Телохранитель Генсека. Том 2.

Глава 1

Взгляд человека со шрамом был самоуверенным, лицо спокойным, даже несколько отрешенным. Одет он был в белый халат. Стоял среди других сотрудников и ничем не выделялся из толпы. Глядя на него, даже не заподозришь в этом интеллигентном человеке опасного преступника, владеющего техниками гипноза, НЛП, и бог знает чем еще. Он не слишком-то и скрывается, но поймать его не могут с августа — с того самого убийства в Киргизии, о котором рассказывал Андропов.

«Сотрудники Института кибернетики в городе Киеве в едином порыве вышли на митинг в поддержку политзаключенных, томящихся в застенках реакционных режимов. „Свободу Луису Корвалану! Свободу Леонарду Пелтиеру!“ — скандируют они. Наши ученые как один человек говорят „Нет!“ проискам мирового империализма и требуют немедленно освободить всех узников империализма и реакции», — торжественно прочел заготовленную речь диктор.

Репортаж закончился, я выключил телевизор, сел в кресло и уставился на темный экран. Надо доложить об этом человеке Андропову. Правильнее всего будет сделать это через генерала Рябенко, а то нехорошо прыгать через голову начальства. Но в то же время у меня имеются опасения, что расследование может потонуть в бюрократической волоките. А подозреваемого следует найти и задержать как можно скорее.

Я встал, вышел из домика охраны и отправился к Рябенко. Нашел его в оружейной комнате. Александр Яковлевич готовился к охоте — осматривал и смазывал свой старый, добрый «Зауэр».

— Что, Володя, тоже решил ружье проверить? — спросил он, аккуратно стирая ветошью излишки смазки.

— Это для вас охота, Александр Яковлевич, а для меня работа, — я не стал строить из себя заядлого охотника. Впрочем, Рябенко знал о моей нелюбви к стрельбе по живым мишеням. Точнее — о нелюбви к охоте настоящего Медведева, но здесь, к счастью, у нас с ним вкусы совпадали.

— Так и для меня работа, но поохотиться люблю, что уж скрывать, — генерал удовлетворенно хмыкнул, поставил ружье на стенд. Он протер руки влажным полотенцем и, внимательно посмотрев на меня, потребовал:

— Выкладывай, с чем пришел. Вижу же, есть чем поделиться.

— Помните портреты? Тот, который был нарисован художником после убийства Ибраимова? И тот, что нарисовал Капитонов Иван Васильевич?

Рябенко кивнул.

— Ну вот. Я только что видел этого человека по телевизору.

— Ты серьезно? — брови генерала взлетели вверх, сморщив лоб. — Вот так свободно, не скрываясь, вылез на камеру? Что за передача?

— Скорее, врезка между передачами. Митинг работников Киевского Института кибернетики. Стоял в белом халате среди ученых. Лицо обычное и слабо запоминающееся. Я бы не обратил внимания, но оператор задержал на нем камеру. Заметен и такой же шрам на брови. Это точно он!

— Рыжова кто у нас допрашивал? — поинтересовался генерал и сам же ответил на свой вопрос:

— Если не ошибаюсь, майор Шапошников и капитан Васильев… Ситуация сложная и я сейчас же поговорю с Андроповым. Нельзя пускать это дело на самотек. Тем более, такое ЧП, как покушение на Генсека. Сегодня не твоя смена, иди выспись, тебе завтра Леонида Ильича сопровождать на охоте.

— Есть выспаться, товарищ генерал! — с улыбкой сказал я, развернулся и вышел. Но улыбка была не слишком искренняя. Ведь меня по сути сейчас отодвинули в сторону.

Напоследок удалось уловить одну из мыслей Рябенко: «Снова лезет на рожон. Жалко будет терять такого специалиста. Но в охране ему, похоже, стало тесно. Перерос должность».

Я вернулся в домик охраны и, плюнув на все, завалился спать. Что бы не случилось, заниматься этим сегодня ночью будет Миша Солдатов.

Проснулся как от толчка, включил лампу, нащупал рукой будильник. Время половина четвертого утра. Вскочил, сделал несколько наклонов, отжался от пола, пять минут поприседал. На пробежку времени нет. Принять душ, побриться — еще десять минут. Сегодня оделся просто: армейская куртка цвета хаки, крепкие ботинки, на голову — шерстяная шапка с ушами. Без десяти четыре уже стоял у крыльца главного дома.

Только забрезжил рассвет. Было прохладно, небо затягивали тучи. Опять синоптики напутали с прогнозом! А ведь обещали ясную, солнечную погоду.

У машин уже сновали егеря, загружая ружья, боеприпасы, провизию. Старший егерь, Иваныч, деловито руководил сборами.

— Так, сейчас едем десять километров, на третий кордон, — распорядился он. — Дверцами не хлопать, передвигаться осторожно, не шуметь. Если кто закурит, уволю всех на хрен.

Леонид Ильич, выходя из дома, услышал последние слова старшего егеря. Он засмеялся.

— Слышали, что главный сказал? Всех уволит. Так что берегитесь! — и, продолжая смеяться, сел в УАЗик. Рядом с ним, на переднем сиденье, устроился Рябенко.

Я обратил внимание, что ни Андропова, ни Черненко на охоте не будет. Опять отказались под благовидным предлогом. Для них Леонид Ильич всегда делал исключение. Учитывая состояния здоровья Юрия Владимировича и Константина Устиновича, даже сама поездка в Завидово для них подвиг. Сейчас они уезжали следом за нами — возвращались в Москву. А вот Тихонов и сибиряки не упустили возможность поохотиться — кроме Заславской присутствовали все. Видимо, дело не только в охоте, просто хотели в непринужденной обстановке решить еще какие-то свои вопросы. Сразу видно, что они впервые едут охотиться с Леонидом Ильичом. На охоте Генсек отдыхал, принципиально игнорируя все вопросы, связанные с работой.

Я сел в автомобиль Брежнева, устроившись рядом с Генсеком на заднем левом сиденье. Вторым тронулся УАЗик с егерями. Гости загрузились в другие машины. Они ехали за нами, стараясь не отставать.

Лес просыпался. Когда на третьем кордоне смолкли звуки моторов, стал слышен пересвист невидимых в листве птах, на сосне застучал дятел, шустрые белки рыжими молниями скакали с ветки на ветку. Мелькнула и тут же пропала лисица, торопясь убраться с дороги.

Но цель охотников — кабаны, и сейчас же егеря ушли в лес, командовать солдатами, которых всегда брали в загонщики.

Мы с Леонидом Ильичом пешком направились к охотничьей вышке. Остальные охотники группами тоже двинулись в лес, но другими тропами. Под руководством егерей им предстояло разойтись по «номерам» — охотничьим позициям.

Брежнев шел бодро, перелезал через завалы деревьев и перепрыгивал ручьи. Он будто помолодел, в предвкушении старинной мужской забавы. Генсек глубоко дышал, набирая полную грудь воздуха. Я отметил, что внешне он выглядит гораздо лучше, чем еще пару недель назад. Показалось, что даже морщин меньше стало. На щеках Леонида Ильича играл здоровый румянец. Да и шагал он уверенной, пружинистой походкой сильного человека. Нам предстояло пройти до охотничьей вышки около трех километров, и ни разу за всю дорогу Брежнев не остановился отдохнуть.

На вышке нас уже ждал старший егерь Иваныч с термосом горячего чая. Леонид Ильич устроился на скамье, кивком поблагодарил егеря, взял у него кружку.

Брежнев молчал, но я слышал его мысли. Они были тревожные — не получалось пока у Генсека расслабиться и отдохнуть. Он размышлял: «Вроде бы все делается правильно, почему замедляются темпы роста экономики? Почему мы отстаем от американцев в Космосе? Где взять людей, которые могли бы продвинуть страну вперед? Соратники сдают на глазах, да и сам старею»… Беспокойство за семью тоже не отпускало его. Он думал и о жене, о ее сахарном диабете, переживал за здоровье недавно перенесшей ветрянку правнучки Галинки, дочери любимой внучки Витуси.

Затрещали ветки — сквозь густой подлесок ломилось в нашу сторону кабанье стадо. Первыми на поляну высыпали мелкие подсвинки, потом четыре самки и последним вышел кабан — огромный, матерый зверь.

Брежнев выстрелил. Удалось попасть с первого раза. Кабан рухнул, громко всхрапнув словно бы с обидой. Стадо с визгом бросилось врассыпную. В чаще леса послышались хлопки выстрелов. Наверняка будет добыча и у других.

Леонид Ильич по-детски обрадовался:

— Смотри, смотри! С первого выстрела — и наповал!

Он быстро спустился с вышки. Я еле успел догнать его на земле. За нами тихо двигался старший егерь с ружьем наперевес.

Мы уже были совсем близко, шагах в десяти от зверя. Я положил на землю свой карабин, из которого так и не сделал ни одного выстрела, и достал из ножен длинный охотничий нож. Вроде бы кабан еще дышит — придется добить.

Будучи Гуляевым, я никогда раньше не видел кабана так близко. В прошлой жизни к охоте интереса не было, да и друзей-охотников не завел. Вот «рыбаки» были, да. И я частенько на такие «рыбалки» выбирался. Жарили шашлыки, пили водку в чисто мужской компании. Жены, зная, как проходит наша «рыбная ловля», с нами не ездили. Я водку особо не пил, ездил скорее пообщаться, увидеться со старыми друзьями, которых с каждым годом становилось все меньше. Еще любил походы. Вот горы мне нравились! С рюкзаком за плечами — и карабкаешься вверх. Рискуешь сорваться в любой момент, но лезешь все выше и выше, выбирая куда поставить ногу, за что зацепиться рукой. Но вот охота… Не понимал удовольствия. А теперь смотрел на кабана и думал: это как же надо любить свинину, чтобы бегать по лесу ради вот такого?

Туша лежала неподвижной грудой, поросшей густой черной шерстью. До нее мне оставалось всего пара шагов, когда кабан вдруг поднялся на ноги. Я даже растерялся, не ожидал такого «воскрешения», не успев сориентироваться. Единственное — рефлекторно заслонил собой шедшего позади Леонида Ильича. А вот егерь среагировал мгновенно. Без промедления выстрелил два раза. Так и не успев сделать ни шага, кабан задрожал всем телом, ноги его подогнулись и он медленно завалился на бок.

Только тогда, на адреналине, подключилась память Медведева, неоднократно ранее сопровождавшего Генсека на охоте. Эх, моя ошибка, что сразу не подумал о таких рисках. Ведь этот монстр мог нас всех покалечить.

Я рванулся вперед и всадил нож зверю в горло. Лезвие вошло на всю длину. Кабан дернулся и задрыгал задними ногами. Какая живучая тварюга однако!

Наконец, он затих в луже крови. Я выдернул нож, оглянулся.

Леонид Ильич с улыбкой наблюдал за событиями. Он стоял на том же месте, в пяти шагах от нас. Я представил, что бы случилось, не будь рядом егеря. Меня прошиб холодный пот. Я вытер лоб рукой, машинально, не думая, что руки в крови.

— Ты, Володя, просто герой! — Леонид Ильич хмыкнул, оглядев меня с головы до ног.

Я подумал, что выгляжу как герой фильма ужасов.

— Налей ему сто грамм охотничьих, — распорядился Брежнев.

Егерь тут же достал фляжку и подал мне. Я отхлебнул. Горло обожгла настойка на травах, градусов пятьдесят, не меньше. Закашлялся с непривычки. Снова вытер лицо. На этот раз рукавом. Твою ж мать, рукав тоже в крови!

— Ну что, легче стало? — участливо спросил старший егерь. — Ты, Володя, лучше имей при себе пистолет для таких случаев. Хотя из него такую тушу не уложить, в некоторых местах даже шкуру не пробьешь…

Старший егерь отстегнул с пояса охотничий рог и протрубил.

— Все, отбой охоты. Забираем трофеи и едем в Завидово, — распорядился Леонид Ильич, когда на поляну к вышке стали подтягиваться егеря и другие охотники. — Но вначале посмотрим, кто что добыл.

Вскоре егеря разожгли костер. Охотники выложили вокруг него трофеи.

Отличились Аганбегян и Рябенко. Их добыча — два небольших подсвинка — была единственно стоящей. После кабана, которого подстрелил Брежнев, разумеется.

Бовин и Ершов вышли из леса с пустыми руками. При этом активно о чем-то спорили, размахивая руками.

— Я, к вашему сведению, не журналист, а доктор философских наук, — шумел Бовин. — И международник. Языки знаю на профессиональном уровне!

— Язык программирования не одно и то же с обычным человеческим языком, — парировал Ершов.

Гранберг пытался их урезонить, но его не слушали. Тогда он плюнул и, сорвав с дерева большой кленовый лист, воткнул его в дуло своего ружья.

— Что ж вы, Александр Григорьевич, совсем без добычи? — поинтересовался Леонид Ильич.

— Я пацифист, — Гранберг поправил очки и кивнул в сторону спорящих Ершова и Бовина. — Хотя этих двоих пристрелить хотелось, не скрою. Всю дичь распугали своими воплями.

— А надо было со мной идти, — хохотнул Аганбегян. — Был бы с мясом! Эх, шашлык будет знатный!

— Шашлык будет, но не с нашей добычи, — заметил Тихонов, скромно положив к костру зайца. — Мясо замариновать сначала нужно.

— Эээ, друг, ты не знаешь, что весь секрет вкусного шашлыка — это делать его сразу, из свежанины! — протянул с заметным акцентом Аганбегян. — Тогда никакого маринада не надо.

Королем охоты единогласно признали Леонида Ильича. Но Брежнев замахал руками:

— Нет, нет! Володя у нас сегодня король охоты! С голыми руками на зверя бросился. С одним ножом. И ведь добыл смотрите какого красавца!

Мне было не очень приятно такое слышать, похвала ведь незаслуженная. Да, я, конечно, красиво перемазался, добивая ножом кабана. Но более реальную помощь оказал все-таки егерь.

Генсек поставил ногу на тушу кабана, уперся прикладом ружья. Бовин тут же потерял интерес к спору и схватил фотоаппарат, до этого без дела болтавшийся у него на животе.

После фотографий Брежнева сделали групповое фото.

Егеря собрали добычу, Иваныч затушил костер. Назад шли бодро, со смехом. Вышли к машинам без приключений. Тушу кабана несли солдаты-загонщики, вчетвером.

— Килограммов под двести будет зверюга, — одобрительно хмыкнул старший егерь.

В Завидово приехали как раз к обеду.

Повара и разносчицы уже накрывали во дворе стол, но Леонид Ильич сначала приступил к разделке туши. Рядом с ним находился Солдатов, тут же присутствовал Рябенко. Я спокойно вернулся в домик охраны, вымылся, сменил одежду. И только сейчас почувствовал, как схлынул адреналин. В голове слегка шумело. Вдобавок, сказалось действие настойки Иваныча.

ГБистов учат пить так, чтобы сохраняли здравый рассудок. Я тоже пытался овладеть искусством пить не пьянея во время обучения в Минской школе КГБ. Но видимо у меня что-то напутано с генетикой — оставаться трезвым, влив в себя бутылку белой, так и не научился. Поэтому я старался спиртные напитки употреблять редко. Если уж приходилось, то следовал установленному для себя правилу: пятьдесят-сто граммов в начале застолья, и столько же в конце. Между этими двумя стопками налегал на закуску.

Но сегодня я слегка опьянел. Хотя и потянул ведь совсем немного. Видимо, настойка Иваныча была какой-то особенной, и травки для нее старший егерь выбирал волшебные.

Когда я вышел к накрытому на улице столу, меня заметил Рябенко и слегка махнул рукой, приглашая сесть рядом.

— Володя, ты как? — участливо поинтересовался генерал, зная, как действует на меня спиртное. — Переживешь охотничьи сто грамм?

— Куда я денусь с подводной лодки? — тяжко вздохнул я, подтягивая к себе тарелку жаркого.

Застолье шло своим чередом.

Аганбегян стоял у мангала, не доверяя поварам это «священнодействие», как он сам выразился. Остальные, в ожидании шашлыка, угощались знаменитой солянкой по-кремлевски, мясными и сырными нарезками, опустошали тарелки с помидорами, огурцами и зеленью. За столом было шумно и весело. Бовин, известный любитель выпить, произнес тост:

— Дорогой Леонид Ильич, я хочу поднять этот бокал за вас! Под вашим руководством Советский Союз уверенно лидирует на мировой арене! Разрядка международной напряженности целиком и полностью ваша заслуга. На эту тему в народе даже сочиняют анекдоты. Если позволите, я приведу мой любимый?

Брежнев после охоты пребывал в благодушном настроении. Он улыбнулся и махнул рукой:

— Говори уже, Саша, не томи людей.

Бовин прочистил горло и начал рассказывать анекдот — артистично, в лицах, буквально превращая простую историю в театральное действо:

— Приезжает наш Леонид Ильич к Джеральду Форду с официальным визитом. Форд хвалится, показывает разные достопримечательности и, в конце концов, заводит в Овальный кабинет. В кабинете к стене приделана небольшая панелька, на ней две кнопочки — белая и черная. Форд говорит Брежневу: «Вот посмотрите, Леонид Ильич, на эти две кнопочки. Если я нажму на белую, то на СССР упадет атомная бомба. А если я нажму на черную, то на СССР упадет водородная бомба». Леонид Ильич подумал… — тут Бовин сделал паузу, подогревая в слушателях интерес к финалу, — и говорит: «Во время войны в Чехии была знакомая пани. У нее в доме было два унитаза — один голубой, а другой розовый. Но когда в Прагу вошли советские танки, она обосралась прямо на лестнице».

Под дружный хохот Бовин закончил свое выступление тостом:

— Давайте выпьем за нашего дорогого Леонида Ильича, и за ту любовь, которую испытывают к вам, Леонид Ильич, люди доброй воли во всем мире!

— Хорошо лизнул, — тихо заметил генерал Рябенко.

Я ухмыльнулся. Но выпить пришлось вместе со всеми, иначе было бы неуважительно.

Брежнев с удовольствием посмеялся, анекдот ему понравился. Но следующий его вопрос застал меня врасплох:

— Володя, а какой твой любимый анекдот про меня?

Видимо, мне в голову стукнул хмель, ничем другим свои слова объяснить не могу.

— «Пошутили и хватит», — сказал Леонид Ильич, переклеивая брови под нос, — произнес я, пародируя Брежнева.

И тут же захотел прикусить язык, но было поздно — за столом повисла гнетущая тишина…

Фотоархив 04

1) Леонид Ильич Брежнев с офицером охраны Евгением Георгиевичем Григорьевым.

2) Охотничий трофей Леонида Ильича. Здесь он сам стоит с охотничьим ножом в руках.

3) Леонид Ильич целится с охотничьей вышки.

4), 5) Леонид Ильич Брежнев на охоте в Завидово вместе с советником по национальной безопасности США Генри Киссинджером (в очках). В центре на первом фото и крайний слева на втором — переводчик Виктор Михайлович Суходрев. Май 1973 года.

6), 7). Еще несколько солидных охотничьих трофеев Генсека.

8) Иосип Броз Тито и Леонид Ильич Брежнев вместе на охоте. 1979 год.

9) А после совместной охоты — совместное застолье с лидером Югославии.

10) Леонид Ильич Брежнев и Юмжаагийн Цеденбал на охоте в Монголии в 1974 году. Этот визит Брежнева был приурочен к 50-летию III съезда Монгольской народно-революционной партии и провозглашения Монгольской Народной Республики. Этот кадр стал символом не только личной дружбы лидеров, но и тесных союзнических отношений между СССР и МНР в тот период.

11) Генсек в охотничьей моторной лодке. Леонид Ильич любил покурить, «чтобы не кусали комары».

12), 13). Леонид Ильич у костра, а также возле мангала с соратниками. Жарят сало и хлеб.

14) Леонид Ильич на охоте в 1972 году.

Глава 2

Леонид Ильич внимательно смотрел на меня и молчал. Потом закинул голову назад и громко расхохотался. К его смеху тут же присоединились и остальные. Только Рябенко бросил в мою сторону полный укора взгляд. Вслух ничего не сказал, но подумал: «Неосторожно, очень неосторожно. Нельзя ходить по тонкому льду»…

— Володя, насмешил! Спасибо, дорогой! Так похоже меня изобразил, учитесь, — он повернулся к Бовину, сидевшему через два человека от него, — вот что такое рассказать анекдот в лицах!

Я облегченно выдохнул. О том, что было бы, нахмурься сейчас Леонид Ильич, даже не хотелось думать. Возможно, пришлось бы искать другую работу. Или присоединился бы к прапорщику Васе и его маме в Вилючинске. Тоже любовался бы видом на Тихий океан.

Банкет продолжился, говорили много, порой все одновременно, но по большому счету о всякой ерунде. Темы политики и экономики не поднимались. Обычная застольная беседа. Шашлык Аганбегяна произвел фурор, мясо было нежным и буквально таяло во рту. Под шашлычок пошли в ход охотничьи байки.

— А помните, как за маршалом Гречко кабан бегал? — пустился в воспоминания Леонид Ильич. — Андрей Антонович так же, как я сегодня, подстрелил кабана и они с прикрепленным и егерем пошли посмотреть на него. А кабан как на ноги вскочит — и на них! Прикрепленный вперед маршала к вышке добежал и вверх сиганул. Гречко по лестнице поднялся, еще отдышаться не успел, а тот уже ему водичку подает. Гречко спрашивает: «А ты тут почему оказался впереди меня?» — Эту историю Леонид Ильич рассказывал не в первый раз, но каждый раз она обрастала новыми подробностями и слушать становилось все забавнее. — Так прикрепленный ему что ответил? Говорит, что я, мол, Андрей Антонович, специально вперед побежал, чтоб дорогу вам показывать!

Гости дружно засмеялись, а Брежнев продолжил:

— Такие вот тоже охранники бывают… То ли дело мои — орлы!

— А егерь, который был вместе с ними, живой? — спросил кто-то из гостей.

— Живой! И даже здоровый, с его-то способностями взлетать на голые сосны!

— Это тот самый егерь, что черную икру с гречневой кашей перепутал? — поддерживая веселье, уточнил Рябенко. — Ох, помню, как он подвинул к себе большую миску с черной икрой и ложкой наворачивал. Без хлеба!

— Видимо, стресс после того, как с сосны слезть не мог, заедал. Икоркой-то самое оно будет, — хохотнул Бовин, на минуту отвлекшись от шашлыка. Он тоже присутствовал на той злополучной охоте. — Не путаю? Тот самый егерь?

— Тот самый, — улыбнулся Леонид Ильич. — Говорю ему, мол, это же не гречневая каша, чтобы ее столовой ложкой есть. А он мне отвечает так удивленно: «Да? А я еще думаю, что это за гречка такая странная?»…

Гости дружно расхохотались. Хотя все сидящие за столом, кроме сибиряков, слышали про незадачливого егеря много раз, но было все равно было смешно. Да и алкоголь поднимал настроение, конечно.

— А что за история с сосной? — поинтересовался Аганбегян. — И где сейчас этот егерь? Он с нами на охоту сегодня тоже ездил?

— Нет, Абел Гезевич, не ездил, — ответил Брежнев. — Он сейчас в Уссурийской тайге главным охотоведом работает. Недавно вот женьшеня прислал и элеутерококка. Жив, курилка, причем так сильно жить хотел, что когда кабан на них ринулся, егерь карабин бросил и взлетел на ближайшую сосну. Потом слезть не смог сам, снимали его. Автовышку в лес подогнали. Хорошо, что дорога была недалеко и завалов не было. Потом еще час уговаривали руки разжать. Так крепко вцепился, что его от ствола оторвать не могли. Спрашивали потом, как он туда вообще влез — по гладкому стволу? Не помнит. Вот уж точно, со страху чего только не сделаешь. А кабана так и не нашли потом, ушел, зараза. Сейчас смешно вспоминать, но тогда едва не лишились министра обороны.

Леонид Ильич тяжело вздохнул и грустно добавил:

— Светлая память Андрею Антоновичу!

Генсек встал, молча налил себе в рюмку «Зубровки» и, ни с кем не чокаясь, выпил, проигнорировав умоляющий взгляд личного врача. Косарев только грустно вздохнул.

Мне тоже пришлось выпить, на этот раз поминая недавно отошедшего в мир иной маршала Гречко. Но совсем немножко — буквально на донышке.

После этого Леонид Ильич встал и, кивнув мне, вышел из-за стола. Я пошел за ним.

— Вот ты мне скажи, Володя, — спросил Леонид Ильич, когда мы уже поднялись в его спальню, — неужели и вправду пора брови под нос переклеивать? Что, народ так по Сталину соскучился? Ты ведь намекал, что я слишком мягкий?

— Леонид Ильич, прошу прощения. Ляпнул глупость, не подумав, — я мысленно отругал себя. — Вы же знаете, я не пью, а сегодня пришлось. Кроме того, у Иваныча настойка термоядерная. Немного развезло, на глупые анекдоты потянуло.

— Не скажи, Володя, не скажи. Как говорил тот же Сталин: «Шутка — дело серьезное». У меня матушка любила говорить, что сказка ложь, да в ней намек… И вот намек твой я хорошо понял. За анекдоты сажать, конечно, глупо, но Сталина людям явно не хватает. Нет у меня его властности, его бескомпромиссности. Ну не могу я так, как он — жестко, даже порой жестоко. Да и люди устали бояться. Жить хотят легко и счастливо. Но анекдоты сочиняют такие, что невольно задумаешься: не хватает крепкой руки?

Леонид Ильич, тяжело вздохнув, опустился на ближайший стул.

— Мне кажется, что крепкой руки народу не для себя хочется, а для так называемой элиты, — ответил я, опускаясь перед Леонидом Ильичом на колено — стянул с его ног охотничьи сапоги, достал из шкафа пижаму, помог Брежневу переодеться. Он прилег на кровать, накрылся одеялом и сонно пробормотал:

— Я что-то уже совсем засыпаю. Глаза слипаются. Вот что значит хорошая охота… — пробормотал он, засыпая.

Тогда я настроился на его «волну» и, как уже неоднократно делал ранее, начал свою экспериментальную терапию. Словно бы программируя Генсека на позитив, мысленно внушал ему: «Состояние вашего здоровья улучшается с каждым днем. Организм омолаживается. Вы полны энергии и, проснувшись, будете сохранять бодрость. Тяга к курению прекратится и будет противна сама мысль о курении. Здоровый образ жизни станет вашей нормой»…

Леонид Ильич крепко спал, похрапывая. Пусть не с первого раза, но мои старания принесут свои плоды. Я уже имел счастье в этом убедиться и потому верил в свои силы.

Я тихо вышел за дверь. В кресле рядом с дверью уже устроился Михаил Солдатов. Он развернул газету и углубился в чтение, едва кивнув мне, приветствуя. Не став отвлекать его разговорами, я вышел на улицу.

Дождь все-таки пошел — холодный, нудный, как это часто бывает осенью. Бабье лето закончилось, впереди ждали два осенних месяца и долгая зима. Завтра возвращаемся в Москву. Надо выспаться. Я зябко передернул плечами и направился к домику охраны. Добравшись до постели, скинул с себя одежду и вырубился, не хуже Брежнева — мгновенно. Успел только подумать: «До чего я не люблю охоту»…

Проснулся от звука будильника. На часах шесть утра. Не помню, что мне снилось, но душу скручивало в узел, накатывала какая-то подсознательная паника. У людей с развитой интуицией такое случается во время землетрясения или других природных катаклизмов. Однажды подобное состояние охватило меня в горах, перед сходом лавины.

Не стал убеждать себя, что это признаки паранойи, просто доверился чутью. Быстро встал, заправил кровать, привел себя в порядок и вышел из домика.

Явился к генералу Рябенко, тот был уже на ногах.

— Александр Яковлевич, снова предчувствия у меня нехорошие. Хочу проверить то место в Клину. Или сегодня тоже по объездной Клин минуем?

— Не по такой погоде, Володя… — с неодобрением глянул через окно на улицу Рябенко.

Утро не порадовало солнцем, серая хмарь почти не просветлела. Дождь лишь усиливался, все громче стуча в оконные стекла.

— Ты вот что, Володя… — генерал оценивающе посмотрел мне в глаза, — возьми с собой ребят из центра спецопераций. Двоих на заднее сиденье. И обязательно с оружием. Не рискуй. И не геройствуй, как ты любишь.

— Хорошо, выполняю, — коротко кивнув, я повернулся и вышел.

Дорога до Клина была спокойной. Доехали быстро. Но в Клину предчувствие снова царапнуло душу. Я остановил служебную «Волгу» возле долгостроя, кивнул бойцам и жестами показал направление. Они молча рассредоточились, уже через несколько секунд скрывшись с моих глаз. Сам я пошел через главный вход. Закрытая дверь не смутила, замок был стандартный — и я быстро открыл его отмычкой.

На первый этаж не стал тратить время. Второй тоже пропустил, а вот третий осматривал уже внимательно, исследуя каждый закоулок с той стороны здания, которая выходит на дорогу.

Спецы меня опередили. В глубине коридора появился один из них, и знаком показал на открытую дверь. Кивнув, показывая, что понял его, я тихо двинулся в сторону дверного проема. Пистолет держал наготове.

В пустом помещении никого не оказалось. Обманка! На полу лежал матрас, рядом стоял деревянный ящик. Ложная лежка. Значит, кто-то хочет, чтобы мы искали здесь. Или хотя бы тратили на это время. А пока мы прочесываем здание, настоящая точка выстрела остается без внимания где-то в другом месте. Ну что ж, не дураки работают. Заставили нас нервничать и дробить силы. Так как одного спеца я действительно оставил в здании на случай, если снайпер все-таки объявится. Заодно пусть осмотрит остальные этажи.

А сам я, вместе с другим бойцом, побежал вниз.

В машине связался по рации с Рябенко, доложил ему ситуацию. Оказалось, что кортеж Брежнева уже выехал. Рябенко пообещал, что дежурному на Лубянке сообщит сам, а мне приказал встретить усиление — оно уже в пути.

«Усиление» — так назывались резервные группы, которые должны поддерживать наружную охрану в случае возникновения внештатных ситуаций.

Я рванул вперед — «Волга» пронеслась через Клин черной молнией. Доехал до места, где объездная дорога встречалась с основной трассой «Москва — Ленинград». Лес здесь вплотную примыкал к дороге и лучшего места для новой засады было не придумать.

Здесь я дождался бойцов из усиления. Приказал им рассредоточиться и проверить каждый кустик. Сам же двинулся дальше по маршруту.

Выехав из леса, поначалу я не обратил внимания на старый жигуленок. Мужичок, судя по виду — колхозник, менял колесо. Поставив машину на винтовой домкрат, он с усилием вращал ручку, регулируя высоту подъема. Картина была настолько мирной, такой обычной, что я даже улыбнулся.

Уже отъехал километра на полтора, как дошло… Это же и есть засада! Давно всем известно: если хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место. А я, как придурок, натыкаюсь на пустышки, сделанные специально для того, чтобы отвлечь охрану.

Резко вывернул руль, разворачиваясь. Проклиная инструкции на чем свет стоит, одной рукой удерживал руль, а другой нашарил рацию, которую еще на остановке в лесу бросил на сиденье.

— Прием! На сто двадцатый километр, быстро. Зеленая копейка. Водителя задержать. Обыскать. Я еду туда же. Отбой.

Отбросил рацию, она упала с сиденья вниз, но поднимать было некогда. Я торопился.

И ведь все равно не успел!

Из-за поворота уже показалась милицейская машина сопровождения. Сразу за ней мимо старого жигуленка проехал ЗИЛ Генсека. Я услышал хлопок.

ЗИЛ занесло влево, он завилял по трассе. Послышался резкий визг тормозов. Брежнев справился с управлением, остановив машину посреди дороги.

Я объехал брежневский ЗИЛ и увидел спокойное лицо Леонида Ильича.

— Колесо лопнуло, Володя, — крикнул он в окно с опущенным стеклом. — Еле с управлением справился.

Выпрыгнув из Волги, я присел возле колеса и, внимательно его осмотрев, вытащил из покрышки цельнометаллический дротик. Вероятно, кустарного производства, выточенный из гвоздя-двухсотки.

Бойцы отдела спецопераций уже скрутили мужичка, якобы ремонтировавшего «Жигули» на обочине. Реквизировали и арбалет этого чудо-ремесленника.

Леонида Ильича тут же пересадили в резервную машину и срочно отправили в Москву. Я остался с задержанным. Что удивило, так это абсолютное спокойствие стрелка, даже безразличие к происходящему. А ведь если бы не мое предупреждение и быстрое реагирование наших ребят, все могло бы кончиться по-другому. Преступник не ограничился бы одним дротиком. А второй выстрел мог быть уже не по колесам…

Я попытался прочесть его мысли. Но они были похожи на заевшую виниловую пластинку: «Убить Брежнева. Автокатастрофа. Убить Брежнева. Автокатастрофа. Убить Бре…». Потом ход его мыслей прервался, он словно бы споткнулся, а после небольшой паузы продолжил: «Миссия провалена. Убить себя. Глотай.».

Я резко метнулся вперед, заставив напрячься ребят, удерживающих преступника. Собрав вместе пальцы, ударил ими точно и жестко в яремную вырезку — углубление между ключицами у основания шеи. Удар мог повредить трахею и даже убить, но стоило рискнуть. Получилось. Он заблокировал глотательный механизм, вызвав судорожный выдох, рвотный рефлекс и кашель.

Сунул руку ему в рот — и вытащил уже надкушенную ампулу.

— Антидот. Быстро!

Работали слаженно и оперативно, прошло лишь пол минуты, а игла шприца вонзилась задержанному в мышцу бедра. Но преступник уже хрипел и дрожал всем телом. Стал заваливаться на бок, обвисая на руках.

— Скорую!

— Уже вызвали. Едет реанимобиль из Клина.

Прошло еще минут пять, а то и больше, пока доехала скорая. Мужичка тут же уложили на носилки, захлопнули дверцы. Я рванул дверцы и запрыгнул следом. Надеялся, что это еще не конец. Что смогу получить какую-то информацию. Удивленный фельдшер пытался протестовать:

— Посторонним нельзя находиться при реанимационных мероприятиях, — возмутился он.

— Делайте свое дело! — рявкнул я в ответ. — Если не спасете пациента, пойдете под суд!

Угрозы возымели действие. Медики молча и быстро начали оказывать первую помощь, полагающуюся в таких случаях: кислородная маска, кордиамин в вену, что-то еще — кажется, атропин… Работали, как мне показалось, четко и слаженно. Я не мешал и с расспросами не лез. Хотел верить, что успели.

Спустя минут десять врач облегченно вздохнул.

— Все нормально. Выживет, — сообщил мне. — Пульс ровный, дыхание тоже. Сознание пока спутано, но жить будет.

— Спасибо, — поблагодарил я, а потом постучал кулаком по перегородке и, когда водитель отозвался, крикнул:

— Гони в Москву немедленно! На Лубянку.

Состояние задержанного стабилизировали, а значит с ним уже можно работать. В крайнем случае, если что-то пойдет не так, в здании Комитета госбезопасности, в помещении ИВС имеется реанимационное отделение.

Скорая рванула с места. Оружие преступника, его автомобиль и прочее, что могло быть в салоне, охранял спецназ — до прибытия следственной бригады.

Дорога до Москвы заняла час. Еще пятнадцать минут добирались до Лубянки. Задержанного передали с рук на руки врачам ИВС. Его переложили на каталку и повезли по коридору «внутренней тюрьмы» — так называли подвальные помещения на Лубянке еще со времен Дзержинского. Я был рад, что стрелка удалось довезти живым.

Кто-то положил руку мне на плечо. Я оглянулся — это был помощник Андропова.

— Юрий Владимирович просит вас подняться к нему, — сообщил Иванов.

— Хорошо, Виктор Алексеевич, сейчас буду, — я кивнул. — Дайте мне пару минут?

Я вышел на крыльцо, достал сигареты, вытащил одну из пачки. Прикрывая от дождя огонек, чиркнул зажигалкой и закурил. Пару раз глубоко затянулся, но потом брезгливо поморщился. Недоуменно глянул на недокуренную сигарету и выбросил ее в урну. Странно, давал установку на отказ от курения Леониду Ильичу, а теперь и самому тоже стало как-то противно курить. Ну, если так на самом деле, то это даже к лучшему. Будем отказываться от вредных привычек. Усмехнулся — и выбросил в урну всю пачку.

Вернулся в здание, прошел в приемную Андропова. Секретарь предложил мне пока присесть и подождать.

— Юрий Владимирович совещается контрразведчиками, — сообщил Иванов. — Распекает так, что мало не покажется. Вам приказал ждать. По итогам разговора даст новые вводные.

Я устроился на стуле в приемной. Чувствовал, что меня еще потряхивает — утреннее возбуждение не спадало. Вошел генерал Рябенко, глянул хмуро. Но раз он здесь, значит, Леонид Ильич уже в Заречье. Я облегченно выдохнул, удостоверившись, что с Генсеком все в порядке.

Рябенко присел рядом, снял генеральскую папаху, положил на соседний стул.

— Как доехали, Александр Яковлевич? — спросил его.

— Все в порядке, без происшествий. Впервые порадовался, что Леонид Ильич сам вел машину. Если бы не его реакция, занесло бы и — все… — он махнул рукой.

Был без слов понятно, что проскочили по краю пропасти. Буквально, заглянули смерти в глаза — и Рябенко, и Брежнев. Хотя Брежнев в силу своей натуры, наверное, даже не придал этому случаю большого значения.

Из кабинета один за другим вышли контрразведчики. Последним в дверях показался злой как черт генерал Григоренко Григорий Федорович. Начальник второго главного управления едва не кипел. Он остановился возле нас и, посмотрев на Рябенко, процедил:

— Хорошо поработали. Поздравляю… — в его голосе клокотала едва сдерживаемая ярость.

— Ну да, часть вашей работы сделали, — не удержался, подколол «злейшего друга» генерал Рябенко.

Григоренко хотел вспылить, но сдержался, пообещал с недоброй усмешкой:

— Какие наши годы, еще сочтемся.

А, выходя из приемной, глянул на дверь так, словно хотел ей хлопнуть. Но вместо этого погасил замах и аккуратно притворил дверь за собой.

Иванов пригласил нас в кабинет Андропова. Я ожидал чего угодно, скорее всего выговора за ошибки, обвинения в халатности, в том, что допустили очередное покушение…

Андропов встал, прошел к сейфу, открыл его и обернулся к нам, держа в руках погоны с тремя большими звездами.

— Владимир Тимофеевич, имею честь поздравить вас с присвоением очередного звания, — Андропов пожал мне руку, протянул погоны.

— Служу Советскому Союзу! — я вытянулся в струнку.

— Расслабься, Володя, — Андропов раньше никогда не называл меня по имени и не обращался на «ты». — В отделе кадров ознакомишься с приказом и получишь документы.

Рябенко удивился, но промолчал. «Ох, дела… — с некоторой тревогой подумал он, — Неужели это мне готовят замену?». Мне эта мысль не понравилась. Жаль, если на пустом месте возникнет ненужная и непонятная интрига между мной и человеком, которого я всей душой уважаю.

— Учитывая, сколько покушений на Генерального секретаря произошло за последние несколько дней, и то, что мы постоянно не предупреждаем события, а идем за событиями, — сказал Андропов, — я делаю вывод, что против нас действует очень серьезный противник, который готовит операции на высшем уровне. А мы, к сожалению, в этом противостоянии проигрываем. Давайте сейчас послушаем, что скажут следователи. Задержанный пришел в себя, с ним уже беседуют.

Глава 3

— Вы обедали? — поинтересовался Андропов.

— Мы даже не завтракали, не до того было, — буркнул Рябенко.

— Тогда сходите в столовую. Думаю, часа вам хватит. К тому времени будут уже какие-то результаты работы со стрелком. Вернетесь — поговорим.

Мы с генералом вышли из кабинета.

Пока шли по коридорам до столовой, я думал. Мне ведь раньше всегда казалось, что причиной развала СССР стал Горбачев. Теперь же я начал понимать, что Горбачев был лишь следствием. Своего рода финальной точкой в долгом процессе по уничтожению Советского Союза.

В столовой взяли комплексный обед из трех блюд, ничего особенного: обычный борщ, картофельное пюре с котлетой, салат, хлеб и компот. В кремлевском буфете выбор куда богаче, но на Лубянке Андропов не позволял «барствовать». Подавальщицы тоже не мелькали среди столиков, все было по-простому: взял на раздаче блюда, рассчитался на кассе и с подносом в руках потопал к столу.

Обеденный перерыв недавно закончился, народа почти не было. Но Рябенко все равно направился к столику у окна, подальше от раздачи и нескольких посетителей. Хочет поговорить, чтобы никто не слышал?

Я почувствовал зверский аппетит. Капуста и огурчики хрустели на зубах, борщ был восхитительным, пюре таяло во рту, все это вприкуску с ржаным хлебом. Вкуснотища! Сам не заметил, как захомячил и салат, и первое, и второе. Сыто откинулся на спинку стула.

— Ну что, поговорим? — спросил, наконец, Рябенко.

Он почти не ел, его порции стояли нетронутыми, надкушенный кусок хлеба лежал в тарелке с салатом.

— Счастливый ты человек, Володя, — Александр Яковлевич невесело усмехнулся. — Всегда у тебя аппетит есть. А мне вот кусок в горло не лезет. Как представлю, какая разборка сейчас предстоит… Хотя бог с ней, с головомойкой… Просто обвели нас вокруг пальца. Я давно себя таким дураком не чувствовал, а сегодня мне напомнили, что не самый умный, как оказалось. И ведь если бы ты не всполошился, я бы не обратил на того мужичка внимания. Ну, стоит колхозник, ну меняет колесо… Старею, видимо, не успеваю за изменениями. Враги ищут новые подходы, а мы все по старым инструкциям работаем. Но вот в чем цель покушений на Брежнева? Не могу понять.

— Александр Яковлевич, можно начистоту? Вот как на духу скажу, если позволите? — я давно понял, что с генералом Рябенко можно говорить открыто, и вовсю пользовался его отеческим отношением ко мне, но субординацию никто не отменял.

— Валяй, чего уж… — Рябенко внимательно смотрел на меня. Как я подметил, он был собран, словно перед прыжком.

— Леонид Ильич — сильный человек и настоящий коммунист…

— Открыл Америку, все и так это знают, — перебил меня генерал.

— Ключевое слово «все» — включая противника. Манипулировать Брежневым невозможно. Единственный способ управлять им — это лекарства, и у наших врагов получилось. Почти. Но вы вовремя убрали Коровякову.

— Не я, а мы, — Александр Яковлевич усмехнулся. — В основном это твоя заслуга, хотя скромность похвальна. Продолжай.

— Почему покушаются на Леонида Ильича? Вы же заметили, что перестав принимать лекарства, он стал гораздо энергичнее и решительнее. Кре…- я чуть не сказал «креативнее», но вовремя осекся. — Крепче схватывает темы. Вот вы сейчас отметили, что не успеваете за переменами. Точно так же не успевает все руководство нашей страны. Без исключения.

— То же самое, только другими словами, говорит Андропов, — заметил Рябенко.

Я сделал глоток компота и продолжил:

— Предстоят перемены. В первую очередь, в экономической политике. Леонид Ильич уже начал двигаться в этом направлении. Но чем скорее начнутся шаги по реализации проекта «Сибирская целина», тем сильнее будет накаляться ситуация в правительстве.

— К гадалке не ходи, попытки устранить Генсека усилятся по мере продвижения этой темы. Месторождение «Удокан» — слишком лакомый кусочек для Запада, — согласился со мной генерал. — Уже потирают лапки, в предвкушении фантастической прибыли. И просто так не откажутся.

— Добавлю, что после завершения строительства БАМа по проекту следующим шагом должно стать строительство тоннеля на Сахалин.

— Как-то не подумал, что Сахалин буквально остров сокровищ, — согласился со мной Рябенко. — Ты намекаешь на то, что кто-то сливает информацию на Запад?

— Я не намекаю, я говорю об этом прямо. Вы сказали, что не понимаете цель покушений на Брежнева, но все как на ладони: устранение Брежнева вызовет хаос в руководстве и позволит нашим врагам протолкнуть на высшую должность своего человека.

— Это ясно. Но чисто по-человечески непонятно, — Александр Яковлевич вздохнул, уголки губ горестно опустились, лоб собрался морщинами. — Помнишь, после покушения Ильина… Ну когда машину космонавтов псих по ошибке обстрелял?

Я кивнул. Брежнева тогда спасло только то, что из-за поломки машины он пересел в другую.

— Леонид Ильич тогда очень удивлялся, — покачал головой генерал. — Спрашивал, что он им плохого сделал, почему они его убить хотят?

Я задал прямой вопрос:

— Кого выберут, если Брежнева не станет?

— Постараются протолкнуть кого-то лояльного к Западу, — так же прямо ответил Рябенко, — скорее всего, человека неуверенного, но амбициозного. Такого, которым можно легко манипулировать.

— И этого нельзя допустить! — довольно эмоционально воскликнул я.

— Уже был разговор Брежнева с Андроповым на эту тему. В Завидово, буквально позавчера. Собираются омолодить состав Политбюро. Ты пока не в курсе, но уже подготовили постановление — сразу перед охотой. И Леонид Ильич его подписал. Будет серьезная перестановка в ЦК. А следом и в правительстве. Точно знаю, что еще до конца года в Москву переведут Романова из Ленинграда, Лигачева из Томска, Рыжкова из Свердловска и Горбачева из Ставрополя.

Вот это новости! Рыжков — хорош на должности директора Уралмаша, но слишком мягок для большой политики, особенно во время реформ. Лигачев крепче, жестче, но дуболом: в двадцать пятом году его если и вспоминали, то только в связи с антиалкогольной кампанией, которую он поддержал, «расшИрил и углУбил» — буквально так похвалил его работу Горбачев. Романов из Ленинграда… А вот о нем ходили слухи, что он устроил то ли свадьбу дочери в Эрмитаже, то ли сервизы из Зимнего дворца взял на эту пресловутую свадьбу. Собственно, в моей реальности его карьера этими слухами и была уничтожена. Как и несчастные сервизы, которые якобы побили гости. Весьма печально, что в этот список затесался и Горбачев…

Наверное, чувства досады и сожаления отразились на моем лице, потому что Рябенко, глядя на меня, согласно кивнул:

— Я говорил Леониду Ильичу, что зелен виноград. Но он ответил, мол, а нам в войну сколько лет было? Мол, оботрутся в Москве, а на следующем съезде их введут в Политбюро. А может быть, и раньше, — Рябенко глянул на часы. — Ну что, пошли? Час почти прошел — за разговорами-то.

Я встал, тоже посмотрел на часы. До встречи с Андроповым оставалось десять минут.

Новость о досрочном переводе Горбачева в Москву не порадовала. Но я не указ Андропову, и за его решениями не могу уследить. Как говорил в мое время неподражаемый Виктор Черномырдин: «Хотели как лучше, получилось как всегда». Кстати, а где сейчас Виктор Степанович? Кажется, в семьдесят шестом году он руководит Оренбургским газоперерабатывающим заводом. До перевода в Москву ему еще год. Пожалуй, лучший кандидат на место, которое в моей реальности займет Майкл Горби. Несмотря на то, что Черномырдин технократ, он в то же время очень жесткий руководитель и талантливый кризис-менеджер. Достаточно вспомнить, в каком состоянии была экономика, когда Ельцин начал реформы, и как вырулил из тяжелейшей ситуации Черномырдин.

Но, поживем — увидим.

Так, размышляя, дошел до приемной. Рябенко что-то еще говорил, поздравлял меня с присвоением очередного звания, но я слушал вполуха, отвечая общими фразами.

Андропов ждал нас, сидя за столом.

— Присаживайтесь, — пригласил он, не отрываясь от бумаг.

Мы с генералом Рябенко сели на те же места, которые занимали совсем недавно, после обезвреживания Рыжова, который проник на дачу в Заречье.

Я уловил мысли председателя КГБ. Сейчас Андропов пытался умом охватить всю огромную схему диверсии, но из отдельных фактов у него не складывалась общая картина. Мне не понравилось и весьма насторожило то, что он думал о покушениях на Брежнева с каким-то странным удовлетворением.

— Итак, товарищи, — наконец, обратился он к нам, отодвинув бумаги, — у нас ЧП.

Рябенко после этих слов едва не ухмыльнулся, явно вспомнив мой анекдот.

— Еще одно покушение, и еще один невменяемый террорист-марионетка. Мозги промыты полностью, не понимает, кто он, где находится и как он сюда попал. Если Рыжов помнил себя до определенного момента, то этот человек даже не может назвать своего имени. Память полностью стерта. Отправили его в институт Сербского. Психиатрам предстоит сложная работа. Предварительное заключение таково: к террористу применены психотехники самого высокого уровня.

Юрий Владимирович встал, упираясь ладонями в столешницу и, слегка наклонившись, внимательно посмотрел на нас.

— Как сделать, чтобы больше ни одна мышь не прошмыгнула мимо Леонида Ильича? Ваши недавние предложения по усилению охраны хороши, но этого мало. Любой человек может быть обработан, как Рыжов и сегодняшний задержанный. Что будем делать? Ваши предложения.

Рябенко кашлянул, прочищая горло. Налил в стакан воды из графина, сделал глоток. Я читал его мысли. Он обрадовался, увидев возможность воплотить в жизнь многие свои задумки.

— Тут все просто, Юрий Владимирович, — сказал генерал. — Нужны люди. И побольше. Подготовленные специалисты. Это — раз. Спецтехника — это два. И главное — связь. Чтобы у каждого сотрудника была своя карманная рация. Вспомните, какие образцы нам привозили наши вьетнамские друзья? По связи американцы уже во время Вьетнамской войны были на голову выше нас. А что у нас сделано с начала семидесятых? Пять лет прошло, а наша радиопромышленность так ни одного рабочего образца не предоставила.

— Хорошо. Займусь этим вопросом лично, — Андропов сделал пометку в блокноте и обратился ко мне:

— Полковник Медведев, вы что думаете по поводу усиления мер охраны?

— Я думаю, что нужно ввести ежедневное психологическое тестирование всех сотрудников. Без исключения. Начиная с нас с товарищем генералом и заканчивая последней уборщицей. Проверки и так идут серьезные, но психологи и психиатры в них участвуют только при приеме на работу. У нас же есть американские тесты. Тест «Миннесота», MMPI, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул Андропов. — Вы правы, внедрение субличности — это серьезная угроза, о которой мы только недавно начали думать. Но противник нас опередил. Что-то еще?

Мне вдруг вспомнилось покушение на Индиру Ганди, которое произойдет еще нескоро, в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Она будет убита собственными телохранителями. В Индиру Ганди выпустят восемь пуль в упор те самые люди, которым она доверила свою жизнь.

— Будет попытка внедриться в личное окружение Леонида Ильича, — заметил я. — Скорее всего противник выберет кого-то из охраны. В группу риска попадаем все мы, включая вас, Александр Яковлевич.

Рябенко покраснел, едва сдерживая раздражение. «Что ты несешь, Володя⁈» — крутилось у него в голове, но он снова промолчал, только коротко кивнул мне, как будто соглашаясь.

— Вы правы, товарищ Медведев. И попытка будет не одна, но мы этого не допустим! — решительно воскликнул Андропов и даже хлопнул ладонью по столу. Но я читал его мысли и знал, что он лицемерит. Нет, конечно, все меры предосторожности будут приняты, и охрану Генсека усилят, но вот возмущение Андропова показное, неискреннее.

— Хотя не думаю, что они начнут действовать сразу же после двух провалов подряд, — произнес Юрий Владимирович после паузы. Он налил в стакан воды, отпил глоток и продолжил:

— Выждут какое-то время. Но вы обратили внимание, что пока они действуют стандартно? Изобретательно — да, но по известной схеме: подойти как можно ближе и выстрелить. Хуже, если они начнут действовать не шаблонно, непредсказуемо. И наша задача опередить врагов. Александр Яковлевич, пока проходят подготовительные мероприятия, рекомендую все-таки отправить полковника Медведева в отпуск. Пока есть время, нужно отдохнуть. Особенно, учитывая последние события. Есть еще что-то, — Андропов бросил на меня острый взгляд, — на что, по вашему мнению, Владимир Тимофеевич, нужно обратить внимание?

— Есть. Анекдоты. — сказал я, понимая, что мои слова звучат странно.

Рябенко мысленно взвыл, подумав, что таких идиотов, как я, он давно не видел. Андропов, напротив, одобрительно хмыкнул.

— Это мощнейшее идеологическое оружие, — я гнул свою линию, игнорируя сердитые взгляды Александра Яковлевича. — Плохо то, что мы не используем его — в отличии от наших противников. А ведь анекдоты включают сарафанное радио, передаются из уст в уста. Образ нашей страны и наших руководителей в сознании народа формируется не пропагандистскими плакатами и речами. Этот образ формируется именно в анекдотах, частушках, байках — на бытовом уровне. Вы позволите привести пару примеров?

— Говорите, Владимир Тимофеевич, — Андропов усмехнулся и добавил:

— За анекдоты сейчас в тюрьму не сажают.

— Вот первый именно на эту тему, — я проигнорировал мысленный вопль Рябенко: «Заткнись, дурак!» и почти без пауз рассказал анекдот, который вряд ли был в ходу в семьдесят шестом году:

— Американский журналист спрашивает Брежнева, мол, какое у вас хобби? Что вы собираете? Марки там, монеты, картины? А Леонид Ильич отвечает: «Анекдоты я собираю. О себе». «И много собрали?», — Интересуется журналист. «Да уже два с половиной лагеря на Колыме», — отвечает Брежнев.

— Да что за ерунда! — возмутился Рябенко.

— Вы попробуйте объяснить это на деревенских посиделках или людям, собравшимся выпить после заводского субботника, — возразил я. — Уверен, что не получится. Любая информация ложится на подсознание со смехом, во время еды и под выпивку. Вот еще пример. На этот раз частушка: «Брови черные, густые. Речи длинные, пустые. Нет ни мяса, ни конфет. На хрен нужен такой дед?».

Рябенко, в этот момент поднесший ко рту стакан с водой, поперхнулся, закашлялся. Я похлопал его по спине и извинился:

— Прошу прощения, но это то, что поют наши люди. Юрий Владимирович, вот еще один пример, который я считаю упущением наших идеологических отделов. Позволите?

— Я вас очень внимательно слушаю, Владимир Тимофеевич, — Андропов был сосредоточен, не пропускал ни одного моего слова, отмечал каждую интонацию. Что ж, пан или пропал, дальше я уже говорил, не останавливаясь:

— Анекдот из самых свежих: «Леонид Ильич уснул летаргическим сном. Проспал сто лет. Проснулся. В комнате полка с книгами. Взял энциклопедию и стал искать свою фамилию. Интересно, каким он остался в памяти потомков? Нашел. Читает: 'Брежнев Леонид Ильич — мелкий политический деятель, живший в эпоху Аллы Пугачевой».

— Той молодой певицы, что в прошлом году победила на конкурсе в Болгарии? — не понял юмора Андропов.

— Ну да, — подтвердил я, засомневавшись, а не сломал ли я только что карьеру Пугачевой. — Молодая, но очень популярная со своим «Арлекино». Вот народ и шутит… А вот еще, товарищи! Так сказать, вишенка на торте. До Олимпиады еще четыре года, а народ уже «приготовил» анекдоты.

— Даже про Олимпиаду? — удивился Андропов. — Ну-ка, расскажите!

— Брежнев выступает на открытии Олимпийских игр. Читает речь: «О! О! О! О! О!», а референт ему шепчет: «Леонид Ильич, это не „О“, это олимпийские кольца, текст ниже».

Разумеется, никто не засмеялся. Андропов поморщился, Рябенко нахмурился. Но я ведь и не пытался их насмешить.

— Видите? Образ Генсека подается так, что смех совсем не добрый! Леонид Ильич выглядит в анекдотах едва ли не маразматиком. Это что, отражение реальных народных настроений? Или чья-то диверсия, направленная на работу с общественным мнением?

— Я соглашусь с вами, Владимир Тимофеевич. Вы буквально с языка тему сняли, — Андропов внимательно смотрел на меня и думал: «Нужно подумать, куда определить Медведева. Явно перерос свою должность». А вслух сказал:

— У меня вот здесь тоже собрано несколько свежих примеров, так сказать, народного творчества. С некоторой аналитикой и определенными выводами специалистов. И, знаете, меня совсем не радует то, что я прочел. Высока вероятность, что анекдотами о нашем Генсеке и Политбюро занимается целый коллектив специалистов. Знать бы еще, в какой стране этот коллектив работает?

— В нашей, — ответил я.

— Поясните, — потребовал Андропов.

— Чтобы создавать популярные анекдоты, нужно находиться внутри общества, тонко чувствовать и понимать культуру, менталитет, настроения. Мигрантам, а тем более иностранцам, такое не под силу. По крайней мере, без поддержки изнутри страны. Лучше проверьте, какие советские институты работают с иностранными партнерами. Я бы обратил особое внимание на фонд «Квантум» и Джорджа Сороса — очень опасного врага.

Глава 4

— Откуда у вас такие сведения? — обманчиво мягко спросил Андропов. — Снова во сне увидели?

Я забеспокоился, что сам навлек на себя ненужные подозрения. Но выручила память настоящего Медведева. Вспомнилась прошлогодняя охота и посиделки после нее. Тогда Бовин сильно набрался. Журналист-международник и по совместительству спичрайтер Генсека вообще любил выпить. Обычно он мог, не пьянея, влить в себя большое количество спиртного, но потом наступал момент — и его развозило вхлам. Болтал он тогда много. Язык у него и так без костей, а уж после коньяка мел им, как помелом.

— Я обычно много не говорю, Юрий Владимирович, не та у меня должность, — осторожно сказал я. — Но слушаю всегда внимательно. В прошлом году на охоте Бовин напился и очень много наговорил. Александр Евгеньевич, боюсь, сам не понимает, какой он ценный источник информации. О Соросе он произнес целый панегирик. Восхищался его деловой хваткой, энциклопедическими познаниями, широтой мысли — и в том же ключе еще на полчаса речи. Все это в привязке к будущим инвестициям, совместной разработке полезных ископаемых и так далее. Что самое интересное: Бовин особо восхищался образовательными проектами Сороса, которыми тот занимается в развивающихся странах. Я тогда не придал значения его словам. Но после проектов и речей Гвишиани на заседании в Пицунде и в Завидово просто сложил два плюс два.

— Это очень интересно, — Андропов сделал еще одну пометку в блокноте. — Подведем итоги нашей беседы.

Он повернулся к генералу Рябенко:

— Александр Яковлевич, все ваши просьбы будут удовлетворены. Полностью. И людей, и технику вы получите сегодня же. Вопрос радиосвязи решим в ближайшие несколько дней. Теперь вы, Владимир Тимофеевич… — он бросил на меня оценивающий взгляд. — Право, не знаю, как с вами поступить. С одной стороны вы принесли бы большую пользу в идеологическом отделе…

— Даже не думайте! — генерал Рябенко замахал руками. — Не отдам, Юрий Владимирович! Где я еще найду такого уникального специалиста?

Андропов посмотрел на меня, прищурившись, и подумал: «Как бы этот „уникальный специалист“ вскоре не начал мешать. А то слишком уж нагло вперед попер, как бульдозер».

— Пока его у вас никто не забирает. Подумаем еще над этим вопросом. Всё. На сегодня свободны, — Андропов встал из-за стола, проводил нас до дверей кабинета.

Рябенко молчал. Но как только мы вышли из здания КГБ и дошли до машины, его прорвало:

— Ты совсем охренел, Медведев⁈ Что ты себе позволяешь⁈ Не хватает тебе статьи за анекдоты? А семидесятая? А сто девяносто прим? Перепутал деревенскую пьянку с кабинетом председателя КГБ⁈ Ты меня в гроб загонишь…

Я молчал, стараясь выглядеть невозмутимым. Генералу сейчас требовалось выпустить пар. Анекдоты — не самый плохой повод немножко поругаться на меня. Хоть я посвятил их обсуждению много времени, они сейчас не главная проблема. В первую очередь мне предстояло обдумать, что делать с Горбачевым. Как повлиять на ситуацию, чтобы вместо него был кто угодно, любой другой член Политбюро. И разобраться, какую роль в интригах вокруг Брежнева играет Андропов.

Из размышлений выдернула очередная гневная фраза Рябенко в мой адрес:

— В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов…

— Простите, Александр Яковлевич, прослушал, — я посмотрел на генерала честными невинными глазами. Тот скрипнул зубами от возмущения:

— Прослушал⁈ Вот-вот, совсем башка не варит! Значит, немедленно в отпуск поедешь. На две недели. Сгоняй к родителям, в деревню. Чтобы у меня не было искушения вызвать тебя на работу — с одной стороны. А с другой — тебя легко можно будет доставить на службу в случае острой необходимости.

— Так точно, товарищ генерал! — я широко улыбнулся в ответ на его сердитые речи.

— Садись в машину, умник. Довезу тебя до дома, — уже без гнева проворчал, успокаиваясь, генерал.

Мы устроились рядом друг с другом на заднем сиденье. Машина тронулась. Я смотрел в окно, и думал, что действительно устал. И пару недель отпуска не повредят. Надеюсь, за это время здесь не произойдет ничего ужасного. Да и в общем, не могу же я все контролировать лично…

— Ты не сильно рассчитывай на Андропова, — продолжал ворчать Рябенко. — Полковничьи погоны — это отлично, но вряд ли ты пойдешь дальше…

Рябенко говорил без страха за свою должность, так как считал меня не конкурентом, а скорее преемником. Кроме того, он был не только начальником охраны Генсека, но и давним близким другом Леонида Ильича.

— Я знаю, Александр Яковлевич. У Андропова своя команда. Проще попасть на Марс, чем в ближнее окружение Юрия Владимировича. А если, не дай бог, с Леонидом Ильичом что-то случится, то вас отправят на пенсию по выслуге лет, заведовать госдачами и прочим хозяйством, — я в качестве предположения выложил то, что реально случилось в восемьдесят третьем году, когда Андропов стал Генеральным секретарем ЦК.

— А меня может и оставят в девятом управлении, но дальше организации мер безопасности членов ЦК во время зарубежных визитов я не прыгну, — и это тоже было правдой, в будущем так и произойдет, если ничего не изменится сейчас.

— Я не рвусь к званиям и чинам, зря вы так про меня думаете. Я за страну болею, — уже произнеся последние слова, я почувствовал, что получилось излишне пафосно. Вспомнился Верещагин из фильма «Белое солнце пустыни»: «Я мзду не беру, мне за державу обидно».

— Я переживаю за тебя, — Рябенко устало потер лоб, тяжело вздохнул. — Ты молод, умен, перспективен. И если действительно хочешь идти дальше, то придется учиться.

— Не возражаю. Но пока вроде бы не горит…

Въехали в Кретово и я с облегчением простился с генералом. Его депрессивный настрой и сильное беспокойство напрягали. Снова подумалось, что правильно говорят — психические состояния все-таки очень заразны.

Из генеральской «Волги» выскочил слишком поспешно, но не стал расшаркиваться, просто направился к подъезду. Поднялся на второй этаж и, пока искал в кармане ключи, прислонился головой к двери. Дерматин, которым Медведев оббил двери своей квартиры буквально полгода назад, был холодным, остужал голову. Столько всего произошло, что казалось, закипят мозги. Действительно, надо в спокойной обстановке обдумать и последние события, и мое участие в них.

Дверь открылась.

— Ты что тут стоишь? Напугал. Я слышу, кто-то у двери шуршит…

— Света! — я обнял жену прямо на пороге, уткнулся носом в ее макушку, вдыхая аромат волос. Наконец-то я дома!

— Володечка, что стряслось? — перепугалась жена. — На тебе лица нет!

— Все в порядке, Светик, — я осторожно приподнял ее подбородок пальцами и поцеловал в губы. Не страстно, но нежно.

— А папа с мамой целуются! — звонко воскликнула Леночка, выглянув из комнаты.

— Ну правильно, пусть целуются, они же любят друг друга, — ответила ей рассудительная Танечка. — А ты не подглядывай! Это некрасиво.

— А ну-ка быстро спать! — прикрикнула на девочек теща. — Отец устал с работы.

В душе разлилось тепло. Любящая жена встречает уставшего мужа с работы. В детской шумят дочки, укладываясь спать. Притворно сердясь, ворчит на них теща. Нелюбимая, но уже тоже родная. С кухни доносился аромат свежесваренного кофе…

Стоп! Кофе вечером? Да быть такого не может!

— Валентина Ивановна сменила гнев на милость и достала из своих сундуков кофемолку? — я не удержался от сарказма. — Не поздновато для кофе?

— А мы сегодня вряд ли уснем до утра, — невозмутимо сообщила Валентина Ивановна, выглянув из детской. — У нас сегодня аврал, по твоей милости, Володя.

— Ой, точно! Кофе убежит! — Светлана пулей унеслась на кухню.

Я разулся, прошел в спальню. Было дикое желание рухнуть на кровать и заснуть. Но заставил себя снять рабочую одежду. Натянул трико и футболку, прошел в ванную — вымыть руки.

На кухне меня ждал сюрприз. Точнее — фронт работ. На кухонном столе лежала гора мяса. Я совсем забыл, что у Леонида Ильича принято каждому, кто охотился, выделять часть добычи. Мясо прислали уже разделанным и упакованным в целлофановые мешочки. Отдельно, белыми пластами лежало сало, теща уже приготовила соль и головки чеснока.

— Света, ты займись чесноком, потом начистишь лук для фарша. А я пока подготовлю сало для засолки. Володя, тебе задача поставить мясорубку и накрутить фарш.

— Вам бы армией командовать, Валентина Ивановна, у вас бы все летали, — заметил я, открывая холодильник.

Спорить с тещей не хотелось, но и подчиняться ее командам я, разумеется, не собирался. Просто молча собрал пакеты с мясом со стола и загрузил в морозилку.

— Володя… — теща опешила до такой степени, что потеряла дар речи. — Давай мы хоть сало засолим?

— Насколько я помню по прошлым охотам, — воспоминания настоящего Медведева по поводу таких вот «авралов» были сплошь нецензурными, — вы сегодня еще и лепку пельменей организуете. Солите что хотите, но я спать. И желательно, с женой в обнимку.

Забрал у Светланы нож, положил его на стол и, приобняв, легонько подтолкнул жену вон из кухни.

— Вы долго не засиживайтесь, Валентина Ивановна, — посоветовал я, оглянувшись, — в вашем возрасте вредно не спать ночами.

— Володь, зря ты так с мамой, — попеняла Света, когда мы уже были в постели. — Она же о нас заботится. Как лучше хотела.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — сонно пробормотал я.

Кончится уже когда-нибудь этот день⁈

Утром проснулся раньше, чем заиграло радио и, уже встав с постели, вспомнил, что я в отпуске. Можно было бы еще немного поспать, но организм уже отдохнул — не засну. Тихонько встал и подошел к окну, чуть отодвинув занавеску, выглянул на улицу. Еще темно. Глянул на светящийся фосфорным блеском циферблат часов на тумбочке — без десяти шесть.

Света во сне по-детски сопела и была такой милой, домашней, что я невольно улыбнулся. Поправил на ней сползшее одеяло, заблаговременно выключил радио — пусть еще поспит. Осторожно ступая, вышел из спальни и притворил за собой дверь. С кухни в коридор падал луч света. Забыли вчера выключить?

Прошел по коридору и уже протянул руку к выключателю, когда увидел тещу. Валентина Ивановна со страдальческой миной на лице перекручивала мясо на фарш. Я прошел на кухню, присел за стол напротив нее и спросил:

— Валентина Ивановна, у нас же есть электрическая мясорубка? К чему такие жертвы?

— Она шумит. А мне не хотелось вас будить. — хмуро ответила теща, обиженно поджав губы. — А мясо надо разобрать порционно. Вот, смотри! — И настежь распахнула морозилку. Места там не было.

Она стянула с плеча полотенце, вытерла ладони и с раздражением бросила его на стол.

— А еще вот сюда глянь! — теща подошла к окну, открыла форточку и я присвистнул: в плетеной на манер рыбацких сетей капроновой авоське, на гвозде за окном было подвешено еще немало мяса.

— Но холодов-то настоящих пока нет, испортится за окном… — печально покачала головой теща. — Так жалко…

— Это я, кажется, знаю куда пристроить. Не переживайте, Валентина Ивановна, — постарался ее успокоить. Давайте так: вы сейчас ложитесь спать, а я заканчиваю с мясом. Пельмени будем лепить вечером. Договорились?

Она с сомнением посмотрела на фарш, потом на меня. Но, видимо, усталость и бессонная ночь взяли свое. Теща сняла фартук, протянула его мне и вышла из кухни.

Я разобрал мясорубку, вымыл ее. Достал из холодильника молоко в треугольных пакетах, бутылки с кефиром, масло — за полдня не испортится на столе. Удивился, обнаружив трехлитровую банку соленых огурцов. Это-то зачем в холодильнике? Освободив среднюю полку, поставил на нее большую эмалированную чашку с фаршем. Протер стол и, с чувством выполненного долга, достал банку с кофе.

Ну вот зачем так делать⁈ Опять теща хотела как лучше, и перемолола весь кофе сразу. А его надо смолоть немного, прямо перед приготовлением, тогда напиток будет ароматным, вкус ярким, а послевкусие тонким. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Я достал турку, положил туда столовую ложку молотого кофе, залил водой. Пока варилось кофе, нарезал сыр и хлеб.

Утренний аромат свежесваренного кофе способен поднять на ноги мертвого!

— Мммм… как пахнет… — услышал я сонный голос жены.

Светлана стояла в дверях кухни, прислонившись к дверному косяку. Волосы всклокочены, лицо сонное. Ситцевая ночная рубашка на бретельках делала ее такой по домашнему уютной. Теперь, после сна, она была похожа на домовенка Кузю из мультфильма, который выйдет на экраны еще не скоро, только в восемьдесят четвертом году.

Жена тоже присела к столу — устроилась на табуретке, поджав под себя одну ногу. Я налил ей кофе и протянул кружку. Сам уселся напротив.

— Бутерброд с сыром будешь? — спросил у Светы. Та отрицательно покачала головой:

— Не-а, спасибо, не хочу. А ты почему на работу не собираешься?

— А у меня, Светик, сегодня первый день отпуска! Прости, вчера забыл сказать, усталый был. Махнем к моим в деревню?

Вообще-то мне не сильно туда хотелось ехать, все-таки родители знают своего сына лучше, чем сослуживцы, и вряд ли с ними я смогу хорошо сыграть роль настоящего Медведева. Но Рябенко недвусмысленно сказал, где мне следует быть. И хотя прямого приказа не было, портить отношения с генералом, игнорируя его «совет», я не собирался.

— Володя, я же только устроилась, и сразу же в отпуск? Да кто меня отпустит? — Света тут же нашла причину, по которой ей не стоит ехать к моим (вернее — Медведева) родителям.

— И потом, твоя мама меня не очень любит. Все переживает о той старой подружке, которая ждала тебя с армии. Я не виню Евдокию Федоровну, понимаю, сердцу не прикажешь, но мне неприятно, когда меня сравнивают с деревенской девкой, которая у них и «кровь с молоком», и «в поле трактор», и «на ферме доильный аппарат».

— Ты преувеличиваешь, Свет! Родители к тебе хорошо относятся, — сказал я не слишком уверенно, так как в памяти Медведева не нашлось ничего на эту тему. Но Света возразила:

— Просто я тебе никогда не говорила. Не хотела расстраивать. Знаешь, как твоя мама меня называет? Ледащая! Это значит, плохая, негодная. Я специально в словаре Даля смотрела. А у Афанасьева в книге написано, что ледащий — это дух соломы, который весной вылезает из старой соломы и перелезает на лето в свежую. Своего рода символ увядания. Я что, совсем уж такая ни на что негодная?

— Ну-ну, что ты говоришь! Ты мой Светик Семицветик! А родители про духов соломы, думаю, даже не знают. Простые люди, Афанасьева не читали. Ты лучше бери сыр, ешь давай. Может, яичницу поджарить?

— Нет. Не хочу. И все-таки, ты подумай над моими словами?

— Обязательно, — пообещал ей. — Сегодня еще нужно отпускные получить, ну и по мелочи несколько дел осталось. Думаю, к обеду вернусь. А у тебя какие планы на день?

— Какие тут планы? Собраться — и на работу идти.

— Тогда собирайся. Я тебя отвезу. И девочек до школы тоже подброшу.

— Володь, они не маленькие, школа рядом. Позавтракают и дойдут сами. Как-то ты слишком стал их опекать.

— Исправлюсь! — широко улыбнулся ей в ответ.

Я постоянно забываю, что дети в Советском Союзе ходят одни, бегают во дворе без присмотра родителей, и времена, когда на детской площадке будет больше родителей, не спускающих глаз со своих чад, чем детей, наступят еще не скоро. А, может, и совсем не наступят, если у меня все получится.

— У них будильник заведен? А то Валентина Ивановна всю ночь фарш крутила.

— Мама неисправима, — Света, отодвинув кружку, ушла в ванную комнату. Послышался шум воды. Потом гудение фена. Медведев привез жене из заграничной поездки очень редкий в Союзе ручной фен.

Я вымыл чашки, убрал со стола. Прошел в спальню, оделся. Ванная все еще была занята. Света вышла минут через двадцать, свежая, глаза блестят, волосы вымыты и уложены в прическу. Она чем-то напомнила мне Анастасию Вертинскую в роли Ассоль.

Уже надел куртку, хорошо, не успел обуться, когда вспомнил про мясо за окном. На кухне открыл окно, снял с гвоздя сетку.

Вернувшись в прихожую, замер. Светлана выглядела потрясающе! Стройная, с осиной талией, в платье спокойного зеленого цвета она смотрелась, как королева во время приема. Она нагнулась, застегнула сапожки, я снял с вешалки демисезонное пальтишко и помог ей одеться.

Мы бы смотрелись с ней прекрасной парой, но общий вид портила эта дурацкая авоська с мясом.

Глава 5

До завода «Серп и Молот», где в конструкторском бюро работала Светлана, доехали быстро. Поцеловал ее на прощание и, провожая взглядом, подождал, пока дойдет до проходной.

Потом выехал на шоссе. Не доезжая до Таганки, свернул в Средний Золоторожский переулок и остановился у знакомого дома.

Отвез жену на работу — и бегом к любовнице? Да, ситуация со стороны выглядит не очень… Но, во-первых, Алевтина мне больше не любовница (и по-настоящему никогда ей и не была). Во-вторых, я к ней приехал по срочному делу, а не крутить амуры. Так что, совесть моя чиста.

Взбежал на третий этаж, позвонил в дверь. Лицо строгое, букета при себе не имею — не стоит давать Але ложную надежду. Вместо букета — авоська с мясом.

Алевтина открыла дверь и растерянно посмотрела на меня. Мне показалось, она даже немного испугалась. Но, заметив в моих руках «подарок», усмехнулась и вопросительно подняла брови.

— Трофеи с охоты. У нас уже нет места, так что развожу излишки по знакомым.

— На хранение? — не поняла Аля.

— Нет, ты что! — возмутился я. — Это вам с Пашкой дружеский подарок, так сказать.

Я, не дожидаясь приглашения, направился на кухню. Положил мясо на стол, повернулся к раковине сполоснуть руки и только сейчас заметил вазу с цветами. Букет был шикарным. Такой не нарвать на клумбах, где к октябрю остались разве что побитые первым морозцем астры. Шикарные, явно оранжерейные розы нежного кремового цвета стояли в высокой хрустальной вазе на обеденном столе.

Я стряхнул воду, взял полотенце и, медленно вытирая руки, задумчиво смотрел на цветы.

Алевтина вошла вслед за мной на кухню, присела к столу. Бросила тоскливый взгляд сначала на букет, потом на меня.

— Красивые цветы, — я кивнул в сторону вазы. — Поздравляю с новым поклонником. Надеюсь, он будет достойнее меня или Васи.

Алевтина засмущалась, потом вдруг разозлилась:

— Знаешь что… Это не твое дело, ты мне не муж, я тебе не жена.

— Правильно говоришь! — я удовлетворенно хмыкнул. На самом деле, если новый ухажер окажется хорошим человеком, я буду только рад. Пусть у Алевтины все с ним сложится. Но выяснять личность не стал, захочет — сама потом расскажет.

— С мясом нужна помощь? Может фарш скрутить или еще что…

— Не надо, — отмахнулась Алевтина. — Ты в чистой одежде, замараешь — переодеться будет не во что.

— Тогда я пошел? У меня еще дела. И, Аля, я уеду недели на две, в отпуск отправили, — сам не знаю зачем сообщил ей об отпуске.

— Ты ведь больше не придешь? — грустно произнесла Алевтина.

— Приду, Аля, обязательно приду. Я еще на твоей свадьбе погуляю! — постарался успокоить ее. — Выше нос!

И еще раз посмотрел на букет в вазе. Аля перехватила мой взгляд, и сама вдруг начала рассказывать:

— В новой школе Паша записался на бокс. Там тренер, он же физрук по совместительству. Вдовец. У него девочка без матери растет, с Пашкой в одном классе учится. Настенька. Пашка от тренера без ума. Я с ним случайно познакомилась, когда на собрание ходила. Потом зашла в спортзал, чтобы с сыном вместе домой пойти. Там и разговорились. Хороший человек, сразу видно что добрый, хоть и боксер.

Да, логика у женщин, конечно, убойная! «Добрый, хоть и боксер» — это звучит примерно как: «Никого не убил, несмотря на то, что плотник и умеет обращаться с топором». Но если физрук и ей понравился, и Пашке тоже — это хорошо. Сын у Алевтины умный, кому попало доверять не станет.

— Аля, все будет хорошо, я уверен, — напоследок ободрил я Алевтину и вышел за дверь.

Выйдя из подъезда, поежился — снова пошел дождь, на этот раз со снегом. Я поднял воротник куртки. Добежал до копейки, захлопнул дверцу. Включил магнитолу. Медведев купил её во время поездки в Японию, когда сопровождал Генсека во время ответного визита. Тогда Леонид Ильич встречался с премьер министром Танако, и впечатлений после поездки было много у всех.

Открыл бардачок, достал кассеты. Хорошие, тоже японские, SONY. Ни одна не подписана, потому поставил наугад. Песня оказалась под настроение: «Может, ты на свете лучше всех, только сразу это не поймешь. Одна снежинка — ещё не снег, ещё не снег; одна дождинка — ещё не дождь, ещё не дождь», — пела Нина Бродская удивительно чистым, красивым голосом. Я удовлетворенно хмыкнул: пока еще нет безголосых и бесталанных певцов на сцене. Исполнительниц ценят за вокал, а не выставленную напоказ сексапильность.

Повернул ключ зажигания, прогрел мотор — и поехал на Лубянку, получать отпускные. Оформили быстро — наверное, Рябенко опасался, что я снова окажусь у Андропова в кабинете. В кассе выдали деньги, сумма получилась хорошая. Насчитали лечебные, санаторные, и прочие надбавки.

— Пока у вас за десять дней насчитано, — сообщила бухгалтерша.

Странно, Рябенко говорил о двух неделях. Ладно, не буду придираться, десять так десять. Тоже неплохо. И дело даже не в отдыхе. С тех пор как я попал сюда, у меня ощущение, что кручусь на карусели. А мне необходимо остановиться и перевести дыхание. Обдумать происходящее, выработать стратегию поведения.

Сунув деньги в карман, я вышел на Мясницкую. Прогулявшись дальше по ней и пройдя мимо книжного магазина, остановился у ювелирного. Зашел и поначалу удивился пустоте витрин. Потом вспомнил, что золотые изделия сметали с прилавков сразу, как только они поступали в продажу. Огромные очереди выстраивались из желающих купить колечко, серьги или цепочку с кулоном. Сейчас там висели лишь янтарные бусы и какие-то безделушки из мельхиора и серебра. Все не слишком привлекательное и довольно безвкусное. Что ж, сегодня не судьба. А так хотелось купить Светлане что-то воздушное, легкое, под цвет ее глаз.

Ладно, тогда украшения в другой раз. Сейчас нужно подумать, какие подарки купить «родителям». С пустыми руками ведь к ним не поедешь. Пришла мысль, что тут лучше бы посоветоваться с женой. Это в 2025 году я привык к раздельному бюджету в семье. Не интересовался, как супруга поступила со своим наследством, что делала со своей зарплатой. А она не спрашивала, на что я трачу свою пенсию и зарплату начальника службы безопасности в одной коммерческой структуре. Коммунальные платил исправно, продукты покупал — все, с меня взятки гладки. Признаться, даже забыл уже, что в нормальной семье бюджет планируют вместе. И по магазинам зачастую тоже вместе ходят.

Скорее из любопытства зашел в соседний «Книжный мир». Походил вдоль прилавков — ничего интересного. Сплошной соцреализм. Правда, ассортимент детских книг оказался неплохим. Взял несколько сборников сказок девочкам. Еще выбрал настольную игру «Уходим завтра в море». Её посоветовала продавщица — милая девушка, сама не так давно вышедшая из детского возраста. Она с таким восторгом рассказывала об игре, что я не устоял. Тем более, сейчас буду свободнее — и сам с удовольствием составлю дочкам компанию.

Задержался возле букинистического отдела. Ко мне тут же подошел мужчина. Вполне солидный человек, в костюме и пальто, на голове шляпа. Даже трость в руках и перчатки. Прямо-таки персонаж викторианского романа.

— Прошу прощения сэр… — услышав это обращение, я удивленно поднял брови.

Не сразу дошло, что это не сумасшедший фанат Шерлока Холмса, а этакий «книжный бизнесмен». Но не спекулянт популярными книжными новинками, а более серьезный специалист. Букинисты держались особняком от «торговцев ширпотребом» — фантастикой, приключениями, детективами — и считали себя элитой «книжной мафии». Кажется, ко мне сейчас обращался один из них.

— Вы, я вижу, интересуетесь серьезной литературой? Я могу предложить вам кое-что интересное. Но вначале хотел бы знать о ваших предпочтениях.

— Мне нужно сделать подарок жене. Хотелось бы купить «Консуэло», Жорж Санд. Это возможно?

— Прекрасный выбор, — одобрил книголюб, — могу предложить книгу издательства Сытина тысяча восемьсот девяносто четвертого года. Также есть советское издание тысяча девятьсот двадцать восьмого года, издательство «Прибой». Это настоящий раритет, вы должны знать, что тираж был очень небольшой, разошелся сразу же. Теперь сложно найти эту книгу, и цена на это издание с каждым годом только растет.

— А попроще ничего нет? — спросил у букиниста. — Мне важно содержание романа, а не то, в каком году он вышел на русском языке и сколько штук было издано.

— А, так вам нужен ширпотреб… — разочарованно протянул пожилой джентльмен. — Тогда я рекомендую вам обратиться к вон тому вертлявому щеголю. — И он тростью указал в сторону молодого парня с длинными, до плеч, волосами. Одет тот был модно — в расклешенных джинсах, в джинсовой же куртке, а в руке держал настоящую роскошь по тем временам — пластиковый пакет «Мальборо». Такие войдут в обиход уже после восьмидесятого года.

— Скажете, что от Вениамина Семеновича, иначе он с вами не станет разговаривать, — поучал джентльмен. — А если надумаете взять что-то более серьезное, то обращайтесь, помогу.

Он протянул визитку и, тут же потеряв ко мне интерес, стал рассматривать выложенные в стеклянной витрине книги.

«Вертлявого щеголя» звали Мареком, и он быстро увлек меня из магазина на улицу. Мы подошли к его машине — желтые Жигули-универсал второй модели. Да, в таком багажнике можно было половину книжного магазина упрятать.

Парень открыл багажник, сдвинул в сторону какое-то цветастое одеяло, под которым прятались его сокровища. Покопошился с минуту — и достал несколько книг, которые могли меня заинтересовать.

— Выбирайте!

Я выбрал. Взял две книги Жорж Санд — «Консуэло» и «Графиня Рудольштадт». В солидном матерчатом переплете, свежие новинки — как раз семьдесят шестого года издания. Уже хотел рассчитаться, когда заметил в серии «Военные приключения» роман братьев Вайнеров «Эра милосердия». Тоже отложил для себя. Позже, кажется, в семьдесят девятом году, по этой книге снимут фильм «Место встречи изменить нельзя». Пока же знаменитая фраза Высоцкого «А теперь Горбатый!» не превратилась в крылатое выражение.

За три книги отдал шестьдесят рублей. Очень дорого, конечно, но что хотеть от спекулянта? Ушлый Марек попытался содрать с меня еще больше, но я напомнил, кто мне порекомендовал обратиться к нему и показал визитку Вениамина Семеновича.

— Только ради его благородных седин, — с неохотой пошел на уступки Марек.

С книгами в руках я дошел до своей копейки и, решив, что на сегодня поездок достаточно, вернулся в Кретово.

Поставил машину в гараж. Убраться бы тут не мешало. А я ведь даже не помню, что находится в составленных здесь ящиках и коробках. Наугад заглянул в две ближайшие — и обалдел. Внутри лежала ГДРовская электрическая дрель. Достал пенал со сверлами — отличные, победитовые, разного размера. Распечатал вторую, обнаружив в ней отличную углошлифовальную машинку, в просторечье — болгарку.

Вспомнилось, наконец, что друзья из Штази подарили её Медведеву на прошлый день рождения, который совпал с поездкой в ГДР. Медведев не стал отказываться, принял подарки, но сам пользовался привычной советской дрелью. Болгарка тоже лежала невостребованной. Коробки год пылились в гараже. Конечно, подарки не передаривают, но сейчас это правило не актуально. Убрал инструменты обратно в коробки, смахнул с них пыль и сразу положил в багажник, чтобы не забыть. Что ж, с отцом вопрос решен. Теперь осталось придумать, что подарить матери. Может быть, книги? Она любит читать. Что-то такое в духе «Тихий Дон» Шолохова или «Угрюм река» Шишкова. Жаль, что эти воспоминания Медведева не «проснулись», пока был в книжном магазине.

Дождь усилился, потому от гаража до дома спешил бегом. Надо будет сегодня встретить Светлану с работы и девочек из школы, чтоб не промокли.

Дома было тихо, только на кухне приглушенно бормотало радио.

— Володя, иди помогать! — крикнула с кухни теща.

— Сейчас, переоденусь, — ответил я, не спрашивая, какая помощь нужна. Ежу понятно — лепить пельмени.

Отнес книги в спальню, положил их на комод. К счастью, не промокли. Быстро переодевшись, прошел в ванную комнату и, вымыв руки с мылом, присоединился к Валентине Ивановне.

Вспомнилось, как всей семьей мы сидели вечерами за лепкой пельменей. Мать, отец и я — маленький Володя Гуляев. Помню, как мама хвалила меня за каждый удачно слепленный пельмень. Хорошие воспоминания, теплые. Именно в такие моменты чувствовалось, что рядом родные люди, что все любят друг друга.

Теща раскатывала тесто и, перевернув вверх дном граненый стакан, выдавливала ровные кружки. Я ложечкой накладывал фарш и защипывал края. Потом завернуть вокруг подушечки указательного пальца, прижать уголки — и положить пузатый пельмень на посыпанную мукой разделочную доску.

— Валентина Ивановна, вы хоть немного поспали? — начал я издалека, но оказалось, что теща знает меня, как облупленного.

— С чего вдруг такая забота? — она подозрительно прищурилась. — Тебе от меня что-то надо?

— Совет, Валентина Ивановна, только совет, — я криво улыбнулся. — Даже два. Мне дали отпуск. Небольшой, всего десять дней. Я хочу съездить к родителям, но Светлана против.

— Не поверю, чтобы она была против твоей поездки, — фыркнула теща. — Она никогда не то, что слова против не говорит, но и даже не спрашивает, куда ты поехал. А главное — с кем.

Игнорируя скептическое выражение на ее лице и подозрительный прищур глаз, сказал:

— Света и не возражает, чтобы я ехал, но сама ехать не хочет. Все утро уговаривал — ни в какую!

— Володя, ей сейчас не нужны лишние нагрузки, и совсем не стоит переутомляться. После болезни такая худенькая стала, в чем душа только держится. Я была против, чтобы она на работу устраивалась, но разве ее переубедишь? Упрямая, как осел! Пусть дома остается, не надо тащить ее с собой. Тем более, на машине. Это тебе мой первый совет. А второй какой вопрос?

— Не могу сообразить, что подарить матери, — поделился своей проблемой. — Утром получил отпускные, зашел в магазин и вышел с пустыми руками. Ничего путного в голову не приходит.

— Нашел о чем переживать! Придумаем что-нибудь, — пообещала Валентина Ивановна.

Она раскатала последний кусочек теста, смела ладонью в пакет остатки муки. Убрала пакет в шкаф, сполоснула руки. Потом поставила на газ кастрюльку, бросила туда пару горошин перца, лавровый лист и накрыла крышкой. Пока вода закипала, мы в четыре руки закончили лепить пельмени.

Теща закинула несколько десятков красивых пельмешек в закипевшую воду. После я мыл посуду, а она убирала со стола. А еще через пять минут Валентина Ивановна уже ставила передо мной большую тарелку с самой вкусной едой на свете!

Я взял перечницу и щедро посыпал сверху. Валентина Ивановна плеснула в мисочку воды, добавила туда же уксус. Я подцепил вилкой пельмень, обмакнул в уксус. Приятно, что у меня и настоящего Медведева вкусы совпадают! Всегда ел пельмени с уксусом.

Когда поели, Валентина Ивановна поманила меня за собой в зал. Там открыла дверцу нижнего отделения стенки и, покопавшись минут пять в своих «закромах», достала три отреза ткани и шикарный павловопосадский платок.

— Вот, от сердца отрываю, — гордо сказала она, протягивая мне платок. — Но для сватьи не жалко.

Она встала, с сожалением вздохнула, любовно поглаживая ткань. — Шелк, шерсть и ситец. На платья. Твоя мать шьет отлично, не то, что я. Отдашь ей. А я так и не добралась до ателье.

Потом замерла, что-то вспомнив:

— Сейчас, подожди, еще достану постельное белье. Помнишь, ты индийское привозил? Я два комплекта еще не распечатывала. Приберегла девочкам на приданое. Дома все есть, а ты новое все везешь и везешь. Зачем столько денег тратить?

— Солить их, что ли? — беззлобно огрызнулся я. — Поеду девочек из школы заберу.

— Не торопись. Света их в продленку записала, — сообщила теща. — Да и утром я им зонты дала, добегут до дома. Лучше спокойно соберись в дорогу. Я пока тебе поесть с собой сложу.

Я не стал возражать. Уложил в спортивную сумку подарки, собрал чемодан. Вроде все готово. Посмотрел на часы. Девочек забирать в четыре, Светлану с работы встречать в пять, а еще только начало третьего…

Прошел в зал, включил телевизор. По первой программе показывали документальный фильм из цикла «Рассказы о наших городах». Фильм был о Киеве и я с большим интересом смотрел на экран. Диктор за кадром читал: «А сейчас мы пройдем по Крещатику. Это самая красивая и интересная улица столицы Советской Украины. Полностью разрушенный и уничтоженный в годы Великой Отечественной Войны, Крещатик был восстановлен трудом советских людей». На экране цветущие каштаны Крещатика, просторная Октябрьская площадь, другие улицы и проспекты. Я смотрел и не мог насмотреться на чистейший и красивейший город. На экране мелькали виды Киева, мемориалы и памятники героям Великой Отечественной Войны, вид на Днепр с Владимирской горки. Потом весь экран занял фасад здания Института кибернетики. Башня в тринадцать этажей сверкала на солнце мытыми стеклами. Диктор отрапортовал о том, что скоро будет сдан в эксплуатацию новый корпус, построенный в модернистском стиле по проекту архитектора Сергея Николаевича Миргородского, и что советские ученые достигли больших успехов.

Снова институт кибернетики! Как же мне хочется быстро, как при игре в шашки, просто «срубить» все фигуры противника. Желательно, в один ход. Но политика — игра посложнее шашек.

Глава 6

Вечер прошел в тихой семейной обстановке. Валентина Ивановна стучала спицами, вывязывая узоры на длинном, свернутом в рулон и приколотом булавкой, шарфе. Мы с девочками тут же, устроившись на полу, кидали кубик и передвигали фишки на листе настольной игры. Тихо работал телевизор. Фоном шел фильм с участием Сергея Бондарчука — «Такие высокие горы». Довольно скучная история о сельском учителе, который расследовал пропажу оружия из школьного тира.

Скосив глаза на Светлану, улыбнулся. Она читала книгу, полностью погрузившись в сюжет. Быстро перелистывала страницу, спеша прочесть следующую — торопилась узнать историю прекрасной певицы и влюбленного в нее Андзолето.

— Ну как можно завидовать той, кого любишь⁈ — воскликнула Светлана, осуждая возлюбленного прекрасной Консуэло.

Валентина Ивановна не оставила возглас без внимания, внесла свои пять копеек:

— Я вот недавно прочла книгу «На краю Оймякона».

— Может, «На краю Ойкумены»? Ефремова? — поправил ее.

— Нет, именно Оймякона. Там история комсомолки, учительницы, которая поехала за Амур, нести советскую власть непросвещенным нанайцам.

— Сомневаюсь, что нанайцы живут на Оймяконе. Скорее, якуты. Вообще на Оймяконе находится полюс холода.

— Вот только не надо географии, когда мы говорим о высоком! — возмутилась Валентина Ивановна. — Девушка-комсомолка смогла переломить устаревший уклад жизни, научила туземцев грамоте, русскому языку, приучила спать на простынях! И книга учит полной самоотдаче в борьбе за дело просвещения! Таким должен быть настоящий учитель.

Светлана не обращала на наш спор внимания, полностью погрузившись в книгу. А мне доставляло удовольствие поддразнивать тещу.

— Так в чем дело? Давайте и вас отправим на полюс холода. Будете учить якутских девочек борьбе нанайских мальчиков.

— Вот, Володя, чувствую, что ты опять меня оскорбил. Но на что конкретно обижаться — не могу понять, — теща сердито взглянула на меня и быстрее застучала спицами.

Незаметно дело подошло к ночи. Валентина Ивановна решительно выключила телевизор и скомандовала отбой. Девочки немного покапризничали, но было видно, что уже клюют носами. Скоро в квартире был слышен только храп Валентины Ивановны в зале и шелест страниц у нас в спальне. Светлана все никак не могла оторваться от книги.

Я тоже не мог уснуть, лежал и думал, как пройдет встреча с родителями Медведева. Заподозрят ли они подмену или же мне удастся сыграть эту роль?

Утром проснулся рано. Наскоро позавтракал, выпил две чашки кофе. Валентина Ивановна поднялась следом за мной, сунула в руки большую сумку — с едой на дорогу. По весу килограммов десять.

— Валентина Ивановна, мне ехать два часа, а вы собрали столько еды! Я же не во Владивосток поездом еду.

— Ничего не знаю! Не хватало еще, чтоб голодный остался. Что тогда родственники о твоей теще подумают? — отрезала Валентина Ивановна. — И говори тише, девочек разбудишь.

— Что за шум, а драки нет? — в кухню вошла Светлана. — Хотел уехать, не простившись?

— Свет, просто не хотел тебя будить, — я обнял жену, — тебе же на работу сегодня.

— Я привыкла к твоим постоянным командировкам, — она прижалась ко мне, обвила шею руками, поцеловала.

— А мать у вас мебель, — проворчала за спиной теща.

Светлана отпрянула от меня, смутилась.

— Ой, мам, прости…

— Долгие проводы — лишние слезы, — ревниво сказала теща, выпроваживая меня из кухни. — Давай езжай уже. Быстрее назад вернешься.

Я улыбнулся жене, не стал спорить с тещей, оделся, подхватил сумки и вышел за дверь.

Температура воздуха была всего лишь около трех градусов, но зато дождь прекратился. Лужи блестели в свете фонарей, в них плавали последние осенние листья. Скоро начнется полноценная зима. Это даже хорошо, что к родителям еду сейчас. Со снегом порой на дороге бывают заносы. Если по трассе ехать нормально — чистят, то на проселочных дорогах можно серьезно увязнуть.

Деревня Попово, где жили родители Медведева, находилась на Юго-Западе Московской области, почти на границе с Калужской. Ехать до нее от Кретово часа два — по хорошей погоде.

Сам Медведев ездил к ним редко. Работа занимала много времени, могли выдернуть и в выходные, и в праздники. Особой тоски по родителям он не испытывал, но это и понятно. Обычно к маме и папе тянет либо до шестнадцати лет, пока человек еще по сути ребенок, либо после сорока, когда начинаешь ценить то тепло, которым тебя щедро одаривали родители, и ту безусловную любовь, которую принимал раньше как нечто само собой разумеющееся.

Пока ехал, продолжал копаться в воспоминаниях Медведева. Трудное военное детство, учеба, одноклассники — ничего особенного. Так — легкие штрихи. В книге иной раз героя описывают детальнее, а тут в память будто набросали каких-то фактов, ни один не привязав к эмоциональным переживаниям. Первая любовь — та самая «девушка-трактор-в-поле», к которой до сих пор ревнует Светлана, и о которой сожалеет мать. Но как она выглядит, ее лицо, фигура — об этом воспоминаний не было. Что он к ней чувствовал, как относился, почему расстался — ничего, сплошной туман.

И все-таки, почему воспоминания о прошлом Медведева такие скудные? Даже не знаю, как себя вести, что говорить, когда приеду в «отчий дом». А ведь наверняка есть какие-то общие темы, истории, о которых отец с сыном разговаривают друг с другом намеками, понимая с полуслова и полувзгляда.

Ладно, чего сейчас гадать, буду разбираться с проблемами по мере их поступления. Так, за размышлениями и не заметил, как подъехал к Попово.

Остановил машину на пригорке, вышел из салона и сверху посмотрел на деревню. Обычный советский колхоз. Справные дома. В основном недавно построенные двухквартирные — несколько ровных улиц. В центре села клуб — крыльцо с колоннами, стены покрашены белой краской. Неподалеку контора колхоза и рядом магазин. Чуть вдалеке колхозная баня. Дальше за деревней фермы, мастерские, здание зернотока и прочие хозпостройки.

Внезапно я увидел деревню Попово совсем другой: покосившиеся избы, крытые соломой, бедные задворки. Редко какой дом имел шиферную крышу, это считалось признаком зажиточности. Молнией пронзило воспоминание: пожар во время грозы, горит соседский дом. Тушат всей деревней, цепочкой от колодца передают ведра с водой, заливают стены соседних домов, чтобы огонь не перекинулся на них. Пожаров в детстве было много, и это самое яркое воспоминание. Если, не дай бог, загорался дом с шиферной крышей, то куски горячего шифера летели во все стороны, как осколки гранаты.

Так, стоп! У Медведева есть сестра? А вот об этом я даже не подозревал. И подарка не приготовил. Кстати, а где она живет? Тут же, в Попово или где-то в другом месте? Замужем? Понятия не имею…

Ох, чувствую, таких сюрпризов будет еще много.

Вернулся в копейку, тронулся с места, подавив желание повернуть назад и на всей скорости умчаться в Москву.

Въехав в деревню, свернул на крайнюю улицу и остановился у крепкого синего забора. Была полная уверенность, что именно здесь живут родители Владимира Медведева. Круглый дом, как говорили в деревне, или крестовый. Сам помогал отцу строить. Втроем работали — я, отец и зять, то есть муж сестры… Так, а зять у меня — точнее, у Медведева — председатель колхоза. И по совместительству, мой одноклассник и друг детства. Как его зовут? В памяти всплыло веснушчатое лицо рыжего, вихрастого мальчишки с подбитым глазом. Маленький, но задиристый. Мне, здоровому лбу, в школе приходилось часто вступаться за мелкого друга. Васька. Василий Панкратов. А его жену, то есть мою сестру, зовут Зоей. Родители мечтали, что вырастет — артисткой станет. Но Зоя пошла учиться на бухгалтера. Что ж, получилось так, как получилось. Теперь Зоя носит фамилию моего задиристого одноклассника и воспитывает троих таких же рыжих мальчишек.

Прекрасно, воспоминания помаленьку проявляются на фоне знакомых с детства картин.

Вышел из машины, открыл багажник. Достал сумку с подарками, чемодан, поставил у калитки. Собака рвалась с цепи, радостно повизгивая и махая хвостом. Дружок, старый пес, который почему-то выбрал хозяином меня. Хотя я бывал здесь наездами, он всегда встречал меня вот так, срываясь с цепи и визжа от неописуемого восторга.

Из дома выбежала мать. Евдокия Федоровна, вспомнил я. Да и Светлана в разговоре тоже упоминала это имя. Отца зовут Тимофей Федорович, у них с матерью одинаковые отчества, не перепутаешь. Хотя, что путать-то? Мама и папа.

— Володя! Сынок! Что ж не предупредил, что приедешь? А Дружок как чувствовал, с утра на дорогу сидел смотрел. Он тебя издали чует!

— Сам не знал, что отпуск дадут, вот и не предупредил… — ответил виновато, осторожно обнимая маму.

Потом подошел к будке, присел рядом с собакой. Дружок кинулся на меня, облизал лицо, руки.

— Ну все, все, вечером с тобой погуляю! — пообещал ему, потрепав пса за ухом.

Он повалился на спину и раскинул лапы, подставляя открытый живот.

— Что, давно пузо никто не чесал? — рассмеялся я, почесывая его. — Солидный пес, а ведешь себя как щенок?

Я вернулся к машине, достал из салона чемодан с подарками и сумку продуктами, снова удивившись ее тяжести. Знать бы еще, что положила туда теща? Эх, жаль не догадался посмотреть в дороге.

Пройдя в сени, вошел в горницу. Разулся, снял носки, сунул их в туфли и босиком прошлепал по теплым доскам крашеного пола. В детстве так же любил ходить по деревянному полу босиком…

Родные запахи, звуки, ощущения включили память Медведева, будто сняв ограничители. Вспомнил родительский дом другим: маленькая бревенчатая избушка, оштукатуренные глиной стены, потолок низкий, окна маленькие — всегда стоял полумрак. Кухня и комнатка — это и был весь дом, в котором ютилась семья из четырех человек. И ведь жили, не задумываясь, что может быть как-то по-другому.

Теперь в доме три комнаты и большая горница. Межкомнатных дверей нет, вместо них льняные портьеры, с богатой вышивкой — цветочная гирлянды, васильки, ромашки, розы, все это перевито вьюнком. Такие же, украшенные вышивкой, покрывала на кроватях. И обязательные, обвязанные кружевом, накидки на горках подушек.

В центре дома большая печь с лежанкой, которая сейчас задернута шторкой. Но когда Медведев приезжал сюда зимой, всегда спал на теплой печи, задернув эту занавеску и просыпался от запаха пирогов, которые рано утром пекла мать.

— А где отец? — спросил я у матери. Она, словно бы не услышав вопроса, рассказывала обо всем подряд:

— Сейчас, сынок, покормлю тебя. Проголодался с дороги? Отец обрадуется. Он в магазин ушел, соль кончилась. Вернется — увидит машину твою, вот радости будет! А Зойка опять беременна, четвертым. Девочку хотят, но опять мальчишка будет. Бабка Акулина говорит, если живот острый, значит мальчишка родится. Примета верная.

Мать вываливала на меня все деревенские новости сразу. А я расстегнул сумку и, заглянув внутрь, сделал маме приглашающий жест:

— Давай посмотрим, мама, чего тут теща наложила. Я и сам не знаю даже. Боюсь, чтоб не испортились какие-нибудь продукты…

Вместе мы начали вытаскивать из сумки содержимое и раскладывать на столе.

— Вот спасибо, Володя! Порадовал! — мама достала из сумки две коробки конфет «Птичье молоко». — Слышала о таких, но еще даже в руках не держала. Говорят, дефицит страшный.

Значит, это так теща мне «поесть» в дорогу собрала? Вот ведь странная женщина — почему было прямо не сказать, что еще подарков для Евдокии Федоровны положила. Мне даже стало интересно, что еще найдется в чудо-сумке с «пирожками в дорогу»?

Мать выложила на стол три палки сырокопченой колбасы, сыр, еще коробку конфет — грильяж в шоколаде, пакет «Каракума» и «Аэрофлота» — их очень уважал отец. Потом из недр сумки выудила бутылку водки «Посольская», прокомментировав:

— Зоя ругаться будет, но Вася обрадуется. В магазине такую не купишь.

Дальше из бездонной сумки появились два пакета с апельсинами.

— Ой, спасибо, сынок! Помнишь, что я апельсины ох как люблю, — мать достала один апельсин, понюхала его и, подцепив ножом, сняла оранжевую корочку. По комнате поплыл яркий цитрусовый аромат.

Она подошла ко мне, обняла и заплакала.

— Мам, ну что ты, что ты, — успокаивал я ее, похлопывая по спине.

— Мать, что сырость развела? — в горницу вошел отец.

Высокий, крепкий и широкоплечий старик… Хотя почему «старик»? Ему всего шестьдесят восемь. Мне по сути шестьдесят пять, и я — Владимир Гуляев — стариком себя в том, две тысячи двадцать пятом году, не считал.

— Ну здравствуй, сын! — отец пожал мне руку, рывком притянул к себе, обнял. — Рад видеть тебя, а то последнее время редко бываешь.

— Работа, бать, совсем времени нет. Сейчас вот отпуск дали. Немного — всего десять дней.

— А что Свету с девочками не привез? Внучек давно не видели, соскучились с матерью, — попенял отец.

— У Светланы работа, девочки учатся. Леночка в первый класс пошла. Старается, все первую пятерку мечтает домой принести. Но пока только плюсики учительница ставит. А так все нормально.

— Как у Светланы здоровье? — поинтересовалась мать, но как-то сухо, будто вскользь.

Все-таки Света права, отношения у свекрови с невесткой натянутые.

— Нормально. В больнице лежала, но сейчас в порядке.

«Ледащая», — с неудовольствием подумала мать.

Я только вздохнул, прочитав ее мысли. Все-таки права была Света на этот счет… Ох, женщины, как их понять?

— Вечером баню затопим, — меж тем планировал «мероприятия» отец. — Потом посидим. Васька придут с Зоей. В семейном кругу и приговорим, — он поднял со стола «Посольскую» и подмигнул мне.

— Вот старый дурак, все бы тебе выпить, — беззлобно ругнулась мать. Отец алкоголем никогда не злоупотреблял, но мать на дух не переносила спиртного, вот и ворчала.

Я прошел в комнату, где останавливался, приезжая к родителям. Положил чемодан на стул, открыл его. Достал подарки и вышел к матери.

— Мам, это тебе.

— Ох, батюшки… — она всплеснула руками, — Володя, ты где это чудо нашел?

Развернула платок, яркие краски полыхнули в выбеленной комнате. Накинула на плечи, подошла к зеркалу и выдохнула:

— Какая красота! Спасибо, сынок!

— Валентине Ивановне потом спасибо скажешь, это она передала. И ткань тоже.

Мать присела на стул, взяла в руки отрезы и, поглаживая лежащий сверху шелк, сказала:

— Зое платья сошьем, ей сейчас надо будет, а то все уже малым становится. Она скоро придет, соседский мальчишка уже побежал сказать, что ты приехал.

— Это внук бабки Акулины? — автоматически, даже не подумав, спросил я.

Воспоминания Медведева оживали в присутствии родных людей. Вспомнилась вредная соседка — вечная, казалось, старуха, согнутая, с клюкой. Он смешно морщила длинный нос и грозила нам с Васькой крючковатым пальцем. Еще вспомнил, как мы с другом влезли на крышу и оттуда, как с горки, съехали в палисадник соседки — воровать яблоки. Но кончилось все печально — опрокинули улей, пришли домой покусанные пчелами, в изодранных штанах. Мать тогда вырвала хворостину из плетня и отходила, не разбирая, где ее сын, а где чужой. Досталось и мне, и рыжему Ваське.

— Жива, что ей сделается. Все забыть не может, как вы с Васькой ей улей опрокинули. Уж годов столько прошло, что и не помню сколько, а она все мне тот улей поминает.

— Да ладно тебе, нашла о чем говорить, ты ткань-то прибери, замарается на кухонном столе, — напомнил ей отец.

— Ой, точно! — спохватилась Евдокия Федоровна и сложив стопкой отрезы ткани, хотела унести их, но не успела. На улице затявкал Дружок.

— Зоя пришла, — сказал отец, пойду встречу.

Дверь открылась и в комнату влетела сестра Медведева.

— Вовка! — завопила она, кинувшись мне на шею. — Брательник, ты совсем лысый стал!

Осторожно поставил ее на пол, осмотрел с удивлением — сестра не намного ниже меня, а ведь мой рост метр девяносто. Слегка располневшая из-за беременности, но статная. И красивая — в мать.

— Вот мальчишки обрадуются! — она двигалась быстро и порывисто. По детству помню, что заставить Зою сидеть спокойно дольше пары минут было невозможно.

— Сережа в школе, а Тимоша с Андрюшей в детском саду. А здесь у нас Аленка растет! — она погладила ладонью живот.

— А вдруг опять парень? — спросил отец.

— Пап, ну перестань! Говорю же, Аленка — значит, Аленка! — Зоя сердито надула губы.

Отец баловал сестру. Мое детство прошло без него. С войны Тимофей Федорович пришел в августе сорок пятого, когда мне уже было почти восемь лет. А вот Зоя стала для него светом в окошке. Сестра вила из него веревки и в детстве, и сейчас.

Она подошла к столу, быстро распаковала коробку птичьего молока и засунула в рот сразу две конфеты.

— М-ммм! Вкуснотища! — она налила в стакан молока из трехлитровой банки, запила и добавила:

— Говорю же, девочка будет. С мальчишками я соленые огурцы ела, а сейчас на сладкое тянет.

— Тебе тоже подарок есть, — я вернулся в комнату, достал упаковки с комплектами постельного белья, мысленно поблагодарив Валентину Ивановну — уже не в первый раз за последние полчаса. Если б не теща, не знаю, как бы решал вопрос подарков. Вот про племянников, к сожалению, не знал. Придется выкручиваться. Медведев наверняка баловал мальчишек, и те будут ждать сюрпризов. Вышел в зал, прихватив из комнаты спортивную сумку.

— Зоя, это тебе! — вручил сестре пакеты и, оставив их с матерью восторгаться подарками, повернулся к отцу:

— Бать, ну не бог весть что, но в хозяйстве пригодится.

Расстегнул молнию, достал коробку с дрелью и отдал отцу.

— Электрическая? Вот это подарок! Знатный. Спасибо, сын!

Он тут же достал дрель из коробки, вставил сверло и включил вилку в розетку. Нажал кнопку на ручке, дрель зажужжала, женщины обернулись на звук.

— Как ребенок, право, — посетовала мать. — Опять сын тебе новую игрушку привез? Давай убирай из дома, а то сейчас начнешь стены сверлить.

— Сама же говорила, что гвоздя некому забить, — рассмеялся отец.

— А ты и поверил? — отшутилась мать.

— А там что? — отец кивнул на вторую коробку.

— Болгарка. Василию подарю.

— Не жирно ему будет? — видно было, что у отца разгорелись глаза и на углошлифовальную машинку. В Союзе ведь такие простому человеку пока вообще нигде не достать.

— Бать, ну ты что…

— Ладно уж… — устыдился своего первого порыва отец. — Забирай, Зоенька, отдашь мужу. А если надо будет, у него возьму попользоваться.

— Вася сейчас в поле, озимые досевают. Вечером придем всей семьей, Вовка сам и отдаст.

— Не помешаю? — вопрос прозвучал вместе со стуком в уже приотворившуюся дверь. В комнате мгновенно стало тихо.

Я оглянулся и обомлел — в дверях стояла фотомодель, будто сошедшая с обложки журнала. Правильный овал лица, большие карие глаза, опушенные густыми ресницами, нос с легкой горбинкой и изящно вырезанными ноздрями, губы красивой формы и умопомрачительная фигура с ногами от ушей. Я не мастер описывать женщин, но мне показалось, что она похожа английскую леди. И одета так же — элегантно, со вкусом. Пальто простого кроя, до середины бедра, расстегнуто. Под ним тонкий свитер из шерсти оливкового цвета и темные брюки. В руках маленькая пузатая сумочка. Немного портили образ резиновые сапожки, но в деревне это обувь номер один.

Вошедшая смущенно улыбнулась.

— Тамара, конечно, проходи! — мать обрадовалась, подумав: «Эх, такая девушка! И до сих пор ведь Володьку любит. А он вот же дурак»…

Стоп!

Так это что, и есть та самая «девушка-трактор-в поле», к которой меня ревнует Светлана?

Глава 7

— Тамарка, а ты чего так вырядилась? — удивилась Зоя. — Собралась куда?

— Да. В Серпухов хотела поехать. Смотрю, машина возле ворот, думала, может Владимир Тимофеевич подвезет до города? Вы как, не против? — она бросила на меня томный взгляд, потом моргнула. Длинные густые ресницы красиво опустились на щеки и снова взлетели до бровей.

«Явно не один день перед зеркалом репетировала это медленное моргание», — подумал я с усмешкой.

— Конечно, Тамарочка, — согласилась за меня мать. — Он с радостью!

Заметил, как нахмурился отец. «Вот бабы, все им неймется! Оставили бы парня в покое. Сноха ей не такая, другая к сердцу», — раздраженно думал он. А мать мысленно помолилась: «Господи, пусть у Володи с Тамарой все сложится».

Не люблю, когда мной манипулируют, противно. И Тамара, хоть и была прекрасна внешне, стала вдруг неприятна.

— Нет, мама, не с радостью, и вообще никак, — ответил я, резким жестом останавливая мать, готовую возразить.

— Девушка собиралась тщательно и долго, явно не зная о моем приезде, — я говорил о присутствующей здесь Тамаре в третьем лице. Не вежливо, знаю, но мне не хотелось ни обращаться к ней, ни смотреть на нее. — И шла, как я понимаю, на остановку. Вот и пусть идет, пока автобус не пропустила. А я с дороги еще руки не помыл.

Тамара тут же, скомкано попрощавшись, юркнула за дверь.

— Теперь всю дорогу до Серпухова плакать будет, — вскользь заметила сестра, выуживая из коробки еще одну конфету. — Вот дурная такая, вбила себе в голову, что любит тебя, и на других не смотрит. С ее внешностью могла бы за кого угодно замуж выйти. За ней вон директор завода из Серпухова ухаживает, замуж зовет. А она ни в какую. Я, говорит, однолюбка. Однодурка, блин, говорю ей. Ну вот никак понять не может, что ты в своей Свете нашел! Я, кстати, тоже понять не могу. Она же против Тамары что мышка серая.

— А я понять не могу, почему вы обсуждаете мою жену? Я же не спрашиваю, сестренка, почему ты вышла замуж за Ваську, а он едва тебе макушкой до плеча достает?

— Любовь зла, — Зоя рассмеялась. — Он мелкий, но такой бешеный, что я с ним живу, как на вулкане — вообще не скучно! Он же меня на руках носит, фигурально выражаясь.

— Ну это если очень фигурально, — хохотнул отец, подумав: «Хорошо, что внуки в нашу породу пошли, рослые».

— Зой, вы бы с матерью объяснили Тамаре, что у меня жена, две дочери. Я очень люблю их. Честное слово, неприятно, что эту Тому вы здесь привечаете, а к супруге моей относитесь прохладно.

Я подошел к умывальнику, сполоснул руки, вытер вафельным полотенцем. В душе клокотало раздражение. Скорее, на себя самого. Неправильно все это. И то, что я, попав в семьдесят шестой год, сразу же жене изменил, тоже неправильно. Это случилось, скорее, по инерции. Ведь в 2025-м у меня с женой давно все кончилось. Даже не помню, в какой именно момент пропали чувства. Жили с супругой как соседи. Естественно, у меня были женщины на стороне. Но сейчас все изменилось. Больше никаких измен! Светлана настолько ранима, так беззащитна, что вряд ли переживет предательство. А любую другую женщину в моей жизни она посчитает именно предательством. Я уже молчу о теще — представляю, что было бы, узнай она об Але⁈ Шкуру бы с меня спустила, и сделала бы это медленно, наслаждаясь каждым мгновением.

— Ну что, за стол? — позвала мать.

— Я нет, пойду домой, — отказалась Зоя. — А то скоро Вася на обед придет.

Зоя, захватив подарки, двинулась к дверям.

— Тебе нельзя тяжести поднимать, — всполошился отец, забирая у дочери подарки. — Пойдем, провожу.

Они вышли за дверь. Я улыбнулся. Отец по прежнему сдувает с младшенькой каждую пылинку. Что уж греха таить, я сам, будучи на десять лет старше, обращался с Зоенькой, как с фарфоровой куклой. В детстве стоило ей заплакать, бросал все дела и несся «спасать» малышку. Особенно тщательно приходилось «спасать» от пчел, муравьев, мух. Зоя, когда была маленькой, очень боялась насекомых.

— Мама, ты много не собирай на стол, — я взял кусок хлеба, положил на него пару ломтиков колбасы. — Я пока пройдусь.

— Вот всегда ты кусошничаешь, — притворно сердясь, проворчала мама. — Сел бы, поел нормально.

— Все потом, отец вернется — вместе пообедаем, — я обнял ее, чмокнул в щеку и вышел за дверь.

Распогодилось. Солнце светило ярко, даже еще немного грело. Я одним махом откусил от бутерброда почти половину. В деревне такой воздух, что аппетит никогда не пропадает.

Посмотрел вокруг. Почти ничего не изменилось. У окна все так же разбит палисадник. Мама любила цветы и у нее под окном всегда были клумбы. Я обошел дом, на ходу доедая бутерброд. За домом находился большой огород — двадцать восемь соток. Вот она, целина моего детства! Здесь росло все: картошка, морковь, огурцы, помидоры, лук, чеснок. В магазине обычно покупали только крупы, соль, сахар, ну и по мелочи — спички, нитки, мыло. Все остальные продукты свои: овощи — с огорода, мясо и яйца — с подворья. Ягод тоже всегда собирали много. Большой малинник рос сразу за домом. Отец уже привел его в порядок, вырезал старые стебли, связал кусты, чтобы не обломало при снегопаде. Крыжовник и смородина тоже подготовлены к зиме.

Вспомнилось, как сестренка закинула куклу в малинник. Я тогда уже взрослый был, почти пятнадцать лет. Влез в колючие заросли, исцарапался, попал в крапиву, которую как не выдирай, все равно лезет. Но куклу достал. А Зоя в благодарность меня укусила. Помню, отец тогда погладил ее по головке и сказал: «Зоенька, солнышко, принцессы не кусаются!»

На душе было так тепло от воспоминаний, что я почти не чувствовал, как холодает на улице. Изо рта при дыхании выбивается пар, видимо, температура стремилась к нулю.

Вернулся во двор. Хозяйственный двор отгорожен забором, там копошились куры, гордо выхаживал среди них петух. Раньше держали еще корову, свиней, но сейчас мы выросли, и мои старики больше не заводят скотину. Отец говорит, что им с матерью много не надо, а мы с Зоей своими домами живем. Да и в колхозе всегда можно купить и молоко, и мясо. Достаточно прийти в контору и выписать все, что нужно. Потом получить на складе. Колхоз — миллионер, и таким его сделал мой рыжий зять Василий Панкратов. Когда его назначили председателем, никто серьезно не воспринимал Ваську. Колхозники говорили: «Как был оболтусом, так и остался», а теперь ходят — раскланиваются с ним. Самый уважаемый человек в деревне.

Вышел за калитку. Бабка Акулина в вечном дозоре сидела на скамеечке возле своего забора. Закутанная в серую пушистую шаль, в старенькой цигейковой шубе, на ногах валенки с галошами, в руках вечная клюка. Кажется, та же самая, с которой старуха ходила, когда я был ребенком. Поздоровался, снова удивившись: сколько же ей лет? В моих детских воспоминаниях Акулина Никифоровна осталась такой же старой и вот так же сидела на скамейке, провожая каждого, кто проходил мимо, сердитым взглядом.

Дошел до околицы и вышел на дорогу к лесу. Раньше она была основной, но теперь проложили шоссе, и ею редко пользовались. Дошел до леса. За ним текла речка. Вспомнилось, как мать работала в колхозе, и я с десяти лет помогал ей. В телегу запрягали старого мерина, Снежка. Доярки и скотницы ставили на телегу фляги с молоком, и я отвозил их в соседний колхоз, там был молокозавод. Колхоз назывался «Новый быт». Сейчас это название кажется забавным, но тогда в пятидесятых годах оно звучало вполне себе современно и прогрессивно. Ехать приходилось десять километров туда и столько же обратно. Но не всегда удавалось проехать реку без приключений.

Помню, как однажды в слякоть возвращался с молокозавода. Снежок поскользнулся, и телега понеслась мимо въезда на мост вниз, в воду. Я тогда едва не разбился, но видать родился в рубашке — не только сам выжил, но и умудрился коня на берег вывести. Телега, правда, была сломана — вывернуло оглоблю. Я собрал пустые фляги, затащил на берег, составил рядком. Потом послали скотников собрать все и привезти на ферму.

Еще как-то провалился под лед. Вроде бы река встала и лед был крепким. Не помню уж, почему не поехал по мосту. Опять повезло — место было мелким, и с лошадью удалось справиться.

Дальше по течению, где берег становился пологим, мы обычно рыбачили. Чаще всего с Васькой Панкратовым. Мне нравилась рыбалка, особенно, в конце октября. Снег еще не выпал, а река встала после первых морозов. Лед уже твердый, но еще прозрачный. Мы колотушками били по льду. Видно было, как рыба, оглушенная, всплывает вверх. Потом вырезали кусок льда и прямо руками выбирали мелочь. Крупную насаживали на острогу и вытаскивали на лед. Помню, тогда чувствовал себя добытчиком. С такой гордостью нес домой полное ведро рыбы!

А вон в том вон лесу виднелись корпуса пионерского лагеря. Сейчас их еще видно, но придет весна, лес покроется листвой и можно пройти мимо, не догадываясь, что за деревьями целый пионерский городок. Мальчишками мы часто бегали в пионерский лагерь — играть в футбол. Пионеры все аккуратные, в спортивной форме и тапочках, а мы — деревенские — кто в чем. В основном драные штаны, растянутые кофты, часто с отцовского плеча, и босиком. Но почти всегда выигрывали. Подумалось, что стыдясь своего вида на фоне аккуратных пионеров, именно тогда я стал ценить хорошую одежду. Но зато выигрывали почти всегда! Назад, в деревню, шли радостные, бурно обсуждая прошедший матч.

Все-таки у меня было отличное детство! Тяжелое, да. Много работал: и в колхозе, и дома — на мне был огород и скотина. Утром выгонял корову в стадо, кормил свиней, и только потом ел сам. После школы обычно на огород, потом — в колхоз. А вечером уроки. Как хватало времени заниматься спортом, теперь даже и не могу вспомнить, но ведь играл в волейбол, занимался плаванием, футбол опять же. Но жаловаться грех, может, потому и вырос таким крепким, что никогда не боялся тяжелой работы.

Назад возвращался по главной улице. Прошел мимо школы. Сейчас построили новую, двухэтажную, из красного кирпича. А старое здание было деревянным, большой длинный дом, восемь учебных комнат и учительская. По бокам пристройки. С левой стороны котельная, склад, спортзал, а в правой пристройке четыре комнаты. В них жили директор школы и трое незамужних учительниц.

Со школой связано самое потрясающее воспоминание из детства.

Как-то в четвертом классе я подрался с задиристым Васькой. Панкратовы недавно переехали в нашу деревню, но мелкий новичок вел себя довольно нагло. И сильно доставал меня, обзывая то коломенской верстой, то корабельной мачтой. В тот день он так ехидно прищурился и выдал:

— Володька, а ты знаешь, что на больших столбах кошек вешают?

Я всегда был сдержанным, спокойным и не отличался взрывным темпераментом, но тут психанул — так стало обидно за кошек! Мы сцепились, покатившись по траве. Мутузили друг друга кулаками, я расквасил Ваське нос и поставил солидный фингал, засветив кулаком под глаз.

Потом вместе стояли у директора в кабинете. Екатерина Алексеевна отчитывала нас, а мы с Васькой сопели, глядя в пол. Меня, как самого высокого — Василий не доставал мне макушкой до плеча — директор назначила виноватым. Заставила пообещать, что драк больше не будет и в заключении воспитательной беседы потребовала, чтобы мы с Панкратовым пожали друг другу руки. Васька с готовностью протянул мне руку, но я отказался пожать ее в ответ.

— Панкратов, ты можешь идти, — сказала Екатерина Алексеевна. — А ты, Медведев, приведешь в школу родителей. Тогда и получишь свой портфель.

Идти домой было стыдно, я долго слонялся возле школы. Ко мне подошел Васька. Я даже подумал, что снова будем драться, но он наоборот искал примирения.

— Слушай, ты на меня не злись, а? — сказал он как-то неуверенно, даже просяще. Я удивился до такой степени, что остановился.

— Я просто тут недавно, друзей нет, — Васька пнул камешек и помолчал, наблюдая, как далеко он отлетит. — Вот и цеплялся к тебе, думал, раз ты самый большой, то я буду самым смелым, если буду обзывать тебя.

— Самым дурным ты будешь, — проворчал я, все еще сердясь. — Как теперь я родителям скажу, что у меня портфель директор забрала?

— А пойдем к Журавлевой? Вместе, — предложил Васька. — Извинимся, поклянемся, что будем лучшими друзьями. Ну она же нормальная такая директриса, поди простит?

Екатерина Алексеевна уже была в своей комнате и, когда мы постучали, она сразу открыла дверь.

— Екатеринсевна, мы теперь друзья, чесслова! Отдайте Вовке портфель, а? А то ему отец всыпет. И я сам виноватый, я первый дразниться начал! — тараторил Васька, строя жалостливые и умоляющие глаза. А я почему-то не мог отвести взгляд от стола, на котором на красивой кружевной скатерти стояла огромная хрустальная ваза с цветами. Помню, как тогда я был потрясен — эта ваза показалась мне верхом богатства и роскоши!

Портфель мне тогда директор школы отдала. Но придя домой, я до блеска отчистил старую клеенку на столе. Вазы у нас не было, и я налил воды в бутылку из-под молока. Поставил в нее сорванные в палисаднике пионы. Вечером отец вернулся первым. Он тогда работал бригадиром полеводов. Увидел на столе цветы и несколько минут молча глядел на них. Потом спросил:

— Володя, у нас что, сегодня какой-то праздник? Я, видимо, забыл? Елки зеленые, у матери день рождения! Хотя нет, постой, у нее же через неделю только?

— Ничего ты не забыл, я просто поставил цветы. Для настроения, — слегка смущаясь, ответил я. — А настоящая хрустальная ваза дорого стоит? Давай маме в подарок купим?

С тех пор я люблю красивые вещи. Не вещи ради вещей, а тот уют и красоту, что можно создать благодаря им.

Да, все-таки хорошо, что я приехал домой. Порой очень полезно прикоснуться, так сказать, к истокам.

Мимо прошли две пожилые женщины.

— Володенька, здравствуй! Надолго приехал? — спросила одна.

— Родители уже все глаза проглядели, ожидаючи-то! — добавила вторая.

— Тетя Люба, тетя Нина, здравствуйте! — я вежливо раскланялся.

Тетя Люба всю жизнь проработала продавщицей в магазине, а тетя Нина до самой пенсии была фельдшером. Она и сейчас, несмотря на возраст, принимала порой роды, когда скорая из Чехова или из Серпухова не успевала приехать.

Женщины пошли дальше, и я какое-то время слушал, как они перемывают кости Тамаре, которая «так и сидит в девках, все Володьку любит и вообще кто на нее, старуху, позарится». Да уж, деревня — она и в Африке деревня…

Дома меня встретил густой хлебный аромат. Мама всегда пекла хлеб сама. Сейчас на столе возле печи лежали рядком четыре пышные булки.

— Вкуснотища! — я отломил корочку.

— Володенька, ну опять ты кусошничаешь? — проворчала мама, нарезая хлеб. — Садись давай за стол!

— Давай, сын, расскажи, как там у вас в городе? — попросил отец.

Я сел к столу. Мама поставила тарелку с кусками еще горячего хлеба в центр. Остальные булки убрала в белую металлическую хлебницу, стоявшую на холодильнике. На разделочной доске уже лежало сало, нарезанное тонкими, почти прозрачными пластами. Тарелка с зеленым луком и укропом стояла рядом. Уже налит в глубокие миски борщ — красный, наваристый, ароматный.

Я взял ложку и с аппетитом принялся за еду. Уже почти опустошил тарелку, как вдруг сообразил, что в комнате очень тихо. Обычно мысли других людей шли фоном к беседе, но сейчас я не слышал ничего.

Я поперхнулся, закашлялся.

— Не в то горло пошло, — отец похлопал меня по спине.

Справившись с кашлем, выпил стакан воды. Сел на стул и вдруг сообразил, что я сегодня вспоминал детство Медведева как свое собственное. Я не просто пользовался его памятью, я был им — Владимиром Медведевым, который родился и учился здесь, в деревне Попово.

И ни разу мне в голову не пришла мысль, что я — Владимир Гуляев, человек из другого времени, и детство у меня было совершенно другое.

Но… какое? Я этого не мог вспомнить.

Глава 8

Слишком давно я был ребенком, целых шестьдесят пять лет назад. Как не пытался, не сумел найти воспоминания, где мать обнимает меня, целует. Не было ни одной картины из тех, что согревают на протяжении всей жизни. Таких, как у Владимира Медведева… Пожалуй, единственное — как мы всей семьей лепили пельмени.

— Володя, что-то ты бледный какой-то, — мама подошла ко мне и положила руку на лоб. — Да ты весь горишь!

В ее голосе звучало такое беспокойство, что я невольно почувствовал себя маленьким.

— А ну-ка, быстро в постель!

— Мне по межгороду позвонить надо, — возразил я, действительно чувствуя боль в горле. Голос сел, хотя совсем недавно все было в порядке. — Я в контору схожу.

— Ну куда ты в таком состоянии? — забеспокоилась мать.

— Мам, у меня служба. Я обязан доложить в случае ухудшения здоровья.

Это действительно было так. О любых форс-мажорных обстоятельствах было предписано сообщать начальству. Эх, как все-таки удобно иметь в кармане мобильный телефон!

На свежем воздухе стало полегче. Добрел до конторы. Благо, рабочий день еще не кончился. Подошел к секретарше, она уже собиралась домой и сердито фыркнула в ответ на мою просьбу. Но, обернувшись, узнала меня и расплылась в улыбке — еще бы, зять председателя колхоза!

— Конечно, конечно, Владимир Тимофеевич, звоните сколько понадобится!

Уж не знаю, как ей удалось, но через пять минут оператор уже соединила меня с Москвой.

Услышал дежурную фразу телефонистки: «Межгород. Слушаю?», назвал код. Меня тут же соединили с кабинетом Рябенко.

— Понял, — лаконично ответил генерал, выслушав меня. — Выздоравливай. По приезду в Москву сообщи.

Обратно до дома добрался без приключений, у крыльца погладил Дружка, взбежал по ступеням в сени. Может, не так и болен, просто показалось? Я ведь редко болею, но если это случается, то переношу даже небольшую простуду довольно тяжело.

В доме было тепло, отец подкидывал дрова в печку. Мать у кухонного стола чистила овощи. В доме стоял резкий запах чеснока.

— Чеснок от любой заразы защищает, — сказала она. — Ты как? Давай-ка все-таки в кровать.

— Мам, да все в порядке… — пробормотал я, но на самом деле, с улицы окунувшись в тепло, почувствовал себя неважно — в висках застучало.

— Мать что сказала? В постель — значит марш в постель! Мать слушаться надо, — поддержал ее отец. — Дуня, поставь ему градусник, я сейчас малину из погреба достану. И правда, что-то совсем белый стал, а щеки наоборот — красные.

Я поплелся в свою комнату. Разделся, расправил постель, лег и укрылся одеялом. Знобило. Вошла мать с градусником в руках, сунула его мне под мышку.

— Тридцать восемь, — сказала она через пять минут, — то-то горячий весь.

— Мам, все в порядке. Просто устал немного. Может просквозило слегка. Я с часок посплю и снова буду огурцом, — я закрыл глаза.

Она принесла таблетки, я с трудом разлепил веки, выпил аспирин и снова рухнул на подушку.

Межкомнатных дверей не было, и я слышал, как переговариваются вполголоса родители Медведева.

— На работе переутомился, — сказал отец. Его голос звучал глухо, как из ямы. Ясно, в подполье полез, за малиной.

— Странно, он даже маленький редко болел, — с беспокойством заметила мать. — Может, вирус какой подхватил?

— Скорее всего, что вирус, — отец кряхтя выбрался в кухню, я услышал как стукнула деревянная дверца — закрыл подполье. — Держи банку, я половики поправлю.

— Ой, Тимош, сейчас говорят какой-то грипп страшный ходит. После него даже умирают. Дает осложнения на сердце и всё: жил человек — и нету.

— Ну ты, Дунь, не каркай-то. Будь такой грипп в наших краях, уже давно бы карантин объявили. Учитывая, где Володя работает, ему наверняка прививки на все случаи жизни поставили.

— И все-таки я боюсь. В Москве на всех никаких прививок не напасешься. А приезжих сколько? А иностранцев? Вот и везут со всего света всякую заразу.

— Да, там в Москве народу — что селедок в бочке, — согласился с ней отец, и тут же обеспокоенно добавил:

— Не надо пока, чтобы Зоя приходила. В ее положении не хватало еще заразиться.

Их разговор был ровным, спокойным, создавал звуковой фон и не мешал думать.

А подумать было над чем. Я стал лучше понимать Владимира Медведева. Его родители жили дружно, были людьми работящими, сына воспитали правильно. Отличник, спортсмен, биография такая, что хоть в рамку оформляй и на стенку вешай. Такому парню везде прямая дорога, и КГБ — серьезный выбор.

У Владимира Гуляева детство было другим. В школе сильно не отличался, активистом не был. Хотя учеба давалась легко, но ленился — оценки выше троек поднимались не часто. Отец умер, когда мне было двенадцать лет. Мать работала на двух работах. Мыла полы в Онкологическом центре, сутки через двое. И еще в магазине на полставки, тоже уборщицей. Когда у нее была смена в Онкоцентре, вместо нее мыл я. Пока был поменьше. Позже, годам к пятнадцати, перестал. Кто-то из школы увидел меня за работой, подняли на смех. Что еще помню? Почти ничего.

Хотя нет, одно воспоминание осталось ярким. Ноябрь месяц, мне только исполнилось шестнадцать, и я чувствовал себя взрослым, крутым. Дружил с грозой нашего района — Кислым. Вообще-то его за глаза называли Кисой, из-за имени и фамилии — КИселев САша. Кто-то еще в школе сократил до первых слогов, так и прилипло. Но если он слышал, мог набить морду. А под кулак Кислого лезть никому не хотелось. Удар у него был хлестким, даже здоровых взрослых мужиков с одного раза порой отправлял в нокаут. Некоторое время он занимался в секции бокса и, говорят, подавал большие надежды. Но дисциплина, которую требовал тренер, ему давалась трудно. В конце концов он открытым текстом послал в известном направлении заслуженного тренера, бывшего чемпиона Москвы в полутяжелом весе. Тренер попытался «вразумить» наглеца, вызвав в ринг. Но лучшие годы тренера, как бойца, давно минули, а Кислый тогда находился на пике формы. Потому успешно продержался два раунда и даже отправил тренера в нокдаун. Затем демонстративно снял перчатки, бросил их на ринге. И гордо покинул зал. Навсегда, разумеется — его попросту отчислили. Я это видел своими глазами и — молодой был, глупый — очень проникся. Тоже бросил перчатки на ринг, и ушел следом за своим «кумиром».

Как-то незаметно влился в компанию Кислого. Время проводили весело, были частые драки — район на район, посиделки с гитарой и девочками под «Агдам» и «777». Компания подобралась «дружная», в основном такие же лбы, кто из ПТУ, кто заканчивал школу. Хотя некоторым уже исполнилось восемнадцать, под осенний призыв не попали. Ждали весны, чтобы уйти в армию. Но вместо этого в итоге всей компанией направились в колонию. И случилось это двадцатого ноября. Точно помню. Тогда уже лежал снег и мы выпивали в подъезде. Спиртное ударило в голову. То ли Кислый давно вынашивал план, то ли эта идея пришла ему внезапно, но он вдруг сказал:

— Пацаны, а слабо обнести магазин?

На слабо повелись все. И я в том числе. Вспомнилось то состояние, когда адреналин заставлял сердце биться сильнее и ограбление магазина казалось подвигом. Как-то даже не подумал, что магазин обычный овощной, и что в кассе выручки с гулькин хвост. На «Агдам» бы хватило, а дальше хоть трава не расти. Мы вышли из подъезда.

Что потом было, я не помню. Как будто вырезан кусок из воспоминаний. Вот мы идем к магазину. А вот я уже, прячась за толстым стволом, стою неподалеку, наблюдаю, как моих друзей запихивают в автозак.

Им на суде дали по три года, учитывая возраст и хорошие характеристики с мест учебы. Но ни один из них после колонии не вернулся к нормальной жизни. Что меня остановило тогда?

Не помню…

По всем прогнозам я должен был оказаться в тюрьме, дальше пойти по кривой дорожке, учитывая обстоятельства, но никак не в институте. И уж точно не на службе в КГБ. Что поразительно, меня тогда даже как свидетеля не допрашивали. Как потом получилось, что девятый и десятый класс я закончил на отлично, сам не знаю. Моя юность разделилась на две части — до и после. Еще бы вспомнить, что ее разделило? Вряд ли страх оказаться в тюрьме. У нас на районе это было высшей доблестью, мальчишки помладше даже рисовали себе татуировки и учились «красиво» плевать — с прицелом, сквозь зубы.

Итак, что делать с памятью?

Во-первых, прекратить думать о родителях Медведева, как о своих собственных. В разговоре, при личном обращении — да, мама и батя. Мысленно же только по имени-отчеству: Тимофей Федорович и Евдокия Федоровна. И никак иначе.

Во-вторых, пора все-таки навестить себя самого в семьдесят шестом году. Как в случае с памятью Медведева, моя личная память скорее всего тоже «проснется» в знакомой обстановке.

С такими мыслями незаметно провалился в сон.

Простуда — штука не столько серьезная, сколько неприятная. Народ шутит: если простуду лечить, то проходит за неделю, а если не лечить — пройдет за семь дней. Только вот чего бы точно не хотелось, так это весь отпуск проваляться в кровати! Однако так и вышло, к сожалению — ровно семь дней держалась температура.

Я терпеливо «лечился». Мать из фармацевтических средств признавала только одно лекарство — аспирин. Все остальное было из арсенала народных целителей. Я литрами пил отвары из трав, потом потел под одеялом. Парил ноги в тазике с завареной крапивой или горчицей. Не снимал колючие шерстяные носки, в которых тоже была насыпана горчица. Я даже спал в них! Терпел горчичники, пока спина не начинала гореть огнем. Дышал над паром, дышал над вареной картошкой, лежал на разогретой соли. И пил «Пертуссин»! С ума сойти, я и забыл, какой вкусной была эта микстура! А когда увидел на табуретке возле кровати плитки гематогена, едва слезу не пустил от умиления. Одну плитку съел сразу, запивая ромашковым чаем с медом, а вторую уже медленно, отламывая узкие дольки и смакуя. Такой вкусный, не чета химозе, заполонившей аптеки в 21 веке — со всевозможными ароматизаторами, начиная с кокосовых и заканчивая хрен знает какими.

Кажется, Евдокия Федоровна оторвалась на мне за все детство Медведева, когда ей было некогда заниматься сыном. Военные годы все-таки… Она тогда сутками пропадала на работе, возвращаясь домой только переночевать.

— Володечка, я куриный супчик сварила, тебе сейчас надо жиденького, — уговаривала она, присаживаясь на край постели с тарелкой и ложкой в руках.

— Ну поесть-то я сам могу, — ворчал я, забирая у нее тарелку, — с ложечки же кормить не будешь взрослого мужика?

Или заходила в комнату с коробкой в руках и распоряжалась:

— Поворачивайся на живот, банки ставить будем!

Банки — это шок и ужас всех советских детей!

Но с матерью не поспоришь, пусть даже она не совсем твоя мать. И я покорно поворачивался на живот, вытягивал руки вдоль тела и, повернув голову смотрел на нее. Банки — это ритуал, это священнодействие! Евдокия Федоровна открывала маленькую, похожую на медальку, жестяную баночку зеленого цвета, подцепляла пальцем вазелин и натирала мне спину. Потом брала карандаш, накручивала на него вату, смачивала одеколоном. Поджигала и, взяв в руки медицинскую банку, совала в нее маленький факел, чтобы пламя выжгло воздух. Шлеп-с — и банка на спине. Вскоре кожа втянется вовнутрь, и на спине потом останутся темные бордовые круги. Я лежал десять минут, улыбаясь. Помню, в детстве во время этой процедуры всегда переживал, что полыхнувшее синим пламя не удержится на карандаше и сожжет мне спину.

Окончательно выздоровевшим почувствовал себя через неделю. Вчера вечером еще слегка знобило, а сегодня утром проснулся бордрячком. «Всю неделю проболел… К врачу бы надо, вдруг воспаление легких?» — услышал я.

Да елки-палки! Рак жене вылечил силой мысли, Брежневу здоровье серьезно поправил внушением, а какое-то ОРЗ свалило с ног. Вот уж точно — сапожник без сапог! Получилось прямо как в сказке: какой бы огромной не была репка, а победила мышка.

— Мам, какое воспаление? Ну продуло малость, бывает, — постарался успокоить ее страхи.

— Я что, вслух это сказала? — удивленно встрепенулась Евдокия Федоровна.

Открыл глаза и удивился — матери Медведева рядом не было. Она сидела в соседней комнате. Ну что ж, это прекрасно! Так как означает, что ненадолго утерянная способность читать мысли снова вернулась. Возможно, болезнь и высокая температура блокировали мои таланты, но, к счастью, теперь я в порядке.

Я встал, натянул трико и футболку, прошлепал босыми ногами в горницу.

В комнату вошел Тимофей Федорович.

— Что, залечила тебя мать? Она своей заботой мертвого на ноги поднимет, — он хохотнул. — Сегодня вечерком давай мое лекарство принимать. Я баньку затопил, остатки хвори из тебя веничком выбью!

Он подмигнул мне, подумав: «Еще бы стакан водки с перцем, для надежности. Тогда точно никакая болезнь уже не вернется. Но раз не пьет сын, что поделаешь…».

Я улыбнулся. Вот водки с перцем мне точно не надо! Особенно, перед баней. У Медведевых, здоровье, конечно, отменное, но сердце — сложный орган и с ним лучше не шутить.

А баня у Медведевых была просторная.

В детстве Володи Евдокия Федоровна ставила на печку ведра, грела воду и купала малыша в тазу. Раз в неделю был такой вот «банный» день, обычно в воскресенье. Когда стали лучше жить, отец первым делом поставил баню. С парной и с большим предбанником. Возле предбанника стояла большая бочка с водой. Напарившись, в нее было приятно окунуться, потом выскочить и, фыркая, снова побежать в парную.

В бане я недолго посидел на скамье, сначала разогреваясь. Отец плеснул воды на каменку, клубы пара на миг обожгли легкие жаром. Потом привык и уже сам плескал воду на раскаленные камни в печи.

Тимофей Федорович ошпарил кипятком деревянный полок и сказал:

— Давай, ложись. Я тут тебе лекарство приготовил, — и он потряс веником. — Сосновый. Сейчас лечить буду!

«Лечил» он умело, тщательно охаживая меня веником. Я три раза с парилки выскакивал на воздух, пулей пробегал в предбанник и лил на себя из ведер ледяную колодезную воду.

После бани сидели в зале, за столом. Я вытянул ноги и наслаждался теплом, треском дров в печи и уютом осеннего вечера. Любовался фиалками на подоконниках — мать разводила их в огромных количествах. Евдокия Федоровна всегда что-то говорила. Она как-то умудрялась не замолкать ни на минуту, но при этом не надоедать. Принесла банку с чайным грибом, поставила на стол.

— Володя, твой любимый, как раз настоялся.

Меня передернуло. Гуляев с детства брезговал даже смотреть на эту жуть, с висящими вниз отростками. Так ни разу и не попробовал. Несколько раз друзья уговаривали попробовать камбучу — так в двадцать пятом году стал называться напиток из чайного гриба, но я так и не рискнул. Слишком сильным было предубеждение и брезгливость.

— Спасибо, я лучше чаю, — отказался я, наливая в кружку чай.

— Сейчас бы пивка с рыбкой, после баньки-то, — осторожно намекнул отец.

— Сын только после болезни, а ему пиво? — Евдокия Федоровна упрекнула мужа. — Он и так провалялся весь отпуск в постели, праздник пропустил. А ведь Василий такой праздник на День урожая закатил! Песни, пляски. Потом лотерею устроили, главный приз — поросенок. И представляешь, бабка Акулина выиграла⁈ Она тут же, не отходя от сцены, продала его втридорога. Нигде своей выгоды не упустит!

— В гробу карманов нет, — заметил отец.

— Ну ты не прав, она вон одному внуку мотоцикл купила, а правнучке пианино подарила, когда та в музыкальную школу пошла, — вступилась за соседку Евдокия Федоровна.

За окном залаял Дружок, но лай был радостным, так собаки встречают своих.

— Вот готов поспорить, что это Васька! — обрадовался Тимофей Федорович. — Пока ты болел, он все пытался к тебе прорваться. Но мать не пускала.

И точно, дверь распахнулась и в дом влетел Василий Панкратов. Став уважаемым человеком и председателем колхоза-миллионера, он остался таким же мелким, худым и вихрастым. Думал, сейчас кинется обниматься, трясти руку, предложит на радостях выпить. Но Василий меня удивил.

Он бросил на стол газету и, глядя на меня строгим взглядом, потребовал:

— Владимир, ты в Москве живешь и работа у тебя серьезная. Объясняй давай, что это значит? И как это теперь будет? У нас что, НЭП возвращается?

Глава 9

Целых три полосы «Известий» занимала публикация, посвященная пленуму ЦК КПСС. Основное место в ней было отведено речи Леонида Ильича Брежнева. Главные моменты Василий уже подчеркнул красным карандашом. Я погрузился в чтение.

— Ты вслух читай, вслух, — попросил меня отец. — Всем же интересно!

— Вы бы, Тимофей Федорович, сами прочли. Вон у вас свежие газеты на скамье в сенках лежат, — напомнил ему Панкратов.

— Не учи ученого, — отмахнулся от него батя.

Василий метнулся на кухню, принес газеты, сунул тестю в руки и уселся на диван. Он уперся руками в колени и смотрел на меня так напряженно, так выжидающе, что я чувствовал его взгляд буквально кожей. «Да не может такого быть! Это же не только перспективы, но и риски какие!» — вертелись в его голове возбужденные мысли.

— Ну не томи, говори уже! — потребовал председатель колхоза. — Мне завтра перед людьми выступать, надо объяснить все это на пальцах. Так что ты мне сейчас тоже на пальцах объясняй.

— Подожди. Не гони, Василий, — прежде чем что-то пояснять, я хотел все-таки дочитать статью до конца.

Сначала, как обычно в советской прессе, шел отчет о предыдущих успехах. Растет производство, больше выплавляется чугуна и стали, в сельском хозяйстве рост урожайности. Завершено строительство Малого Бама. Отгружены первые эшелоны угля с Нерюнгри. Подсластив пилюлю, Брежнев перешел на недостатки. Они тоже были, что уж скрывать? Отстает социальная сфера, строители БАМа вынуждены жить в бараках и балках. Продовольствие на БАМ завозят из европейской части Союза. И дальше плавный переход к началу Сибирской целины. Здесь начиналось самое интересное: Сибирь и зона БАМа должны перейти на самообеспечение продуктами питания и товарами первой необходимости. Для этого будут вложены большие средства в сельское хозяйство Сибири и Дальнего Востока. Молодежь и все желающие поехать работать в Сибирь, обеспечиваются подъемными. Ведется ускоренное строительство жилья для переселенцев. То есть, люди, приехавшие работать, сразу должны получать квартиры или дома.

— Ну с Сибирской целиной тебе ведь все понятно? — уточнил я у Васи на всякий случай.

— Да ты дальше читай, тут ясен красен, народ рванет на новые места. У меня уже несколько трактористов лыжи навострили. Дело хорошее, но я своих не отпущу.

— Так думай, чем удержать, — я усмехнулся. — Еще улицу новых домов поставь — от своего дома люди за длинным рублем не поедут. Да и у тебя в колхозе зарплаты отличные.

— Дома — это второе. Ты дальше читай. Там такие перспективы открываются, что мне бить нечем, — Василий запустил пальцы в шевелюру, взлохматил рыжие волосы и горестно вздохнул: — Побежит народ на новые земли…

— Подожди, чего сразу паниковать? Давай разберемся. «Шире внедрять бригадный подряд, способствовать развитию личного подсобного хозяйства, в том числе выделять на развитие личного подсобного хозяйства до одного гектара земли. Разрешить сельскохозяйственным предприятиям, колхозам и совхозам передавать в аренду сельскохозяйственную технику. Организовать пункты проката сельскохозяйственной техники для личных подсобных хозяйств. Сельхозпроизводителям разрешить оказание услуг личным подсобным хозяйствам за наличный расчет. Разрешить реализацию сверхплановой продукции сельхозпредприятий, арендаторов и личных подсобных хозяйств на колхозных рынках», — зачитал я. — И что ты паникуешь? Земли у тебя до горизонта. Неудобица, куда технику загнать не можешь, за рекой покосы не обрабатываешь. Сдавай в аренду людям, помогай поднять хозяйство, давай ссуды на развитие. Денег то у твоего колхоза куры не клюют.

— Деньги у меня все считанные, и я сам знаю, куда их вкладывать — расписано на пятилетку вперед, — насупился Васька, закинув ногу на ногу. Он скрестил руки на груди, а я подивился, как изменился друг детства Владимира Медведева. Раньше он был за любой кипеш, кроме голодовки, как в омут бросался в любую авантюру. Все-таки возраст, семья и руководящая должность сильно меняют человека.

Я взял с тарелки бутерброд, надкусил и, прожевав, продолжил развивать тему:

— Значит не жалуйся, когда народ на вольные хлеба побежит. В любом случае тебе надо будет пересмотреть свою политику. Пойми, Василий, либо ты встаешь во главе перемен, ведешь их за собой и контролируешь. Либо перемены потащат тебя за собой, причем силком и волоком. Вот смотри, поднимется частник на ноги — пойдут яйца, масло, творог и прочие плюшки с личных подворий и фермерских хозяйств. Договаривайся с предприятиями и организациями в Москве напрямую, снабжай столовые продуктами, организуй доставку по адресам напрямую жителям. Скупай у частников, организовывай логистику…

— Что? Что за логистика? — не понял Василий.

Блин, я опять увлекся, это слово еще не пришло к нам с Запада и широко не используется.

— Ну доставку, транспорт, — пояснил я. — Люди довольны — зарабатывают, и тебе копейка не лишняя будет. Это я так, к примеру.

— Заготовительная контора великого масштаба, значит… — задумался председатель. — Ну мысль-то хорошая, обмозговать надо будет, с экономистами просчитать. Возглавить, значит?.. Ну это ладно, допустим… Но ты дальше, дальше читай! Там про артели и торговлю.

— Да читаю. «Разрешить создание артелей для оказания услуг в сфере быта: парикмахерских, швейных, прачечных, ремонт бытовой техники, ремонт одежды и обуви и прочих»… И что тебе не понятно?

— Это что получается, частников разрешили? — недоверчиво уточнил отец. — Как при Сталине?

— Ну не совсем так. При Сталине были артели. Промышленные, металлообработка там, да вплоть до того, что грампластинки выпускали. Сейчас идут ограничения. Исключительно мелкое предпринимательство. И тут, смотрю, статью за спекуляцию никто не отменял. Только смягчили. То есть торговать ты можешь только тем, что произвел сам, без ограничений.

— Это что получается? Если я нашью десять комплектов постельного белья, я смогу их продать на рынке? — смотрю, а у Евдокии Федоровны загорелись глаза. Кажется, я догадываюсь, кто станет первым предпринимателем деревни Попово!

— Мама, можешь на рынке продать, а можешь просто принести в колхозный магазин, который Василий откроет и сдать на реализацию. А уж работники магазина сами определятся, здесь торговать или выездную торговлю организовать.

— Голова ты, Володька, — Василий встал, хлопнул меня по плечу. — Я как-то даже растерялся немного, когда прочел. А теперь вроде как и ничего страшного.

— Ты, Василий, сейчас упор на сбыт делай. Вообще серьезно займись отделом снабжения и сбыта. Да сам знаешь, торговля — самое прибыльное предприятие! Вот и бери быка за рога. А прибыль будешь в производство вкладывать. Да елки-палки, хочешь заработать сам — дай заработать другим! Это главное правило, Вася.

— Ладно, пойду я. Зоя там одна с ребятишками. Спасибо, разъяснил многое, успокоил. Дело непростое, новое, но если с умом подойти…

Василий пожал нам с отцом руки, вышел. Мать накинула пальто, пошла проводить его.

— Да, дела… — отец сам читал газету и покачивал головой, удивляясь. — Знаешь, Володь, был бы помоложе, тоже бы в Сибирь рванул. На новые земли.

— Молодым везде у нас дорога, — напел я.

— А вы спать не собираетесь? День длинный, время уже позднее, — Евдокия Федоровна взяла газету и, положив ее на сервант, сказала: — В Сибирь ему приспичило на старости лет. Спать иди, сибиряк, завтра поговорите.

Однако завтра нам было не до разговоров. Отца дома не было — занялся делами с раннего утра. Мать тоже ушла — на почту, получать пенсию. Я обнаружил в печи чугунок с пшенной кашей, рассыпчатой, настоявшейся. С удовольствием наложил полную тарелку, сверху бросил кусок сливочного масла и с удовольствием умял, запивая холодным молоком. После болезни аппетит был зверский!

Собрался и решил, что завтра отправляюсь домой, а сейчас надо сходить к сестре. А то непорядок — племянников так и не видел, весь отпуск провалявшись с температурой. Зоя обидится.

Дом председателя колхоза строился по типовому проекту, но усеченный, на одну квартиру, без соседей. Таких домов в колхозе было всего пять.

В доме, что называется, дорого-богато. Полы устланы паласами, на стенах ковры. Мебель добротная, главное украшение — стенка с хрусталем и сервизами. Книжный шкаф забит подписными изданиями. Горький в тридцати томах, Чехов в двенадцати, Пушкин, Достоевский, Шолохов… Я одобрительно хмыкнул, заметив восьмитомник Салтыкова-Щедрина, которого и сам любил.

— Ты читаешь? — поинтересовался у сестры.

— Да нет, просто для красоты стоят. Предложили подписаться, Вася не стал отказываться. А смотрятся солидно. Ну Вася иногда почитывает, но у него времени нет. Ну-ка тихо, всю посуду мне перебьете! — она отогнала мальчишек от стола, на который выставляла из стеклянной витрины хрусталь. Тут же стоял тазик с водой и тряпкой, рядом лежала чистая салфетка.

Я так за всю свою жизнь и не понял этой женской страсти к посуде, но в каждой избушке свои погремушки. У самого в зале под бдительной охраной тещи стояла такая же стенка, точно так же уставленная хрусталем. А мне бы было достаточно одной хрустальной вазы — под цветы. Точнее, не мне — настоящему Медведеву.

— Вов, они мне сейчас всю посуду переколотят, — пожаловалась Зоя. — Отвези их к деду с бабкой, пусть займут часа на три?

— Мы лучше сделаем, — подмигнул сестре. — Мальчишки! А давайте в город съездим? Как смотрите на посещение магазина игрушек?

— Ура!!! — в один голос закричали погодки Сережа и Тимоша.

— А у меня дудка есть, деда подарил! — ко мне подошел младший — Андрюша. Показал игрушечную трубу и дунул в нее. Раздался пронзительный пищащий звук.

— Вот и трубу с собой забирай, будешь деду концерт устраивать. Он купил — пусть теперь наслаждается, — сестра поморщилась и скомандовала: — А ну быстро одеться и обуться. У вас пять минут. Время пошло!

— Строго ты с ними, прямо как в армии, — я рассмеялся.

— Поживи с мужиками, поневоле научишься. Надеюсь, хоть сейчас девочка будет… — она нежно погладила свой круглый животик.

Мальчишки собрались раньше. Пяти минут не потребовалось. Ехали под безумные звуки дудки — Андрюша с упоением выдувал что-то, не слишком-то похожее на мелодию. Хотя в ушах от его «музыки» уже звенело, но я героически терпел, опасаясь сломать возможную карьеру будущего великого композитора.

В Чехове подъехал к детскому миру, припарковался, и мы всей компанией сразу направились в отдел игрушек. Сергей выбрал гоночную машинку с инерционным механизмом. Тимоша тут же вырвал ее из рук брата и уронил на пол. Не разбилась — к счастью, корпус был сделан из ударопрочной пластмассы. Но Сережа за такую выходку влепил брату подзатыльник — и тот заревел. Я разрешил спор, взяв ему такую же машинку. А вот маленький Андрюша, пятилетний карапуз, меня удивил.

— Смотрите! — обрадованно воскликнул он, прилипнув к витрине с музыкальными инструментами. — Гармошка…

Он шептал зачарованно, проводя пальчиком по стеклу:

— Маленькая. Но настоящая! Дядя Володя, а давай купим? Я играть научусь, буду песни тебе петь!

— Мальчик, она дорогая, — попыталась отговорить юного музыканта продавщица. — Пойдем я тебе игрушечную покажу?

— Нет, мне настоящая нужна! — Андрюша даже не шелохнулся, продолжал рассматривать детский аккордеон.

Я посмотрел на ценник — да уж, и это называется дорого? Пробрал смех — всего-то семь рублей пятьдесят копеек. Все-таки даже при самой низкой зарплате, в те же восемьдесят рублей, советские люди могли позволить себе учить детей в музыкальных школах и покупать им инструменты. Разумеется, я купил младшему племяннику этот аккордеон. Шутки шутками, но кто знает — может и вправду музыкант растет? Сестра, конечно, не слишком обрадуется, но думаю, что аккордеон лучше, чем, к примеру, барабан. Да и признаться, ехать назад в Попово под умопомрачительные звуки дудки я уже не выдержу.

Там же взял подарки и своим девочкам. Тане куклу, а Леночке пластмассового крокодила Гену за рубль пятьдесят и маленького Чебурашку за пятьдесят копеек. Всего в магазине потратил на игрушки шесть рублей, ну и основной расход, конечно, аккордеон — еще семь с полтиной. Но все равно, цены отличные. Я до сих пор не могу привыкнуть к дешевизне товаров и услуг в Советском Союзе семидесятых.

Всю обратную дорогу Андрюша старательно растягивал меха и пытался сыграть «по-настоящему», как он сам выразился. Уже подъезжая к деревне, заметил, что у него даже немножко получается. Надо же, мальчишка по слуху подобрал мелодию! «Василек, василек, мой любимый цветок», — тихонько напевал он.

До вечера ребятишки оставались у нас. Вечером пришла Зоя, они с матерью начали готовить, а мы с отцом пошли в клуб, на собрание. Признаюсь, мне самому интересно послушать и увидеть, как проходят деревенские заседания.

Первая, с кем я столкнулся, была Тамара. Воспоминания Медведева снова всколыхнулись. Она работает директором клуба, в свое время закончила Институт культуры в Москве, но не осталась в столице, а вернулась в родную деревню. Еще вдруг вспомнился случай из детства Медведева. Ему было пятнадцать лет, когда умер Сталин. В класс вошла Екатерина Алексеевна, на глазах слезы, лицо скорбное.

— Дети! — обратилась она к классу. Все замолчали. — Дети! Умер Иосиф Виссарионович Сталин… — с трудом произнесла она и заплакала. Многие в классе тоже плакали, а Медведев с Васькой Панкратовым переглянулись и, не сговариваясь, выбежали из класса.

До станции было двенадцать километров, и в марте дорога не просто сложная, а местами непроходимая. В какой именно момент их догнала Тамара, Медведев не помнил. Просто услышал позади крик:

— Мальчишки, подождите! Я с вами! Вы же в Москву? Товарища Сталина проводить⁈

Так и плелась следом. Потом на поезде ехали до Москвы. Народу в вагоне набилось — яблоку упасть негде. Люди плакали, не подозревая, что скоро Сталин будет низвергнут как с пьедесталов, так и из людских душ. В памяти потомков он станет кровавым тираном, и мало кто будет задумываться, что именно под его руководством наш народ остановил Гитлера и поднял из разрухи послевоенный Союз.

А сейчас люди спешили на похороны, в последний раз взглянуть на великого человека. Медведев с друзьями стояли в тамбуре, не отлипая от окна. Васька даже считал столбы с номерами, с нетерпением ожидая, когда поезд проедет восемьдесят два километра до Курского вокзала.

То, что творилось в столице, тоже стало для подростков потрясением: толпы народа, горы потерянных шапок, галош, другой обуви. Трупы раздавленных в толпе старались увозить сразу, но не всегда успевали. Тамара замерла возле окровавленной женщины, на чьем лбу отпечатался след подкованного каблука. Подошли милиционеры.

— Девочка, проходи давай, — один из них взял Тамару за плечи и отвел в сторону. Труп женщины загрузили в кузов машины и уехали. Владимир Медведев встряхнул одноклассницу, пытаясь привлечь ее внимание. Тамара уткнулась ему в грудь и зарыдала.

К гробу Сталина, выставленному для прощания в Колонном зале Дома Союзов ребята так и не пробились, вернулись домой. Но если на Владимира Медведева эта поездка повлияла положительно, определив его будущее, то Тома, кажется, так и не пережила потрясение, навсегда оставшись в душе той пятнадцатилетней девочкой, которую утешал одноклассник.

Я ей сочувствовал, но поощрять ее пустые надежды не собирался. Сухо поздоровался и прошел в зал.

Народу в зале собралось много. Пришли все, даже бабка Акулина притащилась. Ей перемены были до лампочки, но пропустить такое развлечение она не могла.

Выступление секретаря Чеховского райкома КПСС никто не слушал. Он пробубнил по бумажке свою заготовленную речь. Люди задавали вопросы, но видно было, что секретарь сам растерян и плавает в теме. Василий, надо сказать, подготовился лучше. Он бойко отвечал на вопросы, расписывал перспективы и щедро обещал поддержать всех желающих попробовать новую форму организации труда. Но желающих было мало. Куда больший интерес вызвала тема Сибирской целины. Здесь снова включился в беседу секретарь Чеховского райкома и клятвенно заверил, что уже на следующей неделе будут готовы списки всех районов, куда требуются переселенцы.

— А нельзя ли туда съездить, посмотреть на месте, пощупать, как там чего? — спросил с места здоровый мужик, косая сажень в плечах.

— Бабу свою щупать будешь, — ответил ему кто-то из зала, и речь секретаря райкома перекрыл дружный смех.

Они говорили, спорили, спрашивали, а я смотрел вокруг и думал, что все это — дело моих рук. Может, и не напрямую, но именно мое влияние на исторический процесс дало возможность этим людям думать о переезде, о высоких заработках, которые не ограничены размером заработной платы, о том, что можно работать на себя. Я понимал, что из всех собравшихся пойдут в предприниматели человек десять, не больше. Остальные будут держаться за стабильную, гарантированную зарплату и вряд ли рискнут пуститься в свободное плавание.

Что получится в итоге? К чему приведут эти реформы? Мы начали раньше, подошли к делу осторожнее, обстоятельно и без суеты. Экономика уже стагнирует, но ей еще далеко до развала конца 80-х, а потому запас прочности имеется изрядный. Так что надеюсь, что не повторим опыта горбачевской перестройки, а своевременно её предотвратим.

Глава 10

На следующее утро я вернулся в Москву и сразу же приступил к работе. Новостей не было. Ни от Рябенко, ни от Андропова. Единственная перемена — теперь нас перед началом дежурства проверяли психологи. Но противник затаился, покушения на Генсека прекратились, хотя мы все оставались начеку.

Не заметил, как подошло седьмое ноября. В этот день все девятое управление стояло на ушах. Работали полным составом, все смены. В Кретово приехал только к шести вечера.

Дома Светлана и Валентина Ивановна накрыли стол, а девочки утащили меня в свою комнату — надувать шарики. Шары были в основном круглые, большие. Таня и Лена начали играть, подкидывая шарики и соревнуясь, у кого дольше не упадет на пол. Выиграла Татьяна, а Леночка возмутилась, требуя «переиграть все».

Поев, я отправился спать, все-таки почти двое суток был на ногах. Вот и весь праздник.

Следующая праздничная дата наступила двадцатого ноября, но о ней никто, кроме меня не знал. Это был мой личный праздник — день рождения Владимира Гуляева. Если бы я не оказался здесь, в семьдесят шестом году, то сейчас, в своем времени, сидел бы где-нибудь в кафе, на высоком стуле у стойки и цедил коктейль. Вероятнее всего, в полном одиночестве. Друзей у меня не осталось, семья развалилась и поздравлять было некому. Максимум праздничных событий — дочь бы позвонила по скайпу.

Сегодня я тоже не собирался отмечать свой день рождения. Ведь и непонятно, какой он по счету? В декабре 2025-го, перед тем как сюда попасть, мне было шестьдесят пять. Очутился я в лете 1976-го. Сейчас ноябрь, но прибавлять еще один год к жизни Гуляеву-пенсионеру как-то неправильно, некорректно. Кроме того, возможно, в 2025-м я уже вообще умер. Потому, если уж отмечать, то шестнадцатилетие молодого Владимира Гуляева.

Помню, что ту свою днюху я отмечал в подъезде, с друзьями. Тогда они еще имелись — того же Саню Кислого я считал лучшим другом и готов был за него пойти в огонь и в воду.

Дом, в котором прошло мое детство, был обычной панельной пятиэтажкой. Такие дома называли «хрущевками». Маленькая кухня, всего четыре квадрата, совмещенный санузел, зал, из него дверь в узкую, длинную комнату — материну спальню, и вторая дверь в кладовку. Я спал в зале на старом, продавленном диване. Тогда мне казалось, что мы живем хорошо, но о моем дне рождения в то время тоже забывали. Даже мать, в тот день отсыпавшаяся после дежурства в Онкоцентре. А вот Кислый не забыл.

Я спускался с пятого этажа, когда столкнулся с ним на лестнице.

— Ну что, Вовка, с днюхой⁈ — он похлопал по карманам куртки, из которых торчали горлышки бутылок. — К тебе?

— Не. У меня мать дома, орать будет, если разбудим, — ответил я.

— Тогда тащи хавчик на закусь, тут посидим, — он устроился на подоконнике, достал из кармана бутылку «Агдама». — Сейчас Серый с Андрюхой подгребут. Да, стакан тоже тащи.

Я сбегал домой, в холодильнике нашел плавленый сырок «Дружба», захватил банку соленых огурцов, хлеба, взял стакан.

Пока бегал за закуской, подошли еще трое. Кроме Андрея и Сереги еще был Витька — мелкий пацаненок, но очень ушлый и задиристый. Теплой компанией сидели в подъезде до девяти вечера. Вылезла соседка, разоралась, Кислый послал ее открытым текстом. После он посмотрел на часы и сказал:

— Девять. Пора. Ну что, Вован, отметим твои шестнадцать боевым крещением?

Компания вывалилась из подъезда и направилась через двор к овощному. Я тоже шел с ними. Потом провал — что случилось за двадцать минут, которые прошли с момента выхода из подъезда и до того момента, когда моих «друзей» забрали милиционеры, я не помнил. Тогда думал, что причиной амнезии стал алкоголь. Но сейчас у меня появились другие мысли и подозрения на сей счет.

Поэтому сейчас я — Владимир Медведев в семьдесят шестом году — поехал к дому Владимира Гуляева. Остановил копейку неподалеку от подъезда и ждал. Требовалось проверить мою новую теорию.

Ровно в девять пьяная компания вывалилась на улицу. Шли кучкой, громко разговаривая, размахивая руками. Ржали в голос, пугая поздних прохожих. Заметил себя. Каким же я был тогда нелепым! Ноябрь, холодрыга дикая, мороз и снег, а я без шапки, в пальто нараспашку. Из-под коротких расклешенных штанин видны красные носки. На ногах почему-то кеды, по снегу волочится развязанный шнурок. Верх нелепицы, но я ведь наверняка чувствовал себя крутым.

В юности я был достаточно крепким пареньком. Невысокого роста, но жилистым и сильным. В школу пошел в семь лет, но в ноябре мне исполнилось восемь. Теперь вот в шестнадцать учился в девятом классе.

Я тяжко вздохнул, наблюдая, как юный Владимир Гуляев наступил на свой же шнурок и рухнул плашмя в снег. Пытался встать, но был слишком пьян, чтобы сделать это быстро. А приятели, даже не заметив «потери бойца», продолжили свой путь.

Я вышел из машины, подошел к барахтавшемуся в сугробе пацану и рывком поставил его на ноги.

— Ты че, дядя? — пьяно возмутился он (или я?), и затравленно оглянулся — компания уже покинула двор, помощи ждать было неоткуда.

— Шнурки завяжи, — приказал ему и поймал себя, что тон у меня как у Саахова в фильме «Кавказская пленница», когда тот сказал знаменитую фразу: «Шляпу сними». Прозвучало очень похоже, видимо, я все-таки волновался. Не знал, чего ждать от встречи с самим собой.

Признаюсь, после знакомства с семьей Медведева, его детством и юностью, от себя молодого я был совсем не в восторге. Но ведь он — это тоже я…

— Чиво?.. — переспросил молодой Гуляев.

— Шнурки завяжи, — повторил я уже более твердым голосом.

Парень был не настолько пьян, как показалось поначалу. Хотя может просто протрезвел на холоде, настраиваясь на конфликт с непонятным дядькой. Потому что совсем недавно он не мог сам встать, а теперь вдруг резко вырвался и начал убегать.

Бегал он достаточно быстро. Но куда полупьяному Володьке Гуляеву до ежедневно тренировавшегося Владимира Медведева, телохранителя самого Леонида Ильича Брежнева?

Догнал его уже на углу, в пару домов от овощного, прижал к стволу старого тополя.

— Тихо, придурок! Слушай меня очень внимательно.

Наши взгляды встретились — и меня как током прошибло. В этот миг я не только вспомнил свою прежнюю молодую жизнь до мельчайших подробностей, не только четко услышал все мысли Вовки Гуляева. Но даже сумел считывать образы до того, как они оформлялись в мысль. С другими людьми у меня так не получалось. Когда парень потянулся в карман за ножиком, я перехватил его руку.

— Ну что ты, Вован, — пожурил его, забирая складешок. Обычная «лисичка» с выкидным лезвием.

В общем, дальше все получилось как-то само собой. Именно та ситуация, о которой я уже подозревал, но до конца уверен не был. Причиной давнишней амнезии шестнадцатилетнего меня стал я сам шестидесятипятилетний, но в теле Медведева. Как такое возможно? Лучше не спрашивайте.

Не отрывая взгляда, мысленно приказал ему подчиняться. Надо же, как мое внушение действует на меня же самого! Глаза парня стали стеклянными, лицо расслабилось. По моему приказу он вывернул карманы.

У меня в руках оказалась смятая трешка — стащил у матери. К ней добавилась горсть монет. Я помнил, что за неделю «накопил» около рубля. Ну, как «накопил» — отбирал у пацанов из младших классов обеденные деньги, по десять-пятнадцать копеек. Сейчас мне за это стало стыдно, а тогда нет. Тогда цель оправдывала средства. Целью была девочка из параллельного класса и поход с ней в кино.

Видя, что парень уже полностью под «гипнозом», я вернул обратно и деньги, и даже ножик. И продолжил внушение:

— Ты перестанешь воровать деньги у матери. Ты начнешь помогать ей во всем. Ты будешь хорошо учиться и поступишь в институт. Будешь активно участвовать в комсомольской жизни и когда тебе предложат пойти в КГБ, ты согласишься. Сейчас я досчитаю до пяти, и ты придешь в себя. Меня ты не будешь помнить, но установки останутся с тобой на всю жизнь. Раз… два… три… четыре… пять…

Парень открыл глаза и мне даже стало его жалко — таким потерянным он выглядел.

— С тобой все в порядке? — на всякий случай спросил его.

— Что случилось? — пробормотал он, еще не понимая где он и кто он. — Голова болит…

— Пить меньше надо! — посоветовал я резко, потом смягчился. — Ты на шнурок наступил. Упал, стукнулся головой о ствол. Шнурки завяжи…

Но молодой Владимир Гуляев меня уже не слышал. Он стоял за деревом и смотрел в сторону овощного магазина. Милиционеры выводили Саню Кислого и его друзей, заломив им руки за спину.

Я вернулся в машину и поехал домой с чувством выполненного долга. Получается, если бы я сейчас не остановил парня, то Владимир Гуляев никогда не пошел бы служить в КГБ, а скорее всего сел в тюрьму или спился бы, у него не было бы той жизни, которая была. Вот такой вот временной парадокс, прямо как в фантастическом фильме.

Между тем, здешнее время текло дальше своим чередом. Я и не заметил, как ноябрь сменился декабрем. Быт и работа, воскресные прогулки с дочками, если я не дежурил. Телевизор по-прежнему вызывал скуку и я начал больше читать. Перечитал Сервантеса. Его «Дон Кихот» раньше казался мне скучной книгой, с натужным юмором, неудачной сатирой, теперь же герои книги воспринимались иначе. Порой даже ржал в голос, пугая домашних. Следующей книгой стали «Мертвые души» Гоголя. Вот уж действительно гений! Представляю, что бы он придумал, окажись в веселых девяностых? Перечитал «Эру милосердия» Вайнеров. Удивился хорошему, грамотному тексту, интересному изложению сюжета, документальные вставки были везде к месту и только подчеркивали происходящее, создавая колорит и не затмевая сюжета. Во что превратились Вайнеры в девяностые, ударившись в чернуху? Но… тогда пипл хавал… Кому-то нравилось, книги покупали. Впрочем, тогда сметали с прилавков все.

Девятнадцатого декабря Леонид Ильич Брежнев отмечал юбилей. Ему исполнилось семьдесят лет. Подготовка началась за две недели. Описывать ту нудную и неблагодарную работу по обеспечению безопасности первого лица во время праздника — примерно то же самое, что описывать работу электрика или сантехника. Работа необходимая, но совершенно неинтересная, рутинная, и даже неприятная — особенно во время самого празднества. Меня коробило от количества льстецов, подхалимов и лизоблюдов. Они с угодливым выражением на лицах спешили отметиться, перехватить хотя бы мимолетный взгляд Генсека. От потока лести и славословий в адрес «несгибаемого борца за мир дорогого Леонида Ильича» сводило скулы. Самое печальное, что Леониду Ильичу это все начинало нравиться. Возраст что ли? Раньше он таким не был, насколько это помнил настоящий Медведев.

А на следующий день, двадцатого декабря, на Лубянке нас поздравляли с Днем чекиста. Выступил Андропов. Юрий Владимирович поздравил собравшихся, потом награждал орденами и медалями тех, кто отличился на службе.

Так вот праздник за праздником, торжество за торжеством, и дело подошло к Новому году. Я принес домой елку, установил в железной крестовине. Потом мы с девочками обложили основание ватой и приступили к украшению.

— Володя, доставай чемодан с игрушками! — распорядилась теща.

Она только пришла из магазина и тут же взяла руководство процессом в свои руки. Я принес из кладовки старенький чемоданчик, коричневый, в мелкую белую клетку. Ручка была сломана, вместо нее матерчатый ремень. Открыв его, Валентина Ивановна тут же сунула мне в руки гирлянду. Конечно, она не работала. Я нашел запасные лампочки и минут пятнадцать возился, меняя одну за другой, пока не загорелись разноцветные огоньки. Осторожно обмотал елку — снизу вверх, стараясь равномерно распределять лампочки на ветках.

Пока возился с гирляндой, дочки украшали зеленую красавицу игрушками.

— Эту повесь возле верхушки! — командовала теща. — Сверху нужны помельче шары. Танюша, те, что крупнее, вешай снизу. Леночка, ты бери игрушки на прищепках. Вот слоника на шаре сюда. А рыбака с золотой рыбкой прикрепи с противоположной стороны.

На детских лицах было написано предвкушение чуда. Еще бы, на Новый год столько радости!

Еще была елка и в школе.

Леночка решила быть Снежной королевой. Ей сшили платье из марли, накрахмалили и, чтобы юбка была пышной, гладили влажным. Потом нашивали большие бусины, разобрав для этого старую гирлянду из стеклянных бусин и трубочек. Я, завернув в кухонное полотенце несколько игрушек попроще, расколотил их молотком, превратив в разноцветную стеклянную крошку. И вырезал из картона корону. Потом мне доверили наклеивать на картон вату. А вот узоры из разноцветной стеклянной крошки Светлана уже делала сама, не доверяя мне такую «сложную» работу.

Танюша выбрала костюм лисички. Ее платьице из оранжевой фланели уже висело на вешалке. Пышный подол, на нем белый передник. Хвост сделали из лисьего воротника. Валентина Ивановна достала свое старое пальто и вздохнула:

— Все равно носить больше не буду. Света, неси лезвие! Володя, держи пальто, крепче. Я пороть буду.

Хвост получился шикарный, пушистый, длинный. Меха осталось еще на ушки, которые прикрепили на тонкий ободок из скрученной капроновой проволоки. Ободок очень просто застегивался, один конец спирали крепился за другой — и все. Его укоротили, чтобы был точно по размеру и не свалился во время праздника.

Кроме утренника в школе мы сходили на елку в Кремлевском дворце. Главная елка страны зажглась первый раз в семьдесят шестом году. Мои девочки были в восторге от праздника! На обратном пути не утерпели, прямо в машине открыли подарки.

— Смотри, у меня «Аленка»! — взвизгнула Леночка и сразу зашуршала фольгой.

— Надо поделиться, — попыталась остановить ее Таня, но куда там!

— В своем подарке найди шоколадку и делись на здоровье, а это моя! — отрезала Лена, жадничая.

На следующий день принесли подарки с работы — три бумажных пакета сладостей получил я, и три супруга. Теща сразу убрала их, предварительно выбрав яблоки и апельсины. Все правильно, в общей сложности получалось около десяти килограммов сладостей.

Тридцать первого декабря была смена Миши Солдатова. Я сдал смену и поспешил домой. Приехав, сразу достал из шкафа и поставил под елку два сладких подарка.

До обеда был на подхвате у Валентины Ивановны — чистил картошку, морковку и лук, бегал в магазин, нарезал и натирал овощи, взбивал крем в кухонном комбайне «Рассвет», с которым теща не могла справиться — боялась техники, предпочитая ручной труд. Хотя, на мой взгляд человека из двадцать первого века, место этому раритету разве что в музее.

Тридцать первого декабря короткий рабочий день. В три часа забрал Светлану с работы, отвез домой, а сам поехал в Заречье.

По сложивщейся за много лет традиции, Леонид Ильич поздравлял сотрудников своей охраны лично. На этот раз он вышел к нам по-простому, в домашней одежде: пуловере из серой шерсти и мягких коричневых брюках. Виктория Петровна и правнучка Галя вышли с ним.

— Ну, товарищи, я вас задерживать не буду, у вас всех свои семьи, свой Новый год. Идите готовиться, а от нас с Витей примите небольшие подарки. Спасибо за службу, вы для меня настоящая семья!

И он вручил подарки — каждому индивидуально. Пожимая руку, похлопывая по плечу, еще раз поздравляя. Мне вручил коробку с часами.

— Командирские, Володя, шестьдесят, что ли, функций, кроме того, что время показывают. Вот, Володя, тебе за… за все! — он махнул рукой и рассмеялся.

После того, как Брежнев ушел, меня отвел в сторону Рябенко.

— Сегодня отдыхай, завтра с утра на смену. Григорьев взял отгул. Впрочем, ты и сам знаешь. Смотри, сильно не расслабляйся.

— Обижаете, Александр Яковлевич. С Новым годом! — я пожал генералу руку и вышел.

В Кретово вернулся вечером, уже темнело. Улицы были пустыми, народ готовился к празднику. На моих новых командирских часах стрелки показывали восемь вечера.

Глава 11

Я прилег подремать на часок — все-таки с суточного дежурства, не выспавшийся. Когда проснулся, зашел на кухню. Но там мне сунули бутерброд и вытолкали прочь — чтобы не «портил аппетит до праздника».

— Раздвинь стол, — крикнула вслед теща. — Сейчас накрывать будем, скоро десять. Пора Старый год провожать!

Я направился в зал, выдвинул на середину комнаты стол и поставил его на бок. Внизу крепилась полированная доска, которая вставлялась в середину стола. Раздвинув половинки, поставил вставку, тщательно вставив ее в пазы.

Светлана принесла скатерть, салфетки и меня снова попросили пойти прочь, чтобы «не путался под ногами».

Я не любитель всей этой праздничной суеты, накинул куртку и вышел на лестничную площадку. Но курить по-прежнему не хотелось. Я даже не вспоминал о сигаретах с того памятного дня, когда случилось последнее покушение на Брежнева. Ко мне присоединился сосед — Алексей Иванович, полковник в отставке. Он работал в охране Хрущева и досрочно вышел на пенсию, после того, как на октябрьском Пленуме ЦК Никиту Сергеевича сняли с должности.

— Ну что, сосед, тоже женщины плешь проели? Мои меня загоняли. Подай-принеси, не мешайся, — пожаловался он.

— Володя! Иди за стол! — позвала Светлана, выглянув из-за дверей.

Я поздравил еще раз соседа с Новым годом и вернулся в квартиру. Стол был уставлен блюдами. Девочки уже в нарядных платьях сидели на высоких стульях, Валентина Ивановна расставляла миски с салатами, картошка по-французски дымилась в плоских тарелках. Тут же возвышались бутылки с лимонадом «Буратино» и «Дюшес», а еще большой графин с компотом.

Вошла Светлана и я замер, буквально ослепнув от ее вида! Длинное синее платье, нитка жемчуга на шее. Волосы уложены в прическу — кажется, она прикрепила шиньон. До болезни хватало собственных волос, но и теперь жена выглядела великолепно.

Вспомнили прошлый год. Событий произошло много разных, но самым лучшим стало то, что мы все вместе справились с большой бедой — болезнью Светы. Валентина Ивановна отметила другие «достижения»: первую пятерку Леночки и почетную грамоту Тани, которая заняла первое место в конкурсе чтецов. Дочки хотели дождаться двенадцати часов, но уже в половину одиннадцатого, под мелодии классических оперетт, начали клевать носами. Леночка уснула прямо за столом и я отнес ее в детскую. Светлана помогла улечься Тане.

Я терпеть не могу оперетту, но Светлана с Валентиной Ивановной слушали с удовольствием. Испытал настоящее облегчение, когда эта тягомотина закончилась и начался «Голубой огонек».

За минуту до полуночи я открыл шампанское, выстрелив пробкой в потолок. Налил в хрустальные фужеры и, под звон бокалов и бой курантов, поздравил женщин. Еще недавно я даже не подозревал об их существовании, а теперь у меня нет никого роднее.

Я отдал должное праздничному столу. Винегрет любил всегда, а у Валентины Ивановны он был каким-то особенно вкусным. Налегал на гренки. Теща их натерла чесноком с обеих сторон, положила с одной стороны кружочек яйца, а с другой размятые в паштет шпроты. Вроде просто, но в сочетании получалось невероятно вкусно. Когда жена и теща подали картошку по-французски, я уже наелся. Поковырял вилкой в тарелке, выбирая кусок поменьше.

— Давай ешь, твоя охотничья добыча, — заметила теща.

— Это кабанятина что ли? — изумился я, подцепив вилкой еще один кусок мяса. — Даже не знал, что она может быть такая нежная.

— Ой, Володь, будто первый раз из дикого кабана готовим, — улыбнулась Светлана. — Каждый раз после охоты холодильник мясом забит. Ты же любишь, когда мясо сначала маринуем, потом отбиваем, а потом вот так, запеченное с лучком и картошкой. М-ммм… Вкусно получилось!

— Вы селедку под шубой ешьте! — Валентина Ивановна пододвинула к нам салатницу. — Зря что ли старались, готовили?

Я не стал отказываться, надо было уважить хозяек. Но когда на стол поставили холодец, места в желудке уже совсем не осталось. Стащил с блюда с овощами веточку петрушки и жевал ее, с ужасом размышляя о том, что в холодильнике еще стоит огромный «Наполеон». Торт сегодня я точно не осилю…

Не мешало бы размяться, а то чувствую себя как тот волк из мультфильма «Жил-был пес», того гляди «щас спою»! По этому поводу в голову пришла отличная идея:

— Потанцуем? — предложил Светлане.

Встал, протянул руку жене, приглашая на танец. Она взглянула на меня удивленно и одновременно восторженно. Я даже мысленно обругал себя последними словами. Когда последний раз приглашал жену на танцы? А в театр? Да хотя бы в кино?

Подошел к телевизору, прибавил звук. На экране красивый шатен с гусарскими усами пел с легким акцентом: «Во мне моя мечта живет, такая непонятная, такая непонятная мечта»…

Я вел Светлану в танце, не отводя взгляда от ее лица. А она смотрела на меня с такой любовью, что щемило в груди. Вспомнил, как звали певца. Миро Унгар, хорват по национальности, или, по-русски говоря, югослав. «И мы на свете будем жить, и молодость не кончится, и молодость не кончится у нас»…

Молодость, может, и не кончится, но песня, к сожалению, кончилась. Как и танец. Я проводил Свету к стулу, подождал, пока она усядется и вернулся на свое место.

— А теперь торт! — торжественно провозгласила Валентина Ивановна.

— Мам, не влезет уже! — попыталась отказаться Светлана, на что получила приказ «не пререкаться с матерью» и напоминание «как Новый год встретишь, так его и проведешь».

Я наблюдал за ними, удивляясь таким отношениям. Мать с дочерью никогда не ссорились, но и подругами их не назовешь. Иерархия между ними была похлеще, чем субординация у меня на службе.

Света послушно принесла чистые тарелки, нож, десертные ложки. Теща вплыла в зал с большим блюдом, на котором красовался торт.

— Кремовый был бы праздничнее, — произнесла Валентина Ивановна, как мне показалось, напрашиваясь на комплименты, — но «Наполеон» вкуснее. Хотя с ним намного больше возни.

— Валентина Ивановна, вы даже если яд приготовите, он будет вкусным! — неудачно пошутил я, заслужив сердитый взгляд обоих женщин. Поспешил исправиться:

— А торты у вас просто божественные! Этому не научишься специально, это талант, с ним надо родиться!

За комплимент получил в награду самый большой кусок торта. Не, так дело не пойдет… Я потянулся за ножом и разрезал свою порцию на четыре части.

— Никогда не ел ничего вкуснее! — я отщипнул немного ложкой, с трудом заставил себя съесть. Действительно, очень вкусно и просто тает во рту, но мой желудок. похоже, собирается скоро лопнуть.

К счастью, на экране появилась Эдита Пьеха, и мать с дочерью тут же забыли обо мне. Слушали, стараясь не пропустить ни слова. За Пьехой вышли на сцену ребята из ансамбля «Песняры». Света и Валентина Ивановна тихонько подпевали: «Молодость моя, Белоруссия»…

Мне нравились невероятные голоса белорусских певцов, но я поймал себя на том, что весь этот чудесный новогодний вечер меня не оставляет мысль: а ведь скоро восьмое января! Прогремят или нет взрывы в Московском метро? Получилось ли у Андропова предотвратить теракты? Я предупреждал наших, но может быть излишне осторожно? Кроме того, основанием служили не конкретные факты, а мистические «предчувствия». Недавно рискнул напомнить генералу Рябенко об этом вопросе, завтра он обещал сообщить какие-то подробности.

— Володя, иди спать, у тебя завтра дежурство, — Света обняла меня за плечи, чмокнула в щеку. — Мы с мамой со стола уберем пока.

— Помощь не нужна? — предложил я. — Давайте хоть стол соберу.

— Иди спи, сами разберемся, не безрукие, — отмахнулась от меня Валентина Ивановна.

Не стал спорить, ушел в спальню. Лег на кровать, повернулся на один бок, потом на другой. Сна не было ни в одном глазу. Подбив подушку, лег на живот и уткнулся в нее лицом. Воспоминания из прошлой жизни всплывали перед глазами, как слайды — одно за другим.

В мою бытность Владимиром Гуляевым, во время учебы в Минской школе КГБ, по теме террористических актов нас буквально гоняли. Преподаватели требовали, чтобы тема от зубов отскакивала. Плюс постоянные практические занятия. Практика была серьезная: разминирование, техника закладки взрывчатых веществ, техника связи. Но особенно досконально изучали взаимодействие руководства и исполнителей. Организаторы теракта — любого — не могли дать исполнителю исчерпывающих инструкций, тем более, что ситуация менялась постоянно. Передавать новые указания и корректировать старые вводные возможности было мало. Тем более, что это могло привести к провалу всей операции и выдать целую сеть. Поэтому, несмотря на то, что я знал почти о каждом ЧП в прошлом СССР (теперь в моем настоящем), фактор случайности оставался. Не стоит полагаться на случай в таком вопросе и лучше несколько дней до и несколько дней после известной мне даты поездить на метро, присмотреться.

Что я помню о тех терактах? Самые ближайшие — это взрывы восьмого января тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Получается, уже через неделю.

Первый взрыв прогремит между станциями Первомайская и Измайловская. Бомбу взорвали в вагоне метро, и это стоило жизни семи человек. Второй теракт произойдет недалеко от здания КГБ, в продуктовом магазине номер пятнадцать. Третий — неподалеку от продовольственного магазина на Никольской улице. Сейчас она называется улицей 25 октября. Там обошлось без жертв, впрочем, как и на Большой Лубянке. Жертвы были только в вагоне поезда метро. Впрочем, это и понятно: взрыв в закрытом пространстве всегда приводит к большему числу пострадавших.

Следующий теракт — пожар в гостинице «Россия» двадцать пятого февраля этого же года. Буквально через полтора месяца после акций армянских националистов. Погибших куда больше — сорок два человека. Еще больше пострадавших: ожоги, взрывные травмы, отравление дымом. Всего около сотни человек попали в больницу. Этот случай в мое время вызвал очень много споров. Кто-то считал, что этот пожар был следствием конфликта между МВД и КГБ. Поскольку возгорание началось именно в комнате спецмероприятий, или, говоря по-простому, в комнате прослушки.

Несмотря на такие тяжелые и тревожные мысли, я все-таки сумел заснуть.

Утром первого января едва не проспал. Будильник разрывался, но мне снилось, что я бегу по вагону к террористу и не успеваю. Террорист — во сне он был почему-то в грузинской папахе и с кинжалом в зубах — посмотрел на меня нагло. Потом он демонстративно медленно поставил сумку с бомбой и затанцевал лезгинку, продвигаясь к выходу…

Резкий тычок локтем под ребра выдернул из сновидений.

— Будильник выключи… — сонно пробормотала Света и повернулась на другой бок — досыпать.

Разлепил глаза, подумав: «Приснится же такое!». Выключил будильник, укутал жену одеялом и на цыпочках пошел в ванну. Посмотрел на себя в зеркало.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов… — проворчал я недовольно, разглядывая собственное отражение.

Видимо, как вчера заснул вниз лицом, так за ночь ни разу не повернулся. На физиономии складки — от уха ко рту. Скажи кому, что вчера выпил всего полстакана шампанского, никто не поверит. Но ничего, умыться ледяной водой, побриться — и буду снова как огурчик.

Но с бритьем вышел неожиданный облом — «Харьков» зажужжал, пискнул на прощание, и тут же сдох. Я провел рукой по отросшей за ночь щетине — непорядок! Достал из шкафчика помазок в стаканчике и старый станок для бритья. Рядом лежала пачка лезвий «Нева», я такие помнил и по своей прежней жизни. Развернул синий конвертик с желтым корабликом сбоку, достал лезвие и хмыкнул — самое плохое из всех возможных. Даже тот же «Спутник» был бы предпочтительнее. А еще лучше лезвия марки «Ладас», их делали по европейским стандартам где-то в Прибалтике. Странно, что у Медведева их нет.

Нагрел воды, взбил в стаканчике мыльную пену и щедро намазал щеки. Проводил станком, стараясь быть аккуратным, но все равно лезвие страшно драло. После бритья к морщинам на щеках прибавились царапины. Да, видок у меня сегодня не фонтан, надеюсь, на работе сделают скидку на праздник — все-таки Новый год.

На работу прибыл к восьми, пораньше сменил Солдатова. Тот глянул на мою изодранную физиономию и хмыкнул:

— Смотрю, праздник удался?

— Ладно тебе, — отмахнулся я. — Рябенко уже на месте?

— Да. Слушай, Володь, а он вообще когда-нибудь отдыхает? — Солдатов дал мне журнал, я расписался в приеме дежурства.

— Не знаю, мне иногда кажется, что нет.

Легок на помине — Рябенко открыл дверь и вошел в домик охраны. Он снял папаху, стряхнул с нее снег и водрузил на стол.

— Ну что, товарищи офицеры, с наступившим Новым годом? — генерал глянул на мои исцарапанные щеки и вопросительно поднял брови.

— Электробритва сдохла, — счел нужным пояснить я.

— Бывает, — Александр Яковлевич подождал, пока Солдатов уйдет, и продолжил уже после того, как за ним закрылась дверь:

— Твоя информация о готовящихся терактах полностью подтвердилась. Взяли организаторов и исполнителей. Сейчас с ними плотно работают наши контрразведчики. Как ты и предполагал, ниточки тянутся за рубеж. Другое дело, что наверняка есть дублирующие исполнители. Всю неделю до восьмого числа и всю неделю после него будет усиленное патрулирование в тех районах, где планировались взрывы.

— А мне нельзя в этом поучаствовать?

Рябенко внимательно посмотрел на меня и подумал: «Не умрет своей смертью, неуемный. Эх, молодежь!», но сказал совсем другое:

— Запретить я, конечно, могу, но не буду этого делать. У тебя восьмого выходной, и никто тебе не мешает оказаться в метро или в магазине на Большой Лубянке. А пока давай приступай к выполнению своих обязанностей. И переключайся на текущие дела, а то зациклился, смотрю, на терактах. Времени впереди еще много, целая неделя.

Время — понятие субъективное. Оно то ускоряется, то тянется, как удав по стекловате. Для меня неделя пролетела мгновенно. В свои ближайшие выходные дни я с утра спускался в метро и выходил оттуда только вечером.

Восьмого января я уже с четырех часов был на станции метро Семеновская. Собирался проехаться вдоль «опасных» станций до конечной Щелковской. Перед входом в метро дежурила группа дружинников с красными повязками на рукавах. Спустившись по лестнице, заметил три милицейских наряда. По перрону, как это бывало обычно, прогуливались еще двое постовых. Каких-либо наших сотрудников в гражданском я не заметил. И это все усиление⁈ Взяли верхушку и успокоились? Формально подошли к такому серьезному делу? Я похвалил себя за то, что прислушался к своей интуиции и пришел сюда.

Стал пробираться сквозь толпу, ожидающую прибытия поезда, полностью сосредоточившись на мыслях людей, спешащих к вагонам. Разумеется, слушать всех вместе не получалось, потому фиксировался то на одном, то на другом, стараясь «просканировать» как можно большее количество людей.

Можно было прийти попозже, ведь знал точное время взрыва — семнадцать часов, пятнадцать минут. Взрыв произойдет минуты через три после того, как состав тронется со станции Измайловской в сторону Первомайской. Но это в моей реальности. Здесь уже взяли исполнителей, а вот во сколько сработает резервный вариант (если сработает), я не знаю.

Человека с большой хозяйственной сумкой, самошитой армянскими умельцами в Армавире, я заметил не сразу. Вокруг него было много людей с похожими сумками, авоськами, сетками, баулами. После рабочего дня все старались зайти в магазин. Кто-то вез домой спецовку — постирать. Всех досматривать не будешь, да и нельзя было этого делать. Право досмотреть вещи любого подозрительного человека милиция получит только лет через десять. Сейчас, во время подготовки к Олимпиаде, предложение проводить серьезный досмотр по подозрению уже прозвучало на одном из совещаний, но было отвергнуто высокопоставленными чинами из МВД.

Подойдя ближе, я заметил, что мужчина нервничает. Попытался прочесть его мысли, но не получилось — незнакомец думал не на русском. Похоже на армянский… Неужели это и есть мой «клиент»?

В толпе он особо не выделялся. На голове обычная вязаная шапка, черная, с подворотом. На шее вязаный шарф в серую и черную полоску. Дубленка довольно дорогая, но изрядно поношенная. На ногах обычные полусапожки черного цвета. По виду ему не больше тридцати лет. Молодой совсем. Лицо обычное для кавказца: длинное, костистое, с крупным носом с горбинкой. Он стянул с головы шапку, вытер ею вспотевший лоб и сунул в карман. Провел рукой по густым черным волосам, пригладив их. Тряхнул головой и размял шею, громко щелкнули позвонки. Будто готовится к бою. Обычно так разминали шею боксеры и борцы.

Подошел поезд. Двери раскрылись. Люди высыпали на перрон. Встречный поток втянулся в вагон. Я тоже вошел. Встал рядом с кавказцем. Тот держался за поручень, пальцы от напряжения побелели. Поставив на пол сумку, он сделал вид, что дремлет стоя. Я встал за его спиной, придерживаясь за поручень.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Партизанская, — объявила механическая тетка.

Армянин вздрогнул, будто проснувшись. Делая вид, что перепутал станции, начал быстро проталкиваться между пассажирами к выходу. Спешил выпрыгнуть из вагона, пока двери не закрылись. Сумка осталась на полу. Я подхватил ее и бросился следом.

Террорист (я уже не сомневался, что это был он) выпрыгнул на платформу. Я успел в последний момент — плечо больно прижало створками — автоматических датчиков в это время еще не было. Кто-то из пассажиров закричал. Дежурная по станции, заметив заминку, махнула сигнальным диском с красным кругом. Машинист получил сигнал и вновь открыл двери. Створки со скрипом разошлись — и я вывалился на платформу следом за террористом. А поезд наконец-то закрыл двери и последовал дальше по маршруту. К счастью, уже без сумки внутри вагона.

Но пока еще проблема была далека от благополучного разрешения. Народу на станции находилось много, а у меня в сумке скорей всего лежала бомба, которая могла рвануть в любой момент.

Повезло, что армянина задержала слишком плотная толпа на пути. Удалось его догнать и ухватить за рукав дубленки.

— Вы сумку забыли, — сказал я и, не дожидаясь ответа, тут же сделал ему подсечку. Террорист повалился на пол и тут же закричал:

— Это нэ мае, это нэ я! Памагите! Хулиганы! — наверное, рассчитывал, что подойдут милиционеры и он в суматохе успеет сбежать. Но я тоже рассчитывал на помощь милиции.

Двое в форме тут же, как будто из воздуха, материализовались рядом.

— Этого задержать! — приказал милиционерам, показав удостоверение. — И срочно вызывайте минеров, в сумке бомба! Связь есть? Телефон? Радио? Быстро!

Я не мог медлить, ожидая специалистов, дорога была каждая секунда. Подхватив сумку, бросился к служебному туалету. В любом случае там будет меньше всего людей.

Судя по времени взрыва в другой реальности, у меня еще оставалось минуты три-четыре. Это если повезет, ведь теперь многое изменилось.

Добежал до служебного туалета. Рванул на себя дверь. Благо, оказалась открыта. Зашвырнул внутрь сумку с бомбой. Захлопнул дверь и сделал два шага назад.

— Немедленно предъявите документы!

Передо мной нарисовалась корпулентная дама в форменной одежде и фуражке с красным околышем.

— Пошла вон, дура!!! — заорал я. — Сейчас рванет!

Глава 12

— Я дежурная по станции… — начала она, но закончить не успела.

Успел только свалить ее на бетонный пол и рухнуть сверху. Следом обломками осыпалась на спину сорванная взрывной волной дверь, штукатурка, куски плитки.

Взрыв показался оглушительным, но тут же все стихло, оставив в ушах звон.

Дальнейшее помню смутно. Голосит дежурная по станции. Свистят милиционеры. Двое в штатском, точно из усиления. Кто-то лезет мне во внутренний карман, достает удостоверение. Кто-то кричит: «Врача!»…

Открыл глаза. Полыхнуло белым. Я что, опять умер?..

Моргнул несколько раз — муть прошла. Я лежу на животе, голова повернута на бок. Рассматриваю покрашенную белой краской боковину тумбочки.

— Ну что, очнулись?

Интересно, в который раз за полгода я слышу эту фразу? Второй? Или уже третий?

— Сейчас укольчики поставим, потом капельничку прокапаем…

— Подгузнички менять тоже будете? — я не удержался от сарказма. Голос медсестры был настолько «сиропным», а тон таким сюсюкающим, что невольно съязвил.

— Что менять? — не поняла она неосторожно проскочившее у меня слово из будущего.

Я хмыкнул, ничего не ответив девушке, и повернулся на бок. Увидев медсестру, чуть не вскрикнул — голосом маленькой девочки разговаривала пышная матрона неопределенного возраста. Такое бывает у женщин с лишним весом, что невозможно понять, тридцать лет ей или уже все шестьдесят. Круглое лицо, бульдожьи щеки, фигура соответствующая — в этом теле необъятно все! Не знаю, как она проходила между больничных коек. Наверное, раздвигала их, как ледокол льдины.

Чего это я? Мысли какие-то дурацкие. Осторожно перевернулся на спину, которая сразу же отозвалась болью. Не слишком острой — неприятно, но не смертельно.

— Что у меня там? — спросил медсестру, потрогав рукой повязку на голове. Снова поплыло в глазах, затошнило. Я сделал несколько глубоких вдохов.

— Ничего страшненького. Кожу на затылке немного содрало, и контузия небольшая, — медсестра нагнулась и выдвинула из-под кровати судно. — Если тошнить будет, то вот утка.

— Долго я без сознания провалялся? — задал ей вопрос, который сейчас волновал меня больше всего. Надеюсь, других казусов кроме потери сознания не было, и спрашивать, какой сейчас год не придется. Но все равно внутренне подобрался.

— Часа четыре, не больше. Вас сразу осмотрели, потом в операционную. Плечи, голова — все в порядке. Ну — почти.

— А здесь что? — я тыкнул пальцем в бинт на плече.

— Только царапинки. Заноз много было, все вытащили. Ну и две железных фигнюшки попали, тоже хирурги вытащили.

— Что за «фигнюшки»? — насторожился я.

— Да шарики такие железные. Всю жизнь пытаюсь понять, для чего они нужны. На бусы не приспособить — в них дырочки нет, нельзя нанизать на нитку.

— Это шарики из подшипников, — объяснил я. Разговор с медсестрой-колобком начал забавлять.

— А подшипники — это что? — маленькие глазки округлились, на миг вынырнув из-под массивных щек.

— Это такие фигнюшки, — с умным видом ответил я, понимая, что объяснять этой даме, зачем нужны подшипники, бесполезно. Возможно, встречаются женщины, которые разбираются в технике не хуже мужчин, но конкретно эта — точно не из их числа.

— А, ясно! — она воткнула мне в вену иглу, отрегулировала что-то у пробки флакона и, забрав вторую капельницу, выкатилась за дверь.

Я восстановил в памяти последние события. Взрыв произошел в пустом туалете. Меня задело совсем легко. Так что очень надеюсь, что больше никто не пострадал. Судя по информации о «фигнюшках», бомба, скорее всего, самодельная. Тротил, поражающие элементы, часовой механизм из обычного будильника. Такую и школьник сделать сможет.

Открылась дверь — и на пороге появилась та самая дежурная по станции, которую я спасал, закрыв собственным телом. Теперь она была без формы, в черно-белом сарафане, с накинутым на плечи белым халатом, который смотрелся на ней, как рубашка. Редко встретишь женщину такого высокого роста и могучего сложения. Ее загипсованная правая рука висела на перевязи. В левой дама из метро держала авоську с яблоками.

— Вы как, товарищ полковник? Слава богу, живы! А я вот, — она приподняла руку в гипсе, — легко отделалась. Как представлю, что могло быть, жуть берет!

Женщина прошла в палату, выложила яблоки на тумбочку, авоську сунула в карман белого халата. Потом спохватилась и переложила в карман сарафана.

— Забуду в халате. Я вечно авоськи везде забываю, потом в магазин сходить не с чем. Не напасешься. Ну, я пойду. Я спасибо сказала? Нет⁈ Вот память дырявая, как авоська. Спасибо! Вы мне жизнь спасли! Вот вовек вас не забуду!

Она вышла, а я вдруг развеселился: за последние десять минут обогатился информацией и о фигнюшках, и об авоськах! Счастливые люди, если они переживают только из-за таких мелочей.

Следующий час дремал. Иногда открывал глаза, смотрел на склянку с лекарством.

В палату вошел врач в сопровождении медсестры. Эта девушка была стройной, высокой и очень красивой. Она ловила каждое слово врача, видно было, что неравнодушна к нему.

— В рубашке родились, Владимир Тимофеевич, — сказал доктор. — Отделались легкой контузией. Слышите хорошо?

— Немного в ушах звенит, а так нормально.

— Голова кружится?

— Есть немного.

— Ну что вы хотели — взрыв совсем рядом, и потом еще знатно о бетон приложились. А так ничего, думаю, пару дней у нас полежите. Если не будет осложнений, выпишем. Мария, капельницу убери.

Медсестра вытащила иглу из вены, замотала трубки вокруг стойки. Врач и его сопровождающая вышли, осталась только санитарка.

Я откинул одеяло — надо же, в больничную пижаму переодели! Штаны почти новые, тут же, на спинке кровати, висит пижамная куртка.

— Простите, а где моя одежда? — спросил санитарку. Два дня в этой палате я не выдержу, взвою от скуки и безделья. Переодеться, и домой.

— Какая такая одежда? Не было у вас одежды. Обрывки были грязные. Я прямо там, в приемном покое, все в мешок и позапихивала. Хотела выбросить, но пришли люди какие-та непростые и забрали. На експри… експери…

— Экспертизу? — подсказал ей.

— Вот-вот, на её самую, — подтвердила санитарка и вышла из палаты, уволакивая капельницу.

Я встал. Голова все еще кружилась, но, сосредоточившись, можно было кое-как функционировать. Покачнувшись, схватился за спинку кровати. Взял пижамную куртку, осторожно натянул. Плечо и спина побаливали.

Пошел к окну, отодвинул занавеску. Знакомый сквер. Здесь мы со Светой прогуливались, когда она себя чувствовала хорошо. Что ж, теперь моя очередь полежать в Кремлевской больнице.

Скамейки в сквере были пустыми, засыпанные снегом. Парковые дорожки расчистили еще с утра, но их уже снова запорошило, потому дворник махал метлой, сметая к краям небольшие сугробики.

— Он уже на ногах! Прямо молодцом! — услышал я за спиной голос генерала Рябенко и обернулся.

— Здравствуйте, Александр Яковлевич! Что зря бока пролеживать? Я бы уже домой пошел, да одежду забрали.

— Быстрый какой! — Рябенко прошел в палату, взял стул и, поставив его возле кровати, уселся. Больничный халат на его плечах смотрелся нелепо, вот уж кого невозможно представить без генеральской формы, так это Александра Яковлевича! Каждый раз, когда видел его в гражданке, отмечал, что форма на нем сидит, как влитая, а другая одежда обычно топорщится, мнется, заламывается складками.

Я вернулся на кровать, присел, пережидая пока пройдет очередной приступ головокружения.

— Домой ему хочется, а сам аж зеленый весь, — покачал головой генерал. — Тут к тебе следователи рвутся, очень им не терпится допросить тебя. Я охладил их пыл, приказал до завтра тебя не беспокоить. А вот мне давай рассказывай всё.

— Что тут рассказывать? Решил проверить, может, я накрутил себе, мало ли что во сне привидится? Ну и проехал несколько станций в метро.

— А как террориста вычислил? Опять во сне увидел?

— Никак нет, товарищ генерал. Просто он сильно нервничал. Потел, вытирал лицо шапкой, глаза бешеные. А вдобавок внешне — лицо кавказской национальности. Я подошел поближе — он рванул из вагона, а сумку оставил. Тут просто рефлекторно схватил его поклажу и за ним. А дальше вы и сами знаете. Милиционеры уже наверняка рапорт написали.

— Знать-то знаю. Но не только я. Андропову уже доложили. И Леониду Ильичу тоже. Собирается завтра навестить тебя, ты уж постарайся, чтобы тебя при нем не стошнило. Сотрясение — штука такая, всякое может случиться.

— Постараюсь, товарищ генерал. А что вообще с армянами? Что с тем, который бомбу оставил в вагоне? Задержали? А в магазинах взрывов не было? Я ведь мог ошибиться, может в других точках решили взрывы устроить.

— Не ошибся. Была резервная группа террористов. Одного ты задержал, двоих взяли на подходе к магазинам. Причем сработали они очень топорно, всех удивляет. Все три акта как под копирку: зайти, оставить сумку с бомбой и выйти. Уже выяснили адреса, где они останавливались — организаторов разговорили. Сейчас с ними работают. Но ты опять отличился. Один и террориста задержал, и бомбу фактически обезвредил. Страшно представить, что бы было, взорвись она на платформе.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я невпопад. Как-то неуместно получилось — сижу в пижаме, на больничной койке. Надо было хотя бы встать…

— Ну это ты завтра Леониду Ильичу скажешь, — Рябенко поморщился. Его всегда коробил излишний и неуместный пафос.

Генерал простился со мной и вышел.

Я проводил его до дверей палаты. А потом, почувствовав, что голова кружится меньше, немного прошел по коридору и добрался до ординаторской. Оттуда позвонил домой.

Моим уже сообщили, что я в больнице. Светлана сказала, что приезжала, но ее не пустили. Она рыдала в трубку и все никак не получалось успокоить жену. Сквозь ее причитания слышался сердитый голос тещи:

— Ревешь как по покойнику! — ругалась Валентина Ивановна. — Ты спасибо скажи, что живой.

— Заканчивайте разговор, — потребовала строгая медсестра. — Сейчас ужин, потом приду давление измерить.

Ужинать я не стал. Посмотрел на тарелку рыбного супа и решил не рисковать — все еще подташнивало. Прилег на кровать в ожидании медсестры и сам не заметил, как уснул.

Утром разбудила больничная суета — градусники, лекарство, тонометр. Сегодня на перевязке попрошу выписать. Точно так же могу лежать и дома, наслаждаясь вниманием семьи. Завтрак съел, но без особого удовольствия: пшенная каша, кубик масла на куске хлеба, чай — вполне нормальный, но я люблю покрепче. Да и сахар они зря в чай положили, я обычно пью без сахара.

На обходе ко мне вопросов не было. Давление в норме, до носа пальцами дотронулся уверенно. Сняли бинт с головы, залепили ссадину пластырем. Спину я не видел, но судя по тому, с каким удовлетворением хмыкнул врач, там тоже ничего страшного не было.

— Пара шрамов останется, в одном месте даже швы наложили. Но у вас и без этого шрамов достаточно, одним больше, одним меньше… Главное, ребра целы. А вот с плечом аккуратнее. Постарайтесь хотя бы неделю без нагрузок.

— Выписывайте, доктор! — потребовал я. — С пустяковыми царапинами в больнице место занимать даже как-то стыдно.

— Не такие уж и пустяковые царапины — это во-первых. А во-вторых, пусть легкая, но контузия. Я вас выпишу, а вдруг вы выйдете из больницы и сознание потеряете? А ведь такое вполне может случиться!

Вздохнув печально, я мысленно выругался. Хотел прилечь, но в коридоре вдруг зашумели, забегали. Дверь распахнулась и на пороге появился Леонид Ильич.

Он вошел в палату. За ним следовали генерал Рябенко и Михаил Солдатов. В дверях маячили остальные охранники, за их спинами выглядывал главный врач кремлевской больницы Шелепин.

— Ну вот ты где, герой! — поприветствовал меня Генсек. — Как здоровье?

Миша Солдатов прошел к тумбочке и поставил на нее красивую плетеную корзину с фруктами и шоколадом.

— Отлично здоровье, Леонид Ильич!

— Володя, просьбы какие есть? Может, что-то надо? — заботливо поинтересовался Брежнев.

— Одна у меня просьба, Леонид Ильич, чтобы домой отпустили. Не хотят выписывать!

— Вижу, ты хорошо выглядишь. Может, действительно, выписываться пора? Андрей Владимирович, ты как думаешь? — слегка обернулся Брежнев и к нему тут же пропустили Шелепина. Главврач поправил очки на носу и открыл папку, которую до этого прижимал к груди. Он полистал бумаги и с сомнением в голосе ответил:

— Если только не будет переутомляться. Неделю как минимум надо дома полежать, пока швы не снимем. Будем приезжать, наблюдать!

— Вот и хорошо, — кивнул Леонид Ильич. — Выздоравливай, Володя!

Генсек улыбнулся мне на прощание и вышел, за ним — его свита.

Только генерал Рябенко задержался в палате.

— Юрий Владимирович приказал тебе явиться на Лубянку сразу же, как выйдешь из больницы. Там есть такой Вадим Удилов, из второго Главного управления. Он возглавляет группу по расследованию этих терактов. Очень хочет с тобой побеседовать. Андропов держит дело на личном контроле, сам понимаешь. Так что я сейчас пошлю кого-нибудь за одеждой, приведешь себя в порядок — и сразу на Лубянку. Домой, уж прости, потом.

Сказав это, он поспешил догонять Генсека, а я остался один.

Итак, меня ждет разговор с легендарной личностью. Вадим Удилов в моей реальности был главным аналитиком КГБ. Он вычислял будущие теракты, разрабатывал схемы противодействия террористам. Фактически спецназ «Альфа» работал по его методичкам. Сам лично я с ним не встречался. Когда меня призвали, Удилов уже вышел на пенсию. Но легенды о нем ходили такие, что невольно задумаешься: что правда, а что вымысел?

Например, рассказывали, как он проник на супер охраняемую территорию американского посольства в Москве. Установил подслушивающие устройства и вышел оттуда незамеченным. ФБР и ЦРУ потом долгое время не могли определить источник утечки информации. И расследованием взрывов, которые с моей помощью уже предотвратили, в той реальности занимался именно он. Операция называлась «Взрывники». Еще благодаря ему была предотвращена серия терактов во время Олимпиады. Вместе с бойцами «Альфы» он участвовал в операции по освобождению посла Гайаны, которого взяли в заложники студенты из его же страны.

Да если все пересказывать, то получится настоящий Джеймс Бонд советского разлива!

Через час молодой лейтенант, заступивший на место прапорщика Васи, привез мне из дома форму и пакет еще горячих пирожков — теща передала. Я взял один, надкусил — с капустой, мои любимые! Сам не заметил, как умял пирожки, запивая минералкой, пару бутылок которой обнаружил в корзине с фруктами и шоколадками.

Саму корзинку перед тем, как покинуть больницу, занес в ординаторскую, поблагодарить врачей.

Нового шофера звали Николаем, он оказался вполне контактным парнем. Помню, сам беседовал с ним перед приемом на работу. Понравилось, что карьерист, что мечтает попасть в прикрепленные к Генсеку. И то, что его родители живут далеко — в Омске, тоже понравилось. Еще одну такую маму, как у прапорщика Васи — дай бог им легкой жизни в Вилючинске — я не вынесу.

Николай отвез меня на Лубянку, заехал во внутренний двор и остановился.

Меня уже ждали.

— Товарищ полковник! — прапорщик отдал честь, приложив руку к фуражке. — Прошу следовать за мной.

Мы довольно долго шли коридорами и переходами. Без провожатого можно было заблудиться в лабиринтах Лубянки.

Аналитики сидели на четвертом этаже. В большом кабинете кипела работа — звонили телефоны, стучали клавиши печатных машинок, вбегали и выбегали люди с документами. Удилов стоял в центре этого хаоса и руководил им. Он напомнил мне кукольника, который дергает за ниточки, заставляя кукол двигаться.

— Владимир Тимофеевич, приветствую. Еще минуту — и мы с вами пройдем для беседы в место более спокойное, чем этот муравейник, — сказал он, не отрываясь от просмотра каких-то бумаг.

Легенда советского КГБ, Вадим Удилов. Сухое, костистое лицо с длинным носом и большими залысинами. Высокий, спортивный, жилистый, он производил впечатление бегуна-марафонца. Каждое его движение было экономным, выверенным, жестикуляция яркой и точной. Его разговор и команды одновременно двум десяткам сотрудников были лаконичны и информативны. Он не сказал ни одного лишнего слова, только по делу. Я сообразил, что мы с ним были похожи, но не так, как бывают похожи родственники, а, скорее, как люди одной породы.

Наконец, закончив свои дела, он подошел ко мне.

— Рад познакомиться, — сказал Удилов, протягивая мне крепкую ладонь. Я ответил на рукопожатие.

— Разговор у нас с вами будет интересным, — Вадим Николаевич замялся, подбирая слово и добавил:

— И информативным. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Глава 13

Удилов прошел по коридору к следующей двери, открыл ее и жестом пригласил меня войти первым. Я сделал шаг в кабинет, осмотрелся — и поразился контрасту этого помещения с предыдущим. Здесь царил абсолютный порядок, никакого столпотворения и кажущегося хаоса, которые я наблюдал недавно.

Небольшой кабинет вмещал всего лишь стол, два стула и шкаф. На столе лежала ровная стопка чистой бумаги. Тут же, словно выстроившись по росту, были разложены рядком остро заточенные карандаши. С другой стороны стола на полированной подставке крепился календарь-ежедневник. В календаре ровным, каллиграфическим почерком сделаны пометки карандашом. В шкафу на полках ровненько, корешок к корешку, стояли папки с номерами и цветными закладками. На стене висел портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского. Окно с плотными жалюзи серого цвета, без портьер, без цветка на подоконнике. Минимализм делал это место безликим. Но прекрасно отражал характер его владельца.

Когда Удилов прошел в кабинет и встал возле стола, под портретом Железного Феликса, то безликость кабинета куда-то испарилась, и обстановка гармонично дополнила образ хозяина.

Вадим Николаевич стоял прямо, плечи расправлены, осанка идеальная, но говорить, что у него военная выправка я бы не стал. Одет в гражданскую одежду. Белоснежная рубашка будто только что от прачки и из-под утюга — словно не было длинного рабочего дня. Манжеты скреплялись запонками с гравировкой, но вот что выгравировано, я не рассмотрел. Кажется, инициалы. Синий костюм идеально подогнан по фигуре, галстук неброский, серый, в мелкую голубую полоску. Скромная заколка для галстука, видно, что не дешевая. Лакированные ботинки сверкают, как зеркало. Во всем его облике чувствовался такой аристократизм, что, глядя на Удилова, даже мысли не возникало о том, что этот человек вышел из простого народа.

Я присел на стул, положил руку на столешницу, нечаянно сдвинув два крайних карандаша в ряду. Удилов тут же вернул их на прежнее место, восстановив идеально ровную линию.

— Итак, Владимир Тимофеевич, — начал Удилов вкрадчиво, — любое событие укладывается в систему. Вы знаете, что случайность, как любит повторять товарищ Андропов, это в первую очередь необъясненная, непонятая закономерность. Суть моей работы — соединить разрозненные факты, на первый взгляд не имеющие между собой ничего общего, выявить закономерность и сделать выводы. Пока моя система не давала сбоев, но тут эдаким черным лебедем выплываете вы со своей информацией, которая, кстати, опережает работу всего моего аналитического отдела. Откуда такая осведомленность, товарищ Медведев?

— Вадим Николаевич… — начал я, но Удилов жестом остановил меня.

— Подождите, я еще не закончил. Вы узнали об угоне самолета раньше армейской контрразведки. На Беленко не было ничего., но вы дали хорошую зацепку, потянув за которую мы вышли на сеть влияния.

Я внимательно слушал. Шпионская сеть — это диверсии, провокации, взрывы-убийства-похищения, сбор информации, вербовка агентов, и так далее, и тому подобное. А вот сеть влияния — это кое-что другое. Эти люди ничего не делают своими руками. Но они владеют ресурсом, который позволяет им влиять на события, направляя их в нужное русло. В случае с Беленко сетью влияния руководила Железная Белла.

Удилов перестал нависать надо мной, присел на стул и внимательно посмотрев мне в глаза, продолжил:

— Дальше — больше. Мои агенты работали с «Дашнакцутюн», но точную информацию о подготовке террористических актов им добыть не удалось. Тем более, организация, которая готовила эти акты, с «Дашнакцутюн» была связана лишь косвенно. Это чистая самодеятельность. То, что начиналось как посиделки армянской интеллигенции, вылилось в попытки устроить взрывы в Москве. Об этом вы в самом принципе не могли знать. Но вы знали. Причем, в деталях. И даже подстраховали нас лично, когда в работу включилась дублирующая группа террористов. У меня возникает закономерный вопрос: кто вы такой, Владимир Тимофеевич?

— Полковник Комитета, работаю в девятом Главном упр… — но Удилов снова поднял вверх руку с открытой ладонью, останавливая мою речь.

— Не торопитесь. Этот вопрос я задаю не вам, я задаю его себе. Попытаюсь ответить на него. Есть человек, у которого гарантированно нет доступа к информации, но владеет он ею куда лучше, чем аналитики. Спрашивается, откуда он эту информацию получает? У меня напрашивается несколько вариантов. Первый: вы читаете чужие мысли. То есть являетесь телепатом. Это непонятно и даже фантастически звучит, но в принципе может иметь место. Вспомним того же Вольфа Мессинга, а также несколько специальных агентов и подопытных пациентов, мало кому известных. Второй вариант, предложенный вами: то, что вы видите во сне будущее. Это не менее странно, но тоже кое-как укладывается в картину мира, наполненную сверхсилами и особыми способностями. И третий вариант: вы как-то, пусть даже косвенно, присутствовали при этих событиях и потому воспринимаете их, как уже прошедшие. Здесь вспоминаются как всевозможные пророки и ясновидящие, так и научная фантастика, преимущественно американская. Хотя и у нас имеются братья, писавшие о НИИ, сотрудники которого экспериментировали со временем. Я не знаю, где здесь заканчивается наука, а начинается сказочная магия. В таких вопросах порой стоит снижать планку рационального мышления, чтобы лучше слышать собственную интуицию. И она мне подсказывает…

«Чертов гений! Не зря о нем ходят легенды!», — подумал я, внимательно слушая Удилова. Пока даже не представлял, как буду выкручиваться и к чему приведет этот разговор. Плохо, что я не мог прочесть его мысли — они были настолько молниеносными, что я не успевал за ним. Не мог даже ухватиться. Мелькают лишь какие-то отдельные слова, фразы, но пока я пытаюсь их осознать, он уже думает совершенно о другом. Вот это скорость мышления! Этот человек держал в своих руках не менее серьезную власть, чем тот же Андропов. Он был своего рода серым кардиналом в КГБ. Профессионал высшей пробы, и убеждать себя, что он не заметил моего волнения, будет глупо. Показалось, что он вцепился мне в горло железной хваткой и теперь размышляет, что со мной делать — казнить или миловать?

— Мой отдел занимается сбором, систематизацией и анализом информации, — Удилов откинулся на спинку стула. Я сделал то же самое, чувствуя потребность увеличить дистанцию между нами. И только после этого сообразил, что отзеркаливаю его, а он ведет меня, как бычка на веревочке. Я изменил позу, все-таки задев карандаши снова. Сделал это специально, чтобы разрушить неуловимую связь с Удиловым. Вадим Николаевич тут же поправил карандаши, разорвав зрительный контакт со мной. Этого мгновенья мне хватило, чтобы снова обрести привычную уверенность.

— Из какого источника информация пришла, конечно, учитывается при анализе. Но это не играет решающей роли, — произнес Удилов, явно уловив изменения во мне. Он будто кожей чувствовал эмоции собеседника, сам же был совершенно сух, безэмоционален. Даже, пожалуй, флегматичен. — Главное, чтобы информация эта была максимально точной. Конкретно в нашем с вами случае получен неплохой результат, а потому мне не так важно, как выглядит источник, будь то медиум, черт лысый или попрошайка у церкви. Однако подозрения по поводу вашей персоны возникли уже у многих. Тот же Андропов приказал проанализировать ваши связи. Ну что ж… У меня есть предложение. Я регламентирую нашу с вами работу так: прямо, без приглаживания ситуаций, не делая скидку на то, насколько фантастически прозвучат ваши слова, вы мне рассказываете все, что считаете нужным. Что, где, когда, кто исполнитель и главное — мотив и цель. А я в свою очередь не задаю вопросов, откуда вы это знаете.

Мне решительно понравился этот человек! Его прагматичный, деловой подход позволял жить и работать дальше. Более того, если мы сработаемся, Удилов сможет мне оказывать даже определенное покровительство, прикрывая от нежелательного внимания взамен на информацию.

Я почти физически почувствовал, как железная рука, только что сжимавшая мне горло, отпустила. Тон Удилова тут же поменялся.

— Итак, на что сейчас нужно направить самое пристальное внимание?

— На гостиницу «Россия», — немедленно ответил я, сдержав вздох облегчения.

— На прямой вопрос прямой ответ, — одобрительно хмыкнул генерал-майор Удилов. — Что готовится в гостинице? Снова теракт? Взрывы?

— Пожар, достаточно серьезный, — я хотел положить руки на стол, но глянул на карандаши и передумал, облокотился локтем на спинку стула. — Очаг возгорания на четвертом этаже. Пожар начнется двадцать пятого февраля этого года, примерно в восемь часов вечера. В восемь или восемь сорок пять — в этот промежуток времени.

— Будет исполнитель, как в случае со взрывом в метро? — уточнил Удилов.

— Этого я не знаю. Знаю, что пожар начнется между комнатой спецмероприятий, или по-простому прослушки, и радиорубкой. В одном из номеров между этими двумя точками. Причем полыхнет сразу так, что пламя охватит весь четвертый этаж и начнет распространяться по вентиляционным каналам.

— Это что-то просто невероятное, но, учитывая предстоящую Олимпиаду, вполне укладывается в схему провокаций. Есть что-то еще, на что надо обратить внимание?

— Жертв, если пожар случится, будет много. Но вот кто конкретно погибнет, я не знаю.

— Ваши предложения?

— Пока оставить все как есть, просто держать руку на пульсе, — я немного помолчал, обдумывая свои слова. — Но хотя бы за день-два до события мне нужно получить списки всех, кто остановился в гостинице, какие номера забронированы. Также нужна информация о том, какие мероприятия будут проводиться и кто на них приглашен. Я знаю только о концерте Аркадия Райкина в этот день и встрече выпускников Бауманки.

— Интересно. А я вот не знаю этого — решение о месте проведения концерта товарища Райкина еще не принято. Рекомендовать Аркадию Исааковичу перенести концерт в другой зал я не буду, но усилим оперативные мероприятия. Сегодня у нас девятое января. Есть время подготовиться. Всю информацию по гостинице «Россия» я вам предоставлю. Пока же мы проверим персонал, пожарную безопасность и проведем еще ряд мероприятий. Сделаем это тихо, чтобы не спугнуть противника. Ну что ж… Рад был с вами познакомиться!

— Взаимно, — ответил я, пожимая протянутую руку.

Он проводил меня до дверей. Я вышел в коридор и какое-то время, находясь под впечатлением от разговора, не смотрел по сторонам. Не замечая проходивших мимо людей, машинально со всеми здоровался. Только выйдя на улицу, привел свои мысли в порядок. Что ж, у меня появился реальный союзник. Это радует.

Шел снег, крупные хлопья падали на землю, создавая почти сказочную картину. Вокруг было тихо и спокойно. Всегда бы так…

Я встряхнулся, подошел к служебной «Волге». Николай дремал в кабине.

— Не спи, замерзнешь, — сказал я, заставив его вздрогнуть. Открыв дверь, сел на заднее сиденье.

— Простите, товарищ полковник, задремал. Больше не повторится, — он виновато оглянулся. — Куда сейчас?

— Домой, Коля, домой.

Николай вел машину ровно, без рывков. Мерно работали дворники, сметая снег с лобового стекла, а он все падал и падал.

Я чувствовал себя неважно — сказывалась усталость. Все-таки контузия, пусть и небольшая, не прошла бесследно, в голове немного шумело. Заныло плечо. Приеду домой, надо будет сменить повязку. Интересно, как там мои девочки? Дома не был всего сутки, а соскучился так, будто целую вечность их не видел.

Когда приехали в Кретово, стрелки на часах показали шесть вечера. Я отпустил лейтенанта и поднялся к дверям квартиры. Как там говорят в слезливых мелодрамах: «Дом, милый дом»? Вот что-то подобное я чувствовал сейчас. Подумал, что впервые во всей моей жизни, а ее ни много, ни мало, шестьдесят шесть лет, впервые возвращаюсь действительно домой.

Открыл дверь ключом, прошел в прихожую и опустился на табуретку. Сил не было даже снять обувь.

— Папка! — завопила Леночка.

Дочка кинулась ко мне, прыгнула на колени и крепко обняла. Я поморщился, стараясь аккуратно убрать ее ручонки с больного плеча.

— Володя! Милый! — Светлана сняла с моих колен дочку, присела рядом и, заглядывая мне в глаза, прошептала, то ли спрашивая, то ли констатируя:

— Устал…

Встала, сняла с моей головы форменную папаху, стряхнула на половичок снег, положила ее на вешалку. Помогла снять шинель.

— Какая она, все-таки тяжелая! — воскликнула Света, вешая шинель на плечики. — Разувайся, я пока в шкаф повешу.

Я стащил с ног ботинки, прошел в спальню и прямо в одежде рухнул на кровать.

— Девочки, папа после больницы, ему нужно отдохнуть. Так что идите в свою комнату, а уже завтра будете все рассказывать, — услышал я строгий голос Светланы.

Она отправила дочек в детскую, вошла в комнату и присела на корточки рядом со мной.

— Володя… Володечка, давай помогу раздеться…

Не стал сопротивляться, только кивнул в ответ. Света осторожно сняла с меня китель, галстук, расстегнула форменную рубашку. Ее руки были нежными, прикосновения едва чувствовались.

— Володя… — выдохнула она, увидев мою спину. — Вов, сто раз пожалела, что тогда сказала, чтобы ты шел в КГБ. Работал бы сейчас спокойно фрезеровщиком.

Она вдруг заплакала.

— Светка, ну что ты сырость развела, — я притянул ее к себе, прижал к груди. — Подумаешь, царапины. Не реви, фигня война, главное — маневры.

— Тебе бы все шутить. А мне живой муж нужен. И, желательно, здоровый. Бог с ними, с этими деньгами, проживем. Может, правда тебе уволиться из КГБ?

— Светочка, из КГБ не увольняются. Туда вход рубль, а выход два. Гбистов бывших не бывает.

— Я сейчас бинт принесу и перекись водорода. Надо сменить повязки, — жена выбежала из спальни.

Я встряхнулся. Что-то расклеился на ровном месте, поплыл. Собрался с силами, снял форменные брюки, натянул трико, достал из шифоньера футболку.

— Папочка, ты ранен? — в комнату незаметно просочилась Леночка.

— Мелочи, подумаешь, бандитская пуля, — я весело подмигнул дочке. На лице Леночки сразу отразились испуг и удивление, а потом гордость:

— Папа, ты у меня герой! — вполне серьезно сказала она.

— Ленка, папе надо отдохнуть, — Таня, вошедшая в комнату следом за младшей сестрой, потянула ее за руку, но Леночка уперлась.

Вернулась Светлана с бинтами, рулоном ваты и аптечными бутылочками в руках.

— Девочки, а почему вы здесь? Что я вам говорила делать? Ну ладно уж, раз так, то будете мне ассистировать.

— Будете что? — насторожилась младшая.

— Помогать! — пояснила старшая.

— Да, сейчас мы будем папу лечить, — усмехнулась Светлана. — Идите мойте руки, ведь врачи всегда перед операцией моют руки.

— Ура! Я главный врач! — взвизгнула Леночка и девочки унеслись в ванную комнату.

Следующие полчаса я лежал на животе и улыбался, слушая как спорят дочери, помогая маме менять повязки на моей спине. Света осторожно отдирала пластыри, протирала раны перекисью, накладывала свежую повязку и крепила ее пластырем. Девочки подавали ей ножницы, бинт, вату.

— Мама, а что такое трюм? — спросила Леночка.

— Трюм — это пространство в корабле, которое находится ниже ватерлинии, — попыталась объяснить Света.

— Да нет! — Услышал я голос тещи. Даже не заметил, когда она вошла, но — чтобы хоть одно событие обошлось без нее, такого еще никогда не было. — Трюм — это то, что находится под палубой. Поняла?

— Нет, — честно ответила дочь.

— Леночка, помнишь мы к бабушке Дусе и дедушке Тимофею ездили? — спросил я.

— Помню, — кивнув, ответила дочка.

— Погреб там видела?

Лена снова кивнула.

— Так вот, трюм — это погреб на корабле. Понятно?

— Ага! Теперь понятно! А мне сегодня корабль нарисовать задали, а Сережка сказал, что у корабля есть трюм и я никогда его не нарисую.

— Хитер твой Сережка! Чтоб рассмотреть трюм и даже его содержимое, корабль нужно нарисовать в разрезе. Тогда все будет хорошо видно.

— В разрезе? Это как.?

— Потом покажу, — пообещал я и переключился на другую тему. — Ну что, медсестры, закончили? Кормить отца будете?

Я встал с кровати, натянул футболку и всей семьей мы потопали на кухню.

На ужин сегодня были молочный суп и бутерброды — батон с маслом.

— Свет, а посерьезнее ничего нет? — я нехотя поводил ложкой в белой жиже. Не люблю молочные супы, ни с рисом, ни с вермишелью.

— Здоровое питание — залог здоровья! — отрезала теща.

Но Света молча достала из холодильника колбасу, нарезала и положила на тарелку. Я с удовольствием добавил толстые ломти на бутерброды. Навернул три штуки, запил чаем.

— Таня, чего сидишь? Ты должна доесть весь суп. У меня в твои годы вообще не было еды, мы работали на поле, и ложились спать без ужина, — строгим воспитательным тоном начала свою обычную песню Валентина Ивановна.

— Ба, гляди: у меня угол наклона тарелки больше, чем изгиб ложки, суп не подцепляется на ложку, — Таня продемонстрировала, как молочный суп выливается с ложки.

— Надо взять транспортир и измерить угол наклона тарелки, — предложила Светлана.

— Господи, вы поесть без циркуля можете? — возмутилась Валентина Ивановна. — Доедай давай!

— Не буду. Я сыта! — уперлась Таня.

— Валентина Ивановна, ну наелась Танюша, не надо силком кормить, — вступился я за дочку. — Девочки, скажите бабушке спасибо и можете идти.

— Ура! — закричали девчонки и выскочили из-за стола. — Спасибо, ба!

— Вот балуешь ты их, Володя. Они так совсем от рук отобьются, — попеняла мне теща.

Я проигнорировал ее недовольство, тоже встал из-за стола.

— Спасибо за ужин, все было вкусно.

Прошел в спальню, лег и сразу же выключился.

Глава 14

Утром меня никто не разбудил. Радио я не слышал, будильника тоже. И только когда приехали врачи из кремлевской больницы, Валентина Ивановна растолкала меня. Я, толком не проснувшись, подставил спину и просто переждал осмотр. Врач был незнакомый, а медсестра — та самая женщина-колобок — умело и быстро сделала перевязку. Морщился, слушая ее сюсюканье и обрадовался, когда они собрались уходить. От ее «бинтиков-ваточек-раночек» уши уже сворачивались в трубочки.

— Может, чаю попьете? — предложила Валентина Ивановна.

— Нет-нет, спасибо! — отказался врач. — Мы торопимся.

На круглом лице медсестры появилась разочарованная гримаса. Она бы точно не отказалась. Теща метнулась на кухню и вышла с большим пакетом пирогов. Всучила, несмотря на протесты доктора.

— В дороге поешьте, пироги отличные, нигде таких больше нет!

— Ой, спасибо! — кругленькая медсестра сразу сунула руку в пакет, достала пирожок и надкусила. — М-ммм… Вкуснотища!

Врач ухватил ее за рукав и буквально утянул за двери.

— Смотри, какая ты у нас важная птица, — проворчала теща, закрывая за ними двери. — К тебе врачи на дом ездят, а ножками до поликлиники сходить не судьба.

— Валентина Ивановна, а любимому зятю пирожков предложите?

— Яду бы тебе предложить, да жаль, нет его в свободной продаже, — Валентина Ивановна поджала губы и гордо удалилась в зал. С счастью, мысли ее были не столь злобные, как слова. Так что опасаться покушений со стороны тещи мне не приходилось. Я лишь покачал головой и усмехнулся, когда она со стуком захлопнула двери. Включила телевизор и сделала громкость на полную.

— Господа, я вас жду послезавтра ко мне. Откушать. Я надеюсь, вы не откажетесь поставить подписи под моим завещанием? — послышалось из-за двери.

Телеспектакль, кажется, Островский, «Лес». Кстати, довольно неплохой, в постановке Малого театра. Режиссер великий Ильинский. Я его смотрел в двадцать пятом году в интернете. Не знаю, что уж меня торкнуло, я вообще-то не театрал, но увлекся и досмотрел до конца. Однако, сейчас я бы тоже не отказался «откушать».

Кофеварка, к счастью, стояла в шкафу. Не хотелось бы собачиться с тещей, убери она снова кофемолку и турку в свои тайные закрома. Сварил кофе, налил чашку и, наслаждаясь ароматом, сделал первый глоток. После второй чашки почувствовал, что окончательно проснулся. Поставил на плиту чугунную сковороду, нарезал сало, лук, быстро поджарил. Разбил сверху три яйца и, поставив сковородку на железную подставку, приступил к завтраку. Почему-то яичница на сале получается особенно вкусной, когда ешь прямо со сковородки.

Зазвонил телефон. С работы? Надеюсь, что да! Я еще неделю буду на больничном, хотя, положа руку на сердце, я бы сбежал на службу уже сейчас. Не представляю, как вынесу неделю один на один с тещей.

— Полковник Медведев слушает, — бодро произнес я, надеясь услышать в трубке голос Рябенко.

— Володечка, сынок! Радость-то какая! — прозвучал в трубке голос матери Медведева, Евдокии Федоровны. — Зоя родила!

— Опять мальчика? — со смехом спросил я. Получается, в четвертый раз стал дядей.

— Девочку, Володя, девочку!!! — прямо-таки закричала в трубку Евдокия Федоровна.

— Как назвали? — задал дежурный вопрос.

— Не помню… — растерялась Евдокия Федоровна. — Имя какое-то не наше, иностранное, трудное. Меня соседки спрашивают, мол, Евдокия, как внучку-то назвали, а я вспомнить не могу. Стыдоба-то какая!

— Анжеликой назвали! — вмешался в разговор Тимофей Федорович, который забрал у жены трубку. — Ликой будем звать, нормальное имя, а мать все никак не запомнит. Хотели сначала Аленкой, но Вася вот такое имя дочери выбрал. А у тебя как с работой, сын? Сможешь вырваться?

— Пока не знаю, обещать не буду. Но скорее все-таки «нет», чем «да».

— Понимаю, служба… — глубоко вздохнув, протянул отец.

— Передавайте мои поздравления Ваське и Зое! Сами-то как?

— Да нормально. Я печку топлю, мать блины печет. Что с нами сделается? На пенсии-то делов не так и много. Телевизор вон смотрим. Ну, бывай, сын! Внучек за меня поцелуй, супруге и сватье поклон передавай.

— Ну что там⁈ Что⁈ — за моей спиной стояла, ожидая новостей, Валентина Ивановна.

Я и не заметил, как она вышла из зала. Вот ведь любопытная женщина. И слух у нее что надо — даже при орущем телевизоре услышала звонок.

— Племянница у меня родилась, — сообщил ей. — Родители вам привет передают.

— Им тоже, — ответила теща и добавила:

— Вот и вещи детские теперь пригодятся. А ты все ругался, что квартира захламлена. А я все, что девочки носили, сохранила. Надо собрать и отвезти.

Всю следующую неделю квартира напоминала мне секонд-хенд в день нового завоза. Теща и жена доставали из стенки, с антресолей, из кладовки мешки и баулы, сумки и свертки. Казалось, они никогда не кончатся! Девочки принимали во всем этом мероприятии самое активное участие — примеряли мамины платья, бабушкины юбки, рассматривали свои старые вещи.

— Лена, смотри, какая маленькая кофточка! Она дедушкиному Дружку как раз будет. Давай скажем, чтоб надели на него, он тогда мерзнуть не будет!

— Таня, ты вообще глупая что ли? — Лена покрутила пальцем у виска, — Ну зачем Дружку шерстяная кофта, если он сам шерстяной, от природы?

Я рассмеялся, сгреб девчонок и вынес из зала. Мы оделись и следующие полчаса играли во дворе в снежки. Я уже и забыл, какая это радость: вот так, не думая о проблемах, просто сгребать снег ладонями, сминать из него кругляши и бросать в противников, стараясь увернуться от встречных атак. Потом все вместе дружно лепили снеговика. Он получился у нас немного кривобоким, но девочки решили, что красивее не бывает.

Из подъезда вышла Светлана с шапкой и шарфом. Она дала Леночке морковку, я поднял дочку и она воткнула ее в центр снежной головы. Глаза сделали из черных камешков. Линию улыбающегося рта выложили из ягод рябины, которые сорвали тут же, во дворе. Потом водрузили на голову снеговика старую шапку-ушанку и обмотали ему шею шарфом.

— Мама! Он у нас как на открытке получился! — радостно воскликнула Таня. — Жалко, весной растает.

— А мы его в холодильник поставим, он у нас там жить будет! — тут же нашла выход Леночка.

Мы со Светланой присели на качели, и улыбаясь, наблюдали за дочками.

— Представляешь, я даже не знала, что мама не выбросила вещи, которые мы когда-то носили. Она с ними просто физически не может расстаться. Говорит, что сама даже мечтать не могла о такой одежде, все детство в старых платьях пробегала. А в войну вообще не до красоты было. Так жалко ее…

— Детство всегда накладывает отпечаток на человека. Собственно, вся судьба закладывается еще в детстве, — ответил я общей фразой. Я понимал мотивы тещи, но не мог оправдать ее скопидомство.

— Хорошо, что наши девочки будут жить в счастливой стране, без войны, без всех этих ужасов, — она положила мне голову на плечо и мечтательно произнесла:

— Мне иногда хочется жить где-нибудь, где тепло. Лучше у моря. А потом подумаю: как же зимой без санок, без лыж, и вот без этого, — она указала рукой в сторону девочек, которые с визгом валялись в снегу, делая «ангелочков».

— Ты права, интересней, когда есть разнообразие, — согласился я с женой. — Но давай уже домой, а то девчонок застудим.

Мы вернулись в квартиру. Возле дверей стояли три больших матерчатых мешка с детскими вещами.

— Володя, вынеси в гараж. Надо будет отвезти Зое. Там все — от пеленок и до третьего класса хватит.

Валентина Ивановна с сомнением глянула на меня и добавила:

— Хотя нет, если в вашу породу пойдет, то до первого. Или до подготовительной группы в детском саду. У вас все высокие.

Я без пререканий вынес мешки в гараж. Выбрал место почище, поставил. И решил, что лучше всего завтра и отвезти. В принципе обернусь за день туда-обратно, можно будет не оставаться на ночевку.

Но, говорят, что если хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. Едва я вошел в прихожую, как раздался звонок телефона. И в этот раз звонил уже Рябенко.

— Володя, как здоровье? — начал он издалека.

— Все в норме, товарищ генерал. Подумаешь, пара царапин, — небрежно отмахнулся я от заботы.

— Тогда завтра с утра закрывай больничный — и на работу. К двум подъедешь — и дуй сразу в Кремль. Леонид Ильич распорядился, чтобы ты присутствовал на заседании Конституционной комиссии.

— Понял. Завтра приступаю к работе.

— Тогда до встречи, — сказал генерал и отключился.

Я хмыкнул, положил трубку и снова отправился в гараж. Принес мешки, поставил их в зал.

— Володя, зачем⁈ — опешила теща.

— Не получится завтра отвезти, на работу вызывают. Давайте перепакуйте все, а я почтовыми посылками отправлю.

Валентина Ивановна качала недовольно головой, но особо не спорила. Достала из бездонных недр чехословацкой стенки отрезы небеленой ткани, а меня отправила в кладовку, принести швейную машинку.

Потом теща до самой ночи строчила мешочки, а Светлана, упаковав посылки, длинной цыганской иглой зашивала края. Помочь я им не мог, да и не требовалась моя помощь, поэтому устроился на диване с книгой. Взял с полки томик Жюля Верна, «Дети капитана Гранта» — когда-то в детстве зачитывался этим романом. Больше всего в книге мне нравился нескладный, рассеянный профессор Паганель. Даже сейчас, читая сцену, где он вылез из каюты, не заметив, что перепутал судно, я посмеивался.

В комнату забежали дочки.

— Папа! Вот скажи, чей рисунок лучше? — Таня протянула мне альбомный лист.

На бумаге был изображен пионер в красном галстуке. Он летел на ракете, оседлав ее на манер коня. Небо было темным, и чтобы никто не перепутал, с краю неба большими буквами написано: «Космос».

— Конечно, мой! — без тени сомнения заявила Леночка, протягивая мне свою картинку. На ее рисунке я увидел сказочный замок. В высокой башне (на мой взгляд немного кривоватой), сидела букашка с длинной косой, на конце которой красовался красный бантик.

— Пап, это средние века и замок с принцессой. Я еще рыцаря дорисую. Пап, а ты бы хотел жить в Средневековье? Представь, какая красота: замки, принцессы, рыцарские турниры!

— Антисанитария, чума и костры с ведьмами, — с умным видом прокомментировала старшая дочка.

— Это в твоем мире костры с ведьмами! — закричала обиженная Леночка. — А в моем мире только счастье и принцессы! А принцессы даже ветрянкой не болеют! И пусть чума тоже тебе остается.

Я рассмеялся. Да, из Тани еще та заноза вырастет! Но насколько разные все-таки дети. Лена эмоциональная, безудержная, напористая. Таня спокойнее и рассудительнее, но себе на уме, ей проще согласиться, а потом делать по-своему, тихо, без конфликта.

— Девочки, не спорьте! Оба рисунка хорошие, но никакой не лучше.

— Это почему? — обе насупились, разглядывая свои «шедевры».

— Потому что они разные, — ответил я и предложил:

— Пойдемте я вам книжку почитаю? Только сначала почистить зубы и надеть пижамы.

Дочки убежали, попутно споря, кто будет первой чистить зубы. Когда я пришел в детскую, они уже лежали в своих кроватях. Я читал вслух о приключениях двух детей, отправившихся на поиски своего отца. Но то ли чтец из меня был аховый, то ли девчонки устали, наигравшись в снежки, но через десять минут чтения они обе крепко спали.

Утром я загрузил тещу и посылки в копейку. Сначала доехал до поликлиники, где забрал уже закрытый больничный, потом подбросил тещу до почты. Занес в помещение посылки, положил на стойку — благо, очереди не было. Валентина Ивановна тут же всучила мне пачку бланков — заполнить. Присел за столик и вытаращил глаза: на столе стояла чернильница, рядом с ней лежали самые настоящие перьевые ручки. Простенькие — деревянная палочка с прикрепленным к ней пером. Я совсем забыл, что года до восемьдесят второго — восемьдесят пятого такие вот чернильницы были неотъемлемым атрибутом советской почты. Макнул перо в чернильницу и тут же капнул жирную кляксу на бланк. Вот так всегда. Вспомнилась школа, чернильницы-непроливайки, которые все равно проливались, и часто прямо в портфеле. Перьевые ручки. Уроки чистописания, где учителя старались добиться от нас правильного наклона буквы, утолщения в нужном месте, объясняли, когда нужно сильнее давить пером, и как, легко касаясь бумаги, провести тонкую линию. Я ненавидел эти уроки тогда, и сейчас, слава богу, писать перьевой ручкой нет никакой необходимости. Я достал из нагрудного кармана шариковую авторучку, и принялся быстро заполнять бланки. Валентина Ивановна скривилась, макнула перо в чернила. Почерк у нее был каллиграфический, но чего тут удивляться — все-таки учительница.

Оператор почтовой связи, женщина неопределенных лет, очень медленно взвешивала посылки, потом так же медленно смазывала сургучом швы и прижимала к ним почтовый штемпель.

За нами уже собралась большая очередь.

— Кому столько шлете? — полюбопытствовала пожилая женщина, стоявшая за нами.

— У зятя племянница родилась, — тут же охотно отозвалась Валентина Ивановна. — Так боялись, что снова мальчик родится — у них уже три сына! Но повезло — девочка!

— Поздравляю! — сказала женщина, но не слишком искренне. Было видно, что ей надоело стоять в очереди. Потому она больше обрадовалась бы нашему уходу с почты, чем рождению детей в незнакомой семье.

Чтобы скоротать время в очереди, женщины еще говорили о детях, внуках, закатках на зиму и рецептах блинов. Со стороны казалось, что они давние знакомые, хотя на самом деле видели друг друга впервые. Да уже, это вам не 2025 год с его социальной дистанцией в полтора метра.

Пока теща отправляла посылки, я заполнил телеграмму. Поздравил Василия Панкратова и сестру Зою с рождением дочки Анжелики.

Взмок, пока сделали все почтовые отправления. Вышел на морозный воздух и с удовольствием подставил лицо свежему ветру.

Валентина Ивановна потребовала, чтобы я завез ее к подруге на Профсоюзную улицу. Куда денешься? Отвез, высадил у пятиэтажки. Профсоюзная — одна из первых улиц в Москве, которую застроили хрущевками.

В Кретово вернулся только в половине двенадцатого. Наскоро пообедал, разогрев вчерашнюю гречку. Микроволновка сейчас бы очень пригодилась, но увы — до того, как она появится на каждой кухне, еще лет пятнадцать — двадцать.

Надел форму, на голову водрузил свою новую папаху. Интересный, кстати, головной убор, никогда раньше не носил. Ведь своей прошлой жизни я до звания полковника не дослужился, и папаха мне была не по чину.

В половине второго я уже был в Кремле. Прошел в кабинет Брежнева, в комнату для охраны. Рябенко ждал меня там.

— Ну наконец-то! Смотрю, Володя, ты совсем расслабился. Не рано ли героем себя почувствовал?

Генерал сделал строгое лицо, пристально меня рассматривая. Глядя ему в глаза, я прочитал мысли Александра Яковлевича:

«Как бы не зазнался наш новый полковник. Все-таки Леня его выделяет сильно, а парень молодой. Огонь и воду прошел, но выдержит ли испытание славой? Затянут медные трубы, как Ивана-царевича».

Мне беспокойство Рябенко было приятно, но вот по поводу «медных труб» он зря волновался. После непонятных восьмидесятых, веселых девяностых и жирных нулевых вряд ли у меня снесет крышу от возможности карьерного роста и сопутствующей ему власти. Так-то я вообще не интриган, и не карьерист.

То, что я теперь задумал и постепенно начинаю реализовывать, делаю не ради себя или каких-то эгоистичных соображений, а ради всего советского народа. Да, я буду лезть наверх, но совсем по другим причинам. Это не личностный рост, у меня есть другая мощнейшая мотивация — я хочу сохранить Советский Союз!

Из рабочего кабинета вышел Леонид Ильич Брежнев.

— Ну что, все готовы? — заметив меня, он улыбнулся. — Володя, ты у нас герой! Надо орден давать!

— Леонид Ильич, за что? — я скромно развел руками в стороны. — Я просто выполняю свою работу…

— Это у тебя теперь работа такая — бомбы обезвреживать? А когда ж ты меня охранять будешь? — пошутил Генсек.

— Одно другому не мешает, Леонид Ильич, — вступился за меня Рябенко.

Брежнев рассмеялся.

— Не поспоришь с тобой, Саша, не поспоришь. Давайте пойдем уже, нехорошо заставлять людей ждать.

Глава 15

Заседание Конституционной комиссии проходило в овальном зале Кремлевского дворца. Задуманный архитектором Казаковым как связующее звено между двумя корпусами здания, этот зал действительно поражал своим великолепием. Он находился на втором этаже, сразу над въездом во внутренний двор. От купола невозможно было оторвать глаз и каждый, кто входил сюда впервые, обязательно задирал голову вверх.

Я тоже непроизвольно глянул вверх, но, спохватившись, отвел взгляд от лепного потолка.

Посмотрел на длинный сплошной стол, который соединялся по кругу. В центре на полу находилась декоративная тумба. Удобные стулья с мягкими спинками и подлокотниками почти все были заняты согласно регламенту.

Когда вошел Леонид Ильич, члены рабочей группы встали. Капитонов — настоящий Капитонов, а не мой Капитошка — зааплодировал. Он всегда начинал первым хлопать в ладоши. Я внимательно посмотрел на него, словно пытаясь найти следы Вани Полторацкого. На мое счастье, Капитонов ничего не помнил из того, что происходило, когда в его теле находился попаданец. Хотя, что-то, кажется, его беспокоило. Капитонов всегда смотрел на меня с подозрением и тревогой. Он безуспешно пытался вспомнить, что нас недавно связывало. И пугался этих своих провалов в памяти. Вот и сейчас в его голове вертелись не очень хорошие мысли:

«Он ведь знает о моем недомогании больше, чем я сам. До сих пор ничего не помню из того периода. Считай, два месяца из памяти как корова языком слизала. Только бы Медведев не доложил Брежневу о моей проблеме… Надо будет с ним аккуратнее себя вести, еще аккуратнее».

За время, прошедшее после возвращения Вани Полторацкого в 2025 год, Капитонов уже два раза подходил ко мне и горячо благодарил.

— Спасибо, Владимир Тимофеевич, спасибо, что помог тогда мне в Завидово! Вовек не забуду.

Меня его благодарность напрягала. Потому что в мыслях его я читал, что он сам не знает, за что благодарит. Таким образом этот опытный интриган пытался меня вытянуть на откровения. Чтобы я ему рассказал, о чем мы беседовали в дни его «беспамятства». Но я не поддавался на эти нехитрые провокации. Решил, пусть лучше Капитонов считает себя обязанным мне за сохранение его тайны и заодно слегка опасается. Мало ли, в будущем понадобятся от него какие-то услуги. Вот тогда и пообщаемся подробнее.

Переведя взгляд с Капитонова на других гостей, я неприятно удивился присутствию за круглым столом Гвишиани. Странно, что он вообще не под арестом. Институт системных исследований хоть и потрясли серьезно проверками, но не закрыли. Гвишиани по-прежнему возглавляет его. Я помню, как Андропов говорил, что сам присмотрит за этим ушлым грузином. Дескать, чтоб я пока не лез в это дело. Хм… Признаться, меня это уже наводит на кое-какие подозрения по поводу самого Юрия Владимировича…

Посмотрел на других присутствующих и словно обжегся — в одном из кресел сидел человек, который со временем станет кошмаром для многих советских людей. Доброе благообразное лицо и та самая характерная отметина на лысине. Ну здравствуй, Майкл Горби… И ты здесь…

Рабочая группа Конституционной комиссии не собиралась с апреля семьдесят третьего года, когда был согласован предварительный проект Конституции Советского Союза. Проект разослали всем членам комиссии, полный состав которой сто с лишним человек, и — тишина на четыре года. Сегодняшнее заседание рабочей группы не объяснить даже надвигающимся шестидесятилетием Октябрьской революции. Но как только начал говорить Брежнев, все встало на свои места.

— Сегодня у нас не заседание Конституционной комиссии, как было объявлено вначале, а просто собралась рабочая группа и приглашенные товарищи, которые приняли активное участие в обсуждении.

Если во время моей работы по осторожной корректировке истории и случались моменты, когда я опускал руки, то теперь тоже наступил один из них. Здесь я не смогу повлиять ни на что, улучшить советскую конституцию не получится — не только из-за недостатка своих знаний в области законотворчества, но и в силу того, что лучше было бы переписать ее с нуля.

Я очень не люблю американцев, но не могу не признать, что их Конституция дает советской фору в сто очков. У американцев все просто, кратко и по делу: Декларация независимости, где изложены основные принципы, и сама Конституция, где прописаны процедуры разделения властей и регламент выборов в высшие органы власти. А то, о чем отцы-основатели не могли знать, дополнено поправками к Конституции. В том числе — знаменитый Билль о правах, принятый в виде поправок, с четвертой по десятую.

В Советском Союзе весь смысл Конституции передавался декларациями. Такими вот, например: «Великая Октябрьская революция, совершенная рабочими и крестьянами России, под руководством Коммунистической партии во главе с В. И. Лениным, свергла власть капиталистов и помещиков, разбила оковы угнетения, установила диктатуру пролетариата и создала Советское государство — государство нового типа, основное орудие защиты революционных завоеваний строительства социализма и коммунизма».

И это только начало преамбулы — или вводной части! Сама вводная часть занимает три страницы. Лично я в свое время не осилил даже эти три, не говоря уже о полном тексте. В школе КГБ, когда я пытался читать Конституцию СССР на занятиях по конституционному праву, мне казалось, что я держу в руках книгу с заклинаниями. А сейчас я наблюдаю, как серьезные люди с серьезными лицами обсуждают эти громоздкие и зачастую размытые словесные конструкции.

Я с нетерпением ждал, когда закончатся все эти «ритуальные заклинания» вперемешку с лихорадочным поиском виновных и неуклюжими отмазками, почему работа не была сделана вовремя.

Пока длилось неинтересное для меня обсуждение, наблюдал за Горбачевым. А тот просто светился от радости. Чувствовал себя победителем. Думал: «Ну наконец-то меня заметили! Наконец-то пригласили! Я участвую в историческом заседании!».

Что тут сказать? Тщеславие — хороший энергетик, и Горбачева оно вознесет высоко. Но в той реальности, где рядом с Генсеком не было «обновленного» меня. Так что еще посмотрим, Миша, посмотрим…

Спустя некоторое время, слово дали и Горбачеву. Чтоб этого добиться, он тянул вверх руку. Как ученик, который хочет, чтобы учитель заметил его и похвалил при всех.

Но если другие читали по бумажке, не отрывая глаз и часто бубня без выражения, то Горбачев сразу начал говорить как с листа, но самостоятельно. При этом довольно энергично и эмоционально. Правда, по сути — ни о чем.

— Я хотел бы заострить, товарищи, внимание ваше на том, что у нас еще до сих пор принижена роль Советов народных депутатов.

— Как принижена? — удивился Борис Николаевич Пономарев, председатель рабочей группы. — У нас советы снизу доверху — это же основа основ нашей государственности!

— Я имел ввиду это, но и в то же время хотел еще раз подчеркнуть, усилить и углУбить роль Советов в нашей государственности и закрепить за ними контрольные функции. Они у нас безусловно присутствуют, но надлежащим образом не оформлены и не подчеркнуты…

Господи, он сам-то понял, что сейчас сказал?

Мне вспомнился случай из моего «гуляевского» детства. Я не выучил урок. Тема была по истории древнего мира, о рабстве в древнем Риме. Учительница не то, чтобы строгая, но стоило только запнуться, отвечая у доски, как она сразу лепила двойку. Я начал отвечать и вдруг с ужасом обнаружил, что из головы вылетели даже те обрывки темы, которые знал. Понес всякую ахинею, только чтобы не останавливаться. Сначала побаивался, но учительница только кивала головой, думая о чем-то своем и вообще не вслушиваясь в мои слова. Я осмелел и пересказал вкратце содержание фильма «Тени исчезают в полдень», но в древнеримском антураже.

— Садись, пять! Вот дети, берите пример с Вовы Гуляева. Так надо отвечать у доски!

Половина класса грохнула смехом, вторая завидовала молча и офигевала, как мне повезло, что училка все прослушала.

После речи Горбачева у меня осталось похожее чувство. Вроде он воспользовался антуражем, но забыл вложить в свою пламенную речь какую-либо мысль.

Но это понимал не только я. Брежнев криво улыбнулся и произнес в микрофон:

— Хорошо, хорошо, Михаил Сергеевич. Расширим и углУбим.

Я уже достаточно хорошо знал Брежнева, чтобы уловить легкий сарказм в его словах.

— Я думаю, члены рабочей группы учтут ваши ценные предложения, спасибо, — Генсек поблагодарил Горбачева, тем самым закончив его выступление.

А Горбачев даже не понял, что его поставили на место. Он сиял, как начищенный пятак. «Сам Леонид Ильич меня похвалил, теперь просьбу о переводе в Москву точно удовлетворят! Но просить лучше не напрямую, а через людей», — радостно думал он.

Если бы Горбачев мог прочесть мысли Брежнева на счет себя, он бы так не радовался.

«Какой назойливый молодой человек. Вроде бы ничего плохого не сказал, но такой осадок в душе остался нехороший. И чего Андропов за него просил?», — думал Брежнев.

А я сделал в уме очередную пометку. Так вот кто протежирует Горбачева! Но зачем? Неужели Андропов не видит гнилой сущности этого человека? Впрочем, он ведь и Гвишиани не позволил арестовать. Да уж… А ведь при таком раскладе сил, мои задачи становятся на порядок сложнее. Как скорректировать историю в нужном направлении, если на пути непреодолимой преградой возвышается сам председатель КГБ?

Заседание закончилось и Брежнев с сопровождающими первыми покинули зал. Выходя, Леонид Ильич будто в сторону произнес с печальным вздохом:

— Болтаем, болтаем, болтаем. Когда же дела делать будем?

Понимая, что замечание риторическое, и Рябенко, и Александров-Агентов, который присутствовал на всех мероприятиях с участием Генсека, тактично промолчали. Мы с Солдатовым переглянулись.

Когда Леонид Ильич уже сел в машину и я привычно устроился на откидном сиденье правительственного ЗИЛа, Генсек повернулся ко мне и попросил:

— Володя, я знаю, ты сегодня еще на больничном, но мне бы хотелось поговорить с тобой.

— Конечно, Леонид Ильич, какие вопросы, — ответил я.

До самого Заречья Брежнев больше не сказал ни слова. Остановив машину возле госдачи, Леонид Ильич вышел из салона и направился к дому. Я пошел за ним, а Солдатов, пользуясь моим присутствием, сразу направился проверять посты.

В семь подали ужин.

Меню Леонида Ильича и так не отличалось разнообразием, но сегодня было совсем скудным. Творог без сахара и снова салат «Витаминный» — капуста с морковью. Меня от такого сочетания продуктов обязательно бы пронесло, но Леонид Ильич всегда так ужинал.

Ежедневные взвешивания давно стали нормой, и каждым потерянным килограммом Генсек гордился, как большим достижением. После охоты в Завидово, когда я сделал ему первую установку на похудение и отказ от курения, прошло довольно много времени. И уже появились результаты. Брежнев не только перестал просить покурить возле него, но даже как-то однажды заявил:

— Если по-настоящему захотеть, каждый сможет бросить курить! Вот берите с меня пример! Уже два месяца даже не вспоминаю о сигаретах. Ни малейшего желания больше не возникает нюхать этот едкий дым.

Ну-ну, мысленно усмехнулся я. Как же, сам он бросил! Но вслух ничего не сказал, разумеется.

Так же и с лишним весом. Пока еще весы использовались, но результат тоже радовал Брежнева. Он восторгался:

— Килограмм!!! Целый килограмм ушел!

Насколько я помню, этот невроз по поводу излишней полноты у Брежнева начался с подачи Родионова — предыдущего личного врача…

Поужинав, Леонид Ильич направился в кинозал. В небольшом помещении остались только мы. Александрова-Агентова он отпустил сразу после совещания в Кремле. Рябенко простился с ним там же.

Мы уселись на удобные кресла перед большим, во всю стену, экраном. Затрещал проектор и луч света упал на ткань. Сначала показали тележурнал.

Первый сюжет назывался «Дорогу предприимчивым!» — и на экране появилось придорожное кафе в Московской области. Располагалось в брошенной столовой. Голос за кадром:

— Более пяти лет пустовало помещение бригадной столовой в деревне Большие Озерки. Колхоз «Светлый путь» в свое время построил ее для строителей, возводящих молочно-товарный комплекс неподалеку от села. Строительство успешно завершилось пять лет назад. Для работников комплекса открыта прекрасная столовая, а это здание оказалось ненужным. Семья Долгополовых взяла в аренду помещение и собственными силами отремонтировала его. Сейчас это любимое место как жителей совхоза, так и водителей, проезжающих по трассе Москва — Волгоград. Давайте спросим у посетителей, нравится ли им здесь.

На экране появился обычный водитель, на фоне большегрузного КамАЗа.

— Вообще удобно! Раньше всухомятку питались, что из дома возьмешь, что по пути в магазине купишь, а теперь я остановился, поел горячее, все как полагается — первое, второе, салат, компот и плюшки разные. Как дома побывал! И недорого. Цены как в обычной столовой. Ну, может, подороже чуть-чуть. Но зато как вкусно!

Дальше шли еще несколько сюжетов о новых начинаниях. Мини-пекарня в Костроме, в новом районе. Ферма, взятая на подряд на Алтае. Заброшенная мельница, которую крестьянская семья восстановила и запустила в работу — это в Поволжье…

— Таких семейных предприятий, основанных на личном труде, с каждым днем становится все больше и больше.

На экране мелькали кадры швейных, авторемонтных мастерских, строительных бригад, работающих на косметическом ремонте и строительстве частных домов, небольшие кондитерские цеха, в которых продавали торты и пирожные, мастерские по ремонту бытовой техники, к которым выстраивались очереди…

— Вот, Володя, смотри. С твоей легкой руки пошло дело. — Леонид Ильич посмотрел на меня серьезно и ждал ответа.

— Я здесь причем? — я скромно пожал плечами. — Все это не моя идея, все это давно было, просто тайком. Теперь люди не боятся, работают в открытую. И им хорошо, и покупателям, и государство не будет о мелочах голову ломать.

— Все так, но ты подтолкнул меня к этим изменениям. А вот сегодня, я вижу, ты тоже разочарован заседанием?

— А чем там очаровываться, Леонид Ильич? Пустая трата времени. Вы правильно сказали — болтают.

— Ты знаешь, Володя, как я отношусь к людям? — спросил Леонид Ильич и сам же ответил на свой вопрос:

— Я либо доверяю человеку — раз и навсегда, и все его слова принимаю на веру. Либо не доверяю, но работать с ним буду. Потому что человек хорошо работает, потому что деловой и хватка у него есть, потому что грамотный специалист в своей отрасли. Ты мне никогда не льстил, никогда не врал. И ты отдашь свою жизнь за меня — это я знаю и сам видел. Вот скажи мне, Владимир, в чем проблема советской экономики? На твой взгляд?

— Леонид Ильич, не лучше ли спросить специалистов? — вопросом на вопрос ответил я.

— Кого спрашивать? Моего сына, который сейчас занимает должность первого заместителя министра внешней торговли? — Генсек поморщился, как от зубной боли. — Или Патоличева? Министра внешней торговли? Который тут же вывалит на меня три короба гладких слов и кучу красивых цифр, но все это будет так далеко от реальности, что до правды не дотянуться. Так что не юли, говори как ты сам думаешь.

Я и не стал юлить.

— На прямой вопрос — прямой ответ, Леонид Ильич, — решил я пойти ва-банк. После такого киножурнала, который стал подтверждением моей правоты, я уже не мог останавливаться на полпути.

— Начну с семьдесят четвертого года, когда в СССР появилась сверхприбыль с продажи нефти. Вы помните, как выросли цены на нефть в семьдесят четвертом?

Леонид Ильич утвердительно кивнул. Я продолжил:

— Страна получила многомиллиардные суммы в свободно конвертируемой валюте. И на что были потрачены деньги? Закуп зерна в Канаде! Причем в таких количествах, что канадские фермеры просто озолотились и плакали от счастья. А куры из Голландии? Простите за каламбур, но такая покупка курам на смех — для нашей огромной страны с мощным сельским хозяйством скупать кур и зерно не самого лучшего качества у капиталистов? Стоит задать вопрос: а что случилось с нашим собственным зерном? На той же целине, например? Я уже не говорю об Алтае, Кубани, Ставрополье, Воронеже. А еще хлебородные Ростовская, Курская и Орловская области. Куда делся хлеб? Ведь там и черноземы, и климат благодатный. И это я еще молчу про Украину.

Генсек слушал внимательно, слегка покачивая головой, и молчал. Минут пять обдумывал мои слова. Потом снял трубку телефона, который стоял рядом, на столике, и жестко приказал:

— Завтра с утра Патоличева ко мне. С докладом. И соедините меня с Кунаевым. Вы кому напоминаете о разнице во времени⁈ Разбудят, не развалятся.

Я не стал мешать разговору, прошел в кинобудку. Приказал киномеханику прекратить показ и отпустил его на час раньше с работы. Но мне было слышно, как Брежнев громыхал в трубку, разговаривая с первым секретарем Компартии Казахстана:

— Что ты меня, Димаш, в заблуждение вводишь? Миллиард пудов казахского хлеба… А сколько из этого миллиарда сейчас у тебя в элеваторах лежит⁈ Сгорело все к чертям! Какая разница, кто сказал? Да люди сказали! Давай проверку проведем. Все объективно будет. И не юли мне, не юли! Мы с тобой вместе на Целине мерзли и ты что, не можешь просто приехать и сказать, что тебе нужны элеваторы? Как, несколько раз докладывал? А кому?..

Дальше я не стал слушать, закрыл кинобудку и вышел, остановившись у дверей кинозала. Попытался представить, что будет завтра в кабинете Брежнева на Старой площади — картина получалась интересная.

Кажется, полетят головы…

Глава 16

Головы не полетели, но Брежнев взялся за правительство круто. Следующие две недели проводил постоянные совещания и устраивал разборы полетов.

После таких мероприятий Леонид Ильич сильно выматывался. Но пешие прогулки не прекратил. Даже несмотря на усталость и серьезные морозы, он все равно за километр от госдачи выходил из машины и шел к дому пешком. Помня историю с Мастерсом, я лично контролировал проверку окрестных лесков и рощиц. И пока никаких «случайных наблюдателей» мы не встречали.

— Вот смотри, Володя, как хорошо вокруг! — любовался зимней природой Леонид Ильич. — Какая красота, какое спокойствие. Я, когда тут иду, всегда думаю, а сколько еще мне осталось этой красотой любоваться? Хорошо, что нахожу хоть немного времени посмотреть вокруг, подышать полной грудью… Все дела, дела, дела… Только и живу нормально, что на охоте или рыбалке. Хотя и там умудряются с вопросами пролезть. О, смотри, заяц сиганул! Эх, сейчас бы ружьишко…

Леонид Ильич смотрел в сторону леска и в глазах была такая тоска, что я задумался: а что мы в будущем вообще знаем о Брежневе? Воспоминания разных людей, мемуары современников — все это написано об исторической личности, о Генеральном секретаре Союза Советских Социалистических Республик. Время его правления после перестройки называли застоем, но ближе к 2025 году многие стали называть золотым веком. А вот человека, так долго державшего на своих плечах это золотое для Советского Союза время, за должностью и не видели вовсе. Человека сильного, волевого, но при этом очень доброго и даже сентиментального…

Когда я был Владимиром Гуляевым, мне довелось присутствовать на одном из многочисленных собраний научной и творческой интеллигенции. В то время было модно с трибуны бичевать «застой», злоупотребление властью, коррупцию, поразившую партию и государство, несправедливые привилегии, которыми пользовались партийные бонзы и приближенные к ним. Брежнева называли «престарелым маразматиком», зажимавшим творческую мысль и тормозящим развитие экономики. Анатолий Софронов, бывший главный редактор журнала «Огонек» взял слово.

— Ребята, ну что вы несете? — по-простому обратился он к залу. — Какой застой? Посмотрите, сколько всего было построено и сделано! Да вы все живете в квартирах, которые получили бесплатно, благодаря так называемому застою. Придет время, вы сами будете говорить, что это было золотое время. И если не вы, то ваши дети или внуки Леонида Брежнева будут называть Леонидом Добрым!

Собравшиеся не поддержали Софронова. Он спустился с трибуны и в полной тишине покинул зал…

Слова Софронова оказались пророческими — это я знал, дожив до 2025 года. Сейчас же я находился рядом с Леонидом Ильичом, и своими глазами наблюдал за тем, какой он человек и что при нем происходит в стране.

Вечерами Брежнев часто приглашал меня на ужин и потом мы долго беседовали в его кабинете или кинозале.

— Вот что делать, Володя? И надо убирать Патоличева с должности, и не могу этого сделать. Не знаю, как быть.

— А в чем причина этой необходимости, Леонид Ильич?

О Патоличеве я знал немного. Он был человек не публичный. Помню, что своей карьерой Патоличев обязан Сталину, долгое время занимал должность министра внешней торговли… И все. Больше информации о нем у меня не было.

— Ты знаешь, Володя, он мне очень помог в сороковые годы. Если бы не он тогда, то в будущем стать Генсеком мне бы и не снилось. Да и вообще никем бы не стал. Работал бы где-нибудь в колхозе председателем. Выше бы не поднялся. Ну, может, на ДнепроГЭСе директором, как Маленков.

Про Маленкова я знал, что тот бодро начал, но не сумел победить во внутренней грызне между бывшими соратниками. За то недолгое время, пока он был «первым среди равных», успели принять Постановление, вдвое уменьшавшее вознаграждения партийным чиновникам и ликвидировавшее не подлежащие учёту бонусы в «конвертах». Возможно, это стало одной из главной причин, почему Маленкова «сожрали». Еще он стремился поднять село, вдвое снизив сельхозналог, увеличив зарплату колхозникам, разрешив им иметь впятеро большие приусадебные участки. Но когда понял, что проиграл, то вовремя сдался. Хотя через пару лет еще пробовал вместе с Молотовым, Кагановичем и Шепиловым сместить Хрущева, за что и поплатился. Его исключили из состава ЦК и отправили руководить Усть-Каменогорской ГЭС. А после и вовсе выгнали из коммунистической партии. Доживал свою жизнь скромно, в небольшой двушке.

Представить в подобной ситуации Леонида Ильича я, разумеется, не мог.

— И что, вы бы пошли работать председателем колхоза? — спросил его. Больше для поддержания разговора. так как ответ знал заранее.

— А что, партия послала — и я бы стал работать. В конце сороковых годов я работал в Днепропетровске, первым секретарем Обкома. Работы много, восстанавливали ДнепроГЭС. И не только. Всю металлургическую промышленность едва ли не заново отстроить предстояло. С ног тогда падал от усталости. Месяцами дома не ночевал, пропадая на работе. Естественно, какие-то недостатки, недочеты были, как у любого в то время. Но не такие, чтобы за них с должности снимать. Так что, когда потоком пошли анонимки, я на них внимания не обращал. И напрасно. Потому что любой анонимке либо не дают хода, либо дают. Нашлись «доброжелатели» — вынесли весь этот мусор из избы. Даже в газете «Правда» появилась статья. Не скажу, что совсем разгромная, но критическая. Вызвали меня в Москву. А там этим занимался Патоличев. Николай Семенович тогда был секретарем ЦК и начальником управления по проверке партийных кадров. Мы с ним поговорили по-человечески, я ему всю ситуацию объяснил. Он сказал, мол, иди работай, я с кляузниками разберусь. И ведь разобрался… Если его снять с должности, то Андропов будет тоже недоволен. Его же Патоличев буквально за уши вытащил из ниоткуда, послал в сороковом году командовать комсомольцами в Карело-Финскую ССР. До этого Юрий Владимирович в Рыбинске по комсомольской линии шел, без перспектив вообще. Так что многим мы ему обязаны — и я, и Андропов, и много кто еще. Да и не очень-то он там и виноват, как оказалось, во всех этих историях с закупками кур в Голландии и зерна в Канаде.

— А кто виноват? — с интересом спросил я. Как не крути, а «назначить» виноватого должны были обязательно.

— Указание было сверху, от Димы Полянского, секретаря ЦК. Он курирует внешнеэкономические связи. Но Полянского я уже наказал — отправил послом в Японию.

— Жестко вы с ним, Леонид Ильич! — хмыкнул я, подумав, что Полянский еще не раз помянет недобрым словом того, кто посоветовал ему эти закупки. Отношения с Японией были натянутыми, это если мягко сказать. Ну и еще один момент: назначение послом для карьерного дипломата — серьезный рост. Но для политика, державшего в руках большую власть, не придумать хуже наказания, чем назначение на должность, где он не принимает никаких решений.

— Ничего, — отмахнулся Брежнев, — впредь неповадно будет слушать своих советников, а потом делать глупости на миллиарды долларов. И не своих — государственных!

При встрече Леонида Ильича с Кунаевым я тоже присутствовал. В официальной биографии Первого секретаря ЦК Компартии Казахстана значилась национальность «казах». Но ходили слухи, что на самом деле он был татарином. Увидев его вживую я в этом уже не сомневался.

Динмухаммед Ахмедович приехал не с пустыми руками. Он привез Брежневу в подарок набор охотничьих ножей из булатной стали.

— Наша Карагандинская сталь, Леонид Ильич, — похвалился он, вручая презент.

— Димаш, когда я для тебя Леонидом Ильичом стал? — попенял ему Брежнев.

— Мы ж не одни. Как я могу твой авторитет ронять при подчиненных? — покосился Кунаев на меня.

— Ничего, при Володе можно. Володя — моя тень. Рассказывай, что у тебя с зерном?

— Урожай прошлой осенью богатый был. Своими силами не могли убрать, армию привлекали на помощь.

— Я же прилетал в Алма-Ату, я же у тебя на совещании был! Получается, что ты меня в заблуждение ввел? Почему не сказал, что с элеваторами такая проблема? Я каждые два года у вас бываю, а о положении дел узнаю от посторонних людей?

— Вас в заблуждение ввели, — Кунаев снова перешел на «Вы» и начал оправдываться. — Леонид Ильич, когда вы осенью у нас были, шла страда. Действительно, миллиард пудов зерна собрали.

— И что с этим миллиардом пудов случилось?

— Так дожди пошли, а переработать не успели. Солдаты свозили зерно к элеваторам, ссыпали прямо на землю. Просил помощи, докладывал в ЦК. Ничего. Сколько могли — переработали, но больше половины сгорело в буртах. Я плакал, Леня, вот клянусь, слезами плакал, а сделать ничего не мог.

— Почему в Россию не переправили? — задал резонный вопрос Брежнев.

— Так отказала Россия. Алтай по старой дружбе немного принял. Спасибо Аксенову, выручил. И в Астраханскую область тоже взяли на переработку зерно. Но это ж капля в море…

На следующий день Леонид Ильич собрал совещание по переработке сельскохозяйственной продукции. Я впервые видел, как он выступает перед собравшимися без заранее подготовленного текста. Генсек рвал и метал, приглашенные на совещание не смели глаз поднять. И отделаться красивыми словами и пустопорожними обещаниями на этот раз у них не получилось.

За всеми этими делами я и не заметил, как пролетело время. Двадцать четвертого февраля меня вызвали на Лубянку, к генерал-майору Удилову.

Он встретил меня в своем аккуратном кабинете. На столе, кроме стопки чистых листов, лежала папка с красным стикером и надписью: «Пожар в гостинице Россия». Основательный подход, ничего не скажешь!

Вадим Николаевич сходу приступил к делу.

— Здесь списки всех, кто сейчас находится в гостинице Россия, и всех, кто прибудет в ближайшее время. Также список мероприятий. Не буду вам мешать, ознакомьтесь. Часа вам хватит?

— Вполне, Вадим Николаевич, — кивнул я.

— Хорошо, — он посмотрел на часы, — через час поговорим уже конкретно.

Он вышел. Я раскрыл папку. Быстро пробежал глазами списки по первому этажу. Второй и третий этажи тоже не представляли ничего интересного — гости с Юга, торговые работники, командированные с предприятий Сибири и Дальнего Востока. А вот гости четвертого этажа были очень интересны. Я чуть не поперхнулся, когда увидел, кто занимает один из номеров между радиорубкой и комнатой спецмероприятий!

В этот момент вернулся Удилов.

— Итак… Что скажете, Владимир Тимофеевич?

Я молча ткнул пальцем в список.

— Группа сотрудников Института кибернетики, — прочитал Удилов строчку, которую я указал. — Киевляне?

— Не столько они, сколько их гости. Двадцать четвертого числа у них пройдет симпозиум в Академии наук. После симпозиума ученые пригласят к себе гостей. Среди этих гостей будет присутствовать академик Бусленко Николай Пантелеймонович. Он, если я не ошибаюсь, заведует лабораторией в НИИ автоматической аппаратуры. И он, по моим данным, погибнет в этом пожаре.

— Речь сейчас о вашем «предвидении», правильно понимаю?

— Все верно. У меня нет гарантий, нет доказательств. Но вероятность чрезвычайно высокая.

Удилов неопределенно качнул головой и задумчиво сказал:

— Академик Бусленко… Это у нас системы управления ракетными комплексами. И это конкуренты киевлян в разработке систем автоматизированного государственного управления. На самом-то деле они не конкуренты, а друг друга дополняют. Бусленко в основном оборонкой занимается. Он завлаб в бывшем НИИ 101. Но кто-то их упорно стравливает между собой. Мне так кажется. Кто — пока не знаю, но обязательно выясню. Завтра, пока киевляне и прочие гости будут на симпозиуме, устроим под видом противопожарной проверки большой обыск на четвертом этаже гостиницы. Вам тоже желательно присутствовать.

Под словом «желательно» подразумевалось «приказано быть». Это я четко понимал.

— Люди уже подготовлены, — Удилов взял папку в руки, закрыл ее и поставил на полку. — На случай, если пожар все-таки произойдет, гости и персонал гостиницы будут организованно выведены. Симпозиум с девяти. Основные доклады с двенадцати. В гостиницу киевские ученые вернутся после дебатов. Не раньше семи вечера. Вот с половины седьмого и начнем.

Вадим Николаевич говорил тихо, но каждое его слово было словно отлито из металла.

— Что будем искать?

— То, что мгновенно воспламеняется и дает высокую температуру. Единственное, что мне приходит на ум, учитывая ваши сведения о пожаре, это пирофорный стержень. Разработка для наших коллег из ГРУ, в последнее время активно используется во время спецопераций. Это устройство на основе пирофорного вещества. Такие составы воспламеняются при контакте с воздухом и используются в некоторых военных разработках, включая зажигательные элементы. Внешне — ничего примечательного: компактный цилиндрический контейнер, по размеру не больше баллона с дезодорантом. Внутри — вещество или смесь веществ, которые при повреждении герметичности или при активации начинают окисляться с выделением тепла и воспламенением. Некоторые варианты включают двухкомпонентную систему, похожую по принципу на эпоксидную смолу: безопасные по отдельности, но при смешивании на воздухе — дают быструю и мощную реакцию. Такие устройства можно спрятать в карман, и при должной подготовке они пройдут металлодетекторы. Активация — простое, но точное движение: сдвиг перегородки, прокол ампулы, встряхивание — всё зависит от конструкции. Воспламенение может быть с задержкой, что позволяет исполнителю покинуть место происшествия. Но как только реакция начнётся, температура поднимается до нескольких тысяч градусов, чего достаточно, чтобы воспламенить большинство материалов и даже повредить металл.

Хм, а ведь он прав… Я сам не додумался, но на то Удилов и гений! Пожалуй, это единственное, что могло вызвать столь мощное и быстрое возгорание в гостинице «Россия». При активации пирофорное вещество мгновенно воспламеняется, создавая очаг с высокой температурой. Если устройство размещено в вентиляционной шахте, огонь может попасть в вентиляционные каналы. При отсутствии противопожарных заслонок и наличии тяги, горячие газы и пламя распространяются по системе, вызывая возгорание на других этажах. Именно так может развиваться масштабный пожар, затрагивающий несколько уровней здания.

— Вадим Николаевич, у меня появились сомнения еще по одному поводу… — обратился я к Удилову. — Гвишиани на свободе, хотя доказано, что он обогащается, проводя нужные капиталистическим заказчикам сделки. Он работает на нашего противника, и вряд ли вред от его ареста будет меньше, чем вред от его деятельности.

Удилов понимающе кивнул, мгновенно переключаясь на новый вопрос:

— Вы удивляетесь, почему Андропов до сих пор не принял меры. И у вас закрались подозрения по поводу Юрия Владимировича, — интонация была такая, будто Удилов констатировал факты. Потому мне не потребовалось ничего отвечать, а он сам продолжил:.

— Отвечу на ваш невысказанный вопрос. Гвишиани — не просто руководитель российского отделения Института системных исследований, он еще и со-директор международного Института системных исследований, который базируется в Вене. Именно на него завязаны множество международных проектов и если его сейчас убрать, будет скандал. Ущерб от подобного скандала будет намного больше, чем от деятельности Гвишиани, даже не законной. Заменить его невозможно. По крайней мере — пока. Его огромные связи на Западе за пару лет не наработать ни одному кандидату на это место. Пока же Гвишиани контролируют, не дают слишком зарываться, и наблюдают. А по поводу Андропова, пойдемте, я вам покажу наглядно.

Мы вышли из его кабинета и прошли к следующей двери, за которой заседали аналитики. Стоило только приоткрыть двери, как на меня сразу обрушилась волна шума. Я стоял с Удиловым и наблюдал работу примерно двадцати сотрудников. Все говорили одновременно, перебивая и плохо слушая друг друга, тут же работали секретари, стенографисты. На больших грифельных досках чертили схемы и ожесточенно спорили возле них.

— Посмотрите, Владимир Тимофеевич. Я бы назвал это творческим беспорядком, но это в случае, находись здесь пара-тройка человек. Сейчас же это хаос, который создают около двадцати очень талантливых сотрудников. Я не ограничиваю их творческий потенциал глупыми условностями и административными нормами. Мне нужно, чтобы они выкладывались полностью. В результате в моем аналитическом центре появилось то, что на Лубянке называют «личный дурдом Удилова». И если я не могу его убрать из своей жизни и профессиональной деятельности, я его возглавляю. Так вот, по поводу Андропова я вам отвечу словами, которые приписывают Макиавелли: «Если не можешь победить толпу, возглавь ее». Подумайте над этим на досуге. А завтра я пришлю за вами машину. Будьте дома. С Рябенко я договорился, он перенесет вашу смену.

Глава 17

По просьбе Удилова Рябенко предоставил мне выходной. До обеда я слонялся по квартире и буквально не находил себе места. Было желание плюнуть на все и немедленно помчаться в гостиницу «Россия». Кое-как дождался пяти часов, когда за мной подъехала «Волга». Я был в гражданской одежде, униформа на таком мероприятии неуместна. Водитель довез меня до гостиницы и высадил у дверей. Тут же подошел товарищ в штатском и проводил меня на четвертый этаж.

Удилов находился в комнате спецмероприятий. Видимо, ему доложили, что я уже в гостинице. Он открыл двери ровно в тот момент, когда я только вышел из лифта. Жестом пригласил следовать за собой. Мы прошли к номеру, который занимали ученые из Киева.

— Ну как там у вас? — спросил Удилов сопровождавшего нас сотрудника.

— Нашли, товарищ генерал-майор! — ответил один из совершенно обычных и незаметных в толпе людей. Он выглянул из номера, который занимали украинские ученые.

— Вот он! — сотрудник продемонстрировал небольшой металлический цилиндр, который держал в руке.

— Что ж, мои предположения оказались правильными, — удовлетворенно кивнул Удилов. — А здесь все приведите в порядок, чтобы даже подозрения об обыске не возникло. До возвращения ученых всем готовность номер один.

Мы вернулись в комнату спецмероприятий. Она представляла собой длинный пенал без окон. Звукоизоляция была на высоте — из коридора не доносилось ни звука. Попасть сюда можно было через тамбур. С коридора мы открыли обычную дверь с номером 4–011, вошли в тамбур, за которым находилась еще одна дверь — металлическая. В самой комнате стояло три длинных стола с оборудованием — магнитофоны, аппаратура связи. За столами сидели операторы. Еще один стол со стульями возле него был обычным, письменным. Удилов сразу направился к нему, открыл небольшой чемоданчик и упаковал пирофорный стержень, уложив его так, чтобы не нарушить герметичность футляра. После этого он достал из кармана точно такой же футляр и, передав его сотруднику, мягко сказал:

— Ребята, а вот этот муляж положите, пожалуйста, на место. Только аккуратно, чтобы никто ничего не заподозрил. И будем ждать.

Примерно через полчаса по рации сообщили, что ученые с гостями прибыли.

— Аист с ними? — уточнил Удилов.

В оперативной работе никогда не называют объект разработки напрямую. Всегда дается кодовое название. Аист — это, скорее всего, Бусленко. Бусел — аист на белорусском языке.

Услышав ответ, он положил рацию на стол и сказал мне:

— Вы не ошиблись в своих предположениях по поводу Бусленко. Он действительно пришел на встречу в гостиницу. Что ж, продолжаем наблюдать.

Ждать пришлось недолго.

— Микрофон в коридоре, — сообщил оператор и протянул наушники — одни для Удилова, вторые — для меня.

В следующую минуту я вполне отчетливо услышал приближающиеся шаги и голоса. Ученые, как обычно, продолжали свои споры — симпозиума им не хватило.

— Нет, вы идете неправильным путем! — жарко доказывал кто-то. — Я много раз говорил и еще раз хочу повторить: вы, уж простите за такую аллегорию, ставите телегу впереди лошади! Вначале хотите создать объединенную систему, а потом уже развивать ее клоны. Но это так не работает!

— Это Бусленко, — прокомментировал Удилов, кому принадлежал голос говорившего.

— Вы не понимаете, Николай Пантелеймонович! — не менее жарко возражал кто-то из ученых. — Должно быть общее постановление, которое бы создало предпосылки для развития!

— Я все понимаю, но вы хотите создать еще одну бюрократическую структуру, которая будет всеми командовать и распоряжаться ресурсами. Еще раз заявляю, это так не работает! Бюрократия погубит все.

Ученые вошли в номер, послышался звук закрывающейся двери.

— Переключаю микрофон, — сообщил оператор.

В наушниках щелкнуло. И в следующим миг мы услышали громкий хлопок. За ним последовали смех и звон бокалов. Видимо, кто-то шумно открыл шампанское.

В разговор вступил третий голос:

— Товарищи, давайте выпьем за кибернетику! И когда мы точно узнаем, сколько зерна в поле, сколько звезд на небе, и сколько солдат в армиях вероятного противника, то последний бюрократ повесится на собственной косе! — перефразировал известный тост из «Кавказской пленницы» обладатель молодого, сочного баритона. — Так выпьем же, товарищи ученые, за кибернетику!

— Это Григоренко, — прокомментировал Удилов. — Молодой, но подающий большие надежды кандидат наук. Имеет контакты с очень интересными людьми из консульства США в городе Киеве. Кроме того, посещает семинары по экономике в Институте системного анализа Гвишиани.

Между тем разговор ученых продолжался. Говорил кто-то с неприятно резким, скрипучим голосом:

— Вот я и говорю, что вначале нужна сеть. Сеть вычислительных центров, связанным между собой каналами связи и обменивающихся данными по специальному протоколу.

— А это говорит Хохлов, доктор наук, профессор в Институте кибернетики, — Удилов узнал по голосу еще одного гостя.

— Да есть у нас уже этот протокол! — отвечал уже знакомый мне голос Бусленко. — Х.25 стандартизован Международным союзом электросвязи. Протокол работает, и даже прекрасно работает! Правда, пока только в наших военных разработках, в том же ПВО. Но он совершенно универсален. Его вполне можно применить в ОГАС, а вы снова пытаетесь изобрести велосипед!

Я понимал, о чем спорят ученые и в то же время слегка обалдевал.

Протокол TCP/IP, насколько я помню, впервые начал применяться американцами совсем недавно — как раз в прошлом, тысяча девятьсот семьдесят шестом, году. Пока это была сугубо военная разработка, которая держалась в строжайшем секрете. Коммерческое использование начнется еще нескоро. На базе TCP/IP в восьмидесятых годах сформировался тот самый интернет, каким мы его знаем, а уже внутри него появился WWW — проект Тима Бернерса-Ли. И вот оказывается, что еще в семьдесят седьмом году у наших ученых была альтернатива, которая при нормальном развитии могла обогнать и перегнать Америку!

Фактически, уже в семидесятых в СССР был свой прототип интернета. И если бы в моей реальности Бусленко не погиб в том пожаре, то, возможно, именно ОГАС, а не ARPANET, стал бы первым шагом к глобальной сети. В этом случае компания Билла Гейтса могла бы остаться локальным игроком, чьи продукты никогда не стали бы стандартом для всего мира.

Тем временем Григоренко произносил очередной тост:

— Давайте, товарищи кибернетики, выпьем за связи в самом широком смысле!

Послышался звон бокалов. Ушлый кандидат наук сообщил:

— Я смотрю, что-то у нас с закуской совсем плохо! Сейчас я сбегаю в буфет, чтобы освежить стол.

Послышались торопливые шаги, звук закрывшейся двери.

Оператор переключил прослушку на микрофоны в коридоре — мы услышали, как Григоренко закрыл снаружи дверь номера на ключ. Потом шаги, бряцанье металла, вскрик, что-то упало на пол. И тут же громко и отчетливо прозвучал незнакомый голос:

— Возьмите в руки то, что вы сейчас попытались выбросить. Это ваша вещь?

— Нет-нет! — в голосе Григоренко слышалась паника. — Я просто поднял посмотреть. Она тут лежала, а я думал отнести на пост администратора, вдруг кто-то потерял.

— К стене, руки за голову!

— Что вы себе позволяете? Это произвол!

Мы с Удиловым отложили наушники, поднялись и вышли в коридор.

Один товарищ в штатском прижимал к стене субтильного парня лет тридцати. Второй обыскивал его, уверенными движениями освобождая карманы от содержимого.

— Проведите задержанного в кабинет для предварительного разговора, — распорядился Удилов.

«Кабинет для предварительного разговора», как деликатно выразился генерал-майор, находился за следующей от комнаты спецмероприятий дверью. Он мог быть обыкновенным гостиничным номером, если бы в нем наличествовало окно и мебель. Но и здесь тоже вход был через тамбур, глухие стены и мощная звукоизоляция. В самом кабинете находился только стол и несколько стульев. На столе графин с водой и стакан. А еще стопка бумаги и авторучка. И, пожалуй, все.

— Ну что, Петр Семенович, побеседуем? — вкрадчиво начал Удилов, когда Григоренко усадили на стул напротив него, а двое в штатском вышли. Я уселся чуть в сторонке, наблюдая за разговором.

— Объясните мне, что это за предмет? — Вадим Николаевич положил перед Григоренко муляж пирофорного стержня.

— Я не знаю, что это такое, лежало на полу, я думал отнести администратору, я же уже говорил, — пролепетал кандидат наук.

Но выражение лица постепенно менялось. На место растерянности приходили другие эмоции. Сведенные брови, морщина, прорезавшая лоб — было видно, что в его голове идет лихорадочная работа мысли. Он словно что-то забыл и теперь пытался вспомнить, но никак не мог. И я, конечно же, «заглянул» в его мысли.

Картина, которую я увидел, оказалась достаточно знакомой. Я чувствовал два параллельных мыслительных потока. Нет, не такие, как у геймера-шизофреника, в голове которого спорили разные личности. А скорее в духе очередного «запрограммированного». То есть на первом плане имелся поток достаточно здравых рассуждений вполне умного и адекватного человека. Но глубже, почти на подсознании, было спрятано кое-что иное. Григоренко сам это чувствовал, напрягался, но вспомнить не мог. Я потянулся туда — и сумел вытащить спрятанную «кодировку». Что-то в духе предыдущих, уже известных мне, случаев. Повторяющиеся фразы об активации устройства, а потом о самоубийстве. Причем они словно бы пульсировали — то выходя наружу, то снова скрываясь в глубине сознания. Вероятно, пару минут назад кодировка сработала, а сейчас снова ослабла — все-таки программировать мозги ученых-скептиков куда труднее, чем простых доверчивых обывателей.

Я не успел додумать мысль, как в сознании задержанного произошел очередной «скачок».

Одним коротким движением Григоренко метнулся к футляру. Я не ожидал от него такой прыти — все-таки не физкультурник, а человек науки. Схватив муляж, он повернул крышку и с силой бросил устройство на пол.

Удилов не просто остался спокойным, но даже улыбнулся. Он предусмотрел этот шаг заранее и сам спровоцировал преступника, выложив муляж на стол перед ним.

— Топорно работаете, — сказал он, глядя на неудавшегося террориста. А тот снова был явно не в себе — тупо смотрел перед собой пустыми глазами.

— Бесполезно, — ответил я вместо кандидата наук. — Говорить с ним сейчас нет смысла.

Я снова попробовал прочитать мысли Григоренко, но их уже не было — там лишь крутилось зацикленное «активируй, убей» и прочие односложные команды. Вырвавшись на свободу в очередной раз, кодировка уже не отступала — кандидат наук превратился в тупого исполнителя-зомби.

— Сам ничего не вспомнит, — сказал я. — Если вообще сможет прийти в себя — видите, как его накрыло? Так что теперь можно сразу отправлять к психиатрам в Институт Сербского. Та же история, что и с предыдущими террористами. Но на фоне последних событий, я бы рекомендовал приставить охрану к к Бусленко. Западу очень невыгодно, если его идеи будут воплощены.

— Я приму это к сведению, — Удилов кивнул, соглашаясь.

Явившиеся снова ребята в штатском взяли Григоренко под руки с обеих сторон и увели прочь.

— А теперь пойдемте посмотрим, как там наши высоколобые. Он ведь мог их отравить. Хотя вряд ли, тогда бы не закрывал дверь снаружи… — Удилов приготовил недавно отобранные у Григоренко ключи от номера, в котором остановились ученые.

Мы вышли из кабинета, прошли по коридору к гостиничному номеру. Удилов отворил дверь ключом…

Как оказалось, ученые и вовсе не заметили, что Григоренко, уходя, закрыл их в номере. Более того, никак не отреагировали на то, что мы вошли и преспокойно расселись на свободных стульях, стоявших у входа. Научная дискуссия была в самом разгаре — остальное их не тревожило. Кроме Бусленко в комнате находились еще двое.

— … да вы поймите, поймите же! — кричал Бусленко, размахивая руками, — вот эти гробы, которые вы собираетесь связать в единую сеть, они давным-давно уже устарели! Еще тогда, когда мы их запускали в серию. ЕС ЭВМ — это что? Это то, что нам спихнула IBM! Самим не стыдно за американцами объедки подбирать? И это когда у нас есть уникальные наработки⁈

— Да вы поймите, Николай Пантелеймонович, нам не важно, что связывать, нам важна сама связь вычислительных машин! — перебил Бусленко оппонент, судя по скрипучему голосу, академик Хохлов. Третий, присутствующий в комнате ученый в спор не вступал, он сидел на кровати, с блаженной улыбкой на лице и потягивал шампанское из стеклянного фужера.

— И чем вы будете связывать эти машины? — ехидно спросил Бусленко.

— Телефонными линиями, — подал голос ученый с бокалом шампанского.

— Да бог с вами, какие телефонные линии? — Бусленко взвился, обернулся к нему. — Люди годами стоят в очереди, чтобы обыкновенный телефон в квартиру поставить! На предприятиях ведомственные АТС стоят. И как будет эта ведомственная АТС соединять ЭВМ с другой ЭВМ?

— Ну вы загнули, люди годами стоят. При чем тут обычные люди? У людей что, ЭВМ в квартире будет стоять? — возразил Хохлов.

— А вот надо, чтобы стояла! Надо! И не просто стояла, а работала. И чтобы каждый желающий разбирался в ней, умел программировать, мог работать с данными!

— Вы сейчас, Николай Пантелеймонович договоритесь до того, что у каждого школьника должен быть свой ЭВМ!

— А почему нет? — воодушевление Бусленко и его идеи мне тоже очень нравились. — Вы видели новую разработку новосибирчан? Это же прорыв!

— Да что там Новосибирск! У нас вон Наири-К, ереванская разработка! Она вот примерно, как вот этот стол величиной.

— А новосибирский Кронос еще меньше — как чемодан величиной! — как ребенок, спорящий о размерах чего-либо, Бусленко изобразил руками размеры экспериментальной машины. — А американские разработки вы видели? Эпл, например? Или Альтаир? В США уже есть специальные компьютерные клубы для всех желающих. Плати за вход — и пользуйся. А вы что, думаете, ваша идея связать ЭВМ сетью так и останется вашей? Идеи, знаете ли, носятся в воздухе! Взять хотя бы ту же лампочку. Вот мы сидим под нею! Кто изобрел? Русские, Ладыгин и Яблочков! А запатентовал кто⁈ Американец, Эдисон! Но это не значит, что он украл идею, просто пришел к ней своим путем. А мы что? Мы уже отстаем. Я признаю вашу тему по единой сети ЭВМ. Но нам нужны свои компактные машины, которые можно поставить на стол и пользоваться без помощи лаборанта и стойки питания. Потому что если ваша сеть не будет общедоступной, то можете забыть про нее. Все это сделают американцы. А мы, как это часто бывает у нашей науки, будем глотать пыль идущих впереди.

— Я достаточно услышал, — сказал Удилов, поднимаясь со стула.

— А вы кто? — наконец-то спохватился один из ученых. — Вас что, Григоренко из ресторана прислал? А где же сам Петр?

— У него появились неотложные дела, — Удилов слегка улыбнулся. — А вина вам сейчас принесут, я распоряжусь. Вижу, что оно вам необходимо.

— А вы что, товарищ майор из анекдота?

— Да нет, я не товарищ майор, я товарищ генерал-майор, — Удилов улыбнулся уже по-настоящему широко. — Товарищ Бусленко, боюсь, что придется прервать вашу интереснейшую дискуссию с коллегами из Киева, но нам надо сопроводить вас домой.

Бусленко сначала растерялся, потом в лоб спросил:

— Я что, арестован?

— Да вы что, Николай Пантелеймонович⁈ Просто теперь вам положена личная охрана, как секретоносителю. Вы работаете в непростом НИИ, в оборонном НИИ, прямо скажем.

Бусленко, прижав ладонь к груди, обратился к коллегам:

— Дискуссия была очень интересная, спасибо. Думаю, мы ее еще продолжим, а сейчас мне, видимо, действительно пора…

Мы вместе вышли из номера. К Бусленко тут же пристроились двое в штатском и проводили его к лифту.

— Ребята, принесите ученым что они попросят, — распорядился Удилов, обратившись к оставшимся сотрудникам. — Только за качеством напитков проследите, пожалуйста. И до утра не терять бдительность.

Мы спустились вниз. Стрелки часов показывали половину одиннадцатого ночи. В моей реальности в это время в гостинице «Россия» уже бушевал пожар. Люди гибли в огне, задыхались в дыму на лестничных клетках, выпрыгивали из окон. Пожарные боролись с огнем. А сейчас кругом тихо и спокойно — дремлет за стойкой дежурная, народу совсем немного, только на входе двое наших внимательно следят за входом в ресторан, где засиделись поздние гости.

Удилов попрощался со мной, пожал руку и сказал:

— Завтра обязательно встретимся, подведем итоги и наметим планы на дальнейшее сотрудничество. А сейчас отдыхайте. Вечер выдался напряженным.

Когда он направился к своей черной «Волге», я еще провожал его взглядом. Уже подойдя к машине, генерал-майор подумал: «К Медведеву стоит присмотреться. Такой потенциал не увидели вовремя, поставили в охрану. Его бы ко мне в команду, но, боюсь, уже поздно. Птица высокого полета — если крылья не обломают, далеко пойдет».

Я сначала удивился, что удалось прочесть его мысли — они же раньше ускользали от меня. А потом подумал, что я не поспевал за процессом, когда Удилов активно размышлял. Теперь же он расслабился, может быть устал немножко — мысли текут медленнее и спокойнее. Потому и у меня получилось их «подловить».

По пути домой в Кретово я вспоминал, что я еще знаю о терактах в СССР? В голову лезли только захваты посольств Эфиопии, Того и захват посла Гайаны. Но это их внутренние разборки, которые горячие африканские и южноамериканские товарищи перенесли на территорию Союза. И на историю СССР эти инциденты никак особо не повлияют. Что еще? Немало попыток захватов самолетов: в Грозном, в Риге, в Симферополе, в Анадыре, в Петрозаводске. А вот в семьдесят девятом году захват американского посольства прогремит на весь мир. Но здесь мне даже не стоит вмешиваться — Удилов сам разрулит ситуацию, причем с блеском. До Олимпиады больше никаких эксцессов внутри страны не произойдет. Олимпиада тоже пройдет на удивление спокойно. Хотя, чему удивляться? Ведь во время проведения Олимпиады-80 были приняты просто беспрецедентные меры безопасности.

До декабря семьдесят девятого в стране будет относительно спокойно. А в декабре произойдет ввод советских войск в Афганистан. Это будет стоить жизни пятнадцати тысячам человек. Еще пятьдесят три тысячи советских солдат и офицеров будут ранены. На фоне военных и межнациональных конфликтов, которые случатся после распада СССР, цифра казалась совсем небольшой. Но… попробуй сказать это матерям, которые будут носить цветы на аллеи афганцев на кладбищах?

Но до этого еще почти два года, а пока нужно сосредоточиться на текущих проблемах. Главными «текущими проблемами» для меня были Гвишиани, человек со шрамом и те, кто за ним стоит. Надеюсь, обещание Удилова «завтра встретиться и подвести итоги» будет посвящено именно этим вопросам.

Глава 18

Домой вошел буквально на цыпочках, чтобы не разбудить своих женщин. Надо бы поужинать, но аппетита не было. Я тихо разделся и лег в кровать. Света что-то пробормотала во сне, прижалась ко мне и засопела. Я улыбнулся, обнял жену. День был сложным. Но мне удалось предотвратить гибель людей. И, пожалуй, гибель ключевой фигуры советского будущего — академика Бусленко. Что ж, запишу это себе в плюс, а теперь спать…

Утро добрым не бывает? Интересно, какой дурак это сказал? Утро всегда доброе, светлое, и каждый раз, просыпаясь, человек будто рождается заново! Я соскочил с кровати с первыми нотами гимна. Убрал звук в радио, чтоб дать поспать остальным.

— Володя, я еще чуть-чуть… — Света села, не открывая глаз, подтянула к себе одеяло, замоталась в него. Потом снова рухнула на подушку. — Я посплю немного?

Я покачал головой. Вот нужна была ей эта работа? А все теща. Валентина Ивановна никак не могла отпустить тему предстоящей пенсии, для которой Светлане нужен был стаж. Она ежедневно поднимала тему работы на вредном производстве, тему раннего выхода на пенсию, и того, что в свое время не отдала Светочку на балет, благодаря чему та уже в сорок лет бы стала пенсионеркой. Вот что не так с мозгами у пожилых людей? Если бы не желание Светы быть среди людей и состояться профессионально, я бы никогда не отпустил ее на работу. Вот даже сейчас хочется сказать: «Спи, родная!», закутать ее в одеяла и никуда никогда не отпускать.

Натянул спортивный костюм, кроссовки и вышел на площадку. В подъезде было темно и тихо. На улице горели фонари, из окон уже лился свет. Люди готовились к новому дню. Я пробежал два круга на стадионе, сделал зарядку. Погода была приятной — легкий морозец, снегопад обещали только к вечеру.

Вернувшись в квартиру, застал всю семью на ногах. Девчонки плескались в ванной, теща ворчала на кухне, накрывая на стол, Света сидела в спальне возле зеркала, подкрашивая ресницы. Я посмотрел на черную коробочку туши «Ленинградская» и удивился: неужели Медведев не мог привезти супруги нормальную косметику из той же ГДР? Да, хотя бы, ленкомовскую купить, на худой конец? Эта жуть за сорок копеек продавалась на каждом углу, купить такую тушь можно было в любом киоске «Союзпечать». Я помню, как в моем детстве мать — моя мать, Гуляева Тамара Леонидовна — тоже пользовалась такой вот тушью. Он плевала в коробочку и возила в ней пластмассовой щеточкой, потом осторожно проводила по ресницам, стараясь, чтобы они не склеились. Для себя отметил, что надо будет провести ревизию в косметичке жены. Хотя бы для того, чтобы знать, что привезти ей в подарок. В принципе, можно съездить в ту же «Березку» и не обязательно ждать до восьмого марта.

Прошел на кухню, достал турку и большую жестяную банку с молотым кофе. Поставил на плиту. Теща сморщилась.

— Нет бы сначала позавтракать, только желудок портишь всякой дрянью, — проворчала она.

— Что вы понимаете, Валентина Ивановна, это божественный напиток, чистейшая амброзия! — возразил ей, вызвав еще одну недовольную гримасу на лице тещи.

— Твоей амброзией можно насекомых травить… — Валентина Ивановна открыла навесной шкафчик и достала круглую коричневую банку. — Вот! Пей! Специально для тебя купила отличный растворимый кофе. Индийский, между прочим! Знаешь, какая за ним очередь была?

И сунула банку мне в руки. Я повертел ее и поставил на место, в шкафчик. Стало и смешно, и грустно. Смотрел на тещу и вспоминал сказку про то, как муж подарил бедной женщине новую юбку. Мол, твоя старая вся в заплатках. А баба на радостях развернула обновку и говорит: «Надолго теперь хватит! Это ж сколько из нее заплаток выйдет⁈». Так вот и моя теща.

— Светлана, заканчивай свой макияж, пойдем завтракать! — позвал я жену.

— Чего кричишь? — возмутилась теща. — Что за это за такие уставные отношения у вас?

— Валентина Ивановна, если мне потребуется ваше мнение по поводу отношений с женой и воспитания дочерей, я его у вас обязательно спрошу. А сейчас кушайте, омлет стынет, — я взял чашку с кофе, сделал глоток и, игнорируя сердитые взгляды Валентины Ивановны, улыбнулся вошедшей жене.

Страшнее тещи зверя нет, как говорится в известном анекдоте. Конечно, я уважаю и ценю маму своей супруги, но помыкать собой не позволю.

Позавтракали омлетом, также на столе был обязательный хлеб с маслом, без которого у Валентины Ивановны завтрак просто немыслим. Кстати, как и ужин. Тут же стоял чайник, чашки, сахарница с кусочками рафинада. Девочки попытались выпросить конфеты, но теща положила перед ними по яблоку.

— Можете съесть сейчас, можете забрать с собой в школу. Конфеты с утра есть вредно! — отрезала она.

— А шоколад полезен для работы мозга, — попыталась поспорить Таня.

— И после него всегда хорошее настроение! — поддержала сестру Леночка.

Проигнорировав сердитый взгляд тещи, я достал из шкафа вазочку с конфетами и скомандовал:

— Разбираем конфеты — и одеваться! Довезу вас до школы.

В коридоре вдруг затрезвонил телефон. Я подошел и снял трубку.

— Владимир Тимофеевич, — послышался спокойный, мягкий голос Удилова, — сегодня в десять утра у Андропова состоится совещание. Я бы хотел, чтобы вы на нем присутствовали.

В моей реальности в это утро все были на пожаре. И Андропов, и Устинов с Черненко. А первому секретарю Московского горкома Гришину присутствие на пожаре едва не стоило жизни. Виктор Васильевич кинулся руководить пожарными, и чуть не попал под обрушившуюся оконную раму.

Что ж, рад что все обошлось вчера без жертв, но мне очень интересно, что будут говорить на совещании? Учитывая, что генерал-майор Удилов лично позаботился пригласить меня.

В половине восьмого подогнал копейку к подъезду. Света с девочками вышли не скоро, я ждал минут десять и уже хотел за ними подняться, когда открылась дверь подъезда и они, громко смеясь, вышли на улицу. Ну, наконец-то! Подвез дочек до школы, потом поехал к заводу «Серп и Молот». Недалеко от проходной остановил машину.

— Свет, слушай, а давай твою маме замуж отдадим? — вдруг сказал я и сам удивился своим словам.

Светлана расхохоталась.

— Её туда никаким пряником не заманишь! — она внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Обычно тебя ее ворчание не задевает, она сегодня что-то обидное сказала?

— Нет, не в этом дело. Просто смотрю на нее — по сути же еще молодая женщина, красивая, умная. Ей бы немного внимания со стороны мужчин, чтоб оттаяла. Просто хочу, чтобы Валентина Ивановна стала чуть-чуть счастливее.

— Володечка, я так тебя люблю! Ну все, бежать надо, до вечера! — Света чмокнула меня в щеку и ладонью стерла оставшийся след помады. — Прости, замарала немного. Представь, придешь в Кремль, а у тебя помада на лице?

— Не поймут, там люди серьезные работают, — усмехнулся я.

Она выпорхнула из салона. Я немного посидел в машине, дожидаясь, пока Светлана дойдет до проходной, проводил ее взглядом. Она остановилась, будто почувствовав, обернулась и помахала мне рукой. Я помахал в ответ, дождался, пока она войдет в открытые двери и только потом поехал на Лубянку.

Поднялся на второй этаж. В коридоре меня окликнул Иванов, секретарь Андропова.

— Владимир Тимофеевич, до совещания всего пять минут осталось. Поторопитесь, — посоветовал он и, обогнав меня, быстрым шагом вошел в приемную. Не останавливаясь, сразу прошел в кабинет Андропова.

Первым, кого я встретил в приемной Андропова, был Рябенко. Он сидел в кресле, положив на колени генеральскую папаху. Я поздоровался и присел рядом.

— Ну что, сновидец, опять отличился? — по-своему поприветствовал он меня.

— Так получилось, Александр Яковлевич, — улыбнулся я в ответ.

— Все время у тебя что-то получается, — Рябенко вздохнул. — Но пока, к счастью, получается хорошо. Удилов уже прицелился тебя во Второе Главное управление перетянуть.Своим замом. Хорошо, что Леонид Ильич не согласился, а то бы сейчас уже перевод оформляли. И я рад, что ты у меня остаешься. Но поубавь активность, Володя. Не доведет до добра. Тебя уже и так многие бояться стали. Сам понимаешь, прикрепленный — фигура незаменимая, но незаметная. Фактически, тень Генсека. А ты слишком уж ярко светиться начал в последнее время. Сейчас одни к тебе с дружбой лезть начнут, а другие, напротив, анонимки строчить. Так что сбавь обороты. Не пугай людей.

— Учту ваш совет, товарищ генерал.

— Не учту, а приму к исполнению, — проворчал Рябенко. — Тоже мне, учетчик нашелся.

Иванов вышел из кабинета и пригласил нас войти. Кроме Андропова присутствовал, разумеется, Удилов. Перед ним лежала папка. Обычная серая канцелярская папка сразу с двумя наклейками — красной и синей. Рябенко сел напротив него, я устроился рядом с генералом Рябенко.

— Экспертов, если они понадобятся, пригласим позже, — сказал Андропов. — Докладывайте, Вадим Николаевич.

Удилов отложил в сторону бумаги и начал рассказывать:

— Григоренко Петр Николаевич до инцидента в гостинице «Россия» вел обычный образ жизни. Кандидатскую защитил с блеском, там же, в Институте кибернетики. Тема диссертации: «Распределенные сети вычислительных машин и их внедрение в народное хозяйство», научный руководитель — доктор наук Раппопорт Михаил Самуилович. В этом году Григоренко должен был закончить докторантуру и защитить докторскую в развитии той же темы — распределенные сети. Поездка в Москву на симпозиум была запланирована еще в прошлом году, но Григоренко вошел в состав группы непосредственно перед поездкой. Для многих это стало неожиданностью. Вместо него должен был ехать другой кандидат наук, Дашкевич Максим Федорович, который работал непосредственно с академиком Глушковым. И вот здесь начинаются странности. За два дня до поездки Дашкевич попадает в больницу с острым отравлением. Как я предполагаю, отравление не случайно. Вместо него поехал кандидат наук, доцент Григоренко. Человек контактный, весельчак, балагур и душа компании. Что случилось дальше, вы все знаете. Пирофорный стержень, изъятый у Григоренко, тоже украинского производства, был вынесен с киевского завода «Арсенал», что в принципе невозможно сделать простому рабочему.

— Это предыстория, Вадим Николаевич, — Андропов бросил на стол авторучку, которую до этого вертел в руке, — переходите непосредственно к истории.

— Что ж, не буду заставлять вас ждать, перейду сразу к делу. Пока оставим попытку поджога в гостинице «Россия» и перейдем к недавним покушениям на Леонида Ильича. Как и в случае с Григоренко, следы ведут туда же — на Украину, в Институт кибернетики. Моя агентурная сеть и агентурная сеть ГРУ не располагают ни одним свидетельством о том, что к покушениям на Генсека причастны какие-то западные спецслужбы. Это означает только одно: заговорщиков надо искать дома. И все нити сходятся к неизвестному нам гипнотизеру со шрамом на левой брови.

Удилов достал из папки рисунки и положил их перед нами.

— До недавних пор неизвестному… Причем подозреваемый настолько расслабился, что чувствует себя абсолютно безнаказанным, — и генерал-майор положил перед нами фото. На нем человек со шрамом находился среди ученых. Я узнал этот кадр — именно его видел в телепрограмме, в Завидово. — Тогда я задал себе закономерный вопрос: почему мы не можем найти человека, которого знаем в лицо, и который не скрывается?

— Кстати, мне тоже интересно — почему? — прищурился Андропов, а я уловил мелькнувшую у него мысль: «Думается мне, что даже твоей гениальности на это дело не хватит, Вадим…».

Внешне он казался сейчас совершенно расслабленным, изображая заинтересованность в нашей беседе. Кроме того, профессиональная подготовка позволяла ему скрывать не только чувства, но и большинство мыслей. Но, к счастью для меня, не полностью. Кое-что все-таки удавалось перехватить — и содержание этих мыслей мне не нравилось. Для Андропова не было откровением то, о чем докладывал Удилов. Он все это уже знал. Пусть не наверняка, без конкретных фактов и фамилий. Но имел общее представление, причем из собственных источников. К сожалению, я не мог впериться в председателя КГБ пристальным взглядом, как настоящий телепат-гипнотизер. А того, что мне удавалось схватывать, было недостаточно.

Удилов бросил на председателя КГБ долгий внимательный взгляд и ответил на вопрос:

— Потому что, если хочешь что-то спрятать, положи это на самое видное место. А где у нас самое видное место? Причем, такое, где искать точно не будут?

— Вы хотите сказать, что сотрудники Комитета Госбезопасности могут быть причастны к попытке теракта в гостинице «Россия»? — уточнил Андропов таким тоном, что любой другой тут же бы сдал назад. Но не Удилов.

— Почему хочу сказать? Я именно это и говорю. Факты, как вы знаете, нуждаются в проверке, именно поэтому я двадцатого февраля в ночь вылетел в Киев и вернулся двадцать четвертого в пять утра. В Киеве встретился с Федорчуком. Он не стал возражать, чтобы я лично побеседовал с некоторыми сотрудниками Института кибернетики.

— Федорчук мне звонил и очень на вас жаловался, — Андропов усмехнулся, — говорил, что в обход него вы общались с его подчиненными и задавали очень неудобные вопросы. Вы, Вадим Николаевич, осторожнее с ним, небольшого ума человек, но очень мстительный.

— Это мне известно. Впрочем, как и всем остальным, — отмахнулся Удилов, а молчавший Рябенко кивнул, соглашаясь. — Кстати, подчиненные Федорчука рассказывают о нем много и с большим удовольствием. Но вернусь к прерванной теме: пока начальник КГБ Украины Федорчук бегал… Вы же знаете, как он работает? Во время беседы с посетителем ему что-то стукнет в голову и он может вылететь в приемную, наорать на секретаря, потребовать, чтобы тот вызвал кого-то. Так вот, пока он отлучался, кстати, неоднократно, я проверил его кабинет. И на столе — а стол у него буквально завален документами, папками и всевозможным хламом — я обнаружил вот это… Совершенно случайно, мне просто невероятно повезло!

И Удилов достал из папки личное дело, открыл его и положил перед нами. На второй странице была наклеена фотография человека, уже знакомого нам по рисункам художника из Киргизии и Вани Полторацкого, когда тот был в теле Капитонова.

— Знакомьтесь: Лесков Павел Валерьевич, майор, КГБ ССР Украины, шестое управление. Шестое управление, как вы все знаете, занимается многими вопросами, в том числе и паранормальщиками. Он как раз курировал в Институте кибернетики лабораторию по программированию человека как системы. Замечу, что в личном деле о его собственных способностях ни слова.

— Значит, Федорчук… — задумчиво произнес Андропов.

— Сомневаюсь, что у него хватит мозгов на такую сложную схему, — заметил Рябенко.

— Согласен с вами, Александр Яковлевич, — Юрий Владимирович кивнул. — Максимум, на кого бы он устроил покушение, так это на меня. И то, под влиянием эмоций, а не тщательно спланированную операцию. Тут личный мотив. Федорчук меня ненавидит люто. Но вот чтобы так масштабно… Кто еще может участвовать в заговоре? Это ведь явно не последние люди в государстве.

— Яковлев, — сказал я и тут же прикусил язык. Но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Обоснуйте, Владимир Тимофеевич.

Мне пришлось отвечать на вопрос Андропова:

— Как вы все знаете, Александр Николаевич Яковлев занимал должность исполняющего обязанности начальника отдела пропаганды. Предполагалось, что он станет секретарем ЦК и кандидатом в члены Политбюро. Но вместо этого его отстранили от работы и направили послом в Канаду. Всем известно о его горькой обиде на Леонида Ильича, который лично дал команду о переводе, несмотря на заступничество Суслова. В Канаде Яковлев был принят в масонскую ложу «Великий Восток». Его контакты мне неизвестны, но я уверен, что они очень обширны.

— У меня складывается впечатление, Владимир Тимофеевич, что у вас собственная агентурная сеть, — заметил Андропов, глядя на меня с удивлением и даже подозрением. Мысли его лишь подтверждали то, что я прочитал во взгляде.

— Никак нет, товарищ генерал армии. Просто провел анализ ситуации по доступным источникам информации, — ответил я максимально обтекаемо. Отмазался, что называется.

Не рассказывать же на совещании у Андропова, что в будущем Яковлев станет одним из главных могильщиков Советского Союза. Я знал о его взглядах, делах, карьере после перестройки. Читал его книгу, которая называлась «Омут памяти». Это он подбивал Горбачева поскорее «кончать с советским строем», но даже мистер Горби с этим не согласился, считая, что «пока рано». Вот кто такой Яковлев.

— Я пришел к таким же выводам, — поддержал меня Удилов. — И уже распорядился проанализировать деятельность всех членов дипломатического корпуса, включая военных атташе. И именно Яковлев первым мне тоже пришел на ум. И, кстати, Владимир Тимофеевич, благодаря вашим рассказам о новых анекдотах. Пожалуй, бывший исполняющий обязанности начальника отдела пропаганды — единственный, кто может вот так системно запустить дискредитацию первого лица в государстве. Но вернемся к нашей задаче. Лесков. Кстати, его оперативный псевдоним — Мессинг…

— Очень символично для гипнотизера, — Андропов хмыкнул. Он знал Вольфа Мессинга лично и даже общался с ним.

— И что вы предлагаете, Вадим Николаевич?

— Я предлагаю ловить на живца. Потому что, когда нет улик, то брать необходимо с поличным.

В этот момент Удилов в упор посмотрел на меня. Кажется, я уже знаю, кто будет этим живцом. К бабке не ходи — я!

Глава 19

— Итак, — продолжал Удилов, — я предполагаю, что предотвращенный нами пожар в гостинице «Россия» — это только начало череды терактов, направленных на срыв Олимпиады-80. Предлагаю во избежание проблем, выслать из столицы всех, кто вызывает хоть малейшее подозрение. Это первое. Лесков и его масонский руководитель будут бить непосредственно в окружение товарища Брежнева — это второе. И особое внимание стоит уделить дочери Брежнева — Галине Леонидовне. Это наше слабое место.

— Тот, кто нам мешает, нам же и поможет, — пробормотал я.

— Не понял? — переспросил Андропов.

— «Кавказская пленница», цитата товарища Саахова, — Рябенко усмехнулся, ответив вместо меня Андропову.

— Не очень удачное место вы выбрали для шуток, товарищ полковник, — Юрий Владимирович даже не попытался улыбнуться, — но как точно подметили!

— Да, абсолютно точно. И в группу риска у нас попадают именно прикрепленные. То есть подполковник Солдатов, подполковник Григорьев и полковник Медведев. Причем, Владимир Тимофеевич, будь я заговорщиком, сделал бы ставку на вас. В последнее время Леонид Ильич выделяет вас, и это всем известно. Вы чаще других бываете рядом с Генсеком в неформальной обстановке — по моим сведениям, у вас сложились доверительные отношения. Не зря вас называют «человеком за спиной».

— И тенью Генсека, — добавил Рябенко. — Недавно, кстати, слышал от Кунаева.

— Все трое будут под наблюдением двадцать четыре часа в сутки. Распорядитесь, — приказал Андропов, а Рябенко взял под козырек. — Семьи взять под охрану, но незаметно. Проследить все бытовые контакты, но этим наша наружка займется. Скоро состоится поездка Леонида Ильича по Сибири. А до нее будет официальный визит во Францию. Думаю, что Лесков проявится во время одного из мероприятий. И, Владимир Тимофеевич, пожалуйста, будьте предельно осторожны!

Андропов изобразил заботу, но в мыслях его я прочитал, что она была не слишком искренняя. Но он все-таки председатель КГБ, а работа есть работа.

Из кабинета Андропова мы с Рябенко выходили молча. Удилов остался для личной беседы с Юрием Владимировичем, и я подозревал, что темой этой беседы будет в том числе и моя персона.

В приемной было пусто, Иванов куда-то отлучился. Прикрепленные Андропова — два подполковника в штатском — сидели в дальнем углу приемной и, казалось, не обращали на нас внимания.

Рябенко придержал меня за локоть.

— Володя, я понимаю, что твои способности предполагают более серьезную должность, — генерал не стал заходить издалека, сразу начав с волнующей его темы. — И понимаю это не только я. Как я уже говорил, Удилов пытался добиться твоего перевода в свой центр. Но он опоздал — я успел раньше него поговорить с Леонидом Ильичом. Однако я не хочу тормозить твою карьеру, поэтому спрошу прямо: сам-то ты чего хочешь?

Я посмотрел Рябенко прямо в глаза.

— Александр Яковлевич, я отвечу так: сейчас главное — не допустить, чтобы что-то случилось с Леонидом Ильичом. И потому мое место рядом с ним.

— Спасибо, Володя! — Рябенко искренне обрадовался и пожал мне руку. — Спасибо, родной!

Александр Яковлевич хотел еще что-то сказать, но не успел. Дверь распахнулась и в приемную влетел незнакомый мне генерал при полном параде — с иконостасом орденов на груди, в папахе, в распахнутой шинели и сапогах. Он пронесся мимо нас и пинком открыл дверь в кабинет Андропова. Точнее — попытался открыть, не сообразив, что дверь надо тянуть на себя. Зло зыркнув на нас с Рябенко, он рванул ручку и влетел в кабинет. Дверь со стуком захлопнулась за ним.

Из-за двери послышался крик, похожий на рев раненого вепря.

Мы с генералом Рябенко переглянулись.

— Федорчук, начальник КГБ УССР, собственной персоной пожаловал, — пояснил мне генерал. Кажется, он не был так же, как я, ошарашен бесцеремонным поведением гостя. — Быстро же он из Киева добрался. Но зря он так, с пинка, двери к Юрию Владимировичу открывает. Тем более, учитывая последнюю информацию. Я как-то помню, присутствовал на коллегии КГБ УССР. Федорчук там показал себя во всей красе. Орал, топал ногами, людей за людей не считал, унижал каждым словом. Бросил на пол папку с отчетами, которые ему принесли и приказал полковнику Щербаку поднять их. Фактически, поклониться.

— А Щербак что?

— А Щербак сказал: вы, мол, раскидали — вы и поднимайте. После этого его уволили из органов. Впрочем, Федорчук всегда был самодуром, но чтобы опуститься до заговора, тут я даже не знаю. С одной стороны дурак дураком, но с другой… У него есть удивительная способность: мгновенно выхватывает суть любого документа или события. Вряд ли им кто-то манипулирует. Если он ввязался в заговор Яковлева, то только по собственному желанию и доброй воле. Скорее всего, сыграли какие-то старые обиды и. возможно, жажда власти.

— Кажется, обстановка накаляется, — я кивнул на приоткрытую дверь.

Шум в кабинете Андропова усилился.

— Александр Яковлевич, понимаю, мне не по рангу, но может давайте вернемся? Не кончится это добром.

Рябенко кивнул, соглашаясь. Подозвал прикрепленного к Андропову телохранителя. Тот подошел, встал у двери.

— Юрий Владимирович не разрешает входить, когда идут серьезные разговоры, — сообщил он.

— Какой-то там очень уж серьезный разговор. Думаю, мы войдем, но ты будь начеку, — сказал Рябенко.

Телохранитель кивнул и замер, прислонившись к дверному косяку.

Когда мы вошли, Федорчук уже скинул шинель на стул, бросил на стол папаху и теперь стоял, упираясь ладонями в столешницу. Высокий и грузный, он нависал над Андроповым и Удиловым этакой глыбой. Андропов и сам был не маленького роста — почти на голову выше всего Политбюро, но рядом с Федорчуком он выглядел волкодавом рядом с рассвирепевшим кабаном килограммов под триста.

— Что вы себе позволяете? Что это такое⁈ — орал председатель КГБ Украины, забыв, что находится в кабинете своего непосредственного руководителя. Голос его гремел так, что казалось, сейчас не выдержат и со звоном осыпятся на пол оконные стекла.

Удилов смотрел на происходящее, как зритель в театре. Лицо, как всегда, спокойное, даже отрешенное, взгляд холодный, изучающий. Он сидел, откинувшись на спинку стула, на лице его играла улыбка. Казалось еще чуть-чуть и он начнет аплодировать: «Браво! Бис!». Прочитав его мысли, я понял, почему Вадим Николаевич выглядит как кот, поймавший мышь. «Попался, красавчик, так и знал, что клюнешь и тут же примчишься», — думал Удилов.

А вот Андропов впервые проявил какое-то подобие искренних эмоций. Он зло смотрел на разбушевавшегося генерала, слегка приподняв брови. Его губы сжались в тонкую нитку, а лицо побелело от еле сдерживаемого гнева.

«Ненавижу!» — носилась в голове Федорчука главная мысль, почти эмоция, подчинившая себе все остальные.

— Ты, московская крыса, — орал Федорчук на Удилова, — обманом проник в мой кабинет и взял со стола важные документы! Да как ты смел, москаль…

— Виталий Васильевич, хотел бы напомнить вам азы чекистской работы, — спокойно перебил его Вадим Николаевич. — Никогда не оставляйте документы, с которыми работаете, на столе. И никогда не оставляйте посетителя одного в кабинете. Даже если посетитель — сотрудник центрального аппарата.

— Да как ты смеешь так разговаривать с генералом КГБ⁈ Я всю войну прошел! Я в СМЕРШе служил!!! Да я таких как ты, тыловых крыс, лично расстреливал!

Дальше все случилось одновременно. Федорчук выхватил пистолет, направил его на Удилова. Я кинулся на Федорчука — сработали рефлексы телохранителя. Успел перехватить его руку в тот самый момент, как прогремел выстрел. Но, слава богу, сбил направление. Проведя захват, завернул руку Федорчука за спину — боров громко заорал от боли. Наградной пистолет упал на пол. Федорчук рванулся, но безрезультатно. Я поддал ногой пистолет, оттолкнув его под стол. В следующую секунду на помощь пришел телохранитель Андропова. Помог надеть наручники на разбушевавшегося генерала.

— В мою комнату отдыха его, пусть охладится, — распорядился Андропов. Телохранитель втолкнул Федорчука в комнату, где мы недавно пили чай, а Андропов выглядел гостеприимным хозяином. — Потом, когда шум утихнет, переведем его во внутреннюю тюрьму.

Я глянул на Удилова — тот продолжал сидеть на стуле с совершенно невозмутимым видом.

Повернулся к Рябенко — и только сейчас увидел, что генерал держится за бедро. Лицо его было бледное, по брюкам расплывалось кровавое пятно.

— Кажется, попал, — сказал Рябенко и стал медленно оседать на пол.

Я стащил с него ремень и перетянул ногу выше ранения, чтобы остановить кровотечение. Тут же вбежал дежурный врач. Мельком глянул на ранение Рябенко, попросил подождать буквально минуту и юркнул в комнату отдыха. Вскоре доносившийся оттуда рев Федорчука прекратился — наверняка что-то вкололи.

Вскоре весь кабинет Андропова наполнился людьми. Рябенко оказали первую помощь и унесли на носилках. Через пару минут с улицы донеслись звуки удаляющейся сирены.

— Спокойно, товарищи, все живы. Товарищу Рябенко оказали помощь, он уже на пути в больницу, — успокаивал Андропов собравшихся. — Продолжаем работать в обычном режиме. Это был случайный выстрел, по неосторожности. Патрон в патроннике остался. Так что генерал Рябенко ранил себя случайно.

Кабинет опустел тут же. Приказы Андропова выполнялись беспрекословно. С председателем КГБ остались только мы с Удиловым. Юрий Владимирович задумчиво произнес:

— Может, его тоже гипнотизер обработал?

— Там обрабатывать нечего, — пошутил Вадим Николаевич, постучав себя кулаком по лбу, — мозгов у Федорчука нет, одна кость. Но Лесков сейчас будет действовать быстро. Давайте пока пустим слух, что у Федорчука сердечный приступ. Это спровоцирует агента. А вы, Владимир Тимофеевич, будьте готовы к любым провокациям.

— И, все-таки, пусть специалисты из Института Сербского проверят Федорчука. Лучше пригласить профессора Ухтомского сюда… — Андропов вернулся к столу, устало опустился в кресло и сказал: — Второе покушение на меня за два года. И готовится четвертое покушение на Генсека. Хотя и к лучшему — маски сброшены…

И он тут же переключился на текущие вопросы:

— Вам, Вадим Николаевич, придется еще раз съездить в Киев. И не одному, а с целой бригадой следователей и специалистов. А вы, Владимир Тимофеевич, пока замените Рябенко. Приказ о вашем назначении исполняющим обязанности начальника охраны Генерального секретаря сейчас подготовят.

— Служу Советскому Союзу! Разрешите приступить к исполнению?

— Разрешаю. И… — уже сделав шаг к дверям, я остановился. — учтите, что у начальника охраны будет много бумажной работы. Бюрократические моменты не запускайте.

Я кивнул и покинул кабинет.

Сразу же позвонил в Заречье. Там мне сообщили, что Леонид Ильич в Кремле.

Вышел из приемной, быстро спустился по лестнице и, выскочив во внутренний дворик, прыгнул в копейку. Минуты через три я был уже на Старой площади. Вошел в третий подъезд здания ЦК, поднялся на второй этаж. В приемной толпился народ. Все говорили одновременно, часто звучала фамилия «Федорчук». Открыв дверь, вошел в кабинет. Леонид Ильич стоял с секретарями возле стола.

— А вот и Володя, — он кивнул, приветствуя меня. — Все, товарищи, работайте, работайте.

Секретари разошлись, покинув кабинет.

— Рассказывай, что там случилось у Андропова?

— Федорчук ворвался в его кабинет и направил на Вадима Николаевича пистолет. Успел выстрелить, но мне удалось его обезвредить. Тем не менее пуля попала в Рябенко. Генерал ранен, сейчас в Кремлевской больнице.

— А Федорчук что? Что он говорит? — Брежнев явно был шокирован. — Да как же Виталий так мог поступить? Боевой офицер, войну прошел! Я же ему как себе доверял! Все думал, ну хоть за Украину могу быть спокоен. А оно вон как вышло.

— Федорчук ревел зверем, находился в совершенно неадекватном психическом состоянии, — сообщил я. — После ему поставили успокоительное, насколько знаю.

— Как придет в себя, доложите. Я лично хочу с ним поговорить, — распорядился Леонид Ильич. — А сейчас поехали к Рябенко.

Прошли в комнату отдыха. Я помог Генсеку надеть пальто, подал каракулевую шапку. Прикрепленным в этот день был Григорьев. Борис Дмитриевич, мордвин по национальности, в отличии от нас с Мишей Солдатовым, был невысокого роста, но жилистый, резкий в движениях человек. Абсолютно немногословный, он умел сливаться с любой местностью, любой обстановкой. Вот уж если кого и можно было назвать тенью Генсека, так это Григорьева.

До Кремлевки кортеж Генсека доехал быстро. В больнице царила суматоха. Санитарки уже успели до блеска надраить полы. И без этого в Кремлевской больнице было всегда чисто, а сейчас все просто сверкало. Леонида Ильича встречал главный врач. Брежнев наскоро поздоровался и потребовал:

— Срочно проведите меня к Рябенко. Как он? В сознании?

— В порядке, насколько это возможно. Готовим к операции, — на бегу рапортовал главврач, Шелепин Андрей Владимирович.

— Рана серьезная? — в голосе Леонида Ильича звучало беспокойство.

— Хорошо, что кровь быстро остановили. Но снимки не радуют. Пуля застряла в кости. Тем не менее, можно сказать, что генералу Рябенко повезло. Еще полсантиметра — и зацепило бы важную артерию. Просто не успели бы довезти, истек бы кровью, — докладывал Шелепин.

В палате у постели Рябенко толпились врачи. Александр Яковлевич был в сознании, но выглядел очень бледным.

— Вот так-то, Леня, — слабо сказал Брежневу и попытался улыбнуться, — войну прошел — ни царапины, а тут в кабинете председателя КГБ пулю поймал. И от своего же, что обиднее всего.

— Ты, Саша, сейчас не разговаривай, — остановил его Леонид Ильич. — Сейчас пулю достанут, потом быстро на ноги встанешь. Ты только умирать не вздумай, у меня кроме тебя уже и друзей не осталось.

Я видел, что Брежнев был по-настоящему потрясен. На глаза Леонида Ильича навернулись слезы. Генсек в принципе был чересчур сентиментален. Хотя сейчас подобная реакция была вполне понятна. Я тоже переживал за генерала, который фактически дал Медведеву путевку в жизнь. Когда я в своей жизни, будучи Владимиром Гуляевым, служил в КГБ, мне такой наставник не встретился. Сейчас я понимал это, и понимал, насколько важна связь поколений. Особенно — в профессиональной сфере.

— Выздоравливай, Саша! — Брежнев наклонился, пожал Рябенко руку. — Ты мне очень нужен.

— Куда я денусь, — Рябенко слабо улыбнулся и, посмотрев на меня, тихо произнес:

— Спасибо, Володя!

— Да за что? Сами же натаскивали по оказанию первой помощи. Выздоравливайте!

Я тоже был взволнован. Рябенко уже стал мне близок. Пожалуй, единственный человек в моей новой «медведевской» реальности, которого могу назвать другом.

Вернувшись в Кремль, Леонид Ильич вызвал Андропова, Цинева и Цвигуна. Причем, пока разговаривал с Цвигуном, Юрий Владимирович и Георгий Карпович меряли шагами приемную. Я стоял снаружи, рядом с дверью, готовый войти в любой момент. Но был спокоен — Цвигун не тот человек, которого стоило опасаться. Да и Григорьев находился в комнате отдыха за кабинетом Брежнева.

Наконец, нас тоже пригласили в кабинет. Брежнев выглядел мрачнее тучи, густые брови сошлись в одну линию. Он начал совещание с вопроса:

— Как вы, Юрий Владимирович?

— Да я-то нормально, — ответил Андропов. — Спасибо Рябенко с Медведевым — очень быстро отреагировали. Профессионально. Я уже тут провел расследование, почему Федорчук прошел на Лубянку с оружием. Более того, вошел ко мне в кабинет с пистолетом. Все говорят, что он неадекватный, обыскивать себя не давал никогда. Пистолет сдавать отказывался, мотивируя тем, что это наградное оружие. Сейчас, конечно, ужесточим правила, введем досмотр. Порядок должен быть один для всех.

— Поздновато спохватились, — заметил Генсек.

— Лучше поздно, чем никогда, — с виноватым видом ответил Андропов.

— Ваше «поздно» едва не стоило жизни генералу Рябенко! — Леонид Ильич повысил голос. Я видел, что он едва сдерживается, чтобы не закричать, что бывало крайне редко.

— А вы, Георгий Карпович? — обратился Брежнев к Циневу. — Вы куда смотрели? Восемь лет Федорчук у нас возглавлял КГБ Украины. Вы это направление курируете. И что, никаких жалоб и сигналов на него не было? Дождались открытого покушения?

— Сигналы были. И жалобы тоже были, — Цинев отвечал четко, не пугаясь грозного вида Генерального секретаря. — Характер у Федорчука всегда был не сахар. Держал подчиненных в узде, как он сам выражался, не давал распоясаться. А здесь я даже не знаю… Наверное, какое-то помутнение на него нашло. Переработал или еще что. Врачи разберутся.

— Он вспылил из-за того, что в его епархии начали какую-то негласную проверку, — вступил в беседу Цвигун. — Он и мне жаловался, когда к нему Удилов прилетел в Киев. Мол, москвичи не доверяют ему, сомневаются. А сигналы… на каждого руководителя сигнализируют с утра до вечера. Молчу уже про нескончаемые потоки анонимок.

Цвигун был доверенным лицом Генсека в КГБ. Андропов знал об этом, но не в его власти было снять Цвигуна с должности своего заместителя. И сейчас не удивительно, что о заговоре и причинах покушения Леонид Ильич был уже информирован.

— Вы трое просмотрели буквально у себя под носом заговор. Неужели не заметили повышенную активность? Тот гипнотизер у вас уже второй год по стране бегает. — Брежнев говорил жестко, каждое его слово было как удар. «Доброго дедушки» или «шамкающего маразматика» я сейчас не видел. Передо мной был опытный политический боец. — Что говорят психиатры? Федорчук тоже под гипнозом находился?

— Нет. Вполне в здравом уме и твердой памяти. Следов воздействия на личность не выявлено, — дипломатично ответил Андропов и подумал: «Профессор Ухтомский, протестировав Федорчука, резюмировал: „Просто дурак“. Но вряд ли это сейчас хорошая формулировка, чтобы озвучить ее Леониду Ильичу».

— У вас имеется решение по кадрам? Кого поставим вместо Федорчука на Украину? — Брежнев задал вопрос и ждал ответа. Но все трое присутствующих с ответом не торопились, обдумывая, что можно сказать.

— Может быть Грушко? — неуверенно предложил Цинев, который отвечал за кадры в Комитете Госбезопасности. — Он работал на Украине, знаком с обстановкой.

— А как он с Щербицким сработается? Об этом не подумали? — напомнил Цвигун.

— Генерал-полковник Грушко — самая подходящая кандидатура, — неожиданно поддержал предложение Цинева Андропов. — Но на него у меня сейчас другие планы. Он сейчас работает по Соединенным Штатам Америки, и по Канаде. Боюсь, его нагрузка возрастет на фоне последних событий.

— Тогда, может, Крючков? — выдвинул новую кандидатуру Цинев.

— Нет, — сразу отмел Андропов и этот вариант. — Крючков по комсомольскому призыву к нам попал. Это не кадровый чекист. Тем более, что республика сложная. Пожалуй, я бы поставил Чебрикова.

Виктор Михайлович Чебриков имел репутацию верного ставленника Андропова. В будущем — в моем будущем — он возглавит КГБ СССР, а потом, в девяностых уйдя в отставку, станет начальником охраны Иосифа Кобзона. Любопытно, что перед Чебриковым на посту председателя КГБ СССР успел недолго побыть сам Федорчук. Но сейчас-то уже понятно, что ход истории изменил направление — карьера Федорчука закончена.

— А кто будет исполнять обязанности Рябенко? — спросил Генсек.

— Пока Медведев. Я уже подписал приказ, — уверенно ответил Андропов.

Не сказать, что я был против заменить старшего коллегу. Но представляя, какое количество бюрократической работы предстоит, какие склоки и интриги придется разбирать среди работников госдачи, среди персонала и обслуги, мне становилось не по себе. Потому я в очередной раз мысленно пожелал Рябенко скорейшего выздоровления.

Глава 20

Совещание закончилось. За всеми событиями день клонился к закату. На улице мело, и когда Леонид Ильич вышел к машине, почти стемнело. Я краем глаза заметил двух товарищей в штатском из наружки. Один кивнул мне, а я отдал ему ключи от своей копейки. Машина наружки и мой автомобиль пристроились в хвосте кортежа.

Сегодня Брежнев не стал идти до дачи пешком — видимо, слишком устал. Приехав в Заречье, он вошел в дом и сразу направился в кабинет. Григорьев отправился проверять посты, а мне уже можно было ехать домой. А с завтрашнего дня приступать к работе уже в качестве начальника.

Подойдя к стоянке и уже направляясь к своей машине, а почти нос к носу столкнулся с Алевтиной. Когда дежурства совпадали, мы пересекались с ней довольно часто.

— Владимир Николаевич, — окликнула она. — Вы не могли бы подвезти меня до дома? Метель…

Аля выглядела как снегурочка из сказки: белая песцовая шапка, высокая, с плоским верхом; синее пальтишко, тоже с песцовым воротником и манжетами; голубые рукавички. Из-под воротника виднелся ажурный белый платок, шерстяной, тонкий, как паутинка. Как называются такие платки? Кажется, их вяжут из ангорской шерсти. Оренбургский?

Помню такую песню «Оренбургский пуховый платок». Пела ее монументальная Людмила Зыкина — та самая русская женщина, о которых классик сказал: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». От ее голоса по коже бежали мурашки, настолько сильным он был. Она раскидывала руки, а на плечах лежал тот самый платок. Оренбургский…

В 2025 году такой можно купить в любом магазине. Или, заглянув в интернет, заказать онлайн. Сейчас, в семьдесят седьмом, такие платки продают в основном цыгане на базарах. Помню, как в юности выбирал подарок матери, ходил меж рядов, приценивался, и увидел несколько цыганок, обвешанных таким вот товаром. Денег у меня тогда хватило только на маленькую ажурную косынку.

— Красивый платок, — сделал я неуклюжий комплимент.

— Сама вязала! — Алевтина зарделась, стесняясь, хотя от мороза ее щеки и без того были уже почти красными.

Насколько знаю, она продолжает встречаться с физруком из школы, где учился Пашка. Но каждый раз, когда Алевтина сталкивалась со мной в Заречье, в ее глазах появлялась тоска — и я невольно чувствовал себя виноватым. Но сердцу не прикажешь. Старался увеличить дистанцию, разговаривал нарочито официально. Я сочувствовал ей, но не ломать же собственную жизнь из-за ее фантазий. Хотя, если бы можно было повернуть время вспять, я бы никогда не поехал с ней в тот лесок. И теперь всем было бы проще.

— Так вы подвезете меня? — повторила вопрос Алевтина, выдергивая меня из размышлений. — Еще и сумки тяжелые…

Как бы там ни было, не могу же я бросить женщину посреди зимней метели да еще и с тяжелыми сумками.

— Конечно, Алевтина, — ответил я, поднимая две большие сумки, что стояли у ее ног. — Ого, что там, кирпичи и гантели носишь что ли?

— Повара много наготовили сегодня. Ожидался приезд детей Леонида Ильича, с ночевкой собирались, но никто не приехал, — пояснила она. — Вот и раздали, чтобы не пропало.

Я прошел к машине, в которой сидели опера из наружного наблюдения и, постучав по стеклу, сказал:

— Мужики, я сейчас девушку подвезу. Но есть у меня подозрения, что здесь что-то не так. Если поднимусь к ней в квартиру, позаботьтесь, чтобы мышь оттуда не выскользнула. И выход на чердак перекройте. Проинструктированы, что Лесков — сильный гипнотизер?

— Проинструктированы, — ответил оперативник, сидевший за рулем. Кроме него в машине находились еще трое — один рядом и двое на заднем сиденье.

Чем было вызвано мое желание принять дополнительные меры предосторожности? Тем, что ход мыслей у Алевтины был сегодня каким-то странным. С одной стороны — все как обычно: про работу, про Пашку, даже про чувства ко мне. Но с другой — все они были каким-то слишком яркими. Вот если смотришь спектакль, а актеры в нем явно переигрывают. Так и здесь — словно бы все это выставлялось напоказ, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого, скрытого и более важного. Потому мне это и напомнило кодировки наших недавних «пациентов». Но пока не сработал триггер, то проверить это не получится. Возможно, конечно, что у меня развивается паранойя. Но ничего — береженого бог бережет.

Открыв перед Алевтиной переднюю дверцу, я жестом пригласил ее занять место в салоне. Потом забросил сумки на заднее сиденье и, усевшись на водительское место, спросил:

— Ну что, до дома? — вопрос в общем-то риторический, ответа не требующий.

— А куда ж мне еще ехать? — ее брови юркнули под край шапки, глаза удивленно округлились.

— Кто знает. У тебя теперь жених есть, может, к нему…

— Скажете тоже, — Аля сердито нахмурилась. — Мне домой надо. Пашка уже пришел с продленки, ждет.

— Как он? Больше проблем с драками нет? — спросил я, поворачивая ключ в замке зажигания.

— Пока нормально. Старается…

До Москвы ехали привычным маршрутом. Аля всю дорогу не умолкала, рассказывала о сыне, о покупках, о своей квартире, о том, как она счастлива. Я бы поверил, если бы не читал ее мысли. И уж чего-чего, а счастья там точно не заметил.

— Как у тебя на личном фронте? — не удержался я от вопроса, который, казалось бы, не должен меня интересовать. — Что с тем физруком из школы? Встречаетесь? Или уже другой кавалер?

— Да все нормально. Тот же самый. Встречаемся, — она погрустнела. — Сделал предложение выйти за него замуж.

— А ты что?

— А я обещала подумать, — коротко ответила Алевтина, и мне не хотелось в этот момент копаться в ее мыслях.

Доехали до места. Я помог Алевтине выйти из машины, взял сумки и поднялся на этаж. Она открыла дверь, я прошел в квартиру.

Аля уже обжилась, в комнатах было уютно: фарфоровые балерины на комоде в окружении фарфоровых слоников, подушечки на диване, репродукции на стенах. Мягкий свет люстры из-под матерчатого абажура.

В квартире находился только Пашка, он делала уроки в своей комнате. Услышав звук открывшейся двери, выглянул из комнаты и поздоровался:

— Драсте! Дядь Володь, а я боксом занимаюсь!

— Молодец! — похвалил я. — Главное, чтобы не в ущерб урокам.

Пашка понимающе кивнул, соглашаясь, и сказал:

— Ма, я там картошки нажарил, поешь. Дядь Володь, будете ужинать?

— Нет, Паш, я на минуту. У меня дел еще полно, — отказался я от предложения.

Вышел на площадку. Двое в штатском стояли на пролет ниже, двое — на площадке перед входом на чердак.

— Парни, отбой! Сейчас в Кремлевку, проведать Рябенко, потом в Кретово. И все, до утра свободны, — сказал операм и начал спускаться по лестнице.

Всю дорогу до Крылатского, где находилась Кремлевская больница, думал, что Аля входит в группу риска. Она — самый лучший инструмент для человека со шрамом, чтобы подобраться к Брежневу. Тем более, что девушка не обладает сильным интеллектом, даже, пожалуй, немного глуповата. А вдобавок наивна, доверчива, и наверняка очень легко поддается внушению.

В Кремлевке меня обрадовали: Рябенко перенес операцию хорошо, вышел из наркоза, сейчас спит. Я не стал его беспокоить. Зашел в ординаторскую, поговорил с дежурным врачом. Сегодня дежурил молодой мужчина лет тридцати, видно, недавно из интернов. Но меня не смущал его возраст, в Кремлевскую больницу не попасть благодаря связям. Шелепин брал на работу только самых перспективных, самых талантливых врачей. Слышал, что их для этой работы начинали специально готовить еще с института.

— Генерал Рябенко уже не молод, кость срастаться будет долго. И не исключаю последующую инвалидность. Как минимум, хромота останется.

Не здорово, но хоть жив остался. И надо же было такому случиться. Совершенная нелепость…

Спускаясь по лестнице, я обратил внимание на идущую впереди девушку. Коротенький белый халатик, и длинные, как говорили в мое время — от ушей — ноги. Медсестра шла танцующей походкой, иногда перепрыгивая через ступеньку. Она оглянулась и у меня просто захватило дух! Таких глаз я еще не видел — очень выразительные, яркие, солнечные, почти желтого цвета. Под черными густыми ресницами они казались еще светлее, чем, наверное, были на самом деле. Девушка улыбнулась, продемонстрировав ряд ровных белоснежных зубов и глубокие ямочки на щеках. Кого она мне напоминает? Точно! Похожа на Елизавету Боярскую, цвет глаз поменять — и точная копия! Нет, я всей душой люблю свою жену, но…

Да что ж меня так тянет к медсестрам-то⁈

Перепрыгивая через очередную ступеньку, девушка подвернула ногу и полетела — лицом вперед, не успев выставить руки. Я кинулся к ней, помог встать. Она схватилась за перила, подняла на меня взгляд — в глазах стояли слезы. Под глазом и на лбу ссадины. К утру наверняка расцветут синяки. Было видно, что ей очень больно.

— Помогите добраться до процедурного? — попросила она, умоляюще взглянув на меня своими нереальными глазами.

Отругал себя за нерасторопность — мог бы сам сообразить, что нужна срочная помощь. Подхватил девушку на руки и быстро взбежал по лестнице. Ногой толкнул дверь в ординаторскую, хорошо, дежурный врач был еще там.

— Верочка⁈ — воскликнул он удивленно. — Что случилось? Опять по лестнице через ступеньку прыгала?

— Я нечаянно, — простонала медсестричка.

Я усадил ее на диванчик. Хирург стащил с ноги медсестры носок — ступня распухла. Врач осторожно прощупал каждую косточку и, удовлетворенно кивнув, сообщил, что перелома нет.

— Растяжение, — уверенно сказал врач и начал накладывать тугую повязку. — Сегодня иди домой, завтра посмотрим. Если понадобится, то сделаем рентген. А еще не нравится мне твоя шишка на лбу. Голова не кружится? Нет? Не тошнит? Есть кому позвонить, чтобы до дома проводили?

— Я помогу, — слова вылетели быстрее, чем я успел подумать.

Эх, все-таки рыцарство наказуемо, особенно, если ты женат. И особенно, если строишь из себя рыцаря перед хирургом и медсестрой в больнице, где лежит твой начальник. Я, конечно, не переживаю за свой «облико морале», но наверняка доложат начальству, что ношу на руках кого-то, кроме жены.

— Я же одна живу. Родители уехали к бабушке, в деревню. А с мужем развелась, он на Севере работает, — ответила медсестра.

Усмехнулся про себя: умеют же женщины в одном предложении выложить всю подноготную! В двадцать первом веке такие слова звучали бы как прозрачный намек.

Девушка встала, попыталась наступить на ногу и вскрикнула.

— Так не пойдет, — я вздохнул и снова подхватил ее на руки. Девушка была легкой, килограммов пятьдесят, не больше. — Где вы живете, Вера?

— Тут недалеко, два квартала от больницы, — ответил за Веру врач.

Я донес девушку до сестринской, подождал пока она оденется. Потом вынес на улицу и усадил в копейку. Конечно, мог бы попросить оперов из наружки отвезти пострадавшую домой, но… Признаться, хотелось самому побыть рядом с настолько красивой женщиной.

— Спасибо вам! — Верочка повернулась ко мне и я буквально растаял в ее солнечном взгляде. Попытался прочесть ее мысли и удивился: она думала рваными фразами, какие-то куски словно были «замазаны», как у больных с амнезией. У меня прямо зазвенело в мозгах: Лесков поработал! Или это все-таки от недавнего удара головой? Но ведь врачу не жаловалась… Мысли медсестры были не такими, как у предыдущих «зомби», но я ведь их и не пробовал читать до того, как включалась заложенная гипнотизером программа. Вот же, недавно совсем, я паранойил, что и Алевтину загипнотизировали, а оказалось, что все в порядке.

Подъехав к дому, краем глаза обратил внимание, что ребята из наружки следуют за мной. Отлично! Вряд ли я в квартире медсестры увижу Лескова. Человек со шрамом слишком умен и опытен, чтобы вот так, банально, пытаться «поймать на девочку», но, как уже говорил сегодня: береженого Бог бережет.

Квартира Веры находилась на четвертом этаже «сталинки». Лестничные пролеты шли кругом, оставляя в центре пустое пространство. Перила не слишком высокие. Даже не знаю, чем руководствовались архитекторы, так бездарно использовавшие площадь. Никакой дополнительной функциональности или особой эстетики я в такой планировке не видел. А вот то, что наверняка были упавшие в этот «колодец», так это к бабке не ходи. Если учесть высоту потолков в домах такого типа — около трех метров, то «колодец» в подъезде получался очень глубоким. Надеюсь, по этим крутым ступенькам медсестричка не носится бегом?

Донес девушку на руках и поставил на пол возле двери квартиры с номером двенадцать. Она достала из кармана ключ и долго возилась, открывая дверь.

— Вы меня простите пожалуйста, Владимир Тимофеевич, столько времени на меня потратили, — виновато улыбнулась Вера.

Так, стоп!

Откуда она знает, как меня зовут? Мы ведь толком не знакомились — я сам не представлялся, а она и не спрашивала.

Встревожившись не на шутку, я попытался сосредоточиться на ее мыслях.

«Ну вот, Медведев уже почти в квартире… Что дальше?», — размышляла она, словно ожидая чьей-то команды. Вдруг ойкнув от боли, Вера попросила:

— Ой, простите…. Украду у вас еще минутку? Помогите, пожалуйста, до кровати добраться?

Я раздумывал не дольше секунды. Ну в самом деле, не разворачиваться же сейчас и начать убегать. Это будет уже не осторожность, а глупость настоящая. Даже если это ловушка, наш «серийный гипнотизер» еще не знает, с кем ему придется столкнуться. Интересно, что бы он сказал по поводу телепата из будущего? Эпическая схватка экстрасенсов. Мы прямо как два терминатора.

Успокаивая себя такими шуточками, шагнул в квартиру.

И даже не удивился, когда увидел, что дверях в зал, прислонившись к дверному косяку, стоит знакомый мне по фотографиям и рисункам человек.

Лесков лучился от радости и на первый взгляд казалось, что весьма дружелюбно мне улыбался. Но тут же спохватился, сосредоточился.

Сделал шаг навстречу, ловя мой взгляд. Я не отводил глаз, будучи готовым померяться с ним силами. Выражение лица Лескова изменилось. Улыбка пропала, взгляд стал тяжелым, давящим.

— Ваши глаза закрываются, веки тяжелеют… — начал он вводить меня в транс. Голос гипнотизера был монотонным, темп, медленный в начале фразы, усиливался. — Вы погружаетесь в сон, но слышите мой голос…

Я как будто слегка почувствовал вторжение извне, но оно было настолько слабым, что я даже разочаровался. Одно дело — одурачивать наивных советских граждан, преимущественно психически неустойчивых, а другое… В общем, даже лучшему гипнотизеру этого времени не по силам тягаться с телепатом-попаданцем из будущего. Думаю, был бы на моем месте Капитонов, который Ваня Полторацкий, то не удержался бы от приколов, столкнувшись с подобным «ментальным наездом».

— Вот прямо так, с разбегу и в сон? — я презрительно усмехнулся. — А потом что? Постгипнотическое внушение в момент выхода из транса? Вот уж не думал, что у нас в Комитете так популярны ЦРУшные программы. Или это и есть тот «обмен опытом», о котором я столько наслышан?

Я усадил Верочку на стул, обратив внимание на ее застывшее лицо. Она-то как раз и закрыла глаза, как будто не меня, а ее гипнотизировали.

— Люди с высоким интеллектом и скептики плохо поддаются гипнозу, — угрюмо проговорил Лесков, совершенно не испугавшись разоблачения, но явно недовольный первым провалом. Впрочем, он все равно оставался собранным, спокойным и даже наглым.

— Хотя причиной именно вашей устойчивости к внушению, по моему мнению, является банальная тревожность.

Он явно провоцировал меня. И столь твердая уверенность противника в собственной безопасности мне не нравилась. Не дурак же он, чтоб быть настолько самоуверенным, только что обломавшись. Наверняка подонок припрятал в рукаве еще какой-то козырь.

«Козырем» оказалась девушка, которую Лесков использовал, чтобы заманить меня сюда.

— Вера, беги! — резко и властно прокричал приказ гипнотизер.

Она вскочила и бегом, будто не чувствовала боли в травмированной ноге, рванулась в комнату.

Но успел ухватить ее за воротник и, дернув, откинуть назад.

Развернулся к Лескову, который вдруг полез на меня с кулаками. Вот тебе и гипнотизер! Видимо, это универсальное правило: когда магия бессильна, лучшее средство — крепкий кулак.

Выпады Лескова оказались не такими уж и неумелыми. Он наверняка тренировался и был в неплохой физической форме. Пока мы в коридоре упражнялись в рукопашном бою — я уворачивался от его атак и примеривался, как бы взять в захват и обездвижить противника — Вера все-таки смогла проскочить в комнату.

«Выйти на балкон — и прыгнуть. Выйти на балкон…» — в мозгу ее крутилась единственная зацикленная команда.

Мне почти удалось обезвредить Лескова, но в последний момент он вывернулся, выскользнув из моего захвата.

В тот же миг распахнулась входная дверь — вбежал оперативник наружки.

Задержать преступника или спасти девушку? Времени на размышления не оставалось.

Ладно, с Лесковым разберутся опера. А на невинную девушку всем плевать. И потому я бросился догонять Веру.

Она уже вышла на балкон и наклонилась, собираясь сигануть через перила. Выдернул ее буквально в последний момент. Затащил обратно в комнату.

— Выйти на балкон — и прыгнуть. Выйти на балкон… — тихонько шептали ее губы, а тело по-прежнему стремилось к балконной двери.

— Прости, хорошая, — сказал я и ударил девушку. Аккуратно и точно.

Вера обмякла. Я положил ее на кровать, а сам рванулся в коридор. Там на полу сидел недавний опер, тряс головой, ничего не понимая и держась за челюсть. Ясно — это не гипноз, а обычный боксерский нокаут. Вот так Лесков! Недооценил я гипнотизера.

Не останавливаясь, выскочил на площадку.

Снизу бежал по лестнице другой сотрудник наружки.

— Где он? — заорал я.

— Наверху! Там Саня встретит…

Бахнул выстрел…

С площадки верхнего этажа в межлестничный колодец упало тело.

Глава 21

Скорая, пожарная, милиция…

Следующий час был самым суматошным за последние месяцы моей жизни.

Оперативник Саня давал показания. Тому, который получил удар в челюсть, оказывали медицинскую помощь.

— Надо же, пропустил такой элементарный удар, — пробормотал он, стыдясь своего промаха.

— Не переживай, с каждым бывает… — успокаивал я его. — Лесков ведь настоящий профессионал.

Гипнотизер лежал на площадке первого этажа. Он упал вниз лицом, и сейчас различить в кровавом месиве черты человека со шрамом никто бы не сумел.

Судмедэксперты приехали так быстро, будто ждали за углом соседнего дома. Они деловито принялись за работу.

Я со следователями поднялся в квартиру медсестры Веры. Она сидела на краю кровати. Глаза девушки были открыты, но назвать ее адекватной все еще было нельзя. Девушка полностью ушла в себя — на вопросы не отвечала, сформулированных мыслей в голове тоже не имела — сплошная муть и неразбериха.

Подоспевший врач скорой помощи, осмотрев Веру, сказал:

— Вывести ее из этого состояния будет сложно.

— Везите в Институт Сербского, — распорядился я. — Там таких «пострадавших» уже изрядно набралось.

С слов следователей и экспертов, картина складывалась следующая: когда я рванулся за медсестрой на балкон, Лесков, вырубив первого опера, выскочил на площадку и побежал вверх, к выходу на чердак. Там его поджидал второй оперативник — тот самый Саня.

Как показала экспертиза, выстрелов было два. Первый я не слышал, находясь в квартире с Верой, второй прозвучал непосредственно перед падением тела в межлестничный колодец. Нашли две гильзы и пулю, застрявшую в стене.

По словам опера, первый выстрел был предупредительным. Но это не остановило Лескова — тот напал, желая завладеть оружием. Оперативник оказался шустрее — выстрелил практически в упор. Вниз с пятого этажа человек со шрамом летел уже мертвым.

Эксперты закончили работу на месте происшествия, труповозка увезла тело на медэкспертизу.

Ночью весь Комитет стоял на ушах.

Сам я эту ночь провел на Лубянке. Снова был в стерильном кабинете Удилова. Тот же сверкающий стол со стопкой белых листов, карандаши, остро заточенные и выстроенные по росту, те же батареи папок в шкафах. Сам Удилов был, как всегда, спокоен и безэмоционален.

— От лица там мало что осталось… Эксперты сняли отпечатки. Подтвердили, что это действительно Лесков, — начал Удилов издалека. — Жаль, что не удалось взять его живым.

Я ничего не ответил, виновато потупившись.

— Но поговорить с вами, Владимир Тимофеевич, я хочу совсем о другом, — Удилов облокотился руками о стол, слегка наклонился ко мне, будто хотел внимательнее рассмотреть.

— Сейчас в следственном изоляторе Лефортово беснуется Федорчук, — Удилов сел, взял в руки карандаш, повертел его между пальцами, положил на место. — Начат процесс отзыва Яковлева. Пока аккуратно, чтобы не спугнуть и не вызвать дипломатического скандала. И вы, и я понимаем, что Лесков — это лишь верхушка айсберга.

— Согласен, мы отсекли одно щупальце огромного спрута. Но их очень много, и сам спрут пока не виден, — произнес я. — Должен быть руководитель. Какой-то центр принятия решений. И находится он, возможно, гораздо ближе, чем мы думаем.

— Я тоже так считаю, — согласился Удилов и со вздохом сказал:

— Никогда не мог понять, сколько стоит предательство? Чем надо заплатить, чтобы человек продал свою страну? Свою Родину? Те же Лесков, Яковлев…

— Шевченко, — я продолжил ряд, начатый Удиловым.

Он внимательно посмотрел на меня.

— А что вы так смотрите, Вадим Николаевич? — я пошел на опережение. — Рыба гниет с головы. Может, стоит внимательнее присмотреться к нашим кадрам? И не менее внимательно — на людей, проникших в высшие эшелоны власти?

Рисковал ли я сейчас? Наверное, да. Но я доверял Удилову. Он очень прагматичный человек. И человек дела. Плюс обладает уникальным аналитическим складом ума и, как оказалось, невероятной скоростью мышления. Такое сочетание дает либо гениального преступника, либо гениального сыщика. В случае с Удиловым мы получили идеального человека на своем месте.

— Я предпочитаю конкретику и факты, — Удилов прищурился, внимательно посмотрел на меня. — Даже если эти факты пока заключаются лишь в ваших прогнозах, Владимир Тимофеевич. Но если вы даете гарантии правдивости информации, у меня уже имеются основания к этому прислушаться.

— Шевченко, Аркадий Николаевич, заместитель генерального секретаря ООН. Серьезная фигура, конечно. До этого занимал должность личного советника министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко. Вот вы, Вадим Николаевич, задали риторический вопрос: сколько стоит предательство? Я могу ответить конкретно. В случае с Шевченко предательство стоит ровно одну брошку. Антикварную, с шестьюдесятью двумя бриллиантами, которую родители жены Шевченко вывезли из Австрии. Вы же знаете, что Аркадий Шевченко очень удачно женат. Его жена, Леонгина Иосифовна, подарила брошь Лидии Дмитриевне, жене Громыко. И все — назначение состоялось. Порой задаю себе вопрос: кто управляет государством? Жены наших политиков? По крайней мере множество назначений на серьезные посты идет через них.

Пока я рассказывал о женах Шевченко и Громыко, вспомнилась незабвенная Раиса Максимовна. Она вертела Горбачевым, как ей хотелось. Даже сам Михаил Сергеевич в одном из интервью, не скрываясь, с обезоруживающим простодушием, сказал: «Так, а что вы хотите? Я с Раисой Максимовной по всем вопросам советуюсь. У нас закрытых тем нет. В том числе и кадровые вопросы обсуждаем». А Раиса Горбачева дорвалась до власти и отрывалась по полной — на обслуге, на подчиненных своего мужа, да на всей стране! И часто путала государственный карман со своим. И даже зарплату Горбачева и его немаленькие гонорары получала лично сама. Знаменитая частушка: «По России мчится тройка: Мишка, Райка, перестройка» возникла не на пустом месте. Но после этой троицы было такое впечатление, что по России Мамай прошел. Да и не только по России — по всему Советскому Союзу и прочим странам социалистического лагеря.

— Не все назначения, конечно. Но на многие из них родственные связи влияют, здесь я с вами согласен, — Вадим Николаевич вздохнул. — Кумовство в высших эшелонах власти процветает и боюсь, изжить его не получится. Но давайте вернемся непосредственно к Шевченко. Что вы еще можете сказать о нем?

— Наверное, больше ничего нового. Все уже сказано в докладных из Нью-Йорка. Рапорт Дроздова сколько времени лежит в папке без движения? Помнится, Юрий Иванович еще в семьдесят пятом году слал докладные из Америки о связях Шевченко с Госдепом и ЦРУ. А в ответ тишина. То есть установить прослушку в квартире дочери Брежнева — это у нас в порядке вещей. А отследить связи зама генерального секретаря ООН Шевченко — это сложно и даже невозможно. И так происходит, копни чуть поглубже, со многими ключевыми фигурами в международном отделе ЦК. И не только в нем. Повторюсь — рыба гниет с головы. Взять того же Гвишиани. До сих пор на свободе и ведет свою деятельность.

— Гвишиани сегодня ночью арестован. Дает признательные показания. А вот с утра, в связи с его арестом, ожидается серьезный скандал. Наверняка к Леониду Ильичу пойдут просители. Прежде всего Косыгин. Будет ходатайствовать за зятя.

— Такой арест нельзя произвести без санкции Генсека, — заметил я. — Как вам удалось получить разрешение Брежнева?

— Вы лучше спросите, как мне удалось обойти резолюцию Политбюро, — он усмехнулся. — Вопросы безопасности государства не должны решаться коллегиально, но у нас это именно так. Кстати, я так и сказал Генсеку. А на Гвишиани у меня уже внушительное досье. Только вот Андропов очень долго сомневался. Непростительно долго. Я с большим трудом продавил этот арест.

Удилов задумался на секунду, потом продолжил:

— Но вернемся все-таки снова к Шевченко. Тоже ваши пророческие сны о будущем? — с легкой иронией усмехнулся Вадим Николаевич.

— Совершенно верно. На календаре семьдесят восьмой год. В кабинете собрание. Андропов распекает начальника Второго управления в связи с тем, что заместитель Генерального секретаря ООН по политическим вопросам и делам Совета Безопасности попросил политического убежища в США. Можете подождать и проверить, до семьдесят восьмого года осталось не так уж много времени… Но я бы все-таки поднял докладные записки Юрия Ивановича Дроздова, где он выражает сомнения в поведении Шевченко. А если им дать ход, думаю, успеем сохранить множество секретов.

— Будет скандал. Первое главное управление не любит, когда лезут в их епархию. Придется через их голову действовать. Подумаю, как это сделать. Вам спасибо за информацию, Владимир Тимофеевич! И чего им всем не хватает? Ведь как сыр в масле катаются все эти международники.

— Жадность — мать всех пороков, — скривился я в презрительной усмешке. — Им не хватает службы собственной безопасности. Давно пора проверить в первую очередь Комитет и МВД. Вообще ряды чекистов. Причем проверку провести очень серьезную.

— Поднимется крик, что начинается новый тридцать седьмой год, — сказал Удилов, хотя вряд ли его пугало мнение большинства. — Вы же знаете, что все руководители Комитета, начиная с Шелепина, не кадровые чекисты, а пришли из партийных и комсомольских органов. Одним из условий их работы было негласное соглашение о том, что тридцать седьмой год не повторится.

— Я это знаю, пусть даже на уровне слухов, — ответил я. — Но вы сами скажите, что бы сделал товарищ Сталин, живи он сейчас?

— Точно не думал бы о том, что делать с Яковлевым. И о скандалах во власти бы тоже не думал, — Удилов улыбнулся, впервые от души, широко.

— А вот будь вы начальником Управления собственной безопасности, с кого бы вы начали проверку? — спросил Вадим Николаевич, и я вдруг почувствовал себя соискателем, чье резюме рассматривает большой начальник. Потряс головой, прогоняя ненужную ассоциацию. Управление собственной безопасности — контора серьезная. Её значение в государстве такое же, как значение иммунной системы в организме. Это управление должно мгновенно реагировать на любые проявления коррупции, кумовства, использования служебного положения в личных целях и еще целого ряда нарушений в работе нашей Конторы.

— С Пирожкова, — уверенно ответил я. — Я бы начал именно с него. Управление кадров КГБ. Набором руководит он. Давно надо проверить этого персонажа. Также я бы ввел еще проверку доходов и расходов наших сотрудников.

— Предложение своевременное. Действительно имеются некоторые сомнительные моменты в деятельности Пирожкова. А подобраться не можем, полномочий нет.

Несмотря на то, что Вадим Николаевич Удилов был не только начальником Аналитического управления, но и заместителем начальника Второго Главного управления, а второе управление — это контрразведка, он действительно не мог проводить расследования внутри Конторы, если не было прямых фактов, указывающих на шпионские действия сотрудника КГБ. По анонимке или только исходя из подозрений устроить проверку, как это было раньше, а уж тем более, взять в разработку или приступить к оперативным действиям, он не мог. Об этом даже речи не было, сейчас действительно не тридцать седьмой год.

— Кстати, о шпионах, — я вспомнил фамилии еще троих человек, сыгравших серьезную роль в предстоящем развале Советского Союза. Не такую явную, как те же Яковлев и Горбачев, но все же серьезную. Они были теми червями, что подъедали корни могучего дерева. — Обратите внимание на Резуна. Насколько я знаю, Владимир Богданович планирует в ближайшее время, уже в 1978-м, сбежать в Великобританию. Уже сейчас в Женеве он активно сотрудничает с британской разведкой. Так же в прошлом году был завербован Владимир Пигузов, освобожденный секретарь Краснознаменного института КГБ СССР. И тогда же, в семьдесят шестом, завербовали Олега Калугина, еще одну мерзопакостную личность из того же Краснознаменного института. Благодаря этой парочке постоянно сливаются выпускники института КГБ, их анкетные данные, привычки и предпочтения, места назначений. Противнику не надо держать агентурную сеть в СССР и за рубежом. Вся необходимая информация выдается им из первоисточника.

Кажется, Удилов впервые слегка растерялся. И я, тоже впервые, смог прочесть его мысли. «Откуда он и это знает? Откуда у Медведева информация такого уровня? Это не предвидение, а черт пойми что уже. И вправду мистика, сверхъестественные способности…» — с немалым удивлением думал обо мне начальник Аналитического управления.

— Вадим Николаевич, я ведь понимаю, что хожу по краю пропасти. Хорошо, что я на таком ответственном посту и «сны» мои более важны и нужны государственной власти, чем науке. Иначе лежал бы уже в каком-то НИИ с кучей проводов и присосок на голове.

Удилов невесело усмехнулся, слегка приподняв уголки губ. Кивнул головой, молча соглашаясь с моим замечанием.

— Но я готов пойти и на это, если мои сны помогут стране справиться с врагами, — сказал я и сам поморщился — слишком уж пафосно получилось. Но подбирать слова было некогда.

Удилов встал, прошел к окну. Откинув занавеску, несколько минут смотрел в ночь. Мысли его снова превратились молнии, которые я не мог расшифровать.

— Хорошо, — наконец, сказал он. Вернувшись к столу, Вадим Николаевич присел на край, немного возвышаясь надо мной. — Откровенность за откровенность. Владимир Тимофеевич, вы наверняка отлично понимаете, что у вас тупиковая должность? В плане карьеры тупиковая. Мне кажется, пришло время для организации у нас Управления собственной безопасности, выполняющего функции внутреннего контроля, контрразведки и чисток. А вам я предлагаю стать начальником этого Управления. Согласитесь?

— Мне ответить, что партия сказала «надо», комсомол ответил «есть»? Или правду?

— Лучше правду, — спокойно попросил Удилов.

— А если правду, то зелен виноград. Я не люблю интриги, а здесь нужна подготовка на уровне Макиавелли. И мне рано оставлять Леонида Ильича. Сейчас он — основная моя забота. Но если вы повторите свое предложение через, скажем, год, я приму его с радостью.

Вадим Николаевич меня понял и не пытался возражать или переубеждать. Мы попрощались с ним почти по-дружески.

Я вышел с Лубянки, немного прошелся пешком. Благо, свою копейку не стал оставлять во внутреннем дворе. Было неспокойно на душе. Что и говорить, предложение Удилова стать начальником Управления собственной безопасности для меня сейчас из разряда подарков судьбы. Особенно, в моем нынешнем положении — попаданца, который знает будущее.

Но есть нюанс: не так быстро с нуля организовать подобное управление в КГБ. И дело даже не в том, что придется самостоятельно подбирать команду, не надеясь на управление кадров. Дело в том противодействии, которое неминуемо окажет система. И оно будет жестким и смертельно опасным.

Особенно, если учесть, что уже в этом году с Леонидом Ильичом может случиться инсульт… В моей реальности это произошло осенью, в ноябре–декабре семьдесят седьмого года. Дальше дни Генсека были уже сочтены. За пять лет оставшейся ему жизни он так и не восстановился до конца. Начались смешные чудачества, как например, коллекционирование наград, написание мемуаров. Этими чудачествами очень ловко воспользовались нечистоплотные люди, которые стаей шакалов всегда крутятся вокруг власти. Дальше — больше. Небольшие чудачества раздуют, Леонид Ильич превратится в глазах народа в жалкое посмешище. Злословить о нем будут на каждом углу. Генсек станет героем злобных и несправедливых анекдотов. К примеру, таких вот: «Леонид Ильич в очередной раз потерялся в Кремле. Его нужно было вести на собрание. Помощники взяли гориллу, нарядили в маршальскую форму и привели в зал собраний. А никто и не заметил. Все говорили: Леонид Ильич, как вы загорели!» И это еще не самые мерзкие слова о человеке, которого десятилетия спустя со слезами на глазах будут вспоминать те же самые люди, что травили о нем анекдоты.

В семьдесят восьмом году попросит политического убежища Резун, он же Виктор Суворов — резидент Главного разведывательного управления Генерального штаба. Его книги с «разоблачениями» издадут, без преувеличения, миллионными тиражами. В Советском Союзе эти книги появятся после начала перестройки. Те же Калугин с Пигузовым, если их не остановить сейчас, таких дел натворят, такой грязью обольют Советский союз! Я еще не успел сказать Удилову об Олеге Гордиевском, самом ценном агенте британских спецслужб. Информацию, все же, лучше выдавать дозированно…

Остается Андропов. У меня к нему отношение неоднозначное. Я признаю его заслуги, однако сейчас так и не мог понять, почему имея на руках столько фактов о Гвишиани, он тянул с арестом? Вычислить связи — дело быстрое, тут та же аналитика в помощь! И докладные Дроздова об утечке информации через Шевченко он наверняка читал. Про Яковлева тоже информирован. Почему ничего не делает? Ответ напрашивался сам собой: он выжидает.

У меня сложилось впечатление, что Андропов уже сейчас готовится к более высокой должности. Если должность Генерального секретаря каким-то образом освободится, то Юрий Владимирович станет одним из первых кандидатов.

В моей реальности Андропова начали готовить в Генеральные секретари примерно за полгода до смерти Брежнева. На майском пленуме 1982-го года Юрия Владимировича избрали секретарем ЦК вместо умершего Суслова. И он фактически уже управлял страной, пользуясь постоянным отсутствием больного Леонида Ильича. Через полгода после смерти Брежнева он стал Генеральным секретарем. А еще через месяц — председателем президиума Верховного Совета, по сути сосредоточив в своих руках всю власть над страной.

С одной стороны он «закрутил гайки», но с другой дал свободу крупным предприятиям в распределении прибыли. Прибыль стала направляться не на развитие производства, не на модернизацию, а на увеличение заработной платы. Это привело к разбалансировке экономики. Горбачев и его команда, скорее всего, не стремились к дикому рынку девяностых. Но сама логика, заложенная экономическими экспериментами Андропова не оставила им другого выхода. Будь на месте Горбачева более компетентный и более твердый человек, можно было бы вырулить. Но, что говорить о том, кого даже соратники за глаза называли Минеральный секретарь, намекая не только на минеральные курорты Ставрополья, но и на нерешительность, слабость и бесхребетность Горбачева.

Сейчас мне удалось подтолкнуть Брежнева к некоторым реформам. Развитие личного предпринимательства, насыщение рынка продуктами и товарами первой необходимости дает своего рода подушку безопасности для проведения будущих более глобальных реформ в экономике страны. А повышать эффективность экономики нужно при любых раскладах. Но не методами, и уж тем более, не руками Андропова!

До того, как он занял все эти должности и закрутил гайки, Андропов ничего не сделал, чтобы помешать перебежчикам покинуть Союз. Не было принято мер против клеветы в прессе и в книгах, изданных на Западе. Шпионы, даже уже известные, по формальным причинам продолжали свою подрывную деятельность до самого его назначения на должность Генерального секретаря и после. Складывалось впечатление, что Андропов специально расшатывал власть, чтобы взять ее в свои руки. И вполне логично, что следствием его «правления» стал улыбчивый человек из Ставропольского края — Михаил Сергеевич Горбачев.

Видимо, мне все-таки придется напрячься сильнее. Андропова нужно убирать с вершин власти…

Глава 22

Ночь, которая, казалось, никогда не кончится, плавно перетекла в рассвет. Пошли первые автобусы. Люди стояли на остановках, спешили к метро. Начинался новый рабочий день. И в этот день мне предстояло выполнять работу генерала Рябенко.

Подойдя к обычному месту парковки своей машины, я с удивлением обнаружил там черную «Волгу». А рядом с ней лейтенанта Николая, чьи родители живут где-то в Сибири.

— Николай, а что ты здесь делаешь? — удивился я.

— Товарищ полковник! — жизнерадостно заулыбался лейтенант. — Я теперь с вами. Ваш шофер и ваш телохранитель. Мне теперь от вас шагу ступить нельзя. Потому я взял на себя смелость распорядиться, чтобы вашу личную машину отогнали в Кретово.

— Оперативно, — уважительно кивнув, я уселся на заднее сиденье волги. Хотелось просто помолчать и подумать.

Итак, Лесков ликвидирован, Гвишиани арестован. Но особого удовлетворения от этих событий я не испытывал. Просто понимал, что нахожусь пока еще в самом начале пути. Свалить Андропова будет куда сложнее. Вот уж кто пророс во власть всеми корнями, так это он! Пожалуй, пока только и остается молиться, чтобы Леонид Ильич как можно дольше сохранял здоровье и крепко стоял на ногах. Хватит ли моих способностей, чтобы уберечь Генсека от инсульта?

Я посмотрел на часы — семь утра. Жаль, в Кретово заехать не успеваю. Захотелось увидеть Светлану, послушать, как спорят девочки. Но жена уже собирается на работу, дочки в школу, а без тещиных комментариев уж как-нибудь обойдусь.

Приехав в Заречье, сразу прошел в домик охраны. Быстро принял душ, переоделся. Благо, запасной комплект одежды всегда держал в шкафу.

Прошел в главный дом и сразу поднялся в кабинет Рябенко. Сверился с расписанием. В восемь выезд в Кремль, участие Леонида Ильича в заседании Политбюро, потом работа с документами. Обычный рабочий день Генерального секретаря, и обычный рабочий день начальника его охраны.

Прикрепленным к Генсеку сегодня был Солдатов. Когда я спустился, Леонид Ильич уже закончил завтракать. Я столкнулся с ним в дверях.

— Володя, поешь, — по-отечески заботливо предложил Леонид Ильич. — Наслышан о твоих новых приключениях. Уже Цинев с утра приезжал с докладом. Но поговорим с тобой об этом в Кремле.

Брежнев покинул столовую, а я прошел к небольшому столику рядом с большим банкетным столом и присел на стул. Официантка принесла мне завтрак. То же, что ел Генсек — салат и омлет, но, видимо по указанию Виктории Петровны, для меня добавили тарелку с большой отбивной и несколько ломтей бородинского хлеба. Только начав есть, почувствовал, как я, оказывается, проголодался. А потому с завтраком управился очень быстро.

В Кремль ехали под усиленной охраной. Добавилось еще две машины выездной охраны к обычному кортежу из трех автомобилей.

Первым, кого мы встретили в приемной, оказался Косыгин. Алексей Николаевич мерял шагами приемную, было видно, что он нервничает. Что ж, понятное дело, что арест зятя не пройдет бесследно для председателя Совета министров СССР.

«Быстро же примчался Алексей, и как теперь с ним разговаривать? И обижать его не хочу, и никак по другому», — подумал Леонид Ильич и тяжко вздохнул.

Мы прошли в кабинет, пока что оставив Косыгина ожидать. Солдатов помог Леониду Ильичу снять верхнюю одежду, повесил ее в шкаф. Брежнев прошел в комнату для чаепитий, огляделся и, снова тяжело вздохнув, сказал:

— Как-то неправильно отправлять человека на пенсию в формальной обстановке. Все-таки, столько вместе проработали. Володя, скажи, чтобы чай организовали. Посидим тут, по-человечески. И скажи Иванову, чтобы пригласил Алексей Николаевича.

Я не стал делегировать распоряжение секретарю, сам пригласил Косыгина в кабинет и проводил к Леониду Ильичу.

Косыгин был подавлен, а также уверен, что не сможет как-то помочь зятю. В мыслях его крутилось, что «Не стоит даже пытаться». Переживал, прежде всего, о дочери, которая проплакала все утро. Но зятя, как я понял, Алексей Николаевич не любил, считал слишком хитрым и расчетливым. «Эх, Джармен, ведь предупреждал же, что добра твои связи с капиталистами не принесут! Нельзя им доверять, никогда нельзя, особенно, если льстят тебе в глаза. А что бесплатный сыр только в мышеловке, так это всегда говорил», — думал Косыгин, пока шел по большому, просторному кабинету Генерального секретаря.

Миша Солдатов уже вскипятил чайник и теперь расставлял на небольшом столике чашки, заварник, сахар. Он осторожно разлил по чашкам чай и вышел. Я тоже хотел покинуть комнату для чаепитий, но Леонид Ильич жестом велел мне остаться, указав на третье кресло.

В комнате для чаепитий Косыгин сразу подошел к Леониду Ильичу, издалека протягивая руку для рукопожатия.

— Да ты садись, Алексей, в ногах правды нет, — Брежнев без особой охоты, но все-таки ответил на рукопожатие и махнул в сторону второго кресла.

Косыгин присел, но очень скромно, на самый краешек глубокого, удобного кресла.

— Леня, — начал он, от волнения не зная, куда деть руки, — ты же знаешь, что я никогда ни копейки у государства не взял. Все, что у меня есть, заработал своими руками и своей головой.

— К тебе, Алексей, претензий нет и быть не может, — успокоил его Брежнев. — Вопросы имеются к твоему зятю. И давай я сразу, предвосхищая твои просьбы, скажу: сделать для Джермена ничего не могу. Следствие идет, по результатам буду уже принимать решение. А вот по поводу тебя есть мнение…

— Я за него и не думал просить, — Косыгин облизнул пересохшие губы, взял со стола чашку, сделал небольшой глоток.

Генсек замолчал, внимательно посмотрел на Косыгина. Я понимал, что дни Косыгина в правительстве сочтены. Человек он, конечно, хороший, добрый, но уходить всегда надо вовремя. Особенно, из власти. В моей реальности Косыгин пробудет председателем Совета министров до восьмидесятого года. В октябре семьдесят девятого и в августе восьмидесятого года он перенесет инфаркты. Человек всю свою жизнь работал на благо государства. Даже клиническая смерть, которую он перенес во время лодочной прогулки в семьдесят шестом году не стала причиной для выхода на пенсию. И сейчас, больной и старый, он думал в первую очередь о том, как остаться в строю.

Но пенсия неизбежна. В бюрократических кругах давно об этом ходили слухи.

Во время беседы с Генсеком, Косыгин, как всегда, был подчеркнуто интеллигентен, старался добродушно улыбаться. Однако невооруженным взглядом были видны и его тревога, и его страх. Его глаза, печальные, как у собаки, останавливались то на лице Леонида Ильича, то на моем, будто искали поддержки. Чисто по-человечески я ему сочувствовал, но ставкой была не карьера отдельного государственного деятеля, ставкой была судьба всей страны.

— Алексей, ты пойми меня, — говорил Леонид Ильич, — вообще всех нас пойми. С таким пятном только в отставку уйти. Все честь по чести. Идет следствие, и всплывают такие факты, что при товарище Сталине и твой зять, и ты бы уже были бы далеко отсюда. Да и мне бы пришлось ехать повторно целину осваивать. Вообще Иосиф Виссарионович тебя любил, всем это известно, защищал тебя постоянно.

Видимо, последний аргумент сыграл решающую роль. Косыгин кивнул головой и как-то обреченно сказал:

— Хорошо, я сейчас напишу заявление. Дела Тихонову передать?

— Пока ему, — согласился Брежнев. — Хорошо бы кого-то помоложе поставить на твое место… Вроде бы есть перспективные люди, но пока не доросли. Да и тебя сложно будет заменить. Алексей Николаевич, если что, будем у тебя консультироваться, потому что вопросов, думаю, будет много.

Косыгин поднялся и, глядя в пол, вышел из чайной комнаты. Он даже забыл попрощаться. А, может, не захотел этого делать? В любом случае, вид у него был действительно, как у побитой собаки.

— Вот так, Володя, бывает… — сказал, наконец, Леонид Ильич, когда за Алексеем Николаевичем закрылась дверь. — Всю жизнь думаешь, что жить будешь вечно, а подкрадывается старость, и ничего с этим не поделать. Косыгина чисто по-человечески жалко. Жену его, Клавдию, часто вспоминаю. Золотой человек была. А вот как умерла, так и не оправился Алексей. Помню, когда известие о смерти его супруги пришло, он в командировке был. В Китае. С Джоу Эньлаем переговоры вел. Даже на похороны не смог приехать. Дочь без него хоронила. И ведь дочь у него хорошая, и сам он настоящий коммунист. А зять вот, надо же, подкачал.

— Скорее, под монастырь подвел, — заметил я.

— Дети — они такие. Иной раз вот тоже не своих смотрю и думаю — не в коня корм. Вроде бы все у них есть, живи и радуйся, учись. Самое главное — учись! И столько возможностей, а живут какими-то… как бы сказать-то правильно? Финтифлюшками! А ничего им не надо. Так и живут ради финтифлюшек.

— Может, потому и не надо, что все есть? — предположил я. — Нет мотивации, чтобы к чему-то большему стремиться, достигать высот.

— Ты прав, Володя, полностью прав. Я порой думаю, хорошо бы сделать, как у китайцев. После восьми классов школы они своих детей отправляют в деревни на обучение. И нет там разницы, кто твой отец. Работают все, с самого низа поднимаются. И все своим трудом. Никто им не помогает, никто не защищает. А нет мозгов, так и не светит ничего. Это у меня вон, пришел сын, поныл, мол, хочу быть первым заместителем министра внешней торговли — на, Юрочка, работай, развивайся. А он не тянет, не волокет. Патоличев вон недавно жаловался, что вреда от него нет, но и пользы абсолютно никакой. Сидит для красоты в кабинете, как декорация.

Леонид Ильич опять печально вздохнул. А мне вспомнилась известная поговорка: «На детях знаменитостей природа отдыхает».

На заседание Политбюро шли молча. Леонид Ильич не переставал думать о детях. Особенно переживал о дочери. Галина была его болью. Любимая, избалованная, неуправляемая.

Политбюро проходило в зале заседаний ЦК на Старой площади и рассматривался на нем один вопрос: реорганизация высших органов власти.

Члены Политбюро единогласно проголосовали за отставку Подгорного. Николай Викторович покинул зал заседаний, даже не дожидаясь завершения обсуждения вопроса. Для него отставка стала громом среди ясного неба.

— Не тянет Николай Викторович, — сказал по этому поводу Брежнев. — Правильно Хрущев говорил, что как был он сахарным инженером, так им и остался.

Я вспомнил, что Подгорный начинал свою карьеру на Украине, главным инженером на разных сахарных заводах. Любил он свою работу и знал ее досконально. Во время застолий на даче в Завидово, стоило ему только выпить, пускался в воспоминания о производстве сахара. Причем с такими техническими подробностями, что за столом все засыпали. А Брежнев обычно смеялся:

— Николаю Викторовичу больше не наливать, про сахар начал рассказывать!

Я понимал, чем на самом деле вызвана отставка Подгорного, и с арестом Гвишиани она никак не была связана.

Дело в том, что предстоял ряд зарубежных визитов в страны Европы. Согласно международному праву, Генеральный секретарь был главой правящей партии, но при этом не являлся главой государства и не имел права подписывать обязывающие международные соглашения. Это мог сделать только председатель Президиума Верховного Совета — органа, который по сути исполнял функции коллективного главы государства. Вот почему на эту должность избрали самого Леонида Ильича. Обязанностей у него после такого назначения прибавилось. И у меня, как следствие, тоже.

Исполняя обязанности генерала Рябенко, я буквально зашивался. Почти перестал бывать дома, часто оставался ночевать в Заречье. Завал с бумагами был такой, что казалось еще чуть-чуть — и потону в них. И это несмотря на то, что делегировал значительную часть работы с бумагами секретарям. Все-таки канцелярия — это совсем не мое.

Помните стихи Корнея Чуковского? «У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Слон!» — эти строчки вертелись в голове ежедневно. Мне казалось, что телефоны трезвонят, не затыкаясь, в кабинет идут, со стуком и без, все работающие на Госдаче, бумаги на столе растут в геометрической прогрессии. Премии, зарплаты, переработки, графики — конца и края не было этому. Как Рябенко так легко со всем этим справлялся?

Вишенкой на торте стала история с подавальщицей Аллой. Казалось бы, ничего необычного — ну попросила женщина два отгула, почему бы не пойти навстречу? Тем более, что у нее была переработка и отгулы ей были положены. Обычно их брали к отпуску, но тут по семейным обстоятельствам женщине понадобились два дня дополнительных выходных — нужно было помочь родителям с ремонтом. Я разрешил ей подмениться, тем более, сменщица была рада двум лишним рабочим дням.

Вечером Леонид Ильич, просмотрев программу «Время», уже собирался идти спать. Обычно перед отходом ко сну он выпивал стакан молока. И приносила его дежурная подавальщица. В тот день он удивленно спросил:

— А где Алла? Почему опять Ольга работает?

— У Аллы сегодня выходной, — ответил я, не придав этой ситуации значения.

Как оказалось, напрасно. На следующий день Леонид Ильич, снова увидев вечером Ольгу, буквально вскипел, устроив разнос на пустом месте.

— Почему мне не доложили⁈ — шумел он. — Я что, не человек что ли? Или, думаете, что я зверь какой-то и сам бы ее не отпустил? Зачем из отгулов тайну делать? Если человеку нужно куда-то по делам, я что, не смогу понять что ли?

Я понимал, что причина была вовсе не в подавальщице, просто Генсек таким образом выплеснул накопившееся за последние недели раздражение. Он все-таки был человеком привычки. И дело даже не в Алле, а скорее в Рябенко. Я понимал, что Леонид Ильич очень скучает по другу. Он навещал Александра Яковлевича часто, когда позволяло время. Подробно выпытывал у лечащего врача как идет лечение и, самое главное, когда генерал сможет приступить к исполнению своих обязанностей.

Но вопрос о замене начальника охраны, поставленный на одном из совещаний Андроповым, Брежнев отмел сразу.

— Я бы заменил Рябенко кем-то помоложе, — предложил Андропов. — Вот к примеру Юрий Плеханов вполне подойдет на эту должность. И молодой, и уже генерал…

— Даже не рассматривается, — перебил его речь Брежнев. — Начальником моей охраны может быть только генерал Рябенко.

Дни мелькали с бешеной скоростью. Весна, пока Рябенко находился в больнице, пролетела для меня незаметно. Когда его, наконец, выписали, я едва не пустился в пляс! Сам отправился за ним в больницу. Леонид Ильич передал другу в подарок трость — он знал о том, что хромота останется.

Подарку Александр Яковлевич не обрадовался. Он сначала поджал губы, а потом, когда я второй раз пытался дать ему трость, вскипел:

— Да что ты мне ее суешь? В инвалиды меня записал⁈ Я тут знаешь как реабилитацией занимался? Хоть сейчас могу цыганочку с выходом сплясать!

— Александр Яковлевич, я вижу, что вы в порядке, но трость передал Леонид Ильич, — я попытался успокоить генерала. — Он лично подбирал вам подарок. Сказал, что будет солидно смотреться.

— Значит, кто-то его неправильно информировал о состоянии моего здоровья. Я сейчас разберусь!

И Рябенко разобрался. Через пять минут перед ним, словно новобранцы, стояли и лечащий врач, и главный врач больницы. Шелепин лепетал:

— Александр Яковлевич, товарищ Андропов лично ежедневно интересовался вашим здоровьем и лично докладывал товарищу Брежневу.

«Андропов совсем зарвался», — кипя от гнева, подумал Рябенко.

Из больницы он вышел с тростью, держа ее в руке на манер копья. И сразу отправился на Старую площадь, в здание ЦК КПСС.

Леонид Ильич ждал его в своем кабинете. Друзья обнялись, как после долгой разлуки, хотя все это время виделись регулярно в больнице.

— Леонид Ильич, подарок, конечно хороший, дорогой подарок, но мне он без надобности, — и генерал положил трость на стол.

— Саша, тебе же ногу беречь надо. Вот раздул-то проблему… — удивился Брежнев.

Вечером, вернувшись в Заречье, Рябенко спросил меня:

— Не знаешь, кого Андропов к Леониду Ильичу собрался подсунуть вместо меня?

— Знаю, Александр Яковлевич. Прочит на ваше место генерала Плеханова.

— Плеханов, конечно, хороший человек, — Рябенко усмехнулся и добавил. — Но он никакой. Будет служить любому. Управляемый и послушный.

— И очень удобный для Андропова, — заметил я.

— Ты прав. Но давай вернемся к бумагам. Что ты тут наворотил за время моего отсутствия? Передавай дела.

А «наворотил» я много. Ну и получил за это нагоняй, конечно, не слабый.

— Что ж ты, Володя, так запустил документацию? — распекал меня Рябенко, просматривая документы. — Я понимаю, не нравится бумажная работа. Я тоже не в восторге, но куда денешься? Бумага — она бардака не терпит. С премиями, с переработками разобрался? Ребята не жалуются?

— Да вроде не жалуются… — не слишком-то уверенно ответил я.

— Это самое главное. Главное, чтобы люди были довольны, — сказал Рябенко. — Ладно, сам разберусь. А ты начинай подготовку визита. Поездка во Францию будет сложной. Уже прошла информация о возможной попытке покушения на Леонида Ильича во время визита в Париж. Вылет скоро?

— Да, товарищ генерал, самолет уже через пять часов. Кроме меня летят работники отдела пропаганды, а также люди из общего отдела.

— Там присмотри, чтобы все было в порядке. Не нравятся мне последние новости. В Париже уже начались акции протеста. Кто-то очень умело провоцирует беспорядки.

Глава 23

Визит Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза во Францию был назначен на двадцать второе июня. Я должен был вылететь на неделю раньше. Нужно будет согласовать действия нашей службы безопасности с французскими спецслужбами. Сверить протоколы пребывания Леонида Ильича во Франции и, как говорится, «пощупать» обстановку на месте.

Пока у меня было несколько часов, чтобы успеть до отлета заскочить домой. Поднялся в квартиру, открыл дверь — в нос тут же ударил запах гари. Я оставил входную дверь открытой, чтобы квартира проветривалась, и быстро прошел на кухню. Выключил газ. Схватил кухонное полотенце и снял с плиты дымящуюся сковороду. Сунул ее в раковину, открыл воду. Шипение, клуб пара. Открыл форточку и начал быстро махать полотенцем, разгоняя дым.

Теща вышла из ванной, и тут же запричитала:

— Ой, надо же, забыла! И ведь хотела тебя горячим покормить, а вон как вышло!

— Не расстраивайтесь, Валентина Ивановна, я в аэропорту перекушу.

Она не успела ничего спросить, а я уже проскочил мимо нее в нашу со Светланой спальню. Вытащил из шифоньера тревожный чемоданчик, который всегда был собран на случай внезапных поездок. Открыл, проверил содержимое. Только достал из коробки с документами свой загранпаспорт, когда в спальню, как всегда, без стука, вплыла теща. На ней был надет домашний халат с большими накладными карманами, на ногах тапочки. Волосы, накрученные на бигуди, повязаны косынкой. Руки она спрятала в карманы и мне вдруг подумалось, что сейчас точно держит в кармане фигу. Она даже накрашена! Поначалу, торопясь разобраться со сгоревшей сковородой, не обратил внимания на ее внешний вид.

— Ого, хорошо выглядите, Валентина Ивановна. Я очень надеюсь, что у вас свидание? — не удержался я от сарказма.

— Не дождешься, — ответила теща, обиженно поджав губы. Потом, заметив, что я держу в руках загранпаспорт, поинтересовалась:

— И куда ты опять собрался?

— Симпозиум, — ответил я. — Серьезное мероприятие в Париже.

Валентина Ивановна не знала, кем я работаю на самом деле. Считала, что я сотрудник закрытого НИИ при Министерстве обороны. Но, по большому счету, ее никогда и не интересовала моя работа. Считала, что какой-то военный, форму видела, и пожалуй все. Единственное, что ее всегда возмущало, так это мои частые командировки. Она не могла пережить, что ей не позволено проверить, действительно ли отлучки по работе, или же я пользуюсь ими как предлогом, чтобы шнырять по бабам. Пыталась узнать точное место работы, но Света сама поговорила с матерью, попросив успокоиться.

Светлана всегда поддерживала Медведева, и именно она, когда он сомневался, стоит ли идти на работу в КГБ, поддержала его.

И теща ведь не всегда жила с нами. Она появилась в жизни настоящего Медведева только тогда, когда родилась вторая дочь. Приехала из Серпухова помочь с детьми, потом решила задержаться подольше. И уже восемь лет возвращаться в Серпухов не собирается. Согласно воспоминаниям настоящего Медведева, в ее квартире в Серпухове живет дальняя родственница — не то троюродная племянница, не то еще какая седьмая вода на киселе. А Валентина Ивановна предпочитает жить в Москве и отравлять зятю — в данный момент мне — жизнь.

Вот и сейчас скривилась и тихо, но так, чтобы я слышал, напела:

— Жена мужа в Париж провожала, насушила ему сухарей, а сама потихоньку шептала: «унеси тебя черт поскорей»…

— Валентина Ивановна, задержитесь на минуту, — я положил документы во внутренний карман, захлопнул крышку чемодана и защелкнул замки.

Теща проигнорировала просьбу, сделав вид что не услышала. Ушла в зал смотреть телевизор. Громкость выставив на максимум, разумеется.

Я вошел прошел в зал, подошел к телевизору. Выдернул вилку из розетки и, встав перед тещей, которая только что удобно устроилась на диване, чеканя каждое слово, произнес:

— У меня командировка. По возвращении я очень быстро помогу вам переехать в Серпухов. Терпеть ваши замечания, критику и разжигание конфликта в своей семье я больше не намерен.

— Ты совсем с ума сошел? А как Светлана будет без меня? Как девочки? Никуда я не поеду, даже не мечтай! — Валентина Ивановна вскочила, запуталась в пледе, и рухнула обратно на диванные подушки.

— Я даже не представляю, что вы говорите моей семье в мое отсутствие. Но, учитывая то, что вы говорите при мне, могу представить, каким ядом исходите, когда меня нет дома. Хотя, вас есть выбор. Вы говорите дочери, что хотите пожить одна — и я организую вам жилплощадь в Москве. Или Серпухов, тут без вариантов. Но, имейте в виду, если вы наговорите Светлане кучу гадостей и откажетесь переезжать, то я организую вам сначала серьезный осмотр у психиатров, а после этого переезд в соответствующее учреждение.

— Ты не посмеешь!!! — вылупив глаза от удивления и возмущения, заверещала любимая теща.

— Хотите проверить? Ваше право, но я рекомендую отнестись к моим словам серьезно. Больше предупреждений не будет. Не позволю вбивать клин между мной и моей женой.

Я резко развернулся и вышел из комнаты. Спорить с ней и что-то еще доказывать не видел смысла. Не знаю, как ее столько лет терпел Медведев, но не понимаю, почему все это время терплю я⁈

Я быстро оделся, спустился по лестнице и, выйдя из подъезда, сел в черную «Волгу». Николай, видимо, почувствовав мое настроение, всю дорогу до Шереметьево молчал.

До аэропорта мы добрались вовремя, но вот вылететь в Париж я не смог. В Шереметьево, в зале спецделегаций, меня ждали два спеца из Первого главного управления — Кравчук и Волков.

— Владимир Тимофеевич, здравствуйте! — протянув ладонь для рукопожатия, приветствовал меня Кравчук. — Поступила новая вводная.

— Сейчас подойдет наш МИДовец, объяснит ситуацию, — добавил Волков. — А, кстати, вот и он!

К нам направлялся молодой, лощеный мужчина в хорошо сшитом костюме и галстуке. Я его знал, приходилось сталкиваться. Точнее, знал Медведев, сопровождавший Генсека во время зарубежных визитов. В памяти всплыло имя — Сергей Игоревич. Из молодых, но ранних — он делал очень быструю карьеру в Европейском департаменте МИДа.

— Владимир Тимофеевич, — начал дипломат, едва поздоровавшись кивком. — Только что по дипломатическим каналам мы получили новую информацию. Канцелярия Елисейского дворца настоятельно просит пересмотреть сроки визита Леонида Ильича в Париж. Как обычно, ссылаются на недомогание президента Валери Жискар д’Эстена, но настоящая причина совсем в другом.

— Если не секрет, в чем именно? — поинтересовался стоявший рядом Волков.

— Я слышал, что Мишель Фуко и другие левые интеллектуалы готовят контр-саммит и приглашают всех наших эмигрантов принять в нем участие. Галича, Барышникова и прочих, — влез со своими комментариями Кравчук.

— Если бы только это, — вздохнул сотрудник МИДа. — Дело в том, что французские власти выражают недоумение, граничащее с недовольством. Нам недвусмысленно намекнули, что сроки визита будут пересмотрены, когда мы со своей стороны устраним незначительное препятствие, а именно — арест Джермена Гвишиани.

— Это наше внутреннее дело, кого арестовать, кого задержать! — я прямо-таки возмутился подобным заявлениям.

— Вы немного не понимаете, Владимир Тимофеевич. Джермен Михайлович — личный друг покойного президента Помпиду. Также у него прекрасные отношения с нынешним президентом Франции. Так что командировка откладывается на неопределенный срок.

— Понятно. Жаль, конечно.

Продолжать разговор не имело смысла. Я простился и вышел к служебной машине, которая все еще ожидала.

Пока ехал в Заречье, не отпускало беспокойство. Мое вмешательство меняет прошлое. Арест Гвишиани повлек за собой отмену визита Брежнева во Францию. А значит, назревает серьезная проблема в международных отношениях. И как она разрешится одному Богу известно. Это новый ход исторических событий и у меня об этом нет никакой информации. Одна надежда, что находясь внутри происходящего, буду держать руку на пульсе и смогу реагировать.

Наверняка в западных СМИ уже раскручивают темы ареста Гвишиани, отставки Подгорного и Косыгина. Но вряд ли Брежнев пойдет на уступки в вопросе внутренней политики. Каким бы ни был гуманным Леонид Ильич, но государственная безопасность всегда была для него в приоритете.

В Заречье я сразу направился к Рябенко, но в кабинете его не застал. Оказалось, что генерал находился у Леонида Ильича. Я прошел в кабинет Брежнева, отметив, что уже все советники по международным делам ждут в приемной.

Генсек сидел за столом, читал документ. Александр Яковлевич сидел на стуле чуть дальше за длинным столом. Александров-Агентов стоял рядом с креслом Генсека.

Леонид Ильич, закончив читать, отложил бумагу и тут же с раздражением ударил по ней ладонью.

— И как это понимать? — грозно спросил он.

— А так и понимать, — спокойно ответил Андрей Михайлович, — что визит переносится на неопределенное время. А точнее, до выполнения некоторых условий. В частности, до освобождения Джермена Михайловича.

— И что они так возбудились? — возмутился Брежнев. — Следствие пока идет.

— Расслабились, — заметил Рябенко. — Давно у них в Бискайском заливе наши атомные подводные лодки не всплывали. Или им внеплановые учения Средиземноморской эскадры устроить?

— Зачем так грубо, — Леонид Ильич усмехнулся. — Достаточно будет притормозить пару контрактов. У нас ведь неплохой товарооборот с Францией?

— Достаточно неплохой, — ответил Александров-Агентов. — Причем торговля более выгодна французам, чем нам.

— Что ж, конкретные меры мы обсудим на Политбюро, а сейчас надо решить, что нам делать дальше. — сменил тему Леонид Ильич. — Образуется окно в расписании, и я хотел бы использовать его максимально эффективно. Например, побывать в Сибири и на Дальнем Востоке. Посмотреть, как идут дела по проекту Сибирская целина. Мы планировали эту поездку на осень, но думаю, стоит перенести и поехать пораньше.

— Возражений не имею, — сказал генерал Рябенко. — Служба безопасности готова всегда. Дело только за организаторами.

— Недели нам хватит, чтобы подготовиться, — Александров-Агентов сверился с расписанием.

— А я думаю, вам трех дней хватит, — перебил его Леонид Ильич. — И поедем на поезде, по всему Транссибу.

— Понятно, Леонид Ильич, начинаем подготовку прямо сейчас.

После этого короткого совещания Рябенко и я вышли, а Александров-Агентов пригласил в кабинет советников по международным делам.

Генерал, когда мы вернулись в кабинет, сказал:

— Володя, ты не расслабляйся. Собран в командировку?

— Конечно, Александр Яковлевич, должен же был уже во Францию вылететь.

— Вот и прекрасно. Значит сейчас летишь в Киров, оттуда в Пермь, в Свердловск и дальше по маршруту следования до Владивостока. На месте оценишь принятые меры безопасности. Меня держи в курсе. Малейшее подозрение — сообщай сразу. На месте сообразишь, не мне тебя учить.

— Разрешите приступить к выполнению? — излишне официально спросил я.

Рябенко поморщился и махнул рукой:

— Приступай уже…

И вот я снова оказался в машине и снова направился в аэропорт. На этот раз обошлось без приключений, благополучно улетел спецрейсом из Внуково. Вместе со мной летела группа специалистов, которые должны были обеспечивать поездку в Париж. Молодые ребята из отдела пропаганды шутили, делая при этом скорбные мины:

— Думали в Париж, а оказалось шиш!

Кто-то пересказал известный анекдот:

— Собрались мы как-то в поездку в Элисту, только пошили модные пиджаки, а оказалось, что это столица Калмыкии.

— А что думали-то? — спросил кто-то, видимо, раньше не слышавший эту байку.

— А думали, в Грецию летим, — ответили ему, и в салоне самолета раздался дружный смех.

Я тоже усмехнулся. Хотя в салоне, несмотря на смех и веселые разговоры, витала горечь разочарования. Мысли попутчиков были еще более печальными, чем слова — поездку во Францию многие ждали с нетерпением.

Я освободился от посторонних мыслей, закрылся от лишнего «шума», и переключился на предстоящую работу. Из головы никак не выходила случившаяся недавно катастрофа на железной дороге. Станция Крыжовка, май месяц этого года. Закрутившись с новыми обязанностями, с подготовкой к Первомайской демонстрации, я совсем забыл о трагедии, которая произошла второго мая в Белоруссии, под Минском. Люди погибли, и катастрофа, которой могло бы не быть, вспомни я о ней заранее, все-таки случилась — пассажирский поезд врезался в электричку. Удар был настолько сильным, что тепловоз буквально раздавил последние вагоны, смяв их в гармошку. Но я не господь Бог, и у меня нет в кармане Википедии, чтоб помнить абсолютно все. Тем не менее, я все равно чувствовал себя виноватым.

А сейчас Леониду Ильичу предстояло пересечь на поезде всю страну. В моей реальности подобная поездка случилась весной 1978-го, но теперь нам придется ехать чуть ли не на год раньше. Признаться, я испытывал определенную тревогу. Даже несмотря на уверения министра путей сообщения, с которым Рябенко переговорил лично перед моим отъездом в аэропорт, что система безопасности движения на железной дороге очень надежна. Что все подстраховывается и перестраховывается и локомотивными бригадами, и рядом служб на каждом перегоне.

Но мне все равно хотелось лично проверить готовность железнодорожников к встрече поезда Леонида Ильича. Ведь мои задача, если не устранить все случайности, то хотя бы свести их к минимуму.

На соседнее кресло плюхнулся молодой человек лет тридцати. Одет он был в джинсы и коричневый замшевый пиджак, из-под которого выглядывала яркая рубашка. Слишком вызывающе и не типично для нашего «дресс-кода». Видимо, тоже собирался во Францию. На груди незнакомца болтался фотоаппарат, дорогой, с мощным объективом.

«И откуда же здесь такой попугай взялся?» — с недовольством подумал я.

— Здравствуйте, меня зовут Петр, — вежливо представился он. — Стажер Владимира Мусаэльяна. Он попросил меня с вами познакомиться и чтобы вы мне показали точки, откуда можно будет сделать хорошие кадры. Насколько я знаю, поездка по Сибири будет долгой. Вы понимаете, это редакционное задание…

Он нес какую-то чушь. Я видел его насквозь — карьерист, молодой и наглый. В моей реальности такие станут «акулами пера», героями фильмов и сериалов. Предтечи тех, кто в желтой прессе будет лить потоки дерьма на Советский Союз. В голове у него вертелось: «Ну и хитрый же взгляд у чекиста… Только бы не догадался, что приглашение мое фиктивное. Спасибо Липину, что провел с собой. Ладно, зато материальчик сделаю такой, что все ахнут. А победителей не судят».

Эх, понятно — к успеху любой ценой… Я усмехнулся, но на душе стало мерзко. Насколько блат, знакомства и связи размыли границы, если даже сюда пролезают по знакомству?

Надо будет вычислить всех, кто ему помогал. И пусть ребята по прибытии в Киров сдадут наглеца местным контрразведчикам. Дальше те уже сами пусть разбираются.

— Покажите, пожалуйста, командировочное удостоверение? — попросил я журналиста.

Парень побледнел, смутился, но всего лишь на миг. Через минуту он уже дружелюбно улыбался и смотрел на меня честными-честными глазами.

— Вы же не будете подозревать, что меня пустили на борт без надлежащих документов? — без малейшего смущения произнес журналист.

— Буду, Петр, буду. Работа у меня такая, — я был непреклонен. — Ваши документы!

Он насупился и нехотя полез за документами в карман. Достал паспорт, протянул мне.

— Я понимаю, что паспорт у вас есть, что вы гражданин Советского Союза, но где ваше командировочное удостоверение?

Он достал еще корочки члена союза журналистов, а в нем сложенное удостоверение. Я развернул бумагу и удивился еще раз наглости молодого проходимца. Бланк Телеграфного Агентства Советского Союза, ФИО в порядке, но вот формулировка в графе «цель командировки» меня удивила: «Сопровождение и освещение визита Генерального секретаря по месту следования».

— Так понимаю, товарищ Петр, списать было не откуда? И формулировочку вы сами придумали?

— Да вы что, как можно! Мне в секретариате выдали! А что, не правильно написали? Так давайте по приезду перепишем!

— Если вы подделали командировочное, объясните мне, какого рожна полезли к заместителю охраны с разговором? Сидели бы себе тихонько и не отсвечивали. Ну а теперь уж сами будете себя винить за глупость.

Я махнул рукой ребятам из выездной охраны. Спустя несколько минут наглый журналист сидел уже отдельно и в наручниках. Разговоры в салоне стихли. Ребята из отдела пропаганды переглядывались, но шутить больше никого не тянуло. А я подумал: «Вот так и складывается репутация».

Глава 24

В Кирове я провел несколько часов. Осмотрел станцию, поговорил с местными чекистами, оставил ребят из внешней охраны. А потом дальше, дальше, дальше… Пермь, Свердловск, Тюмень, Новосибирск…

В Новосибирске, на Вокзальной магистрали, в здании управления Западно-Сибирской железной дороги — сером конструктивистском цилиндре с пристроенными асимметричными крыльями — меня нашла секретарша начальника дороги.

— Вас срочно к телефону! — сообщила она. — Москва!

Я поднялся по лестнице, миновал просторный холл и зашел в приемную. Секретарша, невысокая и шустрая брюнетка лет тридцати пяти, чем-то напоминала Верочку из фильма «Служебный роман». Суетясь и волнуясь, она провела меня в кабинет начальника.

За массивным столом, совершенно теряясь на фоне крупногабаритных шкафов и другой мебели, сидел тщедушный человек в костюме не по размеру. Плечи пиджака смешно топорщились, рукава, даже не смотря на то, что согнутые руки лежали на столе, все равно были длинноваты. Сердюченко Иван Иванович, вспомнил я фамилию-имя-отчество директора Западно-Сибирской железной дороги. Раньше с этим человеком никогда не сталкивался, узнал о нем только накануне командировки, прочитав перед вылетом расписание встреч.

— Владимир Тимофеевич, — Сердюченко вскочил, шагнул мне навстречу. Он протянул трубку телефона спецсвязи и, подобострастно улыбаясь, сообщил:

— Вот, пожалуйста. Не буду мешать вашему важному разговору.

Жестом пригласив располагаться в его начальничьем кресле, Сердюченко чуть ли не поклонился, оттопыривая зад и вытягивая вперед длинную шею. Потом, подталкивая секретаршу к выходу, он торопливо покинул кабинет.

Я покачал головой, как-то у меня не соединялись в сознании такая угодливость, подхалимство и железная дорога.

Звонил, как оказалось, Рябенко.

— Володя, сейчас подъедет министр путей сообщения. Недавно назначенный Павловский. Очень хочет с тобой поговорить, — сообщил он.

— О чем? — спросил я прямо. — Я все-таки не та персона, с которой беседуют министры.

— О встрече с Генсеком в Новосибирске, — сообщил генерал.

— Так это не ко мне вопрос, Александр Яковлевич. Есть служба протокола, помощники Генерального секретаря. Я за встречи Генсека не отвечаю.

— Понимаешь, — Рябенко замялся, — Андропов настойчиво попросил, чтобы ты все-таки поговорил с Павловским. Я не знаю, зачем это надо Юрию Владимировичу, но ты там на месте сам определись.

Я вышел из кабинета, прошел через приемную в коридор и спустился на первый этаж. Война войной, а обед по расписанию. Желудок требовательно заурчал — и я направился в буфет. Взял жареную семгу с картофельным пюре, салат, стакан чая и черный хлеб — бородинский. В Сибири, в отличии от Москвы, он был в каждой столовой. Поел с огромным удовольствием, выпил чай и вышел, размышляя что делать дальше. Но тут, как чертик из табакерки, передо мной выскочил откуда ни возьмись молодой человек.

Я обратил внимание на его интересную внешность. В двадцать пятом году следующего столетия таких будут называть гламурными метросексуалами. А в предыдущем веке — франтами, щеголями и денди. Костюм с иголочки, аромат заграничных духов волной по коридору, прическа — волосок к волоску. Кажется, даже идеально ровные брови чуточку скорректированы. Глаза широко распахнуты и в них светится радость и счастье — сплошной позитив. В принципе, ничего плохого, но я не любил этих вот, глянцевых, не знавших жизни, не нюхавших, да простят меня военные, пороха. Такие «мужчины» обычно ломаются, столкнувшись с первой же реальной жизненной проблемой. Но не мне судить молодежь, ни семидесятых годов, ни двухтысячных, ни каких-либо еще.

— Пройдемте за мной, Владимир Тимофеевич. Иван Григорьевич уже вас ожидает для разговора, — мужчина красиво и вежливо улыбнулся.

— Он уже здесь? — удивился я такой оперативности. Ведь прошло не более получаса, как Рябенко предупреждал, что «министр скоро подъедет».

— Да, в кабинете Ивана Ивановича. Прошу следовать за мной, — модник изящно развернулся и продефилировал по красной ковровой дорожке, устилающий пол коридора.

Еле удержавшись, чтобы не фыркнуть презрительно, я направился следом.

Министр путей сообщения ждал меня все в том же кабинете начальника Западно-Сибирской железной дороги. Павловский не слишком отличался от своих помощников. Воистину, подбирал под себя. В свои пятьдесят шесть лет он выглядел моложаво. Приятное, располагающее к себе лицо освещала открытая улыбка. Прическа тоже волосок к волоску. Несмотря на большие залысины, он смотрелся лет на десять моложе своего возраста.

Начальник Западно-Сибирской железной дороги, Сердюченко Иван Иванович, тоже находился в кабинете, но старался не отсвечивать, держался незаметно. Я на секунду заглянул в его мысли, но не обнаружил там ничего интересного — только суетливое беспокойство и желание превратиться в невидимку.

— Владимир Тимофеевич, рад, очень рад с вами познакомиться лично! — Павловский тряс мою руку, демонстрируя максимальное дружелюбие. — Я министр молодой, как видите, пока еще не успел вникнуть во все тонкости, а тут такое событие!

Я обратил внимание, что ладонь у министра влажная и неприятная. После рукопожатия мне даже захотелось вытереть свою руку.

— Вы понимаете, как трудно работать, — продолжал жаловаться Павловский, — Борис Павлович Бещев — это настоящая легенда. После такого руководителя меня пока никто серьезно не воспринимает. Хотя я ведь потомственный железнодорожник, всю жизнь железной дороге посвятил. Мне железка и мать, и отец, и Родина.

Бещев Борис Павлович, предшественник Павловского на месте министра путей сообщения СССР, действительно был легендой. По продолжительности пребывания в должности он является рекордсменом среди всех советских министров за всю историю — более 28 лет на своем посту! Начинал еще при Сталине, когда по железной дороге бегали паровозы. Электропоезда и тепловозы в то время составляли едва ли десять процентов всего железнодорожного транспорта. По своей инициативе он возобновил проектно-изыскательские работы на БАМе. Топосъемка, конечно, была сделана давно, но все устаревает, все меняется. Сейчас и нагрузки на полотно другие, и требования к транспортной мощности. В 1967 году вышло постановление ЦК КПСС и Совета министров о строительстве Байкало-Амурской магистрали — и Бещев стал главным куратором от железнодорожного ведомства. Он был жестким, требовательным, но справедливым. Классический сталинский нарком. В те времена профессия железнодорожника считалась престижной наравне с лётчиком или космонавтом: хорошее обеспечение, жилье, высокая зарплата, ведомственное снабжение через УРС.

Даже после начала строительства БАМа, железнодорожные проектировщики при его поддержке изучали перспективные направления — в сторону Якутии и арктического побережья. Мечталось о трассе на север, о том, что после БАМа техника повернёт к Якутску и дальше — к побережью Ледовитого океана. Но грянула перестройка, а потом и распад страны. Все эти планы остались лишь планами. Как и сам Советский Север — напоминанием о великом замысле, растворившемся в прошлом.

И сейчас, глядя на Павловского, я прекрасно понимал, что такие люди, как этот хлыщ, ничего по-настоящему великого не построят. Жадные до комфорта и материальных благ, жаждущие известности и связей, амбициозные и беспринципные, они уже помаленьку продают страну. Отщипывают по кусочкам, стаей саранчи лезут через любые щели к власти, чтобы воровать безнаказанно. И как саранча, они оставят после себя лишь безжизненную пустыню.

— Со мной конкретно о чем хотите поговорить? — не выдержав потока пустой болтовни, перебил я министра. Слушать его излияния не было ни желания, ни времени.

В этот момент Павловский подумал: «Ну что ж, стерплю это хамство. Андропов предупреждал, что просто не будет. Что к этому волкодаву сложно найти подход. Но раз нет других возможностей попасть в этой поездке в ближний круг Брежнева, придется терпеть этого дуболома».

Хм… Чем дольше я читал его мысли, тем сильнее портилось настроение.

«Если правильно заинтересовать, он сам захочет мне помочь. Не верю словам Андропова, что Медведеву ничего не нужно, так не бывает. Всем что-то нужно, у каждого есть своя цена».

В общем, опасными заговорами тут особо не пахло. Скорее уж воняло дерьмом очередной продажной твари. У каждого есть цена? Ну вот цена такого министра — кусок мыла и веревка.

— Я новый человек на этой должности, и хотя в министерстве уже работал… — снова затараторил он, — но мне важно, чтобы Леонид Ильич тоже отметил, что я стараюсь всеми силами… максимально выкладываюсь, так сказать… делаю все для того, чтобы железная дорога работала бесперебойно…

Этот поток самовосхвалений и оправданий прервался вдруг громкими воплями из приемной. Кто-то басом материл секретарей и помощников. Причем конструкции были такие замысловатые, что пресловутый «пьяный сапожник» точно пустил бы слезу умиления.

— Не обращайте внимания, Владимир Тимофеевич, — виновато улыбнувшись, сказал Павловский, — рабочие моменты…

— Напротив, думаю стоит обратить внимание, — не согласился я и направился к дверям кабинета.

Однако двери распахнулись, и, стряхивая с себя свору секретарей, помощников и прикрепленных министра, пытавшихся задержать нежеланного посетителя, в кабинет влетел мужчина. Таких редко встретишь — крупный, широченный в плечах, под два метра ростом. Одет в брезентовую куртку, похожую на стройотрядовскую форму, под ней футболка. Штанины таких же, защитного цвета, брюк были заправлены в высокие кожаные ботинки. Он в кабинете начальника железной дороги смотрелся инородным элементом.

Посетитель был в такой ярости, что я поразился смелости пытавшихся его задержать. Это все равно, что пытаться затормозить бегущего мамонта. Карие глаза выпучены, красное лицо перекошено гримасой гнева.

— А, и министр тут! Вот сейчас и поговорим! — бушевал гость. — Почему грузы не отправляются? Почему у меня люди не могут получить стройматериалы? Продукты? Все должно быть уже на БАМе, а составы застряли в вашем бутылочном горлышке. Какого хрена здесь держите составы? Что, через Тогучин, через Инскую нельзя отправить? Охренели совсем! Теперь еще на неделю задержка⁈

Он пытался говорить культурно, но маты все равно прорывались. Сердюченко при виде посетителя метнулся за спину Павловского. Павловский поднял брови, выпучил глаза, открыл рот, желая возмутиться, но не успел.

— Закрой рот и слушай сюда, — рявкнул посетитель. — Я из Тынды сюда летел, у меня стройка должна кипеть, а мы из-за вас херней маемся!

Он в два шага преодолел расстояние до начальника железной дороги, выдернул Сердюченко из-за спины министра и, схватив беднягу за грудки, на полметра приподнял от пола.

— Я не виноват. Мне министр приказал задержать все составы, пока не пройдет литерный поезд… — пролепетал испуганный Сердюченко. Богатырь разжал руки и хозяин кабинета едва не упал. На ватных ногах он проковылял к стулу, мешком осел на него.

У Павловского, когда посетитель повернулся к нему, рефлекс «железнодорожника» сработал мгновенно — он тут же перевел стрелки на меня.

— Мы тут очень дорогих гостей ждем. Вот как раз можете поговорить по этому вопросу с товарищем Медведевым, — и Павловский на всякий случай отступил от посетителя на безопасное расстояние.

Я с интересом наблюдал за ситуацией. Этого разъяренного товарища я лично не знал. Но видел его однажды, когда готовилось постановление по развитию Восточных областей в рамках проекта «Сибирская целина». Басин Ефим Владимирович, замначальника ГлавБАМстроя.

Что удивило: в моей прошлой реальности на БАМ его направили только в 1980-м, после учебы в Академии народного хозяйства. Сейчас же он уже полгода активно здесь работал, переведясь на заочное обучение. Я не знаю, было ли это как-то связано с моим вмешательством в историю или нет, но факт имел место быть.

За очень короткий срок работы Басин умудрился нагнать страху на всех поставщиков и подрядчиков. Бюрократы бледнели и покрывались холодным потом от одного упоминания его имени. Неспроста на БАМе ходила шутка «сытый Басин на БАМе не опасен» — про тихонь подобного не сочинят.

Басин развернулся ко мне, готовый шуметь дальше. Я поднял руку, останавливая его.

— Ефим Владимирович, составы будут сейчас же отправлены. И товарищ Павловский лично проследит за их отправкой.

Павловский хотел возразить, но я не дал ему такой возможности:

— Или мне позвонить Леониду Ильичу и доложить о сложившейся ситуации?

— Нет-нет, не надо. Признаю, я поторопился остановить движение, — тут же начал оправдываться министр путей сообщения. — Я и не думал, что это станет такой проблемой.

Басин тут же вскипел:

— Вся Инская забита моими грузами, а вы проблему не видите? Стройка БАМа встанет с минуты на минуту, и это перед приездом Леонида Ильича! Мы же не просим отправлять наши эшелоны по Транссибу, но через Абакан — Тайшет можно организовать отправку?

— Организуют, Ефим Владимирович, и сделают это немедленно, — я глянул на Павловского так, что тот побледнел.

«Ну вот же не вовремя как… Теперь доложит обо мне Брежневу совсем не так, как хотелось. Начнет критиковать, извратит все…», — с тревогой и неприязнью думал он.

Я отвернулся от жалкого Павловского и, протянув руку Басину, представился:

— Полковник Медведев. Товарищ Басин, думаю, нам с вами нужно побеседовать.

Басин коротко кивнул, крепко пожал мою руку. Потом бросил еще один полный ярости взгляд на Сердюченко и первым покинул кабинет. Я вышел следом.

В здании управления Западно-Сибирской железной дороги имелся огромный полукруглый холл. Только поднимаешься по лестнице на второй этаж — и сразу попадаешь в это просторное помещение, по периметру которого стоят кресла для посетителей и журнальные столики. Между креслами в больших вазонах растения — китайские розы, еще какие-то незнакомые мне цветы, удивительные лианы, оплетающие решетки. На металлических подставках красуются аквариумы, в которых мелькают стайки разноцветных рыбок.

Сегодня народа здесь было немного и мы с Басиным устроились подальше от всех. Я внимательно выслушал все, что тот хотел мне рассказать, и пообещал:

— Ваши слова я передам лично Леониду Ильичу. А также расскажу о ситуации с грузами. Думаю, во время поездки будет большое совещание.

— У нас! В Сковородино! — тут же вскинулся Басин. — Оно должно быть именно там! Ведь как раз там связка Транссиба с БАМом. И построено много. Есть что показать и чем похвалиться. Вы же знаете, что по плану предполагается строительство одиннадцати территориально-производственных комплексов?

Я это знал достаточно хорошо. Ведь в моей прошлой реальности из одиннадцати запланированных был построен только один — угольный территориально-производственный комплекс в Нерюнгри. А до знаменитого Удоканского месторождения, за которое так рвал глотку Гвишиани, «руки дошли» только в середине нулевых. И это стало возможно лишь благодаря строительству БАМа.

Простившись с Басиным, который спешил лично проконтролировать отправку составов, я тоже покинул здание управления железной дороги. Служебная «Волга» ждала внизу и, усевшись рядом с водителем, я попросил доставить меня в здание Комитета. По Вокзальной магистрали быстро выехали на Красный проспект, оттуда свернул на Коммунистическую к зданию КГБ.

Там созвонился с Рябенко, доложил ситуацию. Кроме рекомендации провести совещание в Сковородино, рассказал о прекращении отправки всех грузов на БАМ. Причем особо подчеркнул, что запрет поступил от Павловского еще до того, как стало известно о поездке Леонида Ильича по Сибири.

Следующим пунктом назначения был Красноярск, после него Иркутск, дальше Чита, Хабаровск… Конечный пункт — Сковородино.

Городок небольшой, но он просто кипел жизнью. Отсюда начинался малый БАМ, и здесь я присоединился к большой группе журналистов и работников отдела пропаганды, корреспондентов — всех тех, кто будет освещать в прессе и на телевидение предстоящую встречу Леонида Ильича Брежнева с молодыми строителями БАМа.

Вернувшись в Хабаровск, вылетел спецрейсом обратно, в Новосибирск и там уже присоединился к команде, сопровождающей Леонида Ильича в поездке.

Сама поездка Генсека по Транссибирской магистрали заняла десять дней и, несмотря на мои опасения, прошла без сбоев и накладок.

До Сковородино я успел поговорить с Леонидом Ильичом и рассказал ему о ситуации с грузами. Он был уже информирован, ведь Рябенко переговорил с Брежневым после моего звонка. Но Леонид Ильич потребовал рассказать подробно. Теперь он слушал меня и довольно кивал:

— Вот как хорошо, что мы поставили Басина. Вырастет хорошая замена Мохортову. Пару лет пусть пока в замах походит, пообвыкнется, а потом… Константин Владимирович хороший человек и строитель хороший, но дорогу надо молодым давать.

В том разговоре мне показалось, что Генсек не обратил внимания на мои не слишком лестные слова о Павловском. Но, как оказалось, тут я ошибся. По завершении поездки Брежнев лично распорядился подготовить приказ об увольнении Павловского с поста министра путей сообщения. Еще несколько человек были сняты с постов, включая бедолагу Сердюченко.

Фотоархив 05

2) Документальный видеофильм «Всегда с народом». О визите Леонида Брежнева в Сибирь и на Дальний Восток в 1978 году:

https://rutube.ru/video/ae93e3ccc465b8bf34c6d13da6ae713e/

3) На железнодорожном вокзале Новосибирска.

4) Литерный поезд на вокзале Иркутска.

5) В Чите Брежнев и министр обороны Устинов встретились с командованием Забайкальского военного округа и обсудили вопросы состояния боевой и политической подготовки войск — отношения с Китаем были напряженными. В тот же день Брежнев посетил — Песчанку военный городок под Читой, где в 1935–1936 годах он начинал свою воинскую службу в танковой части.

06) Внутренние интерьеры поезда: салон для совещаний, вагонный коридор, купе для отдыха Л. И. Брежнева

07) Генсек проводит совещание с секретарями обкомов в том же салоне поезда, чьи интерьеры представлены на предыдущем фото.

08) Сковородино 4 апреля, «бамовцев» привезли на встречу с Генеральным секретарем. Брежнев встретился с ними, и отметил, что сделано на БАМе много, но предстоит сделать еще больше.

Глава 25

Когда я вернулся в Кретово, дома было непривычно тихо.

Теща укатила в Серпухов — посмотреть, в каком состоянии ее квартира и заодно навестить родню. Светлана с дочками улетели в Крым, в санаторий. Я надеялся на скорую встречу с ними, так как туда же в августе собирался отправиться Леонид Ильич. Он, после Пицунды, решил отдохнуть в Ореанде, на Южном берегу Крыма. Потому я, отправляя семью в Алушту, хотел совместить полезное с приятным — работу с отдыхом.

Вылетать должны были через три дня, а пока проводили небольшое совещание в узком кругу на госдаче в Завидово. Вдруг в кабинет вошел быстрым шагом, можно сказать почти ворвался, Михаил Андреевич Суслов.

Глядя на Суслова, мне всегда вспоминался чеховский «Человек в футляре». Михаил Андреевич был таким же: застегнут на все пуговицы, демонстративно аккуратен, пунктуален до тошноты. Его всегда бесстрастное, ничего не выражающее лицо в этот раз казалось растерянным, даже взволнованным.

— Михаил Андреевич, чем обязан вашему внеплановому визиту? — с легким раздражением спросил Леонид Ильич. Он недолюбливал Суслова, хотя его вообще вряд ли кто-то любил. И, как мне казалось, самого Суслова не слишком-то волновало отношение окружающих к нему.

Обычно бледное лицо Суслова пошло красными пятнами. Веко правого глаза заметно дернулось.

— Леонид Ильич! Объясните мне, что происходит⁈

Леонид Ильич в это время читал проект постановления. Он отодвинул документ в сторону, снял очки, положил их на стол. Обычно Брежнев в очках не показывался перед соратниками и подчиненными — почему-то стеснялся. И если бы доложили о посетителе заранее, то наверняка спрятал бы очки в ящик стола.

— Присаживайтесь, Михаил Андреевич, — Леонид Ильич указал на маленький стол для посетителей.

Суслов сел на стул, уперся локтями в полотно стола и сцепил пальцы в замок. Он часто так делал и на совещаниях с коллегами и в беседах с подчиненными. Эта поза могла выражать желание поскорее прекратить неприятный для него разговор или же демонстрировать недовольство и разочарование. Иногда Суслова за глаза так и называли: «Вселенское разочарование». Он старался казаться спокойным, но дергающееся веко и краснота на щеках выдавали крайнюю степень волнения.

«В целом я не против сталинских методов, но нельзя же так унижать старых товарищей!», — думал Суслов.

Леонид Ильич откинулся на спинку стула, будто хотел увеличить расстояние между собой и посетителем:

— Прежде чем я отвечу на ваш вопрос, Михаил Андреевич, вы мне сами скажите, а что, собственно говоря, происходит? Объясните мне такое вторжение!

Раздражение наполняло мысли Брежнева, и сдерживал он его с большим трудом. Ведь Генсек всегда старался соблюдать правило, что выходные нужно посвящать отдыху. Субботу и воскресенье он обычно проводил в Заречье, с семьей. А сегодня была как раз суббота, но отдохнуть не получилось. Генсека с самого утра буквально выдернули на работу. Накопилось очень много бумаг, которые требовали незамедлительного рассмотрения. Кроме того, готовилось большое постановление о комплексном освоении зоны БАМа. Именно им занимался Леонид Ильич, когда без предупреждения вошел Суслов.

— У меня появились сведения, что к Николаю Анисимовичу Щелокову во время его отдыха в его служебную квартиру прибыли для проведения беседы два следователя по особо важным делам из Генеральной прокуратуры… — начал рассказывать Суслов тоном школьного учителя — нудно и с дотошными подробностями. — После того, как возмущенный Николай Анисимович беседовать с ними отказался, они предъявили ему ордер на обыск, отключили всю связь в квартире. И сейчас, насколько я понимаю, проводят следственные действия по месту проживания министра внутренних дел Союза Советских Социалистических республик. Мне также сообщили, что Николаю Анисимовичу стало плохо, но его жене запретили вызвать врачей. Обыск проводят в данный момент и, насколько мне известно, с нарушением всех процессуальных норм. В то же время мне непонятно, почему сначала вопрос не был рассмотрен на заседании Политбюро? Насколько я понимаю, Николай Анисимович Щелоков до сих пор член Центрального Комитета и любые следственные действия в его адрес возможны только с санкции Комитета партийного контроля. И мне крайне необходимо понять, что происходит.

«Что за бред⁈ Да не может такого быть!» — морщась и хмурясь, думал Брежнев, слушая рассказ Суслова.

Я тоже напрягся. Вроде бы никаких предпосылок к столь решительным шагам со стороны Андропова не имелось. Хотя, пока я находился в поездке по Сибири вместе с Леонидом Ильичом, могло что-нибудь случиться. Но все-таки, вернулись мы два дня назад и никакой информации на сей счет не поступало, то есть подобного развития событий ничто не предвещало.

— Так, немедленно соедините меня с Романом Андреевичем Руденко и найдите мне Андропова! — Леонид Ильич стукнул ладонью по столу. Он был уже взбешен по-настоящему.

— Александр Яковлевич, — Брежнев обратился к присутствовавшим здесь Рябенко, — берите Медведева и срочно на Кутузовский. Проясните ситуацию на месте и прекратите это самоуправство.

Мы с Рябенко немедленно отправились исполнять поручение. Пока ехали на Кутузовский проспект, к дому, где проживал Щелоков, я анализировал ситуацию.

Мое прошлогоднее сообщение о возможном угоне самолета в Японию продолжало давать плоды. Дело Железной Беллы разрасталось фигурантами, пухло признательными показаниями.

В моей реальности Щелоков был отправлен в отставку сразу же после прихода Андропова к власти, в 1982-м году. Экс-министра МВД поставили на незначительную, как говорили о подобных назначениях — пенсионерскую — должность генерального инспектора Министерства обороны СССР.

Но именно расследование по делу Железной Беллы привело к самоубийству Щелокова. И случилось это в восемьдесят четвертом году, через два года после смерти Леонида Ильича. Должность председателя КГБ тогда занимал Федорчук, который сейчас, с моей подачи, сидит в Матросской Тишине. Но курировал это дело лично Андропов. Попытки Щелокова достучаться до высшего руководства только ухудшали положение экс-министра.

О вражде между Андроповым и Щелоковым знали все.

Щелоков находился в дружеских отношениях с диссидентами, в 1971-м безуспешно заступался за Солженицына. Выступил не только против высылки писателя из страны, но даже ратовал за публикацию его книг и выделение Солженицыну квартиры в Москве.

Некоторые считали Щелокова скрытым монархистом, так как по его инициативе начались поиски останков Николая II. Якобы Щелоков лично приезжал в Ипатьевский дом, в котором провели последние дни члены царской семьи. Попросил оставить его одного в расстрельном подвале, где приняли мученическую смерть император, его жена и дети. Щелоков негласно поддерживал «Русскую партию» среди творческой интеллигенции. И очень не любил, как он выражался, «полтинников и четвертинников» — людей, имеющих еврейские корни.

А у Андропова такие корни как раз имелись, хоть это обстоятельство Юрий Владимирович старательно скрывал. Но шила в мешке не утаишь. Ходили слухи, что мать Андропова была внебрачной дочерью купца Флеккенштейна. И, хотя Андропов утверждал, что она была подкинута в семью богатого еврейского ювелира, а настоящие ее родители неизвестны, это обстоятельство все равно стало для Андропова клеймом. «Еврейство» прилипло намертво. А Щелоков евреев ненавидел. Кроме того, эстет и интеллектуал Андропов, который писал неплохие стихи, хорошо разбирался в классической музыке и живописи, презирал «плебея» Щелокова, как выскочку. Со временем конфликт между этими двумя не последними людьми в государстве разросся и перекинулся на подчиненные им ведомства.

Супруга Щелокова — Светлана, после того, как ее мужу были предъявлены обвинения и проведен обыск с конфискацией, совсем слетела с катушек. Она всегда отличалась невероятной вспыльчивостью и бурным темпераментом. В моей прошлой реальности Светлана Щелокова покончила с собой девятнадцатого февраля 1983 года. За год до того, как ее супруг застрелился из охотничьего ружья на даче.

Андропов и Щелоков жили в одном доме, даже в одном подъезде. Только Андропов на третьем этаже, а министр МВД на седьмом. Возвращаясь домой, Андропов, как обычно, оставил прикрепленных у подъезда. Светлана Щелокова поджидала его на первом этаже возле лифта. Они вместе зашли в лифт, причем Юрий Владимирович галантно пропустил соседку вперед. Вошел сам и, повернувшись к ней спиной, нажал кнопку третьего этажа. Когда он снова повернулся к Светлане, она через пальто выстрелила в упор, не вытаскивая пистолет из кармана. После этого поднялась на седьмой этаж, вошла в свою квартиру и застрелилась сама.

Здесь же, в семьдесят седьмом году, ситуация с Железной Беллой пошла по ускорению. Арест Медунова и его признательные показания дали повод Андропову свести счеты со своим давним врагом — министром внутренних дел — на семь лет раньше…

— Медунов очень подробно рассказал, что и в каких количествах возили в Москву из Краснодарского края. Причем не только Щелокову, — поведал Рябенко, пока мы ехали на Кутузовский проспект. — Я работал с Николаем Анисимовичем в Молдавии. Не думаю, что он серьезно виноват. Это не тот человек, который берет взятки. Кроме того, в списке подарков много женских драгоценностей на весьма серьезные суммы. Потому я думаю, что в обход Щелокова подношения делались его супруге…

В моей реальности экс-министр МВД застрелился сразу после того, как его исключили из партии, лишили всех наград и отправили на пенсию. В прессе не было даже некролога. Опубликовали только краткое сообщение на последней странице то ли «Известий», то ли «Московской правды» о том, что скончался бывший министр МВД. И все…

— Но и не знать о подношениях он тоже не мог… — продолжал рассуждать генерал Рябенко. — Скорее всего, жена уговаривала не отказываться.

Подъехали к дому и сразу увидели служебную «Волгу», принадлежащую Генеральной прокуратуре. За рулем сидел водитель и рядом с ним человек в штатском — явно из КГБ. Мы поднялись на лифте на седьмой этаж и только вышли на площадку, как распахнулась дверь квартиры министра внутрених дел. Выбежал охранник Щелокова, молодой парень в гражданской одежде.

— Скорее скорую, скорее! Николай Анисимович совсем плох!

— Беги на первый этаж, там с поста позвонишь. Почему раньше этого не сделали⁈

— Важняки связь отключили, — уже с лестницы крикнул охранник, — и никого из квартиры не выпускали.

Мы вошли в квартиру. К стенке жались две женщины, приглашенные сюда быть понятыми при обыске.

— Где министр? — резко спросил генерал Рябенко.

— Его в спальню отнесли, — пролепетала одна из понятых.

Рябенко прошел первым, я последовал за ним. Воздух в помещении казался тяжелым, пропитанным запахом лекарств.

В спальне у кровати над мужем рыдала Светлана Щелокова. Эта всегда элегантная, стильно одетая и ухоженная блондинка сейчас была растрепана и заплакана — покрасневший нос, дорожки от слез на щеках, потекшая тушь и размазанная помада.

Когда в комнату вошли, она даже не обернулась.

Николай Щелоков лежал, запрокинув голову, с полуприкрытыми глазами. Дыхание было неглубоким, прерывистым. Лицо — бледное, с сероватым оттенком. Казалось, он уже не слышит, что происходит вокруг.

Светлана опустилась на край кровати, взяла мужа за руку. Прошептала умоляюще:

— Коля… пожалуйста, не оставляй меня… ты же сильный…

Он не ответил и вообще никак не отреагировал.

Рябенко молча приблизился, остановился у изголовья кровати. Смотрел несколько секунд, потом наклонился, осторожно нащупал пульс на шее. Подождал. Печально покачал головой, ничего не сказав.

Прошло еще несколько долгих минут в тишине. Все, что можно было сделать самостоятельно, без помощи профессионального доктора, уже было сделано. Оставалось только надеяться на чудо.

Я не мог понять дышит Щелоков или уже нет. Вдруг он дернулся всем телом, вытянулся в струнку — послышался глубокий, хриплый вдох. Последний в жизни министра. Глаза его широко открылись, уставясь в потолок.

Светлана Щелокова осознала, что произошло — захлебнулась беззвучным, но оттого не менее страшным, плачем. Скорчившись, упала на пол, сотрясаясь в рыданиях.

Рябенко, без лишних слов, провёл ладонью по лицу покойного, закрывая ему глаза.

— Крепитесь, — сказал генерал женщине только что ставшей вдовой, но та его даже не слышала.

Рябенко повернулся к прокурорским:

— Вы кто такие⁈ Почему скорую не вызвали⁈

— Так это все быстро произошло, — без тени смущения, так, как может сказать только уверенный в своей безнаказанности человек, ответил следователь прокуратуры.

— Как же быстро? — в спальню заглядывали понятые, но войти не решались. — Уже полчаса Николаю Анисимовичу плохо было. Мучился очень сильно. Я хотела к себе сбегать, чтоб в скорую позвонить — тоже не разрешили. Сказали, вы понятые, на месте должны стоять.

«Вот ведь попали-то, а ведь так начиналось все красиво. И показания подозреваемых, по которым вышли на Щелокова, и распоряжение Генпрокурора. Сейчас бы вещдоки взяли, а там бы и на чистосердечное вывели», — думал один из прокурорских, который пока стоял молча.

Я поразился. Человек умер на их глазах и по их вине, а этот гаденыш думает только о сорвавшемся обвинении⁈

— Почему телефон отключен? Кто распорядился? — продолжал грохотать генерал Рябенко.

— В рамках оперативно-следственных мероприятий была отключена телефонная связь. Чтобы пресечь возможность связи подозреваемого со своими сообщниками, — многословно ответил тот, что думал о сорвавшейся операции. Кажется, он заволновался, начиная понимать, кто может стать «козлами отпущения».

— О том, что вы не разрешили вызвать скорую помощь, уже доложено Брежневу.

— А я сумела позвонить Михал Андреичу на работу. Я у Суслова Михал Андреича работаю, — словно бы оправдываясь, сообщила вторая понятая.

В этот момент в коридоре раздался топот ног — в спальню быстро вошли врачи скорой. Но все, что им оставалось, это констатировать смерть.

Назад в Кремль ехали молча.

«Андропову не поздоровится, и Руденко тоже будет плохо», — думал Александр Яковлевич.

Я был невольным свидетелем его мыслей, и «слышал», что переживал Рябенко, в первую очередь, о Брежневе: «Леня расстроится… Да что там, расстроится, как бы на здоровье не отразилось. Они же друзья были с Николаем, еще с Молдавии. Как же так все тихо провернули? И ведь я ничего не знал, даже и не догадывался! Воспользовались поездкой в Сибирь».

Ситуация складывалась интересная. Никогда не поверю, чтобы Андропов так глупо подставился. Скорее всего, он позаботился о неопровержимых доказательствах вины Щелокова. И был уверен в законности собственных действий. Но все равно, оправдаться перед Леонидом Ильичом ему будет ой как не просто.

В здании Центрального Комитета на Старой площади мы поднялись в кабинет Брежнева. В приемной сидели прикрепленные Андропова и Руденко. Генеральный прокурор и Председатель КГБ находились в кабинете. Когда мы с Рябенко вошли, Брежнев говорил:

— … это заслуженный человек, я уж не говорю о том, что он министр. Это фронтовик! А сколько он сделал для страны? Он же фактически из праха восстановил министерство!

Увидев нас, Леонид Ильич тут же спросил:

— Что там?

— Леонид Ильич, Николай Анисимович умер… — мрачно доложил Рябенко. — Следователи не разрешили вовремя вызвать скорую и буквально к нашему приезду уже все было кончено.

— Задержать следователей, — распорядился Леонид Ильич. — Не вздумайте только в Лефортово определять. В Матросской Тишине есть, как мне докладывали, спецкорпус. Вот туда и в одиночку. Целее будут, — и он многозначительно посмотрел на Андропова.

«Идиоты, так по-глупому проколоться. Не вызвать скорую — это верх непрофессионализма», — раздраженно думал Андропов.

Генеральный прокурор Руденко, полный пожилой человек, стоял с побагровевшим лицом и, казалось, его самого сейчас тоже хватит удар.

— Леонид Ильич, это лучшие кадры… Лучшие следователи по особо важным делам… Молодые, перспективные… — заикаясь, выдавил из себя Руденко.

— Боюсь даже представить, какие у вас худшие кадры, если это лучшие, — Брежнев помрачнел, густые брови сошлись в линию на переносице.

— Леонид Ильич, все материалы по делу собраны, там все очевидно. Хотели вам предоставить после… гм… — Руденко едва не ляпнул «допроса», но вовремя прикусил язык, — беседы со Щелоковым. Николай Анисимович должен был дать пояснения по некоторым вопросам.

— Вы тоже дадите мне пояснения по некоторым вопросам, — Брежнев многозначительно посмотрел на Андропова. — Я думаю, здесь будет чем заняться Комитету партийного контроля. Но разбираться будем после похорон.

Похороны Щелокова состоялись на третий день после этих событий.

В моей реальности Щелокова хоронили в восемьдесят четвертом, через год после смерти жены. Его похороны проходили незаметно и скромно, хоронили ведь по сути незначительного человека — он был лишен звания, исключен из партии.

Сейчас же это были похороны генерала армии, члена ЦК, министра МВД. А потому проходили они пышно и торжественно, со всеми почестями. Венки, почетный караул, большая процессия провожающих в последний путь. Присутствовали все мало-мальски значимые фигуры.

Пресса о смерти министра МВД дала обширные некрологи. Газеты писали о сердечном приступе и о том, что министр скончался на месте до приезда врачей. Дальше в привычном ключе: страна потеряла верного ленинца, который положил всю свою жизнь на дело охраны правопорядка и укрепления социалистической законности.

Брежнев распорядился похоронить Щелокова на Новодевичьем кладбище (в моей реальности его могила была на Ваганьковском, вместе с женой и матерью).

История все больше начинала идти по другому пути. Какие события последуют за смертью Щелокова? И насколько они будут совпадать с теми, что мне известны? Ведь чем больше меняешь историю, тем более непредсказуемым становится будущее. А потому любой попаданец постепенно начинает терять контроль над ситуацией, если его информация становится все менее правдоподобной… И тогда нужно искать другие методы контроля, а не просто влияние через предвидение. Об этом я размышлял на похоронах Николая Анисимовича, на Новодевичьем кладбище.

Собравшиеся по очереди возлагали венки к могиле, произносили речи.

Я стоял за спиной Брежнева и не сводил глаз с вдовы покойного министра — Светланы Щелоковой. Она с ненавистью смотрела на Андропова. Расстояние между нами было слишком большое, но я попытался уловить ее мысли. Там не было ничего, кроме ненависти к председателю КГБ: «Это ты во всем виноват, подонок. Убью, тварь».

Я понимал, что она действительно решится и выстрелит в Андропова. Но когда? При каких обстоятельствах? Тоже в подъезде, как это случилось в другой реальности?

Залп прощального салюта выдернул меня из глубоких раздумий.

Присутствующие подходили к вдове, выражали соболезнования.

Когда подошел Андропов и, приобнял Светлану за плечи, она, не вытаскивая руку из кармана пиджака, выстрелила сквозь ткань. В упор.

У прикрепленных Андропова не было ни одного шанса помешать безутешной вдове.

Андропов завалился на бок, и, если бы его не подхватили, упал бы прямо на гроб своего врага.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ.

Продолжение читайте здесь: https://author.today/work/449380

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Телохранитель Генсека. Том 2

Content

Телохранитель Генсека. Том 2.

Глава 1

Фотоархив 04

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Фотоархив 05

Глава 25

Nota bene