отогнал от себя ненужные мысли, вспомнив о жене и дочках. В голове всплыла строчка из песни Высоцкого: «…был чекист, майор разведки и прекрасный семьянин».

Аля смотрела на меня округлившимися глазами, в которых плескался немой вопрос.

— Пустишь? — спросил ее.

Она спохватилась:

— Конечно! Заходи. Что случилось⁈ Да проходи ты уже, что стоишь.

Аля схватила меня за рукав и затащила в квартиру. Я тут же захлопнул дверь, закрыл на все замки, навесил цепочку. Игнорируя удивленно взлетевшие брови хозяйки квартиры, прошел в прихожую, рухнул на табуретку и прислонился к стене. Глаза сами закрылись. Когда я спал последний раз? Не помню.

Алевтина присела на корточки рядом со мной.

— Володечка, бедненький, ты цел? — шептала Аля, ощупывая мое лицо, плечи, руки. — Ничего не сломано? Скажи, где болит?

Я открыл глаза, с улыбкой посмотрел на нее. Ее забота была приятна, согревала и успокаивала. И то, что она оказалась сейчас здесь, в новой квартире, а не в Капотне, большая удача для меня.

— Так, Алевтина, выключай медсестру. Просто налей мне воды. И где у тебя телефон?

Я осмотрелся. Аля уже привезла мебель в новую квартиру. В зале еще были видны коробки, а на кухне уже стоял собранный кухонный стол, на нем стопки посуды. Обычный беспорядок, неизбежный при любом переезде.

Аля метнулась на кухню, зажурчала вода. Быстро вернулась назад, сунула мне в руки стакан воды. Я в три глотка осушил его.

— Телефон, — напомнил застывшей напротив Алевтине.

Она ойкнула и, всплеснув руками, убежала — на этот раз в зал. Телефон несла минут пять, провод путался в коробках и узлах, в одном месте оказался обмотанным вокруг ножки большого обеденного стола. Аля сначала снимала со стола узлы с постельным бельем и одеждой. Потом двигала стол, освобождая телефонный провод.

— Алевтина, просто выдерни штекер из телефона и освободи провод, не таская за собой аппарат, — посоветовал я, устав ждать.

— Володя, ну ты скажешь тоже, — крикнула она из зала. — А как ты звонить будешь? У меня паяльника нет, провод же назад припаивать надо будет. И отвертки тоже нет, чтобы аппарат раскрутить.

Я прикусил язык. Совсем забыл, что корпус советских телефонных аппаратов был намертво посажен на болты. Хорошо хоть, что сам провод был таким длинным, для семьдесят шестого года это несвойственно. Надо будет поинтересоваться, кто раньше жил в этой квартире. Длинный телефонный провод — это признак высокого статуса бывшего владельца. Вспомнилось также, что до 1980 года сами телефонные аппараты считались собственностью телефонных станций.

Надо быть аккуратнее с мелочами, особенно, в быту. Расхожая фраза, но верная: «Дьявол кроется в деталях».

Усталость накатывала волнами. Вытянул ноги и опустил руки вдоль тела. Ладони саднило. Поднял руку, посмотрел. Кожа на ладони содрана — когда это случилось, сейчас не вспомню под угрозой расстрела. Слишком быстро происходило все в метро. Скорее всего, когда поднимался по лестнице, или когда упирался в стены шахты, пытаясь спиной сдвинуть крышку люка.

— Володя, может умоешься? А я одежду заштопаю. Я хорошо штопаю, даже незаметно будет. Вон на брюках какая дыра, — Алевтина присела рядом, погладила меня по бедру, потрогала вырванный клок ткани, приложила его к дыре на брюках. — Так что стряслось?

— Аля, сейчас слушай меня внимательно. Давай договоримся на будущее. Впредь ты обращаешься ко мне только на «Вы», и только «Владимир Тимофеевич».

— Подумаешь, ну и ладно, — она встала, сунула мне телефонный аппарат и отошла к противоположной стене. Обиженно надув губы, сложила руки на груди.

— Аля, ты зря обижаешься. Просто если ты по привычке обратишься ко мне на службе «Володя», или, еще хлеще — «Володечка», то будут большие проблемы. И у тебя, и у меня, — я буквально на пальцах объяснял ей элементарные вещи. — А привычка — вторая натура. Сейчас я сделаю несколько звонков. Возможно, сюда приедет Рябенко и еще кто-нибудь из следственного управления Комитета. Поэтому веди себя так, будто я тебе совершенно посторонний человек. Просто коллега по работе. Поняла? А теперь быстро переоденься, скоро сюда приедет начальство.

— Я же не дура, — буркнула Аля. — Звоните давайте… Владимир Тимофеич!

Она ушла в зал, но проходить дальше в комнату не стала. Я набирал номер Рябенко, наблюдая, как она переодевается. Вот ведь зараза!

Александр Яковлевич ответил сразу. Я рассказал ему о слежке в метро, о попытке ареста. Признаться, соврал, что применил силу лишь в порядке самообороны. Но не мог же я ему сказать, что предупредил намерения постовых, так как прочитал их мысли! Далее кратко обрисовал генералу текущую ситуацию. И спросил, что мне делать дальше.

— Сиди на месте и никуда не высовывайся, — резко ответил Рябенко. — Хвоста точно за тобой не было? Я сейчас буду.

Я положил трубку на телефонный аппарат, думая, скольких проблем можно было бы избежать, будь сейчас сотовая связь. Имей мы в карманах мобильники, все вопросы решали бы сразу. А уж отследить местонахождение смартфона вообще дело техники. Хотя, тут палка о двух концах. Вряд ли бы я ушел от слежки, будь в этом времени развиты такие технологии контроля.

— Володя, — Алевтина стояла в дверях зала. Она была испугана, лицо бледное, большие круглые глаза теперь стали как блюдца, занимая буквально пол лица. — Ой… хм… Владимир Тимофеевич… Может мне в Капотню поехать? Чтобы не мешать вам. Я уже оделась, осталось плащ накинуть и обуться.

— Аля, ты слышала мой разговор с Рябенко. Вот именно сейчас я не уверен, что если ты откроешь эту дверь, сюда не вломится наряд милиции. И я не уверен, что ты в целости доберешься до Капотни. Поэтому просто иди в зал и разбирай вещи. Ты же этим занималась?

Она молча кивнула, и послушно отправилась выполнять поручение.

Сам я прошел в кухню, по пути выключив свет. Нестерпимо захотелось курить. Поискал глазами пепельницу. Не обнаружив, взял из горки посуды блюдце поменьше. Прикурил, по-военному прикрывая огонек ладонью. Так, скрывая огонек сигареты, сделал несколько затяжек, выпуская дым в открытую форточку. Сам стоял немного в стороне, чтобы меня не заметили с улицы или из окон дома напротив. Пепел стряхивал на блюдце.

Мысленно просканировал улицу, насколько смог дотянуться. Все спокойно. Никто не искал меня, никто не сидел в засаде. Значит, я все-таки ушел от слежки.

Послышался рев мотора и визг тормозов. У подъезда остановилась знакомая «Волга», из которой вылетел Рябенко. Следом подъехала вторая, из нее вышли еще двое в штатском.

Я затушил сигарету и вышел к входной двери. Открыл замок, впустив в квартиру генерала и его спутников.

— Я после твоего звонка сразу набрал Андропову. Доложил о ЧП… — он споткнулся. — Вот ты, Володя, со своими анекдотами! Сказал ЧП — и вспомнил утренний разговор. Совсем не к месту! Ладно, Андропов приказал привезти тебя на Лубянку. И срочно. Теперь Алевтина. Ну-ка, иди сюда, красавица.

Аля вышла из зала, перепуганная не на шутку. Она теребила в руках какую-то тряпку.

— Сейчас тебя отвезут в Капотню. Заберешь сына и вернешься сюда. Одного человека оставлю в охрану. Заодно поможет тебе мебель передвинуть и навести здесь порядок. Пока не убедимся, что опасности нет, будешь под присмотром. Все, выдвигаемся.

Алевтина быстро накинула плащ, натянула сапоги на платформе.

— Я готова, — сказал она.

Рябенко пропустил ее вперед. Мы с Александром Яковлевичем вышли следом, подождали, пока Алевтина закроет двери и спустится по лестнице. Один из сотрудников в штатском проводил медсестру до машины, усадил на заднее сиденье. Волга тронулась.

Мы с генералом на второй машине поехали на станцию Ждановская, в пятое линейное отделение МВД. По пути к нам присоединились еще две машины с усилением из центра специального назначения Комитета КГБ.

Само отделение находилось на Вишняковской улице. Рядом с крыльцом стояли милицейские УАЗики, толпились милиционеры. Тут же находился кинолог с собакой. Неподалеку от милицейских машин стояла черная «Волга», в которой со скучающим видом сидел водитель в милицейской форме. Видимо, прибыл кто-то из начальства.

Мы с Рябенко вышли из своей машины, к нам тут же подошли трое милиционеров, причем один был с автоматом. За нами сразу стеной встали парни из спецотдела, двое заступили за милиционеров, готовясь перехватить у них оружие. Работают профессионально, чекисты, что тут скажешь!

— Добрый вечер, товарищи, — поздоровался Рябенко. — Что у вас тут происходит?

— Документы! — вместо приветствия рявкнул хмурый капитан милиции. Тот, что с автоматом навел на нас ствол.

Я сначала удивился их наглости. Перед обычными милиционерами генерал КГБ, но они игнорируют субординацию абсолютно. Потом вспомнил о противостоянии КГБ и МВД перед Олимпиадой. Ведь эти две конторы издавна на дух не переносили друг друга.

— Сынок, ты хоть автомат с предохранителя сними и затвор передерни, — ласково посоветовал Рябенко. — Как ты стрелять будешь, если я вдруг действительно особо опасный преступник?

Милиционер смутился, опустил автомат.

— Если вас не убедили мои генеральские погоны, вот удостоверение. Генерал-лейтенант Рябенко, — представился Александр Яковлевич. — А теперь проводите меня к вашему начальству и расскажите, что у вас здесь происходит.

Капитан вытянулся по стойке смирно, приложил руку к козырьку фуражки.

— Виноват, товарищ генерал! Идет операция по поимке особо опасного преступника. О том, что в ней участвует КГБ, мне никто не сообщил. Виноват, товарищ генерал, ошибка вышла.

Мы поднялись за капитаном по высоким ступеням, прошли на второй этаж. В отделении было шумно, несмотря на вечернее время. Было ощущение, что мы попали в растревоженный муравейник. Мимо нас бегали сотрудники, громко переговаривались, разрывались звонками телефоны в кабинетах.

Проходя мимо доски «Их разыскивает милиция», увидел в центре свою фотографию. Обратил на нее внимание и Александр Яковлевич. Он обернулся к сопровождающим нас милиционерам и приказал:

— Немедленно снимите это!

Капитан кинулся выполнять приказ. Сдернул бумажный лист с моим портретом с доски и только тогда понял, что разыскиваемый «преступник» находится рядом с ним. Он смотрел на меня непонимающим взглядом и открывал рот, не произнося ни звука. Не смог сформулировать вопрос, бедняга.

— Что смотрите так, товарищ капитан? Вот тот, кого вы разыскиваете. Подполковник Медведев, девятое управление КГБ СССР. И мой заместитель. А теперь быстро к вашему руководству!

На капитана было больно смотреть. Он побледнел, видимо, ноги перестали держать его, и милиционер опустился на ближайший стул. Но тут же вскочил, снова отдал честь и пошел впереди нас, показывая дорогу в кабинет начальника.

В кабинете мы застали не только начальника отделения. Тот стоял, вытянувшись по стойке смирно, перед ярким брюнетом, явно выходцем с Кавказа. Кавказец красовался в милицейской форме с полковничьими погонами. Полковник стоял к нам спиной и распекал начальника отделения.

— Тебе предоставили фото, точно сказали, каким поездом он приедет. Твои бараны что, не могли просто взять его и передать кому следует⁈ Если подчиненные идиоты, то почему сам лично не пошел на задержание? Особо было отмечено, что человек опасен, что окажет сопротивление при задержании! Трифонов, я же тебя по человечески просил! Напомнить тебе, чем ты мне обязан?

Видимо, он слишком увлекся своими гневными воплями. Так как даже не обратил внимания на открывшуюся дверь. Генерал Рябенко молча слушал речь вошедшего в раж полковника.

Начальник отделения, подполковник Трифонов, напротив, видел нас, но даже взглядом не намекнул полковнику на то, что он говорит такие откровенные вещи в присутствии свидетелей. И каких!

Генерал Рябенко не стал долго разговаривать. Ему уже все было ясно — полковник сказал достаточно, чтобы подтвердить мой рассказ.

— Арестовать. Обоих. — коротко приказал Рябенко.

Наши ребята, вошедшие следом в кабинет, тут же выполнили приказ. Я пожалел, что еще нет ОМОНа. Маски шоу сейчас были бы как никогда кстати. Да и эффект при работе ОМОНА куда более яркий.

— Вы не имеете права! Я заместитель начальника Московского уголовного розыска, полковник Кобахидзе! Где санкция прокурора⁈ — закричал кавказец, опомнившись.

Я настроился на его мысли.

«Джармен, собака! Как же ты меня подставил!» — думал горячий грузинский мужчина.

— Ну, замом вам недолго осталось быть, — ответил ему Рябенко. — Оружие, документы на стол, Ребята, обыщите его. И начальника отделения тоже. Повезете в нашей машине, а то последнее время в милицейских УАЗиках часто умирают. Ну вот прямо не довозят арестованных до места. То понос, то золотуха, то сердечный приступ!

Наши сотрудники в штатском быстро выполнили приказ. Милиционеры не вмешивались. Они стояли в коридоре и просто смотрели, как их начальство в наручниках ведут вниз.

— А где эти бравые постовые милиционеры, которые пытались задержать подполковника Медведева в метро? — спросил генерал у капитана, так и стоявшего в коридоре по стойке смирно.

Вошел знакомый по дневным приключениям сержант с раздувшимся носом и фингалами под обоими глазами — классика при сломанной переносице. Следом в кабинет протиснулся второй, с гипсовой лангетой на руке и запястье. Оба были испуганы, даже не смели поднять на меня глаз.

— Ну что, герои? Настоящих преступников ловить вам некогда, а тут отличились, — пожурил их Александр Яковлевич. — Устроили гонку с препятствиями в служебных тоннелях. Рассказывайте.

— Мы выполняли приказ. Начальник отделения передал нам фото и ориентировку. Еще с утра. А потом начальнику позвонили и сказали, на каком поезде едет подозреваемый и во сколько будет на станции Ждановская. Приказали задержать, — уныло отчитался милиционер со сломанным запястьем.

— Сейчас напишите объяснительные, наши сотрудники проследят, чтобы вы ничего не упустили. Для вашей же безопасности ночь вы сегодня проведете в следственном изоляторе КГБ. Ну что в дверях встали? Дайте пройти.

Милиционеры выскочили в коридор. Рябенко вышел из кабинета и направился к лестнице. Я шел следом.

Спустившись с крыльца, генерал остановился.

— Собаку отпустите, — сказал он кинологу. — Зачем животное мучить? Всех, кого надо, задержали.

Мы прошли к машине. Уже тронулись, выехали с Вишняковской на Свободный проспект, когда Рябенко спросил:

— Есть еще что-то, что мне надо знать?

— Есть, — ответил я. — Александр Яковлевич, вся эта история завертелась после личной просьбы Гвишиани. Но доказательств у меня нет. Если на Кобахидзе надавить, возможно, признается. Но вот как быть с тем, что Джермен Михайлович — зять Косыгина, я не знаю.

— Я тоже не знаю, будем решать вопросы, когда они созреют, — ответил Рябенко. — Но слишком уж ты информирован, Володя. Я бы посоветовал не показывать этого при Андропове.

— Понял, Александр Яковлевич, — ответил я. — Спасибо за совет!

Рябенко посмотрел на меня внимательно, но больше ничего не добавил. «Молодой, горячий. Лезет в самое пекло», — подумал он.

До Лубянки добрались за полчаса. Вышли из машины, быстро вошли в здание. Вечером в здании Комитета было так же людно, как и днем. Мне иногда казалось, что работа здесь не прекращается ни на минуту. Или это казалось Медведеву? Да какая сейчас, к черту, разница…

Поднялись в приемную Андропова. Его помощник, Виктор Иванов, сразу провел нас в кабинет.

Я вошел и замер.

В кабинете председателя Комитета государственной безопасности кроме самого Андропова находился еще один человек. Это был мой собрат по несчастью — попаданец номер два.

Он сидел на том же стуле, который утром занимал я. В руках Капитонов держал карандаш и, от усердия по-детски высунув кончик языка, что-то рисовал на большом альбомном листе.

Фотоархив 03

1) Галина Леонидовна Брежнева.

2), 3). Галина Брежнева и ее муж Юрий Чурбанов.

4) Капитонов Иван Васильевич.

5) Демонстрация германских активистов HAW, 1973 год.

6), 7), 8). Леонид Ильич в домашней обстановке.

9) Чета Брежневых играет в домино с охраной. Справа виден Владимир Медведев.

10) Прогулка на яхте в Крыму. 1973 год.

11) Галина Брежнева, Константин Черненко и Юрий Чурбанов во время прогулки на катере по Черному морю вблизи Севастополя. 1980 год.

12) Леонид Ильич Брежнев и кубинские братья Кастро на катере. 1974 год.

И напоследок четыре милых фото, на которых Леонид Ильич запечатлен вместе с любимой правнучкой Галей:

Глава 21

«Сколько же тебе лет на самом деле? Не хватало еще, чтобы у меня здесь путался под ногами тинейджер», — подумал я.

Ну почему его занесло именно в это время, именно в это тело? И, главное, что он делает в кабинете Андропова? Вопросов много — надеюсь, ответы я на них все-таки получу.

Однако, глядя на безобидного Капитонова, я устыдился своих недавних подозрений в том, что тот мог организовать покушение на Брежнева.

— Вы, товарищ Капитонов, не отвлекайтесь, рисуйте. Кстати, я не знал, что вы умеете так хорошо рисовать, — сказал Андропов и подумал: «Странно, у него же были проблемы с мелкой моторикой? Он даже писал с трудом, как курица лапой. Всегда, если что нужно, секретарше надиктовывал».

Капитонов похоже тоже прочел мысли председателя КГБ. Он размял ладонь, демонстративно потряс кистью, и сказал:

— Стараюсь, Юрий Владимирович, но вы же знаете, у меня проблемы с мелкой моторикой. Я даже пишу плохо, как курица лапой, — Капитонов, будто издеваясь, слово в слово повторил то, о чем подумал Андропов. — Решил вот рисованием заняться на старости лет, врачи посоветовали — во избежание проблем с сосудами.

— У вас неплохо получается, продолжайте, — кивнул ему Юрий Владимирович и повернулся к нам.

— Проходите, садитесь, — пригласил нас к столу.

Мы прошли через просторный кабинет и уселись с другой стороны длинного стола, напротив Капитонова.

— Я же вам сказал, отдыхать нужно, — Андропов покачал головой и неодобрительно посмотрел на мой пиджак с разорванным рукавом. — Загнали себя совсем, Владимир Тимофеевич. Александр Яковлевич, — обратился он к Рябенко, — дайте ему отгулы, хотя бы на неделю. Пусть отдохнет. И, проследите, пожалуйста, чтобы Медведев больше не геройствовал, хорошо?

— Сделаем, Юрий Владимирович, — кивнул Рябенко. — Но отпуск будет только после поездки в Завидово, раньше никак.

— Что ж, дела прежде всего. А вам лично, Владимир Тимофеевич, я благодарен за инициативу. С вашей помощью мы нашли важного свидетеля — и не просто важного, а ключевого, — он кивнул на Капитонова. — Сравнили отпечатки с бутылки минеральной воды, которую вы принесли, с отпечатками, снятыми в зале игровых автоматов. Мне доложили, что есть совпадение. Через этот зал проходит большое количество людей. Так как дело было вечером, и Рыжов был одним из последних посетителей, я распорядился с утра не открывать зал игровых автоматов и особо тщательно снять все отпечатки. Не только в подсобке. Также подумал, где вы могли взять подходящий образец через десять минут после того, как покинули мой кабинет? Дальше дело техники. Проверили по нашей картотеке и вышли на товарища Капитонова, который тоже вчера вечером был на месте преступления.

— Юрий Владимирович, ну я же уже объяснил, почему я там оказался, — Капитонов отложил карандаш и посмотрел на Андропова как-то даже обиженно. — Я год назад овдовел, живу один. Хоть на стену лезь с тоски. Даже работу на дом беру, чтобы хоть чем-то заниматься. Не помогает. Вчера еду вечером мимо «Науки», вижу — зал игровых автоматов. Я сказал водителю подождать меня и зашел. Просто посмотреть, чем наша молодежь интересуется и что мы им можем предложить.

— Поинтересовались и хватит, больше интересоваться не надо, Иван Васильевич, — Андропов улыбнулся, по-доброму, снисходительно. — Вы рисуйте, рисуйте. Так вот, уважаемые товарищи, так получилось, что во время посещения зала игровых автоматов кроме Ивана Васильевича там находился еще один посетитель — Рыжов. Рыжов увлекся игрой, и ни на что не реагировал. Однако товарищ Капитонов заметил человека, который подошел к Рыжову. Расскажите, Иван Васильевич.

Капитонов снова отложил карандаш и отодвинул лист бумаги.

— Я специально за ними не наблюдал. Признаться, меня увлекла эта детская игра в зале. Сидел за аппаратом и стрелял по проплывающим кораблям. В морской бой играл. Прикольно, но слишком примитивно, — он осекся, поняв, что сказал. Однако кроме меня никто не обратил внимания на «прикольную» оговорку, и попаданец номер два продолжил: — Человек, который вошел в зал, сразу направился к Рыжову, несколько минут о чем-то беседовал с ним. Потом Рыжов встал, и они вместе прошли в сторону служебной комнаты. Даже не знаю, чем он привлек мое внимание, но я запомнил его. Лицо очень интересное.

«Зато я знаю, — подумал я, вспомнив, как Капитонов пытался сегодня влезть ко мне в голову, — ты услышал их мысли, Капитоша. Тебя привлекло именно это. И мне тоже очень интересно, о чем думал преступник?»

— Я обычно внимания на посетителей не обращаю, — продолжал тем временем Капитонов. — Особенно, когда хочется просто забыться и ни о чем не думать. Особенно о покойной супруге, Клавдии Ивановне, — Капитонов реально едва не пустил слезу. — И я не видел, когда они вышли. Потом минут за пять до закрытия зала вошли подростки. Мне показалось не солидно сидеть среди них, и я тоже покинул зал. Тех двоих мужчин на улице уже не было. Я сел в свою служебную машину и уехал домой.

— Водитель служебной машины подтверждает слова нашего товарища. Но дело не в этом. Владимир Тимофеевич, скажите, пожалуйста, почему вы принесли бутылку минералки с отпечатками товарища Капитонова на экспертизу?

— Не знаю, — ответил я. — Просто интуитивно вышло.

— Почаще прислушивайтесь к своей интуиции, — усмехнувшись, посоветовал Андропов.

— Я уже нарисовал! — радостно воскликнул Капитонов. — Смотрите, как хорошо получилось!

Андропов быстро прошел к нему, взял рисунок, посмотрел. Его лицо стало очень серьезным, брови сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую нитку. Он вернулся к главному столу, снял трубку с телефона и приказал:

— Виктор, немедленно занесите папку с киргизским делом.

В кабинет вошел помощник Андропова с обычной серой папкой в руках. Он передал документы Андропову. Тот открыл папку и достал рисунок. Положил его рядом с тем, что нарисовал Капитонов. На обоих листах бумаги был изображен один и тот же человек.

— Вы свободны, Иван Васильевич. Скажите Иванову, чтобы вызвал машину, — распорядился Андропов, отпуская Капитонова.

Было видно, что тому не хотелось уходить, что ему очень интересно, но ослушаться Андропова он не посмел. Юрий Владимирович подождал, пока за Капитоновым закроется дверь и обратился к нам с Рябенко.

— Сначала предыстория, — он поднял руку вверх и потряс папкой в воздухе. — В конце лета этого года на госдаче возле озера Иссык-Куль, в Киргизии был убит председатель совета министров Киргизии — товарищ Ибраимов Султан Ибраимович. Что самое интересное, охрана — а это госдача — никого не видела. Убийство произошло по той же схеме, что и вчерашнее покушение: нарушитель прошел периметр в слепой зоне, застрелил Ибраимова из пистолета с глушителем, причем тоже из «Беретты», и спокойно вышел — так же через слепую зону — на берег озера. Когда обнаружили труп Ибраимова, прочесали все, нашли моторную лодку. Вычислили кому она принадлежит и вышли на исполнителя. Обычный человек, житель города Чолпон Ата. У него обнаружились те же проблемы с психикой, что и у нашего Рыжова. Киргизские сотрудники Комитета не разобрались в структуре личности задержанного. Да и откуда им… — Андропов вздохнул, подумав: «Беда с национальными кадрами, один на работу устроится, весь аул за собой тянет». Он вздохнул и продолжил рассказ:

— Тогда мы не предположили, что было проведено внедрение субличности. Но нам повезло — нашлись свидетели, которые видели киргизского убийцу с незнакомцем. В кафе на набережной к исполнителю подсел человек, случайно попавший на глаза присутствующему там же художнику, у которого профессиональная память на лица. Этот рисунок сделал он, — Андропов указал на лист из папки. — А этот нарисовал по памяти товарищ Капитонов, у которого, как вы знаете, тоже фотографическая память. — И он указал на второй лист.

Я взял один портрет, Рябенко второй. Рассмотрев, положили оба рисунка рядом на стол, переглянулись. Техника рисунков была разной, поза, наклон головы тоже, но то, что это один и тот же человек, было понятно с первого взгляда. Самый заурядный человек, такие обычно не запоминаются. Правильные, но мелкие черты лица, в меру длинный нос, в меру полные губы, ровные брови над небольшими впалыми глазами. Единственная запоминающаяся деталь — это небольшой шрам, пересекающий правую бровь. Причем шрам присутствовал на обоих рисунках.

— Такой пройдет рядом, не обратишь внимания, — заметил Александр Яковлевич. — И все же, были об этом человеке хоть какие-то сведения?

— Нет, совершенно ничего, — ответил Андропов. — После убийства в Киргизии разослали ориентировки по всей стране. После того, как портреты подозреваемого появились в отделениях милиции, на вокзалах, в аэропортах, похожий человек был найден повешенным в электричке, стоящей в тупике на станции Чапаевск, в Куйбышевской области.

— Где Чапаевск, а где Чолпон Ата? — удивился я. — Сомневаюсь, что он приехал в Куйбышевскую область специально, чтобы повеситься. Скорее всего, в петлю засунули кого-то похожего, чтобы отвлечь внимание от реального преступника. А психиатров проверяли?

— Вы слишком торопитесь, Владимир Тимофеевич, — Андропов прошел к столу, сел напротив нас, на тот же стул, на котором недавно сидел Капитонов. — До глубокого обследования Рыжова мы даже не подозревали, что может быть применена техника внедрения ложной личности. Но сейчас этим уже занимаются. Все, кто владеет техниками гипноза, опрашиваются. Однако страна у нас большая, так что быстрых результатов не жду. Давайте продолжим разговор в комнате отдыха, — Юрий Владимирович встал и первый вышел из кабинета в смежное помещение.

Мы с генералом присоединились к нему. Расположились в креслах вокруг небольшого чайного столика. Я, как самый молодой и младший по званию, разлил чай по стаканам, отметив, что подстаканники мельхиоровые, солидные, без лишних деталей. Подвинул ближе вазочку с рафинадом и, бросив кусочек в чай, с удовольствием сделал глоток. Рябенко пил чай по-солдатски, вприкуску. Андропов посмотрел на нас, посетовав:

— Надо было сразу вас чаем напоить. Вечер у вас, насколько я знаю, был сложным. Но, вернемся к нашим баранам… Точнее — киргизам. Вы наверное в курсе, что КГБ готовит резерв молодых, перспективных руководителей? Так вот Ибраимов был одним из них. Более того, одним из немногих не подверженных национализму кадров. Так же случайно погибли при разных обстоятельствах — чаще в автомобильных катастрофах или в результате несчастных случаев — еще шесть человек из этого списка. Еще двое умерли чуть ранее. Тогда предположили пищевое отравление. Случайности? Нет. Диверсия? Скорее всего. И диверсия масштабная, направленная против будущего нашей страны. Отрицательный отбор и так идет, не будем это скрывать. В руководство пролезают не самые честные, умные и талантливые, а подхалимы, бездельники и очковтиратели. Кто нам противодействует, до сих пор непонятно. По каналам внешней разведки мы проверили спецслужбы нашего вероятного противника. Нигде нет информации о планировании и проведении подобной операции.

— В наше время шило в мешке не утаить, — заметил генерал Рябенко. — Подготовить и, самое главное, провести такую операцию в абсолютной тайне невозможно. Обязательно будет утечка. Что знают двое, знает и свинья.

— Вы правы, Александр Яковлевич, но это не облегчает нашей задачи. И сегодняшняя провокация в отношении вас, Владимир Тимофеевич, вполне укладывается в ту же схему. Причем целью было не арестовать вас, а именно устранить. В первую очередь из охраны Леонида Ильича Брежнева. Слишком быстро отреагировали после неудавшегося покушения на жизнь Генсека. Такая оперативность пугает. Причем действуют дерзко, без оглядки. Теперь вопрос к вам, товарищ Рябенко: если бы у Кабахидзе получилось ликвидировать Медведева, у вас было бы кем его заменить?

— Незаменимых нет, Юрий Владимирович, — ответил Рябенко, — но это была бы такая потеря, что восполнить быстро и безболезненно невозможно.

— В том-то и дело, — Андропов тяжело вздохнул. Но больше всего меня сегодня поразило поведение милиции, — сказал он. — Я уже связался и довел информацию до министра внутренних дел Щелокова. Мы договорились провести совместную проверку и чистку рядов МВД. Для этого в ближайшие же дни будет создана новая структура — служба собственной безопасности.

Я решил не упускать шанс и воспользоваться доверительным разговором с главным силовиком Советского Союза. Посмотрел на Андропова, подумав, что самое время немного подкорректировать ход истории. Подразделение «А» уже создано в семьдесят четвертом, но оно более специализированное. Создано исключительно для борьбы террористами: угон самолетов, захват заложников и зданий, обеспечение безопасности наших посольств в горячих точках планеты. А вот на местном уровне подобной структуры нет. Полноценный ОМОН будет организован только в восемьдесят восьмом году. Московский милицейский спецназ, появится раньше, уже через два года — в ноябре семьдесят восьмого, когда власти начнут готовиться к Олимпиаде. Но почему бы не ускорить процесс?

— Неплохо было бы создать новую силовую структуру, — предложил я. — Отряд милиции особого назначения. Это позволит быстро реагировать на любые вооруженные нападения, ограбления, беспорядки.

— Давно назрело, — поддержал мою инициативу Рябенко. — Такая же структура нужна и в нашем комитете.

— Вы правы, силовая поддержка просто необходима нашим сотрудникам, тем более, что времена сейчас неспокойные, на носу Олимпиада. У меня есть на примете люди, которые займутся новой структурой, — сказал Андропов, подумав: «А ведь Медведев скоро перерастет генерала Рябенко. Надо начинать готовить его. Для начала повысить в звании, тем более, есть за что».

— На сегодня закончим, — Юрий Владимирович встал, мы с генералом Рябенко тоже. Он пожал нам руки и, провожая нас до приемной, сказал:

— По итогам допроса Кобахидзе я вам сообщу. Александр Яковлевич, все-таки лично проследите, чтобы доставили Медведева домой и сдали с рук на руки супруге. Послезавтра я тоже еду на охоту в Завидово — думаю, там встретимся и поговорим. Вам, Владимир Тимофеевич, до поездки приказываю отдыхать. Суток хватит, чтобы восстановить силы?

— Так точно, Юрий Владимирович! — я едва не отдал честь, но вовремя вспомнил, что не в форме.

Мы попрощались и вышли в приемную. Виктор Иванов сидел за столом, читал документы. Он коротко кивнул нам, прощаясь.

Пройдя по коридору, спустились на первый этаж и, наконец, вышли на воздух. Фонари освещали площадь, дождя не было, потеплело. Мы прошли к машине и Рябенко приказал водителю ехать в Кретово.

— До двери-то я сам дойду, — усмехнулся я, когда Рябенко вышел проводить меня до квартиры.

— Володя, с твоими способностями попадать в переделки, совсем не уверен, что ты дойдешь до дверей своей квартиры без приключений, — Рябенко улыбнулся. — И потом, приказ есть приказ. Андропов недвусмысленно приказал сдать тебя на руки супруге.

Мы поднялись по лестнице. Светлана, видимо, ждала меня у окна. Она уже заранее открыла дверь и встречала на площадке.

— Что случилось? Ты цел? — взволнованно спросила она.

— Цел и почти здоров, — ответил вместо меня генерал Рябенко. — Сдаю вам супруга на руки. Помыть, накормить и уложить спать. Послезавтра командировка. Ты, Володя, чтобы был в форме.

Он попрощалсяи быстро спустился по лестнице. Хлопнула подъездная дверь. Мы прошли в прихожую. Скрестив руки на груди, возле двери в зал стояла теща. Пока Светлана закрывала двери, я разулся.

— Из какой помойки ты вылез? — поинтересовалась Валентина Ивановна, брезгливо разглядывая мой костюм.

Кажется, она объявила мне войну. Захотелось послать ее подальше, причем открытым текстом и уснуть прямо здесь, на табуретке, рядом с вешалкой для одежды. Но заставил себя встать, пройти в ванную комнату. На споры с тещей сил не было. Разделся, бросил изодранный костюм в мусорное ведро. Светлана занесла чистое белье и свежее полотенце.

Наскоро ополоснулся, прошел в спальню, упал на кровать и отключился.

Не слышал, как утром заиграло радио, как шумели дочки, собираясь в школу, как на кухне гремела посудой теща. Проснулся ближе к обеду. «Во поле березка стояла», — доносилось из зала. Видимо, теща смотрела телевизор.

А я вдруг понял, как надо разговаривать с попаданцем номер два и решил не откладывать этот разговор в долгий ящик.

От автора: Настоящее убийство председателя Совета Министров Киргизской ССР Султана Ибраима Ибраимовича случилось в 1980 г. Дело интересное, рекомендую почитать в интернете о его расследовании. Но у нас книга местами фантастическая, а история альтернативная. Реальная история этого убийства использована в сюжете лишь как прототип для истории вымышленной. Для большей остросюжетности изменены как даты, так и обстоятельства.

Глава 22

Я натянул вельветовые джинсы и черную водолазку. Глянул на себя в зеркало — один в один Стив Джобс! Разве что более атлетически сложен. Кроме того, в семьдесят шестом Джобсу еще двадцать один год и он носит волосы до плеч. Они со вторым Стивом — Возняком — уже продали первый Apple I и пока будущий отец цифровой революции предпочитает водолазке галстук и смокинг. Черную водолазку он сделает своей визитной карточкой только через двадцать пять лет.

Еще раз посмотрел на себя в зеркало — одежда практичная. В семьдесят шестом году, как я подозреваю, еще и очень модная.

Надел КСН, сунул в нее пистолет и два запасных магазина под правую руку. Подумав, положил и связку отмычек в задний карман брюк. На фоне последних событий решил, что могут пригодиться. Нужно быть готовым ко всему.

Тихо, чтобы не привлечь внимание тещи, прошел в ванную комнату. Умылся, почистил зубы сирийской зубной пастой. Почему-то вспомнил, что в детстве любил чистить зубы зубным порошком. Мать всегда покупала «Мятный».

Прошел на кухню, заварил мерзкий индийский кофе. Отхлебнул глоток, поморщился. С ностальгией вспомнил кофемашину в своей квартире в две тысячи двадцать пятом году.

Вернулся в спальню, снял с комода шкатулку. Перебрал паспорта, свидетельства о рождении, квитанции по квартплате и в самом низу нашел чеки Внешпосылторга. Отлично! Они-то мне и нужны! Проверил кошелек. В кошельке еще семьдесят рублей налички. Это много — считай, пол зарплаты какого-нибудь рабочего.

Сунул чеки в карман, тихо прошел в прихожую. Надел на ноги мягкие мокасины, натянул на голову кепку. Снял с вешалки широкое полупальто, синего цвета, кашемировое. Пальто не любил никогда, сейчас бы больше была к месту короткая кожаная куртка, но они войдут в моду к восьмидесятому году, не раньше. Подумав, повесил пальто обратно на вешалку и натянул на себя мешковатую болоньевую куртку.

Тихо, стараясь не хлопнуть, закрыл за собой дверь. Не хотелось портить настроение, а теща, проснись она сейчас, непременно бы вынесла мозг.

Уселся в копейку, тронул пальцами амулет и, наблюдая, как пучок перьев завертелся под зеркалом заднего вида, повернул ключ зажигания.

Сначала хотел поехать в магазин «Березка», что на улице Кропоткинской, но потом вспомнил о спецотделе в ГУМе. Доехал до улицы Ильинка, машину оставил на площади Революции. Все-таки хорошо сейчас — не надо думать, где припарковаться. Личных автомобилей очень мало. Но, признаюсь, без пробок и транспортного столпотворения Москва мне уже иногда начала казаться голой и лысой. Удобно, но непривычно.

В ГУМ я зашел не с главного входа. С Ильинки имелся вход с заднего крыльца. Поднялся по узкой служебной лестнице на третий этаж, прошел в закрытую секцию Внешпосылторга.

На входе меня остановил охранник в синей униформе, спросил:

— Вы по приглашению?

Я показал ему корочки — дальнейшие вопросы сразу отпали.

Отдел занимал приличную площадь и вполне тянул на небольшой супермаркет. В ГУМе ходили толпы народа, змеились очереди, но в секции Внешпосылторга было малолюдно.

Вообще-то мне нужно было купить здесь только два продукта. Кетчуп и колу. Но, походив по рядам, я набрал довольно много.

Во первых, кофе в брикетах. Оно стоило всего четыре копейки. Этот кофе я помнил по детству. Мать покупала мне его, когда вместе ходили в магазин. И я, тогда совсем мелкий пацан, сдирал фольгу не дожидаясь, пока выйдем на улицу. Вгрызался в терпкую, сладкую плитку и замирал — тогда казалось, что лучше лакомства быть не может!

В том же отделе взял несколько пакетов кофе в зернах, купил ручную кофемолку и турку.

В гастрономическом отделе обнаружил бельгийский соус «Континенталь фудз», как было написано на этикетке, приклеенной к стеклянной бутылке. Сначала удивился, почему русскими буквами? Потом вспомнил, что для СССР все писалось на кириллице.

Но то, за чем я сюда все-таки пришел, обнаружил не скоро. Колу увидел в отделе, где продавались спиртные напитки. Обалдел — одна бутылочка стоила всего восемь копеек. Сдачу на чеки не давали и, чтобы не потерять в деньгах, взял упаковку кока-колы и упаковку баночного пива «Heineken».

Тут же, в овощном отделе купил помидоры и порадовался, увидев длинные курчавые листья салата. Все-таки салат был не самым ходовым товаром в СССР.

В другом отделе взял неплохой сыр. Удивился, увидев бульонные кубики «Кнорр» — неожиданно в семьдесят шестом году. На всякий случай тоже купил. Пригодятся.

Вернулся к машине, поставил на заднее сиденье пакеты с продуктами, рядом упаковки колы и пиво. Тут же на Ильинке, насколько помнил, имелась отличная кулинария. Прошелся до нее пешком.

В кулинарии взял четыре больших, уже жареных, ромштекса и булки. Вышел и сразу направился к телефонной будке. Опустил в аппарат две копейки, набрал номер секретаря Капитонова. Мне ответили, что Иван Васильевич на больничном, и сейчас работает дома. Отлично, можно ехать в гости.

Капитонов жил на улице Грановского, в доме номер три.

Я доехал до его дома, оставил машину и, с пакетом в одной руке, а колой в другой, вошел в подъезд.

— Вы к кому? — спросил меня консьерж.

— К Капитонову Ивану Васильевичу, — ответил я.

Поставил упаковку колы на стол консьержа и показал ему удостоверение.

— Проходите, пожалуйста, — разрешил пожилой консьерж. — Иван Васильевич болеет, еще не выходил. Но он точно дома.

Я поднялся на третий этаж. Руки заняты — хоть носом на кнопку звонка жми! Поставил покупки на пол возле двери, позвонил. Никто не ответил. Позвонил еще несколько раз, пока не сообразил, что дверь может быть не заперта. Потянул за ручку — да, и вправду открыто. Вбежал в прихожую и остолбенел: на потолочном крюке вместо люстры висела петля, а под ней опрокинутая табуретка…

Хорошо, что петля пустая. Но намерения предельно ясны…

— Капитонов!.. — с тревогой в голосе громко позвал я, но никто не ответил.

Я ринулся в спальню — смятая постель, мокрая подушка, на полу пустые упаковки от таблеток, опрокинутый стакан… Черт! Неужели не успел? Отравился?

Но где же он?

Словно в ответ на мой вопрос, послышался шум воды в бачке унитаза. Я метнулся к туалету. Рванул дверь и увидел Капитонова. Будто камень с души упал — живой!

Капитошка согнулся над унитазом, его скручивали приступы рвоты.

— Капитонов, ну что ты⁈ — я сдернул со змеевика полотенце, вытер ему лицо. — Ну… зачем?

Он встал, пошатнулся, но я поддержал его. Капитонов уткнулся мне в плечо и, тихо заплакав, прошептал:

— Оказывается, убить себя так трудно…

Что я ему мог ответить? Мы не близкие люди и вообще едва знакомы. Любые слова сейчас будут фальшивыми. Такими же фальшивыми как мы с ним — фальшивый секретарь ЦК и фальшивый заместитель начальника охраны Брежнева.

Я вывел его на кухню, усадил за стол. Вернулся на лестничную площадку за продуктами. Поставил покупки на кухонный стол. Достал из упаковки бутылочку колы, открыл, протянул Капитонову. Сам, открыв банку пива, устроился напротив.

— Хотел гамбургер тебе сделать, но вряд ли сейчас у тебя есть аппетит… Поэтому пей пока колу и рассказывай.

— Что рассказывать? — он сделал глоток и закрыл глаза. Мужик, выглядевший на двадцать лет старше меня, но казавшийся мне подростком.

— Начни с того, как тебя зовут, — подсказал ему. — На самом деле.

— Да так и зовут — Ваня, — ответил Капитонов. — Иван Полторацкий.

— И сколько тебе, Ваня, лет?

— Двадцать недавно исполнилось.

— А я думал, еще меньше, — хмыкнул я.

Он промолчал, только шмыгнул носом как мальчишка.

— Да что мне, клещами из тебя все тянуть? — я начинал злиться. Понимал, что парень в стрессе, но мне было необходимо с ним поговорить. — Из какого года тебя сюда забросило?

— Из две тысячи двадцать пятого. Учился на архивиста, в гуманитарном университете. Пошел потому, что проходной балл на эту специальность был низкий, я на бюджет прошел. Так бы у матери никаких денег не хватило учить меня на платном. Либо так, либо официантом идти или курьером.

Он говорил медленно, с трудом подбирая слова.

— Ваня, встряхнись, что ты как неживой?

Капитонов вдруг зло зыркнул на меня. Подскочил, задрал рубашку, оголив дряблое, рыхлое тело.

— А я что, живой по твоему⁈ — закричал он, брызгая слюной, как сумасшедший старик. — Посмотри! Ты видишь? Я когда здесь в себя пришел, чуть с ума не сошел! Мне двадцать лет, я был молод, здоров и красив…

— И скромен, — я не смог удержаться от сарказма, хотя чисто по человечески понимал парня и сочувствовал ему.

Представляю, какой когнитивный диссонанс он испытал! Старость — она подкрадывается незаметно, маленькими шажками, тонкими морщинками. Психика у парня на редкость крепкая, потому что сойти с ума, в один миг лишившись молодости, было бы для него спасением.

Мне было легче принять новое тело. Даже больше — я был счастлив! Еще бы, после прожитых шестидесяти пяти лет превратиться в молодого и сильного мужика приятно, что уж скрывать. Первое время ежедневно радовался своему новому отражению в зеркале, но потом тоже привык. Но у Вани ведь все наоборот. Он же по сути мальчишка, и тут такой стресс…

— Тебе смешно, а у этого старика даже член не стоит! — Ваня перестал кричать и снова готов был расплакаться. — Представляешь? Вообще!

— И ты из-за этого в петлю полез? — неодобрительно покачал я головой. — Признаю, ты действительно влип в неприятную ситуацию. Уж точно похуже моей, но не до такой же степени, чтоб покончить с собой? Времени жизни осталось меньше, ты его ценить должен, а не отказываться от последнего!

— Со знанием дела говоришь… — догадался Капитонов и глянул на меня с подозрением и даже завистью. Я не отпирался:

— Да, у меня было все наоборот. Из пожилого в молодого.

— Тоже мне молодой! Больше сорока, небось! — презрительно хмыкнул Ваня.

— Да уж помоложе тебя лет на двадцать! — парировал я в той же манере. Капитонов помрачнел — возразить было нечего.

— Получается, ты в основном из-за девок расстроился? — задал я глупый вопрос, просто чтоб отвлечь его. — Из-за недостатка секса? Было бы чего страдать.

— Да нет, не из-за этого, — отмахнулся Ваня. — Понимаешь, мне раньше вообще вся эта туфта с попаданством казалась смешной. Наверное, потому что слишком хорошо знаю историю…

Капитонов встал, прошел к окну, прижался лбом к стеклу. Через минуту повернулся, вытер рукавом мокрые глаза и продолжил:

— Ну не может человек из другого времени органично вписаться в настолько чужую для него жизнь. И дело тут не только в эпохе. Дело в том, что психика не выдержит.

— Ну выдержала же?

— К сожалению… — Ваня вздохнул. — Видимо, пластичность — свойство возраста. А что пытался таблеток наглотаться, так я просто подумал, что надо умереть здесь — и тогда я вернусь в свое тело там, в своем времени. Но не смог. Я трус.

— Глупости. Трус бы не ходил вместо Капитонова на работу, не взвалил бы на себя груз его ответственности, не справился бы с обязанностями секретаря ЦК. А ты отлично справился, никто даже не заметил подмены. Это, Ваня, не трусость. Это отвращение к суициду, оно заложено в каждом человеке. И потом, откуда ты знаешь, что с твоим телом там, в двадцать пятом году? Может, давно уже похоронили?

Видимо, эта мысль не приходила парню в голову. Он замер, побледнел и тяжело осел на стул. Положил руки на стол и, опустив на них голову, затих. Только сейчас я понял, что ляпнул: я лишил человека надежды. А это все равно, что убить его. Вот дебил!

Сел рядом, погладил Капитонова по голове, успокаивая пожилого человека словно ребенка. Собственно, он и есть ребенок для меня. Что такое двадцать лет?..

— Ваня, послушай меня! Мы с тобой обязательно найдем способ вернуть тебя. Я обещаю!

Иван поднял голову, посмотрел на меня недоверчиво. И сказал невпопад:

— У меня в двадцать пятом году девушка есть. Настей зовут. Знаешь, какая она красивая?

Блин, я сам едва не пустил слезу, до того было жалко парня!

— Все будет в порядке! Главное, что ты теперь здесь не один! — я ободряюще похлопал его по плечу. — Попаданцы друг друга в беде не бросают, правда ведь?

Он шмыгнул носом и кивнул, соглашаясь. Вот и хорошо! Я прошел к холодильнику, открыл дверцу.

— Смотрю, у тебя здесь мышь повесилась. Что, продукты купить не судьба?

— Я на работе в буфет хожу. Аппетита вообще нет. Еще и болит все. Никогда не думал, что старым быть так тяжело.

— Шестьдесят один год, Ванечка, это еще не старость. Поверь на слово, я знаю. Шестьдесят один год — это нормальный средний возраст для мужика. Настоящая старость наступит ближе к восьмидесяти. А теперь давай-ка я поесть приготовлю.

В доме Капитонова плита была электрической, чему я порадовался. А то этот чудик мог бы сообразить закрыть окна и включить газ.

Я достал из пакета покупки. Быстро разрезал пополам булки, нарезал помидоры, сыр. Дальше дело техники: половинку булки смазать кетчупом, сверху ромштекс — сойдет за котлетку из Макдональдса — на него сыр, помидорку, еще один ромштекс, лист салата, еще ломтик сыра. Готовые гамбургеры поставил на пару минут в духовку — чтоб сыр расплавился и булки слегка подрумянились. Поискал глазами прихватки, не нашел. Взял кухонное полотенце, надеясь, что противень не слишком нагрелся. Достал гамбургеры, положил один на тарелку и, открыв еще бутылку колы, поставил все перед Иваном.

— Ешь давай. И не вздумай снова впадать в истерики и депрессии.

Я тоже решил перекусить. Попробовал гамбургер. Может и не идеально получилось, но вполне неплохо. И почему-то мне вдруг тоже стало тоскливо. Оказывается, я тоже соскучился по той еде. И даже по прежнему ритму жизни. Еще по той Москве, которую я знал. Сам не ожидал, но захотелось снова оказаться в двадцать пятом году, в нерезиновой, перегруженной людьми, автомобилями и рекламой. Эх, правильно говорят, что психические состояния заразны!

Тем временем Ваня умял гамбургер, запил колой.

— Сейчас бы еще пиццу, — мечтательно произнес он.

— Губа не дура, — я усмехнулся. — Пиццу сам приготовишь. Только сосисок купи. Записывай рецепт.

— Я запомню. У Капитонова память знаешь какая? А еще говорят, что старики забывчивы! Да у нас на целом факультете ни у кого такой памяти не было! Я теперь вообще ничего не забываю. Представляешь, помню каждое слово, сказанное каждым человеком, с которым хоть раз в жизни встречался. С такой памятью жить вообще сложно. А еще он был такой мстительный, сука старая! У него столько продуманных планов было, на тему кого и как подставить! Мне иногда мерзко от такого соседства в башке, но приходится пользоваться. Куда я с подводной лодки? Я вот думаю, что я такого в своей настоящей жизни сделал, чтоб меня так наказали?

— А ты как вообще сюда попал? При каких обстоятельствах?

— Да на тусе был. Пацаны предложили колеса, ну я закинулся. И сдуру водкой запил. Потом такие приходы были, думал — с ума сойду. Вот если ад есть, то я как раз его и видел. Потом вроде в себя стал приходить, помню, как меня на каталке везли, капельница тут же. Коридор больничный, потолок с лампами. И все. Как выключило. Глаза открываю — я здесь. Сначала подумал, что меня не отпустило еще. Приход такой странный, продолжение банкета. Не понял, где я, кто я. Прошел в туалет, отлить, трусы спустил, член достал — а он чужой!

Я не удержался и захохотал, живо представив эту картину.

— Тебе смешно, — обиделся Ваня, — а мне нифига не смешно было! Ладно, хорош ржать, диктуй свой рецепт.

— Можно. конечно, заморочиться с дрожжевым тестом, но я тебе предложу холостяцкий рецепт. Готовится прямо на сковороде, только температуру регулируй. Десять минут на медленном огне. Там все просто: три яйца, три ложки майонеза, три ложки сметаны, девять ложек муки. Перемешиваешь тщательно — и на сковороду. Сверху выложишь сосиски, только порежь колечками.

— Я не дурак, соображу. И сыром тоже соображу посыпать, — он усмехнулся и, вдруг нахмурившись, спросил:

— Постой, а ты тоже телепат? Я тебя заподозрил, когда не смог прочесть твои мысли. Потом, когда ты про геев спрашивал, специально слово «пранк» ввернул. Но ты не отреагировал. Я подумал, что ошибся.

— Не ошибся, Ваня. Кстати, а на самом-то деле геев ты зачем притащил? Понимал же, что делаешь.

— Да прикололся просто. Скучно здесь. Я в этом времени подыхаю без гаджетов. Кажется, почку отдам за мобильник! А уж компьютер… во сне снится. Тогда в зале игровых автоматов такой облом был. Блин, сел возле этого гроба с музыкой и по корабликам стрелял. Прикинь, это после War Thunder?

— Вот об этом хочу особо поговорить, — перебил его, пока парень не начал ностальгировать по компьютерным играм. — Портрет ты классный нарисовал.

— Еще бы, пять лет в художке занимался, — похвалился он.

— Ты читаешь мысли, — я не давал ему уйти от темы разговора. — О чем тот мужик думал? Который шизика в подсобку увел.

— Ну поначалу я ж не слушал… Среагировал позже, когда мелькнуло о работе в Институте кибернетики, в Киеве. Он думал, что скоро отчитываться надо будет. В какой-то лаборатории по проектированию человека как системы. Я поэтому и обратил на него внимание, зацепился за слово «кибернетика». Неожиданно в семьдесят шестом году.

— А почему Рыжов активно пользовался геймерскими словечками?

— А, это… Это я наверное вслух говорил, когда в морской бой играл. Возможно, покричал несколько раз, на эмоциях, а шизик запомнил… Я не могу без эмоций, всегда бурно реагирую на выигрыш, а тем более проигрыш. Даже на сбитые кораблики. Наверное, со стороны забавно смотрится. А тот мужик как раз работал с Рыжовым. Я еще услышал что-то типа «Вы подчиняетесь мне» — и дальше в том же ключе бла-бла-бла — «вы исполняете мои команды беспрекословно». Дальше уже не слышал, что он внушал. Хотя теперь жалею, надо было вникнуть — тоже ведь какие-то экстрасенсы, НЛП и все такое. Дело необычное по нынешним временам. Но, блин, игра… Хотел рекорд поставить, чтоб первым в топе…

— НЛП, говоришь… — задумчиво произнес я. — Спасибо, Иван! Ты даже не представляешь, как помог.

— Ага, типа служу Советскому Союзу? — Ваня издевательски ухмыльнулся. — Расскажешь, что за тема?

— Потом Ваня, попозже. Обязательно встретимся и поговорим серьезно. Ты сможешь устроить так, чтобы в Завидово поехать?

— Ну с Пицундой же получилось? Меня и так всегда тащат на эти охоты, рыбалки. Я отказываюсь, типа заболел. Ну сам подумай, о чем мне с этими пердунами старыми говорить?

— Ничего, немного потерпишь. Мне надо протащить реформы, но соперники серьезные. Поможешь?

— Да не вопрос, помогу, — небрежно махнул рукой Ваня. — А ты типа историю меняешь?

— Хотелось бы, но это не так просто оказывается. А ты представь, если не будет войны в Афгане, если Чернобыль не взорвется. Каково, а?

— Ну да, хорошее дело… — как-то вяло и без особого интереса согласился Ваня.

Все-таки у каждого свои ценности… Хорошо хоть второй попаданец не подонком оказался, а вполне нормальным обычным парнем.

Ладно, пора собираться. Я помыл за собой тарелку и собрался уходить.

— Ну все, бывай, Ваня. Рад был знакомству и до встречи в Завидово. И смотри у меня, с суицидом больше не шали. Я обещал тебе помочь выбраться? Вот и давай работать в нужном направлении, а не падать духом.

Я пожал ему руку, прошел в прихожую, надел куртку.

— Ты только не бросай меня, — попросил Ваня, провожая меня в коридоре.

— Не брошу, — обнял его крепко, по-отечески. И снова попросил: — Только давай больше без глупостей? Хорошо?

— Заметано, — ответил он.

Глава 23

Спустившись по лестнице, я попрощался с консьержем и направился к машине. Сел, закурил и задумался.

Все оказалось не так плохо, как могло бы быть. Парень толковый, хотя и легкомысленный. Но это, скорее, из-за возраста. Помню, сам в двадцать лет был еще тем оболтусом! То, что Ваня Полторацкий учится на историческом факультете объясняет, почему он без особых проблем вписался в окружение членов Политбюро.

И то, что у реального Капитонова абсолютная память, тоже стало полезным бонусом для попаданца номер два. На предстоящем заседании по реформам это качество очень пригодится. Если обычно я пользовался своими далеко не полными воспоминаниями, то теперь у меня появился отличный информатор. Кроме того, память Медведева не столь полезна в политических интригах, как память Капитонова. Ведь Медведева мало что интересовало, если это не имело непосредственного отношения к его работе.

Домой возвращался в приподнятом настроении. По пути заехал в «Детский Мир», рядом с «любимым» зданием КГБ. Вспомнилось, как я устраивался на работу, когда был Владимиром Гуляевым. Мне тогда сказали зайти в филиал «Детского Мира» с трудовой книжкой. Я тогда удивился, но тут же получил объяснение: оказывается, филиалом «Детского мира» называли здание КГБ на Лубянке, именно из-за близости любимого магазина всех советских ребятишек.

В «Детском Мире» постоял возле прилавка с куклами. Попросил показать куклу с длинной белой косой, в маленькой атласной короне и в атласном же сарафане.

— Русскую красавицу? — уточнила продавщица. — Ой, это самая дорогая кукла! — предупредила она. — Целых восемнадцать рублей пятьдесят шесть копеек стоит! И она ходить умеет! Смотрите!

И девушка, поставив игрушку на пол, взяла ее за руку. Кукла сделала шаг, другой. Она передвигала ноги, а со стороны казалось, что идет самостоятельно.

— Её Василисой зовут. Видите, какая большая? Я в детстве о такой даже мечтать не могла, — продавщица мечтательно улыбнулась. Василиса своей короной действительно доставала ей до пояса. — Будете брать?

— Конечно! Дайте две. Одну в красном сарафане, вторую — в синем.

Из детского мира я вышел в хорошем настроении — представлял, как будут рады дочки. Особенно Леночка — она уж точно завизжит от счастья!

Домой летел, как на крыльях. Поставил машину в гараж, подошел к подъезду. Под мышкой держал коробки, в руке капроновую сетку с товарами из ГУМа.

Не ошибся. Когда зашел в квартиру с двумя большими коробками в руках, дочки сначала замерли, потом кинулись ко мне.

— Папа! Что там? — спросила Танечка.

— Глупая, там куклы! Огромные какие! — Леночка получила свою коробку и взвизгнула от восторга. — Какая красота!

И тут же заглянула в коробку сестры.

— А у Таньки лучше! Папа, почему Тане кукла в моем любимом красном сарафане досталась⁈

— Давай меняться? Мне синий цвет больше нравится, — тут же предложила дипломатичная Танечка.

Девочки поменялись коробками и убежали в детскую, им не терпелось поскорее начать игру с новыми куклами.

— Володя, ну разве можно так баловать девочек? — упрекнула меня Светлана.

Я подхватил ее и, приподняв, закружил.

— Светик-Семицветик! Я такой счастливый!

— Ой, Володя, поставь меня немедленно на место! — запротестовала жена. — Ты же знаешь, я высоты боюсь!

Я немедленно подчинился, выполняя ее желание.

— Пойду на кукол полюбуюсь, — она лукаво улыбнулась и быстро направилась в детскую.

— Как дети малые, — проворчала Валентина Ивановна. — Нельзя так радоваться, сглазишь. И что удумал так много денег потратить? Разбогател? Вот мы в вашем возрасте корке хлеба радовались, когда война была. По карточкам хлеб получали, по двести граммов на день.

Теща сердито посмотрела на меня. Я сунул ей в руки авоську с кофе и туркой.

— Это вам, Валентина Ивановна. Там еще кофемолка в коробке.

— Тратишь деньги на всякую ерунду, — она поморщилась. — Прекрасно обходились растворимым.

И ушла на кухню, продолжая бурчать под нос что-то неразборчивое.

Я разулся, снял куртку, повесил ее на вешалку. По пути в спальню заглянул в детскую. Светлана вместе с дочками «выгуливали» кукол. Не доиграла в детстве? Не удивительно, с такой-то строгой матерью.

В спальне сунул оставшиеся чеки назад в шкатулку. Снял кобуру, положил в ящик комода и закрыл на ключ. Ключ же спрятал на шифоньер, от греха подальше. Не дай Бог детям в руки попадется. Или теща решит меня пристрелить. Последнее предположение рассмешило. Тихо засмеявшись, я лег на кровать и с удовольствием потянулся. Эх, все-таки как хорошо жить!

В спальню вошла Светлана, прилегла рядом, погладила ладонью по щеке. Я повернулся к ней, взял ладонями лицо и крепко поцеловал. Она сначала ответила на поцелуй, потом заколотила меня ладонью по спине.

— Тьфу, смотреть противно! Постеснялись бы, — донеслось от дверей недовольное брюзжание тещи.

— Валентина Ивановна, вас стучаться не учили? Вроде бы культурная женщина, учительница, — поморщился я, переворачиваясь на спину.

— Я у себя дома! И вообще, советским людям скрывать нечего, — ответила она и бесцеремонно прошла мимо нашей кровати к шифоньеру. Сунула руку под белье на верхней полке, выудила оттуда несколько купюр.

— Пока не спустил все сбережения, отнесу на сберкнижку, — сказала теща. И уже в дверях добавила:

— Что, молодожены, ночи дождаться не судьба?

— Кто возьмет билетов пачку, тот получит водокачку, — пробормотал я вслед.

— Володь, ну ты зря так. Мама нисколько не похожа на управдомшу из «Бриллиантовой руки», — заступилась за мать Светлана. — И она права, до ночи подождать не можешь? А если бы девочки заглянули?

— Да что такого-то? Мы же просто целовались! — я вдруг вспомнил знаменитую фразу из телемоста 86-го года, о том, что в СССР секса нет.

— Все равно стыдно, — не согласилась Света и вышла из спальни. Как я понял, пошла успокаивать маму.

Светлана не разбудила меня, когда ночью юркнула под одеяло. Так и проспали ночь без каких-либо ласк.

Странная все-таки штука — любовь. Вроде бы действительно люблю жену, но физическое влечение к ней почему-то слабоватое. «Химия» не та? Была бы не та, Медведев бы на ней не женился. Значит, в этом смысле все в порядке. Проблема в голове, в психике. Видимо, другие вкусы у меня-Гуляева. Оттого и получается такой вот «когнитивный диссонанс».

Закончив утренние процедуры в ванной, я прошел на кухню и поставил кухне поставил чайник. Взял кружку, желая заварить кофе, но теща куда-то заныкала и кофейные брикеты, и кофе в зернах. Кофемолку и турку тоже не смог найти.

Не буду скрывать, психанул. Но ругаться и выяснять отношения с Валентиной Ивановной не было желания. Потому быстро собрался, написал записку, что уезжаю в командировку, и вышел из дома.

Пока ехал в Заречье, всю дорогу вспоминал анекдоты про тещу и зятя. Вот не врут же! Ну не бывают тещи добрыми к зятьям, хоть как меня убеждайте, не бывают!

В Заречье приехал рано. До отъезда Брежнева еще оставалось три часа. Рябенко тоже был на даче. Он вызвал меня к себе в кабинет.

— Володя, что-то я на фоне последних событий себя неспокойно чувствую. Внешняя охрана уже выехала на проверку маршрута, но все-таки, съезди сам. Лично убедись, что все в порядке.

— Хорошо, товарищ генерал, уже выполняю!

Взяв в гараже хорошую «Волгу» с форсированным мотором, я немедленно выехал в Завидово.

Когда говорят «Завидово», каждый представляет свое. Есть станция Завидово, есть поселок Завидово, даже есть ПГТ Новозавидово. Но есть еще и охотничье хозяйство «Завидово».

Расположено оно на границе Калининской и Московской областей. Добраться туда можно по Ленинградскому шоссе. Ехать недалеко, каких-то сто пятьдесят километров. Леонид Ильич как-то, лично сидя за рулем, проехал всю трассу за пятьдесят минут. Естественно, дороги, когда едет кортеж Генсека, перекрывают, так что аварийных ситуаций из-за большой скорости не возникает. Я ехал не слишком быстро, внимательно осматривая окрестности. Со мной в машине находились двое бойцов в бронежилетах, с укороченными автоматами в руках.

В местах, где можно было устроиться снайперу, я останавливался. Выходили из машины, все тщательно проверяли. Пока было все нормально.

В Клину интуиция просто взревела. Если бы снайпером был я, то оборудовал бы место засады именно здесь, в одном из немногих населенных пунктов, которые пересекает кортеж Генсека по пути в охотничье хозяйство.

Мы медленно проехали через город, до промзоны, заполненной долгостроями. Девятиэтажные жилые дома вплотную примыкали к заводской застройке. Обнаружить здесь снайпера сложно. Единственное, что могло помочь, это моя способность читать мысли.

Разобраться было сложно, ведь искать чужой ментальный поток в разы труднее, когда не видишь человека. Кроме того, слишком большая зона поиска и дистанция. Но, как мог, постарался отсечь шум, сфокусироваться.

Вокруг было относительно «тихо». Никто не прятался на пустых этажах. Я успокоил себя, решив, что маршрут давно изучен, очищен и находится под контролем.

До поворота на Завидово доехали быстро и скоро уже оказались в охотничьем хозяйстве.

По рации я сообщил Рябенко, что все нормально, но не стал скрывать своих опасений. Порекомендовал объехать Клин. Рябенко спросил:

— Ты видел, что из себя представляет объездная дорога рядом с Клином? И представь, если за рулем Леонид Ильич? А он сегодня скорее всего лично поведет машину. Но я подумаю, что можно сделать…

Само охотничье хозяйство «Завидово» располагалось в окрестностях поселка Козлово. Там был оборудован колбасно-коптильный цех, работники которого разделывали охотничьи трофеи и готовили из них колбасу и тушенку.

Двухэтажный коттедж Брежнева в этих местах был более компактным и уютным, чем дача в Заречье. Для охраны стоял неподалеку домик дежурной смены. Чуть дальше имелось здание гостиницы на двенадцать номеров, с кинозалом и столовой. Там расположились приглашенные на совещание специалисты. Там же находились и гости.

На крыльце гостиницы я увидел Капитонова. Ваня помахал мне рукой и направился навстречу.

— Здоров! — поприветствовал он меня по-приятельски.

— Здоровей видали, — ответил ему в тон. — Как настроение?

— Нормас, — ответил Ваня. — Смотрю, намечается большой кипеш? Я только за! Я вообще за любые авантюры, кроме голодовки.

— Тебе все бы шутки шутить, — вздохнул я. — Брежнев уже выехал, переживаю, чтоб не было покушения по дороге.

— Кому он нужен, покушаться на него? — Ваня глупо усмехнулся.

— А ты кому нужен со своим мнением? И за языком следи. А то со мной расслабишься, потом с кем-нибудь в разговоре что-то подобное ляпнешь.

— Да знаю я, не дурак…

Мы прошли к дороге, миновали гостиницу, вышли к лесу.

— Как настроения у сибирских ученых?

— В общем единодушны, тоже за любой кипеш кроме голодовки. Ты обрати внимание на Гвишиани. Он тебя ненавидит.

— Открыл Америку. Я это давно знаю.

— А то, что у него рыльце в пушку, ты тоже знаешь? Ему такие жирные откаты идут, что удивляюсь, почему он из Союза еще не слинял?

— Потому что за границей кормушки не будет, — я хмыкнул. — Но за информацию спасибо. Подумаю, как за руку поймать можно будет.

— Да что тут думать! Он такие схемы в голове прокручивает, просто конфетки! — Ваня поднес сложенные горстью пальцы ко рту и причмокнул губами. — Смотри, он продвигает схему: поставка десяти тысяч грузовиков марки Магирус. Фирма западногерманская. Но, во-первых, это фирма малоизвестная, во-вторых — испытывает большие финансовые сложности, а в-третьих — эти грузовики имеют настолько оригинальную конструкцию, что просто «ох и ах».

— Говори по-человечески, — попросил его. — Я пока плохо понимаю, при чем тут Гвишиани?

— Вот чисто по машинам я тебе ничего не могу сказать, я в них не шарю. А из мыслей Гвишиани понял, что там двигатели с воздушным охлаждением. И под них нужна специальная ремонтная база и оригинальные запчасти. Прикол в том, что эти грузовики спросом не пользуются. А тут сразу заказ на девять с половиной тысяч тяжелых самосвалов и еще на тысячу грузовиков.

— Все равно не понял, где деньги-то лежат?

— А деньги — полтора миллиарда немецких марок получит владелец этой компании. И владелец у нас кто?

— Кто? — тупо переспросил я и тут же вспылил: — Ваня, кончай прикалываться. Рассказывай.

— Блин, Вовка, ну ты вообще душный, как старый дед! — кажется, Ваня слегка обиделся. Он немного помолчал и тут же улыбнулся. В реальной жизни этот парень, скорее всего, обладает легким характером, подумалось мне.

— А владелец этой фирмы — Аньелли. Строитель завода в Тольятти.

— И?

— Да блин, вот ты зануда! Деньги уже ушли предоплатой, а грузовиков нет. То есть, сейчас по дешевке на деньги заказчика закупают большим оптом грузовики, абсолютный неликвид, отправляют в Союз, деньги Аньелли дальше крутит, а Гвишиани получил красивую сумму на счет в немецком банке и уже мечтает потратить пятнадцать миллионов отката. Блин — да это же детская схема!

— Ванюша, родной мой, что ты делал на истфаке? — я задумчиво смотрел на него и казалось, что сквозь кабанью морду Капитонова проглядывает озорной, веселый Ваня Полторацкий. — Тебе в экономисты надо было идти!

— Там проходной балл высокий, я тебе говорил уже. А я на бюджет не прошел, — он печально вздохнул. — Еще одна тема мутного товарища Гвишиани: сделка газ-трубы.

— Ну?

— Не нукай, не погоняешь. Так вот, из Ямбурга и Уренгоя, где добывают газ, поставляется газ в Европу. Ферштейн? Под это недавно построен газопровод. И трубы для него поставлялись из Европы. Из нашей любимой Западной Германии. И еще какое-то оборудование для перекачки газа. Соответственно, расчет за эти трубы идет газом.

— Опять не понимаю, где собака зарыта?

— Блин, ты и раньше был таким тугодумом или новая личность поспособствовала? Во дворе у Гвишиани собака зарыта!

— Ваня, не дерзи, объясняй по-людски.

— Объясняю на пальцах, для особо одаренных. Под производство и поставку труб дается большой кредит в германских банках. А подрядчик кредит будет гасить газом по фиксировано низким ценам.

— А деньги-то где?

— Ну блин… Это просто песец! Неужели совсем не догоняешь, где взять, куда засунуть и кого нахлобучить? Блин, поэтому старики Союз и просрали. Да человек миллионером станет долларовым с этой сделки. Самое главное процесс контролировать, к большому потоку приделать свой маленький краник, с которого будет капать. Если и не очень много, зато очень регулярно.

— Ааа, то есть снова откат? Еще и к газовой трубе присосался Гвишиани? И все годы, пока газ продается, он имеет свой процентик? А ты не в курсе, где находится этот воровской краник Гвишиани?

— Перечисления идут на счет Международного института системных исследований. А вот как он будет там их обналичивать или выводить — хз.

— Ваня, спасибо!

— Кушай на здоровье! Кстати, хорошо, что я приехал сегодня. Среди ученых такие интересные кадры встречаются! Тут с одним челом сцепились по поводу языка программирования. Они там занимаются тем, что у нас ушло в песок. Я читал о них. Если бы им удалось развиться дальше, то мы бы всех обогнали в сфере искусственного интеллекта, нейросетей и прочего. Причем не тот ИИ, что у нас в двадцать пятом году из каждого чайника говорит, а что-то гораздо интереснее. Прикинь, самопрограммирующийся ИИ? Алгоритмы которые изменяют сами алгоритмы. Крышу срывает от перспектив! Ты выводы сделай. А то в девяностых уедут товарищи в США и погибнут, сразу всем коллективом. Самолетик — бабах — и взорвется. Обидно, блин. Я только прикинул, какие игрушки можно было бы сделать…

— Да что игрушки, игрушки это мелочи. Но, спасибо, подкинул тему для размышления.

— Обращайтесь, Владимир Тимофеевич, — Ваня шутовски поклонился и направился к гостинице.

Я едва успел дойти до домика охраны, как появился ЗИЛ Брежнева. Он лихо подкатил к коттеджу, лихо затормозил. Из-за руля вылез Генсек, довольный, улыбка во весь рот. Машина была грязной, будто на ней пахали.

— Машина зверь! А вы, Александр Яковлевич, сомневались, что я не проеду по объездной в Клину? Нет такой дороги, на которой я бы не смог держать скорость!

Из ЗИЛа вылез бледный Рябенко.

— Леонид Ильич, вы обогнали машину охраны, это нарушение всех правил, — недовольно сказал он.

— А правила и существуют для того, чтобы их нарушать, — Брежнев засмеялся и направился к коттеджу.

Рябенко подошел ко мне.

— Это было нечто! Леонид Ильич снова, что называется, тряхнул стариной. Дорога, как я тебе говорил, — хлам, не сравнить с основной трассой. В некоторых местах думал, что сейчас взлетим. А в некоторых — что крышу машины головой пробью. Гнал по кочкам на такой скорости, просто удивительно, что без приключений добрались. Так что тебя смутило в Клину?

— Александр Яковлевич, мне не понравилась промышленная зона. Там обратил внимание на законсервированные корпуса и особенно на недостроенный девятиэтажный административный корпус. Снайперу оборудовать там лежку и подготовить пути отхода — дело пяти минут.

— Я сообщу Юрию Владимировичу, пусть примут меры. Пошли, Володя, дел еще много. Совещание назначено после обеда. Кстати, ты Андропова еще не видел?

— Я даже не знал, что он здесь.

— Ну тогда я первым тебя обрадую. Сегодня будет арест Гвишиани. Кабахидзе дал признательные показания.

Из коттеджа вышел Андропов. Юрий Владимирович, оказывается, слышал последние слова Рябенко.

— Вы бы оглядывались по сторонам, когда на служебные темы беседуете, — хмуро посоветовал он, подходя к нам.

— Виноват. Исправлюсь, — Рябенко был раздосадован своим промахом.

— А с Гвишиани я решил не торопиться, понаблюдаем немного, — сообщил Андропов. — Чувствую, на очень интересные связи выйдем. В институте Гвишиани есть молодежный кружок, где они готовят кадры для будущих реформ. И говорят об этих реформах, как о деле, решенном на сто процентов. Я ознакомился с их программой занятий и у меня столько вопросов, что Гвишиани придется ответить на каждый. Но не сейчас.

— Когда будете спрашивать, спросите в каком банке у него счет в Западном Берлине, — заметил я. — Заодно поинтересуйтесь, за что на этот счет перевели полтора миллиона марок. И счет института проверьте — там из крана немецкой компании Ruhrgas регулярно капает сумма. Вопрос: за что такая поддержка товарищу Гвишиани и его институту от наших потенциальных врагов?

— Интересно вы ставите вопросы, Владимир Тимофеевич, — Андропов внимательно посмотрел на меня. — Я уже наслышан о том, что вы головой ударились и теперь сны вещие видите. Но не до такой же степени, чтобы сумма на иностранном счету приснилась?

— Нет, удар головой здесь не при чем, — не смутился я. — Эту информацию я случайно подслушал в Пицунде. Гвишиани обсуждал свои планы. К сожалению, я не видел человека, с которым он разговаривал. Дело на рынке было, когда я туда ездил купить подарки семье.

Ну да, я соврал, честно глядя Андропову в глаза. Но ведь для благого дела…

Глава 24

«Как будто он что-то не договаривает…», — подумал про меня Андропов, но вслух сказал:

— Вы сходите поешьте, Владимир Тимофеевич. А то потом некогда будет. Александр Яковлевич, пройдемте со мной?

И они с генералом Рябенко вошли в дом. Я послушал совет Андропова, да и желудок требовательно заурчал. Зря я с утра не позавтракал.

Гостиничная столовая больше походила на ресторан. Столики под ажурными скатертями, на столах цветы в низких вазочках из чешского стекла, воздушные занавески на окнах. На каждом столе меню в аккуратной папке.

Я взял в руки меню. Подумал, как много мелочей мы в обычной жизни не замечаем. Например, я как должное воспринимал ламинирование или «файлы». Удобно ведь, чтоб не пачкался и не изнашивался документ или фотография. Привыкаешь настолько, что не обращаешь внимания. Пока не столкнешься с таким вот… Даже в столь неплохом заведении меню оказалось уже изрядно потрепано посетителями. Впрочем, это ведь можно посчитать и комплиментом — значит, пользуется большим спросом.

Подошла подавальщица, милая девушка в белом фартуке и кружевной заколке в волосах. Называться официанткой ей не позволял статус заведения. Суть работы та же, но в ресторане были официанты, а в столовой только подавальщицы — и никак иначе. Тоже, вроде бы, мелочь, а многое говорит о социальной стороне жизни в Советском Союзе времен так называемого застоя.

Я попросил принести солянку. Память Медведева подсказала, что здесь она была отменной. Также заказал порцию котлет с макаронами и кофе. Как же хочется хорошего кофе! А выбор невелик даже в столовой для гостей самого Леонида Ильича. Выбрать эспрессо или капучино здесь я не могу. Вот ведь не думал, что я настолько зависимый от кофе. Организм другой, а зависимость осталась. Все в голове! Тем более, оказалось, что наши с Медведевым вкусы тут совпадали.

Но подавальщица меня удивила.

— Вам свежемолотого сварить или растворимый принести? — уточнила она.

— Свежемолотый, две чашки. Одну принесите сейчас, и вторую после обеда, — обрадовавшись, попросил я ее.

Девушка ушла и через пять минут я наслаждался невероятным ароматом настоящего кофе. Как же я со вчерашнего дня мечтал о нем! Попенял себе, что когда были в Пицунде, не сходил к Григорию. Этот грек готовил совершенно умопомрачительный кофе, и был своего рода визитной карточкой города. В следующую поездку обязательно зайду к нему.

Поел быстро, с удовольствием взялся за вторую чашку кофе. Сделал глоток, наслаждаясь ярким горьковатым вкусом.

В Завидово часто приезжают иностранные гости. Недавно, к примеру, здесь гостил Менгисту Хайле Мариам — председатель временного военного административного совета Эфиопии. Это было в памяти Медведева. Эфиопия — родина кофе, и в подарок товарищ Менгисту привез кофе лучших сортов. Такое я не пробовал даже в две тысячи двадцать пятом году. А вот сам Леонид Ильич кофе не любил, да и чай тоже не очень. Предпочитал молоко, соки и взвары — проще говоря, компоты.

(От автора: я в курсе, что визит будущего первого президента Эфиопии состоялся позже, но очень уж хотелось дать герою возможность выпить хорошего кофе, а то слишком страдал, бедняга).

Как-то незаметно мои мысли перетекли с мелочей на то, чем был статус в стране Советов. Вроде бы в СССР для всех открыта дорога. Учись — и ты будешь занимать любую должность. Ну, до определенного положения это работало. А дальше, как в анекдоте: у генерала свой сын.

В брежневскую эпоху правило «генеральского сына» уже работало, но еще не стало железобетонным. И анекдот этот тоже возник куда позже семьдесят шестого года.

А пока, чтобы вырасти по карьерной лестнице, нужно было попасть в социальный лифт. Для этого требовалось поступить в институт. И учиться, учиться и учиться, как завещал нам великий Ленин.

Надо признать, что хорошо работали в это время горизонтальные лифты. Проводились оргнаборы на различные стройки, тот же БАМ, например. Да что говорить, я сам попал в КГБ в своей прошлой жизни именно по андроповскому набору.

Во время нашей прошлой встречи — у него в кабинете, на Лубянке — Андропов подумал о том, что меня надо повысить в звании. Полковником я стану скорее всего раньше, чем в 1981-м, как реальный Медведев. Но вот с генеральским званием куда сложнее. Для этого желательно отучиться в Академии Генштаба.

Внезапно в столовую вошел Гвишиани. Меня прямо обожгла волна его ненависти. Я поставил на стол пустую чашку, встал и вышел, сделав вид, что не заметил его.

Не став заглядывать в зал для конференций, я сразу направился к Леониду Ильичу. Генсека нашел в оружейной комнате, вместе с ним у стенда с ружьями стояли два егеря и Михаил Солдатов. По распоряжению Андропова в поездке Брежнева не оставляли одного ни на минуту.

Леонид Ильич готовился к охоте. Казалось, предстоящее совещание его совершенно не интересовало. Охота была его большой страстью. Леонид Ильич был в прекрасном настроении.

— Ну что, Володя, поохотимся? — подмигнув мне, спросил Брежнев. — Вот твое ружье.

И он сунул мне в руки гладкоствольное итальянское ружье марки «Косми». Восьмизарядный полуавтомат, работает без осечек. Легкое, ухватистое, качественное. Красота, а не ружьё.

— Поохотимся, Леонид Ильич! — охотно подтвердил я.

— Сколько там времени? До совещания успею пристрелять ружье? — он взял в руки свой любимый двуствольный штуцер МЦ-10–09, изготовленный тульскими оружейниками.

— А что его пристреливать? Вы же недавно охотились, Леонид Ильич, — сказал один из егерей, — винтовка в полном порядке.

— Ну, хорошо, — Брежнев передал штуцер егерю и направился к выходу. Я сделал то же самое. Отдал ружье, егерь тут же поставил его на стенд. Мы с Михаилом Солдатовым последовали за Генсеком.

— Володя, ты меня сопровождаешь на совещание. Миша, ты пока свободен.

По дороге в зал заседаний к нам присоединился Русаков, старший помощник Брежнева. Подошел и Александров-Агентов с документами. Интересно, он когда-нибудь выпускает из рук эту папку?

— Ну что там, все приехали? — спросил Леонид Ильич.

— Да. Новосибирцы полным составом и три человека во главе с Гвишиани из прежней группы. Андропов решил тоже присутствовать. И Капитонов очень хочет присоединиться.

Услышав фамилию «Капитонов», я с одной стороны обрадовался — поддержит меня в случае чего. А с другой — запереживал, как бы Ваня Полторацкий не ляпнул что-нибудь в своей придурковатой манере. Совещание по реформам — не то мероприятие, на котором приветствуется юмор.

Когда мы вошли в зал, все уже ожидали на своих местах. Кроме Андропова на заседании присутствовал Черненко. Он был вторым человеком в партии, занимая пост второго секретаря, и возглавлял так называемый общий отдел. От правительства на совещании вместо Косыгина, председателя совета министров, присутствовал его заместитель — Николай Александрович Тихонов. Давний знакомый Леонида Ильича, человек, которому Брежнев доверял. Сейчас Тихонов с тревогой размышлял о том, почему Косыгину настоятельно «посоветовали» срочно «заболеть» и на совещание не ехать ни в коем случае. Учитывая, что это советовал Андропов, Косыгин отнесся к предупреждению серьезно.

Прочитав мысли Тихонова, я сделал выводы, что за Гвишиани взялись капитально и его дни в Институте системных исследований и, возможно, на свободе, сочтены.

Я посмотрел на Гвишиани. Самоуверенный грузин похоже не подозревал, что над его головой уже сгустились тучи. Он усмехался, слегка надменно, с превосходством глядя на оппонентов.

Рядом с Гвишиани сидел Александр Черняев, сотрудник международного отдела. Пройдет время — и Черняев станет незаменимым помощником Горбачева. Вернее, стал бы, но это мы еще посмотрим — ведь и я сдаваться не собираюсь…

Следующим, вальяжно раскинувшись на стуле, сидел лысый мужчина. Усы делали его похожим на моржа. Это журналист-международник Александр Бовин. По воскресеньям его могли лицезреть телезрители Советского Союза в передаче «Международная панорама».

Ученые сидели по разные стороны стола, что только подчеркивало их противостояние.

Среди сибирских ученых выделялся Аганбегян — полный армянин с пышной шевелюрой. Насколько я знаю, умнейший человек и должность директора Института экономики и организации промышленного производства он занимал совершенно заслуженно. Рядом ним устроилась Татьяна Заславская — единственная женщина на совещании, заместитель Аганбегяна по социологическим исследованиям. Следующим за столом сидел, по школьному сложив руки на столе, Александр Гранберг — заместитель директора Института экономики Сибирского отделения АН СССР.

Но больше всего меня заинтересовал академик Ершов Андрей Петрович — математик, основатель сибирской школы информатики. Глядя на него, невозможно было предположить ту мощь интеллекта, которой обладал этот простой с виду человек. Он чем-то напоминал Женю Лукашина из фильма «Ирония судьбы или с легким паром». Такой же худощавый, в очках с толстыми стеклами, немного нелепый. Начинатель системного и теоретического программирования, корпусной лингвистики. Один из первых программистов СССР, чьи работы повлияли на развитие сферы информатики не только у нас, но и во всем мире!

Но вот присутствие Леонида Абалкина стало для меня неожиданностью. Вечный оппонент Аганбегяна, скептик и паникер.

Я внутренне подобрался: с таким составом участников получится по-настоящему остросюжетное шоу!

Совещание открыл сам Леонид Ильич.

— Ну, товарищи ученые, мы собрались тут, чтобы обсудить ситуацию в нашей экономике и решить, что нам делать. Точку зрения Института системных исследований мы уже знаем. Товарищ Гвишиани, вам есть что добавить к тому, что вы говорили на совещании в Пицунде?

Гвишиани встал, прочистил горло и заговорил: быстро, напористо. Ничего нового не сказал, снова начал топить БАМ, опять заикнулся про покупку западногерманских грузовиков.

— У нас уже подготовлен проект строительства завода по производству тяжелых грузовиков «Магирус», и это готов профинансировать консорциум западногерманских банков. Естественно, под обеспечение. Под то, что консорциуму передадут в аренду Удоканское месторождение.

— Ничего себе, аппетиты у них! — Аганбегян, эмоциональный и вспыльчивый, возмущенно взмахнул руками. На лице его отразилась такая гримаса, что рядом с холодным и элегантным Гвишиани, он показался почти хулиганом. — Крупнейшее месторождение в мире⁈ Треть мировых запасов меди⁈ Кроме меди там же вся таблица Менделеева! И за это богатство нам втюхают сложные в обслуживании автомобили? Не слишком ли явно у нас шило будет меняться на мыло?

— Это участие в международном разделении труда, — ответил Гвишиани общей фразой, а сам подумал: «Ненавижу армян!».

— Тем более, что продукция, которая будет добываться, будет частично использоваться и у нас, — вставил свои пять копеек Бовин, и что-то черкнул в блокноте.

— Как использоваться? — возмутился Аганбегян. — Мы видим на примере сделки газ-трубы. В проекте весь газ идет в Западную Германию, а ГДР ничего не получает. Промышленность ГДР на голодном энергетическом пайке. Про Сибирь я вообще молчу, ее нужно осваивать. У нас есть готовый проект по освоению Сибирских богатств и развитию Сибири. Это новая целина — как минимум!

— Целина? Целину я помню, — сказал Брежнев. — Это действительно будет мощный подъем. А проект «Сибирской целины», — он тут же дал название новому начинанию, — рассмотрим на Политбюро. Вот у нас тут сидит Константин Устинович, ему и передайте.

Черненко встал и Аганбегян тут же подал ему толстый фолиант.

— Это только пояснительная записка, — предупредил он. — Остальные материалы передадим в секретариат.

Гвишиани не унимался.

— Да это все чепуха! — воскликнул он. — Посмотрите на Канаду. Расположение такое же, как у Сибири. А где все население живет? На Юге. Остальное — вахтовые поселки.

Ему ответил Аганбегян, тут же началась словесная перепалка. Гвишиани, видя, что проигрывает и ему не удастся протащить иностранные проекты, нервничал. С него слетела вся элегантность и он уже ругался с Аганбегяном, как базарный торговец.

Андропов внимательно слушал и делал выводы. «Слишком сильно Джармен Михайлович болеет за иностранные интересы», — размышлял он с недовольством.

— На Западе полная компьютеризация производства! — возмущался Гвишиани, — а у нас до сих пор в бухгалтерии зарплату на счетах начисляют!

На это Джармену ответил Ершов:

— Не вижу проблем с компьютеризацией. Точнее, проблема одна, и идет она с вашей подачи. Это слепое заимствование западных технологий и подходов к их использованию. А у нас есть собственные готовые образцы — хоть завтра запускай в производство.

— Если есть что запускать в производство, значит запускаем. Но обратите внимание на подготовку кадров, — распорядился Леонид Ильич.

— У нас разработана целая программа компьютерной грамотности, — отрапортовал Ершов.

— Но мне также интересны выводы социологов, — Брежнев посмотрел на Заславскую. — Татьяна Ивановна, я просил вас особенно внимательно рассмотреть предложения по изучению нашего общества. Что у нас происходит, какие процессы идут. Слушаем вас.

Заславская с трудом — у нее были больные ноги — поднялась. Переложила перед собой документы, перевернула несколько страниц… За то, что она затем рассказала, мне хотелось этой женщине поаплодировать.

Суть ее доклада составляло то, что у людей теряется мотивация, а чтобы поднять ее, нужна большая и даже великая цель. И она согласна с Аганбегяном, такой целью может стать «Сибирская целина». А распространенные проблемы блата и дефицита легко снимаются легализацией мелкой торговли и развитием мелких форм промышленности на местах: промысловых артелей и молодежных внедренческих кооперативов.

— Так же я рекомендую снять очереди со строительства кооперативных домов, сделать специальные молодежные строительные комплексы — МЖК. Это сразу решит и демографическую проблему, — закончила свое выступление Заславская.

Вот здесь Капитонов совершенно уместно зааплодировал. Его поддержали и сибирские ученые, и сам Брежнев.

— Ну что вы, товарищи, — смутилась Заславская, — я просто делаю свою работу.

— Учитесь, товарищ Гвишиани, — сказал Брежнев, — как надо работать.

Гвишиани был в ярости. Он начал понимать, что его топят, но сделать ничего не мог.

Андропов наблюдал за ним с холодным спокойствием удава, который смотрит на кролика. Думаю, мне можно больше не волноваться за свою жизнь — таких провокаций, как недавно в метро, не будет. По крайней мере с подачи Гвишиани.

— Что ж, закончим совещание. По вашим предложениям, Татьяна Ивановна, — Брежнев благодарно кивнул Заславской, — будет создана рабочая группа. И возглавит ее товарищ Тихонов.

— А почему не Косыгин? — подскочил Гвишиани, еще на что-то надеясь. — Его что, отстраняют?

— Потому что Алексей Николаевич немного не здоров, у него и без этого большая нагрузка, — это сказал Андропов, давая понять, что использовать свои родственные связи с Косыгиным у Гвишиани не получится.

— Ну все, товарищи. Кто остается на охоту, чтобы завтра с утра были готовы, — сказал Леонид Ильич и вышел из зала совещаний.

Я пошел за ним следом.

— Ну вот, Володя, — сказал мне Брежнев, когда уже подходили к коттеджу, — чувствую, что сегодня мы сделали большое дело!

— Конечно, Леонид Ильич, теперь главное, чтобы оно дошло до народа.

— Не сомневайся, дойдет. Я лично на контроль возьму. Ты иди тоже отдохни, завтра в четыре утра выдвигаемся. Со мной Миша Солдатов побудет.

Я не стал спорить, поздоровался с подошедшим Солдатовым и решил пройтись.

Ко мне присоединился Капитонов. Не смотря на внешность более чем 60-летнего человека, я его теперь видел совсем другим — молодым, энергичным парнем. И весьма умным, если сравнить с большинством ленивой молодежи 21-го века.

— Представляешь, — сказал он задумчиво, — я тут узнал, что здесь совсем нет платного образования. Вообще-то я и раньше это слышал, но как-то не верилось. Думал, преувеличивают. В Союзе вообще все классно устроено с образованием. Отучился — вот тебе работа, распределение. И куда бы ты не поехал после учебы, тебе дадут жилье. Квартиру или комнату для начала. Если бы в нашем времени такое сохранилось, я бы стал экономистом, вместо того, чтобы учить историю.

На мой взгляд, распределение — штука неоднозначная. Хорошо, если добровольное, но принудительное… Но спорить не стал. Ване здесь виднее — это он студент в 2025-м, а не я.

— Ты на охоте завтра будешь? — спросил я.

— С ума сошел? Какой из меня охотник? Я вообще за мир во всем мире и спасение китов! Иногда в приюте для животных помогаю — волонтером, — сказал он и тут же добавил: — Помогал…

— Ничего, Ваня, вернешься ты еще к своим котикам и собачкам. Только больше с таблетками не экспериментируй.

— Не буду, — Ваня вздохнул. — Знаешь, старость — это так тяжело… Один, никому не нужный, всеми забытый.

— Ну Капитонов-то не забытый, — я усмехнулся ободряюще, — должность обязывает к широкому кругу общения.

— Я не о том, — Ваня помолчал. — Я о близких людях. Его же никто не любит, и он никого не любит. И не любил. Я вот думал там, в двадцать пятом году, что мне нужны деньги, много. Хотел стать богатым, как те мажоры, что на крутых тачках разъезжают. А теперь я вроде как богатый… Ты знаешь, сколько у Капитонова заначек? У него золотых украшений две больших шкатулки под самую крышку. Деньги пачками лежат. А заболей он — и воды подать некому. И сам он ни о ком не заботится.

Ваня резко остановился, уставившись куда-то в сторону:

— Смотри! Котенок! Кис-кис-кис…

Капитонов метнулся к кустам, и тут же вернулся с пушистым серым комком в руках.

— Ваня, немедленно положи его на землю и без резких движений отходим. Не поворачиваясь.

— Да ты что, он же погибнет!

— Я сказал: тихо! Придурок малолетний… Быстро отпусти животное. Это не котенок, это — рысенок! И где-то поблизости его мама…

Глава 25

Ваня удивленно покачал головой, но послушался — поставил детеныша рыси на дорогу. Тот пискнул и, забавно ковыляя, побежал обратно к кустам, из которых выудил его Ваня. Я взял 61-летнего «студента» за руку и медленно потянул назад. Мы успели сделать всего несколько шагов, как навстречу маленькому пушистому комочку вышла мощная пятнистая рысь.

— Замри, — сказал я Ивану и медленно достал из кобуры пистолет.

Мог бы и не предупреждать — Ваню и самого будто парализовало от страха. Что ж, это лучше, чем если бы он в панике бросился бежать.

Рыси никогда не нападают на людей, если их не раздражать. Особенно, если не трогать их котят.

Рысь с подозрением обнюхала малыша…

Фыркнула, почуяв чужой запах…

Я напрягся, готовый реагировать, если зверь нападет.

Но нам повезло — рысь взяла своего детеныша зубами за загривок — и понесла в сторону коттеджа.

Мы с Ваней переглянулись.

— Что это было? — пробормотал Ваня.

— Да хрен знает… — я недоуменно пожал плечами.

Мы смотрели вслед рыси. Она дошла до коттеджа, опустила своего детеныша на землю и мяукнула. Будто на ее зов из коттеджа вышел один из егерей. Это был старый, кряжистый человек, много лет проработавший в хозяйстве. Брежнев всегда охотился только с ним. Звали егеря по-простому — Иваныч.

— Машка, Машенька, иди ко мне! — он погладил зверя по загривку, рысь мурлыкнула, зажмурившись. — Как ты из вольера-то выбралась, дурочка? Пойдем домой.

Он нагнулся, поднял с земли рысенка и, поглаживая его, пошел в сторону хозяйственных построек. Рысь побежала следом, словно дрессированная собачонка.

— Фигасе, она ручная? — ошарашенно произнес Ваня.

— Похоже на то. У егерей живет, надо будет проверить потом вольер. А ты-то, любитель животных, как мог рысенка с кошкой перепутать?

— Да я думал мейн-кун какой-нибудь… А что, ну кошка же! — Ваня развел руки в стороны, шумно выдохнул и вдруг улыбнулся. — Фигасе приключение! Расскажи кому — не поверят.

— Пошли уже, защитник животных. Пока еще какого-нибудь лося из зарослей не вытащил, — напряжение спало и я рассмеялся.

— Может, правда котенка завести? — задумчиво сказал Ваня. — Не так тоскливо по вечерам будет. Обниму его ночью, и будто дома… Знаешь, какой у меня дома кот был умный? Мать его на улице нашла, такая типа: Барсик, Барсичек. Носится с ним, как с ребенком. А там зверюга выросла, целых девять килограммов весит. Я его Пиратом зову, а то Барсик как-то примитивно звучит, по-деревенски. И он отзывается! Всегда ночью заберется ко мне в кровать, устроится в ногах, свернется комком и мурлычет.

Ваня вспомнил дом, губы его задрожали. Я подумал, неужели снова заплачет, но он резко обернулся, схватил меня за руку и, заглянув в лицо, воскликнул:

— Вот я лоханулся! Прикинь, совсем забыл! Смотри!

Он достал из кармана что-то мелкое и поднял руку вверх. На шнурке покачивалась блестящая пластинка с фигуркой рыси, к которой был прикреплена маленькая кисточка из рыжего меха. Я взял предмет в руки, повертел. Амулет? Он был точно такого же размера, как и мой. Погладил пальцем выпуклую фигурку рыси и перевернул. На обратной стороне я увидел маленькие штырьки — как раз там, где на моей фигурке были пазы.

— Где ты это взял, Ванечка? — вкрадчиво спросил я, чувствуя, что стою на пороге какого-то важного открытия.

— Прикинь, я эту штуку не крал, просто машинально сунул в карман. Перед той тусой работал в музейном запаснике — типа практика. Я завис в отделе экспонатов невыясненного происхождения. Блин, а там столько всего интересного!

Со стороны, наверное, было забавно наблюдать, как солидный мужчина Иван Васильевич Капитонов размахивает руками и пинает попавшие под ноги камешки, словно школьник.

— Давай подробнее, — нетерпеливо потребовал я, — что значит, невыясненного происхождения?

— Ну понимаешь, обычно музею дарят что-то старинное. Ценные экземпляры сразу отбираются для экспозиции. Но часто вместе с ними довеском идут разные вещицы, сувениры, статуэтки. Вроде бы и не простые вещи, даже ценные, но объединить в одну композицию не получается. И они оседают в запасниках. Ими никто толком не занимается. Мне поручили каталог составить, я там неделю ковырялся. Ну а эта штука выпала из старой китайской вазы, как раз в последний день практики. Когда эта ваза была изготовлена, непонятно. Художественной ценности не представляет, эклектика. Ширпотреб, если говорить по простому, но этот ширпотреб из восемнадцатого века.

— Ты ближе к делу, далась тебе эта ваза! — перебил я его. — С этой фигуркой что было?

— Да ничего. Поднял с пола, машинально сунул в карман. Потом совсем забыл про нее. Уже на тусе обнаружил вещицу. Подумал, что завтра надо будет отнести обратно. А потом сам понимаешь — музыка, напитки, друзья. А дальше вообще не до нее было. Сначала колесами закинулся. Потом — больничный коридор.

— А когда ты оказался здесь, то с удивлением обнаружил этот амулет у себя в кармане, — резюмировал я.

— Откуда… — удивившись, он не смог сформулировать вопрос.

— Плавали, знаем, — задумчиво хмыкнул я.

Захотелось курить. Я похлопал себя по карманам форменных брюк. Но вместо сигарет нащупал кое-что другое. Мой собственный амулет? Я достал его из кармана, оглядел, не веря своим глазам. Он же висел на зеркале заднего вида в моей копейке, которую я оставил в гараже в Завидово, на даче Брежнева⁈ Признаться, никак не могу привыкнуть к свойству этой вещицы оказываться в самом неожиданном месте по собственной воле.

Держа в одной руке филина, а во второй рысь, я задумчиво рассматривал оба амулета.

На одном выступы, на втором симметричные пазы… Идиотом нужно быть, чтобы не догадаться, что амулеты дополняют друг друга.

Вдруг возникло понимание, что соедини я сейчас обе фигурки — сразу же окажусь в своем времени и в своем теле. Не знаю, откуда взялась эта мысль. Насколько она правдива или обманчива. Может это лишь надежда и фантазия, но вдруг все так и есть? После предыдущих событий — попаданчества и телепатических способностей — подобные вещи уже не кажутся чем-то невероятным.

Но почему-то четко знал, что вернуться сможет лишь один из попаданцев. Только тот, кто соединит амулет.

Я посмотрел на Ваню. Если уйду, он останется здесь в полном одиночестве. И уже наверняка покончит с собой. А ведь я ему обещал помочь. Да я и сам не смогу жить после такого.

Кроме того, зачем мне возвращаться? Чтобы дожить десяток-другой лет в увядающем теле пенсионера? Это у Вани в 2025-м вся жизнь впереди, а не у меня. Более того, мне-то комфортно здесь, в 1976-м, а он страдает. Вот его и надо спасать.

Жаль вот только, если без амулета постепенно стану забывать события будущего. Без этого мне ой как трудно придется. Разве что… Если почувствую, что память стирается, то надо успеть записать все самое главное. И спрятать надежно, чтоб эти «дневники Нострадамуса» не попали в недобрые руки.

Я уверенно кивнул, приняв решение, и отдал амулеты Капитонову.

— Ваня, видишь выемки? Соедини оба амулета так, чтобы они стали единым целым. Выпуклыми фигурками наружу.

— Зачем? — удивился Иван.

— Затем, что тебе домой пора, — ответил ему.

На лице Капитонова за минуту сменилась целая гамма чувств. Вначале промелькнуло недоверие, потом понимание, а следом пришла надежда.

— Делай давай, — строго приказал я. — Попробовать надо. Я эту штуку тоже из двадцать пятого года притащил. Кто знает, может, это какой-то ключ. Портал там открывает или душу вытаскивает из одного тела и переносит в другое? Хрен знает, что это такое, но попробовать надо!

Ваня соединил две пластинки. Они сошлись с тихим щелчком. На одной стороне теперь была выпуклая фигурка филина, на другой сидела маленькая, серебряная рысь.

Несколько секунд ничего не происходило. Но вдруг птичьи перья и кусочек рыжего меха завертелись, постепенно ускоряясь. Я не мог отвести глаз от странного зрелища. Хотя это скорее было похоже на расстройство зрения или оптическую иллюзию.

Я даже не заметил момента, когда амулет исчез из рук моего спутника.

На этом вроде как все и закончилось. Больше не происходило ничего странного.

Я вопросительно взглянул на Ваню. А ведь он изменился! Больше нет ощущения, что в теле пожилого мужчины прячется озорная молодая душа. Словно бы даже постарел на несколько лет. Совсем другая мимика, взгляд маленьких свиных глазок стал оловянным, выражение лица более глупым. Рядом со мной стоял настоящий Капитонов.

— Владимир Тимофеевич… — пробормотал он растеряно и потер рукой лоб. — Что-то мне как-то не по себе. Как я здесь оказался? Я всегда все помню, а как сюда пришел — не помню…

И тут же подумал с тревогой, граничащей с паникой: «Это возрастное! Старческая деменция! Если кто-то заметит — мне конец…»

Я читал мысли Капитонова! А значит, теперь уже можно быть уверенным на сто процентов, что у нас получилось. Ладно, на девяносто девять. Но никак не меньше — нужно быть оптимистом!

— Вам бы в постель, Иван Васильевич, — посоветовал я Капитонову. — Вы же на больничном последнюю неделю были. Я и сам удивился, что вы в таком состоянии поехали в Завидово.

— Да-да, пожалуй пойду, прилягу, — Капитонов направился к гостинице, пошатываясь, спотыкаясь.

Мне его было немного жаль.

— Вас проводить? — предложил ему.

— Нет-нет, я помню в какой комнате остановился, — поспешно ответил Капитонов, не оборачиваясь. «Отвяжись ты уже! Всегда что-то вынюхивает, ищейка хозяйская…» — с раздражением и недовольством думал он.

Интересно, он будет помнить хоть что-то из того, что думал и чувствовал Ваня? И, главное, с кем говорил и встречался, когда в его теле обитал Иван Полторацкий? Не хотелось бы. Особенно про меня. Но, с другой стороны, даже если будет помнить, кому он сможет рассказать? Капитонов вряд ли будет с кем-то откровенничать, это абсолютно закрытый человек. Вдобавок, с репутацией глупого и недалекого подхалима. А вот у него самого точно будут сомнения в собственном психическом здоровье.

Я медленно прошел до служебного домика. Открыл дверь, вошел в комнату. На столе стоял чайник, еще теплый. Наверное, ребята только что ушли по постам. В домике было тихо и меня почему-то напрягала эта тишина. Я включил телевизор, опустился в кресло напротив него и задумался.

Если подвести итоги, то я неплохо справился со своей задачей.

Во-первых, улучшилось здоровье Брежнева, а это значит, что он сможет править страной подольше, а у меня появится дополнительное время для маневра.

Во-вторых, я помог убрать Коровякову, и Леонид Ильич уже не вспоминает о таблетках. Помог ему справиться с многолетней бессонницей. Не бог весть какое достижение, но все-таки.

В третьих, я не дал угнать МИГ-25 в Японию.

Предупредил о взрывах в Московском метро, правда, до них еще три месяца, но надеюсь, Андропов не пустит эту тему на самотек.

И — самое главное — мне удалось продвинуть реформы. Как это отразится на будущем, посмотрим. Но искренне надеюсь, что должно пойти на пользу. Контролируемая законодательно полусвободная торговля всяко лучше, чем стихийное челночество девяностых.

«Сибирская целина» объединит советских людей, вызовет подъем энтузиазма и обязательно будет успешной. А успех всегда мотивирует к новым достижениям.

Что еще? Еще предстоит Афганистан и самолеты с грузом 200. Матери, отцы, жены и невесты, рыдающие над закрытыми цинковыми гробами. Этого нельзя допустить!

И самое страшное — Чернобыль. Надо, чтобы аварии не случилась. Задачи передо мной стоят серьезные.

Глаза закрылись, я почувствовал, что засыпаю. Пытался встряхнуться, но сонливость непреодолимо навалилась, смяла мою волю.

Мне приснился удивительный сон. Я увидел больничную палату. На кровати лежал незнакомый парень лет двадцати. Бледное лицо, под глазами круги. Но сами глаза счастливые, хотя взгляд несколько обалдевший.

— Где я? Я дома? — воскликнул он со знакомыми интонациями Вани Полторацкого. — Какой сейчас год?

— Ванечка! Ванюша… — на краю кровати сидела женщина лет сорока, она держала его руку в своей. По щекам женщины текли слезы радости. — Ваня, врачи уже не надеялись, что ты очнешься. Хотели отключать от аппарата. Месяц в коме был. Но я ждала… Я молилась… И в церкви молилась, и здесь каждую ночь.

— Мам, ну что ты, я норм, — заулыбался Ваня и повторил вопрос: — Какой сейчас год?

— Две тысячи двадцать пятый… — растерянно ответила его мама.

В палату вошла девушка. Ее вид был вполне в духе времени: малиновый ежик волос, пирсинг над губой и в носу, на руках и шее татуировки. Помнится, Ваня рассказывал, что его подружка красавица? Что ж, о вкусах не спорят…

Она подошла к постели больного. Присела с другой стороны.

— Ну что, привет что ли?

— Настя, я такое видел, вообще! Ты не поверишь, где я был.

— Это ты не поверишь, что мы чуть с твоей матерью с ума не сошли, — сердито сказала девушка.

— У тебя зеркало есть? — спросил парень. Девушка с малиновыми волосами выудила из кармана смартфон, включила режим зеркала и сунула его Ване. Тот посмотрел на свое отражение, повернулся одной стороной, потом другой, и счастливо выдохнул:

— Какой я красивый!

— И скромный, — фыркнула его подружка.

Я будто присутствовал в палате, смотрел на них сверху и улыбался. Прямо как в фильмах про ангелов…

Проснулся так же резко, как и заснул. И был уверен, что это не просто сон.

Я улыбнулся, подумав, что правильно сделал, оставшись здесь. И, к счастью, память о будущем не пропала с потерей амулета. По крайней мере пока все помню четко и ясно. На душе было светло.

Словно в ответ на мое настроение в телевизоре запели бодро и радостно: «Пусть будет счастлив тот, кто на заре встает, кто эшелон ночной навстречу дню ведет. Кто в борозду зерно своей рукой кладет с одной мечтой о мире», — пел краснознаменный ансамбль Советской армии.

Я эту песню слышал в перепевке Надежды Кадышевой, и слова в ней были совсем другие, совершенно не запоминающиеся. Сейчас же песня казалась яркой, она ложилась на душу, в ней чувствовался подъем, радость и гордость за свою страну и ее людей.

На экране мелькали кадры трудовых будней. Вот несется по рельсам электровоз, тянет тяжело груженые вагоны с углем и платформы с лесом. Вот комбайны убирают хлеб. Золотое поле колосится до горизонта, машины с зерном только успевают отъезжать от ряда комбайнов.

«Мир всем, кто трудится в час этот ранний, кто на леса поднимается, кто держит путь на корабле»…

На экране — строительные леса, сварщик за работой, на конце электрода горит маленькое солнце. Под ним город. Камера захватывает кварталы новостроек, потом счастливые лица советских людей, переезжающих в новые квартиры.

Следующие кадры: громада ледокола взламывает глыбы арктического льда, за ним караваном идут суда, над всем этим арктическая ночь, расцвеченная северным сиянием.

«Пусть будет счастлив тот, кто на заре встает, кто людям всей земли тепло и свет дает. Кто, детский сон храня, над малышом поет с одной мечтой о мире»…

На экране Саяно-Шушенская ГЭС, огромная плотина, бурно срывающаяся вниз вода, крутящиеся турбины. И сразу под слова песни — лампы на больничном потолке в операционной, люди в белых халатах помогают появиться на свет новому человеку. Счастливое лицо матери, впервые взявшей на руки своего ребенка.

«Пусть будет счастлив тот, кто на заре встает, кто ставит долг творца превыше всех забот, кто, возвратясь домой, опять спешит в полет с одной мечтой о мире»…

Сначала на экране появились воздушные балерины, потом сцена театра, после — скульпторы в мастерской. Следующий кадр: корабль на старте, на фоне восходящего солнца к нему идут космонавты.

На последней строчке последнего припева я смахнул из-под глаза выступившую слезинку: «Пусть завтра сбудутся все их желания, пусть их судьба будет светлою, как это утро на земле»…

Будет! Обязательно будет светлой судьба этих людей, и каждое утро будет светлым, пообещал я себе. И так будет всегда: и в девяностые годы, и в нулевые, и дальше.

Я снова вспомнил Ваню Полторацкого и мысленно пожелал ему счастья. Даже жалко, что у меня не было сына в той жизни, и здесь тоже две дочери. Но… какие мои годы?

Пора приступать к выполнению своих обязанностей.

Я встал, чтобы выключить телевизор. Думая о другом, лишь случайно бросил взгляд на экран. Теперь шел репортаж о митинге в защиту мира. Оператор приблизился к людям, слушающим оратора. Камера выхватывала из толпы лица. И вдруг на одном из них задержалась чуть дольше, чем требовалось.

Я замер.

С экрана на меня смотрел самый заурядный человек, такие обычно не запоминаются. Правильные, но мелкие черты лица, в меру длинный нос, в меру полные губы, ровные брови над небольшими впалыми глазами.

Единственная запоминающаяся деталь — это небольшой шрам, пересекающий правую бровь. Тот самый человек с рисунков в кабинете Андропова…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Продолжение здесь: https://author.today/work/439515

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Телохранитель Генсека. Том 1

Content

Телохранитель Генсека. Том 1.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Фотоархив 01

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Фотоархив 02

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Фотоархив 03

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene