Поэтическая антология

Воскресшие на Третьей мировой. Антология военной поэзии 2014–2022 гг

Составители:

А. Колобродов

З. Прилепин

О. Демидов

Часть средств от продажи книги будет перечислена в библиотечные фонды территорий, пострадавших от военных действий.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© ООО «Лира», оформление, 2023

* * *

От составителей

Антология новой русской военной поэзии, которую вы сейчас держите в руках, была собрана в относительно короткие сроки (август и сентябрь 2022 г.), магистральным импульсом к её созданию стала специальная военная операция на Украине, объявленная Президентом России 24 февраля. Естественно, центральное событие и явление этого весьма представительного собрания — поэзия, гражданская и лирическая, совершенно органическим образом составляющая новейший национальный эпос.

Русская поэзия в магистральном своем значении и звучании всегда продолжение русской истории и географии. В эти категории, безусловно, попадают геополитика и внутреннее состояние сердец и умов.

Продолжение горячее, обжигающее актуальностью, когда поэты полемизируют с коллегами (Александром Кабановым, Ириной Евсой и пр.), переживают и скорбят в откликах на гибель героев (легендарные военные Воха и Корса) и мучеников (Дарья Дугина, Земфира Сулейманова) противостояния, остро реагируют на работу военкоров и гуманитарщиков.

Вот некоторые факты об авторах антологии, в бытийном и литературном контексте объясняющие, помимо прочего, ее значение и масштаб.

* * *

Количество представленных поэтов — 63. The best of the best.

Самый старший — Александр Андреевич Проханов, 84 года; самые младшие — Марк Лешкевич и Виктория Цыпленкова, которым по 26 лет — и 58 лет разницы между ними и Прохановым. Большинство поэтов — 1980-х годов рождения (их 17), на втором месте — 1970-х годов (15), на третьем — 1960-х годов (10), на четвёртом — 1990-х (7). Таким образом, в книге представлены практически все наличествующие в России литературные генерации, за исключением разве юных поэтов нулевых годов рождения. Мы намеренно не преследовали цели зафиксировать в антологии состояние поэтической зрелости — так получилось естественным образом, что говорит о многом.

Также для тех, кого интересует гендерный аспект, сообщим, что среди поэтов антологии — 45 мужчин и 18 женщин, впрочем, некоторый мужской перекос исправляют поэты-военкоры: Анна Долгарева, Наталия Курчатова, Виктория Цыпленкова. Замечательное и прекрасное трио разбавляет прославленный Семён Пегов.

С географией всё еще интереснее. Первое место по количеству авторов уверенно и естественно держит Москва (30), затем идут Санкт-Петербург (7), Донецк (5) и Нижний Новгород (4), Курск и Крым (по 3), далее везде — Белгород, Волгоград, Вологда, Казань, Кемерово, Луганск, Самара, Саратов, Ростов и даже Китай. А на страницах сборника оживают ландшафты Киева, Харькова, Одессы, Мариуполя…

Наша антология принесла две ярких литературных сенсации — под её обложкой встретились поэты, входившие в самую талантливую и скандальную литературную группу второй половины 1960-х — СМОГ («Самое молодое общество гениев»): Владимир Алейников и Юрий Кублановский. Также антология новой военной поэзии после долгого перерыва объединила представителей не менее яркого поэтического движения конца минувшего века — «Ордена куртуазных маньеристов»: Андрея Добрынина, Вадима Степанцова и Виктора Пеленягрэ. Кроме того, в книге упоминается еще один куртуазный маньерист Александр Бардодым, погибший в 1992 году в ходе грузинско-абхазской войны (Бардодым воевал за независимость Абхазии): приплюсуем и его метафизическое присутствие.

* * *

Ещё несколько тезисов принципиального порядка.

Наша антология является прямой наследницей сборника «Я — израненная земля. Русская поэзия о весне крымской и войне донбасской» («Книговек», 2017 г.). Сборник этот стал не просто лирическим лыком в политическую строку тогдашних событий: там утверждалась одновременно высокая правота национального движения в Крыму и на юго-востоке Украины и прежнее, уровня золотого века, качество русской поэзии и возвращенная насущность поэтического слова, пробужденного этим движением — новой реконкистой.

Его составитель Захар Прилепин (он же один из составителей нашей антологии) писал: «Быть может, это иллюзия, но, вглядываясь в русскую историю, я вижу оправдание многим событиям собственно в литературе. В поэзии как наивысшей форме языка. В эту форму заливается раскалённый металл — и застывает. Получается крест. Получается наконечник копья. Государство и сменяющиеся идеологии могут ставить свои оценки тем или иным событиям, но по итогам поле Куликово, Полтава, Очаков, Измаил, Бородино, Севастопольская страда, красные конники, идущие на Приморье, белые, покидающие Крым, бой подо Ржевом, знамя над Берлином — всё это факты не только истории, но и великой поэзии, растворившейся в нашем национальном сознании.

Значит, там была правда.

Наблюдая за событиями русской весны — сначала солнечными, волнующими, потом жуткими и мучительными, — некоторое время я размышлял на тему: как русское слово отзовётся теперь на случившееся? Нет, у меня не было никаких рефлексий на тему, правы ли мы или нет. За нашими плечами стоит русская литература: невозможно представить, что Державин, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Есенин, Булгаков или Шолохов видели бы в происходящем что-то иное, чем увидели мы.

В повести «Тарас Бульба» уже имеются все ответы на заданные нам сегодня вопросы. Другие ответы — не предполагаются вообще.

Все любители порассуждать на тему «…с тех пор всё изменилось» пусть заменят в учебниках русскую классику на колонки своих прогрессивных глянцевых журналов и оставят нас в покое».

Сборник «Я — израненная земля» (поэзия высочайшего уровня, шестнадцать авторов — и ни одного проходного стихотворения, десятки подлинных шедевров) должен был стать событием в духовной жизни страны, но тогда этого не случилось.

Зато «Израненная земля» стала событием в творческой жизни представленных в ней поэтов, и, как нам представляется, энергетика совместного поступка, общего высказывания и соучастия во многом определила сегодняшний поэтический реннесанс, наступивший после 24 февраля. В сборнике «о весне крымской и войне донбасской» с явно считываемой установкой поэтов на штучность высказывания, а составителя — на неповторимость опыта и образа каждого автора совершенно естественно наблюдалось чье-то высокое присутствие. В стихах Анны Долгаревой с их синтаксическими разломами угадывалась ранняя Цветаева; в державном разворачивании строф Светланы Кековой — величие поздней Ахматовой. Юрий Кублановский снова рефлексировал вокруг имперского пафоса и комплекса Иосифа Бродского в столь знакомых последнему ландшафтах; Высоцкий военных баллад и Гумилёв, офольклоренный, ушедший в народ и песню, звучали у Игоря Грача и Семёна Пегова; и так неожиданно заземленный, возвращенный из ГУЛАГа в штрафбат Мандельштам — у Игоря Караулова…

Для определения сегодняшнего поэтического прорыва часто используют сравнение с эстрадным бумом ранних 1960-х, «Политехническим» в широком смысле, «мушкетерской» четверкой популярных стихотворцев плюс примкнувший Окуджава (позднее Высоцкий) — мемуары и сериальное ретрокино немало сделали для объявления советских 1960-х историей одной литературной компании.

Сразу отметим, что параллель эта ситуативна и не слишком корректна. Скорее здесь точнее будет сравнение с «Василием Тёркиным» и песенной поэзией времён Великой Отечественной — огромного и чисто русского явления, поэзии, написанной, по меткому выражению Вадима Кожинова, не о войне, а войной. «С “тематической” точки зрения — это стихотворения о родном доме, о братстве людей, о любви, о родной природе во всём её многообразии и т. п.» — пишет Кожинов. Даже в пространной поэме “Василий Тёркин”, имеющей к тому же подзаголовок “Книга про бойца”, собственно “боевые” сцены занимают не столь уж много места.

Преобладающее большинство обретавших широкое и прочное признание стихотворений (включая “песенные”) тех лет никак нельзя отнести к “батальной” поэзии; нередко в них даже вообще нет образных деталей, непосредственно связанных с боевыми действиями, — хотя в то же время ясно, что они всецело порождены войной».

Развивая мысль Вадима Валериановича, отметим совершенно поразительное отсутствие ненависти и агрессии. Советская военная песенная поэзия — в диапазоне от марша до лирики — совершенно девственна в пробуждении, так сказать, чувств недобрых. От ненависти социально-классовой до ксенофобии. В песнях периода Великой Отечественной вообще очень редко попадаются «немцы» и «фашисты».

Чаще речь идёт о неких неконкретизированных «врагах», причем даже в предельно откровенной для того времени «Враги сожгли родную хату» Михаила Исаковского на музыку Матвея Блантера (1945 г.). Понятно, что есть враги, их надо уничтожать, но жизнь сильнее смерти, и огромность и хрупкость её воплощает образ Родины с её далёкими любимыми, соловьями, осенним лесом, травой заросшим бугорком в широком поле, фронтовым братством с махорочкой, чарочкой и задушевным разговором…

Какое разительное отличие от военной публицистики того же Ильи Эренбурга — разумеется, тоже на тот момент необходимой. И даже когда русские ребята поют «В Германии, в Германии, проклятой стороне» (Алексей Фатьянов, «Давно мы дома не были»), совершенно понятно, что эмоциональное отношение к территории, откуда пришёл жестокий агрессор, не распространяется на людей, её населяющих… Впрочем, поэты, представленные в антологии, не обошли темы трагического расчеловечивания как у воюющей другой стороны, так и у ориентированной на врага публики российского происхождения.

Нам продолжают объяснять, в годы какой свирепой всеобщей мобилизации всё это создавалась и пелось, в смертельной схватке двух тоталитарных монстров; военная цензура, идеологический пресс, диктатура и СМЕРШ… А песенная военная поэзия — и аутентичная, и та, что из неё мощно выросла позже в 1960-е-70-е (еще одна, да-да, заслуга Леонида Брежнева, объявившего Победу главным достижением строя и страны), неизменно и последовательно противоречит подобным идеологемам и дидактике.

И вот тут всё познаётся в сравнении — в Третьем рейхе ничего подобного в песенном творчестве не было. Военные марши («собачьи», по выражение прозаика-фронтовика Виктора Курочкина) — пожалуйста. Бытовые, преимущественно фольклорные песенки — да, пелись. Но песни, рождённые всей полнотой сознания воюющего народа, отсутствовали как культурный факт. В песенной поэзии великой войны советский народ оставил непреложное свидетельство, доказывающее цветущую сложность тогдашней духовной жизни, многообразие проявлений «скрытой теплоты патриотизма» (Лев Толстой).

Кстати, именно из «народного» корпуса военных песен с её подтекстами, полутонами, проблематикой случившегося навсегда выбора и пр. выросло мощное советское экзистенциальное искусство последующих десятилетий — поздний Заболоцкий, отчасти деревенская и лейтенантская проза, Василь Быков и тот же Виктор Курочкин, Шукшин, Тарковский и вообще многие образцы и образы антропологического кинематографа 1970-х, военные и метафизические баллады Высоцкого…

И поэты, составившие нашу антологию, наследуют в огромной степени не стадионному хайпу шестидесятников, но именно «солдатской песне», заставляющей самые разные идентичности и общности чувствовать себя единым народом.

«Рвать площадки» — это полдела, а вот так работать в поэзии, чтобы поэтическое слово стало насущно, как в лучшие и главные времена, — это мировоззренческий сдвиг, которого не отменить.

Отметим ещё одно совершенно революционное явление в современной русской словесности, очень заметное в произведениях, составивших антологию: укрепрайоны постмодерна поэты гвоздят при помощи одного из главных его инструментов — центонного стиха. Который несколько десятилетий считался забавой поэтических мальчиков, а объективно — признаком пошлой эстрадности. Лучшие сегодняшние поэты работают серьёзнее, предпочитая не евродизайн, но чертёж архитектора. Берут идею, а интонацию переключают в другой регистр. Множественная цитата используется не в качестве мультикультурного лего для катронных месопотамий иронии и стёба, а в качестве архимедова рычага, вытаскивающего клад Традиции. Наиболее цитируемые поэты, прямо и темами/мотивами: Семён Гудзенко, Борис Слуцкий, Александр Твардовский, Юрий Кузнецов, Иосиф Бродский, советская песенная поэзия, Эдуард Лимонов, Егор Летов. Интегральная фигура — Николай Гумилёв.

Необходимо также сказать, насколько содержание антологии противоречит идеологии априорной вторичности, столь характерной для клубно-сетевой поэзии последних десятилетий с её групповой (по сути сектантско-казарменной) дисциплиной и непременной «повесточкой».

Большинство поэтов, представленных в антологии, объединяет одна очень русская эмоция (она же — важнейшая лирическая идея) о том, что у Бога мёртвых нет и наши павшие продолжают воевать с нами бок о бок, одновременно являясь защитой живых и их небесным представительством. Этот поэтический сюжет о русской Валгалле, восходящий к Гавриилу Державину и продолжавшийся по линии Бродский — Высоцкий — Лимонов (для русского поэтического сознания вообще характерна своеобразная метафизика хаоса, сложнейшего духовного опыта, когда христианское сознание мирно соседствует с античной и племенной мифологией), ставится одним из самых знаковых и влиятельных в военной русской поэзии.

Мы намеренно не цитируем стихов, чтобы читатель оценил всю мощь и неотменяемость общего поэтического контекста и складывающегося канона.

Терпения, мужества нам. И Победы, конечно.

Алексей Колобродов, Олег Демидов

Владимир Алейников

«Скифские хроники: степь да туман…»

Скифские хроники: степь да туман,

Пыль да полынь, чернозём да саман,

Шорох травы да соломы.

Западный ветер — похоже, с дождём,

Дверца, забитая ржавым гвоздём,

Тополь, — ну, значит, мы дома.

Ключ полустёртый рассеянно вынь,

Разом покинь беспросветную стынь,

Молча войди — не надейся,

Что хоть однажды, но встретят тебя,

Лишь привечая, пускай не любя, —

Печь растопи, обогрейся.

Всё, что извне, за окошком оставь,

Чувства и помыслы в сердце расплавь —

Долго ль пришлось добираться

В эти края, где души твоей часть

С детства осталась? — на всё твоя власть,

Господи! — как разобраться

В том, что не рвётся блаженная связь,

Как бы тропа твоя в даль ни вилась,

Как бы тебя ни томили

Земли чужие, где сам ты не свой? —

Всё, чем дышал ты, доселе живой,

Ливни ночные не смыли.

Что же иглою цыганской сшивать?

Как мне, пришедшему, жить-поживать

Здесь, где покоя и воли

Столько, что хватит с избытком на всех,

Где стариною тряхнуть бы не грех,

Вышедши в чистое поле?

«Для смутного времени — темень и хмарь…»

Для смутного времени — темень и хмарь,

Да с Фо́роса — ветер безносый —

Опять самозванство на троне, как встарь,

Держава — у края откоса.

Поистине ржавой спирали виток

Бесовские силы замкнули —

Мне речь уберечь бы да воли глоток,

Чтоб выжить в развале и гуле.

У бреда лица и названия нет —

Глядит осьмиглавым драконом

Из мыслимых всех и немыслимых бед,

Как язвой, пугает законом.

Никто мне не вправе указывать путь —

Дыханью не хватит ли боли?

И слово найду я, чтоб выразить суть

Эпохи своей и юдоли.

Чумацкого шляха сивашскую соль

Не сыплет судьба надо мною —

И с тем, что живу я, считаться изволь,

Пусть всех обхожу стороною.

У нас обойтись невозможно без бурь —

Ну, кто там? Данайцы, нубийцы?

А горлица кличет сквозь южную хмурь:

— Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Ну, где вы, свидетели прежних обид,

Скитальцы, дельцы, остроумцы?

А горлица плачет — и эхо летит:

— Безумцы! Безумцы! Безумцы!

Полынь собирайте гурьбой на холмах,

Зажжённые свечи несите,

А горлица стонет — и слышно впотьмах:

— Спасите! Спасите! Спасите!

«От разбоя и бреда вдали…»

От разбоя и бреда вдали,

Не участвуя в общем броженье,

На окраине певчей земли,

Чей покой, как могли, берегли,

Чую крови подспудное жженье.

Уж не с ней ли последнюю связь

Сохранили мы в годы распада,

Жарким гулом её распалясь,

Как от дыма, рукой заслонясь

От грядущего мора и глада?

Расплескаться готова она

По пространству, что познано ею —

Всею молвью сквозь все времена —

Чтобы вновь пропитать семена

Закипающей мощью своею.

Удержать бы зазубренный край

Переполненной чаши терпенья!

Не собачий ли катится лай?

Не вороний ли пенится грай?

Но защитою — ангелов пенье.

«Страны разрушенной смятенные сыны…»

Страны разрушенной смятенные сыны,

Зачем вы стонете ночами,

Томимы призраками смутными войны,

С недогоревшими свечами

Уже входящие в немыслимый провал,

В такую бездну роковую,

Где чудом выживший, по счастью, не бывал,

А ныне, в пору грозовую,

Она заманивает вас к себе, зовёт

Нутром распахнутым, предвестием обманным

Приюта странного, где спящий проплывёт

В челне отринутом по заводям туманным —

И нет ни встреч ему, ни редких огоньков,

Ни плеска лёгкого под вёслами тугими

Волны́, направившейся к берегу, — таков

Сей путь, где вряд ли спросят имя,

Окликнут нехотя, устало приведут

К давно желанному ночлегу,

К теплу неловкому — кого, скажите, ждут

Там, где раздолье только снегу,

Где только холоду бродить не привыкать

Да пустоту ловить рыбацкой рваной сетью,

Где на руинах лиху потакать

Негоже уходящему столетью?

«Где в хмельном отрешении пристальны…»

Где в хмельном отрешении пристальны

Дальнозоркие сны,

Что служить возвышению призваны

Близорукой весны,

В обнищанье дождя бесприютного,

В искушенье пустом

Обещаньями времени смутного,

В темноте за мостом,

В предвкушении мига заветного,

В коем — радость и весть,

И петушьего крика победного —

Только странность и есть.

С фистулою пичужьею, с присвистом,

С хрипотцой у иных,

С остроклювым взъерошенным диспутом

Из гнездовий сплошных,

С перекличкою чуткою, цепкою,

Где никто не молчит,

С круговою порукою крепкою,

Что растёт и звучит,

С отворённою кем-нибудь рамою,

С невозвратностью лет

Начинается главное самое —

Пробуждается свет.

Утешенья мне нынче дождаться бы

От кого-нибудь вдруг,

С кем-то сызнова мне повидаться бы,

Оглядеться вокруг,

Приподняться бы, что ли, да ринуться

В невозвратность и высь,

Встрепенуться и с места бы вскинуться

Сквозь авось да кабысь,

Настоять на своём, насобачиться

Обходиться без слёз,

Но душа моя что-то артачится —

Не к земле ль я прирос?

Поросло моё прошлое, братие,

Забытьём да быльём,

И на битву не выведу рати я

Со зверьём да жульём,

Но укроюсь и всё-таки выстою

В глухомани степной,

Словно предки с их верою чистою,

Вместе с речью родной,

Сберегу я родство своё кровное

С тем, что здесь и везде,

С правотою любви безусловною —

При свече и звезде.

Владислав Артёмов

Враг

Он скатился к реке, и вздохнул, и затих…

Он был, в общем, исправным солдатом,

Но за них воевал — за врагов, за чужих,

Значит, был мне врагом, а не братом.

Завершая привычные наши дела,

Закатав рукава камуфляжа,

Мыл я руки в реке, отмывал добела

Эту кровь, эту копоть и сажу.

Ну а тело его омывала река,

Костенело оно, остывая,

И в прозрачной воде неживая рука

Шевелилась, совсем как живая.

Дмитрий Артис

«В одночасье страна разделилась на две…»

В одночасье страна разделилась на две,

у обеих расквашена морда…

Светлоликие эльфы с дырой в голове

саранчой налетели на Мордор.

Небеса, будто веки, поднял доброхот.

По классическим правилам шахмат

светлоликие первыми сделали ход,

пока орки корячились в шахтах.

Присосались к земле озорным хоботком,

не стесняясь отсвечивать задом,

и пищат: «Выходите на драчку бегом

из рабочего ада.

Выходите, иначе дома подожжём…

Только миру окажем услугу.

Как детей ваших вырежем, мамок и жён

с удовольствием пустим по кругу».

Где-то ёж копошился в зелёной траве,

одуванчик обнюхивал заяц,

расписная свистулька с дырой в голове

у плохого мальца оказалась.

«Выходите, оценим бесстрашный порыв —

на осинах развесим повыше…»

И к полуночи, смену на шахте закрыв,

орки взяли да вышли.

«Распаханы земли украинским градом…»

Распаханы земли украинским градом,

но мы, не теряя осанки,

шлифуем равнину победным парадом

на русском обугленном танке.

Враги убегают, вздыхают на ладан,

бросают в окопах берданки,

но мы, наступая на пятки снарядом,

любого догоним на танке.

Бегут без оглядки, кто лесом, кто садом,

теряют портки и портянки,

но мы уже близко, но мы уже рядом

на русском обугленном танке.

Бегите по краю хоть в дальние грани,

поймаем и скрутим в баранку.

За каждую рытвину русских окраин

ответите нашему танку.

Воронку к воронке оставили бляди,

равнина с лица, как с изнанки,

но мы эту землю по-братски пригладим

на русском обугленном танке.

«Отречённые братья выходят на свет…»

Отречённые братья выходят на свет,

по бесчестию каждый разут и раздет

и, прикрыв наготу ароматом,

улыбаются встречным солдатам.

Ковыляют неспешно один за другим,

озираясь по-детски как будто благим

и таким непосредственным взглядом,

что никто не ударит прикладом.

Безобидные люди, хоть пальцем крути,

но торчат вместо рук роковые культи,

где набиты, как ценник на пластик,

черепа в обрамлении свастик.

«Я ничего не делал…»

Я ничего не делал,

только представил,

что должен

тебя защитить,

пока ты бегаешь

по минному полю,

спасая бездомных котят.

«Блажен погибающий в первом бою…»

Блажен погибающий в первом бою,

с собой даже мухи не взявший.

Я родину самозабвенно люблю,

как полную грудь комиссарши.

На плечи закинув ручной пулемёт,

оправлю на кителе складки.

Куда комиссарша меня позовёт,

туда и пойду без оглядки.

Посажено солнце на маковку дня,

гудит, как встревоженный улей.

В открытом бою не уйти от меня

прицельно метнувшейся пуле.

Солдат из меня по всему никакой —

высокие берцы на замше,

зато, погибая, прикрою собой,

как родину, грудь комиссарши.

«Если вечером выйдешь на запад…»

Если вечером выйдешь на запад,

то под утро придёшь на восток.

Будто юбка у барышни, задран

этой пёстрой землицы кусок.

Кто ходил, тот уже не расскажет.

Только ветер до нас донесёт

вместе с запахом крови и сажи

аромат азиатских широт.

Владимир Безденежных

«Рука лежала на плече…»

Рука лежала на плече,

Рука лежала.

Дошли почти что без вещей

К вокзалу.

Ты вспоминай, как он смотрел,

Вёл речи,

Как он ладонь ладонью грел —

Так легче.

«Езжай отсюда поскорей,

малышка,

У нас на угольной земле

Не вышло».

Так улыбался и махал

С перрона.

Смеялся, что броня крепка

и оборона.

В твоих глазах была вода,

Его — из стали.

А в октябре и поезда

Все перестали.

Он повернулся, вышел в степь.

Весь вышел.

Вернуть вернулась — смерть за смерть —

Тот выстрел.

Лежи, дыши, не забывай,

Глаз вытри,

Тот распоследний красный май…

Твой выстрел.

«Когда мы мир открывали…»

Когда мы мир открывали,

Мы были сливки и мёд.

Теперь мы стали из стали —

В глазах не слёзы, а лёд.

Мы танцевали когда-то,

Резвясь в цветах, родниках,

Теперь цевьё автоматов

Зажато в наших руках.

Кровь — она не водица,

Её зов — словно смерч.

Мы — Господня десница,

Мы — Архангела меч.

Бесы в пламени сгинут,

Вновь покроют цветы

Мир, что будет невинен,

Выжжен до чистоты.

Белёсым прахом окалин,

Предвечной божьей золой

До самых дальних окраин

Ложатся слоем на слой

Подряд герои и черти.

И ты не бойся, ложись.

Кому-то ад после смерти,

Кому-то новая жизнь.

Кровь — она не водица,

Её пламень горит,

Что готов распалиться

Наших душ антрацит.

А когда распалится,

Будет огненный смерч.

Мы — Господня десница,

Мы — Архангела меч.

Когда здесь будет потише

И зарастут шрамы-рвы,

Мы снова сможем услышать

Плеск волн и шелест травы.

Но пляшет жаркое пламя,

И, духом окаменев,

Мы не родились бойцами,

Мы божий праведный гнев!

Смерти тот не боится,

Кто за родину встал.

Кровь — она не водица,

Это божий напалм.

Только стоит пролиться,

И она будет жечь.

Мы — Господня десница,

Мы — Архангела меч.

Максим Бессонов

«Вот-вот — и лопнет небо, а пока…»

Вот-вот — и лопнет небо, а пока

я всматриваюсь в белый потолок.

И нет пощады мне от потолка,

и мысли нет забиться в уголок.

Не по себе, когда звучит арта́,

когда летит и оставляет след.

Но смерти не случится никогда,

всё потому, что в жизни смерти нет.

Я жизнь прожи́л, ругаясь и браня

весь белый свет, не думая о том,

что за меня, конкретно за меня,

хлопочут парни каждым божьим днём,

пока я изучаю потолок,

пока растёт мой сын не по годам.

Я никогда не буду одинок.

И вы не одиноки никогда.

Андрей Болдырев

1991-й

Первый класс. Мы бросали в окно самолётик бумажный

со звездой на борту, и летел он по небу над скверами,

над домами, над всею страною, и было неважно,

что распался «единый, могучий» и что пионерами

мы не станем уже никогда. На засыпанной снегом

спортплощадке мы часто играли в войну после школы.

И упасть, и лежать, и смотреть в снежно-синее небо,

понарошку убитым казалось тогда по приколу.

«Март всы́пал нам по первое число…»

Март всы́пал нам по первое число:

дороги, тротуары замело —

и было не пройти и не проехать.

Приказано: копать от сих до сих,

одну лопату выдав на двоих,

по очереди, типа, не помеха.

Оценивая общий фронт работ,

мы костерили вслух небесный фронт,

чуть тише — на чём свет стоит — начальство.

Как в космос вышли в сильный снегопад…

…Всё это было ровно жизнь назад,

но снится мне отчётливо и часто.

Кто тот второй, что в снах моих живёт?

И неужели память вечно врёт,

реальное и вымысел миксуя?

Кто я такой, когда в своей лежу

постели тёплой, жизнью не рискуя?

…К противотанковому приковать ежу,

сжечь заживо, агонию смакуя.

Прогресс был нужен только для того,

чтоб человек сжёг человека

за-жи-во

и, сделав фото, слил его в соцсеть;

чтоб, как погоду, обсуждая смерть,

звонил коллега бывший по работе.

А март всё тот же, что сто лет назад:

снег укрывает на земле солдат

и только разговоров, что о фронте.

«Смерть устроит пышные смотрины…»

Смерть устроит пышные смотрины:

мавик бдит ни низок ни высок.

По-над картой бывшей Украины

красный распускается цветок —

здесь лежит обугленный ариец,

а в руке сжимает фейкомёт.

Автора «Сандро́» однофамилец

за детей привет передаёт.

Гарны дивки в инстаграмме перлы

выдают про Бучу да Ирпень.

Щемятся в подвалах щеневмерлы,

волчий крюк повесив на ремень.

Вы бы так за Неньку воевали,

как там ваши скачут да поют.

Бог войны — арта́ — над Азовсталью

праздничный устроит вам салют.

«Вот портрет врага…»

«… жил — на языке врага»

Александр Кабанов

Вот портрет врага:

нос как курага.

Мам, кусок отрежь.

Ешь, сыночек, ешь.

Доедай, Петро,

головы кило:

завсегда Добро

одолеет Зло.

Корж, крем Камамбер,

шоколад натёрт.

Вражий офицер

плох, когда не торт.

Так и победим.

Враг наш обречён.

Вот ещё один,

новоиспечён.

«В жаркий полдень прёшь как танк, облитый…»

В жаркий полдень прёшь как танк, облитый

по́том, дома голову забыв.

Майский жук летит в кусты подбитый.

Во дворе сирени взрыв.

Стрекоза, как беспилотник, зависает.

Мать зовёт детей:

— Пора домой!

О войне никто не вспоминает.

А рубашка к телу прилипает.

Всё пропитано войной.

Мария Ватутина

«То ли пажити косят за городом…»

То ли пажити косят за городом,

То ли взрыли снарядами луг:

Дышат кровью, травою и порохом

Рифмы верных друзей и подруг.

Не плеяда ли звёзд над Россиею

С первым горном внезапно зажглась?

Ну, не будь же, Россия, разинею,

Ты почти что оглохла без нас.

Онемела под сальные шуточки,

Под никчемные песни блатных.

Ты ждала нас, Россия, мы — туточки.

Слушай новых пророков своих.

Мы давно здесь живём-дожидаемся

И, обратно к тебе возвратясь,

Возрождаем тебя, возрождаемся.

И с тобою выходим на связь.

Пустобрёхи бегут, отменяются,

Слово «родина» им — словно яд.

А пророки — пускай не стесняются

И на равных с тобой говорят.

«Они стреляли по донецким…»

Они стреляли по донецким.

Они стреляли по луганским.

По сношенным пинеткам детским.

По каблукам и сумкам дамским.

По одеялам и подушкам,

Ночнушкам, шортикам, пижаме,

И в класс, где запрещённый Пушкин

По-русски говорил стихами.

По толстым словарям толковым,

По тощим козам, по колодцам,

Они стреляли по торговым

Палаткам и по огородцам,

Они не подходили близко,

Стреляя в школьницу у дома,

Она была сепаратистка,

Она абстрактна, незнакома.

Невидимы в прицеле пушки

Её косички и ладошки,

Её забавные веснушки,

Припухлые её губёшки.

Но в том абстрактном артобстреле,

Закрыв глаза на все детали,

Они — её убить хотели,

Они — по ней в упор стреляли.

С остервенением немецким,

С особой слабостью к гражданским,

Они стреляли — по донецким,

Они стреляли — по луганским.

«А ты, война, добычи не добилась…»

Ане Долгаревой

А ты, война, добычи не добилась.

Ещё одну победу над тобой

Я воспеваю!

Женщина — влюбилась.

Среди беды. Среди тоски тупой.

В бетонном пепле, в пекле артобстрела,

Саму себя почти спалив дотла,

Она сама в себе вчера узрела,

Чего никак представить не могла.

В кого? Она, пожалуй, вам не скажет,

Ведь над любовью, словно над птенцом,

Она дрожит. Он ею честно нажит

Там, где всё небо кашляет свинцом.

Я говорю вам, в темени телесной,

В прогорклой ли от горести крови

Любовь из мёртвой восстает воскресной,

Хоть на каком кресте ни умертви.

И вот тебе, война, знаменье это:

Любовь пришла — она своё вернёт,

И долго от его бронежилета

Она своей щеки не отомкнёт.

Правдивая история

Обустроимся, силу утроив.

Но пока из шального ствола

Убивают народных героев —

По-подоночьи, из-за угла.

Нам не снилось такого захода,

Слишком просто для правды. Но ведь

Погибают любимцы народа —

И скорбит ошарашенно сеть.

Мы умеем хранить благодарность,

И на память не сетуем мы.

Но шипит прокажённая тварность

Из щелей, из опущенной тьмы.

«Твоя мамка умрёт от саркомы,

Захлебнётся в кровавой моче», —

Пишет коммент мне червь незнакомый,

Черепушка на взрытой бахче.

У меня вся родня, что постарше,

На завалинке рая давно.

Но, призна́юсь, не знала я гадше

Литер этих вот, слитых в одно.

Потому что гниющий вживую

Возжелал меня словом взорвать.

Кем ты раньше-то был? И какую

Колискову співала те мать?

27 июля

Мама, мама, птица — камнем.

Это птица или смерть?

Мама, если в Лете канем,

До конца не умереть.

Ангел мой, решает время

Эти ребусы небес.

Воет Сирин надо всеми,

И грохочет дальний лес.

Мама, птица рубит ветки,

Сыплет минами в кювет.

У меня такие детки

Народились бы на свет!

Ангел мой, не просыпайся,

Не шагай, окаменей.

Это смерть. Обрывки вальса.

Онемевший Гименей.

Мама, завтра мы уедем,

Мы спасёмся, будет впредь

Сниться нам и нашим детям

Нескончаемая смерть.

«Сядь. Поставь свой немецкий кофе…»

И. Евсе

Сядь. Поставь свой немецкий кофе.

Затянись соломой.

Поищи картинки о катастрофе.

Покричи Солохой.

Нас с тобой развели по разные

Стороны се́ти.

Времена заразные.

Да и картинки эти.

Это новый вирус — военный гон,

Рвётся там, где тонко.

У тебя в крови колобродит он —

Первая возгонка.

Никого не пустишь в своём укоре

К персональной ране.

Но эксклюзива на мировое горе

Нету в праве.

Как ни бейся — не изгнать взашей

Обвинений встречных,

Потому что правд у войны, что вшей

У юродов вечных.

Если встать меж тёзками, говорят,

Можно тиснуть требу.

Но проклятий наших позорный смрад

Страшен небу.

Не исполнилась ни одна из бед

Хорошо бы.

Пей свой кофе, чёрный, как тот сорбент,

Выводи микробы.

«Над мёртвыми кружа́тся душами…»

Над мёртвыми кружа́тся душами,

Как чичиковы, смерчи-грады.

Поэты, журналисты, барды —

Мы

Говорили;

Вы

не слушали.

Вы нас считали чуть не ботами,

Слюнтяями с большой дороги.

Но сами — плохо вы работали,

Политики, народы, боги.

А мы вовсю трубили стро́ками,

Увещевали через слово.

Да ты завалено пророками,

Отечество, бери любого!

Мы говорили — ты не слушало,

А мы смотрели вдаль, как в воду.

А ты всё строило и рушило

Культуру, нравственность, свободу.

Твоё солдатское высочество,

В строю моя штрафная рота.

Забытый институт пророчества…

Бодрящий залп гранатомёта…

«Восемь лет не виделись, но — спасибо стриму…»

А. Кабанову

Восемь лет не виделись, но — спасибо стриму —

Посмотрела, какой ты сейчас, насколько

Измельчали черты лица, почему вдруг мимо

Бьют слова твои, как разодранная двустволка.

Впрочем, прозвище у тебя «и вашим и нашим»,

Кто его не знает. Мы мирились с этим,

Словно ты несвободным был персонажем,

Из всего, что можно, кующим рейтинг.

Неужели ты ничего не знаешь? В жилах

Волновахи не было о войне шахтёрской

На твоей окраине, и в горевших шинах

Ты не внюхал примеси крематорской?

На поверхности общий наш Бог всё бачит,

Хоть и вписался ты в очередники Валгаллы.

А слова, слова звучат, но ничего не значат,

Если не вскрыть причины, не влезть в подвалы.

Почему же ты не пошутишь тропом,

Не вывернешь наизнанку пословиц тройку?

Или война, что за всяким снопом, сугробом,

Превращает лирника в землеройку?

Говори да помни, не в говорильне дело,

Вот теперь поди пошокай в Литве и Польше.

Мне направо, тебе — чтобы не прилетело.

Всё, что могу. И живи, подольше.

Как я провела это лето

Отца лишили дочери.

Мать со своею дочерью.

Вот кузов развороченный

Пылает у обочины.

«Дивісь, якая гарная

Взвилась на небо дівчина…»

Москва стоит угарная,

На въездах непридирчива.

И падает тихонечко

Обугленное яблочко.

«О чем вздыхаешь, донечка?»

«О новом платье, матiчка».

«А ты б — о школе, милочка,

Экзамене запоротом.

Отдай сюда мобилочку —

Я выброшу за городом».

Плывёт лихого ялика

Команда похоронная.

А яблоня на яблоко

Глядит, непокорённая.

Как страшная симфония.

Как зарево трёхмерное.

«Ну, вот и всё. Эстония.

Через неделю первое».

А та, другая, явлена

Пред Господом — в окалине.

Ведь яблоко от яблони…

Ведь яблоко от яблони…

«Я хочу написать чудо-стихотворение…»

Я хочу написать чудо-стихотворение,

Стихотворение-колдовство.

Чтобы — появись оно — и в мгновение

Все послушались бы его.

Занялись бы собой Америка,

Англия и Макрон.

Украинцы сели бы все у телика

И смотрели бы «Бесогон».

Успокоились бы на Банковой,

Пожалели бы генофонд,

Замер бы кашель танковый,

Закончился артналёт.

Вообще закончился. А вместо этого

Разгребли бы площади и поля.

Памятникам фиолетово,

Но по ним скучает земля.

Затянулись бы все ранения,

Дети восстали бы из могил…

Но моё стихотворение

Не волшебная палочка, а тротил.

Оно — оружие дальнобойное,

Реактивный снаряд.

Оно — лобовое, любовное

Попадание в оружейный склад.

Оно — натиск и наступление,

Вразумление дураку.

Оно — служение

Русскому языку.

Не такое и шедевральное,

Как могу — служу.

Слово русское — материальное,

Будет, как скажу.

Любовь Глотова

Эти русские

(согласно переписи населения)

When you say «these Russians»

you just need to know:

Эскимосы и Чуванцы,

Негидальцы и Челканцы,

Ульчи, Орочи, Селькупы,

Ханты, Шорцы и Якуты,

Теленгиты, Нганасаны,

И Буряты, и Долганы!

Камчадалы, Тубалары,

Кабардинцы, Тофалары,

Нивхи, Чукчи, Алеуты,

Кеты, Вепсы, Телеуты,

Энцы, Ненцы, Гагаузы,

Немцы, Чехи и Французы!

И Каряки, и Кереки,

и Таджики, и Узбеки,

Кряшены, Аварцы, Греки!

Ассирийцы и Дидойцы,

Финны, Сваны, Македонцы,

Нагайбаки и Эстонцы,

и Британцы, и Японцы!

Каратинцы, Абазины,

и Поморы, и Лезгины,

и Сойоты, и Удины!

Бангладешцы и Испанцы,

Каракалпаки, Пакистанцы,

Мишари, Кубинцы, Таты,

Караимы и Хорваты,

Венгры, Латыши, Грузины,

Удегейцы, Осетины,

и Балкарцы, и Поляки,

Кубачинцы и Крымчаки,

Итальянцы и Хемшилы,

Американцы и Хваршины!

И Киргизы, и Алтайцы,

и Андийцы, и Ногайцы,

и Рутульцы, и Уйгуры,

и Литовцы, и Цазуры,

Курды, Езиды, Туркмены,

и Эвенки, и Эвены.

Ингуши, Мари, Ижорцы,

и Калмыки, и Аджарцы!

Бесермяне и Тоджинцы,

и Удмурты, и Тувинцы,

Сербы, Персы, Кумандинцы!

И Татары, Эрзя, Мокша,

и Чуваши, Лакцы, Шокша,

Астраханские Татары,

Крымские — да, да — Татары,

И Евреи, и Башкиры,

Тазы, Манси, Юкагиры,

Азербайджанцы и Армяне,

и Индийцы, и Цыгане,

Белорусы, Молдоване!

И Карелы, и Корейцы,

Ительмены — да, Индейцы!

И Казахи, Украинцы,

Коми, Русские, Даргинцы,

и Чеченцы, и Абхазы,

Меннониты, Сету, Лазы!

Так нас много — всех и сразу!

Талыши, Саамы, Водь!

Тыщу лет так хороводь!

Для чего поём и плачем?

Что мы знаем? Что мы значим?

Почему мы? Отчего?

Мы — за что? Мы для кого?

За Победу! Для Победы!

Мы — за деда, мы для деда!

Мы за бабушку, за ту,

за её отца, за маму,

за восход над самой-самой

необъятной и Родной

над моей — твоей — Страной!

«Забанить — выстрелить в упор…»

Забанить — выстрелить в упор.

Нажаловаться фейсбуку[1], чтоб заблокировали —

написать донос, чтоб посадили.

Поставить злой смайлик — плюнуть в рожу.

Нацепить полосочку на аватарку — надеть военную форму.

Белый голубь или нет войне — белый флаг и руки вверх (18 мне уже, но нет).

Не написать ничего по теме или написать

аккуратно, обойдя все острые углы — и вашим и нашим или что?

Удалить соцсети — покончить аккаунты самоубийством — выйти в окно браузера.

А что ты выбираешь в этом свободном?

В этом яростном и прекрасном?

В этом дивном диванном?

«а роза упала…»

а роза упала

на чёрную лапу азова

шипами она защищалась

да много ли толку

как лётчику принц говорил

два шипа против волка

и солнце сгорело

и пепел остался от солнца

планета без розы

и принц на неё не вернётся

то белая роза была

роза белая-белая

и роза упала

но лапа азова сгорела

Олег Демидов

«Война в прайм-тайм, война онлайн…»

Война в прайм-тайм, война онлайн —

в любое время дня и ночи.

Захочешь ты иль не захочешь,

но утверждён контентный план:

спецтехника в жилых кварталах,

стреляют где-то и в кого-то,

вот парень — не жилец — до рвоты

доходит у меня от ран его…

По соцсетям летают бесы

с кровавой пеной на губах

и жадно рассыпают прах —

по дальним городам и весям.

Иные посыпают пеплом

седые головы свои:

«Зачем мы взяли этот Крым?..

Ах, где же шарф и табакерка?..»

Но тихо едут z-мобили,

упрямо движутся колонной, —

и легче дышат, и свободней

все те, кого вчера бомбили.

Но впереди полно работы,

и нам не в тягость, а по силам:

Донецк вернули, следом — Киев,

а с ним — и полная свобода.

«Освобождая Волноваху…»

Освобождая Волноваху

и вывозя оттуда мирных,

погиб солдат, не знавший страха:

сработал снайпер ювелирно.

………………………………………………

Теперь солдатик в лазарете,

за ним ухаживает Бог:

— Есть много благости на свете,

одна из них — военный долг,

когда всю жизнь ты отдал миру

и получил сполна за всё,

я положу тебя в могилу,

чтоб после вынуть из неё

и вознести в мой дивный сад,

где ждут товарищи с роднёй,

где, знаю я, ты будешь рад

блаженный обрести покой.

И отвечал солдат ему

(иль казалось, будто отвечал):

— Верни меня, я не смогу

смотреть с Тобой спокойно на

обстрелы тихих деревень,

проходы в тыл наш ДРГ,

как день и ночь, как ночь и день

всё тянут братья на себе…

Но у бойца в груди дыра

и тело сковано землёй —

таким его вернуть нельзя,

а льзя — мятежною душой.

……………………………………………

И встал солдат обратно в строй,

небесный бросив лазарет,

несётся он к передовой,

зане для Бога мёртвых нет.

«То перемога там, то зрада…»

То перемога там, то зрада —

и не поймёшь ведь ни черта:

кто побеждает — их армада

иль наша страшная орда?

Мы — орки, вата, оккупанты,

мы — колорадские жуки,

по нашим танкам бьют куранты

на Спасской башне в дни войны.

Но стоит нам приплыть к Одессе,

зайти под Северодонецк,

как сразу же наружу лезет

российский вежливый боец.

К нему украинский мальчишка

бежит, чтоб выпросить шеврон,

он сам одаривает ближних

оставшимся сухим пайком,

из топора он варит кашу,

из АКМ — простые щи,

вина целительную чашу

он сможет сделать из воды.

И то измена, то засада

живут под полною луной,

ведь их эльфийская армада

вся перешла на волчий вой.

««Свобода приходит, Нагайна…»

«Свобода приходит, Нагайна, —

шипел слизеринец змее, —

поедем с тобой на Украйну —

и примем участье в войне!

Я думал, что маглы — проблема

(пожечь их — всего-то делов!),

но есть за Украиной где-то

страна вековечных лесов:

там бродят чудовища жуткие,

что кормятся в топях болот,

схлестнуться с ним — не шутка и

не самый смешной анекдот.

Они так пахучи и гадки,

что чахнет под ними земля:

где были поля и лужайки,

теперь лишь гнилая трава…

Вот чудища вышли на Киев —

и нету спасенья от них!

В Херсоне дементоры гибнут

от взятия Счастия, и

драконы сховались за Днепром —

поди их попробуй достань, —

измазаны сажей и пеплом,

на крыльях набито “Рязань”…

Какое дикарство, Нагайна!

Не в силах я больше смотреть,

как вражии танки сминают

бойцов, пожирающих смерть.

Магический мир наш поломан,

свобода превыше всего —

наденем военную форму,

поедем на харьковский фронт!

Я чувствую мора поветрие —

как сладостно пахнет наш мир,

а с ним и душок незалежности,

и смрад человечьих могил».

………………………………………………

Под Харьковом взяли нацистов.

Один — со змеёй на спине —

шипел, будто он слизеринец…

На деле британец вообще.

Зовут его Джоном иль Стивом.

Дурашик какой-то, и всё.

Был снайпером. Скольких убил он,

узнаем. У нас — запоёт.

Скрывать что от нас бесполезно —

любой восстановим пробел.

А после — под суд, там железно:

наёмник — так, значит, расстрел.

«Снова в моде хаки и оливковый…»

Снова в моде хаки и оливковый,

кобура да смелые стихи —

Гумилёв идёт сквозь повилику и

топчет пустоцветы-сорняки.

Он свернёт направо — вспыхнут розы,

налево — колокольчики звенят;

а когда устанет, разобьётся оземь —

чтобы распустился райский сад.

Там он встретит донну Анну,

у которой на руках змея:

«Одуванчик, — скажет, — я всё знаю…

Знаю и не ведаю стыда».

«Как много женщин на войне…»

Как много женщин на войне —

замужних, незамужних, вдовых —

в глухом тылу, на передке,

среди отпетых военкоров.

Я знаю двух иль трёх из них

(а может, кажется, что знаю):

они из гильз пьют чистый спирт,

глазами яростно стреляют

и верят, что печаль светла,

а смерть —

что снег на выходе из бани —

готова каждого принять

и вряд ли как-нибудь обманет.

От них такой исходит жар

(но не соблазна — а любви),

что каждый раненый солдат

уверен — могут исцелить…

И исцеляют парой фраз,

глотком воды из битой фляжки

и осознаньем, что душа

ещё способна трепыхаться…

Как много их — почти святых —

идёт безропотно за теми,

кто в снег бросается живым

и воскресает непременно…

«Мы как берёзовые листья…»

«Девушка пела в церковном хоре…»

А. А. Блок

Мы как берёзовые листья:

подует ветер — сразу рябь…

И август патиной налипнет

на белый окоём зрачка.

Что был, что не был — видно небу,

лишь небу, только и всего,

а девушка спевала требу

о жизни малой и большой,

и, значит, девушка была,

и, значит, будет вечно,

а мы сгорим с тобой дотла,

исполнив тем священнодейство.

И будет рябь, и ветер будет,

берёзовые листья опадут:

со смертью тут у нас не шутят,

со смертью до́ смерти живут.

Пётр Деревянко

«И будут города в руинах…»

И будут города в руинах,

И люди с горем — пополам.

И будет смерть в чужих квартирах

Блуждать и шарить по углам.

Хватать и жрать кого попало —

Кто не успел, кто поспешил.

По чёрным, выжженным провалам

И на любые этажи…

Где жизнь, как тонкий лист измятый,

Как потерявшийся щенок,

Поджав израненные лапы,

Скулит в бетонный потолок.

Андрей Добрынин

«Молчат скворцы в лесополосе…»

Молчат скворцы в лесополосе,

Хоть солнечный день встаёт,

Но вместо них на пустом шоссе

Щёлкает пулемёт.

Смолк пулемёт, когда опустел

Разбитый блокпост вдали,

Видел танкист, как несколько тел

Мятежники унесли.

Нашли солдаты приз небольшой

В разбитом вражьем гнезде:

Бутылки с водой, и сумки с едой,

И брызги крови везде.

Как хорошо, что сбежал народ

С этого блокпоста!

А кровь внутрь сумок не попадёт —

Она чересчур густа.

А значит — щедро смочив слюной,

Спокойно кушай, дружок,

Положенный в сумку чужой женой

Поджаристый пирожок.

Похваливай эту тётку в душе —

Умеет стряпать она,

Хоть, кажется, мужу её уже

Еда совсем не нужна.

«Так тихо, безумно тихо…»

Так тихо, безумно тихо,

Но знает весь городок:

Кружит над степью донецкой

Безмолвная птица — Рок.

Она задевает когтем

Остывшей темени твердь

И высекает искры,

И каждая значит смерть.

И каждая искра знает,

Куда ей надо колоть,

Чтоб сделать из человека

Немую мёртвую плоть.

Под вечер увидеть брата

Тебе ещё довелось,

Коснуться тёплой ладони,

Щеки и мягких волос.

Но утро стянет со степи

Туманы, как медсестра,

И небу твой брат предстанет,

Убитый ещё вчера.

И вверх устремлён упорно

Стеклянный его зрачок,

Как будто он в небе видит

Тебе невидимый Рок.

В издёвке высокомерной

Кривятся трупа черты,

Ведь он не боится Рока —

Не бойся его и ты.

За смертью идёт победа:

Молитву прочтёт стрелок —

И с рёвом рушится в реку

Проклятая птица — Рок.

«Молчите, люди, всё в порядке…»

Молчите, люди, всё в порядке,

Освободители пришли,

Пусть вылетают из посадки

Стальные звонкие шмели.

Они прокусывают вены,

Со стуком пробивают плоть,

Но так карает за измену

Баптистский, пасторский господь.

Пусть он величием не вышел,

Пусть мокрогуб и узколоб,

Однако плач надрывный слышен

Из дома, где поставлен гроб.

Убит какой-то местный житель —

И, вслушиваясь в каждый стон,

Ликует бог-освободитель,

Ведь это значит — жив закон.

Закон, в котором говорится,

Кто в мире плох, а кто хорош,

Которым мир освободится

От тех, чьи мненья — смрад и ложь.

И жёны плачут над гробами,

И всё грозней шмели жужжат,

И лысый бог, жуя губами,

Бросает в бой своих солдат.

Бог пасторов смакует стоны,

Находит вкус в моих слезах,

Но верю, Боже Гедеона,

Что Ты не дремлешь в небесах.

Простые городки и сёла

Дадут невиданную рать,

И вылетят из ружей пчёлы,

Чтоб мёд сражения собрать.

И те, кто шёл сюда во славе,

О правоте своей трубя,

Падут в степи на переправе,

Друг друга в ужасе топя.

Падёт их мощь и не воскреснет,

И в тростнике степных проток,

Затоптанный толпой, исчезнет

Плешивый пасторский божок.

«Мы ничего не претерпели…»

Мы ничего не претерпели,

А те, что претерпели много,

Бредут под раскалённым солнцем

И просят хлеба ради Бога,

А впереди — лишь бесприютность,

Лишь бесконечная дорога.

Всё было: авиаудары,

Сирены, страхи, артналёты,

Был враг, который ненавидел,

Враг с кровью чёрной, как болото,

И со стеклянными глазами

Озлобленного идиота.

Выхаркивали сталь орудья,

А враг хрипел: «Подбавьте жару!» —

И сталь врывалась через окна

В больницы, магазины, бары,

И с грохотом стальные птицы

Расклёвывали тротуары.

И пушки били, били, били

Все эти долгие недели,

И люди хоронили мёртвых,

Но не сдавались — даже пели.

Пойми, что по сравненью с ними

Мы ничего не претерпели.

А враг стеклянными глазами

Детей выискивал повсюду,

И люди с плачем покидали

Жильё, и мебель, и посуду,

И выходили на дорогу,

Не ведая, к добру иль к худу.

Дорога позволяла только

От верной смерти оторваться,

А враг бесился — не хотелось

Ему с добычей расставаться.

Пойми: на свете мало места,

Где люди могут укрываться.

Пойми: углы чужие часто

Бывают холоднее склепа,

Бывает часто горше жёлчи

Краюха дарового хлеба;

Пойми и то, что ты полжизни

Прожил безрадостно и слепо,

И только через состраданье

Ты сам себе откроешь небо.

«Закатные ложатся тени…»

Закатные ложатся тени

По льду и снегу февраля,

И мнится, что в оцепененье

Лежит бессмысленно земля.

Но с юга гром военной силы

Докатывается сюда —

И набухают в почве жилы,

И отступают холода.

Орудия и миномёты

В степи сжигают всё дотла,

А здесь подснежные пустоты

Растут от этого тепла.

И струйки тёмные, тугие,

Журча, сбегаются в овраг.

Случаются года благие,

Когда весна приходит так,

Когда через войну приходит

То, что готовилось уже

И много месяцев — в природе,

И много лет — в людской душе.

«Тёплые, мягкие люди, нажми — и кровь потечёт…»

Тёплые, мягкие люди, нажми — и кровь потечёт,

Но это не просто люди, а боевой расчёт.

Грязные, закопчённые железные короба,

Но это не просто танки — это твоя Судьба.

В осатаневшем мире никто не внемлет тебе,

А значит, надо прибегнуть к танкам, то есть к Судьбе,

Хоть это совсем непросто, хоть стынет сердце в груди,

Когда лейтенант сержанту командует: «Заводи».

В этом жестоком мире способов много есть,

Чтобы тебе пришельцы сумели на шею сесть,

Вопят певцы и актёры: «Смирись, а не то беда!» —

С глупцами это проходит, но с танками — никогда.

Тёплые, мягкие люди в танковом коробу,

Но именно их движенья и предрешают Судьбу,

Именно их движений слушается снаряд,

Который пришельцев из ада швыряет обратно в ад.

Тёплые, мягкие люди, братья и сыновья,

Спешат в железной колонне на берег небытия,

Чтоб там наконец решилось — жить нам или тонуть,

И ангелы-вертолёты им расчищают путь.

«В Мариуполе русские воины…»

В Мариуполе русские воины

У шайтанов отбили дома,

И выходят на улицу граждане,

И весна их волнует весьма.

Не даются слова благодарности,

И лишь хочется в небе парить.

Вдруг старушка с котлом появляется,

Чтоб на улице супчик сварить.

Сбитых веток валяется множество —

Все бросаются их собирать.

Небо чистое, супчик на улице —

Неожиданная благодать.

И кресты во дворе появившихся

Сразу нескольких скромных могил,

Как положено в день Благовещенья,

Обещают здоровья и сил.

Обещают они покровительство

Русским людям буквально во всём,

А в промзоне архангел воюющий

То и дело гремит копиём.

Анна Долгарева

«Спрячу секретик, отрою после войны…»

Спрячу секретик, отрою после войны.

Будет цветок земляники под Лисичанском,

Гильза, обрывок бинта, отражение луны.

Маленьким, маленьким будет — а станет гигантским.

Вот они, эти секретики: ссадина, шрам,

После войны откроем, посмотрим, вспомним.

Только они откроются больше не нам —

Тем, кем мы станем в отрочестве нашем бездомном.

«Посудить по признакам по внешним…»

Посудить по признакам по внешним —

Время лета, радости и мира.

Белое сухое и черешня.

В батальоне сняли командира.

Это не конец всему, конечно.

Просто мы любили командира.

Белое сухое и черешня.

Мирная московская квартира.

Просто я вернусь туда, в сухое,

В выжженное, жёлтое, степное.

Пела девочка в церковном хоре.

Вычищали сукровицу с гноем.

Как там всё при новом командире?

Я хотела счастья и ребёнка.

Девочка считала: три, четыре,

Прыгала по классикам к воронке.

Поэма конца

(невыдуманная история одной военной корреспондентки)

1. «Если бы две недели назад…»

Если бы две недели назад

случайный осколок прилетел в мою рыжую голову

в поселке шахты Трудовская (ДНР)

или на позициях ЛНР под Славяносербском,

моя этическая позиция

осталась бы безукоризненной.

Быть на стороне слабого —

так нас учили буквари,

так нас учили мама и папа

и вся великая русская литература.

Семь лет я была с теми, кого бомбили,

семь лет я воевала за них с целым миром

и особенно с собственными штабными.

Как же мне не остаться с ними?

Я родилась и выросла в Харькове,

я не разговариваю с собственным братом с 2014 года.

Я даже родителей прошу не упоминать его в разговорах.

Я — с теми, кого бомбили.

Мой брат — с теми, кто их бомбил.

Так вот будет: я приеду с походным рюкзаком на плечах,

пройду по двору, где семь лет не была,

где не надеялась уже побывать при жизни,

сяду на лавочку перед окнами,

из которых будет пахнуть жареной картошкой,

и сердце моё станет огромным и жарким.

И разорвётся.

2. «На границе с зоной боевых действий…»

На границе с зоной боевых действий,

рядом с танками, самими могучими в мире,

я сижу на съемной квартире,

я считаю: «раз — и, два — и, три — и, четыре»,

песня лейся да знамя взвейся.

Я думаю про девочку, инвалида из Киева,

она написала: «Ты мне сегодня снилась,

я жду тебя в гости».

Я помню, как льётся кровь, отрываются ноги, ломаются кости,

эта память мне всё нутро выела.

Я видела это под Луганском и под Донецком в степи рыжей.

Я думаю: «Выживите».

Я молюсь за русского офицера,

за украинского призывника.

Эта хрупкая моя вера

никого не спасла пока.

Я сижу, прижавшись спиной к батарее.

Пусть всё закончится побыстрее.

Выключается свет.

Ночь будет чудищ полна.

Но права моя страна или нет —

это моя страна.

3. «Выживи, мама, мама моя Россия…»

Выживи, мама, мама моя Россия,

Выживи, папа, папа мой город сивый.

Жили, дружили, пили да не тужили.

Выживи, Тоха, с которым мы вместе жили.

В две тыщи десятом жизнь дала трещину —

Я из Харькова в Киев переехала на Троещину.

Так пила, что заработала панкреатит.

Самолёт, самолёт, посмотри, летит.

В двенадцатом уехала в Питер,

В пятнадцатом сделалась невъездной.

Что происходит этой ранней весной?

Хлеб на столах — это мы-то жали и сеяли.

Выживи, мама, мама моя Расея.

Эх, наступает ночь, тревожное небо.

Как там белая хата, садок вышнэвый?

Кто меня предал-продал властям Украйны —

Не умирай, падла, не умирай-на.

Братцы да сёстры, сгоревшее поколение,

Кто там вместо Бандеры вешает Ленина?

Ночь наступает, времени очень мало.

Выживи, мама, Русь моя, мама, мама.

4. «Люблю тебя…»

Люблю тебя

Люблю тебя

Береги себя

Давно не писала так часто

Знакомым и незнакомым

Не выходи из комнаты не совершай ошибку

Собери документы

Заряди телефон и пауэрбанки

Если уезжаешь то не бросай кота

Люблю тебя

Люблю тебя

Пусть выживут друг и враг

Те кто пишет «мы вас ждём —

Аничку и Россию»

Те кто пишет «умри ватная дрянь

Никакая ты нам не Аничка

Русский ты оккупант»

Пусть выживут

Ночь

подбитой техники больше не видно

Я русская

И мне за это не стыдно

5. «Что-то горчит под ложечкой да щекочется…»

Что-то горчит под ложечкой да щекочется.

Степь, не кончается степь, никогда не кончится.

Русская степь, небеса, украинская степь —

Жизнь-то прожить, да их перейти не успеть.

Русская степь в украинскую перейдёт,

Водка, горилка, сало, глубинный народ.

Помнишь, тут были, пили, друг друга любили,

На солнце сгорели, домой добрались еле-еле?

Русские степи, комок перекати-поля,

И камуфляж у нас разных цветов, но до боли

Помню большие звёзды в степи под Херсоном,

На окружной, над городом мирным, сонным.

6. «В Харькове…»

В Харькове

я росла.

В Харькове мы играли:

в мушкетеров,

в Робина Гуда,

в уличные бои.

Кричат сирены, их голоса из стали

взрезают улицы, парки, дворы мои.

Детство моё

никогда уже не настанет.

Город моего детства превращается в Готэм.

— Я буду русских встречать с цветами,

— Я буду русских встречать с пулемётом.

Кем я вернусь в этот город?

Через какие пройду горнила?

Триколор у меня на груди — мишень для бывшей подружки.

По нашим старым кафешкам стреляют пушки.

Я любила играть в войнушку, очень любила.

Я никогда не вернусь с этой войнушки.

7. «Первого марта, на шестой день войны…»

Первого марта, на шестой день войны

В одном одесском дворе расстреляли кошек.

Наверное, сдали нервы.

Да, у многих сдают нервы.

Может, кошки мяукали с рязанским акцентом

Или сидели не на бордюре, а на поребрике,

Но их расстреляли.

— Рыжего, — говорит, —

мы хотели домой забрать, но не успели.

Серая Жопь носила котят.

Дин был маленький,

Я хоронила его в своём платке.

В этом месте я,

Видевшая столько человеческих трупов,

Что хватит на деревенское кладбище,

Спряталась под одеяло.

Накрылась им с головой

И долго повторяла:

«Теперь я живу в этом домике».

8. «бессмысленно заклиная остаться людьми…»

бессмысленно заклиная остаться людьми,

в крайнем случае, становясь котом, но не прочим зверем,

я

сшиваю

раздробленный

мир —

нет ничего кровавее и грязнее.

но я тут буду стоять со своими стихами, ныть

о гуманизме посреди городов выжженных.

в шесть часов вечера после войны

я не выживу.

я утверждаю, что значат что-то слова,

я утверждаю, что значит что-то любовь.

русская моя рыжая голова,

русская моя красная кровь.

вот такая, блин, музыка, такая война,

делу — время, потерям — счёт.

слушай, ну если хочешь — меня проклинай,

только меня, а не кого-то ещё.

9. «А помните, были девочки-фигуристки…»

А помните, были девочки-фигуристки.

Помните, как они надо льдом взлетали.

А потом применили летальное.

По Донецку, Горловке, Харькову,

От людей — окровавленные огрызки,

И вороны каркают.

А девочки танцевали,

Выгибались руки в идеальном овале,

Земля отзывала своё притяжение.

А потом побагровела и порыжела,

И ничего не значат теперь эти танцы.

И мои стихи ничего не значат,

Раз никого не спасли.

Говорю: «Останься в живых, останься,

Как же я буду иначе

Среди искалеченной этой земли?»

В трубке гудки

Связь пытаются выловить.

Но ведь танцевали же.

Танцевали?

Было ведь?

10. «В три часа ночи…»

В три часа ночи,

Сидя в зелёной машине

С «Никоном» и блокнотом,

Стукаясь головой о дверь,

Я вспомнила «пазик»

В Кировске, ЛНР.

Это была запасная машина на штабе,

Ровно так же тряслась на ухабах.

Ещё я вспомнила,

Как летней ночью ехала с Лёшей «Добрым»,

Комбатом «Призрака»,

На «Ниве» через летнюю степь во тьме.

Гремели прилёты, стрекотали сверчки,

Лёша включил музыку из аниме.

Я тогда была моложе,

Наверное, лет на двести.

Мы воевали

Против армии.

С говном и ветками.

Нас убивали,

А в штабе запрещали ответку.

Было совершенно понятно, что правда за нами,

Хоть нас и мало.

Лёшу, кстати, похоронили в Алчевске.

Я не была у него на могиле.

Я вообще не хожу на могилы —

Как-то их многовато стало.

И вот сейчас,

Когда линия фронта

Легла прямо через меня,

Я поняла, что чувствовала Ева,

Рай на яблоко обменяв.

И я пишу людям, которых знаю давно и недавно,

Телеграфные строчки:

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Не умри, пожалуйста.

Не сегодня.

Не этой ночью.

«Схерали, говорит, они герои…»

Схерали, говорит, они герои,

Они ж там — из окопа не успели.

А это я захлёбываюсь кровью,

Чужой, чужой захлёбываюсь кровью,

И бьёт арта по дышащей по цели.

Холодный март, бессмысленная высь.

Вот имена — пожалуйста, молись.

Я здесь не женщина, я фотоаппарат,

Я диктофон, я камера, я память,

Я не умею ничего исправить,

Но я фиксирую: вот так они стоят

Ещё живые, а потом не очень.

Я не рожу зеленоглазых дочек.

Когда пожар — звоните ноль один.

Поднимет трубку нерождённый сын.

Вы там держитесь, но спасенья нету.

Летят, летят крылатые ракеты.

Мы смерть, мы град, мы рождены для боя,

Мы станем чернозёмом, перегноем

И птицами в весенней тишине.

Схерали, говорит, они герои.

Чего ревёшь, не плачь, ты на войне.

«За холмом и рекой бахает, бацает…»

За холмом и рекой бахает, бацает.

И полно тут этих холмов и рек.

А в Луганске цветёт акация

И у Ксю в коляске — маленький человек.

И везёт она его, совсем новенького,

Меньше месяца как рождённого на свет,

А рядом идёт солдатик, и голова вровень его

С цветами — седыми, и он — сед.

Как брызги шампанские,

Акации соцветия.

Пацаны луганские

Двадцатилетние.

На разгрузке лямки,

На портрете рамка.

Где ваши мамки?

Я ваша мамка.

Как они уходят за реку Смородину,

За реку Донец, за мёртвую воду,

За мёртвую мою советскую родину,

За нашу и вашу свободу.

По воде и облакам, как по суше,

На броне машут, несутся тряско.

А всё же жизнь продолжается, правда, Ксюша?

И Ксюша катит коляску.

«Русская смерть — уходящая в небо…»

Русская смерть — уходящая в небо девчонка есть,

Белые косы да августовские дожди.

Первый — за Родину, потом за Победу, и третий — не чокаясь.

Сколько ещё поминаемых ждёт впереди!

Выпьем четвёртый — за пламя святое и светлое,

Всё искупляющий, всё искупивший свинец.

Русская смерть, белокосая дева бессмертная,

С серпом луны выходящий безжалостный жнец.

«Из меня не получится хорошего русского…»

Из меня не получится хорошего русского.

Вообще ничего хорошего.

Мчит машина, бьётся из окон музыка,

По луганским дорогам изношенным.

Едем с пацанами в форме, совсем молодыми,

Между боевыми и боевыми,

И вроде как смерти нет, и июнем веет.

Никогда не любила лицо своё, не любила имя,

Но, пожалуй, нашла что-то важнее.

Двадцать седьмое мая, холмы, отроги,

Отзвук ястребиного крика.

Бьёт на выход гаубица «Гвоздика».

Это я, это Аничка, следы на луганской дороге,

Цветущая у неё земляника.

«Цвёл подсолнух, круглый, желторотый…»

Цвёл подсолнух, круглый, желторотый,

и глядел на запад, за светилом.

Бабушка крестила вертолёты,

Троеперстьем в воздухе крестила.

И они, летевшие за ленту,

голубую реку, реку Лету,

растворяясь на исходе лета

над берёзами и бересклетом,

словно становились чуть отважней,

словно бы чуть-чуть неуязвимей.

И парили коршуны над пашней,

и полёт всё длился стрекозиный.

Смерть ходила рядом, недалёко,

Обжигала порохом и жаром.

А она — за ленту вертолёты

провожала, снова провожала.

«Патриоты читают Коца…»

Патриоты читают Коца.

Либералы читают Каца.

Над Донецком снаряд несётся,

Чтоб в квартиру мою въебаться.

Призывают мочить фашистов,

Призывают побыть добрее.

Вымой голову — сдохнешь чистой.

Отработала батарея.

Призывают измазать в дёгте,

Просят, чтоб замолчали пушки.

Я накрашу зелёным ногти

И пройдусь по бульвару Пушкина.

Чтоб испуг проступил на мордах,

Сытых мордах — теперь, впервые.

Потому что у Бога мёртвых

Не бывает. И мы живые.

Максим Жуков

«Когда меня не станет на земле…»

«Война началась с киевского майдана».

(из одного уличного разговора)

Когда меня не станет на земле,

Прибьют дощечку ржавыми гвоздями:

«Здесь жил поэт, бухая и с блядями,

Как поросёнок, в собственном жилье».

Я жил в Москве, с улыбкой простеца,

Средь москвичей кручёных и верчёных,

И с ними пил — из гладких и гранёных,

Как Кузнецов из черепа отца.

Я жил в Крыму, где всяк бывает пьян, —

В той части, где является он плоским…

Но я рождён на торжище московском,

Переведи меня через майдан.

Я помню часть зимы и ту весну,

Когда, от пьяной радости неистов,

Я наблюдал, как толпы оптимистов

Вернулись с полуостровом в страну.

И где сейчас, скажи, тот оптимизм?

Хотя чего? Я помню, как, едины,

Из них, считай, что больше половины

Вот так же приближали коммунизм.

С тех пор, склоняя голову свою

Пред волеизъявлением народа,

Я не люблю любое время года,

В которое болею или пью.

Народ — неумудрённый по годам,

(Однако, поумнее, чем соседний), —

Пусть я плохой пророк и проповедник —

Переведи меня через майдан.

Мне больно слушать, как среди блядей,

В беде, с остервенением, по пьяни

Мой сын поёт сегодня на майдане,

Хоть не дал Бог мне собственных детей.

«А был ли мир — как май и труд…»

А был ли мир — как май и труд?

Афганистан — тот был, вестимо.

Меня туда не призовут,

И значит, смерть проходит мимо.

Потом нас начали кидать

С какой-то силой ахуенской,

Но Бог не дал мне повидать

Ни Первой, ни Второй чеченской.

Не помню дней. Не помню дат,

Как будто после расколбаса.

Я нынче слишком бздиловат,

Чтоб стать защитником Донбасса.

Не помню дат. Не помню дней

В обыкновеньи распиздяйском —

Котлов не помню и огней

Под Горловкой и Иловайском.

Ну что с того, что кто-то look

С позиций сделал в Дейр-эз-Зоре?

Там тоже наши… видишь, друг:

Повсюду мы! И наше горе.

Да, мира нет. И ратный труд

Тем тяжелей, чем ближе к маю.

Когда на смерть идут — поют.

Так говорят. Я сам — не знаю.

Вода

Собирался в Крыму умирать.

Но, похоже, ещё поживу;

Петербургу скажу: «Исполать!»

Упрекну в равнодушье Москву,

Без которой, казалось, ни дня…

И хотелось бы там, а не тут…

Но вода не отпустит меня —

Та, что местные морем зовут.

Да, она не отпустит, когда

Можно плавать и даже зимой;

Потому что морская вода,

Словно кровь, неразрывна со мной.

Ни Нева, ни Москва-река, не

Причиняя щемящую боль,

Не текут через сердце во мне,

Как течёт черноморская соль.

И пускай угрожают бедой

Всем свидетелям Крымской Весны —

Мы оправданы этой водой

И водой этой — защищены.

И, способная взять да убить,

Если вдруг заиграешься с ней,

Оттого-то она, может быть,

Даже околоплодной важней.

2014 год

Отделилась Малая, отделилась Белая,

Занялась Великая глупой суетой.

Зарядив Калашников, с парой однокашников

Вышел в степь донецкую парень молодой.

Не за долю малую, вызволяя Малую, —

Из сердечной склонности, танковой дугой

Изничтожить ватников, с группою соратников

Им навстречу двинулся паренёк другой.

Никому не нужные люди безоружные

В этот раз не кинулись скопом на броню.

Сколько их ни выяви — добровольцев в Киеве

Явно недостаточно дать отпор Кремлю.

Веруя в красивости, с жаждой справедливости,

Многие по трезвости, кто-то под хмельком,

Кучно, со товарищи, резко, угрожающе

В чистом поле встретились парень с пареньком.

Было то под Горловкой или под Дебальцево,

Может, под Широкино… Было! Ну и что ж?

Ничего хорошего — продали задёшево

Паренька из Киева и другого тож.

Там на шахте угольной воздух перерубленный,

Техника горящая, крошево и жесть.

Злого, непостижного, возлюбите ближнего!

Украинца, русского — всех что ни на есть.

Оба, в общем, славные, парни православные,

Как лежится вместе вам во́ поле вдвоём?

Спят курганы тёмные, солнцем опалённые,

Тишина над Киевом, тихо над Кремлём.

Лесополоса

Снова — слышишь? — в поле звук:

Это — ДШК. —

Встаньте, дети, встаньте в круг,

Чтоб наверняка.

Встаньте, дети, как один —

Вместе веселей! —

Из подвалов, из руин,

Изо всех щелей.

Невозможной синевы

Небо из окна.

Где в войну играли вы —

Восемь лет война.

Приумножилось разлук

В стороне родной;

Ты мой друг, и я твой друг,

Посиди со мной.

Что сказать тебе хотел,

Не скажу пока:

Снова — слышишь? — артобстрел,

Снова — ДШК.

Ржавый танк, как старый жук,

Загнан в капонир.

Встаньте, дети, встаньте в круг,

Измените мир.

Чтоб над каждой головой,

Чистый, как кристалл,

Невозможной синевой

Небосвод сиял.

Хватит горестей и бед,

Тех, что — искони!..

Дети встанут и в ответ

Скажут мне они:

— Снова — слышишь? — в поле звук:

Залповый режим.

Ты мой друг, и я твой друг,

Мы давно лежим

Там, где тянется в пыли

Лесополоса

И звучат из-под земли

Наши голоса.

Максим Замшев

«Дети боятся взрывов…»

Дети боятся взрывов,

Дети не виноваты.

Хочется быть счастливым,

Только мы все из ваты,

Только мы все из сора,

Мы не стихи, мы проза.

Наши цветы иссохли,

Не избежав наркоза.

Дети боятся ночью

Страшного Карабаса.

У — называлась точкой.

Новый словарь Донбасса.

У — называлось место,

Где сатана гуляет.

Благостен под оркестр

Чёрненький гауляйтер.

Вижу во тьме кромешной

Тьму, что на свет похожа.

Все мы за мир, конечно.

Все мы за мир… И что же?

«По родимой по южной земле продвигаются…»

По родимой по южной земле продвигаются танки,

И над ними, смотри, чьи-то тени, одетые в форму.

Это Симонов, Слуцкий, смотри же, а вот Левитанский,

Нам не сдюжить без них, нам нужна эта вечная фора.

Здесь Кульчицкий, Самойлов, Майоров, Отрада и Коган,

Недогонов, Гудзенко; погоны вернее, чем крылья.

Коммунисты, сегодня они, словно лики с иконы,

Отгоняют от нас вельзевулых полчищ засилье.

Нам враги оставляют в оранжевом небе наколки,

Ничего, мы сведём их, форсировать Днепр не впервой.

А поэты войны возвратятся на книжные полки,

Весь бессмертный их полк возвратится в бессмертный свой строй.

«В Петербурге бывая, я думаю, что государь…»

В Петербурге бывая, я думаю, что государь

Нам построил его, чтоб мы знали: за нами держава,

Что за нами всегда остаётся священное право

За неё умирать. Мой отныне хромает словарь,

Как писать о великом Петре, я не ведаю больше,

Если снова Полтава не наша и тень от Мазепы

Застилает нам небо. Давайте придумаем скрепы,

Чтобы время Петра прикрепилось к текущему столь же

Неразрывно, как всадник, летящий с конём, неразрывен.

Упаси нас Господь от в крови искупавшихся гривен.

А военное солнце без света и жалости жарит,

Ничего нам оно не вернёт, ничего не подарит.

Не запомнят зимы опалённые пламенем птицы.

Наши окна в Европу давно превратились в бойницы.

«Будет победы коктейль бессонным…»

Будет победы коктейль бессонным,

Ночью испей его.

И над Донецком, и над Херсоном

Главное — ПВО.

Целыми днями поют солдаты

Вагнера в ЧВК.

Родина будет большой, богатой,

Мирной на все века.

Многоязыка, сильна, степенна,

Крепкая, как Массандра.

Будут мальчишки играть в Арсена,

Гиви и Александра.

Елена Заславская

После боя

А перед боем, перед боем

Здесь было поле золотое,

Теперь здесь чёрная земля.

И не понять мне, что такое:

Она черна — черна от горя

Иль от огня?

Над чёрным полем чёрный ворон

Не разбирает враг ли, ворог.

Идёт война.

Я в эту землю вписан кровью.

На русском вписан и на мове —

Строка красна!

Но колоколенка глаголет

Далёким звоном, нежным звоном

Средь бела дня.

И боль уходит, страх уходит.

Она на тризну ли, на подвиг

Зовёт меня?

Весточка

Эти короткие весточки

Через друзей,

Как треугольные письма

военных дней:

«Жив-здоров. Наступаем.

Все будет ок!»

…и целая жизнь помещается между строк.

Навстречу солнцу

Где-то в поле под Трёхи́збенкой

В злом, тревожном феврале

Мой соколик сизокрыленький

На сырой лежит земле.

Так прикрой же пулемётчика,

Схорони от вражьих пуль

Твоего сыночка-срочника,

Силу дай, опорой будь,

Чтоб весенний цвет, что целится

В расползающийся мрак,

Не топтал своими берцами

Хитрый и коварный враг.

Так душа моя, как горлица,

Бьётся, молит об одном:

Мать-земля, как Богородица,

Нерушимым стань щитом

Нам живым да против нежити.

Сын мой знает твой завет…

И весны твоей подснежники

Пробиваются на свет!

Донбасская Пасха

А по посёлку Фрунзе лупят грады.

С донбасских сакур облетает цвет.

И баба Ната у разбитой хаты

Глядит на свет.

А лепестки, как ангельские перья,

Летят и кружатся под вражеским огнём,

И дед Иван из своего бессмертья

Её прикрыл невидимым щитом.

А Благовест звучит сквозь канонаду

Христос воскресе… посреди войны…

Спасите, русские солдаты, бабу Нату!

Донбасской Пасхи

Верные сыны.

Луганск — Львов № 134

Иногда по вечерам

По одному ему известному расписанию

Появляется поезд-призрак

Луганск — Львов, 134.

Он везёт домой

Души бравых хлопцив,

Что остались в наших ярах

И долинах,

В наших лесопосадках

И тихих заводях речек.

Мы встретились

На 78 километре.

Мыкола вышел покурить

На наш полустанок.

Знаешь, сказал он мне,

Даже мёртвым хочется домой,

Хотя раньше мне казалось,

Что мёртвым уже ничего не нужно.

В одной руке он держал цигарку,

А другой — свою голову,

Оторванную при взрыве

В боях за город Счастье.

Степная птица

Мне снятся сны. В них тоже нет покоя.

Врут, будто сон есть маленькая смерть!

Мне снится поле. Это поле боя.

И снится степь.

Мне снятся лица тех, кто с нею слился.

Горел! Пылал. И в миг один остыл.

Душа моя проносится, как птица,

Над разнотравьем полевых могил.

Порою безымянные герои:

Иваны, Сашки, Мишки, имярек

Одной судьбою и одной землёю

Уж связаны навек.

А я? А как же я? Скажите?

Мне остаётся груз моей вины,

И память, как небесный Вседержитель,

И эти сны.

Записки ветерана апокалипсиса

Всё, что мне нужно: нож, кэш и нательный крестик,

Хотя достаточно и одного креста.

Это мой меч, оружие против бесов

В тёмные дни Апокалипсиса

1. «Это не гром пушек…»

Это не гром пушек,

Это мир сбрасывает старую кожу,

Падают, как игрушечные,

Деревья, дома, прохожие.

«Войнушка! Войнушка!» —

кричали дети,

То самое поколение «бумер».

Войнушка — всего лишь игра на планшете:

Движение пальцем, и враг твой умер.

На самом деле так и бывает:

Палец на крючке спусковом,

И прежде чем тебя убивают,

Ты успеваешь подумать о том —

Успел ли ты сохраниться?

В облаке, в доме, в родимых лицах?

В рыжем мальчишке,

так на тебя похожем,

Может быть, в песне? Может быть, в книжке?

Может быть, может быть, может быть…

Потом, прикрывая руками рану,

Ты падаешь в грязный февральский снег,

И кто-то живой своё дыхание

Тебе отдаёт при всех.

2. «Ничего не оставляй на завтра!..»

Ничего не оставляй на завтра!

Завтра война! Мировая. Гибридная. Третья. Четвёртая…

Сухпаёк военторга съедая на завтрак,

Ты увидишь, как катятся к чёрту

Твои ипотеки, кредиты, пузатые хаты…

Карты биты.

Ты гол как сокол.

И не верится.

Ты лежишь среди дикого поля.

Под тобою Большой Суходол.

Над тобою Большая Медведица.

3. «Когда распадалась империя…»

Когда распадалась империя,

Как же мы верили

В мир, дружбу и жвачку,

Биг-мак, кока-колу,

Потёртые джинсы —

Последней заначкой

За все эти прелести не дорожили.

Какими ж мы были наивными, глупыми, жадными!

Но мир этот сгинет,

Охваченный, новым пожаром!

4. «Завтра эвакуация…»

Завтра эвакуация.

Завтра мобилизация.

Поезд отходит от станции.

Город Дебальцево.

Ну же, останься,

Не бойся,

Так уже было:

И бронебойными били,

И мы уходили

Без боя,

Чтобы вернуться

К своим алтарям и могилам,

Чтобы остаться,

Чтобы остаться

Собою.

5. «Мне снится Зорро…»

Мне снится Зорро

В своём сомбреро!

А раньше снился город

Под миномётным обстрелом.

Взорванная Горловка

И её Мадонна.

И слёзы во сне подступали к горлу,

А на иконе

Плакала Богородица.

А может, мне показалось.

И луч восходящего солнца

Сквозь тьму пробивался.

6. «Окопная линия обороны…»

Окопная линия обороны.

Воды по колено, и глина, глина…

Земля пропитана потом и кровью.

Господи, из этого месива ты создал мужчину?

Видны обнажённые корни,

И пролесок синий-синий.

Засмотрелся на цветок воин

И вспомнил глаза любимой.

7. «Причастье битвой…»

Причастье битвой.

Причастие ветром.

Причастье светом

В бою со смертью.

Лети, молитва

Моя, сквозь тризны.

Дай силу в битвах

Сынам Отчизны.

Причастье верой

Во имя Жизни.

8. «Когда наши возьмут Киев…»

Когда наши возьмут Киев,

Мы станем другими.

Мы станем совсем другими.

Какими?

Я не знаю, что мне тебе ответить,

Но я верю в жизнь после смерти.

И в мир после нашей победы!

Сергей Калашников

«Кутузов поднял АКМ…»

Кутузов поднял АКМ

и победил-таки французов,

поляков, немцев — насовсем,

под гимн Советского Союза,

под звуки всяких марсельез.

Но хлещет кровь непоправимо:

мы погибаем — и всерьёз,

а Родина проходит мимо,

несётся время в никуда

и чёрное восходит солнце

над нашей головой, когда

никто из боя не вернётся.

Шипи, дешёвое вино!

Еще при жизни будем квиты —

чтоб написал «Бородино»

поручик Лермонтов убитый.

JETLAG

«Я видел Бога, он теперь артиллерист»

Аким Апачев

Я видел Бога: Он — артиллерист

ветхозаветный, с хриплыми глазами,

и смотрит вниз, раскидист и ветвист.

Внизу — июль: то клацая зубами,

то крылышкуя, лязгает хитин.

А мы в кафе заказываем «лунго»

и думаем, что Вагнер (не хотим

иначе!) — опера про Нибелунга,

про имя славное поэта и дождя

из Переделкино, реки́ кристаллы,

голубоокое вино дубовой, без гвоздя

единого воздвигнутой Валгаллы.

Во рту крошится медленно миндаль.

Вербуют вербы и воловьи выи.

В начале было слово Nachtigall

во Львiве. В городе Марии

корявый вяз вмонтирован в асфальт,

кирпич и щебень, лом и штукатурка.

Над мiстом праведне, — волхвует скальд, —

чернея, солнце Вевельсбурга

восходит — так ещё одной

надеждой стало меньше: с «ангел»

теперь рифмуется (я чувствую спиной

мороз готический) wolfsangel.

Поодаль — каменный кумир,

не на коне, но с выпученными глазами.

Гадание на гуще: «Новый мир»?

«Звезда» и «Знамя»? — но иносказаний

речь сумрачна. Задумчиво глядим

на щиколотки местных женщин —

сарай-берке, царицынский кильдим.

Ещё одной, я повторяю, меньше! —

чтоб антилопы бег боготворил

скользящий по небесному лафету

широкошумный и несметный шелест крыл.

Херсонским кирасиром Фетом

сходя во мрак, своди хронометраж:

со скидкой только детям и солдатам.

Артиллерист берёт на карандаш

и бьёт вслепую по координатам.

«С неба падает белый фосфор…»

С неба падает белый фосфор,

чертит линии чёрный снег.

Это свет невозможно острый

разливается из-под век.

Это красное стало белым,

и песком засорился рот,

словно взялся опять за дело

под Авдеевкой миномёт.

Я в грядущее слепо верил,

улыбался любым словам.

И стихи, как больные звери,

прижимались к моим ногам.

«Здесь расползается материя…»

Здесь расползается материя

и разливают третью треть

за допустимые потери и

курган, в котором околеть.

Некрополь, праздничное кладбище,

Аиду гордому под стать.

И только мёртвый будет рад ещё

живому валенки отдать,

и это пламя преисподнее,

и эти олово и медь:

никто не выживет сегодня и

не сможет завтра умереть.

А где-то там река забвения

застыла в чёрных берегах.

Пиши, пиши стихотворение,

Орфей, что порохом пропах!

Игорь Караулов

«Назовите молодых поэтов…»

«Назовите молодых поэтов», —

попросил товарищ цеховой.

Назову я молодых поэтов:

Моторола, Безлер, Мозговой.

Кто в библиотеках, кто в хинкальных,

а они — поэты на войне.

Актуальные из актуальных

и контемпорарные вполне.

Миномётных стрельб силлаботоника,

рукопашных гибельный верлибр.

Сохранит издательская хроника

самоходных гаубиц калибр.

Кровью добывается в атаке

незатёртых слов боезапас.

Хокку там не пишутся, а танки

Иловайск штурмуют и Парнас.

Не опубликуют в «Новом мире» их,

на «Дебюте» водки не нальют.

Но Эвтерпа сделалась валькирией

и сошла в окопный неуют.

Дарят ей гвоздики и пионы,

сыплют ей тюльпаны на крыло

молодых поэтов батальоны,

отправляясь в битву за село.

Есть косноязычие приказа,

есть катрены залповых систем,

есть и смерть — липучая зараза,

в нашем деле главная из тем.

«Бомбим и бомбим со вчерашнего дня…»

Бомбим и бомбим со вчерашнего дня

зажиточный Киев, в котором родня.

Тот Киев торговый, тот Киев кривой,

который смеётся над юной Москвой.

В котором София и Родина-мать,

в котором керует дешёвая блядь.

Где по́ит горилкой козак Опанас,

где в мае случилась любовь не у нас.

Где честное сало с прожилками лжи

продаст Бессарабка, ты только скажи.

От горького дыма и слёзы горчат,

и мёртвые слышат, как танки ворчат.

«Розовые дачи…»

Розовые дачи,

поздняя пчела.

Так или иначе,

жизнь нас развела.

В пионерском дыме

поцелуй горчит.

Что это за имя

в воздухе звучит?

Это имя Зорро,

это буква Z.

Мы уедем скоро.

Почему бы нет?

Боя городского

гул со всех сторон.

Смертного укола

ждёт Ален Делон.

К чёрту посевные,

нынче время жать.

Что за позывные

слышатся опять?

Это имя Зорро,

это буква Z.

Нас не станет скоро.

Почему бы нет?

Шляпа, маска, шпага.

Окружает враг.

И назад ни шагу,

и вперёд никак.

Но в бетонной щели

блещет волшебство

и творится мщенье

именем его.

Это имя Зорро,

это буква Z.

Мы вернёмся скоро.

Почему бы нет?

«Послужили в „Азове“…»

Послужили в «Азове»,

потрещали на мове,

стали хуже, чем звери?

Отправляйтесь к Бандере!

Кто жонглирует Бучей,

пишет вирши на случай —

получайте по вере,

отправляйтесь к Бандере!

Кто стыдился прилюдно,

кто вылизывал судно

в украинском борделе —

отправляйтесь к Бандере!

У Степана Бандеры

есть такие галеры.

У Степана Бандеры

есть с шипами эклеры.

Возле самого низа

христианского ада

у Бандеры франшиза.

Вот туда вам и надо.

«Металлургию очень жаль…»

Металлургию очень жаль.

Пусть превратится «Азовсталь»

в роскошный, в духе классицизма,

музей украинского нацизма.

В музей Ахметова Рината,

в музей военной помощи НАТО,

в музей последнего укропа,

в музей того, чем была Европа,

в музей псевдокультурной нечисти,

в музей поруганной человечности,

в музей трусливой чиновной живности,

в музей нашей былой наивности,

в музей пропагандистской лжи —

на все подземные этажи.

«Идёт война тотальная…»

Идёт война тотальная,

гибридная война,

а ты сидишь печальная

и вяжешь у окна.

А то была весёлая

и что-то там пряла.

Война нас не рассорила,

мы вместе — как скала.

Сегодня снова скифы мы,

опять горит закат.

Но умерли от тифа мы

сто с лишним лет назад.

И горести, и радости

делили мы вдвоём,

но от какой-то гадости

ещё не раз умрём.

Летят четыре всадника

по полю, через лес

от детского от садика

до вывески «собес».

Летят за ними саночки

на самый дальний свет.

В гробах летают панночки,

но им поживы нет.

«А ещё напали на Германию в сорок пятом…»

А ещё напали на Германию в сорок пятом,

вторглись на территорию суверенного государства

и всех насиловали членом и автоматом,

не пропускали ни монашки, ни педераста.

Грузовыми составами вывозили

что попало, от Рафаэля до унитаза,

и знамя своё кровавое водрузили

на крыше демократического рейхстага.

А помните, как бедняжки из армии Паулюса

голодали в котле без центрального отопления?

В общем, есть за что и платить, и каяться

из поколения в поколение.

«Что ж вы, русские люди, красивые люди…»

Что ж вы, русские люди, красивые люди,

поклонились поганому Одину,

принесли ему русскую душу на блюде,

позабыли и предали Родину?

Что ж вы, русские люди, как жалкие крысы,

схоронились в глухие подвалы?

Кто о вас теперь сложит геройские висы?

Ваши асы — лжецы и кидалы.

Ваша смерть будет праздником в доме Асгарда,

к вам валькирий пришлют чернокрылых,

чтобы ваша приёмная мать Пропаганда

поплясала на ваших могилах.

Выходите на свет, заплутавшие братья,

и сотрите бессильные руны.

Мы когда-нибудь станем единою ратью

на войне за наследство Гудруны.

«Помнишь односолодовый виски…»

Помнишь односолодовый виски?

Без него мне в жизни было пусто.

Я тогда отслеживал новинки

дегенеративного искусства.

Я любил очкастых лесбиянок,

юношей с изящной формой зада,

Гельмана просторный полустанок

на задворках Курского вокзала.

Я бывал на ярких биеннале,

где рулила Маша или Лиза,

и меня ещё не проклинали

корифеи концептуализма.

Где во мне признали человека,

да и я поверил, что не овощ.

Где бродил с бокальчиком просекко

депутат Евгений Бунимович.

А когда они сожгли Одессу,

концептуализма корифеи,

и свою коричневую мессу

праздновали в каждой галерее,

и когда весенний Мариуполь

расстреляли рыцари диску́рса,

тут-то и пошёл во мне на убыль

интерес к их модному искусству.

Я люблю донбасских ополченцев,

песни их про смерть и про победу.

Я люблю кадыровских чеченцев.

Я на биеннале не поеду.

И теперь уже навеки русскую,

никогда любить не перестану

Вагнера израненную музыку

и желать спасения Тристану.

«Давай разделим Польшу пополам…»

Давай разделим Польшу пополам,

как сладкий айсберг киевского торта.

Её, дитя версальского аборта,

пора судить по всем её делам.

Давай разделим Польшу и сожрём,

запьём её горилкой или морсом.

Ты будешь Фридрихом, я буду Щорсом.

А вечерком махнём на ипподром.

Поедем наблюдать за лошадьми,

угоним с кондачка посольский «порше».

Не будет больше рифмы «Польше — больше»

и бигоса не будет, чёрт возьми.

Прости меня, любимая пся крев,

что я делил не то, не так, не с теми.

Но всё же мы пришли к центральной теме

и разделили Польшу, повзрослев.

«Фронт катится вперёд, как белая гора…»

Фронт катится вперёд, как белая гора,

сметает рубежи пылающая лава.

Сегодня фронт идёт быстрее, чем вчера,

и реет русский Спас над Святогорской лаврой.

Враг бьёт из всех стволов, но наши прут вперёд,

местами тяжело, местами бестолково.

Сегодня фронт идёт в четырнадцатый год,

чтобы сомкнуть ряды с ребятами Стрелкова.

Так через восемь лет сюжет пустился вспять,

сквозь тьму перипетий стремясь к своей завязке.

Убитые встают. Не время умирать.

Сирень слепит глаза, и фронт идёт к Славянску.

«Кто умирает в пушкинских местах…»

Кто умирает в пушкинских местах,

в усадьбе, у посёлка, на мостах,

на повороте, на пустых путях,

запутываясь в облачных сетях,

на железнодорожном полотне,

почти во сне, пока не рассвело,

того прибило к пушкинской родне

взрывной волной, как к берегу весло.

Теперь мы все становимся родня,

теперь мы родом из Больших Вязём,

и в чёрных списках наши имена

готовы вспыхнуть кровью и огнём.

«Я русский — это значит „рашен“…»

Я русский — это значит «рашен»,

и ход событий мне не страшен.

Не унесёт река времён

меня во вражеский полон.

Я смесь кровей из анекдота:

и немец, и поляк, и кто-то

ещё, кого здесь больше нет —

обычный русский винегрет.

Я думал о себе так много:

и бог, и царь, и шут, и вор.

А оказалось, вот дорога

и вот дорожный разговор.

У нас с собой запасы браги,

мои попутчики — варяги,

бритоголовый Едигей,

поэт из бывших хиппарей.

И важный чин из Петербурга,

и кандидаты всех наук.

И нас уносит Сивка-бурка,

переходя на гиперзвук.

Светлана Кекова

«Мир, опровергнув аргумент Декарта…»

Мир, опровергнув аргумент Декарта,

безумную вращает карусель —

и вот в России в середине марта

февральская бесчинствует метель.

А со страниц печати европейской

доносятся рычание и лай,

и пишет книгу о войне библейской

для нас Святитель Сербский Николай.

Он говорит, что грех, как ветер, выдул

из душ людских сознание вины,

а если в сердце вместо Бога — идол,

то мир — не мир, а колыбель войны.

Жизнь освещая факелом зажжённым,

у пропасти, в отчаянье лихом,

опять стоит народ, вооружённый

грехом и страхом, страхом и грехом.

20 марта 2022 года

Неделя св. Григория Паламы

«Говорят в лицо нам: все песни спеты…»

«Зачем анафемой грозите вы России?»

А. С. Пушкин

Говорят в лицо нам: все песни спеты,

все стихи написаны — говорят,

и тревожно спят на Руси поэты

под покровом слов с головы до пят.

Но, примерив хищный прищур Батыев,

раскормив кричащее вороньё,

целый день горит и дымится Киев

и бросает камни в окно моё.

На камнях — раздавленная калина,

или это кровь — посмотри скорей!

Напиши о Харькове мне, Ирина,

о Славянске мне расскажи, Андрей.

И о том, как нынче живёт Одесса,

как грозят огнём Украине всей,

знаю я — напишет стихи Олеся,

Станислав откликнется, Алексей.

Облака над миром — как стадо овнов,

и отару пастырь пасёт свою,

и встают стихи, словно в море волны,

как солдаты, в общем идут строю.

Пусть сердцам тщедушным и малодушным

угрожает пулей грядущий хам,

нам нельзя молчать, потому что Пушкин

отвечает новым клеветникам.

9 марта 2022 года

Снова крест воздвигается царский —

мы не слышим об этом вестей,

но ревёт водопад Ниагарский

новостей, новостей, новостей.

Снова в жертву приносятся овны,

горек сладкий Отечества дым.

Мы виновны — и мы невиновны.

Мы в слезах перед Богом стоим.

На развалинах Третьего Рима

слышен глас, обращённый ко мне:

«Устоишь ли ты в страшной, незримой,

проходящей сквозь сердце войне?»

День обретения главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоаннна

И крики, и мольбы…

«Неправедный пусть ещё делает неправду; нечистый пусть ещё сквернится, праведный да творит правду ещё, и святый освящается ещё. Се, гряду скоро, и возмездие Моё со Мною, чтобы воздать каждому по делам его».

(Откр., 22, 11–12)

1. «…крики, и мольбы, и стоны бесполезны…»

…и крики, и мольбы, и стоны бесполезны:

свершились времена и вышел зверь из бездны:

в Одессе крик и плач — и пламя рвётся ввысь…

А чёрный дым ползёт по обгоревшим трупам,

и ангел над землёй кричит в огромный рупор:

«Остановись, народ! Народ, остановись!»

2. «Да, я боюсь толпы, страшусь её оскала…»

Да, я боюсь толпы, страшусь её оскала:

я слышала уже, как чернь рукоплескала,

приветствуя убийц, крича: «Распни, распни!»

Но Божий гнев уже созрел в огромных чашах…

Да будет эта кровь на вас и детях ваших,

на вас, кого уже нельзя назвать людьми.

3. «Горит вокруг земля, горит небесный купол…»

Горит вокруг земля, горит небесный купол,

Донецк и Краматорск, Славянск и Мариуполь —

запомним эти дни и павших имена…

Неправедный ещё творит свою неправду,

но кровь невинных жертв к нам приближает Жатву,

и как нам в мире жить, когда кругом — война?

4. «А Ирод ищет — как с Пилатом породниться…»

А Ирод ищет — как с Пилатом породниться:

даёт убийцам власть великая блудница —

Европа, навсегда предавшая Христа.

…И в Чёрном море кровь, и кровь в Днепре великом…

Но ангел просиял своим нездешним ликом,

чтоб мы сквозь дым и гарь узрели знак Креста.

«В Киеве уже цветут каштаны…»

«…отныне блаженны мёртвые, умирающие в Господе».

(Откр., 14:13)

В Киеве уже цветут каштаны,

с мостовой дождями смыло кровь.

Ты мне, друг, для каждой новой раны

по свинцовой пуле приготовь.

Кажется, что смыты все улики,

в чистом небе носятся стрижи,

но слышны над Украиной крики:

«Москалей проклятых — на ножи!»

Наточила лезвия осока,

и в лампадах кончился елей,

за́лита земля Юго-Востока

кровью этих самых москалей.

Сквозь вселенский ужас украинский

видно, как с ухмылкой воровской

медленно колдует пан Бжезинский

над великой шахматной доской.

Надежда Кондакова

«Февраль. Достать чернил, забытых…»

Февраль. Достать чернил, забытых

в двадцатом веке, не могу.

Пусть за меня про всех убитых

напишет ворон на снегу.

Следы вороньих лапок мелки,

а в марте весь растает снег.

Потом забьют в Стамбуле стрелки.

Потом расстанутся навек.

И вновь сойдутся в поле чистом —

не с человеком человек,

не раб Господень с атеистом,

а с имяреком имярек.

И, взрывом брошены в объятья,

на полосе, где хлеб не сжат,

«небратья» мёртвые — как братья,

в горсти у Господа лежат.

«Поставили в вину…»

Поставили в вину,

а тут вины и нет:

ум рвётся на войну,

а сердце — в лазарет.

Что скажешь — всё косяк,

от слов меня уволь, —

обжалуется всяк,

во всём найдётся боль.

И вот лечу, лечу

все ночи напролёт,

во сне, как выпь, кричу —

таблетка не берёт.

Кто в детстве звёзды пас

и плакал в тишине,

тот всей душой сейчас,

конечно, на войне.

Не рыдай мене…

Все гражданские войны печальны,

Все кровавые брани — беда.

Но мы встали уже у Почайны

и уже не уйдём никуда.

Не страшны нам ничьи пропаганды,

ни своей, ни другой стороны, —

мы великой империи гранды

и её справедливой войны.

И когда из горящего танка

я не выберусь… Глядя в окно,

ночь проплачет одна маркитантка,

что любила меня — как в кино.

Зарыдает в Саратове мама,

выпьет стопку непьющий отец,

и девчонка всплакнёт, что упрямо

собиралась со мной под венец.

…На колени пред Матерью Божьей

встань и ты, волновавшая кровь,

не жена, не любовница — больше! —

моя первая в жизни любовь.

Расскажи им, гуцулка, как пела,

как рушник вышивала, смеясь,

как двоих поглотила всецело

неразрывная смертная связь.

Как расстались нелепо, случайно…

Но выходит, судьбе вопреки,

мы встречались с тобой — у Почайны,

у давно пересохшей реки.

Видишь, кру́жится белая птица

вдалеке от настырных ворон.

…Жаль, что ты не приедешь проститься,

не простишь меня в день похорон.

Тебя больше никто не обидит —

я теперь не обидчик, а страж.

…Жаль вот мама тебя не увидит,

жаль, что ты ей руки не подашь.

…Не рыдай мене, милая мама!

…Расскажи ей, отец, про Афган,

про любовь, про героев, про драму,

где проходит не имущий сраму —

в небеса, недоступный врагам…

«Мне жалко всех, убитых ненароком…»

Мне жалко всех, убитых ненароком

(с какой бы ни случилось стороны), —

старухой мойрой или горьким роком

все восемь лет идущей невойны.

Как странно слово выползло «небратья»,

и вслед за ним явилось «невойна».

…Но в горе мать не знает «непроклятья»,

страна не знает слова «невина».

Я так скажу: я хоронила сына

и на могиле пестую цветы…

Но я героям не стреляю в спину,

я знаю цену взятой высоты.

…Со мною страстотерпцы, как живые, —

сам Государь и доченьки его.

И дети Украины и России.

И Бог. И выше нету ничего.

Голубиная книга

«Ибо как тело без духа мертво, так вера без дел мертва»

Посл. Иакова, 2:26

Ой, как заплачу-завою,

Заголошу — без стыда.

Мальчиков, взятых войною,

нам не вернуть никогда.

Горлицы в Горловке плачут,

прячутся в тёмной листве…

Что это значит? А значит,

им вековать во вдовстве.

Плачут небесные птицы,

плачет земная вода…

Надо успеть причаститься —

в мире идут холода.

…Мова, ты мне не Кассандра,

хоть я и помню, пра-пра —

бабушки мать, Олександра,

родом с большого Днепра.

В книге большой — Голубиной —

правда и кривда на бой

вышли. И в правде глубинной

нам разбираться с тобой.

Здесь — отпевать убиенных,

там — заблудивших прощать.

в Киевской Лавре нетленных

наших святых навещать.

Отголосив и отплакав,

верой и делом беречь

(как завещал нам Иаков)

Мову и Русскую речь.

Татьяна Коптелова

«Витя, бегом домой…»

Витя, бегом домой!

Суп на столе стынет!

Мам, я на передовой.

Черти стреляют в спину.

Мам, ну ведь так нельзя!

Мам, ну скажи, нечестно!

Хочется спать.

Война.

Мам, где моя невеста?

Если чего — кому

этот блокнот, военник?..

Спит! Да ведь в школу ему!

Слышишь? Вставай, бездельник!

Мам, мне опять ко второй…

Братья сказали — подменят.

Ёлки, вот это был бой!

Деду скажи — оценит.

Мам, я два танка подбил!

Мам, мною можно гордиться!

Сын, ну скажи, где ты был?

Где умудрился напиться?

Скоро же сессия, сын!

Мам, мне сегодня так страшно.

Мам, я остался один.

Мам, я боюсь рукопашной.

Витя, бегом домой!

Суп на столе стынет.

Витя, вернись живой.

Во веки веков и отныне.

Наши

У нашей правды рыжие волосы,

хитроватый прищур

и улыбка задиристого

и самого любимого из класса

двоечника.

У нашей чести лицо

иконописное,

вселенская усталость

во взгляде, всё про нас

знающем.

У нашего мужества

плечи Ильи Муромца,

кулак Алёши Поповича.

И глаза добрые,

светлые.

У нашей совести

морщинка на переносице,

улыбка тихая, скромная

и Героя России

звание.

У нас их пытались отнять.

В Донецке, Макеевке,

в Донецке и Волновахе.

Но как отнимешь то,

из чего слиты мы.

Из чего слеплены,

из чего составлены.

Как отнимешь тех,

кто — зримо, незримо ли —

держит строй

в строю ангелов,

отгоняя от нас демонов.

Имена нашей правды, чести, мужества,

нашей совести на памятных

городских табличках выбейте,

чтобы помнили,

не отступили чтоб.

«Весна. Цветут каштаны в Малороссии…»

Весна. Цветут каштаны в Малороссии.

Война. Над всей землёй гремит девятый вал.

То на Крещатике деревья цвет свой сбросили

или подбитый ангел перья растерял?

На южном фронте перемен не жалуют.

Здесь девяносто дней в снегу, в грязи, в пыли

ребята, прогоняя нечисть шалую,

идут след в след, куда бойцы те шли,

чей батальон в строю застывшим помнится,

чья правда — наша верная броня.

И войско их небесное, как водится,

стоит за нас. За братьев. За меня.

Под хладом неба серого, измятого

летит перо из крыльев цвета белого…

Не май мы повторяем сорок пятого,

а не даём случиться лету сорок первого.

«Быть может, не случайный возраст…»

Арсену

Быть может, не случайный возраст — тридцать три —

Для смерти за отечество и веру.

Умеют ли считать его враги?

Я знаю только — пахнут они серой.

Звенящей тишиной октябрь лёг,

Ни позывных, ни треска, пуст эфир, как пашня.

Уходит время почвой из-под ног.

Мне за него хотя б теперь не страшно.

Владимир Косогов

На восток от дома

(мини-поэма с исчезновением)

1. «В уголке игрушки и мячи…»

В уголке игрушки и мячи,

книжка про Емелю на печи,

узелки с одеждой и съестное.

Русским сказкам места больше нет.

Над Донцом погас закатный свет:

есть дорога на восток от дома.

Долгий путь, спасительный маршрут.

Бог не выдаст, свиньи не сожрут.

Родина — большой замок амбарный:

старый ключ потерян под огнём

миномётным. Не вернуться в дом

по следам от кро́ви капиллярной.

Рано утром надо уезжать.

На прощанье что тебе сказать,

милый край, разорванный на части?

Жили — были, думали — пройдёт,

но за недолётом — перелёт:

духи смерти раскрывают пасти.

Пристегнуть ремни — и по газам.

Пару дней в пути, и будем там,

где чужие люди любят крепче.

Жжёт в груди и выжжена земля,

но вернуться, честно говоря,

шансов нет. От этого не легче…

2. «Мама, мама, мы куда?..»

— Мама, мама, мы куда?

Я так не хочу.

Нас чужие города

Выжгут, как свечу.

— Мы и так уже горим,

Нечего терять.

Дым развеется — за ним

Горе ждёт опять.

Гарь сгущается во тьме.

Вспоминайте обо мне.

Я на дальнем берегу

Это поле сберегу.

Сохраню и степь, и лес,

Где из адовых чудес

Ненавидел лишь одно —

Как сирена бьёт в окно:

Так воздушная тревога

Завершает свой пейзаж.

Чёрный стёрся карандаш,

Дом стоял, была дорога.

— Папа, далеко ещё?

Третий день в пути.

— Ты ж моё сокровище,

Мы уже почти.

3. «Из донецких степей допылив…»

Из донецких степей допылив

до среднерусских, в разливе

Волги. И хватит ли сил

им улыбнуться впервые

с тех пор, как прошли блокпост

с дрожью на сердце битом.

Обстрелом из-под колёс

камни летят и битум.

В Нижнем жила родня:

всех на погост свезли их.

Как мотыльки у огня,

ангелов рой бескрылых

шепчет: «Давайте к нам,

жизнь начинать сначала,

светлую, точно Храм

у самого Светлояра».

4. «Мама, мне приснился сон…»

Мама, мне приснился сон,

Как за чёрным валуном

Показалась конница,

И за нами гонится.

Жгут дома и грабят хлев,

Тем, кто выжил, уцелев,

В спины богатырские

Стрелы мчат ордынские.

Столько лет прошло с тех пор,

А Батый глядит в упор

В новой амуниции

Из Познани, из Ниццы ли.

Вот проведена черта

Для финальной битвы.

Не осталось ни черта,

Окромя молитвы.

Да и веры с гулькин нос,

Родина пошла вразнос.

Кто кресты поставит,

Отпоёт, помянет?

5. «Китеж не сдался врагам…»

Китеж не сдался врагам —

Люди его отмолили.

Только донецким парням

Вечно лежать в могиле.

Долго луганским степям

Кладбищем быть забытым.

Былинным богатырям

Пора выходить на битву.

Колокол бьёт на дне,

Морозец ползёт за во́рот.

Тысячи лет в огне,

За городом гибнет город.

Молитвы на весь Донецк

На русском, неистребимом.

И маленький Городец

Вновь гарью пропах и дымом.

Юрий Кублановский

Донбасский триптих

Мысли перед рассветом

Вот уж не думал,

что на старости лет

буду начинать утро

со сводок с фронта

и похожих на верлибры реляций,

мол, чего-чего, а мира

на остаток жизни

всё-таки хватит.

Хватит, чтоб подремать над альбомом,

выпить в шалмане стопку,

окские видя плёсы…

Но вот приходит догадка,

заставляющая сжиматься сердце,

взбивать кулаком подушку

в седой пелене рассвета,

что могу уже не дождаться,

как отдымят кострища кварталов,

заслезится на окнах копоть,

воспалённые ссадины

побледнеют на лицах пленных,

как польётся благовест над округой,

отпоют живые погибших,

прирастёт своим же Отчизна.

Новобранец

Тиха украинская ночь,

и наше дело ей помочь.

Ещё не совсем проснулся,

ещё во сне

вспоминаю свою Наталью и дочку Дарью.

Но уже долетает сюда ко мне

отдалённый запах военной гари.

Знать, под утро понову шёл обстрел

наобум дворов и хрущоб Донбасса,

а в сердцах родных, кто остался цел,

неостывший пепел стучит Клааса.

Будто порыжевший столярный клей

пропитал бинты медицинских опций.

В духоте военных госпиталей

вперемешку бред пацанов и хлопцев.

………………………………………………………………

Старику пора бы задуть свечу,

воротясь туда же, откуда родом.

Но сперва приложиться хочу к плечу

новобранца перед его уходом.

Что же это — или склубилась мгла

после долгих дней, когда было душно?

Или властно к финишу привела

нас судьба, магниту его послушна?

Памяти Ольги Качуры

Где дремали в густоцветии мальвы,

дозревала гроздьями черноплодка,

нынче минами засеяны земли

и идут озлобленные сраженья.

А паяц, косящий под Че Гевару,

восхищая мировых межеумков,

ежедневно на убой посылает

мужиков и необученных хлопцев.

Их пасут амбалы в татуировках,

покрывающих сплошь торсы и шеи,

что клубится у них в коробках

черепных, какие там дремлют змеи?

Вглядываюсь в небритые лица,

слушаю допросное бормотанье —

неужели это те изуверы,

что стреляли нашим пленным в колени,

окна школ превращали в доты,

руку подняли на русскую мову?

И теперь остаётся молиться только

нам за их пропащие души, каюсь.

Но сперва, едва забелеет зорька,

за тебя, убитая ими Ольга,

с которою не прощаюсь.

Сергей Кубрин

«мир тесен, и солдат в строю теснится…»

мир тесен, и солдат в строю теснится,

тугой ремень сжимает поясницу,

один бушлат велик,

и тот давно изношен,

его скроил старик из зелени горошин.

его носил калмык,

ефрейтор из ростова

и паша белый клык,

и был бушлат как новый:

целёх и невредим,

а сшит был он за гроши

солдатом-стариком

из зелени горошин.

когда пришла война,

всех молодых забрали

и выдали сполна

на киевском вокзале,

тогда смешались все,

и брат пошёл за брата,

и согревались все

одним большим бушлатом.

закончилась война,

горох просыпан мимо,

и я в строю стою

по вечной стойке смирно,

и кажется, что мой бушлат пропах войною,

его носил калмык с седою головою,

его носили все: от мала до велика,

от зелени полей до крови земляники.

за тесноту рядов,

за командиров крики

мы развернём бушлат,

возьмём иголку с ниткой,

заштопаем, зашьём

все дыры, все изъяны,

за родину свою,

за молодых да ранних.

«Вчера, послезавтра, давеча…»

Вчера, послезавтра, давеча

Крест на груди ношу.

Боже, храни там Штапича,

По-братски тебя прошу.

Боже, храни там Лундстрема,

Долгареву храни:

Телом, душою, чувствами,

Музыкой из брони.

Боже, храни там всякого

Сына. Храни отца.

От Ксении до Иакова,

С начала и до конца.

«мы умирали, как могли…»

мы умирали, как могли,

как нам сказали — так и умирали:

раздельно, медленно, не по любви —

за деньги, чаще за медали,

а кто-то ради новых звёзд,

ну, в общем, все хотели славы,

скупых патриотичных слёз

в день памяти на пьедестале.

я тоже часто умирал,

за просто так — за то, чтоб жили,

но Бог меня не забирал,

мы с ним в одном полку служили.

Марина Кудимова

Майдан. Перечитывая Булгакова

Смерть пахнет, как букет настурций…

Ты — за кого?

Я — за кого?

Я — за полковника Най-Турса,

За детский эскадрон его.

Сдан Киев, поникают стяги,

И ночь без сна и без конца…

Не выбирал боец присяги —

Присяга выбрала бойца.

Рад пленный и глотку бульона,

И крупке мелкой, точно зернь,

Но память контрреволюцённа,

Когда вокруг ликует чернь.

Махач

Памяти одесситов, погибших в Доме профсоюзов

Куда ты спешишь, ратоборец,

Подъяв капюшон, как палач?

На матч «Металлист» — «Черноморец» —

На самый решающий матч.

И ежели Бог наш не фраер,

Вот-вот над трибуной шальной

Взовьётся японский фальшфаер,

Расстелется дым покупной.

Пятнистый катается мячик,

Трибунная пляшет шиза,

Но мачо настроен на махач,

И дым ему выел глаза.

Накрошат и рёбер, и бёрец,

На мыло отправят судью,

И матч «Металлист» — «Черноморец»

Едва ль завершится вничью.

Пока о деталях мы спорим —

И каждому не прекословь, —

Металл остужается морем,

И морем сгущается кровь.

Как ты, надо думать, устала,

Солёная волглая мгла,

Коррозить завалы металла

И голые прятать тела!

Нож входит с подвывертом в мякоть,

Потом упирается в кость.

Не плакать! Откатит и махач,

Умается, как ни чихвость.

Железные лязгают волны,

Небесный взыскует молчун.

И мяч не засчитан, и полный

Обзор с высоты Карачун.

Ватники

Посылает война соратника,

Но щедрота её кратка.

Из разведки четыре ватника

Возвращались без «языка».

Не контрактники и не штатники,

Не прошедшие инструктаж.

На манер пропаганды — ватники,

Хоть обряжены в камуфляж.

Ночь не треснула перестрелкою

И с врагом не столкнула в лоб.

Ватник держит осколки мелкие,

А от крупных спасёт окоп.

По дороге от виноградника

До ближайшего блокпоста

Убедились четыре ватника,

Что небесная ткань чиста.

На лоскутья она не делится,

А поделится — вмиг сошьют.

Только шёлковой зыбью стелется,

Как спасательный парашют.

Нет у междуусобий линии,

Смерть минувшего не вернёт,

Плащаницею этой синею

Тело жёсткое обернёт.

Как здесь танки понаворочали —

И куда лежать головой?

Кровью мокнет по Новороссии

Чернозём её даровой.

Над донецкою степью пуганой

Кропивянка поёт судьбу.

Ватник пылью пропитан угольной —

Не смывается и в гробу.

Кровь пробьёт покрова холстистые,

Запечётся — не разорвут.

Это русскою реконкистою

СМИ речистые назовут.

Война

Война — это сын, стон,

Библейские мор, глад.

Но гибель без похорон

Ещё не ведёт в ад.

Война — это тыл, блуд,

Измен и торгов ряд.

Но там, где тебя ждут,

Ты верен, любим, свят.

Подбит головной танк,

Сожжён броневой гроб.

Но, раз оголён фланг,

Пехота пойдёт в лоб.

Война — это сыпь, тиф,

Трассёра больной свет.

Но если герой — миф,

То нас —

никого —

нет.

Марина Кулакова

Лето 2022-го

I. «Заминирована тишина…»

Заминирована тишина,

и ковры выстилает ночью

лепестками

гибрид-война.

Кровоточит её многоточье…

Подрывается тишина

то и дело, таясь подспудно…

Так вставай же, моя страна, —

многояростно

и многотрудно!

Отторгай же — своих торгашей,

вспоминай же — родные пашни!

Провожай лицемеров взашей —

в день вчерашний…

Поднимайся, ты — вновь огромна.

Помоги же, Небесных сил

расчищая аэродромы, —

всем, кто век за тебя просил,

восемь вёсен к тебе взывал,

кто служил тебе, и носил

тебя в сердце, и был здесь — дома,

и в грозе твоей, и в беде,

и в любви, и в нужде, и в славе!

Обними — всех своих детей.

Ты должна. Ты сильна. Ты вправе.

II. Раньше

…Ты, похоже, не вышел, что ли?

Если вышел, то не дошёл.

Так и бродишь там среди штолен

под Луганском…

И хорошо.

Ты дойдёшь, потому что вышел.

Под Луганском не пропадёшь.

И найдёшь — но не среди вышек,

а средь штолен —

ты всё найдёшь.

И сказать кому — не поверят,

это даже не то чтоб странно, —

но про Грозного про Ивана,

про Захара — кому скажи —

не поверят, — посторожи

разум свой…

И в каких ретортах

разгоняется этот спирт?

Почему он течёт по скайпу

ночью, в три,

равнодушный к хайпу,

что таит? Отчего не спит?

Что ты бродишь в лугах луганских?

И в морях, и в горах афганских…

Не в бреду медикаментозном

и не спьяну

так помышлять

в Рождество — об Иване Грозном

и о том, что сказал Захар,

о судьбе. Настигают токи,

хлещут токи,

от этих токов

оживаешь во сне, в войне.

Боже, Боже,

каких же сроков порасписано в вышине?

III. «СВО прояснила…»

СВО прояснила:

Вокруг — и в России, и везде — очень много ГМО.

Генно-модифицированные люди —

человекоподобные существа, скрещенные с долларом,

вытекают за границы,

втекают обратно…

такая хтонь,

Господи.

IV. «…Требуется армирование…»

…Требуется армирование

Усиление жесткости

во всех сферах

я о доме всё беспокоюсь —

не достроен он, не достроен

ему требуется арм-пояс…

дом — он тоже ведь в поле

воин

каждый дом,

строящийся летом 2022-го

каждая семья —

армия

V. «Любовь не перестаёт…»

Любовь не перестаёт

2 мая в Одессе не перестаёт

Мадонна в Горловке не перестаёт

До неба достаёт

С неба достаёт

Иван Купреянов

Бессмертный полк

Мёртвые — проще.

Мёртвые — жёстче.

Мёртвые — неба

земного мощи.

Красная Площадь!

Красная Площадь!

Красная Площадь,

эпох помесь,

слушай шаги живых!

Те, кто за нас боролись, —

вспомним сейчас про них.

На современных лицах —

чёрточки чьи видны?

Вот бы кому молиться —

Мученикам Войны.

Быть им хотелось теми,

кто созидает мир.

Но прочертило время

пулями штрихпунктир.

Мир распрямил пружины,

время проткнув насквозь.

Все ещё были живы.

Всё только началось.

И потянулись роты

с улиц и площадей.

Небо, куда ушло ты?

Небо ушло — в людей.

Небо лежит под Вязьмой.

Небо лежит в Крыму.

Небо упало наземь —

вечный покой ему.

Цифры от века лживы.

Слово — наотмашь бьёт.

Мёртвые и живые —

это один народ.

Сердце стучит, ускорясь.

Слушай шаги живых!

Те, кто за нас боролись, —

что мы теперь для них?

Те, кто за нас погибли,

были живее нас —

это они могли бы

бросить в лицо сейчас.

Что же вы, скажут, братцы,

выбрали путь не тот?

Кто тут в неполных двадцать

не для себя живёт?

Кто оторваться сможет

от телефона, ну?!

Кто тут готов под кожу

взять — и впустить войну?

Чтобы еды не стало,

чтобы кусали вши,

чтобы кусок металла

вырвал кусок души?

Что назовётся Русью —

памятник под горой?

Если живые струсят —

мёртвые встанут в строй.

Знамя Победы вскинут,

неба закатный шёлк.

Будет из Рая вынут

снова Бессмертный Полк.

Между мирами — прорезь.

Сердце стучит под дых.

Те, кто за нас боролись, —

не забывайте их.

«В генах скрыто много памяти…»

В генах скрыто много памяти —

Словно подо льдом весна.

Мы сегодня просыпаемся

От навязанного сна.

Кто я? Для чего я? Где же я?

Что случится и когда?

Для тревожных, для изнеженных

Это страшная беда.

Но проснувшимся действительно —

Строить мир. Хороший. Свой.

Мы — потомки победителей.

Мы прорвёмся. Не впервой.

«Ты зубы не скаль, упрекая…»

Ты зубы не скаль, упрекая

в старушечьем скрипе жильё.

Россия, товарищ, такая,

какой ты услышишь её.

Что мусорный шелест с экрана?

Что цац каблучков антрацит?

Закатного неба мембрана

над полем вспотелым гудит…

Растянуто лает собака,

как будто бы из-под воды.

Видать, награждают баскака

медалью за взятие мзды.

Россия, товарищ, такая.

Такая, но это не всё.

Беззубый баскак, обтекая,

поймёт: и ему хоросё.

А ты лучше думай о лесе,

он звонок, рождественски бел.

И вспомни военные песни,

которые дедушка пел.

Наталия Курчатова

Письма с территории

(Избранное)

IX. День Победы

На день Победы льёт.

Дырявый тент беседки

сочит тот тёплый дождь,

за годом год

уходит в пограничной перестрелке,

пока мы проорём «Артиллеристов»,

«Дороги» и про Северный наш флот.

Взлетает дым над брошенным мангалом,

над домом, над позицией, а ты,

коль не был в этом месте небывалом,

не разглядишь, какие там цветы.

Как пахнет степь — что в лавке парфюмерной,

как дождь её стремительно бодрит,

когда проходишь по своей Галерной,

зонт распустив.

Какой небесный щит

тебе, мой друг, достался по удаче —

под пеленой балтийского дождя

родиться там, где можно жить иначе,

не так, как здесь, где песня рвёт и плачет,

и по-другому, видимо, нельзя.

Нельзя не ехать на войну, поскольку

уже она приехала к тебе.

И гром разрывов слышен в километре,

как фронт грозы степной, сносимый ветром,

как камни в переполненной арбе.

X. «…Видели…»

…Видели:

двух орлов над плавнями Приазовья,

греческое село в низине,

лиман, заштрихованный паутиной,

тросты;

по карте —

после Лакедемоновки въехали, закономерно, в Спарту.

Стемнело;

блокпосты пролетали смело —

чернела ночь — и поля,

под ноль остриженные,

в середине жаркого сентября.

Странное чувство, необычайное —

о том, как ты, действительно человек случайный,

узнаёшь населённые пункты, изгиб холма,

помнишь, как в Старобешево наступала зима.

Помнишь рисунок позиций, цвет грунта на срезе,

как весенняя грязь из-под подошв лезет,

деревенский скворечник в зоне снайперского обстрела,

Богоматерь в окне — чтобы не прилетело…

Разбежавшихся кур, оборзевших зайцев,

поля золотые и замершие поля,

картины — такие, как журналисты любят:

боец и табличка «МИНЫ»,

гомонящий воскресный рынок,

вино из баклажки вечером у реки,

слеза

в накрашенном уголке глаза;

на кладбище — вот зараза:

линза контактная поплыла,

пока глядела на всё на это

с другой стороны стекла.

XI. «У моторынка, где транзисторы…»

У моторынка, где транзисторы,

железо, олово и хром,

где закупаются связисты

своим чудесным барахлом,

стоит уазик, и колючая

трава колышется в борта,

в салоне — трое,

понаехали

в такие странные места.

Кто с берегов суровых Баренца,

кто с мутной Балтики, а кто

из средней полосы России —

там счас сентябрь золотой.

А здесь — не золотой, а выжженный:

над городом стоит жара,

она над городом колышется —

у стен колышется война.

Пусть нету этих стен, как будто бы,

пусть и войны, как будто, нет,

но вот торопится с закупками

военный наших средних лет.

Он тащит олово и оливу,

он тащит чернозём и медь,

московское он тащит золото,

приморский ветер, чтоб лететь,

он тащит дух лесов таёжных,

янтарь подветренной косы

и целый сноп цветочков нежных

из нашей средней полосы.

Он их обрушит на колени

красивой молодой вдовы,

и эти тени, как виденья —

крапивы, мальвы и Москвы,

поедут с нами к морю мёртвых,

тихонько та́я и тая́

то, что и молвить невозможно

и позабыть никак нельзя.

Дмитрий Ларионов

Мира

I. «‹…› Земфира Сулейманова…»

‹…› Земфира Сулейманова:

две ласточки в зрачках.

Пошли мне птицу — ангела.

Пусть человек в очках

/он с хрипловатым голосом/

отдаст тебе пиджак;

пусть пепел тронул волосы.

Пошли мне. Кое-как

люпин с росой мешается.

Я — вижу за тебя —

жую горбушку августа

и слушаю ребят:

во рту не привкус олова

/война там не видна/…

‹…› евангелье Лимонова —

из пластика — до дна.

В руке горбушка августа,

во мне — твои глаза.

Они — стирают начисто

минувшее. Гроза

смывает жизни ва-ку-ум.

‹…› вдыхаю никотин.

Я знаю — ближе к ангелу

теперь. Ты рядом с ним.

II. «‹…› Мира выпала из мира…»

‹…› Мира выпала из мира.

Остановлен самокат.

Только линии пунктира

продолжают вытекать

из — несказанного вовсе —

неизбывного — всего.

Если месяц — то ноль/восемь.

Это август. Блик стрекоз

вновь из прошлого ударил,

тронул имя холодком.

Если цвет: конечно, карий;

уходить — так целиком

в неизведанные кем-то

коридоры. Наугад

ты — оставила мне лето.

Остановлен самокат,

остановлен — раньше срока.

/ты читаешь между строк?/

Смерти нет. И — нет итога —

только луч. Вернее, Бог.

III. «‹…› ты оставила мне лето…»

‹…› ты оставила мне лето,

ветку воздуха. Теперь

за небесным турникетом

стынет облачная дверь.

По крупице — легче тени

/в бесконечности тебя/ —

я смотрю на лес осенний

в талой кромке октября.

Жив — до первого сугроба

/отмотать мечту назад?/ —

и слеза — течет у гроба.

По щеке текла слеза.

‹…› пусть бандана цвета хаки,

две косички /что на лбу/

не умрут во мне, мой ангел.

Я любил тебя. Люблю.

Марк Лешкевич

«Я верю цыганке: моё место в могиле…»

Я верю цыганке: моё место в могиле.

Ой-на-на съела лето и съест Новый год.

Давай начнём жить, пока нас отменили.

Сыграем в Чапаева? Чур, я за народ.

Будешь стрелять, и будешь любимым —

Новый Овидий. Искусство пожёстче.

Я верю богам, что руки умыли.

То — моя доля. Я — обманутый дольщик.

Я верю другим, что про тебя болтали,

Как ты раздавала, коль щедро просили.

Да как тут не дать, когда такие дали?

Дай же мне руку, моя Россия.

«Соберём дрова — наломаем дров…»

Соберём дрова — наломаем дров.

Мы всё чаще целуем вдов,

Шерим донаты на смерть врагов

И крестимся как попало.

Вот был узбек — значит, будет плов.

Был Очаков — будет и кровь, и ров.

Значит, у нас то была любовь

У котлована.

Щепки отныне — основа основ.

Кто бледен, как рис, тот всегда готов.

Мы теряем друг друга под тенью крестов.

И это для жизни уже не мало.

«А дети всё так же лезут на танк…»

А дети всё так же лезут на танк.

А в Волге снова нашли студента из Конго.

И в письмах, как присно, по-прежнему так:

То напомнят про свет, то призовут кого-то.

Словно и не было кислых щей,

Бубнящих про мир и второе из феты,

Про Тбилиси, Баку и порядок вещей,

Расставленных будто карпатским ветром.

Словно не слышал за жирным столом

Язвы про остров, бабу́шку и море.

Словно Армата оставила на потом

Софийский собор и дворец в Виланове.

Чу! Остался в обители лишь туман —

Из прошлого дня и но́чи февральской…

Да тихо пишется новенький «Котлован»

На карте Руси под двуглавой указкой.

Там же, на карте: тишайший пацан.

Прёт тише пера против чёрных Вольфсангель.

Ниже травы, будто кончил дацан,

Решает вопросы на западном фланге.

А здесь всё по-прежнему. Дети рисуют танк.

В Волге снова нашли студентку из Конго.

И в письмах, как раньше, бедлам и бардак:

То забудут про тьму, то привезут кого-то.

Арсений Ли

«После смерти империи есть, всего ничего…»

После смерти империи есть, всего ничего —

Пара, быть может, или чуть более лет,

Когда можно практически всё, и наоборот, —

То, что было возможно раньше, теперь абсолютно — нет.

Можно выпить всю водку; перебраться в Крым;

Стать героем на ровном месте; продать страну

без особых последствий; временно умереть;

Взаимовыгодно проиграть войну.

Это время, когда не жить — легко,

значительно проще, чем жить и не умереть —

и есть свобода, а то, что придёт потом —

придёт потом, и не о чем будет петь.

«Отучившись на безвестном факультете…»

Отучившись на безвестном факультете

десять лет без малого, зачем,

не скажу, но где берутся дети,

как родится уголь на планете,

что с чего и кто за что в ответе,

я ещё способен объяснить.

Но куда уходят люди эти,

Нет, не те, не эти, а ВОТ ЭТИ,

И зачем, и как без них на свете,

Я не в состояньи объяснить.

CASTRUM

Странно даже представить, что скоро здесь всё умрёт —

КПП ослепнет, ВЧ замолчит вот-вот,

а полмира учившие петь о любви соловьи

возвратятся в пределы свои

неопознанным чудищем — обло, стозевно и…

Кислый мякиш предательства, чёрствые корки вины…

Штукатурка небес осыпается, ружья истёр кирпич.

Только глад, только хлад, и ничего опричь.

«Жалко, что не воевал? — не жалко, что не воевал…»

Жалко, что не воевал? — не жалко, что не воевал,

Не жалко, что нет окопных друзей, с кем в атаку вставал,

Словом, не знаю, как принято на современной войне,

знаю одно, наверное — эти в цене.

Бог меня сохранил — я никого не убил,

Но страшно, что есть другие — кто, и кого убили,

И кто не стрелять бы рад, да не повернуть назад.

Не стыдно, что не воевал? — стыдно, что не воевал,

Что мог бы прикрыть собою, однако не прикрывал

И не ловил предсмертный уста запирающий звук…

…Первыми станут последние средь горестей и разлук.

Лепестки

— Лети-лети, лепесток,

Через запад на восток,

Выше ноги от земли,

Будь по-нашему вели…

— Никогда больше не будет по-вашему.

по-донецки — будет,

по-лугански — будет.

Мороженое «Московское»

снова в Киеве будет.

А по-вашему — нет.

Света Литвак

«В районе Малая Камышеваха…»

В районе Малая Камышеваха[2]

работает система ПВО,

сбивает реактивные снаряды

системы «Смерч», системы «Ураган».

Взметают к небу взвесь любви и праха

ковры весенних полевых цветов —

салют во славу укрїньской зрады,

прискорбный вклад к нему добавят «Грады»

для пущей боли, для чумного страха.

Идут бои внутри Камышевахи,

южнее лисичанского котла.

Мысль краеведа, что сгорит дотла

помещичья усадьба Бантышей,

которая находится в Прелестном,

не даст уснуть до самого утра.

То улицу, то рощицу, то базу

нацбаты уступают раз за разом,

уходят из луганского села.

Их заявления о скорой перемоге —

отчаянный пропагандистский блеф.

По ним стреляют бронетранспортёры

и бьют мотострелки ВС РФ.

Уже сдаётся в плен тероборона,

и северодонецкая промзона

готова рвать бельё на белый флаг.

От недостатка боевого духа

дела у них идут из рук вон плохо.

Надежды их не стоят и гроша

на то, что возрастающие кратно

военные поставки США

спасут от неминуемого краха.

В бинокль видна Великая Камышеваха,

над ней сбит в воздухе Су-25.

Великая Камышеваха будет наша:

дубы, платаны, ясени и вязы,

жильё и несколько молочных ферм,

что чудом уцелели от пожара,

теперь другие слушают приказы,

бойцы подразделения спецназа

ведут зачистку в лесополосе.

Запечатлён как документ эпохи

навеки в опечаленных сердцах

гражданский подвиг командира Вохи,

который восемь лет провёл в боях,

от пули снайпера не уберёг себя,

эвакуируя людей из Волновахи.

У жителей Луганска и Донбасса,

из Кременной, Рубежного, Попасной,

Макеевки, Дружковки, Соледара

горит душа от каждого удара.

И в скольких сёлах, милые мои,

идут ожесточённые бои…

Влад Маленко

Дождь над Украиной

Вот Гоголь посыпает пеплом нос,

Скрепя пером убитой трясогузки.

Он божий дар переводил на русский,

Таинственный и светлый малоросс.

А вот стоит Булгаков под дождём.

Его Господь не обделил гостинцем.

Считаться он не может украинцем,

Хоть в самом центре Киева рождён.

Ахматову и дети отличат

В Одессе от иной словесной ваты.

Стихи её “на мове” диковато,

Нелепо, согласитесь, зазвучат…

Испуганный славянский имярек

За пазухой в ночи глаголы прячет.

Над Украиной Бог по-русски плачет

И превращает слёзы в белый снег.

Юго-восточное

На какую печку удобнее Емеле лечь,

Чтобы думалось просто да спалось легко?

А под Луганском на лугу в корову угодила картечь.

Потекло из вымени красное молоко.

Хипстер совершает буддийский обряд —

Дышит сладким запахом анаши.

А в Славянске в школе первого сентября

Выбиты все стёкла и нет ни души.

Океаном любоваться хорошо на закате.

В Москву позвонить — покормлен ли кот…

А есть такой городок — Краматорск, посмотри на карте.

Там чернокожие капралы взорвали консервный завод.

Новости войны на завтрак.

Это какая серия?

Та, где пятилетний мальчик умирает в Донецке от мук?

По ком звонит колокол?

По ком работает артиллерия?

По Москве, сестра.

По Сибири, брат.

По России, друг.

«А добро должно…»

Петру Лундстрему

А добро должно

быть со скрипкой и БТРом,

Чтоб «ба-бах» уступило когда-нибудь место Баху!

Но за восемь лет не увиделся Крым со Сбером,

И поэтому я не кричу о любви по взмаху.

Между серой хрущёвкой и

в сотни гектар поместьем

Ходят сестры — Мечта, Победа и Справедливость,

А для них собирают концерты, кричат «Мы вместе!»

Чтоб сквозил позитив, двухтысячная игривость.

Не сработали порно, фейсбук и сосиска в тесте,

Хорошо хоть «Бессмертный полк» не покрыли лаком.

Между серой хрущёвкой и в сотни гектар поместьем

Окопалась Россия, скучая по красным флагам.

Так води же смычком

да по скрипке своей

распятой,

Пусть Иван Себастьян изумляется паки, паки.

Нам в тылу победить бы барыг, и тогда солдаты

Возвестят о победе

на самом краю атаки.

Катюша

Там, где косогоры

отутюжив,

Мы врагов прогнали

наконец,

Выходила на берег Катюша

Посмотреть на Северский Донец.

Выходила,

песню заводила

Про степного сизого орла,

И про то, как вновь

Саур-могила

флагами Победы

расцвела.

Ой ты, песня девушки советской,

Ты лети за ясным солнцем вслед,

И бойцу из города Донецка

От Катюши передай привет!

Стихнут к сентябрю раскаты грома.

Наш герой вернётся в отчий дом.

И тогда на улице Артёма

Мы на свадьбе Катиной

споём:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой.

«Вчера мы заехали с…»

Вчера мы заехали с

Ромкой и Глебом

«За ленточку»,

как говорят.

Читали стихи под контуженным небом

Для самых весёлых ребят.

Архангелы сверху гудели спросонья,

Как поздний Высоцкий с кассет.

У Родины были бинты

на ладонях,

Но нам она хлопала вслед.

И там оставалась,

на пыльном Донбассе,

А мы с БТРов на бал

Теперь возвратились к московской пластмассе,

Гордясь, что никто

не зассал.

И Ромка коньяк закусил шоколадкой,

И спорили мы про ковид.

У всех же саднит,

и саднит под лопаткой,

Потерянным раем болит.

«Весна стоит в пальто коротком…»

Весна стоит в пальто коротком

И утешает, как умеет.

Не привыкай к военным сводкам,

А то душа окоченеет.

Не привыкай смотреть на карты,

Не то покроешься коростой.

Кто это время нам накаркал?

Чужой нездешний ворон пёстрый.

Хочу, как мальчик, взять рогатку

И победить в лесу волчицу.

К щеке часов прижали ватку,

Из цифры восемь кровь сочится.

Луна на Пасху ляжет решкой,

И смерть не выйдет на работу.

Москвичка в утренней кафешке!

Не привыкай к донецким фото.

Не то тебя железом тронет

Не в Волновахе, на Волхонке.

Ты слышишь, это время стонет

В обычной радиоколонке!

Отныне в церкви на Таганской

Россия будет ставить свечку

Блаженной бабушке луганской,

Не взявшей у фашиста гречку.

Игорь Малышев

«Доброе утро, Иван-царевич…»

Доброе утро, Иван-царевич.

Позвольте, я выдерну из вас торчащие стрелы.

Вам ни к чему лик жертвы, сыну русского офицера.

Идите в душ. Я отглажу ваш новый мундир.

Кровь поступать не будет. Так точно. Да, командир.

Похоже, пробито лёгкое. Прошу вас, глотайте кровь.

На встречах с иностранцами главное — не показывать боль.

Улыбайтесь, Иван-царевич, это смертельно важно.

Хуже смерти для нас — только вызывать жалость.

Мы непобедимы, пока Вы выплёвываете, будто пломбы, пули

На президентских встречах — в Лондоне ли, Кабуле.

Мы непобедимы, пока вы танцуете вальс с переломом ключицы.

И чело ваше чисто, как солнце, как песня птицы.

Кровь хлюпает в лёгких, будто повозка по гря́зи едет.

Мы — Север, Иван. Мы — непобедимый север.

Твёрдо знай это и продолжай улыбаться

Западу и Востоку. Улыбающихся не боятся.

1613

Что, пан, хороши костромские леса?

Как смерть красна и как ночь ясна.

Что думает пан, скоро ль будет весна?

Что вам сквозь рёбра лучше, берёза или сосна?

Выглянет весна незабудкой из ваших глаз.

Наша земля всех любит, полюбит и вас.

Всему своё время, пан, всему свой час.

Отпою вас прямо сейчас я на первый глас.

Всё одно не поймёте, басурмане, скопцы и воры.

Не увидеть весны вам нашей, хоть лес и полон коры.

Разводите костры, пейте кровь друг у друга, как псы.

Не увидеть весны вам нашей! Не видеть весны.

А я прорасту опятами, мхом, можжевельником.

Полечу прямо на небо пыльцой от ельника.

Того самого, что из ваших рёбер пророс.

Вот и самая глушь. Добралися. Спаси Христос.

1943

Чёртова страна! Огромная волчья яма.

И мне, знаешь, не странно, совсем не странно.

После Наполеона, Чингиз-хана и всех Лжедмитриев

Какого чёрта мы вообще тут высадились?

Фюрер… Наш фюрер… Его бы в эту лесную сторожку

С «вальтером» и полупустым магазином пред ледоходом волжским.

У меня подмышкою номер, меня разорвут на части.

Форма СС эффектна, но к чёрту такое счастье.

Они превратят меня в пыль, эти бородатые, небритые русские.

Да, в этом есть свой стиль. Этруски бы оценили.

И не только этруски.

Но я не хочу быть пылью. Не к лицу белокурой бестии

Путников укрывать сапоги и в собачьей путаться шерсти.

Четыре патрона, штык-нож и ранение в правую ногу.

Холод трогает кости, мясо открытое трогает.

Звёзды звериные русские смотрят в окно сторожки

Сквозь иней и лапы елей. По полу топают ножки.

А, это домовой! Вот и бред. Вот и бред начинается.

Домовой тёмные открывает глаза и надо мною склоняется.

Дышит в лицо теплом, хлебом и полными яслями.

А мне кажется, пахнет одеколоном и венскими вафлями.

Русский домовой — бородатый, нездешний, страшный.

В глазах его волчий вой и разверстая небу пашня.

В бороде его мыши, стрижиные гнёзда, сверчки.

Он смотрит сквозь интеллигентские треснутые очки.

Он кладёт на кадык мне руку и сжимает железные пальцы.

Хочется очень проснуться, но некуда мне просыпаться.

Луна приходит в окошко, но темнеет в глазах.

Я взвожу курок и ствол морозный сжимаю в зубах.

«…И вдруг я понял: ничего не жаль…»

…И вдруг я понял: ничего не жаль,

Себя, остановившееся время,

Любви не знавшее крапивы дикой семя

И синюю неведомую даль.

И вдруг я понял: никого не жаль,

Романтиков и циников прожжённых,

Цветов и в них весёлых насекомых,

Тональ не жаль и с ним не жаль нагваль.

Шатается родимый Вавилон,

Останкино и Эйфелева башня.

Мы мясо злое, скифы, мокша — Рашка.

И ничего не жаль. Как глупый сон.

«Снегопад накрывает площадь моей страны…»

«Сердце собачье моё…»

Сергей Есенин

Снегопад накрывает площадь моей страны —

Огромный, как плащ Богородицы и злоба волчицы.

Здесь случается только то, чего не может не быть,

И то, что больше нигде не может случиться.

Пой, моя родина, пой, моя волчица.

Прямо в лицо снегопада.

Будто в ворота ада

И небесного града бойницы.

Всё сойдёт тебе с рук,

И слезинки детей,

И скулёж собачий,

Победивший не ждёт вестей,

А проигравший не плачет.

Что там свети́тся в твоей диадеме, моя родная?

Души предков, и каждая чуть живая.

Но живая. Превозмогая холод.

Моя безжалостная страна

Знает лишь память и голод.

И каждого помнит,

Наращивая смертность.

И каждому верность блюдёт,

Походною случкой греясь.

Водкой заливая раны и мироздания чёрные дыры.

Все мы здесь ненавидимые и родные.

И камень бросим, и последний кус хлеба собаке,

И биться будем, тренируясь к последней драке.

Но тёплое, вроде щенка, будет биться где сердце.

Да, вырастет в сучье-волчье, но, как ни смейся,

Не богохульствуй спьяну и не кобенься,

Сердца другого нет. Или просто нет сердца.

Дмитрий Марзан

«Стрелять ракетой в супермаркет…»

Стрелять ракетой в супермаркет —

Так кто-то борется за мир,

Как в сумасшедшем луна-парке,

Мир превратился в страшный тир.

И лепестки летят на землю

Не с увядающих цветков —

Звучит кровавою капелью

Круженье этих лепестков.

Стрелять ракетой в супермаркет,

Больничный корпус и роддом…

Весь мир построив на теракте,

Как жизнь устроишь ты потом?

«Для Украины — один город убыл…»

Для Украины — один город убыл,

А для России Мариуполь — плюс один.

Здесь проявили мужество и удаль

Герои новых песен и былин:

Им удалось трехглавого дракона,

Сжигавшего их Родину дотла,

По всем заветам ратного канона,

Загнать на дно кипящего котла.

Из затхлых подземелий Азовстали,

Смирившись с незавидною судьбой,

Выходят те, что безоружных гнали,

А с ними — Украину на убой.

Безумный Ирод снова просчитался.

Уходит прочь пугающая мгла.

И как бы враг коварный ни старался,

Вновь Мариам младенца сберегла.

Вадим Месяц

РУССКАЯ ВЕСНА

Севе Емелину

Киоск «Домашняя самса»

во тьму глядит совиным взглядом.

Вокруг щетинятся леса.

Смотри сюда. Встань к лесу задом.

Кто в этом домике живёт?

Кому игриво строит глазки?

Всмотрись в мой втиснутый живот,

предельно чуждый женской ласки.

Я нынче голоден как волк.

Паёк госдепом разворован.

И мой родной гвардейский полк

в ночном депо расквартирован.

Нет, мне не надо гашиша.

Давай поспорим плодотворно,

что я затвор от калаша

мизинцем левым передёрну?

Мы на свободу выйдем враз,

когда почувствуем свободу,

зажав в руке боеприпас,

ну, а в другой — святую воду.

Мы шли, швырнув на материк

букеты сонных незабудок,

и жгли гуртом ларьки барыг

и теремки ментовских будок.

Мы помним всё. Визгливый лад

иуд, поющих из засады…

отчизны траурный парад,

сдающий ярмаркам награды.

Нам больше нечего терять.

Товарищи, мы станем братья!

О, сколько можно повторять:

придите в мирные объятья!

Вставай, огромная страна,

не пожалей на свадьбу денег.

Неужто, русская весна,

я твой счастливый современник?

Кузбасский посёлок

Отцу

На белом свете, в дальнем далеке,

на празднике цветов в шахтёрском городке,

где птицы с горьким щавелем дружили,

где плачет мастерица в туесок

и пёстрая лошадка греет бок,

а нас поцеловали и забыли,

и мы гуляем с куклой на полу,

и так тепло — и скоро быть теплу,

неслышному, как матушкины слёзы;

на станции гармоника дурит,

и возле костыля сапог блестит,

черно и жадно дышат паровозы.

Всё так давно, и будто не про нас.

Мой милый, добрый день — весёлый час,

нам снова ждать то счастья, то парома;

и плачется, и верится едва,

и нет ни простоты, ни воровства.

Была война. А мы остались дома.

«Прийти с невестой в южный городок…»

Прийти с невестой в южный городок,

дойти пешком до маленькой кофейни,

где кофий воскуряется трофейный,

вплетаясь в моря тонкий холодок.

Стать незаметней, чем её наряд:

все эти стёжки, вытачки и строчки,

сводившие с ума поодиночке,

теперь пускай морочат всех подряд.

Здесь рядом звон гитары, скрип шаланд.

Гортань матроса вздулась, как акула.

Вот девочка на пуфике уснула,

с неё забыли снять огромный бант.

Мы в ней находим собственный талант,

мы встали по бокам для караула…

Мы медленно читаем её сон,

как чёрно-белый сказочный гербарий.

Постой. Прости. Мы рождены в кошмаре.

Оставьте нас. И все отсюда вон.

Не плачь. Беги. Вчитайся между строк.

Вот крики солдатни, обрывки арий.

Вся философия осталась в будуаре.

Вот тебе — Бог, а вот — порог.

Лишь дурачок картавит на гитаре:

«Прийти с невестой в южный городок».

Песня

Александру Ерёменко

Полыхнёт окно прежней болью.

Я склонюсь плечом на ограде.

Ты встречай меня хлебом-солью

в самом красном своём наряде.

Шумные леса облетели,

дальние моря расплескались.

Не держи себя в чёрном теле —

мы одни с тобою остались.

Разве простынями по хатам

ветер взаперти не гуляет?

Детушки твои по солдатам —

кто же нам теперь помешает?

Женихи твои по могилам.

И давно убит командир мой.

Милая, зови меня милым,

расплетая косы за ширмой.

За венцы да новые банты

атаман тебя не накажет.

Пусть над ним в раю его банды

чёрными знамёнами машут.

Пусть ему в раю под заслуги

на три дня вручили невесту.

На три дня до нашей разлуки

душу горем бабьим не пестуй.

И от разговора с обманом

на крыльце стоять было скользко…

И большак клубился туманом

в ожиданье лютого войска.

Часики грызут сахарок

Часики грызут сахарок,

зубчики сточили на нет.

Всё, что заготовлено впрок,

высветил полуденный свет.

Ножики призывно блестят,

вылетает пар из кастрюль.

Со стены уныло глядят

дыры от гуляющих пуль.

Молодых накрашенных губ

на стекле краснеет печать.

Только захороненный труп

может бесконечно молчать.

Кто выносит сор из избы,

в ожиданьи звонких фанфар,

вносит в свою избу гробы

загрузить печальный товар.

Заказному в Киев письму

в ящике почтовом темно.

Эту вековечную тьму

создаёт на солнце пятно.

Оттеняет радостный смех

чёрная каверна в груди.

Главный неоплаченный грех

у тебя всегда впереди.

Война

Рубахи сотканы и сшиты

за день один и ночь одну

в них наряжаются бандиты

и молча скачут на войну

Вдогонку свадебным кортежам

в галоп летит лесной пожар

пока мы будущее нежим

прижав к груди свинцовый шар

И белых бабочек движенье

слепит глаза как первый снег

и это головокруженье

сквозит нашатырем аптек

И стук телеги слышен в полночь

гремя из каждого угла

еще немного — и на помощь

нас позовут колокола

Ты прислоняешь ухо к стенке

вникая в шорох тихих пуль

и Карлик Нос снимают пенки

у огнедышащих кастрюль

И оживает волк из глины

и злобным тенором поёт

мнёт в огородах георгины

и воду из могилы пьёт

Галиция

Нету выбора в хлипком таборе,

с горя скрипка стремится за море.

Мы с тобой становились старыми,

до рассвета стояли в тамбуре.

Отражались друг в друге лицами,

как зияния над божницами,

под русинской звездой в Галиции

свои судьбы вязали спицами.

Говорить мне покуда нечего,

кроме глупого человечьего,

коли сдуру услышал речь Его

и возвысился опрометчиво.

Мы кормились зелёной ягодой,

вспоминая прожилки яблока.

Ты была мне любимой ябедой,

сиротой на груди у бабника.

Нас сырые стога с оглоблями

звали в гости немыми воплями,

чтоб сложить в эту землю голыми

и укрыть ледяными волнами.

День Победы

Стеклянная пыль в глаза,

когда уже не до слёз,

когда — не тайком в леса,

а кубарем — под откос.

В пустыне пылает куст,

но нет от него тепла.

Не видно тревожных уст,

что шепчут мне из угла.

Вчера началась война,

а нынче — конец войне.

Победой гудит страна:

она уже не по мне.

Забудь колокольный звон,

когда куличи красны,

а вспомни мертвецкий сон

на прелом боку весны.

На кладбище чёрный грач

могилу твою разрыл.

В стакане дрожит первач,

дрожит до разрыва жил.

Дмитрий Молдавский

«Русской армии слава и сила…»

Русской армии слава и сила

предводима рукой Михаила

и укрыта Его же крылом.

Он хранит нас на море, на суше,

Он спасает и жизни, и души.

Сатана же идёт напролом.

Он не знает ни дружбы, ни чести,

но при помощи страха и лести

собирает ватагу свою.

Для него вы не воины — мясо,

и не даст никому из вас он

победить ни в каком бою.

«Даже если мы предадим…»

Даже если мы предадим,

всё равно они победят.

Просто будет труднее им,

просто больше убьют ребят.

Но когда кровавый их труд

наша высмеет сволота —

не окажется ли им тут

горше, чем показалось там.

«Вы сидите в подвалах, гниёте в окопах…»

Вы сидите в подвалах, гниёте в окопах,

обречённо бросаетесь в бой.

Обещанием жизни вас манила Европа,

а сама погнала́ на убой.

Вашим по́том и кровью политые земли

нынче кормят одну немчуру,

что свинцовым дождём ваших прадедов семьи

поливала на Бабьем Яру.

От такого полива, из такого посева

как плеве́лы подняться смогли?

Вспоминайте Евангелье: справа и слева

Божьи ангелы с жатвой пришли!

Пасхальное

Тот, по чьей молитве Лазарь воскрес —

верь не верь, но так говорят, —

Он один, как перст, Он несёт свой крест

и будет на нём распят.

Раздралась завеса, и тьма окре́ст,

и камень гробов разъят.

Но Иуда выдаст, а дьявол — съест,

и Он отправится в ад.

Он каждый год в одну из суббот

оказывался внутри.

Хозяин щерил зубастый рот

и требовал: «Говори!»

Но сомкнув уста — суббота свята —

Он дожидался утра,

а дальше свет! И смерти нет!

И вынесены врата!

Две тысячи лет Он один ходил,

а сегодня ведёт десант.

Их не остановят ни Javelin,

ни Bayraktar, ни нацбат.

Они опустятся в глубь глубин,

достигнут сумрачных врат.

«Батя, заходим! Гиви, прикрыл!

Работаем, брат Ахмат!»

И днесь не дрогнет ничья рука,

сжимающая АК.

А смерть никому из них не страшна,

поскольку всего одна!

Засовы сбив, раскидав щиты,

они ворвутся во двор.

И гарнизон подожмёт хвосты,

кто мешкает — тех в упор!

Посадят в автобусы весь мирняк,

пленных возьмут в кольцо.

И ад опустеет. Аминь, будет так!

Пасха, в конце концов.

Дмитрий Мурзин

«Опять страна валяется в канаве…»

Опять страна валяется в канаве,

И снова нет в отечестве пророка.

О подвигах, о доблести, о славе

Не стоит слушать разговоров Блока.

И Тёркина менять на переправе,

И забывать, что Родина — не слово.

О подвигах, о доблести, о славе

Нам лучше разузнать у Гумилёва.

«Мама, мне снилось поле…»

Мама, мне снилось поле,

В поле гуляла пуля.

Было ей там раздолье,

Было ей там июлье.

Было ей там раздолье,

Было чем поживиться.

Птицы ушли в подполье.

Люди стали как птицы.

Мама, мне снилось лето,

Пчёлы, солнце в зените,

Первая сигарета,

Прожжённый свитер.

Старая радиола,

Бал выпускной и танцы…

Мама, мне снилась школа…

К чему покойники снятся?

Пальцы блогера

«Ваши пальцы пахнут…»

А. Вертинский

Пальцы пахнут никотином,

Мышкою, клавиатурой,

Пальцы пахнут Украиной,

Кровью, гарью, миной-дурой.

Пальцы пахнут Волновахой,

Славянском, Донецком, Счастьем,

Пеплом, Горловкой, и прахом,

И расстрелянной медчастью.

Сиротой, убитым сыном

Да непризнанной виною.

Пальцы пахнут мертвечиной,

Мертвечиной и войною.

«У теории струн оборвав струну…»

У теории струн оборвав струну,

Афанасий Фет идёт на войну.

Фет идёт на войну, и дрожит планета

От тяжёлых шагов поэта.

Непривычно собран, изрядно лют

Фет идёт туда, где ненаших бьют.

Чтобы мир воцарился среди Евразий,

На войну идёт Афанасий.

…

Так в какой руке у меня конфета?

Разожму кулак. Ни войны. Ни Фета.

Олеся Николаева

НЕНЬКА

Ты отражаешься в кринице то бабкой

с костяной ногой,

то дивчиной в снопах пшеницы, то тёткой

с фиксою стальной,

то сине-жёлтою наядой, то ворожейкой с пауком,

то потаскушкой низкозадой, то феминисткой

с мундштуком…

Москаль тебя увидит криво, а иудей —

сквозь решето,

поляка манит лишь нажива, а немца —

неизвестно что!

…Но, ненька, не твои ли вены набрякли

в синих узелках,

чтоб ты искала перемены в прыжках,

ужимках и плевках?

И не твоя ль набухла жила на дряблой шее

сгоряча,

чтоб, как хмельная, ты блажила,

ногами гневными суча?

И чтоб, расчёсывая цыпки, ловила

с преданным лицом

иезуитские улыбки над униатским простецом?

На глупую твою гордыню — в печи огонь,

в жаровне чад, —

тебя, как куру, как гусыню, вот-вот общиплют

и схарчат!

Ни примиренья, ни прощенья,

когда во власть вошли, как рать,

одни инстинкты поглощенья:

хватать, жевать, глодать, глотать!

…Как ты стояла руки в боки, качалась

с пятки на мысок —

всё смоют реки и потоки, зароют в глину

и песок.

…И будут петь всё так же птицы над бабкой

с костяной ногой,

над дивчиной в снопах пшеницы, над тёткой

с фиксою стальной

и над рекламною наядой, над ворожейкой

с пауком,

над потаскушкой низкозадой, над феминисткой

с мундштуком;

над русским сном, еврейской манной,

над польским призраком тоски

и над Германией туманной, твоей кончине

вопреки!

Рифма

Война рифмуется с виной,

и со страной, и со струной,

когда с надрывной скрипкой

встречается смычок больной…

Война рифмуется со мной,

растерянной и хлипкой.

Но рифма ведь — не просто так:

не только путь, не только знак

и звуков совпаденье:

там свет вверху и тьма внизу

вдруг вспышкой сходятся в глазу

для нового виденья.

Владенья нового! Двоясь,

живой с живыми ищет связь —

дуэта, перебранки…

Глядишь, а мир — как будто взвесь,

он прикреплён к корням и весь

переплетён с изнанки.

…О рифма! Как она порой

с напарницей вступает в бой:

и дразнит, и кошмарит.

Аж крови вкус на языке,

и в материнском молоке

козлёнка сдуру варит…

Войной — она идёт за мной,

пугая тёмной крутизной,

раскинутой кромешно.

И получается — война

срифмована, предречена

и — неизбежна!

На Донбассе

Раньше они лишь в общей могиле лежать могли б:

в лагерном рве человечье мясо,

а теперь бок о бок отстреливаются из-под глыб

гибнущего Донбасса.

Раньше один другого к стенке б — кровав закат

Родины, по сторонам распятой.

А теперь они вместе хоронят своих солдат,

убитых в Ясиноватой.

Бездна с бездной сошлись. Шаг в шаг и плечом к плечу.

Ангельский хор поёт — высоко и чисто.

С общей молитвой теперь ставят свечу

за воинов — коммуниста и монархиста.

…Ненависть, преображайся в любовь, как лёд —

в лёгкую воду, в пар, и в туман, и в дымку,

в облако, возносящее весь народ:

в белых лохмотьях каждый,

и все — в обнимку!

«В глазах как будто дым плывёт…»

В глазах как будто дым плывёт,

и в жилах кровь кипит,

и птица Сирин не поёт —

клокочет и хрипит.

Нет, не поёт, а говорит,

ветрами шевеля:

— Там русская земля горит!

Горит твоя земля!

Всмотрись, закрыв глаза: вокруг

сквозь сумрака сумбур

чернеют очертанья рук

и контуры фигур.

Как будто молят: умири

качнувшийся отвес —

войну, которая внутри,

ниспавшую с небес.

Здесь бес над ангельским пером

глумится, сея тьму,

но небо лунным серебром

глаза слепит ему.

И Ангел, выходя вперёд,

с размаха бьёт в кимвал,

глаголя:

— Это мой народ,

Господь его мне дал!

Его водить, его хранить

поручено мне впредь,

пусть узок путь его, как нить,

и тесен день, как клеть.

Звучи, кимвал! И пусть не спит

мозг, сердце утоля:

— Там русская земля горит,

горит моя земля!

Дети Донбасса

Что ж ты, как яблочко, катишься, котишься,

в ров упадая ничком?

Ах, Украина, когда ж ты воротишься,

пусть и с подгнившим бочком?

Здесь за тебя литургии заказаны,

спеты молебны, поверь,

и панихидами общими связаны

братья навеки теперь.

Слышат теперь твои дети убитые

заупокойный Собор,

смотрят, пеленами смерти увитые,

в щель меж мирами, в зазор.

Пробуют крикнуть в него, в полнолунную

ночь, но не звуки, а дрожь:

— Что же ты самоубийцей безумною

голову в петлю суёшь?

…Выкурить эту б заразу смертельную,

эту дикарскую сныть,

и самопальную, и самодельную

пушку возмездьем забить!

Чтобы над адом разбуженным, вырытым

Архистратиг Михаил

каждого, кто здесь челомкался с Иродом,

мёртвой водой опоил.

Игорь Никольский

«Мы это видели в фильмах о прошлой войне…»

На события в Одессе

Мы это видели в фильмах о прошлой войне.

Нынче сюжеты нисходят с экранов на нас.

Снова в истерзанной страхом и горем стране

Ожили призраки прошлого. Пробил их час.

Дом подожжён, остаётся немного минут.

Прыгай в окно, ты же хочешь спастись от огня.

Тени на улице радостно замерли. Ждут.

Семьдесят лет они ждали, фортуну кляня.

Маска упала. Под ней не осталось лица.

Приготовления сделаны, выбрана цель,

И, вместо касок родного для глаз образца,

Ты на секунду увидел немецкий штальхельм.

Тени внизу ждали долго, и вот их удар.

Почерк знаком до мурашек любому для нас.

Прадеды их, поджигая визжащий амбар,

Делали то же, що правнуки роблять сейчас.

Дым разъедает глаза, разъедает страну.

Сволочь-История старый проходит вираж.

Ты оказался у этих событий в плену…

Некуда деться от смерти, поймавшей кураж.

Там, за окном, сотни на́литых заревом глаз.

Что же, шагай, хоть и будут шаги нелегки.

Прадед твой так же, как ты, в этот гибельный час

Из полыхающей хаты бежал на штыки.

«Мир не будет таким, как прежде…»

Мир не будет таким, как прежде.

Он не верит пустым словам.

Воля к ярости правит. Между

Двух отечеств застыл я сам,

Между Питером и Херсоном,

Между Новосибирском и

Волновахой… Мы — дети стона.

Все мы — русские. Не юли.

…Нам не нужно, что было раньше.

Через боль, да по всiй землi.

Остальным же — да будет страшно.

Все мы — русские. Не юли.

…Перечёркнуты танками пашни,

Чьи-то дочери и сыны…

Нам не нужно, что было раньше.

Мы для будущего рождены.

«Мне не объять необъятное…»

Мне не объять необъятное.

Издали б оценить…

Я бормочу невнятное.

Рвётся раздумий нить.

Мне не увидеть незримое —

Выжженный горизонт.

Без надоевшего имени

Кто-то уходит на фронт.

Мне не услышать неслышное —

Разве что скрип берёз,

Разве что град над крышами,

Разве что стук колёс.

Я опоздал ко времени.

Время летит вперёд.

Я — из немого племени.

Кто же меня поймёт?

Кто разберёт мычание

С плачем и матерком?

Золото — не молчание.

Золото — в горле ком.

Выстрелы автоматные

Будят степную гладь.

Мне не объять необъятное.

Родину — не объять.

«Ничего я в жизни не пойму…»

Ничего я в жизни не пойму,

Созерцая смерть и кутерьму.

Было ж просто: вечером — закат.

Поутру — надежда, автомат.

Пусть всё будет просто у ребят,

Что в герои новые хотят.

За спиною — первая верста.

Мы вчера забрали Азовсталь.

Пусть всё будет очень хорошо —

Дед же как-то с той войны пришёл.

Дед же как-то смог уговорить

Смерть свою на краешке зари —

И вернулся, скрючен и упрям.

Время выползать на свет из ям.

Вот идёт рубить и помирать

На Бахмут и Славянск наша рать.

Рать пойдёт туда, куда пошлют,

И увидит праздничный салют.

Грохнет так, что каска набекрень,

По доспехам облачным, кистень.

…Я смотрю небесные цветы

Посреди степей и пустоты.

Кровь, как встарь, красна и горяча.

Нынче наши взяли Лисичанск.

Выдыхает старый террикон —

Выигран сегодня страшный кон

У планеты, что лежит во лжи.

Будущее нам принадлежит.

Вот оно — хохочет и ревёт.

Вот оно — горячее, своё.

Вот решили — плюнуть да посметь.

Вот бежит от нас, пугаясь, Смерть.

Алиса Орлова

«Прекрасные люди с хорошими генами…»

Прекрасные люди с хорошими генами

Режут и режут нас автогенами.

Хорошие люди с прекрасными лицами

В головы целятся передовицами.

Люди приличные, рукопожатные

Заняты залами, заняты жатвами,

Сыром, хамоном и редкими винами.

Мир замирает смертями невинными:

«Ладно… не надо… они всё же наши…»

Всё оправдает бескрайняя Раша.

В сером платке и в обугленном ватнике…

Только без паники, слышишь? без паники…

«Мы выходим — сами не поймём куда…»

Мы выходим — сами не поймём куда,

То ли в поле, то ли в русский космос.

Только стонут вслед стальные провода,

Только вышки GPS стенают в голос:

Целься… пли… за нами рубежи,

За которые Сусанин не водил их…

Там лишь — тишь, бараки, гаражи.

Выше, плотники, стропила и кадила!

Свет созвездий, битое стекло

На задворках маленькой планеты…

В бой идёт заморское мурло,

Байрактары в пальцах — что кастеты.

Но над всем огромный, как Ничто,

Ледяной пустыней покрываем,

Русский Бог в поношенном пальто

На руках с небесным караваем.

Танки

Есть на свете не связанные сюжеты,

Просто разные повести.

У дороги мальчик дежурит где-то

В Белгородской области.

Он встаёт пораньше, на завтрак манка,

И бежит на улицу —

Посмотреть, как тянутся к югу танки,

И на солнце щурится.

Там, в котлах, южнее от той обочины,

В запорожской пропасти,

Танки сходятся, раскурочены,

Воздух рубят лопасти.

И такой же мальчик не спит в объятиях

Ночи угольной,

Распростёртой над городом Богоматери —

В Мариуполе.

Небо жжёной сползает кожей,

Кровоточит язвами.

Есть сюжеты — внешне вроде похожи,

Но никак не связаны.

Он домой приходит, на ужин каша,

Мама улыбается.

И Алёша спрашивает: как там наши?

— Возвращаются.

«Что говорят уходящие на войну…»

Что говорят уходящие на войну?

С вещмешком на плече, с иконкой в нагрудном кармане…

«Дай в последний раз послушаю тишину…»

«Передай привет маме…»

«В новостях услышишь — неправда, что я погиб:

Я ещё вернусь — не солдатом, так вешней птицей…»

Там, где жили мы, — вырастает огромный гриб.

И в стерильном небе

отражаются наши лица…

«А те, кто не дожили, — вам и не надо…»

А те, кто не дожили, — вам и не надо

На это безумство смотреть.

Вы в царских чертогах бескрайнего сада,

Ну что вам измена и смерть?

Вы ждёте — ликуя, столы накрывая,

И солнце сочится смолой —

Как те, кто в единственном шаге от рая,

Вернутся, как дети, домой…

Русские голоса

Внезапно кончается чёрная полоса.

И в светящейся глубине, на дне большого и белого

арктического безмолвия начинают звучать русские голоса:

поначалу — тихо и как-то несмело, но

постепенно всё громче, в них ещё чувствуется печаль —

«мы так долго молчали» — шестерёнки веков поскрипывают,

словно кто-то достал из серванта пыльный хрусталь

и накрыл на стол, и при этом украдкой всхлипывает:

ведь придут — не все,

доживут — не все,

доползут — не все.

И зияют места пустые бойниц глазницами…

Смерть по русскому полю катится

на чёртовом колесе

между школами и больницами

Мелитополя, Харькова, Горловки — напролом —

в обожжённые руки раненого Мариуполя,

но уже расцветает радость над тем столом

золотым Воскресенским куполом.

И стоит, лепестки роняя, вишнёвый сад.

А его поливают градом, взрыхляют пушками…

И зияют места пустые, как двери в ад,

но садятся за стол меж нами Достоевский с Пушкиным,

и смеётся Бродский, и Лермонтов снова юн,

прибывают люди, гудит, оживая, улица,

открывают окна: «Тсс, Высоцкий коснулся струн!» —

Пётр Ильич благосклонно молчит и на солнце жмурится —

«Да и Бог с ней!» — пусть у ног окурком корчится чёрная полоса

и под визг снарядов срывается в междометия…

Но звучат всё громче, звучат всё крепче — русские голоса.

И уже не гаснет Вечный огонь бессмертия.

Алексей Остудин

Паренёк

В каком посёлке, городе, стране

старухи кашеварят на кострах,

где пищевая плёнка на окне

и дверь на всякий случай нараспах,

ревёт сирена, скрученная в жгут,

попробуй до подъезда добеги,

когда округу хаймерсами жгут

засевшие в Авдеевке враги,

а город пропадает, но живёт,

с мопедом завозился паренёк,

ему плевать, казалось, на прилёт —

передохнуть под мальвами прилёг,

родившийся в румяных нулевых,

родную землю так успел обнять,

что сволочам не то что у живых —

у мёртвых не суметь её отнять.

Разведка

Разрывами в тучах раздета,

ударилась полночь в бега,

берёзы торчат из балета,

как бледные ноги Дега,

не месяц — рубец от стамески,

не звёзды — опилки от гирь,

хворает капель в перелеске,

и кровососущий снегирь

глядит, как растрёпанный воин

на службе весны строевой

ремень оглушительный сдвоил

и хлопает над головой,

ему ликовать есть причина

с земли возвратившись ничьей,

а то, что осколками в спину —

тяжёлое дело врачей.

Очкарик

Ночь налево, направо пока река,

жёлтый месяц, в один киловатт,

разгорается в линзах очкарика,

что на деле — сорвиголова,

рвут подсолнечник трассеры плётками,

за врагом обнаглевшим следя,

он забил с передка улепётывать —

вызывает огонь на себя,

пусть дадут не совсем аккуратненько,

пусть не всюду во вражью броню,

убеждает оглохших соратников:

отходите, а я догоню,

сколько против природы ни рыпайся,

обживаешься здесь и сейчас —

на руках, по ухабам и рытвинам,

притащили героя в санчасть,

где хирург поучает конкретную

медсестру, матерясь слегонца, —

не греми в головах инструментами,

напугаешь до смерти бойца.

Туда и обратно

Ты знал, пока учился на пятёрки,

в координатах фауны не задан,

что на востоке жрут друг друга орки,

а эльфы переехали на запад,

уменье насолить родному брату

давно не пальма первенства, а шельма,

переберёшься в новый инкубатор,

чтоб не сгореть огнём святого Эльма,

пора бы, возлюбив своих соседей,

усвоить карму лузера как норму,

с рогатиной наехать на медведя —

не сусликов выплёскивать по норам,

и, на Донбассе выгрузившись скопом,

не кипишуй, цыплёнок конопатый,

когда над перевёрнутым окопом

нависнут яйца русского солдата,

ребята в пыльных шлемах спросят строго,

товарищи в будёновках серьёзны —

когда ты, дурачок, поверишь в Бога,

не зря же над тобою эти звёзды,

а если не успеешь оглядеться,

покатишься в туман по комьям глины

туда, где самый случай вспомнить детство

и отбивную в форме Украины.

Домой

Обижена невеста-недотрога,

такое обещал и был таков —

прочавкала по лужам от порога

колодезная цепь его шагов,

в черёмухе разлуки дни тонули,

сошла клубника, мы и не следим,

вернулся тёплым вечером в июле

порывом ветра, только не один,

над головой гроза трещала сухо,

гром в тучах буксовал, как самосвал:

«не верь досужим домыслам и слухам,

я, милая, почти не воевал» —

друзья и полевые командиры,

выстраивались молча позади,

и пролетали ласточки сквозь дыры

медалей «за отвагу» на груди.

Подсказка

Тлеет горизонт, прикрыт неплотно,

звёзды сквозняком разорены,

заждалась подельников работа —

утренняя каторга войны,

стрекотать кузнечики не рады,

суслики не пикнут ни раза́ —

режет слух осколочная правда,

небо наезжает на глаза,

напрягает выхлоп редкой птицы

что до середины прилетит,

тепловой ловушкой колосится

«терминатор», выскочив в зенит,

степь такой золой отнерестилась —

ливень за неделю не проест,

и вооружённый чей-то силос

в землю возвращается окрест,

надоест торчать в одном квадрате —

приползай, Волшебница, сюда,

где своим предателям не платят,

чудом сохраняя города,

где великовозрастные дети,

скомканной реальности близки,

не срывают цветик-семицветик,

потому что мины-лепестки.

Прощание в июне

Черёмуха ощупывает воздух,

натягивает вожжи проводов,

навстречу ветру, сгорбившись бесхвосто,

покачиваться ворон не готов,

вокруг не облака — охапки охры,

разрыв-трава в полях гоняет блиц,

где чайки начались от куриц мокрых,

стрижи — от диетических яиц,

выклёвывает звёзды злая цыпа,

сомкнула строй обиженная рать,

в начале было слово, а не цифра —

поэтому понтов не сосчитать,

беспечных сопланетников пугая,

с какого боку их ни засвети,

в телегу правды долго запрягаем

чудовище сверхзвука по пути,

колеблющихся первыми не тронем,

пока, не на игрушечном плацу —

сдаётся до последней капли крови

клубника в поле русскому бойцу.

Семён Пегов

Гумилёв

То не хлещет толпа разъярённая

От жестокости влажный рецепт,

То музы́ка ревёт похоронная —

Из отряда ушёл офицер.

Впредь его косогорые контуры

Оголтело съедает земля.

Между клетями вечные конкурсы

Для создания мифа и для

Утверждения прочной геральдики —

Символ Веры и верная степь.

От Урги до кочующей Балтики

Всё пытался потрогать успеть.

Вдоль пути испражнения вечности

Помещались в резервуар

Отчуждённости. В дыме Отечества

Тьму Отечества прозевал.

Его будто на прочность проверили,

Сколько в степь от себя ни беги —

Мы избили природу империи,

Как в походе свои сапоги.

Падаль века легла увертюрами

Прямо в рьяную оперу дней.

Где-то между Китаем и тюрками,

Где-то между зелёных огней —

Кроме чести и знака нагрудного,

Были стать и солдатский анфас.

То, что стало победой для Унгерна —

То не стало победой для нас.

Вот он — правильный мир утопический,

Перемноженный во сто крат

На неправильный крест ученический —

Это крест твой, аристократ.

Пусть трещат их умы саблезубые

В самый злой и зашоренный век,

Чьё больное тобой самолюбие

Ты в грядущую пропасть поверг.

«Обезумевших чаек весталища…»

Обезумевших чаек весталища

вдоль дорог, что тобою загуглены.

Разогрелась обыденность та ещё

на пустыни крутых загогулинах.

Не дойдя полушария Южного,

раскалив до предела башку,

съели хлеба и мяса верблюжьего

и разбили палатку из шкур.

Вдалеке от китайского пластика

распластался в песках Рамадан.

Кувыркается страстно Атлантика,

напивается вдрабадан.

Воют псы у решёток портовых

на пиратский прищур у барыг,

что толкают нам камень суровый

и меняют на де́вичий крик.

…раскрываются ставни на берег,

в голубом балдахине лежишь.

Улыбаются духам берберы,

шаг за шагом глотая гашиш.

Влажны простыни, собраны устрицы.

Не оставив приливу надежд,

мы выходим на душные улицы,

направляемся в Марракеш.

«в февральских маршах высшие чины…»

в февральских маршах высшие чины

осколками ракет посечены

степных аллей вангоговы обрубки

троянски не обдуманы поступки

скребут умы купцы и горлопаны

хрустят во рту азовские рапаны

погружены в прифронтовые дрязги

затвор над их затылками не лязглал

жуют песок бубенчатые тралы

торчат домов кошмарные кораллы

на пепелище города Марии

где сто постов железом заморили

в разгар густой мучительной весны

азовские развилки и кресты

весною обезличенный состав

закатами надломленный сустав

и сколько тут за мужество ни ратуй

мы декабристы каторжане и пираты

идём на штурм бессмысленно горя

без неба в голове и без царя

смертями пустырей неомрачимы

голодно-первобытные мужчины

в безвременной и сладостной тоске

лежим на мариупольском песке

и души обезврежены войной

и кровь как христианское вино

по жилам жизнь размеренно гоня

подальше от купцов и цыганья

выстраивает роту в три ряда

моя новороссийская орда

Славянское направление

Пусть я здесь всей полыни не выпил,

Но нырял в предзакатное марево —

И качался на штурмах, как вымпел,

Под чеченский мотор Муцураева.

«Лепестки» разлетались, как фантики,

И горела пшеница ничья.

А в лесах ненаучной фантастики

Разрастался клубок янычар.

Чёрной роскоши муторный выводок,

Чёрной похоти — чёрный набат.

Ковыляет вдоль пахоты выродок —

Только в плен. И ни шагу назад.

Сплошь подсолнухи, хвойные рощицы,

Рожь хихикает небу назло,

И нимфетки-корректировщицы

Так цекаво рисуют заслон

Огневой. Никакие депеши

Не пропустит на штаб особист.

Древний способ и самый ебейший,

Воевать против них — заебись.

Помнить правило: русские витязи

(А в кромешном бою — витязя́)

Неизменно змеиное вытеснят,

Потому что иначе нельзя.

Вадим Пеков

«Я стою и курю у забора…»

Moderato

Я стою и курю у забора,

Мне б не надо стоять и курить —

Чёрный снайпер в убежище чёрном

Нижет цели на чёрную нить.

Опустился сиреневый сумрак,

Захлебнулся трассёром ПК,

Но меня эта цепкая сука

В окуляр свой не видит пока.

Понимаю, мечта идиота —

Встретить пулю горячую лбом,

Только я не иду отчего-то

Укрываться за пыльным мешком.

Тать меня приплюсует и вычтет

Из условного списка «Живой»,

Затаясь, нажимая привычно,

Плавно так на крючок спусковой.

Всё. Свинец, упакованный в никель,

Кинув гильзы привычную медь,

В плоть мою, кувыркаясь, проникнет,

Чтобы вместе со мной умереть…

Я себе это живо представил

И присел. Мимо, еть его мать.

Вам бы тыкать в погосты крестами…

На меня погодите тесать.

Впопыхах полыхнула ракета,

Снайперюгу неделю пасли.

АГСы задёргались где-то.

«Василёк» отозвался вдали.

Потянулись кровавые нити,

Слепо щупая тело извне.

Комплекс мер, ряд привычных событий.

В общем, всё как всегда на войне.

…Я прилёг, не снимая ботинки.

Лишь рассвет проступил в темноте,

Мы нашли труп изящной блондинки

С СВД и дырой в животе.

Подошли и застыли картинно,

Лишь запыхались чуть при ходьбе.

И небритый чекист-кабардинец

Ковырялся в карманах х/б.

«Контрабасы» изысканным матом,

Кое-как подбирая слова,

Предложили ей сунуть гранату.

И воткнули, была бы жива.

Я прогнал их, строкой трёхэтажной

Самый правильный путь указав.

И смотрел на лицо или даже

На открытые небу глаза.

Сколько разных мужчин, умирая,

Перед ней уже падали ниц.

Снег пошёл и ложился, не тая,

На опушку белёсых ресниц…

«Бой был коротким, а потом…»

Бой был коротким, а потом

Мы пили водку ледяную.

Сержант хорошую, с винтом

Достал. И где он взял такую?

Сапог прикладом калаша

Стянул, отдал приказ о пленных.

…И понял вдруг, как медленно душа

Заботится о новых переменах…

«Ты был Хохол, я был Москаль…»

Ты был Хохол, я был Москаль,

Ни к черту нервы,

И ты меня в камнях искал,

А мог и нет бы…

Ты был герой, я был герой,

Равняться нечем,

И я валялся под горой

Один, как печень.

И кое-как заполз на холм,

Жал на тангенту,

И в рацию хрипел: «Хохол!» —

А связи нету.

Фальшфайер вспыхнул, как живой,

Средь зла и снега,

И опустился Ми-восьмой,

Как ангел с неба.

Я жив, я выпил, я в тылу,

Нормально, в общем.

А ты опять на Ханкалу

И дальше — больше.

А банили б за позывной,

Как здесь, на месяц.

И ты вернулся бы домой

Со всеми вместе…

«Товарищ ржал на встрече на вчерашней…»

Товарищ ржал на встрече на вчерашней,

А я не мог припомнить этот бой…

Когда смеются над тобой — нестрашно,

Но страшно, если плачут над тобой.

Александр Пелевин

«Простите, что я не уеду…»

Простите, что я не уеду. Простите, я очень плохой,

Я буду ужасным и тёмным с ужасной и тёмной страной.

Ужасная, тёмная, злая. Большая, родная, моя.

Ах, что же мне с нею поделать; простите, простите, друзья!

Простите, что я со своими; и если своим тяжело,

Я с ними, я с ними, я с ними, и пусть мы вселенское зло,

И пусть мы кровавые орки, и пусть мы рабы и русня.

История нас похоронит? Тогда хорони и меня.

Эх, баня, гармошка и водка! Эх, выйду я в поле с конём!

Что толку желать мне погибель? Когда-нибудь все мы умрём.

Что толку пытаться быть в белом? Мы все перед Богом в крови.

Зови меня тихо, родная, по имени тихо зови.

Простите, что я не уеду. Простите, я тоже русня.

Простите, я лучше останусь собой до последнего дня.

Я делаю то, что умею; смотрите, я глажу кота.

Простите, ну что тут поделать.

Мы русская пустота.

«Учебник истории, пятый класс…»

Учебник истории, пятый класс,

на обложке арка в Пальмире,

Что хотел сказать Лев Толстой

в «Войне и мире»?

Отвечайте, дети, и дети машут руками,

зубрят науку,

А знаете, кто ещё вот так поднимал руку?

История пахнет смертью,

история пахнет дерьмом,

История — это сожжённая техника,

ржавый металлолом,

История — это когда говорят:

где увидел, там и убей.

История — это когда одни люди

убивают других людей.

Учебник истории, пятый класс,

на обложке арка в Пальмире,

Кто-то кричит о мире, кого-то мочат в сортире.

С теми, кто был рядом,

порвалась последняя нить.

Перестать быть человеком

или просто перестать быть?

Учебник истории, пятый класс,

на обложке арка в Пальмире,

Я читаю новости, сижу охуеваю

в пустой квартире.

Я вспоминаю детство, сидим в пятом классе

и тянем руки,

Верните учебник, верните арку в Пальмире,

суки.

Учебник истории, пятый класс,

на обложке арка в Пальмире,

Неплохо, но ты перепутал даты, садись, четыре.

Мы путаем даты, аты-баты, идут солдаты,

Так вот ты какая, реальность,

мы тут тебе не рады.

Учебник истории, пятый класс,

на обложке арка в Пальмире,

Юкио Мисима делает харакири.

Я вижу пену истории, вижу её гнильё,

История лучше выучила нас, чем мы её.

История пахнет смертью,

история пахнет дерьмом,

История — это сожжённая техника,

ржавый металлолом,

История — это когда говорят:

где увидел, там и убей.

История — это когда одни люди

убивают других людей.

«Россия — всё, остальное…»

Россия — всё, остальное

Ну

Не то чтобы прямо ничто

Даже не знаю

Дайте подумать

Что там у нас

Есть же ещё Испания

Республика Конго

Соломоновы острова

Мьянма

Гвинея

Бразилия

Сент-Китс и Невис

Китай большой

И Китай поменьше

Типа Тайвань

Чад

Где изысканный бродит жираф

Панама

Это не только шапочка

Еще и страна

Косово

А, нет

Это Сербия

Ирак, Иран, Иордания

О

Ирландия

Демократическая Республика Восточный Тимор

Это я только что вычитал в Википедии

Просто открыл список стран

И читаю

А еще есть непосредственно ничто

Собственно да

То самое

Самое настоящее

Чёрное

Страшное

Господи ужас какой

Как его описать-то, да никак, просто ничто

Видели когда-нибудь это ничто

Вот и я тоже нет

Никто туда не заглядывал

Точнее

Многие видели

Но никто не рассказывал что же там

что же там что же там

Явно уж

Не Россия

А может быть и Россия

Просто совсем другая

(Другая Россия лол)

Такая Россия наоборот

То есть

Ничто

Может и правда

Остальное ничто

Может и правда

Да

Точно правда

А что ещё остаётся

«Такое мы выбрали время…»

Такое мы выбрали время

В котором нельзя умирать

Ты с этими или ты с теми —

Нахмурилась Родина-мать

А скоро девятое мая

И Пасха и колокола

Мы стали Россия большая

А раньше поменьше была

И в этой России поменьше

Был жесть какой маленький я

Любил потрясающих женщин

И смыслы искал бытия

Но жесть каким маленьким больше

Никак не получится быть

От Владивостока до Польши

Натянута красная нить

Сверкают на солнышке храмы

И ломится лёд по воде

И чёрт его знает куда мы

И чёрт его знает мы где

И выбрали время такое

В котором нельзя умирать

Не видит ночами покоя

Суровая Родина-мать

«Вдоль искорёженных дорог…»

Вдоль искорёженных дорог

Цвела сирень, росла трава.

В зелёной форме паренёк

Читал стихи из «Брата-2».

А в правде сила или нет,

Потом расскажут небеса.

Он не был дома восемь лет,

До дома ехать полчаса.

Его не кружит шик столиц,

Он тут уже который год,

Среди обычных грубых лиц

Его поэзия живёт,

Живёт, красива и проста

(А что поделать, он такой),

Обыкновенная мечта

Прийти когда-нибудь домой.

Работа грязная кипит,

Работа страшная идёт.

На рукаве его нашит

Весёлый Шлёпа, русский кот.

На направлении бои

Идут уже четыре дня,

А что поделать, тут свои.

А что поделать, тут родня.

Простые русские слова,

Простой весёлый паренёк,

Простой стишок из «Брата-2»,

Где про тропинку и лесок.

Потом расскажут небеса,

Потом узнается ответ.

До дома ехать полчаса.

До дома ехать восемь лет.

«Не будет вам никаких паспортов…»

Не будет вам никаких паспортов

хорошего русского,

Кто хороший, а кто плохой,

не разглядеть из-за бруствера,

Не поедем теперь никуда мы,

такие дела, господа и дамы,

Для них мы все Иваны, даже когда Абрамы.

Да какая им теперь разница, мёртвый Лимонов,

живой Сорокин,

Все теперь то ли из Красной армии,

то ли из чёрных сотен,

Чёрная метка на лбу что у Быкова, что у Захара,

Хоть замахайся белым флажком,

тебя ожидает кара.

Не будет паспортов хорошего русского,

вообще никаких паспортов,

На флаге не будет не только красного,

но и других цветов,

Что ж, времена лихие, и раз мы теперь плохие,

Что тут ещё сказать?

Слава России.

«Курили ковбойское "Мальборо"…»

Курили ковбойское «Мальборо»,

Решали пацанские тёрки

И слушали Рихарда Вагнера

На улице Рихарда Зорге.

Под действием нового фактора

(Такого никто и не ждал)

Бухали под музыку Вагнера

На улице Крымский Вал.

Теперь же, обритые наголо,

Как будто весной сорок пятого,

Гуляем под музыку Вагнера

На улице Судоплатова.

«Ходит смерть и говорит…»

Ходит смерть и говорит:

Ты сегодня, завтра он.

Бронебойный жёсткий бит

Оглушает террикон.

Это вам не синий кит,

Это вам не тихий дом.

Ходит смерть и говорит:

Ты сейчас, а он потом.

Смерть идёт с разбитых крыш,

Сквозь окно ползёт на свет.

Ты встаёшь и говоришь:

Нет.

Виктор Пеленягрэ

Обет молчанья

Я был когда-то весельчак

И вёл себя потешно

Носил приталенный пиджак

Застегнутый небрежно

Писал для будущих веков

Романсы и эклоги

Держался выше облаков

И содрогались Боги

Так и кружил среди облав

По праву неприступный

Безмолвный. Как орёл двуглав

Нахальный и беспутный

Давно ль изыскан и жесток

В молчанье реял строгом

Скрывая тайну между строк

При разговорах с Богом

Не просто так поэт молчит

На берегу пустынном

Не просто так орёл парит

В молчании орлином

Молчит великая любовь

Лишь малая болтает

Затишье перед боем вновь

Меня переполняет

О том, пехота, не пыли

По всем полям сраженья

Стеной молчанья мы прошли

Не зная пораженья

Что ни любовник, то герой

Трезвонит с нервным тиком

Как был он каменной стеной

В молчании великом

Вблизи не разглядеть лица

А в радости — печали

Но мы держались до конца

Под пытками молчали

Нелепой выглядит порой

Фигура умолчанья

Умри, мой стих, как рядовой

На гребне мирозданья

Останься тайной между строк

Торжественным обетом

Как был я в юности жесток

Изысканным поэтом

До конца

Хороша ты горячая пуля

Как забуду я свист неземной

Прямо в сердце летит пуля-дура

Вот бы мне разминуться с тобой

Ходит смерть как хозяйка по дому

Чтоб найти по себе храбреца

Даже если верна ты другому

Буду ждать я тебя до конца

Полковник

Александру Бардодыму

Беспечный, как звон монеты

Но твёрже дамасской стали

Входил ты, и воды Леты

Под взглядом твои вскипали

Всё та же в горах Вендетта

Повеса, бретёр, любовник

Не хлопнуть ли за поэта

Он стоящий был полковник

Армия

Мне нравилась прямая речь

Я молод был. Я был беспечен

И нестрашна была картечь

Когда геройством путь отмечен

Как разгоняли песни мы

Взлетало знамя, пели губы

И становились в строй дымы

И оглашали путь мой трубы

Туман клубился по траве

И осеняла пыль дорогу

Там лейтенант шёл в голове

И топали мы дружно в ногу

И жадно слушали вожди

Геройский марш у переправы

И жизнь светилась впереди

В лучах забвения и славы

Андрей Полонский

«Незадача. Нам дана…»

Незадача. Нам дана

Война.

Где война?

Во мне война.

Современная,

Внутривенная.

По крови бежит она —

Хана.

Веселится сатана,

Война.

И в кого ни стре́льнешь —

Сам в себя стрельнёшь,

Отойдёшь с сомнением —

Тоже будет ложь.

Знать, такие времена,

Не гражданская она,

Внутривенная,

Межколенная.

Сердце бьётся с головой,

Кто тут мёртвый, кто живой?

У соприкосновения

Новые значения.

Даже если взаперти —

Не укрыться, не спасти.

Не найти покоя

Ни в миру, ни в мире,

Раз не паранойя,

То шизофрения.

«Настя говорит: пируют древние духи…»

Настя говорит: пируют древние духи,

Я говорю: смотри, весна, солнце,

Но сам понимаю: торжествуют старые страхи,

Жители бессонных ночей.

Они шептали: вернёмся

И исполнили обещание,

Даже не языческие боги,

Куда более архаичные существа.

Завидев их, воют собаки,

И без лишних причин

Превращается в поле боя.

Поле, где должна была вырасти этой весной

зелёная-зелёная трава.

«Люди вопрошают: "С кем Бог?"…»

Люди вопрошают: «С кем Бог?»

Люди провозглашают: «С нами Бог!»

А Он — со всеми.

Это не первая война на людском веку,

Если кто не в теме.

Алла Поспелова

«Доказательств у правды мало…»

Доказательств у правды мало.

Не хватайся за чёрный пульт —

Это не след от пуль, это дефект штукатурки,

За восемьсот сортов колбасы можно продать всё,

Но кусают не ту руку, которая кормит, а ту, которая бьёт…

Нет! Вам ни Маркса, ни Канта не надо!

Хватит о Кейнсе главы.

Нет у меня политических взглядов.

Герника — это Вы!

Доказательств у правды нет.

Кто наглее, тот точно прав.

Шапкой в рукав больше не скрыться,

Защищая права меньшинства,

Большинству затыкают глотку…

Сквозь мониторы новый порядок

Каждой достиг головы.

Нет у меня политических взглядов.

Герника — это Вы!

Доказательства правды нелепы.

Дети, разбуженные авианалётом, скучны.

Фото взорванного роддома с мёртвыми

роженицами — не яркое.

Дайте им сочных подробностей!

Побалуйте уши, глаза и умы.

Погибшие виноваты

Хотя бы тем, что мертвы.

Нет у меня политических взглядов.

Герника — это Вы!

Блинчики

Не умею запускать блинчики,

они тонут сразу

и в озере,

и в реке,

и в любом из морей.

Компенсируя неуклюжесть наукой,

точно рассчитала угол броска,

но

не сумела запустить.

Умная девочка.

Я догадалась:

если так выстрелить снарядом,

дальность прицельного полёта

сумею увеличить втрое.

Расчёты показали папе,

он скрупулёзно их поправил…

Папа — военный хирург,

но математику и физику,

как и все прочие предметы,

знал лучше всех учителей.

Долго параболы чертили,

учитывая

плотность

грунтов.

А я делилась сокровенным,

как жизнь

свою

я посвящу

изобретению снарядов…

Внимательно меня послушав

и крепко приобняв за плечи,

он произнёс:

мешать не стану,

но попрошу

тебя

запомнить —

когда снаряд

достигнет цели,

то палец,

на курок нажавший,

всегда

останется

твоим.

Папа ушёл на войну через полтора года.

Вернулся героем Камбоджи.

Был гениальным хирургом.

Умер в сорок семь.

Такие снаряды изобрели без меня,

а я так и не научилась

запускать блинчики.

Просто

блины — поминальная пища.

«Это ж твои дети…»

Это ж твои дети!

Эти вот и вот эти,

глупые, злые, разные,

но это дети твои!

У меня их всего трое,

ресницы твоей не стою,

но, если поссорятся,

каждого обниму,

всех посажу рядом,

мол, воевать не надо…

…Ты же такой взрослый.

Тебе же совсем просто…

В небо кричу, в небо:

Ты помири, помири!

Если бы вдруг случилась

высшая твоя милость —

навеки война прекратилась…

Хочешь — стихи забери!

«Христос воскресе из мертвых…»

— Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…

— На каком языке они молятся?

В касках свечи и куличи.

Помолчи.

Помолчи.

Помолчи.

Со всей глупостью бабьей не вой.

В этом окопе кот.

В этом прикормлен кiт.

В каждом окопе свой

поп кадилом кадит:

— Христос воскресе из мертвых…

— Не воскреснут Пётр и Петро,

не воскреснут Василь и Вася,

безразлично твоё согласие.

Помолчи.

Помолчи.

Помолчи.

Не кори равнодушье небес,

прекрати свой захлёб истерический

про процесс исторический —

не твоих масштабов процесс…

«У холопов чубы трещат».

Тут крутого замеса мальчики —

каждый знает: ни шагу назад…

И пасхальная ночь легла

на разорванные тела.

Александр Проханов

«Среди полей пшеничных, минных…»

Среди полей пшеничных, минных,

Где я стрелял и кровью харкал,

Вставал, как розовый фламинго,

В лучах зари разбитый Харьков.

Жилой квартал месили «грады».

Их оборона шла на убыль.

Убит комбат. Ему наградой

Послужит мёртвый Мариуполь.

Я бил в упор по амбразуре.

Кругом свинца и стали пляска.

На обгорелой арматуре

Висела детская коляска.

Сначала били самоходки.

Потом мы шли на этажи.

Сходясь, зубами рвали глотки.

Исход решали штык-ножи.

Я матерился зло и глухо.

Мне не давался этот дом.

Лежала мёртвая старуха

В своём платочке голубом.

Анна Ревякина

«Если вам скажут другое, не верьте…»

Если вам скажут другое, не верьте!

Война бывает только в кино.

На ней не гибнут ни старики, ни дети,

ни мужчины, одетые в камуфло.

Это всё постановка, собранная декорация,

замысел режиссёра, искусственный нарратив.

Потому что война — за гранью любого рацио,

абсолютное отсутствие перспектив.

Потому что как только ты дашь ей осколок шанса

убедить тебя, что с неба реальный свинцовый дождь…

Нет, уж лучше после этого киносеанса

верить, что просто встанешь и, пошатываясь, уйдёшь.

Вернёшься домой, вытащишь из кармана

бумажник, мобилу и смятый кинобилет.

Только вот вместо дома — воронки открытая рана —

Восемь. Донбасских. Лет.

«Я видела их по-спартански одетых…»

Я видела их по-спартански одетых —

двух девушек в супермаркете «Молоко».

Они покупали кофе и сигареты.

У одной было что-то с рукой.

У другой были дивные длинные волосы — рожь и мята —

на прямой пробор.

Две девушки — два солдата.

Я не вслушивалась в их разговор.

Они не выглядели нарядно или ухожено:

военный оттенок зелёного мало кому к лицу.

Мне захотелось угостить их мороженым

и купить по леденцу.

Две девушки в камуфляже несвежем,

ни модных сумочек, ни туфель на каблуке.

Я загадала через год встретить их в красивых платьях на побережье,

а не выбирающими дешёвое курево в «Молоке».

««Малина из Кабарды…»

«Малина из Кабарды,

черешня из Дагестана».

Торговать фруктами в Кисловодск

Галя приехала с Украины.

Говорит: «Здесь легче будет поднять сына».

Мальчик Илюша

всем рассказывает, что его нашли в ящике с грушами,

как Чебурашку в ящике с апельсинами.

Мальчик Илюша не любит фрукты,

любит жареную картошку и отбивные.

Галя говорит про Илью:

«Дети сейчас другие,

чем я только его ни кормлю,

а он хочет лишь жареную картошку с куском мяса.

И всё равно самый худой в классе».

У Гали квартирка в Бахмуте,

Артёмовск бывший.

Глаза у Гали голубые распахнутые,

но взгляд застывший,

как будто внутрь.

У Гали самые ароматные абрикосы

и самая сладкая алыча.

Галя боится, что скоро осень,

и в её магазинчике красного кирпича

больше не будет такой кассы.

«Но мне всё равно будет хватать на мясо

и конфеты из Нальчика».

Для ненаглядного мальчика.

Галя фрукты называет «фруктой»,

и я за ней повторяю.

На ночь Галя ящики накрывает своею курткой,

словно фрукта её золотая.

Рубиновая малина из Кабарды,

агатовый виноград из Крыма.

Я рассказываю Гале, что мой сын тоже в детстве был худым,

а теперь — кровь с молоком детина.

Каждое утро я прихожу к Гале поговорить,

беру фрукту, перевожу деньги на карту какого-то там Оглы.

Свет мой, знаю, ты считаешь, я пишу стихи так, словно не умею любить.

Но я только так и умею писать о любви.

«Можно я без фамилии? Не то её все узнают…»

Можно я без фамилии? Не то её все узнают.

Имя оставлю подлинное — Лариса.

В четырнадцатом году, на излёте мая,

она доела последнюю горстку риса.

Центр ещё не бомбили, ждали приказа,

брали измором, так кошка играет с мышью.

В том году с нами впервые случилась фраза:

«Спи, своего не услышишь».

Мне говорят, что особенно проникновенно

я пишу о войне и о могиле отца в Докуче.

Семь лет я мечтаю встать перед ней на колени.

Папа колготки называл почему-то «дольчики».

Господи, почему я об этом помню?

О такой малости из отцовской речи.

Папа, папочка, обещаю слушаться беспрекословно.

В середине июня Лариса доела последнюю горстку гречки.

Все, кто пережил наше первое военное лето,

помнят, какими пустыми были проспекты и улицы.

Рядом с театром оперы и балета

двое суток металась хромая рыжая курица.

Около синагоги под окнами кабинета моего дантиста

поселилась холёная перепуганная чау-чау.

Последнюю картофелину разделила Лариса.

Выпила последнюю чашку чая.

Лариса не любит, когда ей задают вопросы

о лете четырнадцатого, о том, как здесь всё горело.

«Я бы не выжила, если бы не дикие абрикосы,

я варила из них суп. И его ела».

Тесто

Смотрят дети

на войны отметины.

И ничего не спрашивают.

Сами знают, что между нашими и не нашими

поле пашенное,

только не комбайнами, а танками.

Видел ли ты когда-нибудь, как у танка отрывает башню?

И башня эта летит метров двадцать,

а потом как врежется…

Если хочешь узнать цену войны,

поговори с беженцами.

С теми, чьи дома на улице, ведущей к монастырю,

стоят шкафами наружу.

С теми, кто вещи, пропахшие дымом, заворачивали в простыню.

Я рассказывала о них мужу,

а потом и друзьям мужа,

они кивали, но до конца мне никто не верил.

Я рассказывала о них и плакала,

я написала о них не одну сотню текстов.

«Послушай, но ведь раньше вы были одинаковыми,

зачем вы воюете, если вы одного народа тесто?»

Нет, мой хороший, представь себе

тесто, вымешанное руками хозяйки.

Если от него отнять кусок и поставить в печь,

как ты этот кусок снова сделаешь клейким?

Как его снова сделать тягучим и белым?

Этот кусок обгорелый и твёрдый,

о который сломаются любые зубы.

Если ты хоть раз спал в коридоре одетым,

если ты хоть раз вжимался в асфальт всем телом,

если ты хоть раз бежал домой под обстрелом,

ты это никогда не забудешь.

«Жизнь так несётся, что, кажется…»

Жизнь так несётся, что, кажется, врежется в стену.

Было ли детство под солнцем города роз?

Были ли руки отца, колдовские, над острым коленом?

Были ли слёзы? Были. Как в детстве без слёз?

Слёзы… Они что вода из донецкого крана.

Были, лились, а теперь их дают по часам.

Лягу укладывать дочку. и вспомнится спинка дивана.

В стылом Донецке стоит этот белый диван.

Я за ним сына качала в потерянном мае.

Сонные степи с тех пор у нас топчет кирза.

— Мама, я слышал или послышалось: снова стреляют?

— Спи, мой хороший, это, должно быть, гроза.

Слёзы дают по ночам, чтобы дети не знали.

Слёз этих таз жестяной, для мытья головы.

Что о нас скажут потом? Мы жили, мы воевали.

Мы воевали за то, чтобы не было больше войны.

«а если бы вы знали…»

а если бы вы знали

какие сообщения

присылают наши русские люди

когда кидают деньги на карту

в помощь пылающему Донбассу

на броню и еду

на рации и воду

они не пишут

пусть враг горит в аду

они пишут ласково

моему народу

держитесь миленькие

держитесь родненькие

храни Бог наших ребят

Москва с вами

Хабаровск с вами

Тула и Тверь

Калининград и Владивосток

они присылают деньги от родины

которая не забыла

по крупицам

деньги на хлеб и «птиц»

миллионы рублей

выживите

мы с вами

чем можем

через неделю ещё пришлю

детям Донбасса

старикам Донбасса

на благое дело

помощь солдатам

нашим в Новороссии

я читаю эти сообщения и понимаю

это поэзия

пёс меня разорви

если это не самая настоящая поэзия

Роман Рубанов

Аллея ангелов

Когда погибают дети,

С небес молчаливый, суровый

Спускается ангел смерти

В тельняшке, за́литой кровью,

В берете и чёрных берцах,

Пропахший войной и дымом

Спускается ангел к бесам

В горящую Украину.

Не новозаветный вестник —

Мститель ветхозаветный.

Спускается ангел мести,

Чтобы призвать к ответу.

Спускается мрачный ангел,

Как в огненную геенну,

На землю, где столько ада,

Что время для «Мне отмщенье…».

Вот град над землёй небесный.

Вот ад на земле рукотворный.

И мёртвые не воскресли

Из города Краматорска.

Здесь залиты кровью зори,

Небо к земле прибито,

Нелюдей из «Азова»

Здесь посвящают в убийцы.

Ангел идёт. И слышно,

Как под его ногами

Души убитых дышат

И шевелят губами.

Вспыхнет синее пламя

В глазах его, залитых гневом,

И за его крылами

Встанет горящее небо,

Встанут полки убитых.

Высохнут кровь и слёзы.

Время не для обиды,

Время для «Меч принёс я…».

Будут смотреть не по-детски

На палачей из «Азова»

Ангелы из Донецка

В нимбах своих свинцовых.

Огненный дождь прольётся

На потерявших память.

Ангел поднимет солнце

И запретит ему падать.

Меч заблестит во мраке.

Месть застучит в сердце.

И на кровавой ранке

Вспыхнет воскресшее детство.

«Бог войны говорит грозным голосом…»

Бог войны говорит грозным голосом,

Сотрясая донецкую степь.

И пехота за ним не угонится,

И на танках за ним не поспеть.

Он, как море, исполнен удали.

Он идёт за верстою верста

К тем, кто заняли в Мариуполе

Азовсталь.

Бог войны говорит страшным голосом.

Так другие не говорят.

А Серёга из города Горловки

Что-то вроде пономаря:

Он за ним, он всегда с ним рядом,

С этим богом, который суров.

Он подносит ему снаряды,

Слать приветы нацбату «Азов».

Он уверовал в бога этого,

Что стоит за простых людей.

Этот бог не вращает планеты,

Не умеет ходить по воде,

Он прокладывает дорогу

В ржавой слякоти и снегах.

Страшный бог. Грозный бог. Но другого

Бога нет у нас для врага.

Тарас

— Что ты, сынку, дрожишь от страха?

А ну стой и не шевелись!

Помогли тебе твои ляхи?

— Видишь, батьку, не помогли.

…Украинская ночь прозрачна,

И тиха, и, как сыч, глуха.

Укрепляется дух казачий

С криком первого петуха.

Но Тарас словно на поминках

По Остапе. А здесь… сейчас…

— Сынку, сынку… ну что ж ты, сынку?

Жизнь вся спалена, как свеча.

Как бурсацкий задор, Андрийка?

Дааа… с мазунчика спрос каков!

Слышишь, польская канарейка

Пилит пилочкой город Львов?

Как же так ты переметнулся?

Продал всех! Обо всех забув!

Слышишь, Гоголь перевернулся

С боку на бок в своём гробу?

Польской бабы крутые плечи

Охмурили тебя, дружок.

Ну, теперь тебе, сынку, легче?

Ну, теперь тебе хорошо?

Как ты родину на коленки

Променял, пёсий хвост, скажи?

Это скажет Христос Кукубенко:

«Одесную меня садись!»

А тебе лишь одна дорога:

Пуля с батькиного ружья.

Породил я тебя такого.

И убью тебя тоже я.

Так предать! Ни страны, ни флага,

Ни двора теперь ни кола.

Ну-ка, поворотись, бродяга,

Чтобы пуля ровней легла.

…Он опустит ружьё и скажет:

— Что-то сердце в груди болит.

А теперь пусть огонь попляшет.

Пусть железо поговорит.

И какие ещё вопросы

К казаку, коли пробил час.

Миллионы цветов Новороссии

Были выжжены. А сейчас

Время смыть эти гарь и сажу,

Кашу крепкую заварить.

А за нас — пусть огонь попляшет,

Пусть железо поговорит.

«Мы — русские! С нами Борхес…»

Мы — русские! С нами Борхес

и Маркес, и Эдгар По.

Мы — русские! С нами борются.

На нас нападают толпой.

Богатства, что в недрах, манят

захватчиков, как магнит.

Мы — русские! С нами Рахманинов,

Чайковский, Сен-Са́нс и Шнитке.

Нас гимна лишали, флага,

вытаптывали и жгли.

Лупили по нам с флангов,

стирали с лица земли.

А мы возрождались из пепла,

выстраивались из руин.

Мы — русские! С нами Шпенглер,

Левкипп, Демокрит, Плотин.

Великую литературу

замалчивают под шумок,

стирают нашу культуру…

Мы — русские! С нами Блок!

Стыдить нас всем миром не надо,

В нас накрепко сплетены

Флоренский и Леонардо,

Набоков и Арноти́.

Нас видят живой мишенью,

Блуждающей меж берёз.

Хотите культуру отмены?

Так мы с собой заберём

Моне, Ренуара, Сартра,

Шагала, Дали, Дега…

По ком буревестник каркает?

По ком голосят снега?

По вам. Вы культуру продали,

Сменяли на бусы, на хлам.

Она горбуном юродивым

Покинула Нотр-Дам.

Оставьте. И перестаньте

Нас в смертных грехах обвинять.

Мы — русские! С нами Данте.

Он выведет нас из огня.

Илья Рыльщиков

Непобедимым героям Донбасса

Мы болтливы от бессилия.

Из-за трусости хвастливы мы.

Мы стремимся к изобилию.

Мы боимся быть счастливыми.

Мы боимся быть свободными.

Втихомолку озираемся.

О мечтах своих забыли мы.

В общей массе растворяемся.

А где-то мальчики невинные,

где-то юноши отважные

На войну ушли кровавую,

и комфорт совсем неважен им.

И идут они, красивые, и горят глаза их ясные,

Потому что зло бесчинствует,

и враги зубами лязгают.

Да куда ж вам против соколов?

И дрожит вражина в панике.

Витязи неуязвимые —

наши доблестные ратники.

Но нет у витязей оружия против зла

едва заметного,

Против тихого предательства

и молчанья бесхребетного.

Так спокон веков заве́дено,

что под пенье птиц весеннее

В рай уходят к Богу лучшие

и светят нам лучом спасения.

В креслах мягких, пледах вязаных

не находим места, ёжимся.

И все мысли о солдатах тех.

И их лиц забыть не можем всё.

Светлый мальчик, среди ангелов,

под их пенье с переливами,

Попроси за нас у Господа,

чтоб дал нам силы стать счастливыми.

Мой Донбасс

У нас в июне холодно и сыро,

Там, на Донбассе — нестерпимый зной…

Я возвращался после школьной ссылки,

Девятимесячной, опять к себе домой…

Мы в Краматорске начинаем сборы,

Минут пятнадцать в тамбуре стоим.

Идёт вразвалочку неторопливый скорый —

Мы дышим горьким воздухом своим.

И вот уже повсюду милый говор.

Оранжевый автобус нас везёт.

За окнами шумит рабочий город.

Спешит куда-то трудовой народ.

Блочёк, здесь разговорчивый трамвайчик

Щебечет, словно мартовский скворец…

Вот и приехали —  я, белобрысый мальчик,

С сестрой — в тот дом, что строили отец

И дед. Нас бабушка встречает,

Объятия, расспросы: «Как вы там?»

Но через час я рвусь за двор отчаянно

К друзьям, к затеям, к шалостям, к мечтам,

С тем, чтоб по шлаку босыми стопами

Пройти и вспомнить «шо», и «тю», и «чи».

Пусть выпьет дедушка за наш приезд стопарик,

Лечи меня, Донетчина, лечи.

Лечи от недоученных уроков,

От низких туч над окской стороной,

От пацана соседского — урода.

Да, впрочем, мелочи, поскольку край родной

Гостеприимно принял, кормит досыта,

Учёба в прошлом, закипела жизнь.

Да, нам жилось без гаджетов непросто!

Не просто хорошо, а зашибись!

День начинался зычным зовом: «Во-ва!»,

Или «Се-рё-жа!», у чужих ворот.

Для нас вначале было, нет, не слово —

Желание отправиться в поход,

Хотение дотошно разобраться,

Что за курган виднеется вдали,

Узнать, где речка Корсунь начинается.

«Ну что ребята, собираемся, пошли?»

И мы брели в пыли, под солнцепалом,

И скалился песчаник у дорог,

И песню задушевную шептал нам

Ковыль в степи. Потом без задних ног,

Домой вернувшись, с коркой хлеба серого

Горячий наворачивали борщ.

В дверном проёме Бобик, умный, стерва,

Ждал косточку, его не проведёшь.

А вечером вся молодёжь в беседке

Со стариками билась в дурачка.

Я оставался под насмешки деда

И сдержанные реплики сверчка.

На утро: «Выходи гулять в футбола!»

И шли сбивать колени пацаны…

Наивный МИР был в городах и сёлах.

Как хорошо жилось нам без ВОЙНЫ!

Издалека любезно нёс нам ветер

Мелодию. Многоголосый хор

Пел весело: «Должны смеяться дети

И в мирном мире жить!» С тех давних пор

Ещё припомнилось, что, представляя горы,

Мы террикон пытались покорить,

А мимо после смены шли шахтёры,

Как победившие идут богатыри.

И было вмиг желание разбужено,

И долго я потом его хранил,

Желание быть нужным и заслуженным,

И уважаемым, и важным, как они…

А тело террикона ядовитыми

Дымилось струйками. Поднявшись высоко,

Мы находили отпечатки аммонитов —

Послания триасовых веков.

Сейчас другие на Донбасс идут посылки.

Шлют гитлеровский искривлённый крест,

Советскому народу столь постылый.

И свастику зловещую «SS».

Шлют с бомбами, снарядами и с минами,

С ракетами шлют из-под облаков

Простые парни, дети Украины,

На головы детей и стариков.

Людские жизни разрывая в клочья,

Бездумно смертоносный шлют заряд.

Да стойте! Что вы делаете, сволочи?!

На всём Донбассе города в огне горят.

Повсюду пепелище и воронки.

Вы принесли страдания, беду.

Одумайтесь! Ведь ваши лжепророки,

Лжелидеры, вас к гибели ведут.

Вам не видать победы, всё едино.

Зря ты, солдат, пришёл сюда с войной.

Под знаменем Єдини України

Ты записался в палачи, родной.

Что здесь твоё, скажи, с чем ты здесь связан?

Тебя здесь бабушка за ручку в детский сад

Зимой вела? Мальчишкой долговязым

Ты мяч пинал здесь много лет назад?

Здесь на мопеде до ставка катался?

Напился в первый раз на выпускном?

Из-за девчонки после танцев дрался?

До дому провожал её потом?

Моей бабуле скоро стукнет сотня,

А ты снарядами загнал её в подвал.

Скажи, солдат, где ты оставил совесть?

За сколько душу дьяволу продал?

Здесь наших дедов, прадедов могилы,

Мир защитивших на другой войне.

А ты сюда с какого бока, милый?

Иди домой, к детишкам и жене!

Я искренне желаю, чтоб не знали

Твои жена и дети никогда,

Что значит сутками сидеть в сыром подвале,

Пока бомбят родные города…

Постскриптум. На Донбассе очень жарко.

Дождь чуть поморосил и перестал…

За свой народ, за семьи, за Державу

Стоят богатыри на блокпостах.

Олег Рябов

Дмитриевская суббота

Трудно высказать словами, на сердце забота:

Снова Дмитриевская страшная суббота.

Плачет небо, в храмах слёзы — поминальный день:

Он торчит больной занозой, надо порадеть.

Поминальная суббота на Святой Руси —

Ох, не праздник, а печальник: мимо пронеси

Эту чашу, став солдатом, лечь в чужой земле,

И не надо будет после плакать и жалеть.

Девы, матери, старухи, чёрные с лица,

В храмах в этот день субботний встанут до конца,

Этот день всем вдовам русским не вернёт кого-то —

Снова Дмитриевская страшная суббота.

Егор Сергеев

АНЕЧКА

Вещали, что мир печален и одинаков —

врали бездарно. Теперь глядят

в глаза батальонов.

Анечка возвращается в Харьков,

прямо как Эдуард Лимонов.

Встречают восход,

как раньше, — с правого берега,

святые на старых иконах города Киева.

У Анечки на руках бездомный котейка,

видевший что-то, что глазки у него выело.

Так за всех, кого приручили, станем в ответе.

Камо грядеши, Господи?

И чего ты ждал восемь лет?

Анечке снова можно бояться смерти.

Анечка снова больше жива, чем нет.

Хранитель

Он ведёт меня за руку через русское

поле, полное штормового

предупреждения,

криков, стихов и экспериментов.

Укрывает меня, прозрачного, грустного,

никелевой рукой от шершавых звёзд

и когтей мертвецов,

что продолжат расти на девятый день.

Не за тем меня мама растила, мучилась,

не за тем —

так они говорят, протягивая ко мне

глаза голубые, вытекшие — застенчиво,

обезглавленно.

Быть воином — значит жить вечно.

Быть поэтом — значит умирать вечно,

да так никогда

и не умереть нормально.

Он укутывает меня в ватное одеяльце,

в белую простынь от комаров

карельских, звероподобных,

в ласковый броник от пуль

украинских, точных,

в холодную воду, в правду,

в которой, говорят, сила.

Он отмаливает меня

весело и кроваво у всего мира.

Он отмалчивает меня,

не указывает меня беспилотнику или в смете.

Он скрывает от меня смерть и меня от смерти.

Я открываю глаза от прикосновения

его чёрной тени

и изо всех сил живу

ещё один долгий день.

Запереться

Запереться и пить, и смотреть, и плакать.

Запереться и обхватить

руками колени.

Запереться внутри несобственной хаты

и собственной вымышленной

вселенной.

Запереться, прижав к кровати щёку без крови.

Объятия братские растеряв,

уронив мнения.

Запереться и не открывать никому, кроме

тебя и мобилизации

населения.

Тихон Синицын

Новороссия

От Дикого поля

До Тихого Дона.

От мраморной крошки руин Херсонеса

До синего неба из русской иконы,

Где в майскую вечность скользнула Одесса.

Тебя евразийские ветры соткали

Над чёрными шахтами Юго-Востока.

То солнце на скифской горит пекторали,

То парус белеет вдали одинокий…

Зима 2014

Куда бежать Сковороде?

Куда уедет Гоголь в бричке,

Когда безумие везде

И жизнь горит быстрее спички?

А тучи медленно ползут,

Как самоходные машины.

И растекается мазут

В лиманах зимней Украины…

Бегство

Пейзаж полуживой,

Где медленно, к своим же

В повозке гужевой,

По улице Куинджи

Направилась семья —

На осликах лохматых;

Под крики воронья

Над пепелищем хаты.

И некуда весной

От беспорядков деться.

В прибрежный рай степной

Им бегство снилось с детства.

Гремит гранатомёт

В чудовищном гротеске.

Очередной исход —

На византийской фреске.

«Над колокольнями обители…»

Над колокольнями обители,

Где так просторно по весне,

Сверхзвуковые истребители

Гремят в небесной полынье.

Не разобрать молитвы инока

В краю, где плавится металл.

В сожжённых зарослях малиновка

Поёт, что новый день настал,

Что бой идёт без изменения,

Что до побед — рукой подать,

Что из иного измерения

Нам подаётся благодать.

Русская Алиса

Алиса, где выход из чёрной норы?

Мазутом затянуто море у мыса.

Пока во дворе догорают костры,

Давай потолкуем о жизни, Алиса.

Мне ночью приснился обстрелянный храм…

В обветренном небе работает «сушка».

Из пыльной промзоны пикирует к нам

Блестящая ласточка-береговушка.

Покинув разрушенный микрорайон,

Алиса уносит пушистого кроля.

Теперь он от едкого дыма спасён.

Поведай о нём одноклассницам в школе.

Ты кролика к детской прижала груди,

Ты снова хранишь его от катастрофы.

Пасхальная радость у нас впереди.

Господь победил на вершине Голгофы.

«В Нижнемартовск хочется упрямо…»

В Нижнемартовск хочется упрямо.

Где рассвета хрупкий цикламен,

Где потомки Евы и Адама

Сладко спят в эпоху перемен.

Где весна одета так нелепо

После евразийских холодин.

Тишина в Луганске. И Алеппо

Навещает доктор Алладин.

Весна в диком поле

Поэту Александру Сигиде

Завален горизонт. Степные лоскутки.

Гранёные утёсы разбитых городов

Сквозь джунгли арматуры

Со дна сухой реки.

Ты к этим путешествиям был с юности готов.

Не Дон Хуан, не Дон Кихот,

А просто Тихий Дон…

И тишина звенящая заброшенных станиц.

Звон битого стекла и колокольный звон.

Внезапный звон в ушах. Звон перелётных птиц.

Великопостный гул блокирует блокпост.

Закат дымит в траве, как огненный шеврон.

Мне кажется, легко рукой достать до звёзд.

Вечерний небосклон похож на полигон.

Разорванной полыни горючий аромат.

— Хотел народовластия? Шагай через пустырь!

Кто этот путник на коне?

Казак или сармат?

Над полем террикон, как чёрный монастырь.

Спасает Гумилёв. То Лев, то Николай…

И новая весна мелькает, словно шанс.

Мой буферный эдем. Мой приазовский рай.

Что ожидает нас? Победный Ренессанс!

Вадим Степанцов

«Когда я дикий край свой прокляну…»

Когда я дикий край свой прокляну

(Мне кажется, что очень, очень вскоре),

Уеду я в чудесную страну,

Где плещется коричневое море.

И встретит меня дивная страна,

Как принца — сало, борщ и канонада, —

И будет уверять меня она,

Что море состоит из шоколада,

Что со времён козачества они

Его усердно и отважно рыли.

«Взгляни, чужак, понюхай и взгляни,

Мы рвали жилы, бились и — добыли!»

И я, платочком закрывая нос,

Скажу сгрудившимся аборигенам:

«Да, шоколад, вы кру́ты, респектос!

Не буду есть, но пахнет офигенно!»

И вождь, не главный, может быть, но вождь,

Мух отгоняя взмахами нагайки,

Промолвит: «Шо, брат, где ещё найдёшь

Таких жирнявых птиц? То наши чайки». —

«Вы молодцы, вы сотворили рай!» —

Воскликну я, обидеть не желая,

И в ту же ночь вернусь в свой дикий край,

Поджавши хвост и виновато лая.

Благодать (июньское)

Адреналин херачит выше нормы,

Погода шепчет: пей и не стыдись!

Сошёл я с электрички и с платформы —

Берёзки, солнце, птички, хорошо!

Идут селянки. Взоры их покорны

И ищущи. Но я им не налью,

Я буду нынче долго и упорно

Лелеять думу главную свою.

Какая-то стальная пуповина

На юг вдруг протянулась от меня

К родной земле с названьем Украина,

Где край Донбасс корёжит от огня,

Где в мой роддом летит стальной гостинец,

От шоколадной армии привет.

Дончанин я, кацап и украинец,

Таким вот уродился я на свет.

И мне сейчас нисколечко не стыдно,

Что горстке оголтелых земляков

Вдруг стало за страну свою обидно,

Обрыдло жить под властью мудаков,

Что не указ им укрохунвейбины

И наколовший всех олигархат,

Что убивать во славу Украины

Их дети майданутые хотят,

Утерянные, просранные дети

С сияющею верою в очах,

Что древний укр был первым на планете

И нёс её на собственных плечах.

Да, украинец я, и мне не стыдно

За русских и укра́инских ребят,

Которым нынче как немногим видно,

Что втюхивают им не шоколад…

…Погода, что ты делаешь, погода!

Деревня, лето, небо и простор!..

Хана тебе, майданная свобода,

Все в армию — и кончен разговор!

…А я лежу такой под русским небом,

Отсюда мне Украйны не видать,

Селянки дарят ласками и хлебом.

Продлись вовеки эта благодать!

Июльское

Вокзальчик поселковый за Окой,

Жарища, рельсы, шпалы и платформа.

А я стою и думаю с тоской,

Что где-то чуть южней — точь-в-точь такой,

Что там снаряд упал — и это норма.

Снуют электровозы день-деньской,

И здесь, и в ближнем параллельном мире,

Где дважды два сегодня не четыре,

Где люди даже не мишени в тире,

А пешки над пустеющей доской,

И Гулливер небрежною рукой

Играет там в чапаевские шашки.

Героям — слава, им уныл покой,

Им слово «мир» рифмуется с тоской.

Горите, мрите, пешки и букашки!

Глаза зажмурю и встряхну башкой,

Чтоб уплыла нездешняя картинка:

Вот дед упал с оторванной рукой,

Вот полбабульки с треснувшей клюкой,

Хрипит в крови девчонка-буратинка…

Вокзальчик поселковый за Окой,

Такой уютный, тихонький такой,

Пригрелся бомжик, ивушка кудрява.

Я вырву гланды этой вот рукой

Тому, кто крикнет здесь: «Героям слава!»

Донецк. Район Вторая площадка (2015)

Тут в мирное время, наверное, пить было сладко

Компот, самогон или чай — что кому по душе.

Разбитыми окнами смотрит Вторая Площадка

На восемь оставшихся бабок и трёх алкашей.

Посёлок Вторая Площадка, сирень, двухэтажки.

Когда-то кипела здесь жизнь и работа была.

Но тётка Гарпина по-прежнему грязь и бумажки

На улицах здесь подметает, такие дела.

Сидят на обломках печальные сепаратюги,

Есть свет здесь и газ, только крыша немного течёт.

А этим, за линией фронта, война — буги-вуги,

«Усэ — Украина!» — а жизнь человечья не в счёт.

Мэр Игорь бухает нехило, но делает дело,

А бабки бухают всё время, и как не бухать?

Там снайпер сидит, а вчера мина здесь пролетела.

И ждёт минометчика где-то под Киевом мать.

АТО. «То не мы, то Россия войну развязала!» —

Ага. И она же всем вам наскакала Майдан —

Алина Кабаева пряники там раздавала,

И Ленинов к бесу она же разрушила вам.

Ах, дедушка Ленин! Ах, мудрый усатый Иосиф,

Кто ж знал, что Галиция станет кошмарить Донбасс?

Из праха восстав, Украина зажгла Новороссию.

Учитесь у Нэньки. Ребят, ополченцы, за вас!

Из искры рождается пламя. Оно будет страшным

Для всех, кто детей и бабулек расстреливал тут.

Не дайте пощады согражданам вашим вчерашним.

Галицию — в Польшу. А Новой России — салют!

Донбасс, посёлок Счастье

На фейсбуке вновь коты и кошечки,

И полно младенцев в жопных ямочках,

А под Счастьем, весь в кирпичном крошеве,

Раненый солдатик шепчет: «Мамочка».

Чей шеврон — не разберёшь, землицею

Он присыпан, скрыт пожухлым листиком.

Из подъезда, хлопая ресницами,

Пигалица с рыженьким пушистиком

Высунулась. Кот на ручках маленьких

Судорожно в платьице вцепляется,

Взглядом как бы говоря: нормально, а,

Что в кровище тут боец валяется?

Да нормально, котик, слышь, нормально всё,

Для того, чтоб в Хельсинки и в Дэнвере

Мамы-папы с детками смеялися,

Здесь войну большие дяди сделали.

Чтобы счастьем мир в Европе полнился,

Чтобы добрее был народ Америки,

Здесь, под Счастьем, во дворе разбомбленном,

Впился кот в хозяюшку в истерике.

Жаль, не шёл я мимо в то мгновение,

В белой каске, с кодаковской оптикой,

Слыша вслед проклятья населения, —

Запостил бы вам сейчас я котика.

Донецк. Район Вторая площадка

(2022)

Вторая Площадка. Весна. Снова дичь и безлюдье,

И фронт громыхает, как семь или шесть лет назад.

Бабуся в корзине на сушку несёт тряхомудию,

Разбитые окна на бабок, оскалясь, глядят.

— Приветствую, дамы! Как жили вы все эти годы?

Я — помните — был тут у вас, я московский певец.

— Так слышишь же? Лупят всё так же, бандеры, уроды.

Компотику хочешь? Отведаешь мой холодец?

Вот дочке недавно туда, в Украину, звонила,

А там у них пушки и танки стоят под окном,

А внучка, представь, матерится,

и трубку схватила —

Меня называет убийцей и русским говном.

— Родимая внучка? За что ж она так-то, мамаша?

— Да что ты, не знаешь? Свихнулась у них молодёжь.

У ней вроде парня недавно убили там наши,

А может, не наши, а укры, сейчас не поймёшь.

— И мой-то сыночек оттуда звонит, матерится,

А в детстве ни слова поганого не произнёс.

Зовёт под Житомир, у вас, говорит, там убийцы.

Какие убийцы? Сам мэр нам покушать принёс.

А третья бабуля спросила: — Скажи нам, онучек,

Раз ты из Москвы, то, наверное, вам там видней:

Быть может, не стоило вам затевать эту бучу?

Бомбят и бомбят, ну ещё б потерпели, ей-ей.

Ведь мы тут хоть как-то, и свет у нас есть, и мобильный,

Солдаты еду нам таскают, бывают врачи.

А слышь, Мариуполь совсем уж почти разбомбили,

И Харьков так жалко, и Киев. Ответь, не молчи.

… Но я не ответил, я просто исчез, растворился,

А бабки привыкли к виденьям и призракам тут.

Я из Подмосковья им в ноги сейчас поклонился

За то, как они терпеливо и свято живут,

За эти слова: «Мы бы, внучек, ещё потерпели».

Всё так. Но Россию Европа устала терпеть.

Нас тут, и в Ростове, и дальше стереть захотели.

Смогли ж они русских по всей Украине стереть.

Андрей Таюшев

«На кой ляд тебя понесло, Хома…»

На кой ляд тебя понесло, Хома,

ночевать на чёртовый сеновал?

Кабы знал ты, какая настигнет Тьма

там тебя, кабы только, дружок, ты знал!

Ночь тепла, и ветры в степи поют,

звёзд на небе столько — хоть пруд пруди,

оставайся в поле, философ Брут,

не ходи на хутор тот, не ходи,

но пошёл — полез в свой капкан, как мышь,

и по плечи сразу в смоле увяз,

говоришь, за что? — а в ответ лишь тишь.

Всяк не важно, парень, коль Бог не спас.

Ну, положим, просто — не повезло,

а потом вокруг закружился враг,

и тебя, Хома, проглотило Зло,

не заметив, походя, просто так.

Крики, выстрелы, сабельный лязг —

мясорубка, кровавая сеча:

«Ты в измене, как в дёгте, увяз

по колени — по пояс — по плечи, —

так скажи мне, казак молодой,

что случилось с тобой?

Чёрт чудесную песенку спел,

чудо-панночкой сердце разбито,

как же хвост ты её проглядел,

и рога, и копыта?

Как, ответь мне, ответь мне, сынок,

стать иудой-то смог?

Высоко тебя ценят паны! —

конь-то, конь-то и правда — хороший!

Не пьянит тебя чувство вины?

Иль её ты не чувствуешь ноши?

А спасут ли тебя твои ляхи

От Суда, от позора и плахи!?»

Выстрел. Взвился дымок голубой

и мгновенно растаял.

Дело сделано. Ринулась в бой

Поредевшая стая.

Герман Титов

«Был я жив, а теперь — не знаю…»

Был я жив, а теперь — не знаю,

Но за три недели привык.

Та страна, что могла быть раем,

Превратилась в мунковский крик.

Те слова, что были живыми,

Оседают в тёмной пыли,

Остаются горе да имя

Перепаханной смертью земли.

В никуда упёрлись ступени,

Битых окон страшен музей,

И бредут по улицам тени

Навсегда ушедших друзей.

Жизнь бессильна, будто зубрёжка,

Удалённой проги ярлык.

Мое сердце — там, под бомбёжкой.

Моя родина — русский язык.

«Знаешь, Харькова больше не будет…»

Знаешь, Харькова больше не будет,

Если мы позабудем о нём

В эмиграции, в горе, в простуде,

Перед праведным вечным огнём

Ирреденты, под взглядом Медузы,

Хищным эхом военных небес.

Обеднели в изгнании музы,

И метафор осталось в обрез.

Все истории здесь беспощадны —

Солнце Пушкинской, ветер Сумской

Никогда не вернутся обратно,

И глаза им закроет другой.

Видно, вовремя умер Лимонов,

Эти дни — оправданье его.

Нет уже никаких полутонов,

Только веры последней родство.

Бесполезными кажутся строки,

Если автор, к несчастию, цел.

В небесах завершаются сроки,

И судьба наблюдает в прицел

Той единственной жизни руины,

Эти скверы, и эти дома,

Заколоченных далей витрины,

То, чего уже точно нема.

Но победа живее и шире

Нашей памяти библиотек:

Красной вечности волны в эфире,

И великой эпохи камбэк.

«Барнаул, Лисичанск или Выборг…»

Барнаул, Лисичанск или Выборг,

Небеса, ностальгический свет.

Жизнь и смерть — очень маленький выбор,

А иного в наличии нет.

А иное встречается где-то

Вдовьей тенью, в дыму, на войне,

На пределе дыханья и света,

На обугленной чёрной броне.

Эта даль, без конца и без края,

Незасеянной жизни поля,

Мы не встретимся больше, родная.

И порукою в этом — земля

В самый муторный час до рассвета,

За Донцом, на юру, поутру.

От дождя не дождёшься ответа,

Мы, рождённые жить на ветру,

Всё простившие ради иного,

Не умеем любить взаперти.

И сражается русское слово,

На полсердца всегда впереди.

Поклонись невзошедшему стеблю —

Ради тех, кто, презрев вороньё,

Возвращает себе эту землю

И бессмертным ложится в неё.

«Теснят печали и беды…»

Теснят печали и беды,

И страшен девятый глас,

Но краткость — сестра победы —

Теперь воюет за нас.

Ничто у жизни не ново,

Лишь вера присно права,

И горы двигает слово,

Когда прицельны слова.

И в небе плавятся титры,

И радуг рвутся мосты.

Ноябрь смешает палитры,

Последних клёнов листы,

Развеянных жизней стайки

В щетине мёртвых стеблей.

Нехай рождаются хайки

В золе вчерашних полей.

Господь восставит останки,

Отстроит рухнувший кров —

Прекрасны русские танки

На въезде в утренний Львов.

Дмитрий Трибушный

«Идёт ко дну страна-самоубийца…»

Идёт ко дну страна-самоубийца.

Уже зима. У православных пост.

В глухой столице Ирод веселится,

Задумывая новый холокост.

Сожжём мосты. Замрут автовокзалы.

Испепелим и детский сад, и храм.

А дети… Дети будут жить в подвале

И выходить под бомбы по часам.

«Воскресшие на Третьей мировой…»

Воскресшие на Третьей мировой

Оплаканные пьяными ветрами

Забытые страной проросшие травой

Летящие как мотыльки на пламя

Зачатые на блокпостах в степи

Отправленные в космос виртуальный

Сорвавшиеся с золотой цепи

Для берегов отчизны коммунальной

Упавшие наверх взлетевшие на дно

Стоящие упрямо как мишени

Зарытые в планету как зерно

Для будущих счастливых поколений

«Есть повести печальнее на свете…»

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтёрский мир.

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

А может быть, и сам Шекспир не сможет

Связать времён разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, всё же

Решают «грады», быть или не быть.

«Сто километров одиночества…»

Сто километров одиночества,

Сто пятьдесят,

А за окном зима-наводчица

Рисует ад.

Как будто жизнь со смертью дразнятся.

Здесь недолёт.

Здесь опоздала пятиклассница —

Вмерзает в лёд.

Кто на ходу теряет голову,

Кто на бегу.

Вот гражданин небесной Горловки

Уснул в снегу.

Не всё на свете перемелется,

Не всё пройдёт.

Мети, прицельная метелица,

Буди народ.

«Ещё не умер ты, ещё ты не убит…»

Ещё не умер ты, ещё ты не убит.

Бесплатный цирк бывает в мышеловке.

Смертеет рано. Зайцево не спит.

И ангел смерти бродит по Петровке.

Окраина считает до двухсот.

Так много нас на тесном белом свете,

Что если снайпер крайнего найдёт,

Статистика потери не заметит.

Не Ватерлоо, не Бородино —

Обычные расстрельные районы.

Здесь Пётр не рубил своё окно,

И сталкеры обходят эту зону.

«Над городом гуманитарный снег…»

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращённой в пепелище.

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

Ещё один обстрел — и Новый год.

Украсим ёлку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придёт

На праздничные игры с автоматом.

«Дар случайный, дар напрасный…»

Дар случайный, дар напрасный,

Непонятный дар.

В городах огнеопасных

Каждый день пожар.

Горе местного разлива

Падает в цене.

С каждым годом всё фальшивей

Фильмы о войне.

Из провинций безмятежных

В рай прифронтовой

Годовой запас надежды

Привезёт конвой.

«Звони, Донбасс обетованный…»

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещён огнём.

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донец неопалимый,

И не сгорай.

Виктория Цыпленкова

«Звонкая пуля летит и спотыкается…»

Звонкая пуля летит и спотыкается

5,45 дырка в диаметре

Пот на лбу становится тонкой наледью

Красной наледью замолкается

Всё вода водой память памятью

Эту дату смерть вышьет в орнаменте.

Эту дату проводят в последний путь

И юнца поседевшего рано

Накануне сезона тюльпанов

Семена на могиле посадят

Не забудут его помянуть

У цветочного недокургана.

«Я маме говорю про маникюр…»

Я маме говорю про маникюр, а она про то, что громко.

Я про новые туфли в обувной коробке —

Она, что танк проехал, но она не бежала,

Потому что флаг наш.

Я о том, как сука наступила на ногу мне возле вокзала…

И вообще пробки затыкают уши —

Так невозможно слушать то, что больно слушать,

Восемь лет боль эту рифмую,

Я устала.

Земля, родная, дай тебя поцелую.

Элина Цыркуль

«Ты говоришь, давай встретимся, как дела…»

Ты говоришь, давай встретимся, как дела.

Я отвечаю, в Донецке опять бомбят.

Ты говоришь, пусть на разных мы полюсах.

Мы не будем об этом.

О чём же тогда?

Ты говоришь, пойдём гулять на Арбат.

Только чур без войны, других тем ведь полным-полно.

А в моём смартфоне бои, и в боях «Ахмат».

Как мне поставить эту войну на «стоп»?

Ты говоришь, давай встретимся, я скучал.

Будем как раньше, как будто до февраля.

Я, знаешь, не против, но у меня аврал:

Там наши на Славянск идут, и я им нужна.

Антон Шагин

«Аллея ангелов, прости…»

Аллея ангелов, прости,

мы долго шли.

И оправданий не найти —

не сберегли.

Простите, дети, старики,

за боль в груди,

за восьмилетье вопреки —

с ума сойти.

Запомним ваши имена,

кто защищал.

За то, чтоб кончилась война,

Ты жизнь отдал.

Тебе за то — земной поклон,

свеча и храм,

и колокольный перезвон,

и тут, и там.

Как ждёт давно весну народ

по городам,

испепелённый от невзгод

по всем фронтам.

Закончится проклятый ад,

в чести мундир.

И не дано пути назад —

настанет мир.

И с нами Бог, никто иной —

Он впереди,

и сгинет смерть навек, долой

пройдут дожди.

И минет боль и час потерь —

Бог не предаст.

Ты только крепче верь,

и Он за всё воздаст.

«А бойцы Донбасса радуются, как дети…»

А бойцы Донбасса радуются, как дети,

когда их навещают, когда нету смерти.

И стою я столбом, а бойцы сидят.

И что мне сказать им — спасибо, ребят?

Или вот вам книги, курево, фрукты —

это всё нелепо в такие минуты.

И краснею не от стыда, а от безмолвия,

нехотя спрашивая себя, кто́ им я?

А бойцы Донбасса смотрят, как дети,

и говорят:

«Хорошо, что пришёл к нам на этом свете,

закурим, брат!»

И улыбаются…

«Из брони на нём — только крест…»

Из брони на нём — только крест.

Рядом с ним в поле только собака —

от консервов остатки ест.

А закат — цвета дикого мака.

Ночь укроет в пути от врагов —

словно дьякон с плеч скинул рясу.

Не найдут их ни Киев, ни Львов —

искажённые злой гримасой.

Их родная земля спасёт,

у себя спрячет бабка в хате.

Сына мать никогда не сдаёт —

сына мать узнаёт в солдате.

Прижимает ладонь к виску.

Под неполной луною тусклой

помогает она пареньку,

говорит она с ним по-русски.

Он с рассветом уходит в лес

по песчаному дну оврага.

Из брони на нём — только крест,

и с ним рядом бежит собака.

Алексей Шмелёв

«Нацисты целились не в нас…»

Нацисты целились не в нас —

попали просто.

Ты кушай, кушай ананас

из девяностых,

мой милый мальчик голубой

или лиловый —

они пришли не за тобой —

они за словом,

стихами Пушкина пришли,

Толстого прозой —

тебя смущенного нашли

в невнятной позе.

Собрали кучку запятых

и пару точек —

с тебя и тех, кто, как и ты,

стекал в листочек.

Вот и скажи — по чьей вине

улов не густ их?

Толстой и Пушкин на войне —

в столице пусто.

«Толпа, кричавшая — распни…»

Толпа, кричавшая — распни,

сегодня говорит — воскресни.

Я помню лес, я вижу пни —

и мне уже неинтересно.

Вы, ненавидящие свет

и тех, кто молится иначе —

вы здесь сейчас, но вас здесь нет —

пока в хлеву младенец плачет.

Есть кто живой здесь? Отвори!

И выйдет ангел мне навстречу.

И скажет ангел:

— Говори.

— И я за всё ему отвечу.

«Это в новостях не показали…»

Это в новостях не показали —

камера от этого искрит:

мальчик на разбомбленном вокзале

с кем-то невесомым говорит.

Пляшут, как чумные ватты, омы —

воздух превращается в желе.

И кивает кто-то невесомый,

и уходит в вечность по золе.

Говорят, что истины просты и

нечего зазря узлов вязать —

но глядят на мальчика святые

и не знают, что ему сказать.

«Умирал солдат, как говорится…»

Умирал солдат, как говорится,

без ненужных фраз и медных труб.

И гуляла пьяная столица,

и домой разъехалась к утру.

Облаков плыла по небу вата —

от земли до самых райских врат.

И спросил апостол у солдата:

— За кого ты воевал, солдат?

И солдат, убитый под Донецком,

протянул апостолу в горсти

в кро́ви и поту рисунок детский

и услышал голос:

— Пропусти.

Яна Яжмина

Забота о птицах

Обжигает щёки леденящий ветер.

К пачкам из-под сока выстроились дети.

Помощь? Развлеченье? Главное, что будет

Птицам угощенье. Птицы — тоже люди.

Дворник, почтальоны и охранник хмурый

Кормят птиц батоном после перекура.

И никто не знает, что в ночи глубокой

Бабушка седая ходит той дорогой.

Сгорбившись, неловко (стыдно, горько, страшно)

Собирает зёрна в миску из-под каши.

Сварит, что досталось. На войне все средства…

Кто же знал, что старость будет хуже детства!

Всем помочь сумеем:

Голубю, синице…

А потом прозреем:

Люди тоже птицы.

Об авторах

Владимир Алейников (р. 1946) — поэт, прозаик, мемуарист, переводчик, художник. Один из основателей литературной группы «СМОГ» («Самое молодое общество гениев»). Автор нескольких десятков поэтических и прозаических книг, среди которых «Родины речи», «Путешествия памяти Рембо», «Ночное окно в окне», «Быть музыку», «Навстречу знакам» и «Имя любви». Лауреат премии Андрея Белого (1980) и Бунинской премии (2012). Живёт в Москве и Коктебеле.

Владислав Артёмов (р. 1954) — поэт, прозаик и публицист. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (1982). Стихи печатались в журналах «Литературная учёба», «Юность», «Молодая гвардия», «Москва», «Наш современник». Автор нескольких поэтических и прозаических книг, среди которых «Светлый всадник» и «Странник». Главный редактор журнала «Москва». Живёт в Москве.

Дмитрий Артис (р. 1973) — поэт, драматург, переводчик, литературный критик. Окончил Российскую академию театрального искусства и Литературный институт им. А. М. Горького. Автор нескольких поэтических книг, среди которых — «Детский возраст» и «Мелкотемье+». Живёт в Москве.

Владимир Безденежных (р. 1973) — поэт. Окончил исторический факультет Нижегородского государственного университета им. Н. И. Лобачевского. Автор трёх поэтических книг: «Верхняя часть», «Наблюдения», «Фигуры речи» (совместно с Денисом Липатовым и Дмитрием Ларионовым). Составитель антологии нижегородского поэзии «Коромыслова башня». Победитель поэтического слэма Григорьевской премии (2018). Живёт в Нижнем Новгороде.

Максим Бессонов (р. 1988) — поэт. Окончил филологический факультет Белгородского государственного университета (2013). Автор трёх поэтических книг: «Душа в разгаре», «Pгозрение» и «Часовой». Работает учителем русского языка и литературы. Живёт в посёлке Северный Белгородского района.

Андрей Болдырев (р. 1984) — поэт. Окончил филологический факультет Курского государственного университета. Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Эмигрантская лира», «Кольцо “А”», «Пролог». Автор двух поэтических книг: «Моря нет» и «Средство связи». Живёт в Курске.

Мария Ватутина (р. 1968) — поэт. Окончила Московский юридический институт и Литературный институт им. А. М. Горького. Работала юристом, адвокатом, журналистом. Автор десяти поэтических книг. Победитель Первого всероссийского турнира «Красная площадь. Время поэтов» (2016), лауреат многих литературных премий. Живёт в Москве.

Любовь Глотова (р. 1985) — поэт, переводчик. Окончила факультет журналистики Самарского государственного педагогического университета. Публиковалась в журналах «Арион», «Знамя», «Октябрь» и др. Автор поэтической книги «Кракозяков». Лауреат I степени Международного литературного конкурса «Русский Гофман» (2017). Участница литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Самаре.

Олег Демидов (р. 1989) — поэт, критик, литературовед. Окончил филологический факультет МГПИ и магистратуру по современной литературе МГПУ. Составитель нескольких книг и собраний сочинений Анатолия Мариенгофа, Ивана Грузинова, Ивана Приблудного и Эдуарда Лимонова. Публиковался в журналах «Homo Legens», «Волга», «Звезда», «Юность» «Октябрь» и «Новый мир». Автор трёх поэтических книг: «Белендрясы», «Акафисты» и «Арутаретил». Живёт в Москве.

Пётр Деревянко (р. 1986) — поэт, музыкант. Окончил факультет подготовки гражданских инженеров Военной академии тыла и транспорта им. генерала армии А. В. Хрулёва. Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Лауреат поэтического фестиваля видеолитературы «Рифмы и Образы». Живёт в Санкт-Петербурге.

Андрей Добрынин (р. 1957) — поэт, переводчик. В 1979 году окончил экономический факультет Московской сельскохозяйственной академии им. Тимирязева. Кандидат экономических наук. Великий Приор Ордена Куртуазных Маньеристов. Автор нескольких десятков поэтических книг, среди которых «Муравьи», «Черепословие» и «Костяная рука». Переводил Окро Окрояна и Детлева фон Лилиенкрона. Живёт в Москве.

Анна Долгарева (р. 1988) — поэт, журналист, военный корреспондент. Родилась в Харькове. Окончила химический факультет Харьковского университета. Публиковалась в журналах «Урал», «Крещатик», «День и ночь», «Юность», «Нева». Лауреат Григорьевской премии (2019). Победительница VII Всероссийского фестиваля молодой поэзии им. Леонида Филатова «Филатов Фест» (2022). Участница литературной мастерской Захара Прилепина. Автор семи поэтических книг, среди которых «Русский космос» и «Сегодня». Живёт в Москве.

Максим Жуков (р. 1968) — поэт. Публиковался в журналах «Знамя», «Сибирские огни», «Юность», «Нева» и др. Автор нескольких поэтических книг, среди которых — «У коровы есть гнездо». Лауреат Григорьевской премии (2013). Председатель Крымского отделения Союза литераторов России. Живёт в Евпатории и Москве.

Максим Замшев (р. 1972) — поэт, прозаик, публицист. Окончил музыкальное училище им. Гнесиных и Литературный институт им. А. М. Горького. Автор трёх поэтических книг и четырёх романов. Главный редактор «Литературной газеты». Живёт в Москве.

Елена Заславская (р. 1977) — поэт, писатель, журналист. Родилась в Лисичанске. Закончила физико-математический факультет Луганского национального университета им. Тараса Шевченко (2000). Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Год войны», «Донбасский имажинэр» и «Новороссия гроз. Новороссия грёз». Песни на её стихи вошли в альбомы «Война за мир», «Родина», «Русская весна» рок-группы «Зверобой». Участница литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Луганске.

Сергей Калашников (р. 1973) — поэт, эссеист, филолог. Родился в Волгограде. Публиковался в журналах «Звезда», «Волга», «Homo Legens». Автор «Филологического романа» (2006) и четырёх поэтических книг. Живёт в Москве.

Игорь Караулов (р. 1966) — поэт, переводчик, прозаик, критик, публицист. Окончил кафедру геохимии ландшафтов и географии почв географического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (1988). Публиковался в журналах «Знамя», «Арион», «Сетевая поэзия», «Новый берег», «ШО», «Воздух», «Критическая масса» и др. Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Ау-Ау» и «День Святого Валентина». Лауреат Григорьевской поэтической премии. Живёт в Москве.

Светлана Кекова (р. 1951) — поэт, филолог (заболоцковед). Родилась в Александровске-Сахалинском (Сахалинская область). Окончила филологический факультет Саратовского государственного университета (1973). Защитила кандидатскую (1987) и докторскую (2009) диссертации. Автор нескольких поэтических и литературоведческих книг. Лауреат премий журнала «Знамя» (1995); журнала «Новый мир» (2003), малой премии им. Аполлона Григорьева (1999); премии имени Арсения и Андрея Тарковских (2009); премии журнала «ANTOLOGIA» (2013), Новой Пушкинской премии (2014) и премии «Московский счёт» (2014). Живёт в Саратове.

Надежда Кондакова (р. 1949) — поэт, переводчик со славянских языков, драматург, исследовательница жизни и творчества А. С. Пушкина. Родилась в Оренбурге. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького (1973). Заведовала отделом поэзии в журнале «Октябрь». Автор 11 поэтических книг. Лауреат премии города Москвы в области литературы и искусства (2011). Живёт в Москве.

Татьяна Коптелова (р. 1991) — поэт, писатель, педагог. Окончила филологический факультет Челябинского государственного педагогического университета, Институт журналистики и литературного творчества, аспирантуру Московского государственного областного университета. Участница литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Москве.

Владимир Косогов (р. 1986) — поэт. Родился в Железногорске. Окончил филологический факультет Курского государственного университета. Публиковался в журналах «Арион», «Знамя», «Нева», «Сибирские огни», «Москва». Лауреат премии «Проявление» (2010), победитель поэтического конкурса «Заблудившийся трамвай» (2016), Международного Волошинского конкурса (2016), премии «Лицей» (2017). Стипендиат Министерства культуры. Автор поэтический книги «Ширпотреб». Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Курске.

Юрий Кублановский (р. 1947) — поэт, эссеист, публицист, критик, искусствовед. Родился в Рыбинске. Учился на искусствоведческом отделении исторического факультета МГУ. Один из основателей литературной группы «СМОГ» («Самое молодое общество гениев»). В 1982 году вынужденно эмигрировал, но в 1990 году вернулся. Автор нескольких десятков поэтических сборников, среди которых «Оттиск», «Памяти Петрограда», «Число», «Дольше календаря» и «Долгая переправа». Лауреат нескольких литературных премий — Премии Александра Солженицына (2003), «Anthologia» (2005), Новой Пушкинской премии (2006), Премии Правительства Российской Федерации в области культуры (2012), Царскосельской художественной премии (2013) и Патриаршей литературной премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия (2015). Живёт в Москве.

Сергей Кубрин (р. 1991) — поэт, прозаик. Родился в Кузнецке (Пензенская область). Окончил юридический факультет Пензенского государственного университета. Печатался в журналах «Октябрь», «Волга», «Сибирские огни», «Урал» и др. Лауреат российско-итальянской литературной премии «Радуга» (2010) и премии «Лицей» (2021). Автор прозаической книги «Виноватых бьют». Работает следователем. Живёт в Пензе.

Марина Кудимова (р. 1953) — поэт, прозаик, переводчик, публицист. Родилась в Тамбове. Окончила Тамбовский педагогический институт (1973). Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Душа-левша» и «Держидерево». Лауреат премии журнала «Новый Мир» (2000) и Международной Волошинской премии (2018). Живёт в Переделкино (Московская область).

Марина Кулакова (р. 1962) — поэт, прозаик, публицист, педагог. Руководитель молодёжного творческого объединения «Светлояр русской словесности». Окончила филологический факультет Горьковского университета и Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького, училась на театроведческом факультете РАТИ (бывший ГИТИС). Работала учителем в сельской школе, занималась газетной, теле- и радиожурналистикой. Лауреат первого Горьковского рок-фестиваля (1986). Была инициатором создания и соредактором журнала «Urbi» (1991). Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Государственный заповедник», «Человьиха» и «Держать слово». Живёт в Нижнем Новгороде.

Иван Купреянов (р. 1986) — поэт, продюсер. Родился в Жуковском (Московская область). Окончил МГТУ имени Н. Э. Баумана. Автор трёх поэтических книг: «Априори», «Перед грозой», «Стихотворения 2010-х». Лауреат премии «Лицей» (2021). Живёт в Москве.

Наталия Курчатова (р. 1977) — поэт, прозаик, журналист. Родилась в Ленинграде. Окончила факультет журналистики СПбГУ. Автор романов «Лето по Даниилу Андреевичу» и «Сад запертый» (в соавторстве с Ксенией Венглинской), рассказов и критических статей. Живёт в Донецке.

Марк Лешкевич (р. 1996) — поэт, прозаик. Окончил исторический факультет Волгоградского педагогического университета. Работает школьным учителем истории и преподавателем новейшей истории зарубежных стран в Волгоградском университете. Автор двух поэтических книг: «Русский мрак» (2017) и «Лицо и цветочки» (2022). Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Волгограде.

Дмитрий Ларионов (р. 1991) — поэт, журналист. Родился в городе Кулебаки (Нижегородская область). Окончил металлургический техникум и филологический факультет ННГУ им. Н. И. Лобачевского. Публиковался в журналах «Дружба народов», «Звезда», «Интерпоэзия», «Юность», «Плавучий мост» и «Нижний Новгород». Автор двух поэтических книг: «Словоловие» и «Фигуры речи» (совместно с Владимиром Безденежных и Денисом Липатовым). Живёт в Нижнем Новгороде.

Арсений Ли (р. 1977) — поэт, дизайнер. Родился в Ленинграде. Публиковался в журналах «Урал», «Волга», «Арион». Возглавляет издательство «СТиХИ» и курирует его проекты. Автор поэтической книги «Сад земных наслаждений». Живёт в Москве.

Света Литвак (р. 1959) — поэт, художница, акционистка. Окончила Ивановское художественное училище. В 80-х посещала литературную студию Кирилла Ковальджи, была членом клуба «Поэзия». Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Агынстр» и «Опыт вечного безделья». Живёт в Москве.

Влад Маленко (р. 1971) — поэт, баснописец, режиссёр, актёр. Художественный руководитель Государственного музея Сергея Есенина в Москве. Основатель и художественный руководитель Московского театра поэтов. Художественный руководитель Всероссийского фестиваля молодой поэзии и драматургии имени Леонида Филатова «Филатов-Фест» (поэтический фестиваль молодой поэзии России). Живёт в Москве.

Игорь Малышев (р. 1972) — поэт, прозаик, публицист. Родился в Приморском крае. Образование высшее техническое. Работает инженером на атомном предприятии. Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Дружба народов». Живёт в Ногинске (Московская область).

Дмитрий Марзан (р. 1979) — поэт. Окончил исторический факультет Ростовского государственного педагогического университета (2000). Автор поэтической книги «Паренёк из Заозерья». Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Ростове-на-Дону.

Вадим Месяц (р. 1964) — поэт, прозаик, переводчик, руководитель издательского проекта «Русский Гулливер». Родился в Томске. Лауреат американской премии «New Voices in Poetry and Prose» (1991), Демидовской премии (1997), премии им. П. П. Бажова (2002), Бунинской премии (2005), премии «ЛитератуРРентген» в номинации «Фиксаж» (2011), «Отметины Давида Бурлюка» (2013). Автор нескольких десятков поэтических и прозаических книг, среди которых «500 сонетов к Леруа Мерлен», «Пани Малгожата» и «Дядя Джо».

Дмитрий Молдавский (р. 1977) — поэт. Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Кубинке (Московская область).

Дмитрий Мурзин (р. 1971) — поэт. Окончил математический факультет Кемеровского госуниверситета и Литературный институт им. А. М. Горького. Публиковался в журналах «Наш современник», «Москва», «Огни Кузбасса», «Сибирские огни», «День и ночь», «Октябрь» и др. Автор семи поэтических книг. Редактор отдела поэзии журнала «Огни Кузбасса». Живёт в Кемерово.

Олеся Николаева (р. 1955) — поэт, прозаик, эссеист, мемуарист. Профессор Литературного института им. А. М. Горького. Лауреат премии «Поэт» (2006), Патриаршей литературной премии (2012) и премии Правительства РФ в области культуры (2014). Автор нескольких десятков поэтических, прозаических и эссеистических книг, среди которых «До небесного Ерусалима», «Герой» и «200 лошадей небесных». Живёт в Переделкино (Московская область).

Игорь Никольский (р. 1989) — поэт. Родился в Гатчине (Ленинградская область). Окончил радиофизический факультет СПбГПУ им. Петра Великого (2014). Лауреат фестиваля «Русские Рифмы» в Екатеринбурге (2017). Автор двух поэтических книг: «Каждый из нас» и «Поскольку наступает високосный». Работает техническим переводчиком с английского. Живёт в Санкт-Петербурге.

Алиса Орлова (настоящая фамилия Ягубец) (р. 1980) — поэт, режиссёр. Родилась и выросла в Кишинёве. Участник литературных курсов издательства «СТиХИ». Автор поэтический книги «Внутри» (2003), вторая книга готовится к выходу осенью 2022 года. Живёт в Шэньчжене (Китай).

Алексей Остудин (р. 1962) — поэт. Окончил филологический факультет Казанского государственного университета им. Ульянова-Ленина и Высшие литературные курсы при Литературном институте. Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Вишнёвый сайт», «Небо Вокруг» и «Нищенка на торте». Живёт в Казани.

Семён Пегов (р. 1985) — поэт, военный корреспондент (побывал во многих горячих точках от Сирии и Египта до Армении и Украины). Окончил факультет журналистики Смоленского государственного университета. Автор книги «Я и рыжий сепар».

Вадим Пеков (р. 1967) — программист. Окончил Тульское инженерное артиллерийское училище (1989). Подполковник запаса, ветеран боевых действий. Ранее не публиковался. Живёт в Москве.

Александр Пелевин (р. 1988) — поэт, прозаик. Лауреат премии «Национальный бестселлер» (2021). Автор двух поэтических книг: «Красное, чёрное, белое и нечто совершенно иное» и «Как мёртвый Лимонов». Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Санкт-Петербурге.

Виктор Пеленягрэ (р. 1959) — поэт, поэт-песенник, прозаик, драматург, эссеист, переводчик. Архикардинал Ордена Куртуазных Маньеристов. Окончил московское СГПТУ № 68 по специальности «каменщик-монтажник», Калужский педагогический институт и Литературный институт им. А. М. Горького. Лауреат Венецианской премии за лучшую поэтическую книгу (1996), лауреат Национальной музыкальной премии «Овация» (1998). Мистифицировал таких поэтов, как Марк Саллюстий Лукан, Рубоко Шо и Фрэнсис Ли Стюарт. Живёт в Переделкино (Московская область).

Андрей Полонский (р. 1958) — поэт, эссеист, прозаик, переводчик, историк. Публиковался в журналах «Знамя», «Зинзивер», «TextOnly» и других. Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Апостол Уснул», «Так: Мы» и «Остаёмся». Живёт в Москве.

Алла Поспелова (р. 1971) — поэт, редактор, культуролог, бизнес-тренер. Автор поэтических книг «Крест» и «Цветы и песни». Возглавляет издательство «СТиХИ» и курирует его проекты. Живёт в Москве.

Александр Проханов (р. 1938) — писатель, поэт, военный корреспондент, журналист, мемуарист, сценарист, общественный и политический деятель. Главный редактор газеты «Завтра». Лауреат премии Ленинского комсомола (1982) и премии «Национальный бестселлер» (2002). Автор десятков прозаических и поэтических книг, среди которых «Господин Гексоген», «Красно-коричневый» и «Наскальная книга». Живёт в Москве.

Анна Ревякина (р. 1983) — поэт. Кандидат экономических наук, доцент кафедры «Международная экономика» Донецкого национального университета. Заместитель Председателя Общественной палаты ДНР (2019). Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Шахтёрская дочь» и «Остров».

Роман Рубанов (р. 1982) — поэт, актёр, режиссёр. Автор трёх поэтических книг: «Соучастник», «Стрекалово» и «Соната № 3». Лауреат литературных премий им. Риммы Казаковой «Начало», «Звёздный билет», «Писатель XXI века» и др. Живёт в Курске.

Илья Рыльщиков (р. 1971) — поэт, краевед, архивист, публицист. Победитель конкурса «Поэты Донбасса миру» и конкурса исторической публицистики «Пыжиковские чтения». Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Мытищах (Московская область).

Олег Рябов (р. 1948) — поэт, прозаик, главный редактор журнала «Нижний Новгород». Окончил Горьковский политехнический институт имени А. А. Жданова. Работал в Научно-исследовательском радиофизическом институте, в НИИ «Гипрогазцентр», облкниготорге, издательстве «Нижполиграф». В настоящее время — директор издательства «Книги». Член Национального Союза библиофилов, Русского ПЕН-центра. Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Утки не возвратились», «Посещение» и «Сад осенью». Живёт в Нижнем Новгороде.

Егор Сергеев (р. 1991) — поэт, писатель, сценарист. Родился в Петрозаводске. Стихи переведены на семь языков, использовались в кино и компьютерных играх. Автор двух поэтических книг: «Эскизы» и «Неоновое». Живёт в Санкт-Петербурге.

Тихон Синицын (р. 1984) — поэт. Получил высшее гуманитарное образование в Ялте, по специальности — художник. Публиковался в журналах «Москва», «Октябрь», «Нева», «День и Ночь», «Роман-газета», «Юность» и др. Автор поэтических книг «Частная тетрадь», «Рисунки на берегу», «Бескрайняя Таврика». Живёт в Севастополе.

Вадим Степанцов (р. 1960) — поэт, прозаик, лидер рок-группы «Бахыт-Компот». Великий магистр Ордена Куртуазных Маньеристов. Родился в Узловой (Тульская область). Окончил Московский технологический институт мясной и молочной промышленности и Литературный институт им. А. М. Горького. Автор десятков поэтических и прозаических книг, среди которых «Гламуры и тренды», «Мутанты Купидона», «Рокером быть в России» и «Про кота-террориста и барышню-флориста». Живёт в Москве.

Андрей Таюшев (р. 1968) — поэт, исполнитель собственных песен. Автор нескольких поэтических книг: «Об Пушкина», «Обходчик», «Ружьё висело на стене». Живёт в Вологде, работает в музее.

Герман Титов (р. 1966) — поэт. Родился в Сумах. В 1983 году переехал в Харьков, где в 2000-х вёл занятия в поэтической студии и возглавил журнал поэзии «ЛАВА». Автор нескольких поэтических книг, среди которых «Янтарная почта», «Умиротворенье» и «Петербургский дневник». Лауреат премии Международного фонда памяти Бориса Чичибабина (2012). Живёт в Санкт-Петербурге.

Дмитрий Трибушный (р. 1975) — поэт, священник и священнослужитель. Окончил филологический факультет Донецкого национального университета и Одесскую духовную семинарию. Автор нескольких поэтических книг, среди которых, «Провинциальные стихи», «Белая книга» и «Облака ручной работы». Живёт в Донецке.

Виктория Цыпленкова (р. 1996) — поэт, военный корреспондент. Родилась в Макеевке (Донецкая Народная Республика). Окончила филологический факультет ДонНУ. Член Донецкого клуба поэтов. Публикуется в литературном журнале «Рассвет». Участница литературной мастерской Захара Прилепина и студии издательства «СТи-ХИ». Живёт в Донецке.

Элина Цыркуль (р. 1989) — поэт, политолог, организатор форумов. Родилась в Северодвинске. Окончила факультет международных отношений СПбГУ и факультет журналистики СПбГУСЭ. Автор ряда научных статей в области политологии. Участница литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Санкт-Петербурге.

Антон Шагин (р. 1984) — артист, поэт. Родился в г. Кимры (Московская область). Окончил Школу-студию МХАТ (2006; мастерская С. Земцова и И. Золотовицкого). Служит в Ленкоме. Автор двух поэтических книг: «ЕЁ» и «Антоновки». Участник литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Москве.

Алексей Шмелёв (р. 1984) — поэт. Один из основателей культурного арт-проекта «Мужской голос». Публиковался в журналах «Юность», «Нева», «Дружба народов», «Москва». Автор четырёх поэтических книг: «Апельсиновые рощи», «Пыль», «Периферийное зрение», «Четвёртый день».

Яна Яжмина (р. 1995) — поэт. Окончила факультет социально-культурных технологий СПбГУКИ. Лауреат премии молодых деятелей современного искусства «Таврида» (2020). Автор книги «Карусели для Джейн». Участница литературной мастерской Захара Прилепина. Живёт в Санкт-Петербурге.

Notes

1

Запрещенная в России соцсеть. — Примеч. ред.

2

Малая Камышеваха — село в Изюмском районе Харьковской области. Камышеваха — посёлок городского типа, относится к Северодонецкому району Луганской области. Великая Камышеваха (либо Большая Камышеваха) — село в Барвенковском районе Харьковской области.

Content

Поэтическая антология
Воскресшие на Третьей мировой. Антология военной поэзии 2014–2022 гг

От составителей

Владимир Алейников

«Скифские хроники: степь да туман…»

«Для смутного времени — темень и хмарь…»

«От разбоя и бреда вдали…»

«Страны разрушенной смятенные сыны…»

«Где в хмельном отрешении пристальны…»

Владислав Артёмов

Враг

Дмитрий Артис

«В одночасье страна разделилась на две…»

«Распаханы земли украинским градом…»

«Отречённые братья выходят на свет…»

«Я ничего не делал…»

«Блажен погибающий в первом бою…»

«Если вечером выйдешь на запад…»

Владимир Безденежных

«Рука лежала на плече…»

«Когда мы мир открывали…»

Максим Бессонов

«Вот-вот — и лопнет небо, а пока…»

Андрей Болдырев

1991-й

«Март всы́пал нам по первое число…»

«Смерть устроит пышные смотрины…»

«Вот портрет врага…»

«В жаркий полдень прёшь как танк, облитый…»

Мария Ватутина

«То ли пажити косят за городом…»

«Они стреляли по донецким…»

«А ты, война, добычи не добилась…»

Правдивая история

27 июля

«Сядь. Поставь свой немецкий кофе…»

«Над мёртвыми кружа́тся душами…»

«Восемь лет не виделись, но — спасибо стриму…»

Как я провела это лето

«Я хочу написать чудо-стихотворение…»

Любовь Глотова

Эти русские (согласно переписи населения)

«Забанить — выстрелить в упор…»

«а роза упала…»

Олег Демидов

«Война в прайм-тайм, война онлайн…»

«Освобождая Волноваху…»

«То перемога там, то зрада…»

««Свобода приходит, Нагайна…»

«Снова в моде хаки и оливковый…»

«Как много женщин на войне…»

«Мы как берёзовые листья…»

Пётр Деревянко

«И будут города в руинах…»

Андрей Добрынин

«Молчат скворцы в лесополосе…»

«Так тихо, безумно тихо…»

«Молчите, люди, всё в порядке…»

«Мы ничего не претерпели…»

«Закатные ложатся тени…»

«Тёплые, мягкие люди, нажми — и кровь потечёт…»

«В Мариуполе русские воины…»

Анна Долгарева

«Спрячу секретик, отрою после войны…»

«Посудить по признакам по внешним…»

Поэма конца (невыдуманная история одной военной корреспондентки)

1. «Если бы две недели назад…»

2. «На границе с зоной боевых действий…»

3. «Выживи, мама, мама моя Россия…»

4. «Люблю тебя…»

5. «Что-то горчит под ложечкой да щекочется…»

6. «В Харькове…»

7. «Первого марта, на шестой день войны…»

8. «бессмысленно заклиная остаться людьми…»

9. «А помните, были девочки-фигуристки…»

10. «В три часа ночи…»

«Схерали, говорит, они герои…»

«За холмом и рекой бахает, бацает…»

«Русская смерть — уходящая в небо…»

«Из меня не получится хорошего русского…»

«Цвёл подсолнух, круглый, желторотый…»

«Патриоты читают Коца…»

Максим Жуков

«Когда меня не станет на земле…»

«А был ли мир — как май и труд…»

Вода

2014 год

Лесополоса

Максим Замшев

«Дети боятся взрывов…»

«По родимой по южной земле продвигаются…»

«В Петербурге бывая, я думаю, что государь…»

«Будет победы коктейль бессонным…»

Елена Заславская

После боя

Весточка

Навстречу солнцу

Донбасская Пасха

Луганск — Львов № 134

Степная птица

Записки ветерана апокалипсиса

1. «Это не гром пушек…»

2. «Ничего не оставляй на завтра!..»

3. «Когда распадалась империя…»

4. «Завтра эвакуация…»

5. «Мне снится Зорро…»

6. «Окопная линия обороны…»

7. «Причастье битвой…»

8. «Когда наши возьмут Киев…»

Сергей Калашников

«Кутузов поднял АКМ…»

JETLAG

«С неба падает белый фосфор…»

«Здесь расползается материя…»

Игорь Караулов

«Назовите молодых поэтов…»

«Бомбим и бомбим со вчерашнего дня…»

«Розовые дачи…»

«Послужили в „Азове“…»

«Металлургию очень жаль…»

«Идёт война тотальная…»

«А ещё напали на Германию в сорок пятом…»

«Что ж вы, русские люди, красивые люди…»

«Помнишь односолодовый виски…»

«Давай разделим Польшу пополам…»

«Фронт катится вперёд, как белая гора…»

«Кто умирает в пушкинских местах…»

«Я русский — это значит „рашен“…»

Светлана Кекова

«Мир, опровергнув аргумент Декарта…»

«Говорят в лицо нам: все песни спеты…»

9 марта 2022 года

И крики, и мольбы…

1. «…крики, и мольбы, и стоны бесполезны…»

2. «Да, я боюсь толпы, страшусь её оскала…»

3. «Горит вокруг земля, горит небесный купол…»

4. «А Ирод ищет — как с Пилатом породниться…»

«В Киеве уже цветут каштаны…»

Надежда Кондакова

«Февраль. Достать чернил, забытых…»

«Поставили в вину…»

Не рыдай мене…

«Мне жалко всех, убитых ненароком…»

Голубиная книга

Татьяна Коптелова

«Витя, бегом домой…»

Наши

«Весна. Цветут каштаны в Малороссии…»

«Быть может, не случайный возраст…»

Владимир Косогов

На восток от дома (мини-поэма с исчезновением)

1. «В уголке игрушки и мячи…»

2. «Мама, мама, мы куда?..»

3. «Из донецких степей допылив…»

4. «Мама, мне приснился сон…»

5. «Китеж не сдался врагам…»

Юрий Кублановский

Донбасский триптих

Мысли перед рассветом

Новобранец

Памяти Ольги Качуры

Сергей Кубрин

«мир тесен, и солдат в строю теснится…»

«Вчера, послезавтра, давеча…»

«мы умирали, как могли…»

Марина Кудимова

Майдан. Перечитывая Булгакова

Махач

Ватники

Война

Марина Кулакова

Лето 2022-го

I. «Заминирована тишина…»

II. Раньше

III. «СВО прояснила…»

IV. «…Требуется армирование…»

V. «Любовь не перестаёт…»

Иван Купреянов

Бессмертный полк

«В генах скрыто много памяти…»

«Ты зубы не скаль, упрекая…»

Наталия Курчатова

Письма с территории (Избранное)

IX. День Победы

X. «…Видели…»

XI. «У моторынка, где транзисторы…»

Дмитрий Ларионов

Мира

I. «‹…› Земфира Сулейманова…»

II. «‹…› Мира выпала из мира…»

III. «‹…› ты оставила мне лето…»

Марк Лешкевич

«Я верю цыганке: моё место в могиле…»

«Соберём дрова — наломаем дров…»

«А дети всё так же лезут на танк…»

Арсений Ли

«После смерти империи есть, всего ничего…»

«Отучившись на безвестном факультете…»

CASTRUM

«Жалко, что не воевал? — не жалко, что не воевал…»

Лепестки

Света Литвак

«В районе Малая Камышеваха…»

Влад Маленко

Дождь над Украиной

Юго-восточное

«А добро должно…»

Катюша

«Вчера мы заехали с…»

«Весна стоит в пальто коротком…»

Игорь Малышев

«Доброе утро, Иван-царевич…»

1613

1943

«…И вдруг я понял: ничего не жаль…»

«Снегопад накрывает площадь моей страны…»

Дмитрий Марзан

«Стрелять ракетой в супермаркет…»

«Для Украины — один город убыл…»

Вадим Месяц

РУССКАЯ ВЕСНА

Кузбасский посёлок

«Прийти с невестой в южный городок…»

Песня

Часики грызут сахарок

Война

Галиция

День Победы

Дмитрий Молдавский

«Русской армии слава и сила…»

«Даже если мы предадим…»

«Вы сидите в подвалах, гниёте в окопах…»

Пасхальное

Дмитрий Мурзин

«Опять страна валяется в канаве…»

«Мама, мне снилось поле…»

Пальцы блогера

«У теории струн оборвав струну…»

Олеся Николаева

НЕНЬКА

Рифма

На Донбассе

«В глазах как будто дым плывёт…»

Дети Донбасса

Игорь Никольский

«Мы это видели в фильмах о прошлой войне…»

«Мир не будет таким, как прежде…»

«Мне не объять необъятное…»

«Ничего я в жизни не пойму…»

Алиса Орлова

«Прекрасные люди с хорошими генами…»

«Мы выходим — сами не поймём куда…»

Танки

«Что говорят уходящие на войну…»

«А те, кто не дожили, — вам и не надо…»

Русские голоса

Алексей Остудин

Паренёк

Разведка

Очкарик

Туда и обратно

Домой

Подсказка

Прощание в июне

Семён Пегов

Гумилёв

«Обезумевших чаек весталища…»

«в февральских маршах высшие чины…»

Славянское направление

Вадим Пеков

«Я стою и курю у забора…»

«Бой был коротким, а потом…»

«Ты был Хохол, я был Москаль…»

«Товарищ ржал на встрече на вчерашней…»

Александр Пелевин

«Простите, что я не уеду…»

«Учебник истории, пятый класс…»

«Россия — всё, остальное…»

«Такое мы выбрали время…»

«Вдоль искорёженных дорог…»

«Не будет вам никаких паспортов…»

«Курили ковбойское "Мальборо"…»

«Ходит смерть и говорит…»

Виктор Пеленягрэ

Обет молчанья

До конца

Полковник

Армия

Андрей Полонский

«Незадача. Нам дана…»

«Настя говорит: пируют древние духи…»

«Люди вопрошают: "С кем Бог?"…»

Алла Поспелова

«Доказательств у правды мало…»

Блинчики

«Это ж твои дети…»

«Христос воскресе из мертвых…»

Александр Проханов

«Среди полей пшеничных, минных…»

Анна Ревякина

«Если вам скажут другое, не верьте…»

«Я видела их по-спартански одетых…»

««Малина из Кабарды…»

«Можно я без фамилии? Не то её все узнают…»

Тесто

«Жизнь так несётся, что, кажется…»

«а если бы вы знали…»

Роман Рубанов

Аллея ангелов

«Бог войны говорит грозным голосом…»

Тарас

«Мы — русские! С нами Борхес…»

Илья Рыльщиков

Непобедимым героям Донбасса

Мой Донбасс

Олег Рябов

Дмитриевская суббота

Егор Сергеев

АНЕЧКА

Хранитель

Запереться

Тихон Синицын

Новороссия

Зима 2014

Бегство

«Над колокольнями обители…»

Русская Алиса

«В Нижнемартовск хочется упрямо…»

Весна в диком поле

Вадим Степанцов

«Когда я дикий край свой прокляну…»

Благодать (июньское)

Июльское

Донецк. Район Вторая площадка (2015)

Донбасс, посёлок Счастье

Донецк. Район Вторая площадка (2022)

Андрей Таюшев

«На кой ляд тебя понесло, Хома…»

Герман Титов

«Был я жив, а теперь — не знаю…»

«Знаешь, Харькова больше не будет…»

«Барнаул, Лисичанск или Выборг…»

«Теснят печали и беды…»

Дмитрий Трибушный

«Идёт ко дну страна-самоубийца…»

«Воскресшие на Третьей мировой…»

«Есть повести печальнее на свете…»

«Сто километров одиночества…»

«Ещё не умер ты, ещё ты не убит…»

«Над городом гуманитарный снег…»

«Дар случайный, дар напрасный…»

«Звони, Донбасс обетованный…»

Виктория Цыпленкова

«Звонкая пуля летит и спотыкается…»

«Я маме говорю про маникюр…»

Элина Цыркуль

«Ты говоришь, давай встретимся, как дела…»

Антон Шагин

«Аллея ангелов, прости…»

«А бойцы Донбасса радуются, как дети…»

«Из брони на нём — только крест…»

Алексей Шмелёв

«Нацисты целились не в нас…»

«Толпа, кричавшая — распни…»

«Это в новостях не показали…»

«Умирал солдат, как говорится…»

Яна Яжмина

Забота о птицах

Об авторах

Notes