Сабов Александр Дмитриевич

«Экс» и «Нео»: разноликие правые

Александр Дмитриевич Сабов

«Экс» И «Нео»: разноликие правые

ПРЕДИСЛОВИЕ

На политической карте мира все меньше черных пятен. Со смертью диктаторов Салазара и Франко стремительно разрушились бастионы фашизма в Португалии и Испании. Демократическим волеизъявлением греческого народа давно сметена хунта «черных полковников». Италия только за последние двадцать лет пережила четыре неофашистских заговора, а ведь это были лишь пики той «стратегии напряженности», с помощью которой террористы разных мастей хотели подорвать республику. Пришел конец фашистскому режиму в Чили, продержавшемуся у власти пятнадцать лет. В Парагвае, в ЮАР политические процессы обнаруживают первые симптомы демократизации.

Значит ли это, что праворадикальные, в том числе неофашистские, силы больше не представляют угрозы? Что они малочисленны и маловлиятельны, а если где и пробились на парламентские скамьи, то безопасны уже в силу того, что им существует устойчивый противовес?

В наши дни партии и группы фашистского толка действуют почти в 60 странах капиталистического мира[1]. «Мы наблюдаем во многих государствах Европы появление ожесточенной пропаганды, призванной реабилитировать фашистские теории и их расистские разновидности», — констатировала сессия Европейского парламента в октябре 1980 года, заслушав доклад депутата из Люксембурга социалиста Робера-Эрнста Крепса. Доклад был подготовлен специальной политической комиссией, которой парламент поручил выяснить характер прокатившихся накануне по Европе террористических актов: Болонья, Мюнхен, Париж… Юрист и бывший узник фашистских концлагерей Р.-Э. Крепе охарактеризовал эти события лаконично и емко: «предфашизм». Это слово, наверное, с непривычки поражает, как электрический ток.

Через пять лет Европейский парламент был вынужден вернуться к слушанию того же вопроса. На сей раз специальную комиссию, изучавшую причины активизации неофашизма и расизма в Европе, возглавлял греческий депутат Димитрий Эвриженис. Доклад объемом в 160 страниц был разослан в парламенты всех двенадцати стран Европейского сообщества. Что же констатировала комиссия?

Вот выдержка из интервью Д. Эврижениса, которое он дал французской газете «Либерасьон» 8 ноября 1985 г.: «Численность крайне правых движений в Европе за последние пятнадцать лет сократилась. В то же время налицо явная радикализация многих из них как в идеологическом, так и в практическом плане. Растет количество террористических актов. Своими идеями и действиями эти минигруппы во многом напоминают отряды боевиков 30-х годов. Однако есть и различия. Культ вождя для них больше не имеет былой притягательности. Эмоциональный климат, который царит в нацистских мини-группах, больше устраивает их членов, нежели строгая иерархия гигантских формирований 30-х годов…»

Таковы некоторые особенности «постфашизма». Это слово приходит на ум по аналогии с «предфашизмом» из предыдущего доклада Европарламента. Впрочем, первый термин характеризует скорее явление, тогда как второй — ситуацию. Что же в этом явлении и этой ситуации ново по сравнению с периодом полувековой давности, какая черта их внешнего различия в первую очередь бросается в глаза? Еще одна выдержка из интервью Д. Эврижениса: «В Европе сейчас почти девять миллионов иммигрантов из стран «третьего мира», и приходится констатировать, что большинству из них так и не удалось вжиться в наши общества. В некоторых странах континента ксенофобия уже достигла критического уровня. Она несет угрозу нашим демократическим институтам, приводит к эрозии гражданского самосознания. Чутко улавливая эту ксенофобию, неонацисты со своей стороны нагнетают ее. И без того конфликтную ситуацию, в которой именно иммигранты делаются первыми жертвами ксенофобии и террора, обостряет экономический кризис… Наша комиссия выступила с предложением наладить межгосударственные консультации с целью выработки единой иммиграционной политики в Европе. Увы, оно сразу натолкнулось на возражение со стороны пяти стран-членов: Франции, ФРГ, Великобритании, Дании и Голландии…»

Обыватель 30-х годов ненавидел «еврея», сегодня, в 80-х, он выплескивает свое недовольство и гнев на «черномазых», «косоглазых», «арабов», «турок», на всех иммигрантов без разбора, на их страны, нации, обычаи, культуру. Если в 30-е годы расизм наиболее резко проявлялся в антисемитизме, то в последние десятилетия он все больше выражается в антитьермондизме — это непривычное для нас слово в переводе с французского означает нетерпимость к людям, приехавшим в Западную Европу из стран «третьего мира».

От развитых индустриальных стран (на языке политологов — «Север») развивающиеся страны («Юг») отстают уже как минимум на пять веков. На этой оценке сошлись виднейшие экономисты мира. Причем отставание продолжает расти быстрыми темпами. Если в странах «Севера», где наряду с бурной научно-технической революцией наблюдаются и кризисные явления, последствия которых сказываются в социальной и культурной жизни, приводят к ухудшению экологической ситуации, то в странах «Юга» они приобретают гораздо более острые и болезненные формы. Массовая миграция из стран «третьего мира» сегодня служит одним из источников праворадикальных и неофашистских настроений в развитых странах.

Как-то Бертольт Брехт сказал, что запишется в евреи, если у него не останется иного способа выразить свой протест против антисемитизма. Через сорок пять лет после того, как над Европой рассеялась коричневая ночь, ему, будь он жив, пришлось бы вспомнить о своем слове. В начале мая 1990 года чья-то злодейская рука осквернила надгробный камень на могиле великого немецкого писателя-антифашиста (он похоронен в восточной Германии) надписью «еврейская свинья». А неделю спустя «неизвестные» подвергли глумлению еврейское кладбище в Карпантра, городе на юге Франции. Если в ГДР слова осуждения неофашизма прозвучали как-то приглушенно, то во Франции в колоннах возмущенных демонстрантов прошли президент страны Ф. Миттеран, представители всех политических партий, за исключением, конечно, крайне правой — «Национального фронта» Ле Пена. Но часто ли в наши дни подобное единодушие увидишь даже во Франции, если жертвами расизма оказываются «цветные»?

Ось «Север — Юг» часто разрезает деревни, города и страны самого Запада. Затухающий конфликт двух этнических общин в Бельгии — фламандцев и валлонов — дал неожиданное осложнение: в южной части страны, Валлони, которая в этом конфликте была стороной страдательной, возник «Национальный фронт», аналогичный тому, что существует во Франции. И как только начиная с 1 января 1989 г. Бельгия стала федеральным государством, экстремисты нашли новый выход своей ненависти. Жгут мечети иммигрантов-мусульман, во время богослужения бросают внутрь наполненные кровью пластиковые пакеты, обстреливают машины «цветных»…

Италия. «В районе между Турином и Миланом, — читаю в потоке газетных новостей, — были отмечены акты насилия в отношении молодых южан. Так, 14-летнего юношу из Калабрии экстремисты привязали к дереву и вбивали ему гвозди в кисти рук. По инициативе некоторых родителей в школах Милана были организованы "классы без южан“…» Право, не разгорается ли в Италии своего рода война между промышленным Севером и аграрным Югом?

Все горизонтали и вертикали мира связаны, напряжение из одной тотчас передается в другую, покой — тоже. С этого и начнем: как усвоили мы уроки войны и мира, преподанные историей XX века?

К сорокалетию Победы над гитлеризмом на Западе развернулась невиданная по размаху пропагандистская кампания по переосмыслению итогов второй мировой войны, по сути нередко выливавшаяся в кампанию реабилитации фашизма. Своеобразную пальму первенства за усердие в искажении истории можно было бы присудить коллективу историков, выпустивших во Франции монографию «Большой разгром». Это коллективный труд историков Жака де Лонея (Франция), У. Герра (ФРГ), П. Фергюсона (Англия), В. Д. Амброзио (Италия), Ж. Оффергельпа и Ж. Антьеренса (Бельгия). На обложке фолианта красноречивый подзаголовок: «1944–1945: семь миллионов мирных граждан бегут перед наступающей Красной Армией».

В пределах своего Отечества, признают авторы, Красная Армия вела, «в общем-то, справедливую войну». Справедливую, но… «нечестную» (!). Фашисты, как выясняется, были поначалу настроены благостно и милосердно, зная, что «порабощенное коммунизмом население СССР» ждет их с нетерпением. Но их «освободительные» планы сорвали партийные комиссары, развернувшие, вопреки всем правилам войны, невиданное партизанское движение против оккупантов. Пришлось — против воли — ответить мечом и огнем. Если порой «освободители» и прибегали к наказаниям, то неизменно в «рамках закона». Гитлеровские трибуналы за все годы войны вынесли, сообщают авторы, 54 784 смертных приговора. Кому и за что? «Советским террористам за неподчинение распоряжениям оккупационных властей». Зато когда Красная Армия вступила на территорию европейских стран, для их населения начались «ужасы, кошмары, которые не идут ни в какое сравнение с гитлеровскими преступлениями на территории СССР». «Слепая месть», «слепая ненависть» — вот, дескать, какие чувства владели советскими солдатами в их так называемом освободительном походе на Запад…

Откуда же взялись эти «десятки тысяч архивных свидетельств», почему доселе их держали под спудом?

И тут выясняется ошеломляющий факт. В последние месяцы войны вовсю трудилось ведомство Геббельса: команды фотографов, кинооператоров, документалистов неизменно появлялись в городах и деревнях, которые удавалось «отбить у русских». В конце 40 — начале 50-х годов правительство Конрада Аденауэра втихомолку, но очень тщательно пополняло эти архивы «свидетельствами» тех, кто пытался свести свои счеты с историей. Тогда их не хотели предавать гласности, чтобы не «повредить узникам в СССР, еще не полностью репатриированным». Потом были годы разрядки, «новой восточной политики» ФРГ…

Но коричневые архивы ждали своего часа. И дождались. На Западе распространилась идея «примирения с прошлым», опасно граничащая с реабилитацией фашизма. Именно так расценила мировая общественность символический жест бывшего президента США Рональда Рейгана и канцлера ФРГ Гельмута Коля, когда в 1985 году они возложили венки на могилы солдат вермахта и СС на кладбище в западногерманском городе Битбург. Тогда пробил час для великой лжи: долой камень, на сорок лет придавивший геббельсовский архив!

Известный в ФРГ исследователь фашизма Эрнст Нольте в июне 1986 года опубликовал статью, получившую широкий резонанс: фашизм, утверждал он, явился прямым следствием Октябрьской революции, реакцией на угрозу нависшего над Германией сталинского тоталитаризма. «Единственный мотив, по которому Гитлер и нацисты совершили свое «азиатское преступление», связан с тем, что они сами опасались стать потенциальными или реальными жертвами «азиатского» террора… — писал Нольте. — Эта эпоха, возможно, дала шанс следующим поколениям, освободив их от тирании коллективистской идеологии…»

Для Нольте фашизм был всего-навсего «выражением своеобразного и наднационального характера эпохи», по истечении которой «как всемирно-историческая тенденция он мертв». Всю «эпоху фашизма» можно уместить, таким образом, в период с 1933 по 1945 год: она умерла вместе с ее вождями. Раз так, то логично прийти к выводу, что и неофашизм — это хилое, слабое духом дитя фашизма — уже не представляет никакой опасности для мира. Зато по-прежнему в силе тоталитарно-марксистский строй, несущий угрозу теперь уже самой демократии Запада… Как Освенцим — всего лишь «копия» ГУЛАГа, рассуждает Нольте, так и предтечей фашизма является сталинизм.

Другой западногерманский историк, Андреас Хилльгрубер, прямо связывает массовое истребление людей в нацистских концлагерях с ожесточением сражений на Восточном фронте, с «предчувствием» грядущей мести русских. И это «предчувствие», дескать, оправдалось: не освобождение, а национальное унижение принесла немцам весна 1945-го. Короче: у немцев есть полное моральное право освободиться от чувства вины за Освенцим, рассматривать эпоху нацизма как «нормальную» часть своей национальной истории… «Тем самым Хилльгрубер, — резонно заметил его оппонент, крупнейший западногерманский философ Юрген Хабермас в 1988 году, — ставит знак равенства между страданиями немецкого народа в ходе развязанной им войны и страданиями других народов, ставших жертвами агрессии и террора со стороны Германии».

Но именно к этой гавани — к Знаку Равенства — и держат курс организаторы идеологической ревизии фашизма! Кампанию начали с переосмысления политических реальностей, а затем уж и исторических истин («ни коллективной ответственности, ни личной вины немцев за фашизм»). Историк Ренцо де Феличе вслед за своими коллегами из ФРГ возбудил дискуссию о фашизме в Италии. В стране, сказал он в интервью газете «Коррьере делла сера» в 1987 году, уже сорок лет существует партия Итальянское социальное движение (ИСД)[2], и с этой реальностью итальянцы давно свыклись. Неофашисты располагают в парламенте 35 депутатскими и 16 сенаторскими местами. И в то же время, сетует историк, существует анахроничное положение в конституции, запрещающее воссоздание фашистской партии. Мы строим «новую республику», говорит де Феличе, значит, надо освободиться от предрассудков, вернуть фашизм как равноправную идеологию, незачем стыдливо зашифровывать ее под различными именами, псевдонимами…

Кстати говоря, Италия — единственная в мире страна, где существует массовая неофашистская партия, ИСД—НПС, в рядах которой состоит 380 тысяч человек. Благодаря этому она внушительно представлена в парламенте, что как бы обеспечивает ей статус демократической партии. Феномен этой исключительно итальянской ситуации объясняется, как минимум, тремя органически связанными причинами. Здесь все еще в значительной мере сохраняется вера в «вождя» — тот самый «фюрер-принцип» (или культ вождя, способного повести за собой массы), что усердно проповедовался старым фашизмом. Его, в свою очередь, питает сама социальная действительность: нарастающие диспропорции в развитии южных и северных районов страны, обнищание и быстрое раскрестьянивание сельских жителей Юга, мафия, которая, спекулируя на этих социальных язвах, объективно становится союзницей неофашизма. И, наконец, союз фашизма с вооруженными силами и спецслужбами страны. Любому итальянцу в изобилии известны факты такого рода, но вот их исток: ведь это Муссолини завещал одному из членов своего правительства, Джорджо Альмиранте, беречь и крепить этот союз. Именно признание Альмиранте в качестве преемника дуче и помогло успешному началу его политической карьеры, а в дальнейшем разрастанию культа лидера ИСД. Миф о сильной личности, способной навести порядок, разрешить обще-твенные противоречия, обеспечить социальную справедливость, обуздать «богатых» и накормить «бедных», использовался фашистами во все времена для привлечения и бедноты, и среднезажиточных слоев, и деклассированных элементов общества. Естественно, что они-то и составляют социальную базу ИСД — НПС. Но нельзя не обратить внимания и на то, что в этой партии высок процент профессиональных военных — завещание дуче отнюдь не забыто.

Именно итальянский неофашизм, сохранивший в наибольшей степени свою структуру, базу, мифологию, в течение всего послевоенного периода стремится взять на себя мировое лидерство, сплотив неофашистские отряды разных стран. Принцип политического плюрализма повсеместно дал возможность и неофашистским группкам, партиям, сколь бы малочисленны они ни были, высказывать и открыто пропагандировать свои взгляды во многих странах Запада. Но нельзя не насторожиться, когда из уст крайне правых уже слышишь требование убрать стыдливые псевдонимы и вернуть назад «настоящий фашизм». Важно понять, что неофашизм должен встречать протест не только левых, но и всех других демократических сил.

Что же пропагандирует неофашизм сегодня, чем пытается привлечь внимание к себе, каков арсенал его основных идей? В мою задачу не входит их всестороннее систематизированное исследование — читатель найдет его в десятках книг, написанных историками и политологами. Я же ограничусь по большей части журналистскими свидетельствами, рассказом о встреченных когда-либо людях, о пережитых событиях, о ситуациях, которые пришлось наблюдать. Знакомясь с этой книгой, читатель увидит в лицо фашизм 30-40-х годов, а также современных ультраправых в разных странах Запада, узнает об истоках их программ и лозунгов.

Эта книга о тех, кто хотел бы помешать строительству общеевропейского дома на началах демократии, равноправия и доверия друг к другу. Один лишь пример. Все здравомыслящие люди в мире восприняли «падение» Берлинской стены как еще одно торжество нового мышления, как ликвидацию еще одной преграды на пути к объединению Европы. И как же было не встревожиться от известия, что тотчас «за стену» рванули посланцы республиканской партии из ФРГ, возглавляемой бывшим эсэсовцем Францем Шёнхубером. А следом — Михаэль Кюнен и его люди, никогда не прятавшие своих неонацистских взглядов. Они, почти не стесняясь, ищут там местных неонацистов, открыто вербуя их в свои ряды!

Когда эта книга задумывалась, еще были живы упрощенные представления, определенные пропагандистские клише. Ведь было ясно, что фашизм в любых своих проявлениях, от откровенно экстремистских до либерально припудренных, — это «плохо», это «не пройдет». Явление во всяком случае всегда воспринималось у нас как чужое, далекое, и уж если нам суждено было войти в соприкосновение с ним, то только «в бою». Но вглядитесь, вчитайтесь внимательно в политические программы, в идеологические платформы тех же «республиканцев» из ФРГ, французской праворадикальной партии «Национальный фронт», правоэкстремистской группы из демократической партии США, десантировавшей в Европу так называемую «рабочую партию». Вас многое насторожит, а может, и поразит. Вы, как и я, невольно станете сопоставлять иные их лозунги с теми, которые в последние годы стали звучать и на улицах наших городов. Случайно ли? Межнациональным конфликтам почти всегда сопутствует политический радикализм правого толка, и гасить его должны все, кому дорога демократия и кто не приемлет национальную рознь и нетерпимость.

Линдон Ла-Руш, лидер крайне правых «демократов» США, обращаясь к автору этих строк[3], написал, что аналог своего движения он видит у нас в организации «Память». Может, ему виднее — или, может, виднее «Памяти»? Допустим, это из области сравнений и догадок. Но ведь уже стала реальностью попытка бывших эсэсовцев провести свою встречу в Таллинне в июне 1990 года. И свастики, намалеванные на надгробиях Ваганьковского кладбища, там, где похоронены евреи, — тоже реальность…

В дни столь значительных перемен, происходящих и на Востоке, и на Западе, которые — хочется верить — приведут к рождению нового европейского и международного порядка, опасность справа выступает в новых личинах. Но как часто они напоминают о прошлом…

ЗАКОН И ПАМЯТЬ

Истекало 20 лет после окончания второй мировой войны…

Дата 8 мая[4], как всегда, была днем Памяти, однако впервые она стала и днем Забвения.

В большинстве западноевропейских стран 20 лет считают предельным сроком, по истечении которого прекращается действие судебных приговоров, аннулируются иски к правонарушителям, так и не представшим перед судом.

Сколько экс-нацистов, рассеянных по белу свету, мечтали об этом дне! И, конечно, раньше всех о прощении военных преступников объявили на Рейне…

Чтобы хоть немного представить себе, что же происходило в Европе в те дни, перелистаем протоколы заседания Национального собрания Франции, состоявшегося 16 декабря 1964 г. От имени парламентской комиссии проект закона о неприменимости сроков давности к геноциду и преступлениям против человечества изложил в своем докладе ее председатель, депутат Поль Кост-Флоре:

— Господа! Заявление правительства ФРГ о том, что начиная с 8 мая 1965 года все виды военных преступлений подпадут под срок давности — идет ли речь о преступлениях против мира, против человечества или собственно военных преступлениях, совершенных нацистами и поразивших мир своей жестокостью, — немедленно вызвало повсюду, в том числе и в нашей стране, сильнейшее волнение…

Многие страны мира уже приняли законы о преступлениях против человечества, не подлежащих сроку давности. Так поступили Советский Союз, Польша, Чехословакия, Венгрия, Германская Демократическая Республика, Израиль. Парламент соседней Бельгии продлил срок давности с 20 до 30 лет. Напомню также, что законодательство англосаксонских стран вообще не признает сроков давности уголовных преступлений.

Если свериться с историей, нам придется констатировать, что понятие о сроках давности слишком долго пробивало себе дорогу. Римское право не признавало его в области уголовных правонарушений, в частности для ряда особенно жестоких преступлений, таких как отцеубийство.

В своем трактате «О преступлениях и наказаниях», изданном в 1764 году, Беккариа[5] отстаивал принцип неприменимости сроков давности к преступлениям. Позитивисты высказались в том же духе столетие спустя.

В знаменитом труде «Рассуждение о преступлениях и наказаниях» Бентам[6] так излагает свое понимание давности преступлений: «Это триумф злодейства над невинностью, ибо вид преступника, наслаждающегося миром, защищаемого законами, которые он преступил, есть не что иное, как приманка для других злоумышленников, оскорбление порядочных людей, публичный вызов морали». Если отвлечься от цветистого стиля эпохи, мы могли бы почти слово в слово повторить ту же мысль в защиту недопустимости сроков давности к преступлениям против человечества…

Депутат Мари-Клод Вайян-Кутюрье, вдова писателя-коммуниста Поля Вайян-Кутюрье:

— Федеративная Республика Германии находит возможным применить срок давности к военным преступлениям в силу того, что ее внутреннее законодательство распространяет этот принцип на уголовные преступления; иначе говоря, те, кто принял такое решение, не усматривают исключительного характера гитлеровских преступлений.

Между тем применение срока давности к преступлениям этого рода нигде не будет иметь столь серьезных последствий, как в Западной Германии. Доктор Роберт Кемпнер, бывший помощник главного обвинителя от США на международном процессе в Нюрнберге, теперь адвокат во Франкфурте, недавно заявил: «Тысячи убийств, совершенных нацистами, останутся безнаказанными. Тысячи убийц вернутся в Федеративную Германию или выйдут из подполья в случае, если 8 мая 1965 г. их преступления будут аннулированы за давностью прошедшего времени…»

Вот почему Международный трибунал в Нюрнберге судил фашистских убийц именно за геноцид и преступление против человечества, а резолюция ООН от 14 декабре 1948 г. призвала сделать этот закон нормой не только международного, но и национального права каждой страны.

Франция сделала выбор: обе палаты парламента единодушно проголосовали за бессрочное действие Закона о геноциде и преступлениях против человечества.

Однако в следующую четверть века этот закон ни разу не был применен. Отнюдь не потому, что в нем ни разу не возникло нужды. Все это время вокруг нескольких фашистских преступников в стране шли изнурительные диспуты правоведов. Но ни одно из этих дел так и не дошло до суда…

Наконец, летом 1987 года ссылка на закон впервые прозвучала в судебном собрании.

На скамье подсудимых сидел «лионский мясник» Клаус Барбье. Чтобы разыскать и добиться его выдачи, Франции понадобилось… 38 лет!

Военный трибунал в 1952 и 1954 годах вынес ему — оба раза заочно — смертные приговоры как преступнику войны, повинному в убийстве 4342 человек, в аресте 14311 человек, в депортации 7951 человека. За давностью лет ни привести в исполнение (к тому же Франция в 1982 году отменила смертную казнь), ни повторно вынести подобные обвинения оказалось уже невозможным. Однако усилиями антифашистов были найдены и предъявлены суду новые документы о преступлениях бывшего шефа гестапо в Лионе, подпавшие под юрисдикцию Закона о геноциде и преступлениях против человечества.

Под преступлениями против человечества подразумеваются убийства и истязания мирного населения. А зверства на войне, в боевой обстановке? А мучительства и расстрелы безоружных военнопленных? А пытки и убийства участников Сопротивления, бойцов партизанских отрядов? Все это, увы, юрисдикция другого закона — о военных преступлениях, ответственность за которые уже истекла.

Вот почему на третьем процессе Клауса Барбье, как и на предыдущих «заочных», снова была обойдена молчанием «загадка Калюира»[7], связанная с обстоятельствами ареста руководителей французского Сопротивления в 1943 году. По чьему доносу Клаусу Барбье удалось обезглавить антифашистское движение во Франции? Кто и почему поныне упрямо хранит эту тайну?

ЗАГАДКА КАЛЮИРА

21 июня 1943 г. в Калюире айнзацкоманда Клауса Барбье нагрянула в дом доктора Дюгужона, где шло секретное совещание руководителей французского Сопротивления. Один человек на этом собрании оказался случайно — Рене Арди. Барбье прихватил семь наручников, точно по числу участников совещания, поэтому восьмому, «лишнему», наручников не хватило. Его первым выводят из дома. Неожиданно Арди сильно бьет в живот ближайшего охранника и бежит. Вслед стреляют. Пуля легко задевает беглеца. Какой-то прохожий спасает его, но в тот же день… выдает полиции. Больше месяца Арди проводит в госпитале под охраной полицейских и гестаповцев. Снова побег, на этот раз удачный, и вот в августе он наконец предстает перед товарищами по Сопротивлению. Арди вернулся в отряд «Комба», где возглавлял группу диверсий на железных дорогах. Но страшное подозрение товарищей отныне нависло над ним…

Так возникла загадка Калюира.

Лишь после войны общественность Франции в полной мере осознала трагизм происшедшего и ту зловещую роль, которую в этой истории сыграли Клаус Барбье и Рене Арди.

Барбье тотчас после войны укрылся в американской оккупационной зоне Германии, где его и обнаружило Управление стратегических служб США (УСС).

Меня подвергли многочисленным допросам… — признался Барбье в 1972 году, когда, уже разоблаченный в Боливии, пытаясь оправдаться, стал налево и направо раздавать свои интервью. — Американцы изумились тому, сколько я знал об активности коммунистов во Франции, в частности о той роли, которую они играли в Сопротивлении во время войны и после… Я выдал на этот счет все, что знал. А знал я немало».

Комиссару французской сыскной полиции Луи Бибу в 1948 году удалось добиться трех очных ставок с Барбье, но всякий раз в американской зоне и в присутствии американских офицеров. Он беседовал с ним в штабе УСС в Мюнхене.

Моя задача была чрезвычайно сложной, — вспоминает Луи Биб, теперь высокопоставленный офицер французской полиции, которого в 1983 году сумел разыскать корреспондент газеты «Санди таймс». — На допросе все время присутствовали американские офицеры. Они подвергали цензуре каждый вопрос, который я задавал Барбье, и без их предварительного согласия я ничего не мог у него спросить. Могу подтвердить, что он был тщательно оберегаем американским агентом, который занимался шпионажем в пользу военной контрразведки. Все, кто имел отношение к делу Барбье, знали, что он работает на Соединенные Штаты как шпион. Даже сами американские власти не пытались скрыть это от нас».

Через год и такие встречи стали невозможны: разведслужба США заявила Луи Бибу, что адрес Барбье ей «больше неизвестен». А на самом деле? Профессор истории Уэйнского университета в Детройте, в прошлом офицер УСС США, Эрхард Дабрингхауз в феврале 1982 года пролил свет на истинное положение вещей: «Я получил указание от моего начальства всячески облегчить работу Барбье, выделить ему кабинет и машинистку-немку для печатания всего того, что он писал. Он поставлял нам вороха информации о русских, о беглых военных преступниках СС… Дважды в 1949 году я соврал французам, искавшим его сначала в Аугсбурге, потом в Мюнхене. Я врал по приказу начальства, будто я его не знаю и вообще не слышал такого имени. Каждый раз я притворялся, будто ровным счетом ничего не знаю. Такой приказ мне был дан сверху…»

Дабрингхауз вспоминает: «Мы платили ему 1700 долларов. В то время я был майором и получал 200 долларов в месяц. Но Барбье заявлял, что у него еще 100–150 помощников, которым он тоже должен платить».

Когда признания профессора Дабрингхауза обошли мировую печать, он получил на домашний адрес (это было весной 1983 года) такое письмо: «Ты, вонючая крыса, мы следим за тобой, спи с открытыми глазами, тебя ждет сюрприз… Оставь Барбье в покое. Смерть предателям. Нацистская организация „Власть белых”».

Вслед за Дабрингхаузом бывший сержант американской военной контрразведки Джин Бремел заявил, что существовало даже решение: скорее физически ликвидировать Барбье, чем выдать его французам.

Не странно ли? Отчего столько ажиотажа вокруг преступника № 239 (под таким номером он числится в перечне нацистских преступников, составленном специальной комиссией ООН)? Какая тайна окутывает имя «лионского мясника»?

Это была тайна Калюира. Французский следователь Луи Биб вел допросы Барбье в 1948 году, имея при себе перечень из двухсот вопросов, составленный французскими судебными властями. И как раз вопросы о том, что же произошло в Калюире, американские офицеры подвергали самой строгой цензуре. Да, Барбье доподлинно знал тайну Калюира, которую не пожелали предать огласке и его новые опекуны.

Знал эту тайну еще один человек — Рене Арди, дважды представавший перед французским судом. Но уже на первом процессе, в 1947 году, стало ясно, что загадку Калюира не расшифровать без Клауса Барбье. Вот почему на следующий процесс по делу Арди, состоявшийся в 1950 году, Франция затребовала Барбье в качестве… свидетеля. И, представьте, в начале 1950 года американские оккупационные власти в Германии согласились отпустить лионского палача во Францию «на ограниченный срок, при условии, что будет обеспечена его охрана и гарантировано возвращение назад»! Это унизительное условие Франция отвергла.

Список разыскиваемых Францией нацистских преступников включал более 20 тысяч имен, Клаус Барбье числился в нем первым. Когда с официальным запросом о его выдаче французский посол в Вашингтоне Анри Бонне обратился в госдепартамент США, который переадресовал запрос Верховному комиссару по делам Германии Джону Макклою, тот ответил, что о подобном ходатайстве слышит впервые. Макклой и впоследствии утверждал, что «был не в курсе», может быть, потому что через комиссариат проходили «тысячи бумаг». Но в 1983 году министерству юстиции США пришлось опубликовать доклад «Клаус Барбье и правительство Соединенных Штатов», чтобы предотвратить «новые размолвки» с французами. Вся вина за «старые размолвки» в нем возложена на Управление стратегических служб США — предшественника ЦРУ, а обиняком и на демократическую партию, находившуюся тогда у власти. Так почему же Клаус Барбье не был выдан Франции? Официальная версия: он уже слишком втянулся в дела американской разведслужбы, и, как с ценным агентом, с ним решили лучше расстаться, чем отдать, пусть даже союзнику. В докладе, представленном командованию сотрудником УСС Лео Хехтом, сообщалось о том, что «вся семья Барбье изучает испанский язык».

В марте 1951 года с документами на имя «механика Клауса Альтмана» Барбье, его жена и двое детей сели в Генуе на корабль «Корриентес», отплывающий в Латинскую Америку.

Загадка Калюира на процессах Рене Арди 1947 и 1950 годов осталась невыясненной. Не прояснилась она и на процессе Барбье в 1987 году. Случайно ли? Нет, конечно: хак после войны, так и поныне немало сил противятся тому, чтобы вскрылась истинная подоплека событий в Ка-люире.

Почему? В поисках ответа вернемся в 1943 год…

* * *

Совещанию в Калюире предшествовал трагический день 9 июня: в Париже был арестован командующий подпольной армией Сопротивления[8] генерал Делестрен. Его схватили в тот самый час и на том самом месте, где была условлена его встреча с Дидо (подпольная кличка Репе Арди). 7 июня Дидо отправился на поезде в Париж на встречу с генералом Делестреном. Почему же не доехал? Версия Арди: в поезде он заметил шпика. Обеспокоенный, он сошел с поезда и в Париж запоздал, потом пробовал разыскать генерала сам, но не смог. Так объяснил он товарищам по Сопротивлению свое отсутствие 7—10 июня.

Слишком «засвеченный» — после Калюира — для работы в подполье, Арди был вынужден отправиться в маки[9], потом в Северную Африку. Снова его имя всплывает уже только после войны. Арестованный по требованию многочисленных организаций Сопротивления, так и не поверивших до конца его версии, Арди на первом процессе, в 1947 году, был оправдан за недостаточностью улик. Тезис его защитника был прост: Арди (Дидо) никогда не был в руках гестапо и, стало быть, не мог донести на товарищей, к тому же о совещании в Калюире он узнал лишь днем раньше, но с тех пор все время был на виду у друзей.

Да, за исключением нескольких минут, которые и давали повод к подозрению. 20 июня, за день до встречи в Калюире, начальник штаба подпольной армии Сопротивления Анри Обри вместе с Гастоном Деффером[10] увидел Дидо на лионском мосту. Он сидел на скамейке рядом с человеком, читавшим газету. Несмотря на протесты Деффера, Обри отозвал Арди в сторону и сообщил ему про завтрашнюю встречу. Почему? Генерал Делестрен незадолго до своего ареста, чтобы исключить автономные действия группы железнодорожных диверсий, назначил Арди руководителем 3-го (транспортного) бюро подпольной армии. Питавший доверие к Дидо, Обри и сообщил ему про завтрашнее совещание — там, помимо прочего, предстояло выбрать замену арестованному в Париже генералу Делес трену.

Кто же был тот человек, что сидел рядом с Дидо на скамейке, скрывая за газетой лицо? Ровно через сутки Клаус Барбье будет поочередно истязать взятых в Калюире подпольщиков, допытываясь, кто же из них Макс. Он будет орать в расквашенное лицо Обри:

«Что, не нравится? Вчера-то ты был повеселей. Уже не помнишь? Это я вчера на мосту Моран оставил газету на скамейке рядом с Дидо».

Такое признание от самого Барбье получил в 1948 году и комиссар сыскной полиции Луи Биб, допущенный снять с него допрос в американской зоне в присутствии американских офицеров. Но адвокат Арди на процессе 1947 года твердо придерживался своей линии: нацистский преступник № 239 намеренно порочит участника французского Сопротивления, это поклеп, исходящий от врага.

От врага? Но были ли врагами Барбье и Арди?

Клаус Барбье знал о Максе из донесения марсельского гестапо, но в нем не указывались его приметы. Однако он умел развязывать языки. «Когда мы подвергали схваченных подпольщиков допросу, у нас не было времени на размышления, — делился он своим опытом с американскими сослуживцами в 1949 году. — Нам нужны были имена и явки. Немедленно. А значит, все средства были хороши». Он знал, что Макс у него в руках, но поначалу думал, что это Обри, и применил к нему свои самые страшные пытки. Похоже, Макс сам сказал, кто он, чтобы избавить от зверских истязаний остальных товарищей. Если считать и хозяина дома, доктора Дюгужона, то всего в Калюире было арестовано девять человек. Выживут из них только трое: сам доктор и два беглеца — Арди и Обрак. Именно Обрак позже и стал главным обвинителем Арди.

Макс — подпольная кличка Жана Му лена, специального посланца генерала де Голля в Сражающуюся Францию. Он создал и возглавил Национальный совет Сопротивления, координировавший действия всех патриотических отрядов на юге и севере Франции, объединил под началом генерала Делестрена все военные подразделения Сопротивления. Есть свидетели, видевшие Жана Мулена в последние дни его жизни: могучий сорокачетырехлетний мужчина был превращен в живой труп. Так работал «лионский мясник».

Сам палач уверяет, будто бы только в 1964 году из публикации в «Пари-матч» он узнал, кем же был на самом деле Макс. Барбье дал множество противоречивых версий в своих интервью разных лет. будто бы Мулен выбросился из окна; будто бы сам разбил голову о стену; будто бы умер от инфаркта сердца; будто бы был им передан в руки французской полиции, но умер по дороге в Париж. Под видом боливийского дипломата Клауса Альтмана лионский палач дважды побывал во Франции и даже возложил в Пантеоне цветы к урне Жана Мулена. Позднее он скажет: «Мы были враги. Но я его уважал». Какое «уважение» оказал Барбье своему узнику, нам известно из свидетельских показаний бывшего переводчика гестапо Готлиба Фуша: Мулен был зверски замучен в застенках лионского гестапо.

На Нюрнбергском процессе, а потом и на втором суде Арди (1950 г.) фигурировал доклад шефа секретной полиции и СД Кальтенбруннера министру иностранных дел Риббентропу от 29 июня 1943 г. (всего через восемь дней после западни в Калюире!).

Из доклада руководителя секретной полиции (ЗИПО) и контрразведки (СД) Кальтенбруннера министру иностранных дел фон Риббентропу, Берлин, 29 июня 1943 года

О подпольной армии во Франции[11]

Меры, принятые нами с целью уничтожения руководящих органов подпольной армии, к настоящему моменту принесли следующие результаты.

Узнав о существовании почтового ящика руководителя 3-го бюро подпольной армии, ответственного за организацию саботажа на железных дорогах и известного под кличками Дидо и Бардо, айнзацкоманда ЗИПО — СД Лиона изъяла из ящика много писем, адресованных ему Центральным Бюро «объединенных движений Сопротивления». В одном из писем от 27. V. 1943 г. содержалась информация о том, что 9.VI.1943 г. в 9 часов утра Дидо должен находиться у станции метро «Мюэтт» в Париже, где его будет ждать «генерал».

С помощью агента-N ЗИПО Лиона и информационного канала абвера Париж — Лион Дидо был арестован. Речь идет о французском инженере железных дорог, лейтенанте запаса Рене Луи Арди.

На условленном месте встречи у метро «Мюэтт» в Париже нами арестован откликнувшийся на имя Дидо французский дивизионный генерал бронетанковых войск Шарль-Жорж-Антуан Делестрен, родившийся 12 марта 1879 года в Бич-Сен-Вааст, проживающий в Лионе…

Арди, благодаря полученным от него обширным сведениям и его желанию сотрудничать, был многократно с успехом использован для устройства подобных встреч. Кроме того, он по памяти сообщил германским службам план саботажа железных дорог.

С его помощью… айнзацкоманда ЗИПО-СД Лиона, вместе с приданной ей Главным управлением имперской безопасности зондеркомандой, чтобы разгромить подпольную армию, накрыла в Лионе собрание руководителей «объединенных движений Сопротивления» и подпольной армии и арестовала следующих лиц: 1) Лейтенант Анри Обри… 2) Преподаватель иностранных языков Андре Лос-санг… 3) Лоран Пьер Паризо… 4) Полковник Альбер Лаказ… 5) Подполковник запаса Шварцфельд… 6) Доктор Дюгужон, в квартире которого проходило собрание.

Собрание было созвано руководителем «объединенных движений Сопротивления», назначенным генералом де Голлем и известным под кличкой Макс. Сам Макс на собрание не пришел. Предполагается, что в этом ему помешала облава, проводившаяся французской полицией. На собрании он намеревался изложить его участникам новые директивы с целью координации деятельности «объединенных движений Сопротивления» и подпольной армии, которые понадобились в связи с арестом генерала…

КАЛЬТЕНБРУННЕР.

Кальтенбруннер перечислил не всех арестованных в Калюире. «Званых» участников совещания было семь. Имя одного из них — Раймона Обрака (бежал впослед-ствии из-под стражи) — опущено, а присутствие Макса закамуфлировано («на собрание не пришел»). Историки французского Сопротивления смысл этой фразы толкуют так: лионское и парижское гестапо либо утаили часть сведений от Кальтенбруннера, либо он сам, будучи в курсе событий, таким образом маскирует гибель руководителя французского Сопротивления в застенках гестапо. Ведь лидера французского Сопротивления, личного посланника генерала де Голля, конечно же, следовало передать в Главное управление имперской безопасности. В действительности Барбье уже через 48 часов после ареста участников совещания знал, что Макс у него в руках и что это Жан Мулен. Помимо семи основных участников совещания были арестованы хозяин конспиративной квартиры доктор Дюгужон и явившийся без приглашения Рене Арди. При инсценировке побега Арди был ранен в руку, о чем впоследствии Барбье сказал: «В него выстрелил мой шофер, он не знал всех инструкций…»

В докладе Кальтенбруннера прямо говорится, с чьей помощью были произведены июньские аресты: названы кличка — Дидо и имя — Рене Луи Арди. На первом суде над Арди (1947 г.) этот документ еще не фигурировал, тем не менее «свидетельские показания» Барбье о том, что Арди и был его наводчиком, неожиданно получили солидную поддержку.

На суде появился новый свидетель — кондуктор поезда, в котором 7 июня Дидо ехал в Париж на встречу с генералом Делестреном. Так вот, с поезда он сошел не один, а в сопровождении двух шпиков и гестаповцев. Одного из шпиков, Мюлтона (по кличке Лунель), арестованный Дидо узнал в лицо: это был провокатор, примазавшийся к Сопротивлению в Марселе. Именно Мюлтон и сообщил гестапо о почтовом ящике Рене Арди, откуда было извлечено письмо о его предстоящей встрече с генералом Делестреном.

Итак, с 7 по 10 июня Арди находился в руках Барбье. Почему же он скрыл это от товарищей по Сопротивлению, которые собственными силами провели первое расследование еще в 1943 году? Почему скрывал этот факт и на процессе 1947 года? Ответ Арди: «Я боялся навлечь на себя подозрения. Ведь Барбье отпустил меня за недостаточностью улик о моей принадлежности к Сопротивлению».

Барбье — «отпустил»? Да еще — «за недостаточностью улик»?1 Палач, хладнокровно отправлявший детей в печи Освенцима, мог проявить подобное великодушие только к провокатору. Вот почему после процесса 1947 года, на котором прояснилась таинственная связь между Барбье и Арди, во Франции поднялась буря возмущения. Общественность стала не просить, а требовать, чтобы перед судом предстал Барбье — и не свидетелем, а подсудимым.

Но загадку Калюира теперь взялись охранять американцы. Они спрятали Барбье.

Фразу из доклада Кальтенбруннера («Сам Макс на собрание не пришел») на следующем процессе адвокаты истолковали так: дескать, сам Арди точно не знал, кто же такой Макс, а значит, этого не мог от него узнать и Барбье. Что же до человека с газетой, у суда тоже остались сомнения, был ли это Барбье. Признания самого Барбье на этот счет суду показалось недостаточно, так как Арди яростно отрицал, что соседом его по скамейке на лионском мосту был шеф гестапо. А закон, как известно, толкует сомнения в пользу обвиняемого.

Однако как бы в перипетиях дела не упустить из виду логику поведения предателей и палачей.

«Если бы Арди сказал нам правду сразу, разве состоя-лось бы собрание в Калюире? — пишет в книге «Рискованная авантюра» Клод Бурде, бывший заместителем начальника отряда «Комба», теперь один из руководителей пацифистского движения во Франции. — Если бы не была устроена эта западня, многое в истории Франции сложилось бы по-другому как в войну, так и после войны. Я не могу не думать, что, останься Мулен жив, он сыграл бы после Освобождения ключевую роль в жизни страны…».

Первый день своего президентства Франсуа Миттеран начал с возложения гвоздик Жану Мулену, похороненному в Пантеоне…

Макс, бесспорно, сыграл ключевую роль в жизни страны во время войны. Смысл порученной ему де Голлем миссии Клод Бурде раскрыл при нашей встрече так:

— Де Голль послал Мулена во Францию с заданием объединить разрозненные отряды Сопротивления и включить в Национальный совет также политические партии, как борющиеся (прежде всего коммунистическую партию), так и влачащие жалкое существование, впавшие в апатию буржуазные партии Третьей республики. Требование воскресить их всех нас сильно смущало. И все же довод Мулена был в конце концов принят, потому что мы поняли: только безоговорочное подчинение всего движения Сопротивления де Голлю, со всеми политическими формациями прежнего режима, станет сильным козырем его лидерства, в котором ему упрямо отказывали руководители Англии и США.

Действительно, события развивались стремительно: 27 мая 1943 г. образован Национальный совет Сопротивления, и Жан Мулен шлет де Голлю в Лондон телеграмму; 30 мая де Голль перебирается в Алжир, где его встречают с энтузиазмом; через год под его главенством образовано Временное правительство во Франции, которое рервым признал СССР. Де Голль стал лидером всех сражающихся французов, но Мулена уже не было в живых.

Демаркационная линия, которая вплоть до конца 1942 года разделяла страну на оккупированную и свободную зоны, делила и французское Сопротивление на Север и Юг. Оно делилось также на «левое» и «правое». Вышедшая во Франции накануне последнего суда над лионским палачом книга Филиппа Харцера «Клаус Барбье и гестапо во Франции» содержит взгляд на роль Жана Мулена именно справа: «Он не скрытый коммунист, как о нем говорили, а коммунист явный, не зря в годы Народного фронта он поставлял вооружение республиканским бригадам в Испании…»

Взгляд же на Мулена слева точно схвачен в определении «префект Народного фронта», которое буквально срослось с его именем. Формально он не принадлежал ни к какой партии, тем не менее по убеждениям его скорее всего можно отнести к социалистам. Создав Национальный совет, он придал социалистической партии гораздо больший вес, чем тот, которым она обладала в Сопротивлении.

Трудно угадать, какую роль сыграл бы он после войны, но сам факт выбора его де Голлем красноречив: никто так, как Жан Мулен, не мог обеспечить ему поддержку и признание левых сил страны, самых активных в Сопротивлении. Мулен эту задачу выполнил блестяще.

— Да, после того как Арди вернулся в наш отряд, — говорил мне Клод Бурде, — подозрительность к нему нас не покидала. Мы ничего не могли доказать, но… бывает шестое чувство… Я настоял на его отправке в Северную Африку, подальше с глаз. В чем же был смысл его предательства? Наша буржуазия после войны страшно сопротивлялась приходу к власти де Голля. Она не забыла Народный фронт во Франции, в ней все еще жил Мюнхен, она вся была пропитана коллаборационизмом. И уж если де Голлю было оказано такое сопротивление, то представьте только на минуту на его месте «префекта Народного фронта»! О да, те, кто погубил Мулена, заглядывали далеко вперед…

В докладе Кальтенбруннера есть и такие строки:

«Ближайший сотрудник и заместитель Арди в бюро по организации саботажа на железных дорогах, ответственный за организацию забастовок железнодорожников еврей Эйльброннер, он же Арель, он же Эннкен, арестован благодаря встрече, подстроенной с помощью Арди…»

Макс Эйльбронн (в докладе его фамилия искажена), владеющий во Франции сетью магазинов высшего класса «Галери-Лафайет», сказал мне:

— Конечно, лично мне ближе был де Голль. Но Жана Мулена ликвидировали именно потому, что видели в нем если и не совсем «красного», то потенциально близкого к ним, в этом сомнений нет. Арди и Барбье исполнили волю тех, кто боялся, чтобы Франция не стала левой после войны.

В 1979 году Альтмана-Барбье разыскал в Боливии человек, чье имя ему ни о чем не говорило: Мишель Гольдберг-Койо. Гость представился французским журналистом и умолчал о действительной причине, которая привела его на край света: он решил отомстить за отца, которого замучил в 1943 году лионский палач. Мишель Гольдберг-Койо напечатал об этой встрече репортаж:

— Почему французы так ненавидят меня? — спросил Барбье на прекрасном испанском языке. — Я на них не в обиде. Мой сын женился на француженке, я до сих пор переписываюсь с офицерами из дивизии «Карл Великий»[12], несколько лет назад я даже с удовольствием побывал транзитом в аэропорту Орли… Не кажется ли вам, что сейчас существуют более важные и актуальные проблемы, чем та война, о которой я перестал думать, как только сдал оружие? Вьетнам, например. Мы были предвестниками борьбы против большевизма. Посмотрите, где они сейчас! Если бы американцы не заставили нас проиграть ту войну, этого бы никогда не случилось.

В беседу вступает его сообщник:

— Но, Клаус, почему они к тебе все так пристают с этим? Ведь ты же был в Лионе всего лишь оберштурмбан-фюрером.

Эти слова задели Альтмана за живое:

— Правильно, но я имел больше власти, чем какой-нибудь генерал, и потом: я находился в столице Франции, которая еще сопротивлялась. Я изменил ход истории, арестовав Жана Мулена.

— К черту эти старые истории! — сказал Барбье в другом своем интервью там же, в Боливии. — Если бы не было борьбы за влияние между коммунистами и голлиста-ми, Арди не выдал бы мне Мулена!

Когда в феврале 1983 года Барбье был доставлен во францию, на экране телевизора возник жмурящийся от света, постаревший, неопрятный Арди. Вот одно из его интервью той поры:

— Так в каком же качестве присутствовали вы на совещании в Калюире?..

— Мне приказали там быть.

— Кто? Обри?

— Нет, не Обри… Один генерал… Я не могу пока назвать его имени, потому что он и сегодня играет политическую роль.

— Вам, стало быть, поручили наблюдение за этим совещанием?

— Вот именно… Вы же знаете, что Мулен хотел объединить все Сопротивление под эгидой коммунистов… Французы чудаки. Они не понимают, что такое Москва. Будь я помоложе и поздоровее, я сейчас отправился бы в Афганистан драться с русскими…

Таких, как Арди, донельзя обеспокоили появление Макса во Франции, его авторитет в Сопротивлении, легко угадывавшееся в нем будущее политическое лидерство.

Когда отшумели процессы Арди, он стал напоминать о себе романами. Вечная их тема — тяжкий выбор одиночки, сведение счетов, месть. Один из романов — «Горькая победа» — даже экранизировал Голливуд.

С тех пор как удалось установить идентичность боливийского гражданина Клауса Альтмана и «лионского мясника» Клауса Барбье, он во всех интервью своим сообщником по поимке Жана Мулена неизменно называл Рене Арди — Дидо. В 1972 году с целой свитой газетчиков Арди прибыл в Боливию для объяснения со своим смертельным другом-врагом. Они встретились. Их фотографировали вместе. Диспут был назначен на следующий день. Но на диспут не явился Барбье. Загадка Калюира не прояснилась.

А она была и остается причиной такой, прямо скажем, всемирной известности нацистского преступника № 239. Если объединение всех отрядов Сопротивления явилось историческим переломом в судьбе голлизма, то, обезглавив Сопротивление, по голлизму нанесли тяжкий — правда, уже запоздавший — удар. Это был удар и по левым патриотическим силам Франции, чья активность в Сопротивлении, конечно же, предполагала их ключевые позиции в послевоенном политическом устройстве страны.

После доставки Барбье во Францию ЦРУ США запросило разрешения «снять показания» с Барбье. Просьба эта не была отклонена. В ответ лишь были выставлены два условия: задать не более 30 вопросов в письменном виде с предварительным вручением их списка судье, который вел дело преступника № 239; очная ставка должна была пройти в присутствии французского чиновника, владеющего английским языком… Вот вы и отомщены, комиссар Биб из сыскной полиции! Ведь это почти те же самые «условия», которые трижды продиктовали комиссару Бибу американские разведорганы в 1948 году, когда значение тайны Калюира в полной мере открылось французам и вызвало у них кроме жгучего интереса еще и жгучую боль.

«…Но зачем было сопротивляться? — вопрошает Филипп Харцер в упомянутой уже книге. — Какое ни было бы у нас правительство, а оно заключило с Гитлером мир. Мы официально не были в состоянии войны. У нас даже не было гаулейтеров, как в других сопротивляющихся и порабощенных странах! Чем иным обернулось бы для нас всеобщее сопротивление, как не настоящей войной на радость Москве?»

То же самое, чуть ли не слово в слово, говорил и Арди…

Эти голоса не смолкают доныне. Слушая их, начинаешь понимать, что загадка Калюира — это загадка обстоятельств, но не мотивов. Антиголлизм, антикоммунизм, антисоветизм были побудительными мотивами и палачей, и предателей, и коллаборационистов. И, конечно, их укрывателей.

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ПАЛАЧА

Повсюду — на столах, на подоконниках, в шкафах — хранились папки на нацистских преступников. «Здесь собрано уже свыше 150 тысяч документов, — сказал мне парижский адвокат Серж Кларсфельд. — Но моя контора — еще и маленький копировальный комбинат: отсюда мы рассылаем досье в правительства и парламенты, в суды и в общественные организации разных стран».

Как и при моем первом визите к адвокату, на столе находилась фотография — мальчишка примерно трех лет. Это старший сын Кларсфельдов, Арно. Фотографии уже скоро два десятка лет» так что теперь это уже взрослый молодой человек.

— Ваш отец погиб в Освенциме?

— Да. По пути в лагерь партия арестованных» в которой он находился, провела одну ночь в тюрьме Монлюк. Здесь пытал и убивал людей Барбье… И вот сорок лет спустя он сам оказался заключенным в той же тюрьме. Я как адвокат поддерживаю гражданский иск к нему. Знаете, что меня поразило на первом свидании? Он же не изменился! Никакого сочувствия к замученным жертвам, ни тени раскаяния в голосе, во взгляде. Семь из восьми инкриминируемых ему обвинений в преступлениях против человечества он «вспомнил». Но одно — отправку в концлагерь целого детдома из Изье — «забыл». Понимает: за это грозит особо серьезная кара…

Именно благодаря неустанным розыскам адвоката Кларсфельда в обвинительный акт против Барбье попал отчет, подписанный им, шефом гестапо Лиона, 7 апреля 1944 г.:

«Сегодня утром ликвидировали детский приют в Изье. Арестован 41 ребенок в возрасте от 3 до 13 лет. Кроме того, удалось задержать весь персонал в составе 10 человек. Их отправка в Драней произведена 7.4.44».

Драней — французский концлагерь, откуда заключенных детей отправили в крематории Освенцима.

Вчитавшись в списки детей из досье Сержа Кларсфельда, я поразился: большинство из них родилось в России и Польше! Тут были также маленькие французы, бельгийцы, австрийцы, немцы, алжирцы… Самым младшим было по 3 года, самым старшим — 13… Потрудился ли шеф гестапо хотя бы прочесть этот список? Видимо, да, ибо почему-то посчитал нужным даже разграничить детей и сопровождавших их воспитателей. «Мирон Златин, агроном, родившийся в 1904 году в России…» Как узнаешь теперь путь и судьбу этого человека, любившего детей и только за это сделавшегося жертвой Клауса Барбье?..

Но вернемся к преступнику.

Сын школьного учителя Клаус Барбье родился в 1913 году, уже в двадцать лет вступил в гитлерюгенд, в двадцать два был принят в СС, в 25 стал членом нацистской партии, в 27 направлен в Гаагу и Амстердам в отдел по делам евреев полиции безопасности ЗИПО-СД. Когда он появился в Лионе, ему еще не было 30. Есть свидетельство, что Барбье собственноручно расстрелял двести человек за один день.

Как оценивались такие «подвиги» в «третьем рейхе»?

Вот характеристика на унтерштурмфюрера гестапо Клауса Барбье от 15 октября 1940 г.:

«Расовая принадлежность: скорее к западной расе[13].

Личное поведение: тверд, непреклонен.

Поведение на службе и вне службы: дисциплинирован, безупречен.

Характер: любит жизнь, правдив, хороший товарищ.

Интеллектуальные способности: надлежащие.

Культура и воспитание: хорошие.

Особые примечания: усердный и преданный сотрудник.

Слабости: никаких».

Эта эсэсовская характеристика оставалась в силе для Клауса Барбье всю войну. И после войны тоже! Первая ныне известная нам американская аттестация Барбье датируется 1946 годом и принадлежит Роберту Тейлору, руководившему четвертым региональным управлением контрразведки в г. Меммингене:

«Барбье произвел на меня впечатление прямолинейного человека как в смысле выражаемых им мнений, так и по характеру. Он абсолютно лишен нервов и страха. Он решительный антикоммунист и идейный нацист». И вывод: «По-моему, лучше использовать его в качестве информатора, чем просто содержать в тюрьме».

Вот каким образом объясняется этот странный парадокс: в то время как американские службы по денацификации Германии, одолеваемые запросами французов, продолжали разыскивать нацистского преступника № 239, он, устроившись на служебной вилле с флагом США, уже работал на новую «родину»! Под его началом оказалось около ста агентов, рассеянных в Чехословакии, Югославии, Румынии, Франции, проникших по заданию американцев в германскую и французскую компартии. Но главная услуга, оказанная Барбье новым хозяевам, состояла в другом. Вместе с эсэсовцами Отто Скорцени, Леоном Дегрелем и пилотом люфтваффе Гансом-Ульрихом Рюделем он сколотил в американской зоне оккупации подпольную организацию СС «Розовая сирень». Когда ее комплектование было закончено, американская контрразведка решила перейти к арестам. Нечего и говорить: то была лишь удобная форма привлечения нацистов к сотрудничеству, о чем мечтали и сами руководители «розовой сирени»! Было задержано 70 крупных эсэсовцев — вся подпольная группа, кроме одного ее члена, в документах контрразведки сохранилось указание, написанное чьей-то рукой: «Лицо, против которого ничего не следует предпринимать, обозначено в списке под номером три».

Лицо «номер три» фактически руководило операцией: это был Клаус Барбье! Еще бы не ценить сотрудника, который разом доставил американской разведслужбе 70 специалистов, проверенных и надежных, как он сам. Не приходится удивляться, почему новые хозяева так усердно оберегали его от выдачи французам, а когда домогания последних сделались чересчур уж назойливыми, отправили его с фальшивыми документами Красного Креста и Полумесяца за океан. Это было в 1951 году.

Некоторое время семья Альтманов жила в 250 милях от столицы Боливии. Здесь Барбье устроился работать на лесопильный завод и, пожалуй, мог бы навсегда пропасть из поля зрения, удовлетворись он этой тихой провинциальной жизнью. Для него «перестали существовать задачи, предопределяющие агрессивное поведение»[14]. Сужу об этом по такой детали: хозяином Альтмана оказался Людвиг Капанауэр, еврей из Кёльна, — таких он раньше душил, а тут ничего, сработались. Более того, вскоре Альтман, поддержанный нацистскими фондами, достаточно разбогател, чтобы стать компаньоном еврея. Вместе они открыли фирму по торговле хинным деревом — «Эстрелья шиллинг компани», которая обосновалась в Ла-Пасе. Экспорт древесины сопровождается импортом оружия для боливийской хунты… Это первые шаги. Еще спрятано жало, но по делам фирмы уже появляется возможность ездить, встречать старых товарищей, обсуждать новые планы. Он восстанавливает контакты с экс-нацистами в Латинской Америке и налаживает связи с неонацистами в Западной Германии, куда — в полном смысле слова — ездит как к себе домой.

Скоро для этого представляются еще большие возможности. В 1965 году в результате военного переворота в Боливии к власти пришел президент Рене Баррьентос Сентуньо. У Боливии нет выхода к морю, но ее решено превратить в «морскую державу» с флотом у чужих берегов. Грандиозный проект поручается Клаусу Барбье. Он открывает представительство «Трансмаритима Боли-виана» в Гамбурге и Лиме, покупает четыре корабля, оборудует в столице Перу резиденцию фирмы. Теперь у него великолепное прикрытие, чтобы опять посвятить себя однажды проигранному делу. Только в 1969–1970 годах Альтман, пользуясь дипломатическим паспортом и визой «А-2» (беспрепятственный выезд), четырежды побывал я США. Он колесит по всему миру и дважды неузнанным приезжает во Францию, где тайно встречается с бывшим шефом лионской полиции Полем Тувье.

В 1966 году в немецком клубе Ла-Паса Клаус Альтман вытянулся перед поверенным в делах ФРГ, приветствовав его: «Хайль Гитлер!» Вышел скандал…

В 1967 году Барбье провернул финансовую аферу, взявшись поставлять оружие в Израиль. Со времени похищения, суда и казни Адольфа Эйхмана прошло на ту пору шесть лет, но какую же мимикрию за минувшее время пережили «борцы за чистоту расы», если теперь они спокойно говорят «хороший еврей»! (Эти слова попали на пленку корреспондента из «Штерна» Кана Германа и были сказаны Барбье без малейшего расчета на публику: он сидел в кафе «Ла-Пас» среди «своих», не подозревая о спрятанном журналистском магнитофоне.) Боливийский журналист Отело Кальдерон вышел на след аферы. Его разоблачение предотвратила пуля: журналист был убит за своим рабочим столом. Лишь одна эта история оставила восемь трупов за спиной Барбье.

Но в том же 1967 году экс-фашист был насмерть напуган неожиданным визитом в Боливию генерала де Голля. Бурные события предшествовали этому. В Боливии развернул партизанские действия небольшой отряд под командованием Че Гевары, уверенного, что в жестоко угнетаемой стране — стоит поднести спичку — вспыхнет революция. Вся национальная гвардия была брошена на преследование партизан. В их рядах находился француз Режис Дебре. Когда кольцо окружения сомкнулось, Че Гевара приказал Дебре покинуть отряд, рассчитывая таким образом спасти ему жизнь. Дебре попал в руки хунты, был приговорен к 30 годам заключения, из боливийских застенков он вырвался благодаря ходатайству де Голля.

В руках немецкой общины в Боливии находилось 60 процентов ее экономики. Она могла диктовать. В ту пору, в начале 70-х, в пяти латиноамериканских странах правили выходцы из Германии. Государственный переворот, совершенный в Боливии в августе 1971 года, уже в прямом смысле слова был делом рук Барбье и его наемников. К власти пришел генерал Уго Банцер, самый могущественный покровитель Барбье. Пассив «Трансма-ритима Боливиана» в восемь раз превысил ее капитал, в Гамбурге и Панаме ее филиалы были описаны за долги, но того, кто слыл плохим коммерсантом, ценили совсем за другое: за контрабанду оружия, за экспорт наркотиков. Еще выше ценились другие услуги, и, придя к власти, президент Банцер не забыл отблагодарить за них — бывший эсэсовец стал его личным советником по вопросам безопасности. Ведь это Барбье создал в Боливии секретную политическую полицию, которая вместе с «эскадронами смерти» терроризировала страну.

Однако в том же 1971-м — на самой вершине своей новой тайной карьеры! — Барбье вдруг пришлось расстаться с таким удобным именем Альтмана. По чьему-то настоянию мюнхенская прокуратура опять открыла следствие по его делу, причем впервые стало известно и его местонахождение. Невидимый, неслышный, далекий противник перегородил змеиную тропу. Альтман затаился и ждал.

Это была женщина. Вернее, две. Одну звали Беата Кларсфельд. Она вручила послу Франции «Дело Клауса Барбье» для передачи правительству Боливии и созвала пресс-конференцию. С нею была Фортене Бенгиги. Ее троих детей — воспитанников детдома в Изье — Барбье отправил в крематорий. Альтман открещивался: он не Барбье! По ничтожным паспортным придиркам боливийская полиция упрятала обеих женщин в тюрьму. Но это лишь усилило шумиху в прессе. Президент Франции Жорж Помпиду обратился лично к президенту Боливии Уго Банцеру с просьбой удовлетворить требование о выдаче лионского палача. Отказ. Беата Кларсфельд вторично приехала в Боливию, на сей раз со свидетельницей Итой Галаунбреннер: ее муж был расстрелян в лионском гестапо, старший сын депортирован, двух младших детей все из того же приюта в Изье Клаус Барбье отправил в печь крематория… И последний удар: следствие обнаружило транспортное удостоверение, по которому Красный Крест когда-то отправил эсэсовца за океан. В удостоверении значилось имя Альтмана, но отпечатки пальцев принадлежали Барбье!

Вот теперь пришлось сбросить маску…

В своем первом публичном интервью он заявил:

«Да, я эсэсовец. А знаете ли вы, кто такой эсэсовец? Это боец. Прежде чем он удостаивается чести вступить в эту организацию, проверяют чистоту крови его предков до четвертого колена. Это профессионал, избранный самим Гитлером».

И разоблаченный Барбье надел униформу, весьма похожую на эсэсовскую. Теперь он открыто представлялся как главный советник президента «по борьбе с подрывными элементами», подполковник боливийской военной разведки «Г-2», сотрудник министерства внутренних дел.

В Боливии побеждает правительство левых сил во главе с Эрнано Силесо Суасо. Опять следует государственный переворот: возвращаются военные. К новой хунте враждебны профсоюзы, в стране разгорается партизанское движение. У власти вдруг оказывается исполняющая обязанности президента Лидия Гейлер — женщина в стане военных…

Но реакцию не устраивают «слабые» демократические режимы. Они — за сильную власть. Клаус Барбье берется подготовить переворот. Он составляет план «Амапола» («Мак»): 145 страниц детально разработанной операции. Из разного сброда Барбье сколачивает отряды «Женихи смерти», «Национал-социалистскую боевую фалангу», специальную службу безопасности, названную СЕС[15], едет в Западную Германию рекрутировать наемников — из них формируются элитные части. В Боливию съезжаются самые знаменитые головорезы — Стефано делла Кьяйе, Пьер Луиджи Пальяи, представляющие террористическое крыло итало-аргентинской масонской ложи «П-2»; бывший оасовец Наполеон Леклерк, прославившийся пытками в Алжире; ветеран бронетанковой дивизии СС Герберт Копплин, ненавидящий большевиков за то, что те до 1952 года продержали его в русском плену; Иоахим Фибелькорн, Манфред Кульманн — цвет западно-германского неонацизма. Да под рукой еще организации бывших эсэсовцев: ХИАГ, ОДЕССА, «Паук»…

«Баварской бандой» — так называли себя штурмовики, что по вызову Клауса Барбье слетелись в Боливию, — руководил Иоахим Фибелькорн. Один из них, Элио Чио-лини, впоследствии проговорился итальянскому журналу «Панорама»: «Наша группа была в постоянном контакте с нацистским штабом в Ла-Пасе, которым руководил экс-капитан СС, известный торговец оружием и советник правительства Клаус Барбье. Во второй половине 1978 года перед нами была поставлена ясная задача: организоваться так, чтобы в один прекрасный день показать свою силу». Этот «прекрасный день» был уже недалек.

17 июля 1980 года фашистская контрреволюция в Боливии свершилась. Это был 189-й путч за полтора века независимости Боливии. Как и в дни молодости, Клаус Барбье не знает устали — он пытает, расстреливает, громит профсоюзы и партии. Победу празднуют с фашистскими стягами, гимнами, приветствиями. Хайль Барбье! До сих пор ему приходилось держать в страхе города и провинции. В первый раз он держал в страхе целую страну. Более кровавой диктатуры в Боливии, чем режим генерала Гарсиа Месы, которого он привел к власти, не было за всю историю страны.

Но именно этим путчем, организованным с таким знанием дела, Клаус Барбье подписал себе приговор. Крышка, которой военно-фашистская хунта надеялась придавить бурлящий котел Боливии, через два года слетела снова. Хрупкая демократия вернулась в страну. Вновь президентом был избран Эрнан Силесо Суасо, возвратившийся из ссылки. Президент, конечно же, помнил, что в 1957 году, будучи вице-президентом тогдашнего демократического правительства, именно он подписал декрет № 75075, благодаря которому Клаус Альтман сделался полноправным гражданином Боливии. Он мог теперь убедиться, к чему это привело: четверть века спустя натурализовавшийся эсэсовец осуществлял не только местные перевороты, но и планировал их в масштабах всего континента.

О многом заставляет задуматься такой факт: с 1950 по 1975 год, как сообщала американская журналистка Пенни Лерну в книге «Стон людей», в США прошли выучку более 70 тысяч военных и полицейских чинов из латиноамериканских стран. Опасную деятельность Барбье пресекла выдача его Франции, хотя и в Боливии небо вопиет о совершенных им злодеяниях. «Раньше жертвой палача Лиона был французский народ, теперь им стал народ боливийский…» — заявил Национальный комитет защиты демократии этой страны. «Остается лишь сожалеть, — сказал мне Серж Кларсфельд, — что правосудие двух стран не составило совместный обвинительный акт». Процесс в Лионе в равной мере мог и должен был стать судом над старым и новым фашизмом.

В досье адвоката Кларсфельда мое внимание привлекла фотография четырех мужчин, снявшихся на фоне самолета.

— Вы? — спросил я, показав на полного увальня в очках; он стоял вторым слева.

— Ну, я, — сказал Кларсфельд. — Слева от меня пилот, а справа Режис Дебре и Густаво Санчес Салазар, мои друзья. Это было в Чили в 1973 году: мы решили похитить Клауса Барбье и зафрахтовали для этого самолет.

Я ахнул: похитить?! Не могу себе представить этого респектабельного адвоката в такой роли. Кларсфельд снимает очки, трет стекла, щурится, обдумывает ответ:

— Видите ли, для нас цель охоты за нацистами — не расправа, не месть, а разоблачение и предание их суду. Так вот, когда и после поездок Беаты Боливия все равно отказала Франции в выдаче Барбье, мы решили действовать. Режис Дебре познакомился в Чили с беженцами из Боливии. Так мы подружились с Густаво Санчесом Салазаром. Он приехал в Париж. Вчетвером мы засели за план. Нам с Беатой досталось нелегкое дело: собрать 5 тысяч долларов для покупки автомобиля в Боливии. Густаво Санчес взялся подготовить нужные контакты в стране. Мы намеревались перехватить Барбье на каком-нибудь загородном маршруте и помчаться в условленное место, где сел бы вызванный по рации самолет. Из Чили — на корабль и во Францию. Все было продумано…

— Коль скоро вы зафрахтовали самолет, значит, операция уже началась? Что же помешало?

— Переворот в Чили, — ответил Кларсфельд — Пиночет. Все рухнуло в один день.

Через десять лет «заговорщики» пошли другим путем. Узнав, что в Боливии пришло к власти демократическое правительство Эрнана Силеса Суасо и что их друг Густаво Санчес Салазар стал заместителем министра внутренних дел, Серж Кларсфельд отправился в Елисейский дворец к советнику президента Режису Дебре. «Настал момент действовать», — сказал он.

Между Францией и Боливией по-прежнему не было соглашения о выдаче преступников, и Санчес Салазар начал с того, что добился решения Верховного суда страны о лишении Барбье боливийского гражданства ввиду того, что оно было получено незаконно — на фальшивое имя. В январе 1983 года президент страны вызвал посла ФРГ. Нет, в Западной Германии меньше всего желали бы высылки нацистского преступника именно сейчас. «Надеюсь, — сказал посол Гельмут Хофф президенту, — вы отнесетесь с пониманием к нашей ситуации: в марте начинаются выборы в бундестаг, и правительству Коля это будет весьма некстати».

Боливия выслала Барбье во Французскую Гвиану. Там уже ждал самолет, взявший курс на Лион.

В самолете Барбье дал интервью: он ни в чем не раскаивается, ни в чем не виноват. Он всего-навсего честно выполнял свой «солдатский долг».

Да, слабостей — никаких… Эсэсовская характеристика оставалась в силе и 40 лет спустя.

Я перевернул последнюю страницу «дела Барбье». Напряжение, отразившееся на лице адвоката Кларсфель-да, заставило меня внимательно вчитаться в следующий документ.

«Конфиденциально. Секретно. 7 ноября 1963 г.

Главному комиссару полиции, шефу службы безопасности вооруженных сил Франции в Баден-Оос, ФРГ.

Честь имею сообщить вам, что Федеральное управление по розыску преступников войны в Людвигсбурге недавно навело справки относительно причастности к убийствам евреев во Франции, Польше и Германии бывшего шефа полиции безопасности и СД в Лионе Клауса Барбье, он же Виллмс.

Вот что нам стало известно о нем:

После поражения Германии в 1945 году Барбье немедленно поступил на службу в американскую контрразведку в Мюнхене, которая обеспечила ему прикрытие, как «коммерсанту».

С 1961 или 1962 года местопребыванием Барбье, как установлено, служит Боливия, Ла-Пас, где к нему присоединилась и его жена Регина, урожденная Виллмс.

В Боливии Барбье также обеспечено «коммерческое» прикрытие силами использующих его разведывательных управлений США и ФРГ — ЦРУ и БНД.

Он состоит в постоянной переписке с четырьмя членами своей семьи, проживающими в г. Трее…

Считаю желательным:

— направить настоящий рапорт в военный трибунал Лиона, а также в Главное управление национальной безопасности в Париже;

— сделать запрос в уголовную полицию Главного управления национальной безопасности о сборе всей наличной или доступной информации о преступлениях, совершенных Барбье;

— уведомить Главное управление охраны территории и Службу внешней документации и контрразведки о местопребывании Барбье в Ла-Пасе, где им манипулируют ЦРУ и БНД;

— установить почтовый, а по возможности и телефонный надзор за четырьмя членами семьи Барбъе-Виллмс по трем известным адресам в Треве, так же как за корреспонденцией до востребования на их имя.

Начальник службы армейской безопасности Палатина-Ландау

А. Батто».

— Но это значит… — сказал я.

— Да, — отозвался Кларсфельд глухо. — Меня глубоко ранил этот документ. Я несколько лет даже не хотел предавать его гласности. И только когда Барбье оказался во Франции, решил: французы должны знать.

— Но это значит, что… — опять начал я.

— Это значит, что де Голль, находясь в Ла-Пасе в 1967 году, знал, что Барбье там. И Помпиду, обращаясь к президенту Боливии после того, как мы разоблачили Барбье, тоже знал это — раньше нас. Сожалею, но таковы факты: Франция предпринимала официальные демарши, только когда тайное становилось явным.

Мы замолчали, но думали явно об одном.

— Это документ армейской спецслужбы… — сказал я.

— Хотите сказать, что его могли утаить даже от президента? Возможно, очень возможно. Как это ни плохо, это уже немного лучше… — Он засмеялся и спросил: — А помните? Ведь когда вы пришли сюда в первый раз, нас одолевали несколько другие заботы.

Да, я помнил; об этом напоминала мне и фотография на столе адвоката.

ЗМЕЙ И ЗМЕЕЛОВ

Все это было не так уж давно.

Фотографию сына Кларсфельдов (Арно) — ему и тогда, как теперь, на ней было все те же три годика, — я заметил на столе адвоката еще в мой первый визит к нему. Это было в 1978 году. Париж терроризировала фашистская банда, мстившая за разоблачение обер-штурмбанфюрера СС Иоахима Пайпера. Посреди бела дня взлетел на воздух автомобиль Кларсфельда. В машине, к счастью, никого не оказалось. Точно так же и в тот первый мой приход к нему адвокат положил на стол папку с документами: «Иоахим Пайпер». Я открыл ее. Сверху лежало написанное от руки печатными буквами такое письмо:

«Мадам Беата Кларсфельд, кто убил нашего друга Пайпера? Сначала мы подумали на коммунистов. Но у них не было никакого интереса его убивать, да они для этого и слишком трусливы. Нет-нет, это дело рук вашей дорогой Лиги[16], мадам Кларсфельд. Наша группа действия постановила следующее:

1. Вы немедленно прекращаете преследовать наших друзей, особенно Курта Лишку. Они тоже имеют «право на жизнь».

2. Вашей ноги никогда больше не будет в Германии, отныне въезд в нее вам воспрещен.

3. До 31 декабря вы переведете на счет семьи Пайпера сумму в 300 тысяч западногерманских марок. Если вы откажетесь это сделать… придется тогда семьям Клар-сфельдов и Кунцелей плакать над одной могилой… А мы обещаем не надругаться над этой могилой из уважения к вашей бедной матери, ибо она-то как раз заслуживает называться немкой».

Подпись: «Группа Иоахима Пайпера». И вместо печати — свастика.

Писем с угрозами был уже добрый десяток, и они продолжали поступать.

«Ты прячешься за спиной коммунистов, но это ты и твоя еврейская банда убили немецкого полковника. Месть не промедлит… Убирайтесь в Израиль и оставьте Францию христианам. Шарль Мейнье».

Этот Шарль Мейнье, конечно же, знает, что для Сержа Кларсфельда Франция такая же родина, как для него, а Беата не только немка, но и лютеранка… Незаметным для хозяев движением я повернул фотографию их сына так, чтобы взгляд его был устремлен не на этот страшный ворох угроз, а на окно, залитое, как на картинах импрессионистов, светом летнего парижского дня.

В деле Иоахима Пайпера и поныне — десять с лишним лет спустя — ясности не наступило. Когда жители французской деревни Трев узнали, что поселившийся на их земле нелюдимый немец — он даже не переменил фамилию — это тот самый Пайпер, что был адъютантом Гиммлера, командовал полком в танковой дивизии СС «Адольф Гитлер», сжег в Италии деревню Бовес, расстрелял в Арденнах 71 американского военнопленного, тот самый Пайпер, которого американский военный трибунал приговорил к смертной казни, впоследствии заменив ее пожизненным заключением и выпустив на свободу в 1956 году, в департаменте Верхняя Сона поднялась буря возмущения. В ночь на 14 июля 1976 года (национальный праздник Франции) особняк Пайпера на окраине деревни Трев сгорел, а на пепелище нашли обугленный труп. Две особых приметы Пайпера (золотая зубная коронка и давний перелом ноги) у трупа отсутствовали. Это и дало основание предположить, что нацистский преступник прибегнул к ловкой и жестокой инсценировке. Случайно ли накануне он отослал в Германию семью? Почему два его сторожевых пса были найдены далеко от виллы? Кто тот человек, которого он сразил, прежде чем самому «раствориться в ночи», — случайный прохожий или мститель, отважившийся на индивидуальный акт возмездия? Ответов нет, но Кларсфельд уверяет: «Когда разоблаченные преступники бегут, они способны на все».

Акты вандализма продолжались… У дверей квартиры Кларсфельдов взорвалась бомба. В следующий раз полученную на дом подозрительную посылку адвокат отнес в полицейский участок; на 20 минут остановили движение на улице, предупредили жителей соседних домов; да, в посылке оказалась взрывчатка. После таких сообщений в прессе я звонил ему, чтобы спросить: «Живы, адвокат?» И слышал в ответ бодрый голос: «Живы и продолжаем в том же духе!»

Избрали бы они порознь эту опасную, полную драматического напряжения жизнь? Зная их обоих, думаю, что вряд ли. В какой-то мере они навсегда распределили между собой роли, ибо роль — это, в сущности, характер: Беата в любую минуту готова в огонь и в воду, Серж, скорее, архивный червь, дотошный исследователь. Тем не менее порывистой Беате в огромной степени передалась его способность к внешне флегматичной сосредоточенности, а Сержу от нее — вкус к опасным авантюрам.

Эти двое людей встретились в Париже в 1963 году. Немка Беата Кунцель изучала секретарское дело и французский язык, Серж Кларсфельд служил во всемирно известной фирме. Он признался ей, что в нем, как гвоздь, сидит мысль о неотмщенном отце, которого отправил в Освенцим шеф парижского гестапо эсэсовец Курт Лишка. Дочь скромного берлинского чиновника, выросшая в семье, где ненавидели фашизм, в эту минуту ощутила себя в поле притяжения своей новой, еще неизведанной судьбы…

Впрочем, все это произошло не сразу. Молодая чета еще года два вела вполне благополучную жизнь, как вдруг оба разом лишились работы и перебрались из шестикомнатных апартаментов в дешевую квартирку, перейдя в полном смысле слова на подножный корм — пособие по безработице. Первой покончила с размеренным житьем Беата: в Западной Германии она развернула бурную пропагандистскую кампанию против избрания федеральным канцлером Курта Георга Кизингера. За это ее уволили из Франко-германского агентства по делам молодежи. Тут же и Серж, не задумываясь, бросил свою распрекрасную службу. Сгоряча он решил не платить больше государству налогов, чтобы отложить эти деньги на антифашистскую борьбу. Решение было явно опрометчивое: к тому времени, когда он запишется в коллегию адвокатов Парижа и сумеет открыть собственную контору, родится этот мальчик, чей лучезарный взгляд струится на меня с фотографии на столе, а державный фиск станет удерживать с Кларсфельда ровно половину заработка за недоимки прошлых лет. Как бы там ни было, они освободились от «оков» благополучия и отныне могли посвятить себя «делу жизни».

С Кларсфельдами меня познакомил другой «охотник за нацистами» — Виктор Александров, русский человек с двойным — американским и французским — гражданством. В 1970 году он на год раньше Беаты напал на след Барбье, но Боливия отказала Александрову в визе, и след оборвался. Через год, начав поиск в ФРГ, Беата окажется более удачливой. Представляя мне своих друзей, Александров пошутил:

— Беата, если ты опять задумала дать пощечину какому-нибудь важному государственному лицу, смотри, в этот раз позови и меня!

Так я впервые узнал эту поразительную историю, рассказать о которой предпочту, обратившись к книге В. Александрова «Мафия СС»[17].

«Кто же он, Курт Георг Кизингер, вплоть до 1970 года определявший судьбу наиболее промышленно развитой и самой богатой страны в Западной Европе? В 1940 году гитлеровский министр иностранных дел Риббентроп взял Кизингера к себе. С 1941 года Кизингер — шеф одной из административных служб (отдела «В») и член административного совета «Интеррадио», ведомства по радиопропаганде, основанного Геббельсом и Риббентропом… В 1943 году он становится заместителем шефа управления международных связей нацистского радио.

Так он стал движущей силой огромной организации «по промыванию мозгов», сфера влияния которой простиралась на три четверти земного шара и которая с помощью 18 радиовещательных станций круглосуточно распространяла гнуснейшую нацистскую ложь…

С приходом Кизингера на пост федерального канцлера для военных преступников и ветеранов эсэсовской мафии действительно наступил «золотой век». Дух «товарищей по оружию», старых сообщников в черных мундирах со свастикой, господствовал во всех государственных учреждениях, он проник и в юридические службы ФРГ. Однако широкой публике было мало известно о прошлом этого высокого фатоватого субъекта с седой шевелюрой до того момента, когда никому не известная молодая немка по имени Беата Кларсфельд отвесила ему звонкую пощечину, которая взбудоражила ночных редакторов всех крупнейших европейских газет. Эхо этой пощечины разнеслось по всей Германии и далеко за ее пределами. Юная Беата многим открыла глаза… На следующий год 100 тысяч молодых немцев будут помнить о ее мужественном поступке, когда явятся на избирательные участки. Нет, новая Германия вовсе не была так пассивна, как о ней говорили…»

Писатель Генрих Бёлль послал в тюрьму Беате Кларсфельд цветы.

Это произошло в ноябре 1968 года, когда по Европе уже прокатился грозный студенческий май. Он, этот май, породит множество противоречивых и даже полярно противостоящих друг другу общественных движений, вызовет новое размежевание сил и их новый компромисс. Конечно, не случайно он совпал с окончанием послевоенного промышленного бума, с началом электронно-компьютерной революции, со вступлением в жизнь первого послевоенного поколения — более многочисленного, чем поколение военной поры. Молодые люди, оказавшиеся современниками технической революции, обнаружили, что их руки попросту никому не нужны. Здесь — исток гошизма, ультралевачества, который по закону крайностей уже через несколько лет сомкнется с ультраправым экстремизмом; взяв на вооружение террор, эти силы станут центром кровавых событий в Италии, ФРГ и других странах Западной Европы. Здесь же, в мае 1968 года, и завязь идеологии «новых правых», которая через десяток лет выплеснется в средства массовой информации сначала во Франции и ФРГ, затем в других европейских странах, США, Латинской Америке. В этом раскладе сил находит свое место и уцелевшая от разгрома «мафия СС», чуткая к веяниям новой эпохи. Но панорама была бы неполной без поднявшегося на битву с тенями прошлого поколения Беаты Кларсфельд.

Беату приговорили к году лишения свободы, но в ее защиту всколыхнулась такая кампания солидарности, что уже через четыре месяца Серж с цветами встречал ее у тюремных ворот. Она вышла оттуда с еще не законченной рукописью книги «Кизингер, или ползучий фашизм»[18].

Через несколько лет — в августе 1977 года, когда в разгаре были «дела» Иоахима Пайпера, Курта Лишки и не переставало будоражить французов «дело Клауса Барбье», которого Кларсфельды обнаружили в Боливии, — газета «Матэн» так писала о резонансе, который получил отважный шаг молодой женщины: «Ее знаменитая пощечина в ноябре 1968 года была воспринята во всем мире как манифест нового западногерманского поколения.

С тех пор ни одному нацисту больше не удалось занять крупный пост в высшей администрации ФРГ. С тех пор неонацистская НДП[19], которая угрожающе близко придвинулась к отметке в пять процентов голосов, что дало бы ей право войти в парламент, так никогда и не сумела пересечь этот рубеж… Если бы тогда в бундестаге возникло парламентское большинство ХДС[20]/НДП, не было бы договоров с восточными странами. Вилли Брандт не стал бы канцлером. Мир никогда не увидел бы западногерманского канцлера, преклонившего колени перед мемориалом жертвам Освенцима».

Ну, насчет «никогда» — сомнительно, но с тем, что этот процесс был бы и мучительнее, и дольше, не согласиться нельзя. Ведь если еще в начале 1969 года НДП получила на выборах 4,6 процента голосов, то впоследствии она скатилась примерно к 1 проценту, да так и застряла на нем. Из-за «недобора» фон Таддена, который был уже на волосок от успеха, и политической смерти Кизингера, получившего пощечину от молодой Германии, не сложился союз двух этих партий, что могло бы сыграть в истории Европы зловещую роль.

Шарль де Голль и Конрад Аденауэр еще в 1963 году подписали договор о «вечном союзе» Франции и ФРГ; и в том же самом году граждане этих стран Серж Кларсфельд и Беата Кунцель заключили между собой брачный союз. Конечно, события несоизмеримые… Но символику я вижу в том, что молодыми поколениями обеих стран это примирение было воспринято не как право забыть, а как долг помнить о прошлом.

Тут решусь еще раз сослаться на свидетельство Виктора Александрова, прежде чем обратиться к первым послевоенным годам.

«Это был период денацификации. В моем досье сохранились цифры тех лет. В американской оккупационной зоне три с половиной миллиона немцев были зачислены в разряд «подозреваемых лиц». По степени ответственности их подразделяли на следующие группы: 51,3 процента рассматривались как «попутчики нацизма», 11,1 процента — как «мелкие преступники», 2,2 процента признавались «виновными» и всего лишь 0,1 процента квалифицировались как «крупные преступники»; остальные были избавлены от тягостных столкновений с законом»[21].

Продолжу эту интереснейшую статистику, обратившись к «Мафии СС»: «Все население Западной Германии обязано было заполнять формуляры (о денацификации. — Авт.j. Однако уже к 1 января 1946 года 141070 законченных нацистов были отпущены на свободу, 134 889 из них тут же были приняты на гражданскую службу. Между 1946 и 1948 годами многие гражданские представители американской администрации, приехавшие из Вашингтона, подавали в отставку в знак протеста против непоследовательной работы по денацификации, проводившейся в американской зоне…

— Немало американцев отдали жизнь в этой войне, защищая демократию и борясь против нацизма, а через два года после ее окончания мы присутствуем при его возрождении, — приводит он свидетельство встреченного в поезде представителя оккупационной администрации США, едущего в Берлин вручить американскому Верховному комиссару свое прошение об отставке. — Десять миллионов формуляров, которые мы распространили среди населения, не дали практически ничего. Это насмешка, нелепый фарс, разыгранный деятелями из Вашингтона».

Весь масштаб этого фарса можно представить лишь теперь, по мере того как исследователям открываются военные архивы. Начиная с Нюрнбергского трибунала, судившего преступников войны, миру известно о секретном послевоенном плане «Савехафен». Около пяти тысяч нацистов, разыскивавшихся органами правосудия социалистических стран, в соответствии с этим планом нашли убежище в США. Наряду с ним существовал и другой секретный план — «Ратлин»: самых известных нацистов, чье укрывательство могло бы обернуться «дипломатическими неприятностями» для США, переправляли в Латинскую Америку, позаботившись о новых именах и биографиях для них. Но только в последние годы проясняются контуры плана «Блоубэк»[22]: тайно формировалась также армия специального назначения из «бывших русских» — предателей Родины, ранее служивших фашистам. В чем же состояла ее цель? К. Симпсон пишет в своей книге: «Исключительная секретность окружала все аспекты ядерной политики США, а тот факт, что США готовили армию, состоящую из эмигрантов, для использования после атомной атаки на СССР, скрывался особенно тщательно. Даже те пять тысяч отобранных добровольцев, которых предполагалось сбросить на радиоактивные руины СССР, не должны были знать детали своей миссии вплоть до последнего момента перед отправкой. Целью такой секретности было скрыть военную стратегию. До конца 40-х годов вербовка ветеранов боевых частей СС стала привычным делом. В ожидании «настоящего дела» они широко использовались для проведения тайных операций в Советском Союзе и странах Восточной Европы».

Не лучше велась денацификация и в британской зоне оккупации. Больше того, здесь открыто начали переформировывать попавшие в плен нацистские части, но в 1946 году по твердому настоянию СССР их пришлось распустить[23]. Тогда-то союзники и принялись укрывать преступников войны, как тех, что числились в списках ООН, так и тех, которых союзные правительства внесли в собственные списки. Общее число разыскиваемых карателей превысило миллион человек. Но уже в июне 1947 года английские оккупационные власти объявили о прекращении судебных разбирательств, а через месяц аналогичное решение принял командующий американской оккупационной зоной генерал Люсиус Клей. Франция, разыскивавшая около 20 тысяч нацистских палачей, с мая 1945 до конца 1947 года сумела добиться выдачи лишь 1242 из них[24]. Она заявила своим союзникам протест, который был отклонен под предлогом, что речь идет о лицах, выдача которых «может повредить интересам национальной обороны США». Эзопов язык этой формулировки прочитывался без труда: нацисты уже работали на американские разведслужбы. Он, этот язык, думаю, тем понятнее был французам, что и они не ловили ворон! В ноябре 1945 года уже функционировало Главное управление внешней безопасности, перевербовавшее обнаруженных во французской оккупационной зоне бывших нацистов из шестого («внешнего») отдела PCX А и абвера — армейской разведки. Цель операции сводилась к тому, чтобы наложить руку на сеть информаторов, еще уцелевших в странах Востока.

Начиналась «холодная война»… Те, кто надеялся, что она послужит отпущению их грехов (т. е. всякого рода преступлений в годы второй мировой войны), были не так уж далеки от истины. Еще ближе к ней они оказались через двадцать лет, когда, согласно законодательству ФРГ и многих других стран, военные преступления подпали под срок давности.

— Вот тогда-то и сложилась парадоксальная ситуация, — вспоминает Кларсфельд. — Между Францией и ФРГ с 1954 года действовала конвенция, согласно которой военные преступники, уже осужденные заочно французскими трибуналами, не могли быть подвергнуты повторному преследованию в ФРГ. Значит, там их не судят, нам их не отдают. Вот почему все те, кто совершил преступления на территории Франции, после 1954 года перестали даже прятаться. В самом деле, что им грозило? Ничто! Франция настаивала на принятии новой конвенции, по которой рассмотрение всех не закрытых ею дел вменялось бы в компетенцию судам ФРГ. Но ни Аденауэр, ни тем более Кизингер этой конвенции не подписали. Ее подписал 2 февраля 1971 года новый канцлер ФРГ Вилли Брандт. Тотчас же депутаты СвДП, несмотря на свое членство в правительственной коалиции с социал-демократами, заявили, что вместе с депутатами ХДС/ХСС не ратифицируют конвенцию в бундестаге. Надо было привлечь общественное внимание к этому скандальному покровительству нацистам. И мы с Беатой решили действовать…

«Дело Курта Лишки». Копия этого досье и сейчас у меня, и я живо представляю, как точно такую же папку уже 22 февраля 1971 года (через три недели после подписания конвенции канцлером — однако требовалась еще ее ратификация в бундестаге) Кларсфельды положили на стол перед рослым немцем, слишком беспечно впустившим их в дом. Он жил на окраине Кёльна. У Сержа в руках была кинокамера, но, почуяв неладное, Лишка замахал руками: не снимать! Беата сказала, что это досье уже доставлено в Центральное управление по розыску нацистских преступников в Людвигсбурге. Лишка дрожащими руками открыл досье и побледнел.

Когда было создано РСХА, именно он возглавил отдел IV-Д, занимавшийся «окончательным решением еврейского вопроса». Впоследствии этот пост занял Адольф Эйхман. С ноября 1940 по ноябрь 1943 года Курт Лишка возглавлял гестапо Парижского района, одновременно осуществляя в масштабах Франции надзор за концлагерями, где не раз лично сортировал людей, посылая их на смерть. Недовольный слишком медленными темпами арестов евреев по индивидуальным спискам, именно он распорядился произвести в Париже массовую облаву 16 июля 1942 года. Это был самый черный день французской столицы за всю войну. Первоначальный циркуляр № 173-42 предусматривал аресты евреев от 16 до 60 лет. Комиссар французской полиции по делам евреев Даркье де Пеллепуа, угадывая волю шефа гестапо, в последнюю минуту распорядился хватать всех подряд и свозить на зимний велодром, «пока он не заполнится до отказа». В облаву попали беременные женщины, матери с грудными младенцами, дети, старики. 12 тысяч голов… Мало! В картотеке Комиссариата по делам евреев 27 тысяч 388 имен, задача ставилась ясно: подвергнуть единовременной депортации как минимум 22 тысячи человек. Ответственный за операцию председатель комиссариата Даркье де Пеллепуа заверил штурмбанфю-рера Лишку и его помощника унтер-шарфюрера Эйнрик-сона в том, что такая задача ему по плечу. Но столько не набрали даже с грудными детьми…

Вот она, минута, когда даже окаменелое сердце не может не почувствовать укол! С лихвой превзойдены рамки циркуляра № 173-42, у Курта Лишки есть все законные основания вернуть домой хотя бы беременных и кормящих женщин, детей, стариков. Однако разрекламированная операция и так провалена по «валу», что же, срамиться еще больше перед выскочкой Эйхманом? Нет: никаких уколов совести, никаких колебаний. Резолюции: Освенцим! Дахау! Бухенвальд! Берген-Бельзен! Фотография из Берген-Бельзена меня потрясла. В этом относительно небольшом концлагере заключенных убивала специальная команда санитаров под руководством доктора Клейна, делая им смертельные уколы. Вон он, доктор, расхаживает во рву по горам трупов и трупиков, видимо, ради их последнего медицинского освидетельствования…

— Я снимаю для телевидения, — предупредил Серж Кларсфельд. — Если желаете что-то сказать, пожалуйста.

Бледность уже сошла с лица эсэсовца, теперь он стал багроветь, правая рука по старой привычке ощупала правый бок, но кобуры, увы, не было! Он встал во весь свой рост. («Метр девяносто, — скажет мне Кларсфельд, — на десять сантиметров выше минимальной для эсэсовца нормы».) Ему было 62. Из них 12 лет подряд он убивал. Убивал только в тылу, только мирных жителей, да еще безоружных военнопленных во вверенных ему концлагерях. У Курта Лишки не было военных подвигов, фронтовых заслуг. Тем не менее среди его обязанностей во Франции числилась и такая: он был уполномочен проводить расследования, а в случае провинности даже судить офицеров СС. На фронте стать героем проще — попробуйте стать героем в тылу, где на каждом шагу подстерегает моральное раздвоение между долгом и честью. К счастью, у Курта Лишки был ориентир, избавлявший его от колебаний: беспредельная верность фюреру. Это высшая доблесть. И ее ценили. Курт Лишка, уже оберштурмбанфюрер, в конце войны стал вторым лицом в иерархии гестапо, заместителем Мюллера. Из 14 заговорщиков, совершивших покушение на жизнь Гитлера, ему поручается расследовать дела девяти. Это последний подвиг эсэсовца: все девять были повешены. Никаких раздвоений между долгом и честью: для тех, кто состоит в СС, они совпадают всегда.

И Курт Лишка кричит своим непрошеным гостям:

— Я ни в чем не виноват! Западногерманской юстиции мне нечего предъявить! Я выполнял свой долг перед фюрером, это все! Не смейте снимать и уходите! Вон! Вон!

Через два дня он увидел Кларсфельдов, поджидавших его с кинокамерой наизготове. Сначала он сделал вид, что не узнает их, потом нервы не выдержали: побежал. Он состоял под защитой законов ФРГ, но предпочел не обращаться к правосудию. Каждое утро с портфелем в руках он выходил из дому, озираясь, шагал на автобусную остановку, ехал на службу в фирму «Крюке н», торговавшую зерном, возвращался домой обедать и снова проделывал тот же маршрут. И опять он увидел Кларсфельдов, но теперь, похоже, они поджидали его в засаде, причем не одни. Обезумев от страха, он смешался с гурьбой высыпавших откуда-то детей. Зачем его преследуют? Чтобы поступить, как с Эйхманом? Эйхманом, которого доставили из Латинской Америки в Израиль, судили, повесили, сожгли и выбросили его пепел в Средиземное море?

Беата расхохоталась:

— Да, мы решили его похитить и доставить в Париж, чтобы он предстал перед французским правосудием. Необходимо было разбудить заснувшую память Европы, как бы мы ни рисковали сами.

…И вот, когда пятеро мужчин и женщина неожиданно возникли рядом и стали толкать Лишку к ближайшей машине, второй по важности гестаповец «третьего рейха» огласил округу таким визгом, что, вспоминает Серж, у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Они заметили, бегущего к ним полицейского. Сорвалось! Заговорщики бросились врассыпную. Полицейский, что-то крича, бежал за Беатой, и она наконец разобрала:

— Шляпу! Да отдайте же ему шляпу, черт возьми!

Их приняли за воров?..

Остановилась, отдала шляпу. И сказала:

— Арестуйте меня: я наняла этих мужчин с целью похитить нацистского преступника Курта Лишку. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

Что-то пробурчав в ответ, полицейский понес эсэсовцу шляпу. Он жестами пригласил его следовать за ним. Тот упирался. Тогда Беата подошла сама…

Суд в Кёльне длился девять дней. Беата Кларсфельд была приговорена к двум месяцам тюрьмы. Через 16 дней ее выпустили, надеясь, что в газетах скорее уляжется шум. Сержа выдворили из страны как иностранца, для нее, гражданки ФРГ, не смогли подобрать оснований. Она не торопилась. У нее были на родине еще кое-какие дела…

Именно тогда, в 1971 году, она впервые посетила прокуратуру Мюнхена. Дело Барбье вели два следователя — Людольф и Ральб. Хотя Людольф был старше и по годам, и по должности, он не смог возразить Ральбу, когда тот решил закрыть дело Барбье ввиду… отсутствия состава преступления. «Прокуратура не располагает доказательствами, что он знал об участи людей, депортированных в концлагеря…»

— Если вы сумеете представить документы о том, что он все-таки «знал», если найдете свидетелей, которых он пытал лично…

Кларсфельды перевернули небо и землю. Через несколько месяцев Беата вернулась со свидетелями и документами. В октябре 1971 года Людольф снова открыл следствие по делу Клауса Барбье о преступлениях против человечества.

Он достал из сейфа две фотографии. На одной шеф гестапо в Лионе был снят в 1943 году, другая, опубликованная в боливийском журнале в 1968 году, представляла группу коммерсантов в кафе «Ла-Пас» с облысевшим господином в центре. Он? Антропометрическая экспертиза почти не оставляла сомнений, но доказательством служить не могла. Да и как найти иголку в стоге сена?

Как охотник, внезапно почувствовавший себя в прицеле пары холодных, ненавидящих глаз, в Боливии Беата сразу поняла, что встала на верную тропу. Уже много раз она испытывала на себе такой взгляд и не могла ошибиться в оценке расстояния. Да, он был рядом. Фальшивый Альтман, подлинный Барбье.

По подсчетам Кларсфельдов, в ФРГ в начале 70-х годов проживало около трехсот нацистских преступников, не ответивших за свои преступления против человечества — ни собственно перед человечеством, ни перед народами Франции или ФРГ. Дело Беаты Кларсфельд стало, разумеется, делом Курта Лишки. После пощечины канцлеру Ки-зингеру это был второй случай, когда общественное внимание вновь было привлечено к безнаказанности эсэсовских убийц. Но долог, очень долог был путь к победе: только в 1975 году бундестаг ратифицировал конвенцию о судебном преследовании в ФРГ нацистских преступников, совершивших злодеяния на французской земле.

— Итак, вы победили, — сказал я. — Однако через год опять устроили скандал. В 1976 году вас побили в пивной «Бюргербрау-келлер». Было такое, адвокат?

— Было! — оживился Кларсфельд. — И замечательно сделали, что побили!

— ?!

— Все просто, — пояснил адвокат. — Тогда неонацисты Западной Германии по той же точно схеме, которую когда-то придумал Геббельс, — с юга на север страны в больших городах — наметили провести крупные пропагандистские сборища. Впервые после войны с таким размахом. Темы: «Амнистия для так называемых преступников войны», «Наши герои и ненависть победителей», «Правда об Освенциме» и т. д. Первое из них и было намечено провести в мюнхенской пивной, где когда-то Гитлер устроил «пивной путч». Мы решили его сорвать. Я проник внутрь по журналистскому удостоверению. Беате и двум нашим. Разве мы замечаем бег минуты между прошлым и будущим, сосредоточившись на мысли о них?

В сухих листах выцветших документов мне слышалось шуршание, до предела напрягающее слух змеелова.

СОЛДАТ, КОТОРЫЙ НЕ БЫЛ ГЕРОЕМ РЕЙХА

Германский военный уголовный кодекс

(от 10 октября 1940 г.)

Статья 47. Если при выполнении приказа по службе нарушается Кодекс, ответственность за это несет лишь то вышестоящее лицо, которое отдало указанный приказ. Однако подчиненный может быть подвергнут наказанию как соучастник:

1. если он превысил свои полномочия.

2. или если ему было известно, что приказ вышестоящего лица преследовал преступные цели как гражданского, так и военного характера.

В случае, если степень вины подчиненного незначительна, он может быть освобожден от наказания.

Вслед за обер-лейтенантом Клаусом Хёрнигом к месту его нового назначения, в расположенный в Польше батальон майора Дрейера, прибыло и его «личное дело».

Хёрниг был прямо-таки образцовым арийцем: белокур, атлетичен, голубые глаза, рост 1,83 м. Над последней записью в его деле майор даже улыбнулся: Хёрниг ослушался командира училища офицеров полиции, где он преподавал право, отказавшись принять участие в патриотической операции «Лебенсборн»[25]. И сослался при этом на свои религиозные и моральные убеждения, а также на статью 47 уголовного кодекса. Майор Дрейер так туманно представлял себе эту статью, что приказал адъютанту немедленно принести ему кодекс. Прочитал, задумался. Да, только законника и моралиста не хватало в батальоне…

«Публично оскорблял руководителей партии» — более ранняя запись. Майор внимательно вник и в этот инцидент, давший гестапо повод для такой грозной формулировки. И поразился: так уж и «руководителей партии»! Дело происходило 22 июня 1934 г. Обергруппенфюрер штурмовиков Эдмонд Хейнц со всей своей свитой ввалился в кафе, куда Хёрниг после вечернего спектакля (слушал оперу «Тангейзер») зашел выпить чашечку кофе. К нему подсел брат Хейнца. Они, штурмовики, давно заприметили Хёрнига и навели о нем справки. Снял бы он к чертям собачьим эту полицейскую форму, шел бы к ним в отряд! Сразу откроется блестящая карьера: брат зовет его к себе заместителем начальника отряда.

«Свидетельствую вашему брату мое почтение и прошу вас передать ему, что карьера, которую надо делать не головой, а противоположной частью тела, меня совершенно не интересует», — сказал Хёрниг в ответ.

И как его выпустили оттуда живым? Этот Хёрниг явно родился в рубашке: запись об «оскорблении руководителей партии» сделана была через два дня после инцидента, а еще через неделю, 30 июня, в Германии разразилась «ночь длинных ножей». Обвиненный в заговоре против фюрера и гомосексуализме, вождь штурмовиков Рем был убит; всякие там хейнцы, конечно, притихли и на коленях поползли служить новым вождям. Повезло же этому Хёр-нигу: уклонился от «блестящей карьеры» перед самой грозой! Впрочем, «ночь длинных ножей» задела и его. К досье Хёрнига была пришпилена копия досье еще некоего Эриха Клаузенера. Это дядя Хёрнига; он староста католической общины Берлина; покровительствовал племяннику с его младых ногтей; «открытый противник нацизма»; в «ночь длинных ножей» был изрешечен пулями; прах его отослан родне… Вот, значит, откуда у прибывшего в батальон обер-лейтенанта эти «религиозные» и «моральные» принципы! Майор сказал себе: ладно, посмотрим.

1 ноября 1941 года майор Дрейер вызвал обер-лейтенанта Хёрнига и приказал ему со своим взводом отправиться в лес недалеко от города Замосьц[26] и расстрелять в затылок — он подчеркнул: «в затылок!» — 780 советских военнопленных солдат и офицеров.

Обер-лейтенант вытянулся по стойке смирно. Но, как оказалось, вовсе не в знак повиновения. Он сказал:

— Я офицер вермахта, а не гестапо. Приказов по ведомству Гиммлера я исполнять не буду.

Майор взял со стола и молча протянул обер-лейтенанту приказ главнокомандующего вооруженными силами Германии маршала фон Браухича об обращении с попавшими в плен комиссарами Красной Армии. Приказ, написанный уже через две недели после начала военной кампании в России, в частности, гласил: «Экзекуции над политическими комиссарами должны производиться в местах, удаленных от района военных действий, чтобы не привлекать к ним лишнего внимания, и исполняться под командованием офицера вермахта».

Хёрниг возразил, что этот приказ противоречит элементарным нормам человеческой морали и Женевской конвенции об обращении с военнопленными, а также статье 47 военного уголовного кодекса Германии. Не только он сам не выполнит этого приказа, но и его солдаты, ибо все эти моральные и правовые нормы он уже успел объяснить и им.

— Вы не офицер вермахта! — заорал майор. — Вы тряпка и чистоплюй! Педантичный юрист! Я приказываю вам отправиться к месту экзекуции: вы и ваши люди возьмете на себя охрану военнопленных. И увидите, как выполняют приказы части СС!

Хёрниг повиновался.

Карательную команду возглавлял лейтенант СС Бруно Мейерт. Русских военнопленных раздевали донага и ставили лицом к заранее вырытому рву. Мейерт и солдаты его взвода начали кровавую работу.

— Прекратите, вы же офицер! — крикнул Хёрниг. — Не к лицу офицеру убивать безоружных!

— Плевал я на ваши нравоучения! Да, я офицер СС и должен подавать пример!

Светло-желтый плащ Мейерта весь был заляпан кровью и мозгами убитых.

— Подавайте пример, но на фронте, куда вы не очень-то стараетесь попасть!

Хёрниг повернулся к солдатам:

— Именем бога, прекратите! Это методы ГПУ!

Еще минута, и Мейерт разрядил бы обойму в Хёрни-га. Кто-то успел оттащить обер-лейтенанта от ямы…

На следующий день майор Дрейер получил подробный рапорт офицера СС: приказ выполнен безупречно, хотя «на месте экзекуции обер-лейтенант Хёрниг учинил скандал». Командир батальона снова вызвал обер-лейтенанта к себе. Прочитав рапорт, Хёрниг подтвердил: да, факты изложены верно. Он должен добавить к написанному, что ему тут нечего делать. Он просится на фронт. Нет, возразил майор, у меня здесь не хватает людей, отныне будете выполнять «пассивные акции». Оказалось, это означало пересчитывать трупы убитых евреев; их косили из пулеметов: стариков, женщин, детей… Предприятия Германии еще только приступали к выпуску походных душегубок.

«Враждебное отношение к СС… Оскорбительное сравнение СС с ГПУ… Симпатии к полякам, русским, евреям… Настойчиво просится на Восточный фронт, но просьба удовлетворению не подлежит из-за деморализующего воздействия обер-лейтенанта Хёрнига на личный состав войск…» и т. д., и т. п.

Из батальонного сейфа его досье перекочевало в трибунал СС. Год он ждал в тюрьме суда. Русские самолеты уже дотягивались до Германии. Однажды в час воздушной тревоги обер-лейтенант сунул голову в петлю, которую связал из полусгнившего тряпья, но самодельная веревка оборвалась…

11 мая 1943 года он наконец предстал перед трибуналом СС и сразу смутил обвинителя, процитировав изречение Адольфа Гитлера: «В вопросах веры не может быть разлада с совестью».

Фюрер и его обер-лейтенант понимали веру, а стало быть, и совесть по-разному. Но пуститься в дискуссии на этот счет означало принять игру подсудимого. Прокурор Паульман с заранее заготовленной речи сбился на крик:

— Мы руководствуемся здесь единственно директивами рейхсфюрера СС Гиммлера! Мало ли что по какому-то конкретному случаю сказал фюрер…

Осторожнее, прокурор! Ведь каждое слово протоколирует секретарь суда…

— Чаяния католицизма и чаяния национал-социализма непримиримы!

В свою защиту обвиняемый привел статью 47. Прокурор и судьи сделали вид, что не расслышали его. Для наказания выбрали статью все из того же кодекса — «Деморализация армии» — и приговорили Хёрнига к двум с половиной годам лишения свободы. Однако из приговора не следовало, что он лишается и права носить мундир. Судебное постановление отправили на утверждение самому Гиммлеру, тем самым затормозив его вступление в силу. Хёрниг даже смог поселиться вне тюрьмы с обязательством каждые три дня отмечаться в полиции до окончательного разрешения его дела. Эту неожиданную заминку он использовал для того, чтобы буквально завалить высшие инстанции «третьего рейха» прошениями о справедливом рассмотрении его дела и скорейшей отправке на фронт.

Но статья 47, видно, и там, наверху, поставила всех в тупик. Надо же было найтись одному буквоеду на всю Германию! Наконец поступила резолюция Гиммлера, уместившаяся в одно слово: «Бухенвальд». Ничего, однако, не было сказано об отлучении от вермахта. Второй статье отдали предпочтение перед 47-й, но это было решение не юридическое, а волюнтаристское.

Хёрниг продолжал носить армейский мундир, быстро превратившийся в лохмотья, по-прежнему получал жалованье и бомбил канцелярию Гиммлера прошениями о пересмотре его дела, а вермахт — прошениями об отправке на фронт. Первую его просьбу наконец уважили: 15 марта 1945 года по делу обер-лейтенанта Хёрнига был вынесен окончательный приговор — пять лет и семь месяцев заключения. Но и на сей раз наверху не совладали с 47-й статьей: опять Хёрнига не лишили мундира!

12 апреля Бухенвальд освободили американские войска. Пока до Хёрнига еще не дошел вызов к офицеру-следователю, за него взялись бывшие заключенные. Его избили до полусмерти, заперли в подвале и дали веревку с советом повеситься до утра. В их глазах он был не иначе как засланный провокатор: с какой бы стати настоящий узник Бухенвальда носил мундир и получал офицерское жалованье? В ту ночь силы много раз покидали Хёрнига, и тогда он надевал петлю на шею. Но умереть теперь, на пороге свободы, обесчещенным и невиновным? Эта мысль ужасала его больше, чем смерть. Наутро его нашли все еще живым, хотя голова была просунута в петлю. «Я повешусь, я повешусь, — говорил он со слезами на глазах, — только умоляю, сначала выслушайте мою историю: меня еще никто не выслушал до конца!»

Его история так поразила американского следователя, что тот нашел ей лишь одно объяснение: да не коммунист ли перед ним? А иначе с какой же стати заступался за большевистских комиссаров? Офицер совершенно не знал, какое принять решение, как вдруг его осенило: да ведь Хёрниг теперь военнопленный! Он останется в Бу-хенвальде в этом новом качестве. Нельзя было отказать в известной логике этому решению, но где же, где конец юридическим парадоксам этой судьбы?

Американский следователь начертал на «деле» Хёрнига: «witness inmate» — «узник-свидетель». Раз он присутствовал на расстрелах мирных жителей и военнопленных, его свидетельские показания пригодятся. В частности, русским. И вот уже Хёрнига везут на Восток в вагоне, полном власовцев, выдачи которых требуют русские. Какая судьба там была уготована Хёрнигу, догадывался ли он? Но уже почти у границы отворилась дверь вагона, выкрикнули по-английски: «Хёрниг, на выход!»

Все? Нет: именно теперь наступила самая черная полоса в жизни Хёрнига. Еще два года он провел в лагерях для военнопленных, в самом скопище мейертов. Много всяких кошмаров пережил этот человек: эсэсовскую тюрьму, Бухенвальд где миновали его и печь, и петля, вагон с власовцами, где лишь чудом не удавили его предатели с чужой стороны, но еще кошмарнее были два последних года — среди «своих». Наконец в лагере Дахау американская администрация оценила английский язык немца, чье лицо соотечественники каждый день превращали в котлету… Только взяв его наконец в «штат», защитили от расправ.

21 августа 1947 года Клаус Хёрниг обрел свободу и добрался домой, к ждавшей его матери. Пять с лишним лет он промыкался по тюрьмам и лагерям, и еще столько же ушло на поправку здоровья. Он сел за таксистскую баранку во Франкфурте и дождался-таки «своего пассажира»: то был депутат парламента и социал-демократ. «Пассажир» произнес в парламенте пылкую речь, назвав Клауса Хёрнига «уникальным воплощением совести германской нации». Хёрнига реабилитировали в политических правах, отнеся его к разряду «жертв нацизма». Присвоили звание подполковника. Он вернулся в юриспруденцию, затем вышел на пенсию и выбрал для жительства австрийский Тироль.

Однажды на вокзале в Висбадене — теперь здесь штаб-квартира американских войск в ФРГ — какой-то мужчина, завидев Хёрнига, бросился от него наутек. Но он успел его узнать: Бруно Мейерт. Человек в светло-желтом плаще, забрызганном кровью и мозгами расстреливаемых в затылок людей, убегал прочь, смешиваясь с тенями прошлого.

* * *

— Много ли было подобных случаев в Германии? — спросил я историка Виктора Александрова.

— Западногерманская прокуратура и центральное бюро по розыску военных преступников в Людвигсбурге официально отвечают, что им не известен ни единый случай, когда бы военнослужащие «третьего рейха», отказавшиеся подчиниться преступным приказам со ссылкой на статью 47, были за это подвергнуты наказанию.

— То есть истории Клауса Хёрнига официально не существует?

— Выходит, так. Но ее по крайней мере лишь замалчивают, в то время как историю Курта Гернштейна грубо извращают. А по-своему она не менее примечательна…

Молодой инженер и практикующий протестант, поначалу даже симпатизировавший нацизму, Курт Гернштейн вступил в первый конфликт с режимом, отклонив предложение стать членом гитлерюгенда. В 1938 году, когда выяснилось, что он в том же духе ведет агитацию среди молодежи в лоне своей церкви, нацисты отправили его в концлагерь Дахау. Может, вовек бы ему не выбраться оттуда, не будь страшного письма из дому. Уже официально провозгласили в Германии эвтаназию — теорию умерщвления «неизлечимых больных», которой потом будут оправдывать и массовое истребление «неполноценных» узников концлагерей. Так в больничной палате умертвили его двоюродную сестру. Потрясенный узник решает посвятить свою жизнь разоблачению фашизма «изнутри». Для этого он инсценирует раскаяние, заявляет о своей готовности служить рейху…

Наверное, это редчайший случай в истории «третьего рейха»: несмотря на «заблуждения молодости», Гернштейн был допущен в СС. Он быстро ловит чины, продвигается по служебной лестнице. Уже штурмфюрер. Как инженер службы дезинфекции, он объезжает концентрационные лагеря. И всюду видит страшную правду: идет массовое истребление людей. Теперь он чувствует себя достаточно вооруженным для борьбы, которую решил начать, еще будучи узником концлагеря…

Штурмфюрер Гернштейн свой первый доклад вручил шведскому дипломату, следующий — швейцарскому. Он добрался до папского нунция в Берлине, предупредил Международный комитет Красного Креста. Глухо! Ни одна нейтральная страна, ни одна международная организация, куда он сумел достучаться с риском для жизни, не вынесла осуждения гитлеровскому режиму.

Последний свой доклад штурмфюрер Гернштейн написал, уже сдав оружие французским оккупационным властям. А когда он сдал и очередной доклад, оказалось, что, как офицер СС, подлежит аресту и суду. Он повесился в камере тюрьмы «Шершмиди» («Ищи полдень» — так называется эта тюрьма по имени улицы, на которой она расположена в Париже). Лишь через 40 лет его доклад дошел до общественности — в Париже по нему шла острая пьеса Рольфа Хоххута «Викарий», обличающая молчаливое потакание Ватикана нацизму.

Нет, не напрасной была борьба Хёрнига, Гернштейна и других одиночек, обличавших фашизм «изнутри». Их моральный подвиг тем и важен, что разбивает миф о «винтиках» нацизма, у которых, мол, не было выбора между приказом и совестью. Был! Но отважились на него лишь одиночки.

Тем важнее слышать из прошлого их редкие, но сильные голоса.

ОН РАССКАЗЫВАЛ О НАЦИСТСКОМ АДЕ

— Ребята, можно я вам дам три тысячи долларов?

— ?!

— Ну, что вы на меня так смотрите? Я, может, об услуге вас хочу попросить…

— Какой?

— Только без сантиментов, ладно?

Мы все еще принимали в шутку этот затеянный Александровым разговор, как вдруг — словно обухом по голове:

— Я прошу вас… прошу… похоронить меня…

— Что-о?!

— Подождите, сейчас все объясню… Хотите, встану? Ну вот — встал. Э-ми-грант! Голова, руки, ноги… все есть… А душа… я вас спрашиваю, где душа?

— Что он сказал? — спросила, чувствуя неладное, Ивонн, подруга Александрова.

— Не переводите этого ей! Хорошая женщина… последняя у меня… А все равно не поймет, католическая душа!

Я мельком переглянулся с моей женой; мы стали догадываться, к чему клонится этот разговор.

— Э! — он махнул рукой и сел. — Вон Шаляпина выкопали и увезли. За прах Герцена ваше консульство хлопочет. А меня, меня кто потом выкопает? Вы? Она?

— Да что он такое говорит? — вконец растревожилась Ивонн.

— Сказал: не переводите ей! Вот и прошу: пепел мой… ребятишки… по Невскому… а? Развеете? Или я уж на Невский — никогда?

В испуге мы что-то отвечали, пробовали перевести разговор на другую тему, но он продолжал свое.

— Сто чертей! — уже кричал Виктор. — Почему душе быть там, а телу быть тут? Может мне это ваша Конституция объяснить? Меня в 12 лет сюда привезли, пацаном. Ну, правильно: жил — не тужил… Да когда-то ведь надо подумать о воссоединении тела с душой! Ну-у?!!

— Виктор, — сказала моя жена, улыбаясь, но уже сквозь слезы. — Мы сделаем, все сделаем. Но при чем тут твои доллары? Ну при чем?..

В прихожую мы вышли втроем. Как и раньше, открыв нам дверь, Ивонн опять жарко и торопливо зашептала:

— Возьмите, умоляю… Он все кружит по дому, что-то ищет, но я догадалась — что, и все перепрятываю, перепрятываю. Как будто в жмурки играем со смертью. Умоляю вас!

Она уже метнулась в кухню и совала нам какой-то сверток.

— Заряжен? — шепотом выдохнули мы.

— Конечно. Ведь ему специально принесли.

Я почти вырвал у нее пакет: в прихожую входил Виктор. Какие у него почерневшие губы… Издали это еще заметнее.

Мы вышли на улицу. Всюду мерещились подозрительные ночные тени, больше, чем их было въявь. Ключ, как назло, никак не влезал в дверцу машины. Чьи-то шаги за спиной: раз, два… три… шесть… десять… Машина взревела, наверное, перебудив весь квартал. Мост Гренель. Взяв двумя пальцами сверток, я подошел к перилам. Внизу, в темноте, раздался всплеск. Никого. Только статуя Свободы, но она, как всегда, стояла спиной.

• • •

Отчего, отчего покинула этого человека и так уже больная ностальгией душа его?

«Человек носит с собой повсюду смертность свою»… Блаженный Августин. Пятнадцать веков назад.

Смертность — пусть, но — не смерть же! Он согласился на операцию, в успех ее не верил, мрачно шутил про свой «рачище»: «Засел во мне и усами шевелит…» Но он не хотел ждать, когда болезнь расправится с ним.

Опасность для него таила не только болезнь. Он хорошо знал, что те, кто грозил ему по телефону, не бросают слова зря. Однажды они перейдут от угроз к делу, но для этого они должны сами перешагнуть через страх. Вот в чем разница между ними: они не могут через этот страх перешагнуть, а у него страха и вовсе нет. Поэтому можно жить.

Его, охотника за нацистами, теперь самого преследовала погоня!

Хорошо помню, как угнетающе подействовало на него это открытие. Началось же так. В марте 1983 года по центральному телевидению Испании намечалась дискуссия с участием нацистского преступника Леона Дегреля. Виктор в смятении позвонил мне и сказал, что на дискуссию приглашен также советский юрист, один из тех, кто участвовал в Нюрнбергском процессе. Знает ли он, кто такой Дегрель? Как послать ему книгу «Мафия СС»? По настоянию Александрова я позвонил в советское посольство в Мадриде, там нашли перевод книги на испанский язык. Он хотел, чтобы с помощью его книги была продолжена начатая им дуэль.

— Почему именно Дегрель не дает тебе покоя? — спросил я.

— Награждая его железным крестом «За заслуги», Гитлер сказал: «Если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы он был таким, как ты». И Дегрель был достоин «отца». На Украине он вешал так: комсомольцев — на одной стороне дороги, комсомолок — на другой. Чтоб друг у друга на виду. Меня это потрясло. Я поклялся его выследить и обнаружил в Испании в 1961 году, где под чужим именем он жил в коммуне Константина под Севильей. Посмотри, какая вилла…

На снимке, однако, была не вилла, а целый замок.

Он обнаружил Леона Дегреля в 1961 году. Создатель фашистской рексистской партии, учинивший неудачный «поход на Брюссель», а после захвата Бельгии вермахтом сформировавший мотобригаду СС «Валлония» (в 1944 году она была разгромлена в СССР), Дегрель нашел покровительство у Франко. Когда он был разоблачен, испанские власти объявили о его высылке из страны. На самом деле они лишь сделали вид, а он лишь сменил имя: Хуан Санчес стал доном Леоном Хосе де Рамиресом Рейном. Но когда почти повсеместно вступили в силу законы об истечении сроков преследования за военные преступления, Дегрель вышел из тени. Испанское издательство «Сармата» выпустило его «Воспоминания фашиста». Примечательный пассаж: «Шесть миллионов евреев, уничтоженных в концентрационных лагерях, — миф иудейско-марксистской пропаганды. На самом деле это были центры переподготовки, которые контролировали сами евреи. Что касается печей крематориев и газовых камер, весь мир теперь знает, что речь идет о самой низкой провокации, изобретенной еврейской пропагандой. Лагерь Дахау был построен евреями из Голливуда после войны, чтобы снимать там антинемецкие фильмы».

Эту ложь первой пустила в оборот именно «мафия СС». Очень важное обстоятельство для понимания того перелома, что наступил на Западе в общественном восприятии войны и ответственности за нее. Тогда, в 60-х, время большой лжи еще не пришло. Сказали свое слово честные историки. Слишком близка еще была война. Бундестагу ФРГ пришлось отозвать закон о применении сроков давности к преступлениям против человечества…

* * *

— Когда ты сделал этот фильм?

— В 1970 году.

— И только через полтора десятка лет он добрался до Франции?!

— Добрался… чтобы застрять вон там, в углу. Кино-сеть отказалась от его проката. Телевидение — тоже. Единственная страна в Европе, где его до сих пор увидели, — ГДР.

Это фильм о пытках в лионском гестапо. Использованы съемки немецких солдат, которые впоследствии дезертировали и примкнули к французскому Сопротивлению. Один из них снова попал в гестапо. Документальные кадры: его зверски пытает Барбье.

— Почему же эту картину не показали французам?

— «Фильм «Затравленные» искажает историю, внушая мысль, что во французском Сопротивлении было слишком много иностранцев…» Таков ответ телевидения: цитирую дословно.

О фильме «Затравленные» написали газеты. Тогда же, в марте 1983 года, состоялся и телевизионный диспут в Мадриде с участием нацистского преступника Леона Дегреля, о существовании которого за Пиренеями Александров напомнил французам и бельгийцам в очередной своей статье. Вот с этого все и началось. По телефону посыпались угрозы…

Сначала с ним безотлучно были друзья. Потом они ушли, но оставили пистолет. А еще через некоторое время он вспомнит о нем, но уже для другой надобности. Поднялась бы у него рука? Что гадать — эту смерть у него удалось отнять…

А вот другую, увы, отнять мы были не в силах. Она была не внутри, а вне Александрова. Убийц, стороживших его подъезд, он боялся меньше всего и, как бы испытывая волю или нервы, регулярно, по многолетней привычке, выходил за газетами на угол Монпарнаса.

Однажды я пришел к нему из Дворца правосудия, где получил на руки копию постановления недавнего процесса по иску ЛИКРА (Международная лига по борьбе с расизмом и антисемитизмом) против «Нового латинского издательства». ЛИКРА обратилась в суд с иском к издательству, которое выпустило в свет книгу «Майн кампф». Истец настаивал на изъятии книги из продажи и запрете ее издания в будущем, а ответчик упирал на свободу слова для всех политических групп в стране.

Это был апелляционный суд. Какая из сторон обжаловала решение первой инстанции, я не разобрал, но недовольны им были обе. Через месяц после процесса, заплатив 20 франков в канцелярии дворца, я получил на руки прелюбопытный документ, с которым и пришел к Александрову.

Сначала преамбула:

«Ни тот факт, что «Майн кампф» уже принадлежит истории, ни содержащиеся в книге явные преувеличения не могут означать, что переиздание ее не носит злокачественного характера…». «"Майн кампф" и сегодня может способствовать возрождению расовой ненависти…». «Необходимо напоминать о преступлениях против человечества, к которым привело практическое осуществление расовой доктрины Гитлера…».

Разумно. Здраво. Словечка из преамбулы не выбросишь. Такой же взгляд на книгу, видимо, выразил и суд первой инстанции, распорядившись во всех дополнительных тиражах добавить «вкладку с выдержками из приговора Нюрнбергского процесса». Истец (ЛИКРА) считал, что характера издания это не меняет, ответчик же (издательство) 3—1144 возражал, что не просто меняет, а портит. Апелляционному суду предстояло найти выход из тупика доведенной до абсурда демократии.

И он нашел! Вот постановление апелляционного суда:

«Прежнюю вкладку из материалов Нюрнбергского процесса заменить… прямым обращением к читателю размером от 170 до 210 строк, напечатанным тем же шрифтом, что и основной текст книги, причем желательно, чтобы истец и ответчик совместно отредактировали это обращение…».

Дальнейшему обжалованию, говорилось далее, приговор не подлежит, а если стороны к соглашению не придут, суд обязывал их представить свои варианты обращения, из которых сам скомпилирует нужный текст.

Александров заметил серьезно:

— Нет, эти люди не понимают, что такое фашизм… И уже давно! В 1961 году после выхода одной из моих книг на меня подала в суд Лени Рифеншталь, экс-фюрерша нацистского кинематографа. Ее фильмы до сих пор опьяняют неонацистов в Европе и Латинской Америке. Каким весом она пользовалась в «третьем рейхе», судить можно по ее фразе, однажды сказанной Гитлеру: «Выбирайте между Геббельсом и мной». Она снимала на пленку расстрелы, парады, приемы — фашистский «третий рейх» во всем его блеске. Так вот, суд первой инстанции вынес решение не в мою пользу, книгу конфисковали… Но пресса тогда оказалась на моей стороне, я выиграл в апелляционном суде, хотя это совершенно истощило мой бюджет. Все это еще как-то можно понять: одна инстанция судит так, другая иначе. Но вложить антифашистскую листовку в «Майн кампф»!

Виктор наконец расхохотался.

— Уже в начале 50-х годов в «Календаре немецкого солдата» перечислялось 1200 милитаристских организаций и кружков! В октябре 1952 года помню первую публичную манифестацию бывших эсэсовцев. Самая крупная их организация, ХИАГ, в 1976 году открыто вручила железные кресты эсэсовцам, которым по весьма уважительной причине — из-за крушения «третьего рейха» — их не успел нацепить фюрер. Кстати, знаешь ли ты, почему именно лагерь Дахау постоянно не сходит с языка эсэсовцев? Почему именно здесь американцы будто бы построили газовые камеры для киносъемок?

— Нет, не знаю.

— Дахау после падения гитлеровского режима стал лагерем для военнопленных СС. Они теперь и считаются «мучениками Дахау». Когда во Франции разразилось дело Иоахима Пайпера, западногерманские неонацисты потребовали установить в Дахау стелу в его память. Но тут уж возмутилась общественность, пришлось отступить…

— Чем бы ты объяснил странный парадокс, что именно в Западной Германии при множестве неонацистских групп нет сильной крайне правой партии, подобно, скажем, Италии? Почему закатилась звезда «второго фюрера» Адольфа фон Таддена, который еще в 1967 году дал тебе хвастливое интервью?

— А ты никогда не думал, что его звезда закатилась вместе со звездой бывшего канцлера Георга Кизингера? В 1968 году партия фон Таддена имела в последний раз крупный успех: почти десять процентов, без малого два миллиона голосов. Уже в следующем году она опустилась ниже пятипроцентного барьера и с тех пор не представлена ни в земельных ландтагах, ни в бундестаге. Тебе ясно, почему это произошло?

— Пощечина Беаты Кларсфельд?

— Ну, конечно! Только я бы сказал чуть иначе: пощечина 68-го года. Она ведь была предназначена и фон Тад-дену. НДП с тех пор превратилась в мелкую неонацистскую группировку, а Кизингера в ХСС сменил Франц-Йозеф Штраус. Политическая задача Штрауса всегда была очень сложной из-за необходимости удерживать в одной лодке правые консервативные и ультраправые силы. Не случайно он в дни своих первых предвыборных кампаний разъезжал с чучелами Гитлера, Геринга и Геббельса — чучела на заднем сиденье ездили с вытянутыми руками… Но и ХСС, и Штраус впоследствии прошли немалую эволюцию. Кстати, каждый год министерство внутренних дел ФРГ публикует доклад о политических организациях страны…

Да, каждый год появляется такой доклад, и когда он попадается мне на глаза, я читаю его также глазами Виктора Александрова. В 1987 году, как утверждает доклад от июня 1988 года, в стране насчитывалось 69 неонацистских, национал-демократических, националистических и праворадикальных партий и группировок. Это на четыре партии меньше, чем годом раньше, зато по численности на три тысячи человек больше. Число неофашистов тоже возросло на 200 человек — всего их, согласно докладу, в ФРГ 1520. Приведенное выше деление неонацистских группировок на четыре разряда не пользуется большим успехом у прессы: она предпочитает делить неофашистов на «старых», «новых» и «военизированных». По разному счету, число последних колеблется от 10 до 15 тысяч, из них группа Карла Хайнца Хофмана, как писала газета «Тат», «вооружена лучше, чем некогда отряды СА». «Новые» предпочитают маскировать свой неонацизм фразеологией буржуазной демократии. «Старые», группирующиеся в основном вокруг НДП, мечтают о сильной партии гитлеровского типа и мнят себя носителями духа «старых нацистов».

Ежегодные сводки МВД ФРГ создают впечатление, что неонацизм в стране идет на убыль. А в то же время В. Александров, Б. и С. Кларсфельды, западногерманские исследователи Ю. Поморин, Р. Юнге и многие другие утверждают, что проникнутые реваншистским духом землячества, различные правоэкстремистские союзы и так называемые «кружки друзей», офицерский корпус бундесвера, «союзы изгнанных» с их двухмиллионным членством и еще десятки иных легальных общественных организаций по ряду признаков справедливо относить к неонацизму. «.Подлинный скандал — это та гнусная среда в западных странах, в которой, как в трясине, тонет память о нацистском аде», — написал Александров в «Мафии СС».

«То, что у шестидеся гилетних руки в крови, мне понятно, но что происходит с молодежью?» — прочел я в блокноте Александрова, который можно было бы назвать его дневником. Эта фраза пришла ему в голову в университетском городе Тюбингене, где половину избирателей, голосующих за Национал-демократическую партию (НДП), составляли люди моложе 30 лет. Из блокнота эта фраза перешла в книгу, и всякий раз, когда я беру ее в руки, этот вопрос встает и передо мной.

Вольнонаемный министерства обороны США, журналист Виктор Александров в Берлине состоял переводчиком в ставке Эйзенхауэра, затем освещал Нюрнбергский процесс по заданию нескольких крупных западных газет[27]. На этом процессе всплыли имена свыше 150 тысяч нацистских преступников. В основном имена, без адресов. Александров завел картотеку и втянулся в опасную репортерскую профессию. В лучшем случае ему удавалось получить командировку от газеты, но чаще он выезжал на «охоту» сам. По нескольку месяцев пропадал в Латин-с кой Америке, вживаясь в самые невероятные роли. Он был уже автором двух десятков книг и романов, когда родилась, наверное, самая выстраданная из них — «Мафия СС».

Да, Александров всегда оставался русским человеком, хотя легко мог сойти за американца, англичанина, немца, француза, испанца. Сколько десятилетий знали у нас, что есть за рубежом такой «русский писатель, историк, публицист, охотник за нацистами В. А. Александров», — и ни слова ни ему, ни о нем. Иные авторы, с ученой добросовестностью пропахав его книги, не затрудняли себя ни единой ссылкой на первоисточник: за рубежами, не узнает! Но он знал, обижался, а кому сказать?..

В то наше горькое и, увы, последнее свидание, когда — от греха подальше — приняли мы у Ивонн сверток с пистолетом, ставший добычей Сены, я заметил на комоде фотографию, которой раньше тут не было.

— Узнаешь?

— Кого? — я вгляделся в запечатленных на снимке двух военных. Один, в форме немецкого офицера, сидел на стуле, другой, в американской офицерской форме, — за столом. Совершенно явно это была сцена допроса, значит, ей уже добрых 40 лет.

— Ты? — ахнул я, вдруг догадавшись и, кажется, узнав знакомые черты в еще таком молодом лице.

Но Александров засмеялся почерневшими губами:

— Все путают… Начни опять с немца, обрати внимание на шрам на его щеке. А допрашивает его…

Но теперь уже я и сам догадался, кто был этот американский офицер.

В статье, что была навеяна «делом Барбье»[28], Александров писал: «…Конечно, американская оккупационная армия тогда не была боевой армией. Сотни тысяч солдат и офицеров вернулись в Америку. А вместо них в Германию прибыли функционеры в униформе — честолюбцы и корыстолюбцы, ни разу не ходившие в атаку.

И тем не менее даже среди офицеров американской контрразведки были люди, которые в первое время после победы хранили верность долгу дружбы стран, низвергших фашизм. Мой друг капитан Джордж Александер…»

Я отчетливо припомнил это место из статьи, напечатанной всего лишь годом ранее, припомнил, что, переводя ее для газеты на русский язык, еще советовался с автором, как правильно написать фамилию капитана: Александр? Александер? — но только теперь все вдруг встало на свои места: ну, конечно, это его младший брат! Александровых было три брата. Я знал еще одного из них — Георгия. Это он вел допрос «человека с тысячью лиц»!

«„.Мой друг капитан Джордж Александер осенью 1945 года погрузился с головой в нелегкую работу по выявлению нацистских преступников… Великан в униформе вермахта, которого он арестовал, держался с беспримерной наглостью:

— Да оставьте вы, капитан, свою дотошность насчет того, что происходило на территориях восточных стран! Мы просто-напросто защищали немецких солдат от партизан-террористов.

— Вы военный преступник, Отто Скорцени, не забывайте об этом! И уж я сумею наградить вас веревкой…

А Скорцени продолжал с непринужденной улыбкой:

— Господин американец, вы, право, не стоите ногами на земле. Ведь не мне угрожает петля, а всей Европе. И накинут ее русские, ваши так называемые друзья. Передайте вашему начальству, что я могу предложить пять бригад в полной боевой готовности, бригад, укомплектованных отборными частями. Вам остается только пополнить их за счет военнопленных из лагерей. Будущую Европу нам строить вместе!

Весной 1946 года для бывших нацистов, оказавшихся в английской и американской оккупационных зонах, открылись новые перспективы. Пронесся слух: генерал Гелен завязал тесные связи со спецслужбами США… Частенько в ту пору его имя шелестело на устах штабистов 3-й американской армии, базировавшейся в Бад-Тельце; привечали Гелена и в ставке генерала Джорджа Стронга, возглавлявшего службу разведки американской оккупационной армии. Еще шел Нюрнбергский процесс, а Гелен уже успел совершить первую деловую поездку за океан. Множились протесты со стороны советской военной администрации, по мере того как все более очевидной становилась странная метаморфоза 3-й американской армии, державшей фактически в состоянии боевой готовности отборные немецкие части…».

— Знал ли Скорцени, что перед ним в форме американского офицера был русский?

— Не-ет… Георгий ему этого говорить не стал. Между прочим, их диалог не пересказан и уж тем более не выдуман: на том допросе присутствовал и я.

Вот какую информацию хранила память этого человека и сколько еще стекалось в его архивы. Весть о кончине Виктора Александрова догнала пеня летом 1984 года в Москве. Горько было узнать, что вместе с ним не стало и его архива. Литературный секретарь Александрова вдруг проявил не свойственную ему прыть, понукаемый, правда, наследниками квартиры: за неделю она была вычищена от пола до потолка. Все архивы своими мощными челюстями сжевали мусороуборочные машины, по утрам объезжающие Париж. Сколько таких эмигрантских архивов растеряли мы за границами в прошлые десятилетия, оттого что чурались дружбы с их владельцами! А все-таки дружбы возникали, не могли не возникать, и все мы, кому посчастливилось обрести дружбу с Александровым, теперь корим себя за то, что не уберегли от тлена такую важную часть его памяти — архив.

Долго он боялся поверить, что «Мафию СС» напечатают на родине. Но чудо случилось двойное: он держал в руках гранки своей книги, и не где-нибудь, а на Родине…

* * *

Я очень хотел, чтобы читатель почувствовал живую суть Виктора Александрова, человека, который, как и всякий честный историк, пробивался через завалы лжи, чтобы отыскать крупицы правды, которые он собирал и хранил до последнего часа.

УЛЬТРАПРАВЫЕ И ИХ ПОДРУЧНЫЕ

По следу матерой волчицы шел молодой выводок, еще не поднаторевший в знании запутанных лесных троп, в выслеживании жертвы, в коротких ночных схватках, которые никогда не кончаются миром. Всему этому еще научатся волчата, как те парни, что, положив головы на железнодорожные рельсы, вскочат лишь по команде своего шефа, когда поезд будет всего в десяти метрах от их жизней.

«Дело происходит в сумерках, километрах в двадцати на север от Парижа. Шарля Эйнриха сопровождает шестерка парней из МНС («Международный национал-социализм»[29]). Четырем из них сегодня же вечером предстоит присягнуть Жану-Клоду Моне. Им осталось пройти последнее испытание, на котором и закончится их стажировка. Эйнрих смотрит на часы и отдает короткую команду. Четверо новичков ложатся с двух сторон головами на рельсы, с интервалом три метра друг от друга. Вдалеке слышен нарастающий гул — приближается поезд. Шепотом Эйнрих сообщает мне: это экспресс Париж — Брюссель. Он, два его охранника и я спускаемся с насыпи и наблюдаем за происходящим со стороны. Четыре головы по-прежнему лежат на рельсах. Поезд возникает всего в 100 метрах от нас, там, где путь закругляется дугой… 90 метров… 70 метров… Машинист замечает людей на рельсах и дает пронзительные, частые гудки, но никто не шевельнется… 30 метров… 20 метров… Один из испытуемых издает хриплый крик, вскакивает и со всех ног пускается наутек, но остальные трое лежат не дрогнув… 10 метров: Шарль Эйнрих рявкает новую команду, и все трое резко отскакивают назад… Поезд проносится мимо, машинист грозит нам кулаком. Испытание окончено: все три новобранца по стойке смирно вытягиваются перед Шарлем Эйнрихом (его настоящее имя Жан-Клод Домино) и римским приветствием салютуют ему. Мы возвращаемся к машинам и уезжаем в Париж. А тот, четвертый, что струсил, вынужден брести домой один. С этой минуты все контакты с ним прерваны. И ничего он не сможет рассказать про нашу организацию, потому что до сих пор ему приходилось бывать лишь в задних комнатах баров и участвовать в военных тренировках на каких-то стадионах. Моне и его люди не рискуют ничем»[30].

Фашистские волчата, сдавшие «экзамен на рельсах», вечером того же дня на книге «Майн кампф» принесли клятву своему «мини-фюреру» Жану-Клоду Моне. Все это и мне показалось сначала фантасмагорией. Но вот среди скупых откликов прессы на книгу Шероффа промелькнул один (в газете «Франс суар»), где содержалось немало новых подробностей о загадочном авторе.

Молодой журналист Патрик Шерофф, уйдя в «волки», за десять лет прошел около двадцати неонацистских организаций. Обряжался он и в балахон ку-клукс-клана (ККК впервые за свою историю принял участие во всемирном конгрессе нацистов 8—12 сентября 1976 г. в Новом Орлеане и с тех пор сделался постоянным участником этих «международных» неофашистских сборищ), а в дни фю-рерского юбилея и в униформу офицера СС.

Несколько месяцев он был личным секретарем Жана-Клода Моне.

И, наконец, газета напечатала… портрет Моне! Впрочем, и невооруженным глазом было видно, что это полицейский «фоторобот». Да и из текста следовало: Жан-Клод Моне живет в подполье, обретаясь где-то в 20-м районе Парижа, бегло говорит по-немецки, слывет специалистом по истории «третьего рейха».

Это по его заданию бывший оасовец и наемник Эйнрих устраивал новичкам неонацистской банды экзамен на выдержку: голова на рельсах, поезд в нескольких метрах, вскочить только по команде…

Жан-Клод Моне сочинил опус под названием «Коран-999» и подписался так: Чингиз-аль-Халлад-Абдул Кас-сем бен Абдалла-Абд-эль-Мотталиб-Мухаммед-Клаус-Лихттражер-Джишну-Криста-Ману: 999. Эта неслыханная абракадабра, по мнению ее автора, заключает в себе «тысячелетнюю арийскую мысль, начиная со времен оккультизма и теософии», и сулит «окончательную победу белой расы и национал-социалистских сил». В названии опуса и в имени автора содержится магическое число: остался, мол, еще год, еще одно, последнее усилие, чтобы грянула национал-социалистская революция.

«Символом Чингисхана была левонаправленная свастика: он стал Хозяином Востока. Адольф Гитлер выбрал символом правонаправленную свастику: он стал Хозяином Запада. Я выбираю союз двух свастик — я стану Хозяином Мира…»

Неофашизм — в самых экстремистских формах — существует, и закрывать глаза на это нельзя. Парижская пресса неоднократно утверждала, что общее число членов таких банд составляет примерно 10–12 тысяч человек. «В рядах фашистских организаций США, по различным данным, состоит до 10 тысяч членов, а число сочувствующих достигает 200 тысяч»[31], — свидетельствует советский исследователь А. С. Бланк. Десятки неофашистских группировок действуют в странах Западной Европы. Характерная примета: «новые коричневые», несмотря на свою относительную малочисленность, не расстаются с планами мирового господства фашизма. Сведений об их «интернационалах» и «международных лигах» не счесть. Одна лишь операция «Уорлд сервис», которую по заказу «черных полковников» Шерофф предпринял в Афинах в 1971 году (официальная цель — координация фашистской активности в мире), позволила ему пополнить свою картотеку именами 8400 профессиональных руководителей и членов неофашистских банд. Чаще всего, конечно, черные «лиги» и «интернационалы» лопаются, словно мыльные пузыри. Однако вовсе не бесшумно и не бескровно! То одна, то другая неонацистская группа, устав прозябать в безвестности, решается на радикальные меры, надеясь террором внушить мысль о необходимости «кулака», утверждающего власть силы.

Уникальное свидетельство Патрика Шероффа (после выхода книги «Досье неонацизма» он был приговорен к смерти бывшими дружками-нацистами и поныне живет во Франции на нелегальном положении) позволило нам увидеть, как и кто собирает в стаи молодых волчат. Но кто они сами, откуда берутся, что приводит их на волчью тропу?

Почти в любой стране вокруг неонацистских банд существует еще целый мир молодежной субкультуры. Большинство ее адептов не принадлежат к организованному правому экстремизму, но по сути уже принимают и разделяют неонацистскую «культуру», формируются под ее влиянием. Фашистская символика у них, как правило, в большой чести. 25 мая 1985 г. в ходе матча между футбольными командами Ливерпуля и Турина — они встречались на стадионе Эйзеля, городка близ Брюсселя, — английские болельщики спровоцировали драку, стоившую жизни 39 зрителям. Эта история заставила обратить внимание на «фанатов» — болельщиков футбольных клубов, готовых ехать за тридевять верст, чтобы поддержать любимую команду. В Дортмунде и Гамбурге, например, группы «фанатов» насчитывают десятки тысяч человек. Рядом с ними — «скины» и «бритоголовые», поделившие города на зоны, находящиеся под контролем соперничающих банд.

«Фанаты», «скины», «бритоголовые» выливают свой «гнев» в первую очередь на иностранных рабочих, которых они жестоко истязают. Расистские лозунги, как и фашистская атрибутика, пользуются популярностью в определенной молодежной среде. В ФРГ, где насчитывается, по разным данным, от 1000 до 2000 «бритоголовых», именно им неонацистские «мини-фюреры» отводят роль «штурмовых отрядов» городских кварталов. Пока, однако, попытки включить их в свои ряды тщетны: «бритоголовые» не терпят дисциплины… Вот единственная причина, почему официальная статистика все еще игнорирует их при подсчете численности неонацистских банд.

Но что же толкает молодых людей на жестокость, что деформирует их мораль и психику, превращая в потенциальных рекрутов неофашизма? По-моему, самое глубокое исследование в этом плане предприняла социологическая группа Бернара Катла из Центра поисковых исследований Франции. Катла прославился социологическими зондажами, которыми накануне избирательной кампании 1981 года воспользовались социалисты. Считают, что именно благодаря им социалисты сумели правильно выбрать тактику борьбы за Елисейский дворец.

В 1980 году группа Бернара Катла зафиксировала появление в обществе так называемых «уклонистов». Социологи разъясняли, что к числу «уклонистов» относят людей с ироничным и беспечным отношением к жизни, перебивающихся случайными заработками. Что-то вроде «новых хиппи» — но если «старые хиппи» бежали от общества, то «новые» умудряются жить в нем и в то же время как бы вне его. Короче говоря, «уклонисты» — своего рода «беглецы от жизни», в основном это горожане до 30 лет, двое из троих — выходцы из средних слоев, один — из рабочей среды. Ёще очень важная черта: в массе своей это повзрослевшие бунтари 1968 года. Согласно данным Катла, они составляют в обществе примерно 20 процентов. Социологи связали появление этой общественной группы с кризисом.

Следующий анализ общественных настроений (Катла называет их «стили жизни») проводился в 1985 году. Исследователи зафиксировали появление новой группы, преобладающую черту в стиле жизни которой они определили как «эгоцентризм». Психология «эгоцентристов»: рефлекс самозащиты, расчет только на свои силы, житейский прагматизм. Но лучше предоставим слово Катла: «Эти тенденции указывают на то, что наше общество перестраивается по модели американского, для которого характерна не уживаемость, а сосуществование корпоративных групп, друг с другом не смешивающихся, не общающихся, где каждый сам по себе, в своем гетто, в своем квартале, в своей семье, в своей банде, со своей племенной ксенофобией».

Фундаментальные зондажи лаборатории Бернара Катла имели большой резонанс на Западе. В его социальных портретах с небольшими поправками узнали себя и англичане, и немцы, и итальянцы, и бельгийцы, и голландцы, и американцы. Встретившись со знаменитым социологом (он был в красных сапогах, что в сочетании с дремучей бородой делало его, как мне показалось, типичным «уклонистом»), я спросил, к какой группе он сам принадлежит. В ответ на мой вопрос он засмеялся и сказал, что считает себя «нейтральным социологом».

— Чем объясняется такое внезапное и массовое появление «эгоцентристов»? Это свидетельство сдвига западного общества вправо?

— Вправо? Я не стал бы утверждать так однозначно. Ведь существует как правый, так и левый консерватизм. Так что вернее уж говорить об их синтезе. С конца войны, в следующие двадцать — тридцать лет, на Западе складывалось развитое индустриальное общество, мобильное, тяготеющее к переменам. Быстро пришла в ход новая социальная машина производства, потребления, информации, образования. При этом философия, религия, мораль… были забыты. Бунт 68-го года и был протестом против модернизированного общества, функционировавшего без принципов и целей, попыткой придать ему духовность, гармонию. Но эта попытка не удалась. После событий 68-го года власть осталась в руках самых консервативных сил общества которые, вдобавок ко всему, сумели навязать «бунтарям» переговоры исключительно о «материальных» условиях социального мира. Появление «эгоцент-гристов» связано с возрождением «духа джунглей»: поскольку я жертва общественной системы, поскольку от нее мне нечего ждать гарантий, я должен сам взять в руки свою судьбу. Главное — преуспеть и ни с кем не поделиться. Культ денег, социального успеха, культ потребления, и все это — в сочетании с индивидуалистической и корпоративной психологией. И обязательно — поиск «козлов отпущения». Гнев выливается на стариков — «дармоеды!», на иммигрантов — «они украли у нас работу!», на внешний мир — «это оттуда пришел к нам кризис!», на государство и политиков — «это они оставили нас без защиты!» Ксенофобия многолика. В молодых людях, обретающихся в самом низу социальной лестницы, она усугубляется тем, что они находятся в постоянной конкуренции с иммигрантами в поисках работы, живут с ними в одних пригородах. И вот настораживающие цифры. Если в своем традиционном ультраправом электорате «Национальный фронт» Жан-Мари Ле Пена набирает всего 4 процента голосов, то в слое «эгоцентристов» — 10 процентов и больше.

Я думал, слушая Катла, об «уклонистах» 30-х годов, которые «в политику не лезли», одобрили ради спокойной жизни мюнхенский сговор, допустили к власти фашизм… И рядом с ними — взрывоопасный материал, горючие элементы: те, кто пострадал от кризиса, озлобился, «эгоцентристы» 30-х годов, из которых тогда удалось сколотить штурмовые отряды, взявшиеся наводить «порядок» сначала в кварталах, по месту жительства, а потом и во всем мире.

Те давнишние «эгоцентристы» аккуратно подстригали волосы, тогда как нынешние предпочитают их брить. В этом, однако, меньше разницы, чем сходства, потому что то и другое теперь и тогда они делали на виду у запуганных «уклонистов».

ПОДРУЧНЫЕ

Когда в начале 80-х Серж Ферран (он родился в 1946 г.) издал во Франции книгу «Подручные»[32], правая печать ее стыдливо замолчала, а левая широко распропагандировала. Договариваясь в ту пору с автором о встрече, я думал, что имею дело с человеком левых убеждений или, как минимум, «независимым журналистом». Тем неожиданнее был контраст между тем, что он написал в своей книге, и тем, что я услышал от него.

Банда

В ней две сотни человек, быть может, чуточку больше. Все они в прошлом или парашютисты[33], или наемники. Ударный, до предела отработанный механизм, который придет в ход при первом же сигнале о «красной опасности».

Но пока это время не пришло, они довольствуются работой, на которую их охотно вербуют частные бюро по найму сторожей: подавляют забастовки на предприятиях. Это позволяет им хоть как-то убивать время, а главное, сохранить организацию, не растерять профессиональных навыков. Наступят когда-нибудь лучшие дни! Тогда они сведут счеты даже с теми, с чьих рук сегодня кормятся: с транснациональными компаниями.

Когда надеются эти штурмовики-добровольцы вскинуть ружья на плечо? Не позже чем в следующем десятилетии?

В их глазах я всего-навсего «гнилой интеллигент». Не потому ли коренастый блондин — он оказался главарем банды — украдкой бросает на меня откровенно враждебные взгляды? Он обеспокоен, и я понимаю почему: ведь вздумай я проболтаться, где происходит этот сбор (здание принадлежит военным), какой крик поднялся бы в газетах! Но я обещал не называть ни имен, ни адресов. Так договорились мы с «бароном», который, по рекомендации нашего общего друга, согласился стать моим «крестным отцом».

Подали кофе, и блондин с чашечкой в руке подсел к нам. На меня обрушился град вопросов. Люблю ли я риск, опасные авантюры? Какого я мнения о солдатском товариществе? И, в частности, о парашютистах? Кстати, сам-то я где служил? В Германии? О, это хорошо! А в каких войсках, в бронетанковых? Ничего, и в бронетанковых встречаются неплохие ребята. Ну, а забастовщики? Как я к ним отношусь? А к коммунистам? Не переношу их на дух? Мой ответ ему по сердцу: он тоже их на дух не переносит. Вот что: а не запродам ли я, упаси бог, мой репортаж какому-нибудь левому журналу? Нет? Договорились. На таких условиях он согласен, чтобы в будущую среду я принял участие в налете на завод.

Радуясь, что все прошло так гладко, «барон» принялся объяснять мне детали, цели, способ функционирования банды.

Как вербуют в банду людей?

В нее можно попасть только по рекомендации «крестного отца». Причем в дальнейшем он несет всю ответственность за поведение своего «крестника».

Выше всего ценится прошлая служба в парашютных войсках. Однако вполне сходит и активная деятельность в крайне правых организациях.

Кто руководит такими бандами?

Никто, по крайней мере с виду. Кто «нащупает контракт» на вышибание бастующих рабочих с завода, тот и возглавит операцию. Но всякий раз это один из профессионалов, составляющих ядро банды: они умеют находить пути к промышленникам, попавшим в затруднительное положение.

Во что обходится владельцу очистка завода от бастующих рабочих?

За операцию, намеченную на будущую среду, каждый ее участник получит примерно по 3 тысячи франков — все поровну, включая и главаря. Оплата идет из расчета за два дня, учитывая, что работать придется ночью. Всего для налета понадобится 40 человек. 3 тысячи X 40 = 120 тысяч франков. Добавьте к этой сумме несколько взятых напрокат легковых автомашин и грузовиков, контракт с транспортной фирмой, расходы на кормежку налетчиков, вероятные компенсации раненным в ходе стычек и т. д. Операция по очистке предприятия от бастующих рабочих, как правило, влетает в копеечку: 600 тысяч франков и более.

Каковы главные цели банды?

Она помогает бывшим парашютистам держаться вместе, благо работа для них находится и сами они вознаграждением довольны: проще сказать, принадлежность к банде не дает им привыкнуть к домашним тапочкам, помогает сохранять в боевой готовности всю группу — приблизительно две сотни человек, особенно ее ядро, тех, без кого не обходится ни один налет… Но в действительности эти люди живут мечтой о том великом моменте национальной истории, когда они понадобятся всерьез. — о контрреволюции. Я убедился в этом, задав «барону» единственный вопрос, который, похоже, его смутил: «Как это совместить: вы ненавидите ТНК и в то же время помогаете им громить профсоюзы?»

— На самом деле не мы принимаем их игру, а они принимают нашу. Большая буржуазия не может обходиться без нас, а уж мы в один прекрасный день сполна представим ей свой счет. Вспомните о добровольных штурмовых отрядах в Германии после первой мировой войны. Их призвали навести порядок, считая, что вскорости избавятся от них. Но вы хорошо знаете, чем это кончилось: к власти пришло СС. Однако не делайте таких больших глаз, мы-то не нацисты. Вовсе нет!

Решительно, это был еще не конец всем сюрпризам вечера. У повара, бывшего служаки из Иностранного легиона, как выяснилось, был день рождения. Все присутствующие заранее скинулись на подарок, и вот из-под посудного шкафа извлекается длинная картонка. Повар разрывает упаковку и достает из нее… ручной пулемет М-16.

Задохнувшись от счастья, едва сдерживая слезы, он бормочет: «Ну это уж слишком, братцы, это уж чересчур, просто безумие, разве можно так!»

У него вид ребенка с сияющими от рождественского подарка глазами…

— Серж, вы проникли в среду профессиональных штрейкбрехеров и даже вызвали их на исповеди. Вот что странно: неужели от выбора, где печатать ваши репортажи, в левой или правой прессе, зависело для ваших героев, как они будут выглядеть в глазах общественности?

— Представьте! Зная, что их ремесло в целом предосудительно, сами они тем не менее считают его вполне мотивированным и политически, и житейски, и морально. И хотят донести это до общественности, доверяясь, естественно, именно правой печати.

— Однако уж выход-то вашей книги никого не мог ввести в заблуждение: ее однозначно расценили как протест против насилия!

— Иначе и быть не могло, ведь это и мое авторское кредо. Я осуждаю насилие, жестокость, терроризм, откуда бы они ни исходили — слева или справа. Я смог пробиться в эту среду, потому что я для нее по духу «свой». Но я против того, чтобы этот дух выражался в форме грубой силы. Вот что я и хотел сказать своей книгой…

Налет

На крохотной площади, метрах в ста от северных ворот Парижа, нас уже ждали машины, нанятые для операции. Всего собралось тридцать восемь человек. Разбились на группы, по машинам. Я едва узнаю «барона»: он весь светится, а уж как элегантен! Металлическая сетка на лице, и та, кажется, сработана в первоклассном ателье.

— Не забудьте, что я поручился за вас. Поэтому прошу: не разыгрывайте из себя журналиста, ребятам это не понравится. Вы должны работать, как мы все.

— А как же мои интервью?

— Потом. Во всяком случае, если вы понравитесь ребятам в деле, они разговорятся. Потому что поверят вам.

Непохоже, чтобы между «парашютистами» и шоферами грузовиков царило согласие. Они едва обмениваются рукопожатиями. Позже, ночью, один из водителей доверится мне: он презирает штрейкбрехеров вообще, а уж этих — особенно: «из-за их политических убеждений». Он не стал бы мараться, если бы не выгодный тариф за ночные рейды. Но на более «мокрые дела» он не пойдет, на него пусть не рассчитывают.

Около 22 часов мы трогаемся в путь. Вдруг наш кортеж сворачивает в узкую улочку, перпендикулярную одной из центральных артерий Сен-Дени. Множество полицейских фургонов, припаркованных у тротуаров, кажется, поджидают нас. Кто-то из моих попутчиков взрывается от негодования:

— Не может быть! Да кто их сюда звал, этих, в касках? Вот помяните мое слово, они уже разогнали забастовочный пикет!

— Такое случается, — просвещает меня «барон». — Иногда легавые разгоняют пикет, иногда мы. В этот раз, похоже, они нас опередили на волосок… Теперь осталась самая противная работа: грузить машины. А мы этого не любим, мы предпочитаем драться.

На почтительном расстоянии от проходной завода десятка два забастовщиков кричат нам: «Фашисты! Хозяйские холуи!» В ответ «наши» грянули парашютисте кую песню и на всякий случай достали дубинки. Однако напрасно: никаких подвигов этой ночью уже не предвидится. Когда мы переступаем порог завода, там уже нет ни души…

— Да, — сказал Серж Ферран, — во Франции есть закон, который запрещает забастовочные пикеты. Так что со стороны рабочих это незаконно: захватить завод и с дубинками в руках охранять его от тех, кого нанимают сорвать забастовку.

— Получается, право на стороне штрейкбрехеров?!

— Послушайте, здесь все по Марксу. Завод убыточен.

Его закрывают. А чтобы дальнейшее сопротивление рабочих потеряло всякий смысл, штрейкбрехеры, отбив предприятие, сразу вывозят оборудование. В ту же ночь. После этого специальная группа сторожит стены до тех пор, пока хозяин не продаст и их.

Осада

— Раз ты пишешь книги, так тебе нужна бумага, верно? Чувствуй себя как дома: вон на этажерках полно нераспечатанных пачек с бумагой, бери, сколько хошь… Постой: а машинка? Тебе же наверняка нужна пишущая электрическая машинка!

Этого предусмотрительного типа зовут Жан-Луи. Он позвал меня прогуляться по заводу, «чтобы увидеть, нет ли там чего подобрать» («подобрать» — эвфемическая замена слова «грабить»). Я с радостью согласился и слез с грузовика, куда помогал затаскивать тяжелые станки…

В оккупации завода нет ничего захватывающего. «Желтые мастера» (те, что не участвуют в забастовке) демонтируют станки, а парашютистам приходится грузить их на машины. Мелкое оборудование складывают отдельно, в контейнеры. Несостоявшаяся драка, покрикивания мастеров вызывают у «парашютистов» раздражение, перепалки. Ведь в их глазах заводской мастер — это человеческий ноль, почти быдло, а туда же, лезет командовать…

Мы с Жаном-Луи и еще несколько парней, явно «профессионалов» с виду, проходим по кабинетам заводоуправления. Неописуемый беспорядок царит в них: опрокинутые шкафы, кресла, стулья, разбитые стекла, сокрушенные не то молотками, не то топорами перегородки…

…К концу первого месяца я разобрался, что восемь человек, оставшихся сторожить завод, делились на три типа «подручных людей». Одни были платными убийцами по призванию (Жан-Луи, Коко, Пьерро). Далее следовали профессиональные наемники («Зимбабве», Же же), которые свое нынешнее положение штрейкбрехеров воспринимали как унижение и признавали убийства только по политическим мотивам, презирая все остальные. Наконец, те, кому еще нельзя было бы доверить платные убийства. Это либо молокососы (все их будущие подвиги впереди), либо явные маньяки.

…Второй месяц. Отношения становятся все напряженнее. Круглые сутки ничегонеделанья, отсутствие каких бы то ни было развлечений, электричества нет, телевизор не работает, ужины при свечах — все это не проходит бесследно для людей, обреченных день-деньской вариться в одном котле. «Зимбабве» изрисовал стены столовой танками со свастикой. Владелец завода пришел в ужас и требует отмыть их. Коко по два-три раза в неделю водой из шланга моет свой автомобиль. Другие занимаются спортом или тренируются в стрельбе на заводском складе. На паласе, которым застелены полы наших «комнат» — бывших кабинетов заводоуправления, — рядом со спальными мешками валяются дешевые полицейские романы. Дважды устраивались вечеринки с костром во дворе, с шампанским — по случаю приезда жен сторожей…

Мы больше не выставляем часовых, не проводим ночных обходов. Никто больше не верит, что забастовщики еще вернутся, и я опасаюсь, что так никогда и не увижу эту банду в деле. Я сам уже по горло сыт этой остановившейся жизнью…

— И вот, когда на третий месяц всем уже невмоготу стала эта жизнь без событий, вы решились на действие. Вы изготовили две бутылки с зажигательной смесью и бросили их с улицы во двор завода, надеясь, что подумают на рабочих. Зачем? Чтобы вернуть «парашютистам»… парашюты?

— Ну да! А то они совсем дохли от скуки. Какие уж тут интервью! Зато после «нападения» настроение у всех сразу поднялось. Только жалели, что в ту ночь «отсутствовал» я.

— Значит, так и обошлось без стычек с рабочими?

— Кроме одного случая. Однажды я отлучился от банды и… попал в руки забастовщиков. Меня на славу отдубасили. За что им большое спасибо: синяки на моем лице окончательно расположили членов банды ко мне. Это уж после истории с зажигательными бутылками… Впрочем, проницательный «Зимбабве» мне сказал, когда дошла его очередь для интервью: это не рабочие, это какой-то прохиндей. И, знаете, так выразительно посмотрел мне в глаза… Ничего: зато интервью после этого пошли веселей. Не интервью, а настоящие исповеди!

Жан-Луи, руководитель банды

— Что ты испытываешь, отсиживаясь на этом заводе? Ставишь ли ты себя иногда на место рабочих?

— Знаешь, есть два сорта людей. Бараны и волки. В моих глазах рабочие — это бараны: они позволяют себя эксплуатировать… Я не имею ничего против рабочих, но лично я не мог бы жить, как они.

— Кто был твой отец?

— Линотипист… Знаешь, если рабочий позволяет выжимать из себя соки, если он не разгибаясь вкалывает за 4 000 пулек[34] в месяц, так это его дело. Я предпочитаю быть с волками. В нашей профессии, если ты не лентяй, можно спокойно заработать по кирпичу[35], а то и полтора кирпича в месяц.

— Ты можешь убить за деньги?

— Все зависит от того, кого убить. Какого-нибудь подонка, это пожалуйста. В любом случае, раз тебя просят кого-то устранить, значит, на то есть причина, верно? Ну так вот, если это подонок, какой-то политик или полуполитик и если при этом мне хорошо заплатят, то с чего бы мне отказываться? Я соглашусь.

Пьерро по кличке «Винчестер»

— …Убить старушку? Нет, не смог бы.

— Даже за… скажем, за десять миллионов старых франков?

— Сто колов[36], гм… Старушку, говоришь? Да, за такие деньги возьмусь.

— Ты шутишь!

— Ничуть! Ребенка — нет, на ребенка рука не поднимется, а старушку, отчего бы и нет? Ведь она уже и так кончает свой земной путь, что ж ей не помочь, а? Но, вообще-то, перед нами встает другая проблема. До конца так ведь никогда и не знаешь, за что ты должен порешить человека. И вот это в нашей профессии коробит больше всего. Тебе говорят: «Он сделал то да се, он сволочь, он меня обокрал…» И чаще всего тебе лгут. И сам знаешь, что лгут. А на самом деле это месть жене за измену. Но об этом, как правило, узнаешь уже потом, из газет.

— Сколько ты берешь за одно убийство?

— Зависит от личности… За рабочего франков пятьсот… Управляющий стоит дороже — когда две тысячи… когда и пять…

— Политически ты принадлежишь к какому лагерю?

— Конечно, к правому. Но сказать — правый, значит, ничего не сказать. Я за свободу. А свободу можно ждать только от правых, от левых ее не жди.

— Ты, может, крайне правый?

— Крайне правый, я? Нет: что слишком, то слишком…

«Зимбабве», наемник

— Ты весь завод изрисовал танками со свастикой… зачем?

— А что такого? Одни рисуют серпы и молоты, другие, как я, предпочитают свастику. И потом, я же был танкистом. Люблю эту машину, мне даже приходилось драться на ней в уличных боях…

— Куда подашься после этого завода?

— Много всяких предложений… Можно в Южную Африку, можно инструктором в Саудовскую Аравию, есть дела на кое-каких островах Индийского океана…

— Ты гоняешься за деньгами?

— Я их презираю. Ты ж понимаешь: иногда в них есть нужда, но как только они есть, так их и спускаешь. Если хочешь знать, это из-за денег общество на Западе потеряло интерес ко всему. Так и коммунизм может его потерять. Вот почему я скорей за национал-социалистский режим, где каждому найдется свое место: и рабочему, и хозяину… Расизм… Расистом быть необходимо! Я говорю не о германской расе, ведь сам Гитлер в 43-м году понял, что надо было говорить о расе европейской. Шутка ли: на I миллион СС 600 миллионов иностранцев! Нет, нам нужна белая Европа от Атлантики до Урала… этническая Европа…

Жан-Франсуа Форест, директор ВСБ

— Что такое ВСБ?

— Всеобщая служба безопасности. Мы предлагаем свои услуги там, где у полиции не хватает сил или времени.

— Сколько служащих в вашей фирме?

— Это зависит от спроса на услуги. У нас всегда есть список добровольцев с указанием, кто что умеет делать. Много людей стучится в наше бюро… вплоть до того, что уже ощущается некоторый переизбыток…

Жан-Клод, «доверенное лицо»

— Если я хорошо понял, в функции вашей «маленькой фирмы» входит надзор за работой частной полиции?

— Да, для многих наших людей лучше, если они чувствуют, что за ними стоит кто-то еще. Это как часовой на войне: выпил, заснул, значит, погиб сам, погибли и товарищи…

— Вы находитесь на службе у правых?

— Лично мое сердце, конечно, справа, как и у большинства людей из охранных служб… Скажу так: если в один прекрасный день коммунисты вздумают попрать легальные формы, если они проявят неуважение к нашей демократической системе, тогда все наши службы сольются в одну, образуют единую структуру. Даже если бы компартии и удалось настоять на запрете наших служб, все равно останутся их картотеки, адреса людей, работавших с нами и в случае чего готовых продолжить борьбу в подполье»..

Какое же истинное расстояние от героев этой книги до ее автора? Или — от автора до героев? Над этим я размышляю, читая книгу Сержа Феррана и слушая его исповедь…

— Я долго был на стороне правых, вернее, даже крайне правых, хотя это и было очень давно, в школьные и студенческие времена. Я родился в Алжире. Арабские города состояли из двух частей — французской и арабской. Мои родители — отец француз, а мать сицилийка — были очень бедны; мы жили среди арабов, жили, как арабы. Потом начались революция, война. Кругом лилась кровь. Нас, французов, в Алжире защищала ОАС[37]. Хотя я был слишком молод, чтобы стать членом ОАС, я тем не менее ее поддерживал. В моей родне было много убитых… Мы, дети, знали, что ни в коем случае нельзя подбирать авторучки с земли — то были снаряды, начиненные взрывчаткой. Жестокость была обоюдной. Только через много лет я разобрался, что действия алжирцев были все-таки правомерны — они требовали независимости для своей родины, а французская армия отвечала насилием и террором. Каждый народ должен располагать своей родиной. Вот мне, например, не нравится ваш строй, ваша экономика, однако я считаю, что вмешиваться в ваш выбор не вправе никто. И Гитлеру незачем было ходить в Россию. Всякая агрессия, под каким бы предлогом она ни совершалась, это разбой и ничего больше.

— Такие речи из уст… из уст… — я замялся, не зная, какое определение подобрать. Выручил сам Серж Ферран:

— Из уст неофашиста? Это вы хотите сказать? Не знаю, можно ли меня назвать так. Раньше — можно было, сейчас — не думаю. У меня фашизм вызывает такую же ненависть, как у вас, но, кроме того, еще и боль. Потому что эта грубая, антигуманная сила, к сожалению, родилась на правом политическом фланге. И все же неправильно думать, что консервативное мировоззрение, даже крайне правое, родственно фашизму на том основании, что сам фашизм не прочь признать такое родство. Это значит — набиваться в родственники! Если следовать вашей логике, то и я должен признать своими родственниками «подручных людей», полагающих, что кулаки и есть выражение философии Ницше или Хайдеггера?

— Фридрих Ницше — это прошлый век, — возразил я. — А вот Мартин Хайдеггер вплоть до конца «третьего рейха», даже еще весной 1945 года, платил членские взносы нацистской партии!

— Между прочим, дипломную работу о прочтении Хайдеггером Канта я начал писать, когда Хайдеггер был еще жив. Я ведь поступил учиться на философский факультет Сорбонны. Разумеется, там лучше всего было поставлено преподавание Ницше, Шопенгауэра, Хайдеггера, то есть тех философов, которые наиболее далеки от материалистического и, в частности, от марксистского мировоззрения. Но уже и в Сорбонне входил в моду Маркс! Мой преподаватель, Люсьен Гольдман, открыто называл себя марксистом. Представляете: руководитель моего дипломного сочинения — марксист! Хотя ему было глубоко безразлично, какие убеждения у его студента, тем не менее он заявил, что, если в моей работе не появится «немного марксизма», он ее не пропустит. И даже пригрозил обратиться в студенческий комитет, чтобы там на меня «повлияли». А там уже заправляли леваки: был как раз 1968 год. Вам ли объяснять, что в Канте нет Маркса и прочтение Канта Хайдеггером тоже не требует Маркса? Тогда Гольдман сказал: хорошо, вставь хоть кого-нибудь из последних марксистов… И вот это был мой, наверное, самый главный выбор в жизни: меня толкали на сделку с совестью, и я, в интересах карьеры, должен был согласиться на это. Все во мне кричало: нет! Не подчинюсь левому тоталитаризму!

— Ну уж прямо «левый тоталитаризм»… — заметил я. — Типичный левацкий загиб в духе 1968 года!

— Видите ли, мой выбор был сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я ведь не богач. Я из низов. Работал ночным сторожем, чтобы оплачивать свою учебу. Вы знаете: во Франции такой труд считается позорным. В те годы, правда, его выполняли студенты. Это сейчас из-за безработицы пошли профессиональные сторожа. Из моей двенадцатичасовой смены три часа занимал обход завода (я работал в фирме «Томсон») — три обхода, по часу. Спал не больше трех часов в сутки, ходил как угорелый, случалось, засыпал, прямо в аудитории. И так — четыре года. Я был презренный пролетарий, ездил в метро, жил впроголодь, а с кафедры меня же упрекали в том, что я ничего не смыслю в Марксе! Однажды в коридоре Сорбонны я увидел, как бородатый студент черной краской писал революционные лозунги… по старинной фреске! Вот в эту минуту и решилась моя судьба. Я сбил его с ног. Я выложился в этой драке до конца: всю ярость излил, все зло. Повернулся и ушел из университета, охваченного революционной чумой. Навсегда. И пошел бродяжничать по Европе.

Меня, само собой, привлекала Германия. Но тут меня ждало новое разочарование: страна Хайдеггера тоже полна была молодых бородачей, таких же, как в Сорбонне. Я почувствовал всю свою неприкаянность, но, к счастью, скоро стало ясно, что такой неприкаянный на свете не я один…

— Извините, Серж: в те годы, в ответ на подъем левацкого движения, мощно активизировались и неофашистские организации среди молодежи. Они вас не привлекли?

— Нет. Я никогда не искал единомышленников для строевой ходьбы или для стрельбы по мишеням. Я презирал и насилие, и мысль, несущую насилие. Словом, я не был в обычном смысле слова ни левым, ни правым. Я был неприкаянным. Одной ногой, если хотите, уже в «хиппи». В компании таких же неприкаянных, как я, — а все они были музыканты — я выучился играть на гитаре, стал сочинять песни. И вот вернулся в Париж и семь лет подряд пел в метро. Но когда мне стукнуло тридцать пять, я сказал себе: все, выходи на поверхность! Есть предел возраста в этой профессии. Даже если ты уличный певец: не добился успеха — надо бросать. Я, правда, записал одну пластинку со своими песнями, но издатель настаивал на переделке записи в ритме диско — оно как раз входило в моду, — а я не захотел из-за моды ломать ритм своих песен. Так и кончилась моя карьера певца. Но вдруг я подумал, что за эти семь лет хорошо изучил мир отверженных Парижа, мафию, существующую в метро, его нищих, музыкантов, бродяг… И написал об этом книгу, которая имела успех. Потом издатель спросил, что еще, тоже в духе проблемного репортажа, мог бы я написать. Тогда я вспомнил о группах, воюющих с забастовщиками, с которыми когда-то сталкивался.

В их полуподвальный мир меня могли ввести только рекомендации старых друзей. Мне было лет 18, когда я участвовал в избирательной кампании Тиксье-Виньянкура[38]. По ночам мы расклеивали афиши в коммунистических пригородах Парижа. В группах было человек десять, люди очень правых убеждений, настоящие боевики. Во мне так долго жило преклонение перед ними, что, бросив университет, я решил присоединиться к одной из таких групп. Но… меня не взяли. Уже тогда я был для них «гнилой интеллигент»! И вот прошло еще десять лет, и опять я ищу путь к ним, но уже с другой целью: вывести их на сцену такими, какие они есть — героями либо бандитами.

В этот раз я наконец разглядел их внимательно, послушал их биографии, вник в систему их ценностей и взглядов. За редким исключением, это «идейные» террористы: акты насилия, которые они совершают, оказываются в полном ладу с их убеждениями… Но они сознают, что ими помыкает какая-то неведомая им сила, вот почему они ее ненавидят и грозят когда-нибудь ей отомстить. Впрочем, это не более чем рефлекс затаенной обиды, желание однажды взять реванш над теми, кто заставил тебя не служить, а ползать. Политически эти силы дополняют друг друга: они части единого целого.

В нашем обществе утвердились нелепые стандарты: в глазах коммунистов все крайне правые — это фашисты, чернорубашечники, убийцы; точно так же в глазах крайне правых все коммунисты — это «большевики с ножами в зубах». Оба образа ложные и годятся лишь для дураков, чтобы питать гражданскую войну. Вот против этого я и выступаю!

— Но демократическая левая общественность, по крайней мере, разоблачает так называемый левый терроризм, тогда как правая… — возразил я.

— Это верно, — согласился Ферран. — Слева такая дискуссия идет давно, а справа ее нет. Справа идет заигрывание, похлопывание по плечу — какие уж там дискуссии, разоблачения! Поэтому мою книгу именно правая печать и замолчала. Из меня самого чуть не сделали левака! Где бы ни приходилось мне выступать, я с этого и начинаю: пресса исказила мое политическое лицо!

— Только лицо?

— Не только. И мой политический демарш тоже. Я за демократию. Я против экстремистских наскоков на нее с любой стороны. Франсуа Миттеран победил законно? Да.

Демократично? Демократично. А у меня есть знакомые, которые поговаривали об организации покушения. Я сказал им: пока вы просто болтаете, черт с вами, но если хоть что-то надумаете, я пойду и выдам вас. Демократию надо защищать: если завтра ее силой попробуют свалить коммунисты, я буду стрелять в них, если это попробуют сделать правые, я буду стрелять в правых… то есть в своих… Вы что, удивлены?

— И да, и нет. Стараюсь понять, какой проект общества вы защищаете…

— Я за мирную общественную эволюцию, но с регулированием доходов сверху. Мне не нравится, что либеральная экономика дает сверхприбыли буржуазии, тогда как рабочий класс еле сводит концы с концами. И если национал-социализм способен улучшить жизнь всем слоям в соответствии с трудом и способностями каждого, я спрашиваю: почему бы и нет? Ведь такой строй еще не был создан ни разу, нигде. А то, что было в Германии 30-х годов, — это карикатура на национал-социализм!

— Мне кажется, мы подошли к главному, — сказал я. — Вы «новый правый»?

Серж Ферран отбросил волосы со лба и взглянул прямо, без увиливания:

— Да. Официально членом ГРЕСЕ[39] я не являюсь, но идеи ее знаю и разделяю. Когда говорят, что «новые правые» ратуют за национал-социализм, я отвечаю: возможно, но это — другой национал-социализм. Настоящий. Чистый. Эти люди не приемлют насилия. Все агрессивное им чуждо. Такие понятия, как родина, армия, сила, для них совершенно абстрактны. Представьте, что на собрания ГРЕСЕ просят вообще не приходить людей из крайне правых организаций, чтобы не компрометировать это культурное движение. Правда, они все-таки приходят…

— Зачем?

— Как зачем?.. Идеи! Интересно! А для меня это — мой неоконченный университет.

— И что более всего вас привлекает в теории «новых правых»?

— Главный постулат: люди биологически не равны. Изначально. У меня есть брат. Мы получили одинаковое образование, одинаковое воспитание. Но я должен признать: его интеллектуальный коэффициент выше моего. Он математический гений и один из лучших во Франции игроков в бридж. Вы знакомы с теорией о близнецах? Даже близнецы биологически отличаются друг от друга. Это потрясающее доказательство того, что фактическое социальное неравенство людей есть следствие их биологического различия. Вот почему я отвергаю борьбу классов и любую форму насилия. Капитализм в той форме, в какой его отстаивают классические правые, я не приемлю потому, что социальное происхождение человека он возводит в культ, в «право сильного». Чем это отличается от феодализма, провозглашавшего божественное, данное свыше право для сеньора? Я за социализм с таким условием: всем — равные шансы, каждому — по его биологическим, природным, индивидуальным способностям.

— Вы, похоже, изучали и социобиологию?

— Конечно. Сегодня ее основы должен знать каждый культурный человек.

— Читая вашу книгу, я все думал: какая же дистанция отделяет вас от ваших героев? Теперь вижу, в чем разница между вами: вы против «кулачного» права, но за «естественное» право сильного…

— Вот именно! Право генов, а не закон дубинки! Мой брат талантливее меня? Значит, естественно, что он преуспевает больше. Я за социально-биологический регулятор общественной жизни. Не знаю, какой строй он породит на свет, но уж, конечно, не тоталитарный. Личность получит максимальную свободу самовыражения. Хайдеггер заменил понятие человека как субъекта, как реальности понятием «Dasein»: восприимчивость, возможность, открытость, наличное сознание… Возможный человек! Чем он свободнее, тем сильнее! А Уилсон своей социобиологией добавил последний штрих: он раскрыл социально-биологические возможности хайдеггеровского возможного человека!..

С пленки звучит конец нашей беседы с Сержем Ферра-ном:

— Для меня и рабочие, которых выгоняют с завода, и налетчики, которые их оттуда прогоняют, это в равной степени жертвы насилия. Причем положение последних в чем-то даже трагичнее. Принято думать, что все они фашисты, сволочи и собаки. А они часто прекрасные ребята! Да, у них грязная работа, но другой нет. Или они тоже сделаются безработными, как те, кого они выгоняют с заводов.

— Что больше привязывает их к этой работе: заработок или политические убеждения?

— То и другое вместе. Они не разделяют этих понятий, за исключением немногих. Скажем, «барон», мой «крестный отец». Я его не придумал: это действительно очень богатый человек. Но он антикоммунист, он любит риск, он считает, что таким образом борется с коммунизмом…

* * *

Читатель, наверное, обратил внимание на то, как описанные Сержем Ферраном «подручные люди» — типичные резервисты фашизма — в ответ на его вопросы иногда изъясняются о своих убеждениях и взглядах. «Я за свободу. А свободу можно ждать только от правых, от левых ее не жди» (Пьерро, по кличке «Винчестер»). «Нам нужна белая Европа от Атлантики до Урала, этническая Европа…» («Зимбабве», наемник). Больше они к своим «убеждениям» ничего не добавят, но для «старого» права сильного и этого вполне достаточно, даже с лихвой. Иное дело сам Серж Ферран: «Право генов, а не дубинки!.. Уилсон своей социобиологией… раскрыл социально-биологические возможности хайдеггеровского возможного человека!»

Это обрывки высокой философии, попавшей под низкие лбы.

ЯНКИ И ТЕВТОНЫ

«Есть такая новая порода людей: родились и живут они в Европе, но по духу, по образу мыслей как бы с того берега Атлантики — стопроцентные янки! — сказал мне французский политолог Филипп Девиллер. — В своих книгах я их так и называю: «атлантические европейцы», или «европейские американцы…»

Это определение поможет нам лучше разглядеть тех, о ком пойдет речь ниже. Зеркально отражаясь друг в друге, смотрят со стен портретной галереи «европейские янки» и «американские тевтоны». Не только образ мыслей роднит этих людей, но и планы мирового переустройства.

Ядерные лоббисты

Хотя они граждане разных стран, объединяет их принадлежность к организациям под единым названием «Фонды за энергию ядерного синтеза». Все они, кроме того, группируются вокруг журнала «Синтез», издаваемого «фондами» в Европе и США. Журнал похвалялся уже стотысячной читательской аудиторией на двух берегах Атлантики, хотя подписчиков у него в десять раз меньше.

В ноябре 1982 года в Страсбурге состоялось учредительное собрание «европейского комитета по ядерной энергии»: рассеянные по разным странам национальные фонды объединились. С приветственным словом к участникам обратился заместитель мэра Страсбурга, профессор Страсбургского университета Франсуа-Жорж Дрейфус: «Уже много лет мы, узкий кружок единомышленников, боремся против экономической политики, основанной на теориях Мальтуса… против сторонников Римского клуба[40], чьи концепции причинили огромный ущерб не только французской, но и всей европейской и даже мировой экономике… Для наших стран, испытывающих дефицит энергии, единственное спасение — это развитие ядерной индустрии… Я особенно приветствую мистера Линдона Ла-Руша, основателя американского «Фонда за энергию ядерного синтеза», неутомимого борца за новую, динамичную политику в рядах демократической партии США. А также фрау Хельгу Цепп-Ла-Руш — за активную деятельность созданного ею «Клуба жизни»[41], который стал поистине анти-Римским клубом…»

Этих людей я впервые увидел в ноябре 1983 года в Риме. «Клуб жизни» вместе с американским журналом «Игзе-кьютив интеллидженс ревью» и «европейским комитетом по ядерной энергии» проводил здесь конференцию с открытыми дверями. Двери и правда были настежь, но на столике у входа лежал лист для регистрации гостей. Отметившись, я направился в зал, но тут меня окликнул какой-то молодой человек.

— Вы из «Литературной газеты»? Ай-я-яй! Такого человека обидели, та-ко-го человека! Он к вам с добром и миром, а вы его дубиной по голове! Как можно, ах, боже мой, как можно было его так оскорбить?

— Да кого же?!

— Самого Линдона Ла-Руша!

Он выложил передо мной свежий номер «Л Г», только что поступивший в Рим (от 26 октября 1983 г.). Быстро прочтя комментарий политического обозревателя Федора Бурлацкого «Звездные войны. Космическая программа: casus belli[42]?», я пожал плечами:

— По-моему, нормальная полемика. Мы не разделяем ваших идей, более того, считаем их опасными для мира. Но при чем тут Ла-Руш? Разве не президент Рейган полгода назад, в марте, первым выдвинул идею «стратегической оборонной инициативы»?

— Нет! Не первым! Рейган очень уважаемый человек, очень. Но первоначально эта идея принадлежала Ла-Рушу. Еще год назад мы провели первый семинар в Бонне о технологических и военно-стратегических перспективах космического противоракетного щита, способного предотвратить войну. А вы на весь мир его объявляете casus belli!

После конференции я на добрых полчаса попал в окружение эполет разных европейских армий. Итальянский генерал Джулио Макри:

— То, что делает ваша пресса, означает пропаганду перманентной войны! Отвергать противоядерный щит в космосе — значит оставлять на Земле угрозу, что война может вспыхнуть в любой момент, а затушить будет нечем.

Французский генерал Рево д’Аллон:

— Запад и Восток исчерпали ресурсы доверия в области разоружения. Вот почему остается уповать на оружие, которое не позволит ракетам подняться с земли.

Французский полковник Марк Женест:

— То есть мы предлагаем заменить доктрину взаимного гарантированного уничтожения доктриной взаимного гарантированного выживания. А вы ее отметаете с порога!

— Полковник, — возразил я, — мне пришлось читать вашу книгу «Нейтронная бомба — гарантия мира». У этой бомбы два крестных отца: американский физик Сэмюэл Коэн — И вы, французский офицер. Союз изобретателя и стратега?

— Да, пробивали десять лет! — сказал полковник.

— Я хочу спросить: почему вдруг нейтронный щит на Земле понадобилось заменить лазерным щитом в космосе? К чему еще одна «гарантия мира» в виде нового оружия?

— А вы мне симпатичны… — сказал полковник. — Я вовсе не хочу вас убить и полагаю, что вы не хотите убить меня. Вот для этого и нужно оружие против ракет. И нам и вам. Но нейтронное оружие — это, если хотите, тактический тормоз войны. А лазерное, лучевое — стратегический тормоз!

— Ну, это уж вы слишком, — по-военному парировал генерал Рево д’Аллон, — ваша бомба все-таки предназначена для поля боя.

— Может использоваться, генерал, может использоваться! Разница! Однако пойдемте: кажется, нас зовут на коктейль…

Через год та же компания прибыла на очередную конференцию в Париж. Тот же молодой человек сидел за столиком у входа, предлагая гостям отметиться в списке. Те же лица в зале плюс много новых. Но за минувший год язык этих людей стал прямей.

Высокий, подтянутый, в очках — на трибуне Линдон Ла-Руш: «Когда я стану президентом Соединенных Штатов Америки, я без колебаний поставлю русских перед выбором: или они принимают наши условия, или — тотальная ядерная война!»

Парижский зал аплодировал горячее римского…

Я прокомментировал в газете это параноическое заявление Ла-Руша. На парижском корпункте — я был тогда корреспондентом «Л Г» во Франции — не замедлил раздаться звонок из города Висбаден (ФРГ). Оказывается, процитированных мною слов Линдон Ла-Руш… не говорил! «Знайте, что после такого оскорбления теперь и Линдон Ла-Руш считает себя смертельным врагом СССР!»

Вот тогда я и завел журналистское досье. Оно открывалось визитной карточкой человека, который и в Риме, и в Париже дежурил у столика для записи гостей. «Синьор Умберто Паскали. «Игзекъютив интеллидженс ревью». Дотзаймер штрассе, 164. Висбаден. Д-6200». Таков служебный адрес этого итальянского гражданина, который представляет в Висбадене американский еженедельник Линдона Ла-Руша. Этот политико-экономический журнал, как и более «научный» журнал «Синтез», проповедует всеобщий доступ к современной ядерной технологии как фактору быстрого экономического роста и процветания всех стран.

Но почему Висбаден? Случайно ли полтора десятка лет назад ларушевский десант именно здесь бросил первый в Европе якорь? В этом провинциальном городке Западной Германии расположены штаб-квартира американских войск в ФРГ и знаменитый Бундескриминаламт — федеральное ведомство уголовной полиции, которое ларушев-ские организации щедро питают своей информацией.

Висбаден — резиденция Хельги Цепп-Ла-Руш; городок Лисбург в штате Вирджиния, США, — резиденция Линдона Ла-Руша. Именно из этих городков по всему миру расползлись вывески: «Фонд за энергию ядерного синтеза», «Клуб жизни», «Институт Шиллера», «Гуманистическая академия», «Коалиция по борьбе с наркотиками»… В Висбадене, кроме того, находится штаб-квартира «Европейской рабочей партии» с филиалами уже в пяти странах. В каждой из них — в переводе с немецкого — выходит газета «Новая солидарность». «Форма создаваемых институтов не играет для нас никакой роли, — гласит общий проспект всех перечисленных организаций, — главное — концепции, которые они защищают…» О каких же концепциях речь? «Европейская рабочая партия», являющаяся политическим ядром конгломерата, выделяет среди них две: политика защиты Европы и Атлантического союза от «советской угрозы», борьба за новый мировой экономический порядок. Программа «Фондов за энергию ядерного синтеза» конкретизирует, о чем идет речь: поставить на вооружение нейтронную бомбу, лазерное оружие, распространить по всему миру высокоточные ядерные технологии… Призванный «пропагандировать немецкую культуру и философию», Институт Шиллера понимает ее весьма своеобразно: оказывается, ничто на свете не угрожает этой культуре так сильно, как появление «зеленых» на политической сцене ФРГ. «Созревает нацистско-зеленый заговор против присутствия американских войск в Европе, против членства ФРГ в НАТО!..» «У экологически-пацифистских утопий нет будущего! — твердят в «Клубах жизни». — Единственная грандиозная задача, достойная мирового сообщества, — способствовать развитию Южного полушария!»

Все это на первый взгляд кажется отрывочным, бессвязным. Но что-то же привлекло к Ла-Рушу профсоюз водителей грузовиков США, ветеранов войны из «Американского легиона», итальянскую и мексиканскую этнические общины Америки «черных мусульман» США. В октябре 1979 года газета «Новая солидарность», орган ларушевской партии в Европе, не удержалась от похвальбы: оказывается, ее поддерживает и «Международная организация масонских лож»! Не могу в этой связи не напомнить, кто был в ту пору президентом масонского интернационала: гангстер и фашист Личо Джелли, который, будучи великим магистром ложи «П-2», превратил ее в центр тайной власти в Италии. Да и в Европе уже внушителен ларушевский полк: в него входят военные, научные работники, творческая интеллигенция. Познакомимся с некоторыми из его сторонников.

Профессор Эрих Багге — ему уже изрядно за семьдесят — в войну принадлежал к «группе Дибнера», настойчиво искавшей секрет атомной бомбы для гитлеровского рейха. После войны руководил Институтом теоретической и прикладной ядерной физики при Кильском университете. Слывет отцом первого в ФРГ атомохода «Отто Ган». (Замечу: физик Отто Ган первым в мире, еще до войны, добился цепного распада ядер урана. Постепенно пришел к антифашистским убеждениям и вместе с другими виднейшими учеными Германии тормозил разработку урановой бомбы.)

Доктор Арнольд Крафт-Энрике: один из крестных отцов ракеты «ФАУ-2», уже в войну пытался оснастить ее двигателем на ядерном топливе. Впоследствии внес большой вклад в рождение американских межконтинентальных ракет.

Доктор Адольф Буземанн: один из конструкторов стреловидного крыла для реактивных самолетов гитлеровских «Люфтваффе». Впоследствии участвовал в разработке баллистических ракет.

Фридвард Винтерберг, ученик профессора Багге, занимает кафедру теоретической физики в университете Невады, США. Специалист по ядерному синтезу. В одной из своих книг, изданных и широко разрекламированных «Фондом», ратует за то, чтобы все страны мира обзавелись ядерным оружием. По мнению Винтерберга, «это очень просто».

(Снова небольшой экскурс в прошлое: о бомбардировке Хиросимы большинство германских физиков, разрабатывавших урановую бомбу, узнали, уже находясь у американцев в плену. Потрясенный Отто Ган умолял коллег заключить моральный договор больше никогда не работать над оружием массового уничтожения. Этому не вняли члены «группы Дибнера»: что не успели они сделать во времена «третьего рейха», то осуществили уже под оком новых хозяев.)

Такова интеллектуальная элита «партии янки и тевтонов». Магнитом каких же идей, какого лидера подобрались друг к другу все эти люди: ученые и политики, респектабельные военные и уличные боевики?

Лидер: автопортрет

В нашу картинную галерею затесался один автопортрет: Линдон Ла-Руш сам сочинил жизнеописание Линдона Ла-Руша и без ложной скромности пишет о себе в третьем лице: «Его главная заслуга состоит в том, что он продолжил труды Платона, Святого Августина и Данте, став, несомненно, самым выдающимся экономистом XX века…»

«Вечный кандидат в кандидаты от демократической партии на пост президента США», — можно добавить вслед за газетой «Монд». Уже трижды — в 1980, 1984 и 1988 годах — Ла-Руш не получил инвеституры партии, пропустив вперед себя куда более сильных соперников — сначала Джимми Картера, потом Уолтера Мондейла, наконец Майкла Дукакиса. Но еще раньше, в 1976 году, Ла-Руш пробовал свои шансы как официальный кандидат от «Американской рабочей партии», о которой пойдет речь дальше. Как ни задирала Моська Слона-республиканца и Осла-демократа, американцы ее почти не заметили. За Ла-Руша было подано около сорока тысяч голосов — что позволило ему фигурировать лишь в нижнем ряду предвыборной хроники.

Вот почему в 1979 году Ла-Руш распустил «Американскую рабочую партию» и взамен создал новую группу захвата — «Национальный комитет демократической политики». Уже на следующий год этот комитет полным составом вступил в демократическую партию США, ослабленную неудачами прошлых лет. Те, кто тогда порадовался пополнению, спохватились в марте 1986 года, на старте очередной президентской кампании. После первичных выборов в штате Иллинойс среди победивших демократов двое назвали себя сподвижниками Ла-Руша, и по рядам партии пронеслось страшное слово: «Инфильтрация!» Тщательней проверили списки: на первичные выборы в 29 штатах ларушевцы выдвинули 800 кандидатов! Вот когда вслух заговорили о «хорьках Ла-Руша» (это выражение принадлежит Норману Бейли — бывшему помощнику президента в Совете национальной безопасности), об «ультраправом флюсе партии»…

— Демократы обличают вас как политического деятеля ультраправых убеждений и отказываются рассматривать как члена своей партии. Однако ваша организация называется «Национальный комитет демократической политики». Не вернее ли было вам объявить себя республиканцем?

— Но я демократ. Те члены демократической партии, которые утверждают обратное, лгут. Они боятся меня, боятся, что я приберу партию к рукам. Среди демократов я уже имею от 15 до 20 процентов сторонников. Это сила. Если кому-то в партии я и враг, так только ультралибералам.

— Но почему бы вам не создать третью партию?

— А зачем, если я могу преобразовать уже существующую демократическую партию? Я не могу терять время… Или я окажусь когда-нибудь президентом США, или смогу влиять на того, кто займет этот пост вместо меня.

— Значит, вы поддерживаете контакты с другими кандидатами демократической партии?

— Отнюдь нет: своей задачей сегодня я считаю уничтожать кандидатов, которые мне не по душе… Можете считать, что все, кто оказывает сопротивление мне, больше не существуют. Я уничтожил Мондейла в 1984 году, я уничтожу Марко Куомо, Сэма Нанна, Гэри Харта.

(Из интервью Ла-Руша журналу «Нувель обсерватер», 1988 г.)

Действительно, никто из названных выше претендентов до финиша президентской кампании 1988 года не дошел. После серии грязных оскорблений, запущенных в печать, пришлось снять свою кандидатуру сенатору Г. Харту. В процитированном выше интервью Ла-Руша имя Майкла Ду-какиса не было названо потому, что в ту пору звезда его еще не взошла. Когда же он возглавит демократов в борьбе за президентское кресло, сценарий развязанной против него кампании точь-в-точь напомнит травлю, которая раньше велась «хорьками Ла-Руша» против сенатора Харта.

Вот стиль предвыборных войн, которые группа Ла-Руша вела в своей же партии:

«На всех атомных станциях погибает меньше людей, чем под передком автомобиля Тэда Кеннеди!»

«Джеральдина Ферраро — сводница!»

«Уолтер Мондейл — безмозглый конек, который скачет по командам Москвы!»

Кто же он, предводитель «хорьков»?

Линдон Эрмил Ла-Руш родился в Нью-Гэмпшире в 1922 году в семье богатых квакеров (протестантская община США), а когда ему было десять лет, семья переехала в город Линн, штат Массачусетс. (Линдон из города Линн — запомним эту случайную игру слов.) «Там-то… в беспросветно серой и скучной квакерской среде… к шестнадцати годам он стал фанатичным поклонником Канта…» Вы не забыли, читатель, что перед нами автопортрет — брошюра, написанная о самом себе в третьем лице? Из этой красочной автобиографии можно узнать, что именно тогда, начитавшись немецкой философии, Линдон Ла-Руш и ощутил себя «настоящим американцем». Рационализм, порядок, сила, сверхчеловек — вот круг понятий, которыми вдохновлялся он у своих духовных отцов. Не случайно в момент написания автопортрета в нем уже созрело убеждение, что всю Америку, ее образ жизни, ее культуру следовало бы «перемоделировать на германский лад». Так считает Линдон Ла-Руш и теперь.

«Совсем не обязательно носить коричневые рубашки, чтобы быть фашистом. Совсем не обязательно самому называть себя фашистом. Просто надо им быть», — заявил он однажды.

Как видите, и на том берегу Атлантики есть стопроцентные тевтоны, а на этом берегу — стопроцентные янки…

Сын квакеров-пацифистов, Лин «по религиозным мотивам» отказался идти на войну. И угодил в исправительный лагерь для квакеров и свидетелей Иеговы. Там, видать, ему крепко вправили мозги: запросился на войну добровольцем. Но на фронт так и не попал: служил интендантом в Бирме, в Индии. И вот — сорок лет спустя — тот же Линдон Ла-Руш: «Советский Союз не вправе существовать… по крайней мере в том виде, в каком он существует сегодня… Его нужно покорить как можно скорей с помощью тотальной — ядер-ной и бактериологической войны. Для этого США должны пожертвовать всем ради своего военного превосходства и обеспечить себе полное господство на земле, на море, в воздухе и в космосе».

Надо ли говорить, что я отнюдь не ослышался на парижской конференции тевтонов и янки? Что звонок из Висбадена был не более чем попыткой устного опровержения уже не раз напечатанных речей? Нам остается лишь проследить политическую эволюцию Ла-Руша, чтобы понять истоки такой воинственности.

В 1949 году он вернулся домой, на отцовские капиталы открыл собственное предприятие и записался в «Социалистическую рабочую партию США»[43]. Начался «красный период» в жизни Лина, который продлится до 1972 года, когда он «окончательно порвет с марксизмом». О действительной эволюции его мировоззрения говорить, конечно, не приходится — уместнее говорить о непомерных амбициях, о болезненном самомнении, о гипертрофированном «я». Присвоил себе псевдоним «Лин Маркус» — «ленинист-марксист»(!), читай: «первый последователь учителей», «лидер всех левых»… Где бы ни возникал носитель этого псевдонима, всюду происходили расколы, разброды, деления, появлялись новые «партии» и «движения», чтобы тут же бесследно исчезнуть. Последние события, в которых Ла-Руш принимал участие как Лин Маркус, — это студенческие волнения и бунты против вьетнамской войны 60-х годов: то была еще одна, опять неудачная, попытка утвердить себя «лидером всех левых»… Потерпев крушение во всякого рода молодежных и студенческих движениях, Ла-Руш поднял свою планку: заявил о желании стать «вождем рабочих».

Так в 1968 году в США возник «Национальный конвент рабочих комитетов». Он существует и ныне. Более того, теперь он провозглашает себя всего лишь филиалом… «Международного конвента рабочих комитетов». От этих-то «конвентов» и пошли по свету так называемые «рабочие партии»: американская, канадская, индийская, европейская, что же до Латинской Америки, то здесь они распространились от Панамского перешейка до Огненной Земли. «Левые» янки… «левые» тевтоны… Из их политического союза и стала складываться структура, куда позже вписались «Фонды за энергию ядерного синтеза», «Клубы жизни» и прочие подобные организации.

Когда же все-таки наступил перелом? И был ли он на самом деле? В 1973 году «Национальный конвент рабочих комитетов» объявил себя головной организацией всех левых сил США, но, не дождавшись с их стороны признания, решил силой доказать свои права. Это время хорошо помнят коммунисты и профсоюзные активисты Америки. Их избивали на улицах, на собраниях, в домах. «Левые сводят счеты между собой!» — улюлюкала пресса. Рядом с боевиками Ла-Руша замелькали балахоны ку-клукс-клана, кожанки членов «Лобби свободы» и прочих неофашистских банд. Избиение продолжалось год. А через год Ла-Руш просто-напросто объявил о достигнутой победе: «Национальный конвент рабочих комитетов» стал-таки, по его словам, «главной левой силой в стране»! Но левацкая фразеология уже не имела ничего общего с реальным неофашистским нутром организации.

Из прежней левацкой фразеологии еще довольно долго и назойливо культивировали… «просоветизм», надеясь хотя бы таким путем заработать доверие рабочей среды. «Выдавая себя за революционера, врага монополий и правящих кругов, Ла-Руш добивается доверия у плохо осведомленных людей», — подчеркнул в интервью для ТАСС в 1984 году член Политбюро, секретарь ЦК Коммунистической партии США Дж. Джексон.

Не получился из него «друг СССР», ну, так он станет его «врагом номер один»! Эта назойливая мысль овладела Ла-Рушем еще во второй половине 70-х годов. Однако сколько громов и молний ни метал он в нашу сторону, увы, советская печать по-прежнему не удостаивала его ни строкой. Заговор молчания, ясное дело. Но вот наконец появились первые заметки в «Литературной газете», в «Известиях». Тотчас издаваемая «Европейской рабочей партией» газета «Новая солидарность» торжествующе объявила, что Ла-Руш сделался-таки «главным врагом Советов».

Я не поверил своим глазам, прочитав в газете «Новая солидарность» такой отзыв бывшего французского посла в США Раймона Оффруа: еще в 1980 году в ходе предвыборной кампании в США он назвал Линдона Ла-Руша… «генералом де Голлем Америки»! Сам Ла-Руш, правда, притязает на сравнение с Рузвельтом: американцам понятней. «Деятельность Франклина Делано Рузвельта в США в 1938–1943 годах и Шарля де Голля после 1960 года — вот два примера XX века, которыми и вдохновляется наше движение, — провозглашал документ, циркулировавший на парижской конференции ларушевцев в 1984 году. — Речь идет о том, чтобы вслед за ними снова сделать ставку на высокоточную технологию в мирных и военных отраслях во имя производства эффективных видов оружия…» И далее — сплеча: «Франция должна стать лучшим союзником Соединенных Штатов в Европе, по крайней мере в военной области!»

Нет, не в том смысле понимают имена Рузвельта и де Голля, что чтят их как поборников диалога великих держав, — главная их заслуга, оказывается, в создании национальных ядерных сил. Неважно, что один, принимая решение о работе над атомной бомбой, исходил из предположения, что такую бомбу уже разрабатывает гитлеровский рейх. Неважно, что другой сочетал ядерный арсенал Франции со стратегией обороны «по всем азимутам» — символ независимости страны, в том числе и от атлантических друзей.

Евроамериканцы: семейный портрет

Итак, евроамериканцы. Что это за явление? Нечто наднациональное, надатлантическое, надконтинентальное? Дважды я внимательно слушал их речи, несколько лет внимательно следил по прессе за броуновым движением групп, группочек, лиц, так или иначе примыкающих к этому движению «над». Чего они хотят? Каким видят завтрашний мир? Во имя чего рвутся к власти?

«Германия нуждается в сильном и смелом руководителе, способном пробудить в нас волю к патриотическим действиям, предложить идею, возвышающуюся над нашими маленькими сиюминутными интересами», — читаю в одной из листовок «Клуба жизни», подписанной Хельгой Цепп-Ла-Руш в 1985 году. И далее жирным шрифтом: Вот почему я готова предложить свою кандидатуру на пост канцлера ФРГ…»

Потеря чувства грани между реальностью и фантазией, головокружительные прожекты, мания величия — все эти симптомы опасного политического недуга тысячу раз констатировали западные комментаторы, давно наблюдавшие чету Ла-Рушей. «Политическая паранойя» — вот их диагноз-приговор. Но истории уже известен случай, когда маньяк с аналогичными симптомами преуспел… Супружеский союз, заключенный Ла-Рушем и Цепп в 1977 году, обоим пошел впрок: богатая молодая немка с ходу вошла в «большую политику», а американский «левак», повернувшись на 180 градусов вправо, столь видоизменил свои манеры и язык, что Эн-би-си в посвященной ему передаче назвала его «Гитлером с мелкой походкой». Это, конечно, оскорбление, но в известной степени и честь. Такая ли уж «мелкая походка», если ядерное лобби, сколоченное «европейскими рабочими партиями» и ультраправыми демократами США, добилось включения программы СОИ в военную доктрину США? «Это самая большая угроза для русских, а в настоящее время и моя самая большая победа над ними…» — твердит Ла-Руш в своих интервью. Тут он не преувеличивает своих заслуг. Уже упомянутый выше Норман Бейли, бывший специальный помощник президента США, признал в своем выступлении по телеканалу Эн-би-си, что «не то восемь, не то двенадцать раз» встречался с людьми Ла-Руша для обсуждения предложенного ими проекта СОИ. Их «первенство» засвидетельствовали руководитель программы генерал Абрахамсон, ведущий разработчик проекта Рэй Поллок и др. Так вот, если бы действительно судьба вознесла чету Ла-Рушей на вершины власти по обе стороны Атлантики, неужто они, раньше времени отдав свое ядерное дитя другим, сами явились бы на державный Олимп ни с чем?

На конференции в Риме я задал этот вопрос фрау Хельге Цепп-Ла-Руш.

— Почему же? — улыбнулась она. — Необходимо отстаивать также идею европейской СОИ.

— А Линдон Ла-Руш, что нового предложит Америке он?

— Видите ли, сегодня мы говорим о лазерном, лучевом оружии. Но ведь мир уже стоит на пороге следующего века, а это будет век плазмы. Появится плазменное оружие.

— С ним тоже нужно будет поспешить?

— Конечно! Это диктуется необходимостью быстрого освоения новых ресурсов энергии. Наша доктрина взаимного гарантированного выживания из того и исходит, что плодами технического прогресса должны воспользоваться все страны мира. Вот почему «Клуб жизни» ведет такую острую полемику с экологами и пацифистами: они требуют затормозить прогресс, а вместе с ним процветание на Земле. Но как раз это и было бы чревато угрозой войны!..

Итак, перед нами «евроамериканская семья». Каким она видит новый мировой экономический порядок? Покончить с организованным грабежом отсталого Юга, предоставить бедным странам технологию, удобрения, кредиты, оживить их рынки и экономический обмен с индустриальным Севером, а для этого учредить новую международную валютную систему на базе золота как всеобщего эквивалента денег, разогнать (судить!) Международный валютный фонд и т. д. Ядерную энергию — всем, ядерное оружие — тоже всем: ведь военное и экономическое развитие неразрывно, утверждают они. В нищете «третьего мира» больше всех виноваты экологи и пацифисты («эколо-фашисты» и «наци-пацифисты» — поистине ларушевцы не стесняются в выражениях!). Это они, выступая против распространения атомного и прочих видов новейшего оружия, срывают доступ бедных стран к современной технологии, лишают их главного стимула развития. «Именно борьба за ядерное замораживание и разоружение может привести мир к войне», — утверждают члены «Фонда за энергию ядерного синтеза» на страницах своего журнала «Синтез». Им вторят в «Клубах жизни»: «Мы не вправе держать эту технологию под спудом, тогда как 120 миллионов людей в странах «третьего мира» умирают от голода». Какая трогательная забота о голодном человечестве, которое, оказывается, легче всего накормить порохом! В этой чудовищной мешанине идей отчетливо звучит левацкая фразеология Лина Маркуса, с которой все еще не до конца расстался Линдон Ла-Руш. Разговоры о развитии, о честном дележе энергетических ресурсов и технологических новинок лишь маскируют ставку на бомбу, на силовой диктат, под которым был бы обречен жить наш мир.

Основу такого диктата двуглавое лобби видит в самом широком альянсе Западной Европы и США. Именно такой мир, основанный на безоговорочном подчинении силе, дорог «партии янки и тевтонов». Не случайно она и родственные ей политические силы повсюду в мире с яростью напустились на советско-американский Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. К концу своего президентского срока Рональд Рейган — вчера их кумир — в глазах янки и тевтонов стал «предателем», «отступником», «разоружением». На обоих континентах они что есть мочи бьют в колокола: никаких новых уступок в пользу разоружения, ни одной лишней ракеты на слом! Европа, «покинутая» Америкой, уже мнится новым бронированным кулаком — только пальцы сжать, объединив собственные ресурсы и полки.

Семейный портрет был бы неполон без «морального ракурса»: о нравственных ценностях тевтоны и янки распространяются особенно охотно. В критике современных нравов они отнюдь не оригинальны, но выруливают к самой грубой демагогии. Запад переживает декаданс. Искусство и общественные нравы в упадке. Наркотики, джаз, рок-музыка — доказательство того, что молитвы Блаженного Августина забыты. Между Ницше и Достоевским наш философ преспокойно ставит знак равенства, объявляя обоих «порождениями Сатаны». Вилли Брандт, Генри Киссинджер, Джейн Фонда (за мужественные выступления актрисы против «грязной войны» США во Вьетнаме), даже «Битлз»! — все они, оказывается, подброшены Западу из Москвы, чтобы «разложить его изнутри». Но особенно любит Ла-Руш упражняться в обличении секса. Дело дошло до того, писал французский журнал «Эко», что из триады ценностей «родина, труд, семья» он, чуть ли не наперекор традиционному фашизму, в конечном счете выбросил «семью». Стоит процитировать несколько перлов в этом роде: «Какой ужас видеть раздувшееся чрево женщины!..»; «Феминистки — это шлюхи-лесбиянки!..»; «Мужчины-чиканос — импотенты»… И венец этой риторики: «Сложность самоидентификации женщины проистекает из соседства заднего прохода и влагалища» в результате чего экскреция вечно путается с воспроизводством…» Сейчас в сексуальную тему Ла-Руш сыплет, может, и меньше соли, но каждая щепотка рассчитана так, чтобы попасть на общественную рану: «Секс загрязняет окружающую среду больше ядерных отходов!»; «Не лечить больных СПИДом людей, а запереть их в карантинные лагеря!» Средства на борьбу с этой распространяющейся по миру пандемией он предлагает отдать на развитие все той же ядерной энергетики…

Ла-Руш обещает американцам «моральное президентство», возврат к «духу 1776 года», к заветам отцов-основателей нации, к «неоплатоновскому гуманизму». Тема «сильной Америки» — сильной, конечно, в первую очередь оружием — ловко связывается с темами, которые так близки обывателю: излечение нравов, преодоление коррупции, насаждение идеалистических представлений, которые, как полагают «новые Платоны», можно привить в приказном порядке, не вдаваясь в анализ социальных причин духовных язв. Что уж говорить об искоренении этих причин!

Случайно ли аналогичные ларушевским идеи звучат во Франции из уст лидера ультраправых Жана-Мари Ле Пена? Сближает их и достигнутая у части избирателей популярность: тут и там уже около 10 процентов. Причины, по которым обыватель на Западе в последние годы стал не только внимать ультраправым, но уже и отдавать им свои голоса, конечно, коренятся в самой социальной действительности. Дело техники, дело политического чутья — насколько ультраправые умеют приноровить к этой действительности свои лозунги.

Ла-Руша классифицировать легче, чем его партию, движение. «Харизматический лидер», «политический сумасброд», «нацист без свастики» — каждое из этих определений по-своему верно, однако феномена 10 процентов до конца не объясняет. Ведь не объяснишь же это политической слепотой каждого десятого американца, каждого десятого француза. Дело, стало быть, сложнее.

Начнем с того, что Ла-Руш и его сподвижники не только открещиваются от всяческого родства с нацизмом, но сами охотно обличают его… у других. «Дело Барбье», например, вся ларушевская пресса неизменно преподносила как эпизод из деятельности «нацистского интернационала». У этого «нацистского интернационала», утверждала она, как минимум три центра. Одним из них Ла-Руш называет Москву.

Нападает Ла-Руш и на семейство Рокфеллеров, и на Трехстороннюю комиссию[44], которую возглавляет Дэвид Рокфеллер. С какой же стати Ла-Руш так ополчился на этот фамильный клан? Общественному мнению постоянно внушается мысль, что за Рокфеллерами стоит «старый капитализм», который сознательно держит половину мира в нищете, тормозит его индустриализацию, рассматривает войны как источник наживы и однажды может поставить мир на грань третьей мировой войны. Себя же Ла-Руш преподносит как представителя «нового», модернизированного капитализма, который печется о благополучии всех без исключения стран и народов. «Технология со смеющимся лицом», — можно было бы сказать, слегка перефразировав американского философа Эриха Фромма, однако, как мы знаем, речь идет о технологии исключительно оружейной, так что чему уж тут смеяться. «Старые капиталисты» и сами охотно продают оружие, «новые» готовы продавать вместе с оружием также технологию его изготовления, но до этого еще не дошло. Так что пока они продают только свои лозунги и вербуют сторонников в каждой стране.

Но особенно распаляется Ла-Руш против «британско-сионистского заговора», и тут уж шутки в сторону. Откуда столько ненависти к английской королеве, которой приписывается то руководство «нацистским интернационалом», то главенство во всемирной наркотической мафии, то тихий сговор с Москвой о планах завоевания мира? Все это, начиная с назойливого противопоставления Аристотеля и Святого Августина, воспринимаешь как клинический бред. Постепенно, однако, в этом бреду начинает брезжить довольно-таки ясная и по-своему логичная мысль.

Итак, «своим материалистическим учением Аристотель родил клику ростовщиков, которая, усвоив сексуальную распущенность Востока, разложила греческую цивилизацию, отравила средневековых пап, организовала торговлю неграми и кончила тем, что установила свою штаб-квартиру в Англии XVII века, и она же убила Авраама Линкольна и Джона Кеннеди…» Еще более полное, прямо-таки законченное выражение «аристотелевская традиция» получила в сионизме. Это, оказывается, сионисты «привели Гитлера к власти, чтобы с его помощью избавиться от еврейской диаспоры, а затем чересчур преувеличили масштаб депортаций и даже выдумали геноцид, чтобы возбудить жалость к себе». Так «обличитель» «нацистского интернационала» выгораживает нацизм, провозглашая его ни много ни мало жертвой сионизма (!). Идеологическая казуистика, противоречия, непоследовательность, бред? Да и… нет. Ибо это «бред» продуманный. Когда во второй половине 70-х годов Лин Ла-Руш впервые подпустил в свои речи толику антисемитизма («Я не антисемит, — возражает он, — я антисионист!»), в ту пору он еще периодически разражался и шумными «просоветскими» заявлениями. Еврейская община США в результате приклеила ему ярлык «антисемитской организации на службе КГБ», к истинному удовольствию начальника разведслужбы Пентагона Даниэля Грэма! Он утверждал впоследствии, что давно знал: Ла-Руш просто перекрасился, в душе он все равно «марксист». И по-прежнему числил его банду в списке левых организаций, заодно и коллегам из ФРГ рекомендовав по той же схеме классифицировать «Европейскую рабочую партию»! Что ж, провокаторы всегда нуждаются в легендах.

Уже в 1974 году 80 боевиков Ла-Руша (тогда он только-только успел отречься от марксизма!) прошли военное обучение на одной из «ферм» в штате Нью-Йорк, которой руководил Рон Кестнер, а затем на «ферме» в Джорджии под руководством Митчелла Уэрбелла. Обе «фермы» известны как базы ЦРУ. Но теперь у группы Ла-Руша, как не раз сообщала американская пресса, такие запасы оружия и собственные военно-тренировочные базы, каких в стране больше ни у кого нет.

* * *

«Движенне-химера»[45]. Точнее, пожалуй, не скажешь, зная уже и личность его лидера, и провокационный характер созданных им «рабочих партий», и наукообразную выспренность их манифестов. Главной и самой опасной чертой движения представляется переплетение левых и правых постулатов, что облегчает распространение его влияния среди широких слоев, установление связи ультраправой интеллектуальной элиты с томящимися в подворотнях боевиками. Ядерно-финансовый капитал помогает одним обкатать новые идеи на широкой публике. Других пока просто подкармливает. Но, уже сплоченные в одну организацию, они, того и гляди, почувствуют себя полком.

ПОСРЕДИ ЕВРОПЫ

Посреди Европы на коне все еще восседает Адольф Гитлер. Муниципальный сторож время от времени очищает его скребком от голубиного помета, и тогда четче проступают черты лица всадника: он богобоязнен и задумчив, как будто застыл в молитве перед битвой. Так кажется большинству горожан; меньшинство, напротив, склонно думать, что великий грешник изваян кающимся и потому так просветленно печален. Бургомистр западногерманского города Ландштуль, однако, не признает в этой фигуре Гитлера и ссылается на американцев, которые, освободив город в 1946 году, также не предположили ничего подобного. Всадник, таким образом, избежал денацификации и остался сидеть на коне.

И все-таки старожилы города знают: это «тот Адольф». Они вспоминают, что средства на памятник горожане стали собирать еще в 1928 году и поступили очень прозорливо, потому что, когда в августе 1934 года монумент наконец открыли, всадник уже более года скакал по Германии. Задумчивость, которую так искусно придал его лицу резец скульптора, могла идти от разных причин: меньшинство связывает ее с перечнем павших в первой мировой войне горожан, чьи имена высечены на постаменте, большинство, напротив, склонно думать, что всадник изваян в ту минуту, когда уже надумал пересесть с германского на европейского коня — отсюда и богобоязненный лик. Некоторые припоминают даже, что среди инициаторов сбора средств был представитель еврейской культурной общины Исаак Райнхаймер, но на церемонии открытия памятника его не видели — ведь уже накрыла Германию «хрустальная ночь» 31 июня 1934 г., вылившаяся в массовый еврейский погром…

Конечно, это Гитлер: достаточно свериться, о чем писали местные газеты в 1934 году. Открытие памятника по церемониалу напоминало религиозный праздник: «Лица присутствующих излучали священный восторг, который вызывает у них вера в фюрера…»

Но теперь в ландштульском всаднике видят «другого Гитлера» — не того, в которого «верили», а того, в котором «обманулись»…

Итак, под скребком сторожа то и дело посреди Европы оживает «другой Гитлер» — Гитлер, с которым когда-то связывали «другие надежды»…

Его наследники тоже очень разные. Одни подражают божеству, другие, напротив, решительно отрекаются от всякого родства, уверяя, что их идеи не имеют ничего общего с этим преступником, извратившим великие идеалы «европейской расы».

А что если не с фюрера, а с его наследников снять полувековой налет?

* * *

Министерство внутренних дел ФРГ ежегодно издает списки крайне правых организаций. В 1988 году их общее число составило 69 партий и группировок, а численность — около 30 тысяч человек. Министерский бюллетень поделил их на следующие группы: неонацистские, национал-демократические, националистические и праворадикальные. Для начала заметим, что все они действуют легально, а если и возникают осложнения с законом, то, конечно, чаще всего у первой группы — неонацистов.

Здесь зарегистрировано двадцать организаций общей численностью 1380 человек. Треть из них входит в группировку «Движение», которую возглавляет Михаэль Кюнен. Это, таким образом, Гулливер среди лилипутов. «Никакое сопоставление взглядов с ними невозможно, — говорит руководитель федерального ведомства по охране конституции Гюнтер Шайхер, — их можно лишь привлекать к уголовной ответственности». Биография Кюнена как бы иллюстрирует эти слова. В 1968 году за нацистскую пропаганду он был осужден к трем годам тюремного заключения, а выйдя на свободу, создал неофашистскую партию «Национал-социалистский фронт действий», характер которой быстро поставил ее вне закона. В итоге Кюнен создал новую группировку с нарочито бесцветным названием — «Движение». Основная цель «Движения» — воссоздать в ФРГ национал-социалистскую германскую рабочую партию (НСДАП) старого фашистского образца.

За распространение листовок с такими призывами он опять угодил за решетку в 1988 году, зато его книги («Новый фронт», «Вторая революция», «Вера и борьба») беспрепятственно доходят до прилавков. «Мы являемся боевым сообществом, которое открывает свои ряды для национал-социалистов, признающих идею, партию и фюрера и готовых во имя победы повиноваться. Победа означает, в частности, создание такой ситуации, при которой будет вновь образована национал-социалистская германская рабочая партия…» Пятьсот боевиков своей организации Кюнен характеризует как «вооруженную элиту, борющуюся за объединение арийского народа и выступающую против сионистов, коммунистов и капиталистов», «за арийское сообщество в европейском рейхе, созданном на базе националистической Германии». Все они носят лишь слегка стилизованную эсэсовскую форму. Для Кюнена, бывшего лейтенанта бундесвера, «третий рейх» — далекая история: он родился в 1956 году. Конечно, он мечтал бы жить в то славное время.

В регистрационных списках следующая за «Движением» строка, как правило, принадлежит «Свободной немецкой рабочей партии». Министерству внутренних дел и федеральному ведомству по охране конституции хорошо известно, что это, в сущности, одна организация: «Движение» — ее пропагандистский рупор, СНРП — «боевое крыло». В эти две группы входит фактически половина зарегистрированных в стране неонацистов. СНРП провозглашает своей задачей борьбу за чистоту немецкого народа. Только за 1987 год она совершила 266 нападений на иностранных рабочих с поджогами их домов и общежитий.

Но именно в агрессивности этих неонацистских образований и кроется причина их политического ничтожества. Чем хаотичнее броуново движение неофашистской ртути, чем острее конкуренция мини-фюреров друг с другом, чем настойчивее перепеваются старые марши, тем суровее приговор избирателей. Насилие сегодня не в моде, большинство людей оно пугает. Это постепенно уяснили другие неонацисты, которых те же бюллетени МВД числят по разряду «национально-демократических» и «националистических организаций».

Двадцать один год минул с той поры, когда чуть было не стала реальностью коалиция ХСС и НДП. За год до выборов в бундестаг 1969 года на всю Германию прозвучала пощечина молодой антифашистки Беаты Кларс-7 фельд, которую она нанесла канцлеру ФРГ, председа-J телю ХСС, бывшему нацисту Курту-Георгу Кизингеру.

Его-то и сменил на посту председателя ХСС Франц-Йозеф Штраус, а партия Адольфа фон Таддена, НДП, уже стоявшая на пороге бундестага, неудержимо покатилась вниз — от 5 миллионов голосов до 200 тысяч… Прошла целая эра в истории страны: социал-демократические правительства Вилли Брандта и Гельмута Шмидта сменило консервативное правительство Гельмута Коля… И вот столь долгая полоса политической изоляции неофашистов в ФРГ, похоже, окончилась: в 1989 году на муниципальных выборах во Франкфурте-на-Майне семь мандатов досталось национал-демократической партии (НДП), которую возглавляет адвокат Мартин Мусгнуг.

Программная речь Мусгнуга, пришедшего к руководству партией в 1972 году, не сулила ей быстрого подъема. Обычные тирады ультраправых. Положение в партии усугублял разброд: она поделилась на фракции. От одной из них, так называемой «университетской», и пришло «спасение». Социобиология, генетические обоснования расовых теорий стали постоянными темами дискуссий в «национал-революционных» кружках НДП во многих университетах страны и на страницах журнала «Дойче вохен цайтунг». Хотя и значительно позже, чем во Франции, идеи «новых правых» в конечном счете привлекли к партии молодежное пополнение, принесли ей первый за последние двадцать лет избирательный успех. Сам Мусгнуг осенью 1987 года был выбран обер-бургомистром города Тюбинген (земля Баден-Вюртемберг), собрав 15 процентов голосов. Конечно, по сравнению с 60-ми годами это жалкие крохи, но по сравнению с 70-ми это уже кое-что. «В ближайшие годы мы станем свидетелями массового притока новых членов в патриотический и правый лагерь, подобного которому не было за всю историю ФРГ!» Мусгнуг сказал эти слова накануне съезда НДП, назначенного на февраль 1989 года. Пивная, где проходил съезд, с трудом вместила 800 человек. Строго говоря, это были не делегаты, а весь наличный состав партии, включая 150 молодых новичков. Вот и весь «массовый приток»!

Но и столь скромная жатва была бы невозможна без упрямой, муравьиной работы старого нациста доктора Герхарда Фрея, его издательско-газетной империи и возглавляемого им «Немецкого народного союза» (ННС). «Мы хотим политически выиграть вторую мировую войну!» — любит повторять Фрей. В этой фразе — квинтэссенция программы ННС, самой крупной праворадикальной партии ФРГ, объединяющей около 12 тысяч членов. В нее входят в основном пожилые люди, испытывающие ностальгию по «великому прошлому» «третьего рейха». В целом партия не находит большого отклика у избирателей. Но силы ее удесятеряет пресса Фрея. Первую мощную кампанию по реабилитации фашизма («Наши отцы не были преступниками!») в ФРГ провел именно его издательско-газетный концерн в 70-х годах, а сам Фрей выступил с инициативой установить стелу эсэсовцу Иоахиму Пайперу в лагере Дахау, в котором после войны «томились герои СС». Власти города Карлсруэ запретили воздвигать стелу, но проведению публичного неофашистского митинга не воспрепятствовали. Это было первое после войны столь впечатляющее сборище нацистов. «Звездой» его стал полковник Ганс-Ульрих Рюдель[46], из которого пресса Фрея принялась методично создавать образ национального героя. Одно из таких реваншистских сборищ — 4 декабря 1976 г. в Мюнхене — и сорвали антифашисты Серж и Беата Кларсфельды, сумевшие привлечь к ним внимание общественности.

Итак, Кюнен — Мусгнуг — Фрей. Одна лишь НДП Мартина Мусгнуга больше «не нуждается в Гитлере» и даже отрекается от него, сочетая тему «подвига отцов» с порицанием режима, выпавшего на их время. Ландштуль-ского всадника это может, конечно, раздосадовать, но вряд ли введет в заблуждение. В последователях Кюнена и Фрея восседающий на коне посреди Европы фюрер без труда признал бы своих старых и новых соратников, как и для них нет ни малейшего сомнения в том, что ландш-тульский монумент увековечил верховное божество. Различия между этими тремя группировками значительно меньше того, что их объединяет. Все они за «Великую Германию», за возвращение «отторгнутых от нее территорий» (Данциг, Восточная Пруссия, Силезия, Судеты). Все строят свою пропаганду на обвинениях иностранных рабочих: это якобы из-за них в стране процветает безработица, гибнет национальная культура, «загрязняется» чистота нации. В книге «Правый экстремизм и молодежь в Западной Европе» исследователь неонацизма Бенно Ха-фенегер пишет, что все эти партии «из-за очевидного совпадения их программ с национал-социализмом, восхваления насилия и организационной слабости не имеют реальных перспектив на выборах. Иначе говоря, они не могут привлечь на свою сторону потенциальных избирателей, занимающих позиции справа от ХДС».

Вот на этом-то фоне и взошла так стремительно звезда Республиканской партии и ее лидера Франца Шёнхубера. В январе 1989 года на выборах в сенат Западного Берлина она неожиданно получила одиннадцать мандатов. Еще некоторое время могло казаться, что это игра случая, не более того. Однако в июне того же года сомнения отпали: получив 7,5 процента голосов избирателей ФРГ, «республиканцы» провели шесть депутатов в Европейский парламент. Шёнхубер немедленно прокомментировал свою победу в таком духе: наконец-то ФРГ становится «нормальной страной» — с надлежащими левыми, надлежащим центром и надлежащими правыми националистами. «Республиканцы» претендуют на место правой демократической партии, то есть не считают себя ни националистами, ни правыми радикалами и требуют у федерального ведомства по охране конституции вообще исключить их из списков крайне правых организаций ФРГ.

Насколько обоснованна подобная заявка?

Баварский Христианско-социальный союз, в огромной степени благодаря незаурядной личности Франца-Йозефа Штрауса, в политической жизни ФРГ занимал пространство от центра почти до крайне правого фланга. Правее располагались лишь многочисленные мелкие неонацистские группировки, предпочитавшие демократической борьбе силовую политику и террор, открыто мечтавших о захвате власти, режиме диктатуры. Смерть Штрауса в 1988 году, заметно ослабившая ХСС, изменила и всю картину на правом политическом фланге страны. Потрясения были неминуемы. Впрочем, они начались еще при жизни Штрауса.

Франц Шёнхубер и нынешние его сторонники раньше обретались на правом крыле ХСС. Известные разногласия с союзом имелись у всех составляющих его группировок, но Штраусу, как никому другому, удавалось гасить центробежные силы в партийных рядах. Однако в 1983 году, когда ХСС и ее лидер поддержали решение федерального правительства о предоставлении миллиард-лого кредита ГДР, группа Шёнхубера демонстративно покинула союз. И объявила себя самостоятельной партией — республиканской. На земельных выборах в Баварии, еще при жизни Штрауса, она получила около трех процентов голосов, забрав часть избирателей у ХСС.

А стоило Христианско-социальному союзу остаться без своего исторического лидера, как при первой же пробе сил — на выборах в Европарламент в 1989 году — он уступил «республиканцам» почти 16 процентов голосов. Подобных потерь ХСС не знал при Штраусе никогда.

Шёнхуберу 68 лет. Половину жизни он провел на радио и телевидении, став одним из самых популярных репортеров в Баварии. Это дало ему дополнительные очки в начале политической карьеры: его знали по имени, знали в лицо. Его манера говорить чем-то напоминает Штрауса: прежде всего прямотой, а порой и резкостью суждений, тем более что Шёнхубер и не стесняется подражать великому баварцу. Вместе с «тоской по Штраусу», которая питает желание баварцев видеть в Шёнхубере его наследника, это и обеспечило лидеру «республиканцев» многолюдные митинги: они собирают по 8—10 тысяч человек.

Но главное, конечно, в том, что он говорит. Шёнхубер определяет профиль своей партии как «патриотический», а место — «в рамках демократических партий правее ХДС/ХСС». Один из секретов его быстрого восхождения, несомненно, в том, что предлагаемая им политическая альтернатива удачно связывается с фактами его собственной биографии.

В 1981 году он выпустил книгу «Я был при этом», в которой рассказал о своей службе в войсках СС. «Я написал эту книгу потому, что хотел напомнить: от России до Парижа земля заполнена останками солдат и офицеров войск СС. Книга также предназначена для тех, кто из оппортунизма или трусости не вспоминает об их мужестве». Неонацисты объявили мемуары Шёнхубера «книгой года», но можно уже сказать, что она стала и «книгой десятилетия»: за истекшие годы она переиздана в ФРГ одиннадцать раз!

Тем не менее разразился скандал, и в зените своей репортерской славы Шёнхубер был уволен с баварского телевидения. Из созданного им «сообщества германских патриотов» в 1983 году и выросла Республиканская партия.

Стоит сличить ее программу, скажем, с программой НДП, как сразу же вас поразит их сходство. Не случайно НДП, чувствуя себя «старшей», обвиняет неожиданных соперников в похищении ее политических лозунгов. Но так ли это? Ненависть к иммигрантам — это родственная черта всех крайне правых; однако если все говорят — «вон!», то одни лишь «республиканцы» сказали «стоп!». Причем не только туркам и «прочим азиатам», в которых видят угрозу уровню жизни и национальной самобытности страны, — такую же пропаганду «республиканцы» повели против наплыва польских и советских немцев. И сумели преподнести это общественному мнению как доказательство своей принципиальной заботы о национальных интересах, а не рефлексивную ксенофобию. Эта-то тактика и увенчалась успехом. Наибольшую поддержку «республиканцы» получили в тех рабочих городах, где, по их понятиям, и так уже избыток иммигрантов с Юга, а с появлением «эмигрантов с Востока» еще резче обострились проблемы трудоустройства и жилья. «Республиканцы» отказывались и от антисемитизма. «Антисемит — я? — хохочет Шёнхубер, когда ему задают подобный вопрос. — Моя первая жена была еврейка: ее нисколько не смутило выйти замуж за бывшего СС!» Но тут же спохватывается: «За бывшего солдата СС».

Шёнхубер настаивает на этой разнице: он был солдатом, а не палачом. Знал ли он, однако, что делалось в концентрационных лагерях, какие зверства творили эсэсовцы в России? «Нет, я ничего не знал. Но это не меняет дела. Я безоговорочно осуждаю эти преступления и считаю гитлеровский режим преступным. Но я провожу различие между национал-социалистским режимом и теми мужчинами и женщинами, которые жили в условиях этого режима: они не были преступниками».

Шёнхубер нашел точную популистскую интонацию: порвав с прошлым «политически», он остался ему верен «морально». История войны преподносится исключительно как противостояние «мужественных» и «трусливых». Одни проливали кровь, другие отсиживались на теплых местечках. «Честные бойцы» и «предатели» — примерно до такой схемы упрощает Шёнхубер национальный конфликт прошлого, в котором сам стоит на позиции твердого защитника военного поколения. В разряд «мужественных» и «честных» по этой схеме попадает и немало руководителей «третьего рейха», например Геббельс да и Гитлер. Шёнхубер не стесняется выставлять напоказ свою обиду: он, мол, был лишь юнцом, пешкой в СС, а на него всю жизнь навешивают чужие грехи. И разве не то же самое делают с нами как с народом? — вопрошает он.

Еще ни одной политической партии, строившей свою платформу на твердолобой или завуалированной защите нацизма, не удавалось придать теме прошлого подобный нравственно-патриотический поворот. Постановка вопроса в газетах Фрея: героями или преступниками были солдаты СС? — в глазах Шёнхубера «упрощает исторические процессы до уровня слабоумных, дает основание преследовать национальные идеи в целом». Он ставит вопрос совершенно иначе: «Были ли солдаты СС такими же людьми, как ты и я, или уникальными извергами? Я лично утверждаю, что почти все мои товарищи были достойными людьми!..» О Гитлере: «А кто сделал Гитлера таким?» Шёнхубер и тут ограничивается «нравственно-психологическим анализом»: это левые еще в молодые годы ожесточили его сердце, придали такое бесчеловечное направление формированию его личности.

«Республиканцы» заявляют себя выразителями «бунта молодежи, сплотившейся вокруг дедов, против отцов». Кто же эти отцы? «Те, кому сейчас за сорок, кто вырос в атмосфере 60-х годов, в преклонении перед американским образом жизни и потребительством, кто восхищается эгоистическим обществом, основанным на конкуренции». Сам Шёнхубер представляет «поколение дедов» и свои воспитательные речи адресует «поколению внуков». Потенциал, к которому доныне обращался неонацизм, заявляет он, попросту «биологически устарел», как устарели его лозунги и ценности. «Республиканцы», таким образом, не желают вовсе знаться с неонацизмом. «Мы единственная партия, принявшая решение, по которому функционеры правоэкстремистских партий не могут стать членами нашей партии. Мы требуем от каждого члена предъявления выданной полицией справки о благонадежности…»

Респектабельный вид демократической партии помог «республиканцам» завербовать значительно больше сторонников, чем если бы они растворились в конгломерате правоэкстремистских групп. Это и позволяет Шёнхуберу утверждать, что в возможных будущих коалициях с правыми консервативными партиями его собственная будет играть «роль не жениха, а скорее невесты». И невесты богатой. Шёнхубер не скрывает, что пользуется финансовой поддержкой предпринимателей, хотя предпочитает цифр не оглашать. Дополнительные симпатии к этой партии привлекает то, что в области защиты экологии она стоит на позициях, близких к западногерманским «зеленым», а ее социальная программа во многом перекликается с лозунгами левых сил. Руководствуясь популистскими мотивами, она выступает в защиту рабочих, ремесленников, средних слоев от монополий и концернов, от бюрократического аппарата, от крупных респектабельных партий, которые, дескать, являются проводниками их политики. Эта антикапиталистическая фразеология, как правило, апеллирует к национальным чувствам: хватит разбазаривать народные деньги для помощи слаборазвитым странам, хватит впускать иммигрантов, отнимающих у немцев уже не только работу, но и жизненное пространство, пора прекратить наплыв беженцев — носителей СПИДа, пора положить конец преступности и т. д. Социальный состав партии — лучшее свидетельство, у кого эти требования находят поддержку: полицейские, служащие погранзастав, военнослужащие бунденсвера, мелкие чиновники…

Присущ ли партии «республиканцев» коричневый цвет? По-видимому, именно таким вопросом задалось федеральное ведомство по охране Конституции ФРГ, подготовив в ноябре 1989 года секретный документ о партии Франца Шёнхубера. Судя по тому, что стало известно об этом документе, по меньшей мере в десяти пунктах программные установки «республиканцев» не соответствуют понятиям о свободном демократическом обществе.

Вот некоторые из них:

«"Республиканцы" стремятся ослабить доверие народа к руководителям государства и его демократических институтов, подвергая их дискриминации и оскорблениям. В этом плане их деятельность представляет угрозу демократическим основам ФРГ».

«Унижения и оскорбления иностранцев, агитация против иностранцев могут привести к неконституционному ограничению гражданских прав в ФРГ», — говорится в том же документе. Более двадцати страниц (примерно из ста) занимает перечень имен тех членов партии, которые еще недавно входили в различные неонацистские группировки. В целом их не так уж много — 3 процента. Однако в руководстве партии бывшие участники правоэкстремистских групп представлены куда солиднее — 20 процентов. Итак, коричневый оттенок налицо, однако он сильно разбавлен зеленым и розовым: основную массу членов партии составляют бывшие приверженцы ХДС/ХСС (42 процента), социал-демократы (18), «зеленые» (6), либералы (5 процентов). Что же объединило людей, придерживавшихся в прошлом таких разных политических ориентаций? «Республиканцы» ставят в вину другим партиям «потребительское отношение к Германии», забвение ими ее национальных традиций, чрезмерную «американизацию» и «озападнивание». Сначала Германия, потом Европа! Германия — немцам! Таковы программные установки «республиканцев». Они требуют выхода Германии из Европейского экономического сообщества, из прочих западных союзов. Естественно, это означало бы серьезное ослабление, если не разрушение, сложившихся в Европе международных демократических структур, уж не говоря об ущербе престижу самой Германии.

Окончательный вывод федерального ведомства по охране конституции: Шёнхубер и его сторонники намерены разрушить свободный демократический правопорядок — тот самый, который на словах так чтут!

Не забудем, что вывод этот принадлежит федеральному ведомству, умеющему точно различать политические цвета и даже любые их оттенки в самой сложной цветовой гамме, какую бы мутацию фашистская идеология ни переживала.

Не общеевропейский дом, а макет пангерманской Европы проглядывает из политической программы «республиканцев». Не защита национальных традиций, единственными хранителями коих они себя объявляют, а самый ортодоксальный национализм: хорошо лишь то, что хорошо для немца. Общечеловеческим гуманным ценностям и национальной терпимости противопоставляется социальная демагогия с самой дурной наследственностью, утверждающая власть «сильной личности», разжигающая инстинкты толпы.

Осенью 1989 года между двумя Германиями рухнула Берлинская стена, являвшаяся символом раскола Германии, и объединение страны реально встало на повестку дня. Объединение Германии, конечно, дело самих немцев, но его значение для европейской и международной безопасности столь велико, что вопрос о влиянии этого объединения на ситуацию в Европе никого не может оставить равнодушным. Более всего происходящие здесь перемены затрагивают жителей Европы. Ведь уже дважды в нашем веке фитиль мировых войн был зажжен в Центре Европы, на немецкой земле. Это не может повториться в третий раз. И потому так велика заинтересованность всех стран и народов, прежде всего соседей ФРГ, в том, чтобы объединенная Германия стала подлинно миролюбивым государством.

Но какие же идеи понесли в ГДР западногерманские «республиканцы», рванувшие туда в числе первых «родственников с Запада»?

Вот официальное сообщение: 5 февраля 1990 г. Народная палата ГДР приняла решение запретить на территории ГДР деятельность праворадикальной Республиканской партии.

Да, курьеры «республиканцев» уже орудовали там! Уже в октябре 1989-го стало известно, что они пробуют создать «братскую организацию» в ГДР из местных неонацистских групп…

Неонацисты в ГДР?! Профессор берлинского Института социологии и социальной политики Бригитта Штайн-борн зафиксировала их появление в ГДР еще в начале 80-х годов. Они уже реально существовали на улице, в подворотнях, в документах «для служебного пользования» — и начисто отсутствовали в статистике, в прессе, в официальных контрпропагандистских материалах. Считалось, что в социалистическом, антифашистском государстве фашизму попросту неоткуда взяться. Печальная правда, однако, состоит в том, что бюрократическое государство, закрывая глаза на сам факт их существования, тем самым способствовало их росту.

Но кто же они такие?

Это уже знакомые нам «бритоголовые», обычно молодежь в возрасте от 14 до 20 лет. По подсчетам Б. Штайнборн, в одном Берлине их было не меньше 600 плюс около 2 тысяч приспешников. Они мало чем отличались от своих западных двойников: те же бритые черепа, штормовки, джинсы, стальные подбойки на сапогах. Тот же фанатизм и бессмысленное буйство на улицах, в дискотеках, на футбольных полях. Кого они больше всего ненавидели? Вот их ответы социологам: «коммунистов», «панков», «иностранцев», «евреев»… Что более всего ценили? «Порядок, как в третьем рейхе», «сильную Германию»…

Из повзрослевших «бритоголовых» образовалась фракция, члены которой уже открыто называли себя неонацистами. Эти — стрижка короткая, «под Адольфа» — отбрасывали все атрибуты «бритоголовых». Вот типичное признание одного из них: «У Адольфа было и хорошее, и плохое. Плохо было то, что бросали евреев в газовые душегубки. Он мог бы выслать их из страны, а если бы они отказались уехать, бросить их в тюрьму. Он хотел править миром. Мне это нравится. Если бы Германия вновь стала сильной, все жили бы лучше».

И наконец, третья группа — «фашисты» (так, по свидетельству профессора Штайнборн, они называли себя сами!). Это политически вполне сформировавшиеся люди. Работают чаще всего конспиративно. В конфискованных у них документах четко провозглашалась целы полная ликвидация социализма в ГДР, а также буржуазной демократии, восстановление военизированного германского рейха в границах 1939 года. Во второй половине 80-х годов «фашисты» из ГДР стали завязывать контакты с неонацистскими организациями Запада. Начиная с 1988 года активно проникали во все общественные организации, в том числе во вновь созданные в ГДР политические партии. Особенно важной частью своей деятельности считали вербовку «политически нейтральных граждан» во время массовых митингов и манифестаций…

Когда рухнула Берлинская стена, «бритоголовые», неонацисты и неофашисты вышли на улицы. Они несли лозунги: «Коммунистов к стенке!», «Иностранцы, вон!», «Германия, Германия!». На границе задержаны сотни молодых людей из ФРГ, намеревавшихся пронести в ГДР регалии «третьего рейха», листовки, брошюрки и предвыборные плакаты Франца Шёнхубера. В декабре 1989-го и сам Шёнхубер вознамерился отправиться в ГДР, дав понять, что цель поездки — создать Республиканскую партию в Восточной Германии по образцу существующей в ФРГ.

Тогда этот план не осуществился. Чтобы наложить запрет на создание Республиканской партии в Восточной Германии, Народной палате ГДР достаточно было ознакомиться с выводами федерального ведомства по охране Конституции ФРГ. Но в действительности собственных резонов для такого решения у нее было гораздо больше.

ЛЕ ПЕН, ИЛИ 429 «Я»

На конверте грампластинки «Песни германской революции, люди и события третьего рейха», выпущенной звукозаписывающей фирмой Жана-Мари Ле Пена в 1965 году, был напечатан портрет человека с усиками, шагающего по лестнице вверх. Рисунок сопровождался выразительным пояснением: «Приход Гитлера и национал-социалистской партии к власти явился итогом мощного демократического движения масс». Французский суд увидел в этом апологетику фашизма и постановил изъять пластинку из продажи — не сам диск с маршами, а только обложку. Двадцать лет спустя, вспоминая тот давнишний процесс, Ле Пен скажет: «Вот если бы Гитлер на моих пластинках спускался с лестницы, тогда бы это никого не задело!»

Политическую жизнь Франции 80-х годов невозможно представить без «феномена Жана-Мари Ле Пена». А феномен этот не объяснить, если не вникнуть в ведущиеся Ле Пеном судебные тяжбы. С кем только не судился лидер партии «Национальный фронт»! Судился в столице и в провинциях, с ассоциациями ветеранов-антифашистов и обществами по борьбе с расизмом и дискриминацией, с телевидением и газетами, с историками и карикатуристами… Он стал «абсолютным судебным чемпионом 80-х годов». Ле Пен выиграл процессы против газет «Матэн», «Монд» и телевидения и проиграл процесс против газеты «Канар аншенэ»… Попробуйте-ка написать о нем «неонацист» — тотчас в суд! Попробуйте-ка назвать его «экс-нацистом» — сразу иск! А в перерывах между судебными процессами, как если бы одну и ту же звуковую дорожку резали на части, передавая ее из газеты в студию, из студии на митинг, лились интервью и речи Ле Пена. Одно из особенно длинных его выступлений по телевидению изучили на компьютерах в институте «Инфометри»: Ле Пен 50 раз употребил слово «страна», 38 раз — «французы», 429 раз — «я»… «Страна, народ, лидер (я) — типичный лексический триптих крайне правых», — лаконично прокомментировал свои выводы институт.

В суд!!!

Однако нет, на сей раз пронесло: ведь «крайне правый» — всего лишь точная формулировка политической позиции, вроде как «место в строю». И это максимум того, на что согласен Ле Пен. Ни на пядь правее!

— Ответчик, господин Пужад, объясните: чем оскорбило вас это слово — «неопужадизм»?

Могучий мужчина с волосами бобриком встает с передней скамьи, подходит к барьерчику и твердо говорит:

— Вам хорошо известно, господин судья, что существует понятие «пужадизм», связанное с моим именем. И не просто с моим именем, но и с моими делами, взглядами, с теми ценностями, которые я защищал и защищаю. А «неопужадизм», употребляемое по отношению к Ле Пену и его партии, звучит для меня оскорбительно, потому что я не разделяю ни дел, ни взглядов, ни так называемых ценностей, которые защищает Ле Пен. Поэтому я счел своим долгом дать публичное разъяснение в газете.

— И вы позволили себе в присутствии журналиста «Матэн» сказать, а журналист воспроизвел ваши слова, цитирую: «…а он сам, имея дело с арабами, только один метод и знал: «Томсон-мыло», ибо их стреляли из винтовок «Томсон», а из трупов варили мыло». Конец цитаты. Скажите, ответчик, имели ли вы в виду, употребляя выражение «Томсон-мыло», персонально господина Жана-Мари Ле Пена?

— Да! — не колеблясь, отвечает Пьер Пужад, и по залу ветерком проносится: «А-ахх!» — Кличка «Томсон-мыло» уже в 50-е годы пристала к Ле Пену, в нашем движении его квалифицировали как «аморального человека».

— Я протестую, господин судья! — вскакивает адвокат истца, потому что сам «Томсон-мыло» на суд не пришел. — Обращаю ваше внимание на то, что понятие «аморальный человек» подразумевает общую оценку личности моего подзащитного, но приводится вне всякой связи с конкретными фактами. Прошу внести в протокол, что «аморальный человек» — состояние неподсудное, но само употребление подобных слов есть еще одно публичное оскорбление!

Вердикт суда: месье Пьер Пужад признается виновным в оскорблении чести и достоинства месье Жана-Мари Ле Пена и приговаривается к уплате 2 тысяч франков в пользу истца, а автор интервью, директор газеты «Матэн» Клод Перд-риель, признается совиновником оскорбления и приговаривается к уплате такой же суммы; кроме того, оба приговариваются к публичному извинению перед истцом…

Это была их последняя дуэль. Она произошла в 1985 году. Но на этот раз Ле Пен был «на коне»: за ним стояло 11 процентов французских избирателей — ровно столько же, сколько тридцать лет назад собрала партия Пужада. Мир между ними продлился тогда всего пол года и закончился дуэлью, но на той первой дуэли «на коне» был Пужад.

Пужадистское движение во Франции взошло в одноча-сье, будто на дрожжах, как всегда и бывает на переломных этапах истории. Тревожно и гулко били колокола в старой колониальной Франции: шла война в Индокитае, явственно потянуло гарью из северных колоний в Африке, налоговый пресс душил крестьян, рабочих, средних буржуа. Книготорговец Пьер Пужад бросил клич создать союз в защиту торговцев и ремесленников, собрав под своими знаменами миллионы сторонников. Куда потянет эту могучую силу — влево, вправо? Пужад понимал, что за ним пошли в основном лавочники, и, составляя списки кандидатов в депутаты парламента, настойчиво искал «настоящих» политиков. Ему порекомендовали студента в зеленом берете парашютиста — колоритная фигура в Латинском квартале! — Жана-Мари Ле Пена. Он взял его на публичный митинг в Бретань. Вот на этом митинге и родился политик Ле Пен. Когда он закончил речь, сравнив Пужада с Жанной д’Арк, восторгу толпы не было предела. Через два месяца Ле Пен оказался депутатом парламента и главным оратором пужадистов. Это было в январе 1956 года.

По собственному признанию, он стал антикоммунистом в шестнадцать лет. Столько было Ле Пену, когда окончилась война. Он любил маршала и не любил генерала: ведь Петен[47] принес Франции мир, в то время как де Голль повел ее на войну с гитлеровцами. И потом, коммунисты в правительстве де Голля! Уже с той поры всякое инакомыслие Ле Пену подозрительно: во всем ему мерещится «коммунизм». Его огромный рост, силу его кулаков хорошо знают левые студенты в Латинском квартале, но уличные драки, перепалки в студенческих кружках быстро наскучили Ле Пену. Он записывается добровольцем на войну во Вьетнам. Поздно! Едва ступив на вьетнамскую землю, узнает о проигранном сражении под Дьен-Бьен-Фу. В тот вечер 8 мая 1954 г., вспоминал Ле Пен, он «плакал от бессилия и злости». Итак, не нюхавший пороху ветеран в лихо заломленном зеленом берете опять появляется в Латинском квартале. Вот в этот-то момент его и рекомендуют Пужаду. В 27 лет с трибуны Национального собрания Ле Пен произносит речи, которые часто квалифицируются как «оскорбительные», «провокационные», «ультранационалистические». Излюбленные темы — Великая Франция, защита колоний, обличение «пораженцев» и, конечно, «коммунистический заговор».

Популистское движение 50-х годов стало политической школой Ле Пена. Если бы он взял тогда верх, кто знает, возможно, удалось бы толкнуть движение на решительные антиреспубликанские действия, ведь не раз же он призы-рал в своих речах разогнать Четвертую республику, установить железный порядок в стране и колониях! Беда, однако, была в нерешительности Пужада: он явно не соответствовал великой роли спасителя нации, которую уготовила ему сама судьба. Пужад, видите ли, «чтит республику»! Да он женат на дочери коммуниста, вот в этом-то все зло.

Когда наступит время для публичных объяснений, Пужад скажет: «Ле Пен был в нашем движении троянским конем, он хотел превратить пужадистские массы в крупную народную партию крайне правого толка. Ему это не удалось, и мы расстались…» В те годы Ле Пен безоговорочно ратовал за партию, способную установить диктатуру в стране. Сегодня такого требования в программе его партии нет. Потому-то Ле Пен, как и Шёнхубер в ФРГ, твердо отводит от себя всякие обвинения в приверженности идеям фашизма. И аргумент такой следует признать справедливым, но одновременно нельзя не задуматься над тем, что ведь и фашизм не застыл раз и навсегда в своих старых и неизменных формах. Если бы он не был способен к мимикрии, его просто уже не осталось бы на Земле.

Ле Пен взял депутатский отпуск на шесть месяцев и отправился воевать в Алжир. Но сначала он попадает в Суэц. Увы, опять запоздал! Бои уже кончились, Ле Пену поручают возглавить похоронную команду — вылавливать трупы из канала и предавать их земле. Но вот, наконец, и Алжир…

Прошло всего четыре месяца после процесса, который восстановил честь и достоинство «Томсона-мыло», и вот, в том же 1985 году, — новый иск, новый суд. На сей раз — против газеты «Канар аншенэ». Она напечатала новые документальные свидетельства о пытках в Алжире и причастности к ним Ле Пена.

И опять среди документов суда фигурировали знаменитые доклады полицейских комиссаров в Алжире Рене Жилля и Рене Тордуара, разбиравших жалобы на Ле Пена по горячим следам. «.. Два электрических провода были прикреплены к мочкам его ушей, и лейтенант Ле Пен сам крутил магнето, посылая электрические разряды в тело своей жертвы. Потом в его присутствии юного Яхьяуи Абдену голым привязали к скамье, со скрученными руками и ногами, и били бычьими жгутами…» Лаконичная приписка комиссара Жилля: «Лейтенант Ле Пен — депутат Национального собрания. Март 1957 года».

Два месяца спустя после этих «подвигов» лейтенант-депутат держал в Национальном собрании речь, свидетельствовавшую, что кругозор его стал намного шире.

«…Необходимо уточнить характер войны, которая развязана против нас в Алжире.

Мы обязаны исходить из того, что, коль скоро нам навязана эта война, мы вынуждены ее вести, используя все необходимые для победы средства, ибо на войне нет и не может быть никакой иной задачи, кроме одной — выиграть войну.

Революционная война трудна, потому что она использует все слабости нашей либеральной и демократической, почти сверхцивилизованной системы.

Вы сами знаете, впрочем, что эта форма революционной борьбы датируется не нынешним днем. Ее главные контуры были начертаны еще Лениным, и с тех пор повсюду на Земле большевизм преследует четко поставленную перед собой цель — покорить мир.

Дамы и господа, я служил в Алжире офицером разведки 10-й воздушно-десантной дивизии, и, как я мог убедиться, некоторые депутаты уже поэтому видят во мне нечто среднее между офицером СС и агентом гестапо.

Да, я выполнял мой долг, как его выполняли все мои товарищи, ни лучше, ни хуже, но теперь, вернувшись к гражданской жизни, будучи свободен от обязательства хранить молчание, вытекающего из военной присяги, я в любом случае не намерен допускать никаких обвинений в адрес людей, которые, как вам всем известно, лишены права защищаться…»

Дома, в детской комнате, он повесил плакат: «Война — это черное солнце, которое заставляет мужчин взрослеть». Правда, у него одни дочки…

Дело лейтенанта Ле Пена о пытках над алжирскими патриотами много раз фигурировало во французских судах, в том числе и в 1974 году, когда он выставил свою кандидатуру в президенты Франции. Всякий раз его оправдывали: мол, «Томсон-мыло» делал свое простое солдатское дело под «черным солнцем» войны.

Однако в 1985 году председатель «Народного фронта», глава группы крайне правых партий в Европарламенте Жан-Мари Ле Пен проиграл главный суд в своей жизни, суд чести. Ибо «нельзя оправдывать применение пыток и в то же время считать свою честь запятнанной обвинениями в их применении» (из судебного приговора). Нет, речь шла не об уголовной ответственности Ле Пен — за давностью лет военные преступления больше не подлежат преследованиям, но для моральной ответственности сроков давности не существует. Вот тогда-то Франция и услышала речь, в которой 429 раз было сказано «я».

Лепенизм глубже и драматичнее поразил французское общество в 80-х годах, нежели пужадизм в 50-х. Как иначе объяснить, что и после вынесения этого морального порицания палачу лес голосующих за него рук не только не поредел, а даже стал гуще? Да, теперь он прочно сидит в седле…

Тогда, однако, на долгих двадцать два года — с 1962 по 1984-й — его вышибло из седла. Он призвал к путчу против генерала де Голля и был лишен парламентской неприкосновенности, а потом и доверия избирателей. Жизнь его проходит в сварах неонацистских групп. Молодые волки все увереннее обгоняют его. В одной из драк ему вышибли глаз, пришлось надеть черную повязку — он стал весьма запоминающейся фигурой. На два месяца был осужден за изображение Гитлера на конверте для пластинки с фашистскими маршами; с тех пор постоянно смешки молодежи за спиной — «фашизм а ля папа». Да, он стареет. Вдобавок на долгие годы к нему пристала кличка «кочерга», а это могло совершенно испортить человеку политическую карьеру. В 1972 году, после множества делений, срастаний, распадов и склеек из неонацистских группок наконец рождается более крупное объединение — «Национальный фронт». И продолжает расти. Заправляют там молодые волки, но они так грызутся за лидерство, что решено временно доверить правление «декоративному президенту» — Ле Пену. Он вполне сговорчив, послушен и даже — чисто внешне — независим. «Национальный фронт» разрастается, под его крышей ищут убежище легальные, полулегальные, нелегальные фашисты… Они образуют организацию «Новый порядок», открыто делающую ставку на террор. Ее тайной власти подчинен «Национальный фронт».

В 1973 году «Новый порядок» провел шумную манифестацию против иммигрантов во Франции. Ле Пен запомнит эту тему — она-то и сделается через много лет его «коньком». Но еще больше он запомнит, что, как бы долго ни приходилось ждать, надо ждать и верить в судьбу: ведь именно эта манифестация, где неофашисты спровоцировали уличные столкновения, привела к роспуску «Нового порядка». Интересно, будь Ле Пен в ту пору депутатом Национального собрания, голосовал бы он за подобное решение? Наверняка нет. Не исключено, что он даже произнес бы взволнованную патриотическую речь в защиту «Нового порядка».

Ле Пен крепче забирает в свои руки «Национальный фронт» и в 1974 году выставляет свою кандидатуру в президенты. Увы, фиаско! — всего 0,74 процента «за»…

Вместо «Нового порядка» вскоре появляется «Партия новых сил» (ПНС). Здесь внимательно штудируют социобиологию и «новых правых», здесь не спешат отказаться от методов насилия. И когда одна из групп этой партии — группа Макса Фредриксена (ФАНЕ) организовала в Париже в 1979–1980 годах серию террористических актов, «Партия новых сил» их одобрила, а «Национальный фронт» осудил… Вот он, счастливый поворот в политической карьере Ле Пена! Конечно, его партия продолжает нагнетать страх — пугает коммунизмом, иностранцами, налогами, ростом преступности, но постепенно в общественном мнении ее репутация становится иной: уж «эти-то» не подложат бомбу.

В 1983 году в результате агрессивной шовинистической пропаганды против рабочих-иммигрантов «Национальный фронт» завоевал первый муниципалитет — в городе Дрё. Ле Пен снял с лица повязку, вставил стеклянный глаз и появился в родной коммуне в Бретани. Там завоевать муниципалитет не удалось (он оказался лишь пятым), но было ясно, что это начало, только начало. Он стал произносить речи, все больше речей. Обличал иностранцев, которые «отняли» у французов работу, места в школах, в больницах, на транспорте. «Национальный фронт» расклеивал по всей стране афишу: «Разыскивается Мохаммед Бен Зоби, алжирский гражданин, незаконно проживающий во Франции. Этот человек опасен. Он может убить, изнасиловать, украсть, ограбить и т. д. Чтобы найти его, незачем ходить далеко. Вокруг вас полтора миллиона таких, как он!» Цифры на плакате росли: два миллиона, три миллиона, четыре… Остановятся? Да. Эта цифра, по существу, отражает количество иммигрантов во Франции. Но если цифра остановилась, то язык — нет. Уже стали делить и самих французов — на тех, кто принадлежит просто к «нации», и тех, кто принадлежит к «нации-родине», поскольку прах их отцов «смешался с землей Франции». Значит, натурализованные французы первого поколения ставятся уже в один ряд с Мохаммедом Бен Зоби? Падение рождаемости в стране, забвение молодежью национальной культуры и истории, рост преступности, безразличие властей к терроризму, смешение рас, которое ведет к исчезновению французского народа как этноса, — вот о чем так горячо говорит Ле Пен. Расизм? Но он не приемлет такого обвинения: он-то ратует за Отечество!

Первой серьезной проверкой популярности этих идей стали выборы в Европейский парламент в июне 1984 года. «Национальный фронт» получил 11 процентов голосов французских избирателей, подтвердив этот успех и пять лет спустя, в июне 1989-го. За это время Франция дважды изменила свой избирательный закон — в первый раз это помогло «Национальному фронту» провести в парламент своих депутатов, но второй раз им пришлось уйти.

Во Франции Жанне д’Арк поставлено около пятисот памятников. Один из них — в Париже, у сада Тюильри, — как уверяют злые языки, позолочен в последнюю войну немцами и коллаборационистами, чтившими Деву как воительницу против англичан. «Нет, это легенда, — ответила мне в Орлеанском центре Жанны д’Арк историк Режина Перну. — Даже если бы ее золотом осыпали и немцы, и коллаборационисты, и тогда бы им не удалось исказить смысл нашего национального символа». И все же, бедная Жанна, кому только ее не заставляют служить! Невиданную манифестацию устроил у сада Тюильри и «Национальный фронт». По сути то был парад-алле крайне правых сил Франции — вся рать Ле Пена.

Рано утром к памятнику примчался тяжелый грузовик. В два счета напротив Жанны встала трибуна, вскочил на тонкой ножке микрофон, тут и там залегли немые черные репродукторы, замерли на часах коротко стриженные молодые люди. Еще далеко кортеж, а уже различаешь его голову, разукрашенную трехцветными лентами. То полным составом явилась на парад, встав с крайне правых скамей Национального собрания, парламентская группа «Национального фронта»: Жан-Мари Ле Пен и еще тридцать три члена его депутатской семьи. Они взобрались на трибуну в точности как военачальники, принимающие парад.

Шли долгие колонны, тысяч пять человек, с криками: «Ле Пена — в президенты!», «Ле Пен — Жанна д’Арк — общая борьба!» Это продефилировали силы «Национального фронта».

Затем несколько сот обритых наголо молодых людей с лилиями в петлицах — оказалось, «организация французских роялистов». Живы курилки, не затерялись в веках! Тут же, вплотную — «женские роялистские кружки»…

Следом — «Национальная реставрация». Чтобы люди на тротуарах не терялись в догадках, плакаты разъясняли: это прямая наследница «Аксьон франсез». Странно было видеть фашистскую фалангу 30-х годов на улицах Парижа 80-х, невольно подумалось: может, это маскарад? Оказалось — нет: всамделишная ассоциация…

Чернильной рекой потекли сутаны: «Католики и французы — навсегда!», «Фаланги католической контрреформации», «Традиционалисты»… Сразу бросается в глаза, что здесь смешались те, кто обычно никогда не смешивается: католики, признавшие Второй Ватиканский Собор, и католики, отвергшие его. Далее шагает «Христова солидарность». Дошла до трибуны с пением «Кристус винцит, Кристус регнат» и тут — как пластинку перевернула — в триста глоток грянула перелицованную «Марсельезу»: «Республика против нас!..» На трибуне некоторое замешательство: приветствовать или нет? Все-таки Ле Пен машет рукой. Тридцать лет назад он бы бурно приветствовал.

А река текла, текла. Сутаны вперемешку с кожаными куртками, красные береты и обритые черепа, даже ветераны войны с вишистскими орденами напоказ. И вот апофеоз праздника: кортеж замыкает «Ассоциация в защиту памяти маршала Петена». От портретов маршала на некоторое время даже рябит в глазах. Уж эти-то не случайно на празднике, ведь не случайно и «Национальный фронт» прославляет старый вишистский лозунг — «Труд, Семья, Родина!».

Прошли годы. Ле Пен по-прежнему принимает парады рядом с памятником Жанны д’Арк у сада Тюильри, правда, теперь на этих парадах нет депутатов в трехцветных перевязях, зато по-прежнему представлены депутаты Европарламента. Неудачливый лидер «Партии новых сил» Паскаль Гошон, разуверившись в политике, ушел обратно преподавать историю в лицей.

Он, Ле Пен, царит на улице, а улице, внимающей ему, нужны идеи простые, не завиральные. Ле Пен умеет находить и предлагать их. Но, конечно, дело не только в персональных заслугах, личных качествах лидера «Национального фронта», а прежде всего в том, что его идеи оказались созвучны настроениям не столь уж малой части французов.

Его время наступило именно в начале 80-х, когда к власти во Франции пришли социалисты, а «классические правые» — Союз за французскую демократию (СФД) Валери Жискара д’Эстена и Объединение в поддержку республики (ОПР) Жака Ширака — потерпели жестокое поражение и за четверть века существования Пятой республики впервые оказались в оппозиции. К власти пришли социалисты. Вот тут-то и пробил час Ле Пена: он повел острую атаку на своих же соседей справа, возложив на них всю вину и ответственность за победу «социал-коммунистической коалиции». Изображая это поражение правых как закономерный финал их давно уже не мускулистой политики, Ле Пен тем самым преподносил себя как истинного лидера новой оппозиции и даже как «спасителя Франции». Эти слова, возможно, остались бы голой риторикой, а общественное мнение попросту не услышало бы их, если бы «Национальный фронт» не отважился решительно переосмыслить свое место во французской политической жизни.

«Мы не оспариваем ни легальность, ни законность социалистического правительства, пока оно само скрупулезно следует закону и Конституции, — заявил Ле Пен на шестом съезде своей партии в мае 1982 года. — Но «Национальный фронт» выйдет на улицу немедленно, как только социалисты в той или иной форме поведут дело к скрытой диктатуре». Ключевой смысл этого заявления раскрылся лишь год спустя, когда на муниципальных выборах 1983 года партия Ле Пена одержала несколько впечатляющих побед — то были первые ступеньки лестницы, по которой французские ультра продолжают подниматься до сих пор. Французы не сразу отдали себе отчет в том, что мощное эхо в прессе, сопровождающее каждый успех Ле Пена, по сути явилось бесплатной рекламной кампанией его «новой тактики». Но в чем же ее суть?

Итак, партия, созревшая на крайне правом политическом фланге, заявила о своем уважении к основным ценностям демократического общества; отказалась от политики силы, кулака, террора, нагнетания напряженности и т. д.; более того, заявила о своей решимости защищать демократию от любой диктатуры! Вот квинтэссенция «новой тактики» Ле Пена. Прикрываясь демократической этикеткой, Ле Пен тем самым пытается отвести от себя любые обвинения в политическом экстремизме. В то же время чурается он и политической аморфности «центристских» партий, к которым относит СФД и ОПР. Все это значит, по словам Ле Пена, что возглавляемый им «НФ» во французском обществе занимает то же место, что в Англии партия тори М. Тэтчер, а в США — республиканцы Р. Рейгана. И в общем предложенный Ле Пеном политический курс нашел немало сторонников в «центристских» партиях: в «НФ» влилось внушительное число перебежчиков из СФД и ОПР. Справедливости ради надо сказать, что постепенное разочарование в реформах, обещанных партией социалистов, вызвало отток и из ее рядов в сторону того же «Национального фронта».

Как объяснить этот феномен? Ален Ролла, один из лучших знатоков правых идеологических течений во Франции, выдвигает три взаимосвязанные причины: экономический, социальный и культурный кризис, переживаемый Францией, а в более широком плане — и всем Западом[48]. Среди голосующих за Ле Пена около 12 процентов — безработные французы[49], чей гнев удалось переключить на «отнявших» у них работу иммигрантов. Но именно кризис культурный позволяет нам в полной мере оценить глубину укоренения лепенизма во французском обществе, обнаружить его истоки.

«…Жан-Мари Ле Пен победил благодаря культурному кризису. В нашем мире, переполненном сомнениями, этот закованный в броню уверенности человек ободряет уже тем, что предписывает сильно действующие лекарства против болезней западного общества. Что может быть проще, чем отправить иностранных рабочих по домам, раз не хватает работы на всех французов? И что может быть элементарнее, чем гарантировать распределение национального богатства по преимуществу между гражданами Франции, коль скоро его не хватает на всех, кто живет и работает в нашей стране? Каждый за себя, а всякий чужак — это твой потенциальный враг. Такой философией Жан-Мари Ле Пен лишь обострил нетерпимость в обществе… обесценил моральные и гражданские ценности, унаследованные от эпохи Освобождения и доныне считавшиеся неприкосновенными, способствовал устранению общественного консенсуса вокруг голлизма, попал в струю того исторического ревизионизма, который, подвергая критике наследие революции 1789 года, помогает сделать нацизм обыденным и облегчает неолиберальные атаки на социальные завоевания послевоенной эпохи…»[50]

Вот эта-то «идеологическая мешанина», как классифицировал ее известный французский политолог Рене Ремон, и привлекла к Ле Пену такое количество сторонников: от монархистов и вишистов, от бывших оасовцев и «национал-революционеров» (этикетка, которой часто маскируются неонацисты) до «неопужадистов», мечтающих о «сильном защитнике» их классовых и профессиональных интересов, до католиков-традиционалистов, вверяющихся Ле Пену лишь потому, что он так часто произносит слово «Бог». Национализм, национал-либерализм, авторитарный популизм — каких только определений не давали идеологии «НФ» французские исследователи, отмечая при этом, что ее внутренняя противоречивость как раз и стала базой рыхлого массового движения. В середине 80-х годов половина избирателей, отдававших свои голоса «НФ», относила себя к крайне правым, тогда как 27 процентов — к правым, 15 процентов — к центру, 5 процентов — к левым. Что же объединило, казалось бы, столь далеких по взглядам людей?

Недовольство чрезмерным притоком иммигрантов, «виновных» в безработице французов, нехватке мест для них в школах, поликлиниках, больницах, ловко сплетается с темой «упадка Франции», «истощения ее генофонда», «национального вырождения». Иммиграция, по Ле Пену, это вообще часть «коммунистического заговора против Запада», которым, понятно, руководит Москва.

Когда однажды в ораторском раже Ле Пен заявил по телевидению, что евреев надо было уничтожать не в газовых камерах, а в гигантских камнедробилках, пресса тут же наградила его титулом «месье Ненависть». Однако антисемитизм в речах Ле Пена лишь своего рода отрыжка прошлого — куда больше желчи «месье Ненависть» изливает по поводу «испано-арабской угрозы Франции и Западу», «желтой опасности», нависшей над «белым миром»! Франция — французам! Иммигранты — вон! Так, в общих чертах, выглядит «христианский порядок», который предлагает французам Жан-Мари Ле Пен.

Далее, «новый моральный порядок» требует осуждения абортов, «марксистского клерикализма в школе», всего, что вызывает «нравственный декаданс нации». И Ле Пен требует учредить такую «государственную этику», которая предопределяла бы личную этику граждан. Для этого он ни много ни мало настаивает на новом разграничении понятий Добра и Зла!

«Новый судебный порядок», по мысли Ле Пена, требуется для охраны «морального порядка». Восстановить смертную казнь для политических террористов. Депортировать осужденных к долгим срокам заключения уголовных преступников на один из островов в Тихом океане. Создать европейскую полицию по охране границ, чтобы прекратить нелегальное проникновение иммигрантов в страну. Усилить репрессивные функции государства, в частности восстановить телесные наказания, ужесточить паспортный контроль за иностранцами и т. д.

«Новый профсоюзный порядок», по Ле Пену, означает выход профсоюзов из-под влияния «марксистской» империи, значительное ограничение права на забастовку на предприятиях частного капитала, полный запрет забастовки на предприятиях и в учреждениях госсектора.

И наконец «народный капиталистический порядок» — сердцевина лепеновской программы. «Национальный фронт» во Франции, пожалуй, острее всего критикует «диктатуру бюрократии», чем в немалой степени снискал симпатии избирателей. Но какие способы предлагаются, чтобы заставить государство «похудеть», ограничить его вмешательство в экономическую жизнь? Цель первая: резко сократить численность чиновников-паразитов и начать… с коммунистов, пробравшихся в государственный аппарат. Цель вторая: максимально денационализировать экономику, распределив акции предприятий и компаний «между отцами французских семей». В сущности Ле Пен предлагает «народный капитализм» примерно в духе лужадистских требований 50-х годов, только нынешний проект гораздо шире.

В целом его можно обозначить как «новый французский порядок». В терминах президентской программы Ле Пена, которую он уже дважды предлагал французам в течение 80-х, она выглядит так:

Это — парламентская демократия с президентом во главе, который, в интересах национального спасения, вправе вводить «римскую диктатуру».

Это — дискриминационное общество по отношению к иностранцам, на которых будет распространяться особое законодательство.

Это — репрессивное общество по отношению ко всем нарушителям установленного морального и социального порядка.

Это — капиталистическое либеральное общество для всех главных экономических производителей, кроме членов профсоюза.

Это — авторитарный, милитаризованный режим, опирающийся на профессиональную армию, воинственный по отношению к «варварам».

Таков проект общества, который предлагает Жан-Мари Ле Пен.

Но сегодня он устраивает только одного француза из десяти.

Или уже одного из десяти?

ИДЕИ НАПРОКАТ

Неофашизм сегодня остается лишь потенциальным резервом реакции. Политически, конечно же, он не одинок, но именно как мускульная сила он сегодня, образно говоря, заперт в казарме. И вместо старого манихейско-го мифа о борьбе арийского (доброго) и еврейского (злого) мира понадобились новые мифы, значительно более «научные». Противопоставление «элиты» и «массы» и стало мифом современного неофашизма. Для этого, как увидит читатель, ультраправые широко обращаются к выводам науки, прежде всего биологии, трактуя их весьма произвольно. Однако в наш просвещенный век обскурантизм в идеологии — продукт не только невежества. Не прекратились и попытки использовать результаты научных изысканий для обоснования реакционных теорий.

Так, предпринимаются попытки заменить старый миф об избранности «германской», «арийско-нордической расы» мифом о «европейско-атлантической исключительности». Это еще одна вариация теории, противопоставляющей «элиту» и «массы», только уже с геополитическим подтекстом. Одним народам, дескать, предписано повелевать, другим — подчиняться. Но и народ, которому «предписано править», в свою очередь, состоит из людей, находящихся на «высших» и «низших» уровнях биолого-интеллектуального развития. Первые-то и обладают правом на господство.

«ЭКС» И «НЕО» ИЗ МИСЬОНЕС ПОСАДАС

Что может быть общего у индейского племени йаномамо, живущего в пограничном районе между Венесуэлой и Бразилией, с нацистской колонией Мисьонес Посадас в Аргентине?

О тех и других мир узнал относительно недавно. Французский антрополог Наполеон Шаньон лишь в 1970 году составил более или менее полное описание нравов, обычаев, образа жизни йаномамо. Это племя всего несколько столетий назад познало огонь, научилось корчевать лес и распахивать землю, вступив, таким образом, в фазу примитивного земледелия. По свидетельству ученых, вряд ли на земле найдется другое столь же воинственное племя. В течение последнего столетия массовый приток европейцев в Латинскую Америку привел к исчезновению индейских племен, соседствовавших с йаномамо, — последние уцелели только благодаря густым лесам, в которых обитают испокон веков. Численность их, похоже, за это время даже возросла и составляет примерно 15 тысяч человек. Живут йаномамо родами, от 40 до 250 человек, и это, как правило, критический предел. Как только в общине оказывается больше воинов, чем нужно для ее защиты от внешних врагов, а родственные связи между семьями ослабевают, начинаются внутренние распри, зачастую с кровавыми исходами. Иногда вождю рода удается предотвратить их, назначив кулачный бой между противниками, так как проигравшая сторона должна удалиться из общины и основать новое поселение. Но чаще вражда заходит столь далеко, что вопрос, кому уйти, кому остаться, решается уже не на кулаках, а с оружием. При любом исходе, мирном или кровавом, две общины отныне делаются врагами и не раз будут совершать кровавые набеги друг на друга.

Из-за чего же раздоры: ради власти? богатства? земли? Когда Шаньон спросил одного из вождей йаномамо, почему они постоянно враждуют, в ответ он услышал: «Не задавай дурацких вопросов! Женщины! Женщины! Женщины! Мы сражаемся из-за женщин!» У йаномамо сохранился институт полигамии, и все эти бесконечные войны, как «внутренние», так и «внешние», ведутся исключительно за слабый пол. Если внутри группы, связанной тесными семейными узами, еще остаются в силе сдерживающие моральные нормы, то за ее пределами считается в порядке вещей менять, похищать, соблазнять чужих жен, разрешая все возникшие споры в бою. Чем больше женщин у воина, чем больше у него детей, тем выше его престиж…

Из всего этого профессор зоологии Гарвардского университета Эдвард Уилсон заключает, что сексуальный инстинкт есть проявление «врожденной агрессии», равно присущей высшим и низшим рядам животных. Впрочем, с одной впечатляющей разницей. «Когда изучаешь социальную эволюцию от бактерии до человека, — пишет Уилсон, — поражаешься тому, что, чем выше ступень развития живого мира, тем меньше проявляется способность к сотрудничеству, альтруизму, распределению обязанностей и объединению друг с другом»[51]. Эту свою мысль он иллюстрирует на четырех группах живых существ: беспозвоночных (кораллы, губки, медузы), «социальных» насекомых (муравьи, термиты, пчелы, осы), млекопитающих (включая обезьян) и, наконец, на человеке.

Первые представляют собою «огромные колонии неразличимых индивидуумов», «суперорганизмы»: они воспроизводятся из одной яйцеклетки и управляются идентичными генами, отсюда и их наивысшая социальность. В колониях «социальных» насекомых родство пчел-сестер, обладающих тремя четвертями идентичных генов, сильнее, чем по линии мать и дочь, у которых общих генов уже только половина. На этой ступени живого мира социальность индивидуумов, замечает Уилсон, такова, что «один муравей — это уже и не муравей». В отличие от первых двух, в ряду млекопитающих «рассеивание» генов еще больше, и характерной чертой их поведения является не столько сотрудничество (альтруизм), сколько эгоцентризм. Наконец, человек: хотя он достиг выдающихся успехов в кооперации усилий с себе подобными, в альтруистическом отношении к жизни тем не менее в нем живет «древнее наследие млекопитающих», сильнее выражена тяга к самоутверждению, к индивидуальному благополучию. В какой мере человек генетически «запрограммирован», «предопределен»? Где, на какой стадии его формирования в помощь «генетическому коду» включаются разум, культура, среда? Уилсон высказывает мысль о механизме совместного воздействия генов и культуры на развитие человека и называет этот механизм «генно-культурной коэволюцией». Он-то и положен в основу провозглашенного им нового направления в науке — социобиологии.

«Вопреки впечатлению, которое может сложиться у публики, социология не является ни собственно теорией поведения, ни тем более доктриной, политически предопределяющей природу человека. Это научная дисциплина, которую можно определить как систематическое изучение биологических основ всех форм социального поведения организованных существ, включая, разумеется, их сексуальное и родительское поведение. В орбиту этой дисциплины, естественно, входит и человек»[52].

Уилсон написал эти слова спустя десять лет после того, как впервые сформулировал предмет социобиологии[53]. Читатель, полагаю, заметил стремление Уилсона оправдаться перед широкой публикой. Все десять минувших лет в научном мире шла дискуссия вокруг социобиологии, не закончившаяся и до сих пор. Уже летом 1975 года, вскоре по выходе в свет труда Уилсона «Социобиология: новый синтез», пятнадцать ученых из Бостона, среди которых были выдающиеся биологи Джонатан Бэккуайт, Стефен Гоулд, Рут Хаббэрд, Ричард Левонтин, объединились в комитет «Наука для народа», который и повел острую разоблачительную кампанию против социобиологии. Именно такие лжетеории, писали они, и «лежали в основе законов о стерилизации и законов об ограничении миграции в США между 1910 и 1930 годами, равно как и политики евгеники, которая привела к применению газовых камер в нацистской Германии». Попытка объяснить социальное поведение человека биологическими детерминантами, утверждают критики социобиологии, «служит генетическим оправданием статус-кво и тех привилегий, которыми пользуются некоторые общественные слои в силу их принадлежности к определенному классу, расе или полу»[54].

Социобиология выросла из генетики, на ней стоит. Но не идет ли дело к реабилитации «позитивной евгеники», теперь уже действительно на генетическом уровне? Именно таким опасением и поделились американские ученые, восставшие против социобиологии как новой попытки вульгарной биологизации человека.

«Эгоистичный ген» — так назвал одну из своих работ Ричард Докинз. Если Уилсон постоянно оговаривает, что для него подобное выражение не более чем метафора, то Докинз, уже безо всяких оговорок, настаивает на его научности. Главная черта всего живого, главный залог эволюции — «быть эгоистичным», а значит, «быть агрессивным»: только так свершается отбор «лучших» генов и гарантируется их воспроизводство в будущих поколениях. Это и есть «мотор эволюции» во всех рядах живых существ, от медузы до человека. В бесконечных войнах йаномамо выживают лишь сильнейшие, то есть наиболее достойные особи, получившие от предков и способные передать потомству живучий агрессивный ген. Этот пример, утверждают социобиологи, показывает, что примитивный человек, застрявший на первобытной стадии развития, оказывается связующим звеном между животным миром и современными людьми. Генетический механизм везде срабатывает сходно; разум, культура, этика — «прометеев огонь», осенивший мыслящее человеческое существо, — не только не заглушают этот механизм, а, наоборот, делают его работу еще избирательней, еще тоньше. Люди подобны всем прочим живым организмам и даже превзошли их в умении вести внутривидовую борьбу, ибо только им, людям, знакомо понятие войны…

«Мы объективно приходим к выводу, — заключает Уилсон, — что первым методом эволюции является сексуальная конкуренция, а не война… Война, действительно обладающая способностью ускорить эволюцию, — это “второй мотор”…»

Небольшое отступление. Свою теорию о естественном отборе Чарлз Дарвин в значительной степени обосновал внутривидовой борьбой в растительном и животном мире. Попытки перенести эту внутривидовую конкуренцию на человека и называются социал-дарвинизмом, который не имеет ничего общего с дарвиновским учением. Если для Уилсона и Ламсдена взаимовлияние генов и культуры приводит к тому, что в результате люди делаются различными, то для Докинза и, само собою, для философа Алена де Бенуа главное в другом — люди изначально, биологически неравны. Одни рождаются, чтобы быть «элитой», «знатью», другим суждено быть «массами», «чернью». Тут уж из игры в метафоры-термины явно проглядывает призрак новой евгеники.

С легкой руки Уилсона еще большим стало увлечение «коэффициентами интеллекта», как будто бы доказывающими не различие, а именно биологическое неравенство людей.

О нацистской колонии Мисьонес Посадас в Аргентине мир узнал в 1983 году — как раз полвека спустя после прихода Гитлера к власти в Германии.

Репортер французского телевидения Мишель Онорэн целый год искал людей, способных ввести его в колонию. Наконец высочайшее разрешение получено: его дал сам Вильфрид фон Хофен, бывший секретарь Геббельса, организатор и руководитель Мисьонес Посадас.

Колонны, марширующие под знаменами «третьего рейха». Фашистские приветствия, свастики, гимны. Что до сих пор тщательно пряталось от чужого глаза, то теперь не без гордости выставляется напоказ. «Это самая крупная нацистская колония во всей Латинской Америке, — звучит с экрана голос Мишеля Онорэна. — Здесь проживает 80 тысяч семей беглых нацистов. Мисьонес Посадас расположена вблизи границ с Парагваем, Бразилией и Уругваем, вот почему ее зовут «шарнирной колонией»… К сожалению, Вилъфрид фон Хофен решил воздержаться от встречи, и я могу только сказать о нем, что это человек, сохранивший многие связи в Европе. Отсюда, из Мисьонес Посадас, он руководит целой сетью нацистских изданий, выходящих в Великобритании и Скандинавских странах…»

Следует интервью. Один обитатель колонии рассказывает репортеру, что прибыл сюда благодаря сети ОДЕССА. Другой возражает, что такой организации никогда не было и нет. Третий благодарит бога за то, что тот внушил покойному президенту Аргентины Хуану Перону англофобию. Выходит, поэтому он выдал нацистским переселенцам шесть тысяч чистых аргентинских паспортов? Другие группы нацистов прибыли по подложным документам Красного Креста, Ватикана… Первое время так и жили: в подполье, по чужим документам, с чужими именами. Теперь? Теперь совершенно свободно: колонисты открыто разъезжают по всей Латинской Америке, посещают Европу, принимают много гостей у себя. Особенно активна молодежь, да ведь и впрямь пришел ее час взять в свои руки дело отцов: она проходит военную подготовку, совершенствуется в «теории»…

Объектив застывает на минуту: вот оно, на столе, за стеклом, священное писание национал-социализма. Но репортеру сообщают, что «Майн кампф» теперь что-то вроде «почетного учебника», отправленного в красный угол на покой, а учат теперь совсем другие, очень серьезные науки. «Какие же?» — интересуется Мишель Онорэн. «Социобиологию!» — отвечают ему и ведут в класс, весь завешанный методическими пособиями по биологической эволюции живого мира. И я тотчас узнаю на экране картинки, знакомые по книгам Уилсона!

Но это был лишь первый сюрприз, увиденный на экране. Второй ошеломил еще сильней.

…Тремя годами раньше две неофашистские банды — «Федерация национального и европейского действия» (ФАНЕ) во Франции и «Военно-спортивная группа Хофмана» в ФРГ — привлекли к себе внимание обеспокоенной европейской общественности целой серией террористических актов. Французский репортер включил в свой фильм кадры, которые в момент показа репортажа фигурировали как улики в судах двух стран. Я не поверил своим глазам, увидев, как военизированный отряд в порядке учения захватывает… мирный вокзал. Идут почтенные фрау с покупками, молодые мамаши катят детские колясочки, спешат люди с поездов и на поезда… а по перрону, по рельсам в пятнистых одеждах пробираются цепи «спортсменов», на бегу стреляя холостыми патронами. Потом кадры полевых учений — с танками! Так — открыто, на людях, под стрекот телекамер — тренировалась банда Карла-Хайнца Хофмана в ФРГ. А 26 сентября 1980 г. на «празднике пива» в Мюнхене, когда это традиционное народное гулянье подходило к концу и люди устремились к выходу из парка, взорвалась подложенная в урну бомба, убив на месте 13 человек и ранив 219. Следствие привело к «военно-спортивной группе Хофмана»…

Минула ровно неделя, и 3 октября страшным эхом отозвался Париж: бомба взорвалась у синагоги на ул. Коперника, убив 4 прохожих и ранив 12. Бомба сработала чуть раньше расчетного времени, которое было приурочено к окончанию религиозной службы в синагоге: в ней находилось триста человек. Но это покушение было делом рук уже не ФАНЕ, а ФНЕ, что расшифровывается как «Националистические европейские фасции». За целую серию террористических актов, включая налет на представительство Аэрофлота на Елисейских полях, ФАНЕ после долгих дебатов в Национальном собрании была запрещена и распущена. Но в парижской префектуре уже лежало ходатайство ее руководителя Марка Фредриксена о регистрации новой организации — ФНЕ, что и было сделано в соответствии с французским законом 1901 года, предоставляющим свободу образования общественных организаций без цели прибыли. Над тем же подъездом в том же доме по улице Жан-Муанон, сняв табличку ФАНЕ, тотчас приколотили табличку ФНЕ. И опять, как в случае с Аэрофлотом, редактируемый Фредриксеном журнал «Нотр Эроп» открыто одобрил преступление у синагоги и прозрачно намекнул о своей причастности к нему.

Следователи в западных странах хорошо знают эту тактику неофашистов: в подписных письмах и листовках, в анонимных обращениях по телефону в редакции журналов и газет брать на себя ответственность за террористические акты — и в то же время на следствии, на суде отрицать свою причастность к ним. Таким образом неофашисты умудряются доносить до общественности свои политические манифесты и в то же время избегать наказа[55] ния. Но в этот раз терпение Фемиды лопнуло как во франции, так и в ФРГ. Хотя неопровержимо была доказана причастность двух членов банды Хофмана к массовому убийству людей на празднике в Мюнхене, сам главарь — владелец нюрнбергской пивной «Красная лошадь» — по этому пункту обвинения был оправдан «за недоказанностью». Суд, однако, доказал столько других преступлений, совершенных лично им: изготовление фальшивых денег, незаконное ношение оружия, участие в похищениях и пытках людей, — что «Красная лошадь» на девять с половиной лет лишилась своего всадника[55]. В отношении Фредриксена парижский суд встал перед той же проблемой «очевидного, но недоказанного». Вердикт присяжных — полгода тюремного заключения и год условно — был, таким образом, вынесен Фредриксену не за непосредственное участие в террористических актах, а «за подстрекательство к расовой ненависти и насилию, апологетику военных преступлений и коллаборационизма».

Я внимательно ознакомился с содержанием журнала ФАНЕ (теперь ФНЕ) «Нотр Эроп» — ротапринтного издания тиражом в пять тысяч экземпляров. Еще в 1973 году Марк Фредриксен лично сочинил и повез друзьям-фашистам в Рим такую программную листовку:

«Объединить всех фашистов в единую европейскую и мировую организацию — такова задача момента. Мы не новые фашисты, мы ими были и останемся ими всегда. Фашизм — наше кредо и опора для духа… Наши легионеры, благодаря своей железной психологической дисциплине, сумеют проникнуть в АБСОЛЮТНУЮ ОЛИМПИЙСКУЮ ИСТИНУ СВЯЩЕННОГО РИМСКОГО ОГНЯ, стать частью той ИЕРАРХИИ ИЗБРАННЫХ, которая готовит ФАШИСТСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ В МИРЕ… Эта ИЕРАРХИЯ ИЗБРАННЫХ, подлинная теократия будущего, выведет человечество на большую дорогу социальной справедливости, здоровой морали, гармонии с природой, духовного развития каждого члена общества, выведет к СВЕРХЧЕЛОВЕКУ — подлинному венцу Арийской Расы в ее высшем ДУХОВНОМ и, следовательно, БИОЛОГИЧЕСКОМ проявлении, в соответствии с мудрой римской максимой «Mens Sana in согроге sano!..»[56]

Наденем черные рубашки)

Салют, фашисты)

Вступайте в наши ряды!»

Людям старшего поколения все покажется зловеще знакомым в этом послании: и напыщенная фразеология геббельсовского стиля, и расчет на определенные настроения адресата.

И, наконец, — на эту-то сторону дела я и хотел бы обратить внимание — травленные молью идеи ведомства Альфреда Розенберга. Вплоть до середины 70-х годов неофашисты буквально повторяли тезис о «духовном и, следовательно, биологическом превосходстве Арийской Расы», на котором зиждется старая фашистская пропаганда. Но уже с конца 70 — начала 80-х на страницах журнала Фредриксена все настойчивее звучит тезис о «вновь познанной биологической реальности». В чем ее суть? Первое: раса выше нации. Второе: сама история трактуется как беспрерывный процесс борьбы между «западной расой», обладающей всяческими достоинствами, и «восточной магмой», совершенно неспособной к прогрессу. «Биологический реализм» — это адаптированная неофашистская теория со-циобиологии.

Интерес штурмовиков из подворотен к социологии был мне вполне ясен, когда, не ожидая никаких сюрпризов, я стал смотреть по французскому телевидению репортаж о фашистской «пятой колонне» в Латинской Америке.

И вдруг — было от чего подскочить на стуле! — ведущий сообщил, что именно там, в колонии Мисьонес Посадас, обнаружился след неонацистских банд Фредриксена и Хофмана. Так вот куда ездят повышать квалификацию европейские неонацисты!

ВАЛЬТЕР ДАРРЕ И НОВАЯ ЗНАТЬ «ТРЕТЬЕГО РЕЙХА»

Вообразим себе две лекции, которые могли бы прослушать жители Мисьонес Посадас. Но сначала представим человека, которому предстоит подняться на кафедру первым.

Вальтер Дарре родился в Аргентине в семье немецкого коммерсанта. В десять лет он был отправлен на учебу в Германию. В первую мировую войну служил в артиллерии на германо-французском фронте, там же, где фельдфебель Адольф Шикльгрубер, и закончил ее в чине лейтенанта. Получив диплом инженера по сельскому хозяйству, занялся разведением скота в Баварии. Знакомство с проблемами селекции домашних животных и увлечение трудами предтечи политической антропологии — французского графа Жозефа Артюра де Гобино и своего соотечественника Вальтера Ратенау — натолкнуло его на мысль о применении искусственной селекции для улучшения человеческих пород. Первые его книги пользовались успехом лишь у крайне ограниченного круга людей — тех, кто мечтал о величии Германии и один из путей к этому величию видел в ее «расовом очищении». Безвестного селекционера внимательно почитывал еще столь же безвестный фюрер коричневорубашечников — уже на страницах «Майн кампф» отчетливо ощущается влияние Дарре. «Один народ не идентичен другому, а внутри каждого из них одна голова не может быть идентична другой… Необходимо благоприятствовать тем членам общины, которые признаны высшими, и особенно заботиться об увеличении их числа…» («Майн кампф»). Да, это уже не просто идея неравенства рас и людей, а идея селекции, с которой и носился баварский ветеринар.

До прихода Гитлера к власти Вальтер Дарре успел издать два капитальных труда: «Крестьянство как жизненный источник нордической расы» и «Раса. Новая знать, или Кровь и Земля». Гитлер, шеф НСДАП, поручил ему организацию крестьянского крыла партии, а став рейхсканцлером, вознаградил двумя титулами сразу: «фюрер крестьян III Рейха» и министр сельского хозяйства и снабжения.

Фашизм первым попробовал сломать ту перегородку между зоологией и социальными науками, что так мешала ему в оправдании селекции — «естественной» как для домашних животных, так и для людей. То был иной, а вернее сказать, еще один способ избежать «упадка Запада» — мрачного пророчества философа Освальда Шпенгле. Итак, Вальтер Дарре, идеи которого оказали большое влияние на формирование нацистской идеологии.

Лекция I[57]

«Подлинная Знать, в германском значении этого слова, представляет собой специально подготовленных руководителей, отобранных из числа селекционированных по наследственному признаку семей».

СТАРАЯ ЗНАТЬ. В то время, когда я пишу эти строки, наша аристократия пала ниже всякой критической черты. За несколькими исключениями, немецкая Знать так мало сделала для своего народа, для реставрации своей империи, что попросту не вправе рассчитывать на наше уважение… Но это нельзя объяснить только поражением в мировой войне, причины намного глубже. Они обнаруживаются уже в средних веках. Германия лишилась своей подлинной Знати с тех пор, как наследственную германскую Знать, призванную обеспечивать страну специально подготовленными руководителями, все больше стала вытеснять представительная и замкнутая каста.

ДРЕВНЯЯ ЗНАТЬ. Знать у германцев, как у большинства индогерманских народов, всегда зиждилась на признании наследственного характера социального неравенства. По древним представлениям, причины этого неравенства восходили к божественным предкам… Германская языческая Знать происходила исключительно из семейств, отличавшихся чистотой своей наследственности. Среди драгоценной германской крови эти семейства отличались самой благородной и чистой кровью; их сохранение, законы их селекции были священны и потому морально оправданны в глазах всех и каждого. Древняя германская Знать не имела общественных привилегий, не обладала властью над другими членами племени, единственно, что за нею признавалось, это право старшинства. Ее влияние зиждилось исключительно на уважении, которым народ окружал эти избранные семейства.

ВИНА ХРИСТИАНСТВА. Обращение наших предков в христианскую веру, доктрина которой гласит, что благодаря миропомазанию каждый может возвыситься в своем достоинстве, подорвало базу германской Знати. В вопиющем противоречии с германской концепцией наследственного неравенства людей христианство провозгласило «случайность рождений» и возвело в моральную догму наставление о равенстве всех существ с человеческим лицом. Иаш предок-язычник нес в себе божественный закон, которому единственно подчинял свою земную жизнь, и вдруг все это утратило смысл: теперь он должен был руководствоваться требованиями христианского Бога, чтобы заслужить загробную жизнь. Само достоинство знатного происхождения таким образом убивалось в зародыше: поскольку стремление к обещанному на небесах счастью вменялось в качестве нравственного завета для всех, то любой мог считать себя равным Знати.

К счастью, благородство — врожденное качество германских народов; преклонение перед порядком вещей и отвращение к беспорядку — наиболее ярко выраженная черта в их характере. Не будь этого, обращение в христианскую веру, бесспорно, возымело бы у нас последствия, которые можно сравнить только… с коммунизмом. В самом деле, если в России все издревле существовавшие понятия о власти и морали опрокинул большевизм, то у нас это произошло еще раньше благодаря христианству.

НОВАЯ ЗНАТЬ. Нам необходимо вернуться к германской концепции Знати. С тех пор как мы предложили народу научную доктрину наследственности, прежние определения социальных классов и связанные с ними предрассудки, базировавшиеся на иных признаках, чем наследственная ценность крови, в общественном мнении все более рушатся. Дом, семья и семейный очаг в представлении древнего германца были нерасторжимым единством. Живую силу этого единства питает его материальная база, поэтому собственность на землю — непременное условие существования германской семьи. Германская Знать ни в чем не будет отличаться от простых свободных людей — бауэров, ибо только кормильцы семей, обладающие землей, являются полноправными гражданами…

В германском праве… с целью увековечения семьи — основы нации — задача брачного контракта связывалась с привилегией единственного наследника. И для нас сегодня приемлемо лишь такое земельное право, которое будет стоять на страже неделимости семейного владения, специальными законами предусматривать его передачу следующему единственному наследнику, благоприятствовать тому, чтобы финансовая компенсация тем сонаследникам, которые покинули ферму, осуществлялась без риска ее экономического разорения.

РАСА И СЕЛЕКЦИЯ. Понятие о расе перестало быть принадлежностью биологии и становится элементом оценки человека с этнической точки зрения. Те, кого сегодня мы зовем немцами, происходят исключительно от древних германцев — людей нордической расы, живущих на северо-западе Европы. Не может быть и речи о том, чтобы Новая Знать германского народа допускала в свои ряды людей негерманского происхождения.

Воссоздать подлинную элиту нашего народа невозможно иначе, как путем применения идеи селекции. Селекция — это использование накопленных нами знаний о наследственности. Вплоть до XIX века социальный порядок в понимании нашего народа зиждился на правиле брачного союза равных по происхождению супругов. Это отчетливо подтверждает, что наш народ через 1500 лет своей истории пронес идею селекции в ее самом точном смысле.

НАРОД. Под понятием «народ» мы подразумеваем отнюдь не механическое «число» всех тех, кто волею судеб проживает в нынешних границах Рейха, но только тех, кто является истинным носителем немецкой крови и германского духа. Любой германский гражданин, являющийся таковым в строго означенном выше расовом смысле, труд и поведение которого соответствуют максиме: «Немец, действуй всегда так, чтобы служить примером для сограждан!», бесспорно достоин стать членом новой немецкой Знати.

Немецкое понимание классов как своего рода замкнутых каст, базирующихся скорее на внешних признаках, чем на проверенной ценности крови, более всего повредило нашему народу и множеству отдельно взятых семей… Мы за такое деление народа на классы, когда лучшие представители любого из них смогут занимать в обществе достойные их места. В будущем немецком государстве должна воцариться мораль, согласно которой даже принц почтет за счастье жениться на дочери крестьянина, если ее наследственность безукоризненна и если он не нашел таковую в своем собственном классе. Без подобной морали нашей нации грозит гибель.

ЖЕНЩИНА НОВОЙ ГЕРМАНИИ. Наша медицина свидетельствует, что из каждых 100 немецких женщин лишь у 14 детородные органы абсолютно здоровы; у 86 они больны или повреждены. Но даже у этих 14 процентов здоровых и способных к зачатию женщин значительна примесь негерманской крови, особенно польско-славянской, не представляющей ценности для Германии. Еще какая-то часть из них, обладая чисто немецкой кровью, обременена нежелательными наследственными признаками. Положение с наследственным здоровьем нашего женского поколения настолько серьезно, что, если мы не хотим стать народом, которому грозит вырождение, нужно принять самые неотложные меры. Во многих немецких городах люди, отдающие себе отчет в остроте этой проблемы, учредили службы помощи вступающим в брак, действующие на базе евгеники. Нам остро необходимы сегодня специалисты по евгенике, способные управлять законами наследственности с учетом экономических факторов социальной жизни. Вместо термина «евгеника» я предпочел бы немецкое слово «Zuchtwart» («Служба селекции»). Нам необходимо центральное государственное учреждение «Zuchtwart» с соответствующими службами на местах, в руках которых сосредоточилась бы вся работа по селекции с целью улучшения наследственности нашего народа. Представим, что в будущем немецком государстве предоставление гражданских прав станет прежде всего вопросом крови, ибо именно чистотой крови в первую очередь определяется достоинство гражданина: на основе генеалогических данных служба селекции будет способствовать браку лучших женщин и препятствовать браку негодных или малоценных женщин, помогая тем самым отбирать нашу будущую элиту.

Женитьба не может быть делом только между Мной и Тобой, лишь государство вправе решать, кто достоин создать семью. Предлагается разделить женщин на следующие четыре класса:

Первый класс состоит из наиболее достойных девушек, чей выход замуж желателен со всех точек зрения. Их число не может превышать 10 процентов немецких женщин. Они — главный источник Новой Знати, ибо их драгоценная протоплазма должна по крайней мере поддержать качества главы семьи. Стать матерями — высшее призвание этих девушек.

Второй класс включает всех остальных девушек, которым, с точки зрения их происхождения, нельзя препятствовать выходить замуж и производить потомство. Второй класс женщин будет самым многочисленным.

Третий класс состоит из малоценных девушек: хотя их мораль не вызывает возражений, тем не менее их потомство необходимо прекратить. Им разрешается выходить замуж только при условии, что они согласятся на стерилизацию.

Четвертый класс состоит из проституток, сумасшедших, уголовных рецидивисток, девушек внебрачного происхождения и всякого рода цветных девушек, чья низкосортная кровь чрезвычайно опасна для здоровья народа, — все они лишаются права на выход замуж и рождение детей.

МУЖЧИНА НОВОЙ ГЕРМАНИИ. Воспитание молодых немцев в будущем должно осуществляться только через воинскую службу. Учреждение воинской повинности желательно для обоих полов, ибо дух, которым проникнутся матери нашей Отчизны, так же важен для блага Рейха, как и соответствующий дух будущих молодых мужчин: сознательно или безотчетно для себя они передадут этот дух своим детям. Если Новая Знать нашего народа посвятит себя выполнению этой задачи, то, в сочетании с идеей нордической расы, родится немецкая государственность и немецкий гуманизм высшего духовного и материального склада. И тогда, быть может, сбудется пророчество о том, что немецкий народ еще раз спасет мир.

Ибо нет никакого сомнения в том, что мир уже идет ко второй европейской войне…

Книга Вальтера Дарре, систематизировавшая расовые теории догитлеровской Германии, увидела свет в 1930 году. Ее французское издание 1939 года, которое я держу в руках, содержит два приложения. Это приказ «А» № 65 от 31 декабря 1931 г., подписанный рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером по представлению шефа Главного управления рейха по вопросам расы Вальтера Дарре, и закон от 29 сентября 1933 г. «Наследственное имущество крестьян III Рейха», подписанный канцлером Адольфом Гитлером и министром сельского хозяйства и снабжения Вальтером Дарре.

Седьмой и восьмой пункты приказа Гиммлера гласили, что разрешение членам СС на женитьбу дает только Расологическая служба СС и она же будет впредь собирать и хранить «Книгу семей СС». А в преамбуле к закону уточнялось, что «крестьянином (бауэром) может быть только владелец наследственного имущества, германский гражданин с германской или ассимилированной кровью, уважаемый член общества». Право наследования земли и имущества провозглашалось только для одного наследника. Остальным обучение той или другой профессии гарантировал рейх. Речь шла о создании надежного резерва будущих солдат, пополнять который были призваны «сверхценные» и «ценные» девушки, то есть мамаши первого и второго классов. При этом, как уже говорилось выше, наряду со «священным институтом семьи» в Германии тайно процветал внебрачный нацистский институт «Лебенсборн», в роддомах которого за годы войны родилось 100 тысяч «безгранично преданных фюреру детей». Правда, вырастить их до призывного возраста уже не успели..

Воодушевленный успехом его теории в Германии, Вальтер Дарре решил написать еще одну книгу, в которой расовые идеи были бы изложены популярно, для всех. На примере свиньи ветеринар-расист принялся рассуждать о проблемах расовой селекции и воспроизводства, о резервах улучшения арийской расы и ее нордического типа. Выход книги «Свинья» вызвал в «третьем рейхе» громкий скандал. Ее расценили «как оскорбление германской нации». Так из самых лучших чувств Дарре подложил нацизму свинью. Гитлер, не любивший смещать старых соратников, назначил на должность министра сельского хозяйства кроме Дарре еще одного человека — Баке. Книга «Свинья» была изъята из продажи.

В 1945 году, накануне Нюрнбергского процесса, главные нацистские преступники были собраны для предварительного следствия в городе Мондорфе. Американский следователь Вальтер Хазенклевер впоследствии написал книгу «…И вы не узнаете Германию», в которой рассказал о том, как шло это следствие. Вот что можно в ней прочесть о Вальтере Дарре: «Он уже не имел ничего общего с идолом арийской расы. В фигуре его не осталось ни намека на прежнюю стройность, он потолстел и обрюзг, цвет кожи нездоровый, глаза глядели уныло…

Он заявил, что это все Баке, его заклятый враг, этот недоносок Баке, — это он настроил Гитлера против него и что он, Дарре, рассматривает себя как жертву национал-социализма».

Американский военный трибунал приговорил Дарре к семи годам тюремного заключения, но уже через год он был выпущен на свободу.

ИЗ БАГАЖА «НОВЫХ ПРАВЫХ»

Как заметил однажды Ален де Бенуа, отличие «новых правых» от праворадикальной партии «Национальный фронт», возглавляемой Жаном-Мари Ле Пеном, состоит в том, что Ле Пен и его сторонники требуют вернуть мир на двести лет назад, каким он был до Великой французской революции, в то время как «новые правые» хотели бы видеть его таким, каким он был две тысячи лет назад, то есть до рождения Иисуса Христа и Магомета. Их проект мирового переустройства далеко не исчерпывается «отменой» социализма и коммунизма. Он равным образом и против идей либерализма, и против общества потребления американского и всякого иного типа, против «демократии свободных рабов», куда относят все без исключения нынешние демократии Запада, называя их… тоталитарными.

Французское течение «новых правых» группируется вокруг трех организационных центров. Это ГРЕСЕ, упоминавшаяся выше, «Клуб настенных часов» под председательством молодого политического лидера Ивана Бло и журнал «Фигаро-магазин» с его директором Луи Повелем.

Самый крупный из этих центров — ГРЕСЕ: в нем около 5 тысяч членов плюс вдвое-втрое большая аудитория подписчиков выпускаемых им информационных бюллетеней. Ядро этой группы стало складываться в 1968 году вокруг Алена де Бенуа, любящего повторять о себе, что в мае 1968-го он «находился на баррикадах» — разумеется, не с большинством, а с меньшинством студентов. Еще до «баррикад» Ален де Бенуа прошел школу мелких ультраправых организаций, группировавшихся вокруг журнала «Европейское действие», в котором он основательно поупражнял свое журналистское перо. «Это был журнал ультраправого направления, в котором сотрудничали и люди профашистских взглядов», — признался он позднее в одном из интервью. Именно на «баррикадах 68-го» как будто созрело его решение отойти от неонацизма и, разуверившись в «уличной», начать интеллектуальную борьбу за обновление культуры. Это, по мысли де Бенуа, важнее, чем захват власти. Мысль эта, впрочем, принадлежит не ему, а итальянскому коммунисту Антонио Грамши, которого де Бенуа называет среди своих учителей (!). Ну, что ж, в том, что диссиденты-интеллектуалы решили сбежать с неонацистских «баррикад» и высказались за идейную, а не кулачную борьбу, за мирную общественную эволюцию, а не кровавый путь к власти, в этом ничего худого нет. Но уместно ли говорить о «мирной» борьбе идей, если, декларативно предназначенные служить обновлению культуры, они на самом деле несут угрозу самому ее существованию?

С самого момента своего образования ГРЕСЕ выпускает журнал «Новая школа», который постепенно завоевал внушительное число сторонников. Иудео-христианство, монотеизм, марксизм, анархизм, либерализм… Кажется, нет такого этапа в цивилизации, нет такого направления в культуре, течения в политике, которое не объявлялось бы ниспровергнутым. Блестящий знаток и исследователь неонацизма французский политолог Ален Ролла, дотошно изучив многолетние подшивки журнала «Новая школа» той поры, когда ГРЕСЕ еще вела катакомбное существование, пришел к выводу: набор идей, их ниспровергательский характер, язык поразительно напоминают германскую консервативную революцию 1918–1933 годов. Как и в межвоенный период, эти идеи были почерпнуты у Освальда Шпенглера и других современных ему философов Веймарской республики! Впрочем, с одной существенной поправкой: сам Гитлер для них больше не «божество». Более того, он «полное ничтожество». К этому выводу, как мы знаем, запоздало пришли и старые веймарские философы (Шпенглер — в деревенской ссылке, Томас Манн — вынужденный эмигрировать, Мёллер Ван дер Брюк — покончивший самоубийством в 1934 г. и др.). Полвека спустя их наследники как бы опять воспринимают те же идеи и веру, но убеждены, что теперь финал будет иным.

В 1979 году катакомбное существование ГРЕСЕ неожиданно и счастливо закончилось: его идеологу Алену де Бенуа был доверен идеологический раздел «Фигаро-магазин».

«Клуб настенных часов» — второй центр «новых правых» — возник в 1974 году и поначалу объединил политических деятелей, встревоженных слишком заметным проникновением профсоюзов в коридоры власти, их растущим влиянием на правительство. С распадом союза левых сил, их отказом от общей правительственной программы в конце 70-х отошла на задний план и «профсоюзная» тема. «Клуб настенных часов» встревожило наступление «социал-коммунизма» на Францию, выразившееся, по их мнению, в приходе социалистов к власти. Как и в пору основания, клуб объединяет не более 150 членов. Выросло лишь число «сочувствующих». Последнее слово я заключаю в кавычки хотя бы потому, что получить билет «сочувствующего» в «Клуб настенных часов» пустая формальность для любого желающего, лишь бы он платил взносы. Поэтому группу так называемых «сочувствующих» составляли в основном журналисты, за которых эти членские взносы платили их редакции (я сам шесть лет регулярно посещал «Клуб» и получал всю его печатную информацию). Правда, относительно небольшая численность членов клуба компенсируется иным, чем у ГРЕСЕ, весом: это сплошь выпускники Национальной административной школы ОНА), Политехнической школы и Высшей нормальной школы — трех учебных заведений, формирующих правящую элиту Франции. Многие члены клуба входят в центральные органы правых политических партий — Объединения в поддержку республики и Союза в защиту французской демократии, а когда эти партии у власти, немедленно занимают министерские кабинеты. Сам Иван Бло, например, был помощником министра просвещения, входит в центральный комитет ОПР. «Клуб настенных часов» притязает на роль лаборатории правых политических партий, разрабатывая стратегию удержания или захвата власти, в зависимости от того, находятся ли эти партии в оппозиции или входят в правящее большинство. Могу засвидетельствовать, что на иные коллоквиумы с «открытыми дверями» клуб привлекал тысячи людей — влияние его, конечно, намного больше, чем можно судить по списочному составу членов или «сочувствующих».

Наконец, «Фигаро-магазин» — журнал газетного магната Робера Эрсана. Приглашенный им на пост директора журнала писатель Луи Повель раньше редактировал малоизвестный журнал «Планета», пичкавший своих читателей смесью из эзотеризма, оккультных наук и современных научных знаний. В этом духе им была написана (в соавторстве с Ж. Бержье) нашумевшая в начале 60-х годов книга «Утро магов», откуда термин «новое язычество» и его программа через двадцать лет перекочуют в язык «новых правых».

Именно Луи Повель и предоставил идеологический раздел «Фигаро-магазин» Алену де Бенуа, более того, понятие «новые правые» родилось под его пером. «Я был одинок, я обрел сыновей, я стал с ними солидарен», — писал Луи Повель, представляя своих молодых единомышленников читателям журнала.

Итак, три лидера, три течения. Они разные, хотя между ними есть немалое сходство. Они смешались, и все-таки каждое осталось самим собой. В ГРЕСЕ — «интеллектуалы», в «Клубе настенных часов» — «политики», в «Фигаро-магазин» — «оккультисты». Их политическое единство реально и очень точно выражено понятием «новые правые», хотя «политики» из «Клуба настенных часов» решительно его отвергают, предпочитая называть себя «новыми республиканцами». Отцвела уже и первая любовь «интеллектуалов» и «оккультистов», Ален де Бенуа больше не хозяин, а опять только эпизодический автор идеологического раздела «Фигаро-магазин». И все же эти три кирпича (на самом деле их гораздо больше, но это — главные, опорные) крепко схвачены идеологическим цементом.

Невозможно вообразить никого из трех лидеров читающим публичную лекцию в нацистской колонии Мисьонес Посадас — слишком часто и слишком громко они отрекались от прошлого, чтобы пожелать снова встретиться с ним. Однако именно ими переваренные открытия в области биологии, антропологии, новейшие политические концепции, оккультные гипотезы были взяты на вооружение современными ультраправыми.

Лекция // [58]

«Люди генетически неравны, а между тем все монотеистические религии, так называемые демократические общества и тоталитарные режимы внушают им идею равенства. Мы, новые правые, предлагаем вдохновиться великим прошлым языческого человечества».

СТАРЫЕ ПРАВЫЕ УМЕРЛИ. И они заслуживали смерти.

Они умерли, прожив наследство своих привилегий и своей памяти. Они умерли от отсутствия перспективы и воли.

Мы называем правой такую позицию, когда все разнообразие мира и, стало быть, вытекающее из него неравенство людей рассматриваются как Добро, а прогрессирующая однородность, которую вот уже две тысячи лет не устают превозносить и воплощать на деле сторонники уравнительной идеологии, — как Зло… Враг в наших глазах — это не «левые», не «коммунизм», не какая-то там «подрывная деятельность», а именно идеология уравнительности, формулы которой, как религиозные, так и светские, как метафизические, так и претендующие на научность, не перестают процветать уже два тысячелетия подряд. «Идеи 1789 года» были только одним из этапов этой идеологии, а коммунизм и всякая иная подрывная деятельность стали ее закономерным финалом.

ИСТОКИ ЦИВИЛИЗАЦИИ. Начиная примерно с 2500 года до примерно 1600 года до новой эры индоевропейские народы волна за волной затопляли Европу, Иран, Северную Африку. Уже тогда их объединяла известная культурная и религиозная общность. Они избирали своих вождей, которые правили, опираясь на представительные собрання. Гитлер ошибался, думая, что эти народы представляли собой единую, монолитную расу, — напротив, это была раса народов-метисов, которые по своей цивилизаторской миссии и социальной иерархии намного превосходили окружающие их цветные народы. Именно победоносная индоевропейская раса, от которой мы происходим, оказалась наиболее предрасположенной к культурному, техническому, научному развитию и закономерно заняла доминирующее положение в мире. К сожалению, все, чем она одарила мир, теперь в огромной степени повернулось против нее самой. Цветные народы предъявляют нам растущие и все более неумеренные требования. Да и изнутри нашу цивилизацию раздирают конфликты и войны, угрожающие ей гибелью. Позитивная наследственность индоевропейских народов несет на себе печать отрицания, опасного для их будущего, о чем свидетельствует, например, ожесточенная борьба за гегемонию между США и СССР. Индоевропейские народы могут и должны по-новому осмыслить свое будущее. Для этого они в первую очередь должны избавиться от того наследия прошлого, которое нанесло им наибольший урон, — от христианства и от коммунизма, ибо христианство есть не что иное, как древняя форма большевистской идеологии.

ПРОТИВ УРАВНИТЕЛЬНОЙ ИДЕОЛОГИИ. Эгалитаризм проник в европейскую культуру в эпоху кризиса в начале нашей эры. Тогда с помощью иудео-христианства впервые утвердилась идея, что разнообразие мира вторично, и появился миф о «равенстве всех перед Богом». Эта уравнительная антропология с самого начала не могла быть навязана иначе, как теологическим способом. Постепенно и неотвратимо она приобретала все более светский характер. С появлением демократий, а затем идей социализма и коммунизма эгалитаризм был опущен «с небес на землю», жизнь земная стала уподобляться жизни потусторонней.

Поставить эту уравнительную концепцию мира под сомнение представляется сегодня делом фундаментальной важности. Мало лишь оплакать симптомы декаданса. Куда более важно установить его причины, чтобы, устраняя их, добиться долговременных изменений к лучшему.

ИСТОКИ ТОТАЛИТАРИЗМА. Исторически все началось из-за Авраама. Отнюдь не случаен тот факт, что последователи трех монотеистических религий: иудаизма, христианства и ислама — называют себя его сыновьями. «Монотеизм, — говорил еще Ницше, — представляет, возможно, самую большую опасность для человечества». Тоталитаризм родился в тот день, когда утвердилась идея монотеизма и человека принудили подчиниться воле единого, всеведущего и всемогущего бога. Нам необходимо снова услышать громкий смех богов Олимпа. Если выбор стоит между Афинами и Иерусалимом, то наш выбор ясен: мы пойдем молиться на Акрополь.

Приняв христианство в V веке, король франков Xлодвиг открыл дорогу космополитизму и способствовал образованию государства-управителя — теперь это не что иное, как французский филиал транснациональной вселенной, разделенной на зоны американской оккупации.

СОЦИО БИОЛОГИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС. Уилсон определяет социобиологию как систематическое изучение биологических факторов социального поведения. Для рядового человека такое определение, пожалуй, несколько туманно. Все живые существа, учит эта теория, спонтанно усваивают поведение, которое помогает им самым оптимальным образом передавать потомству свои лучшие наследственные гены. Таким образом, социобиологию можно определить как «науку об оптимальном воспроизведении человеческого рода и родственных отношениях в ходе эволюции». «Наступило время изъять этику из рук философов и биологизировать ее». Мы, новые правые, говорит Эдвард Уилсон, по сути первыми среди философов заявляли о справедливости такой постановки вопроса.

РАСА. Не среда, не история, а прежде всего раса предопределяет культуру той или иной этнической общности. Сравнительное изучение групп белого и черного населения в США всегда доказывало превосходство первых над вторыми… Равным образом и общественные классы несут на себе печать наследственности, которой объясняются социальные различия между ними. Когда нам бросают обвинение в том, что труды графа де Гобино представляют собою чуть не «уголовный расизм», ну, тогда мы вправе возложить на господина Жан-Жака Руссо ответственность за ГУЛАГ. Мы должны многие свои колебания и идеологические рефлексы наконец заменить ясным пониманием природы вещей. Комментируя мщение Господне над Ме-дианитянами (Числа 31—3), Уилсон не случайно оговаривает, что, хотя подобный геноцид никак нельзя оправдать морально, в то же время с точки зрения социобиологии он вполне объясним. Об этом же пишет и другой социобиолог — У. Д. Гамильтон: «Многие черты нашего поведения, рассматриваемые зачастую как феномены культуры, например расовая дискриминация, имеют глубокие корни в нашем животном прошлом и, весьма вероятно, опираются на генетический фундамент. Легкость и точность, с которой некоторые идеи, например ксенофобия, отпечатываются на матрице человеческой памяти, зависят от результата длительной селекции, которая и выработала именно эту конкретную предрасположенность — ведь в конечном счете селекция есть не что иное, как молекулярная реакция».

ЕСТЕСТВЕННОЕ НЕРАВЕНСТВО ЛЮДЕЙ. Французский профессор Дебрей-Ритзен опубликовал статистику средних интеллектуальных квот людей различных профессий в индустриальных странах Запада. Высшие чиновники, ученые, исследователи обладают коэффициентом интеллекта 140, в то время как в обследованных им группах сельскохозяйственных рабочих, обойщиков мебели, садоводов этот коэффициент не превысил 95. Обобщив результаты экспериментов в различных странах, он доказал, что коэффициент интеллекта на 80 процентов предопределен наследственностью и лишь на 20 процентов — средой, причем из этих 20 процентов как минимум 10 приходится на физиологическую или естественную среду, особенно в предродовой период, и только остальные 10 зависят от социальной среды. Таким образом, наш интеллект на 4/5 несет на себе отпечаток наследственности.

Вот почему мы как элита неоспоримо представляем лучших и наиболее заслуженных членов общества, по праву занимаем в нем свои места, на законных основаниях обладаем материальными преимуществами. Мир устроен так, чтобы богатые повелевали и обогащались, а бедные повиновались и платили налоги. Так было всегда. Почему сегодня должно быть по-другому? Если где-то за морями вопят о голоде и отсталости, почему это должно тревожить наш покой?

ГОСУДАРСТВО И ЧЕЛОВЕК. Создать новое человечество, в котором личность растворилась бы в условиях гармоничного коллективизма, под благожелательной и вездесущей опекой государства, — такую цель ставят перед собой три идеологических течения: социализм, фашизм и коммунизм. Это служит лишним доказательством того, что все они члены одной семьи. Из биологии мы знаем, что личность представляет собой генетическую реальность и что никакое тоталитарное воспитание не может заставить ее раствориться в обезличенной массе… В фашистских или социалистических концепциях подобного рода опаснее всего иллюзия, будто бы государство может преобразить человека, преобразив окружающую его среду. Фашизм и социализм убеждены, что революционным путем можно создать совершенное общество и преобразить человека. А если человек сопротивляется, в ход пойдут пропаганда и репрессии.

НОВЫЕ ПРАВЫЕ. В эпоху, когда левая интеллигенция все больше теряет свои иллюзии, новые правые, полные энтузиазма, ставят на общественное обсуждение самые разнообразные проблемы не для того, чтобы похоронить их, а чтобы найти их решение. Перед нами со всей неотложностью встает, например, вопрос: почему XX век не родил ни одной великой политической идеологии, ограничившись лишь воплощением систем, унаследованных от XVIII и XIX веков, с посредственными, а иногда и ужасающими результатами? Мы также должны задаться вопросом, получит ли новый социальный пейзаж, который все более вырисовывается в западных обществах в течение последних пятнадцати лет, то теоретическое осмысление, которого он заслуживает…

«Судьба общества определяется элитой, а не массами», — уверяет своих читателей директор «Фигаро-магазина» Луи Повель, называющий себя «старым римлянином и старым германцем», а председатель «Клуба настенных часов» Иван Бло вторит ему: «Чтобы созрела аристократия, необходимы рабы». Объединивший почти всю Галлию король франков Хлодвиг порицается теперь за то, что ради поддержки галло-римского духовенства в 496 году нашей эры принял христианство и тем самым положил начало… «языческому коммунизму». Великая же французская революция, утверждают «новые правые», довершила эту разрушительную работу, опустив идею равенства «с небес на землю».

«Новые правые» готовы отправиться молиться на греческий Акрополь или на римский Капитолий, но только не в Иерусалим и не в Ватикан, откуда и есть пошла зараза монотеизма. Все это нужно иметь в виду, чтобы знать, проектом какой Европы вдохновляются современные крайне правые, а от них и неофашизм и что конкретно подразумевают они под термином «европейская раса». Она, по их мысли, объединяет и выходцев из Европы — американцев, канадцев, австралийцев, потомков буров из ЮАР, частично испанцев Латинской Америки — потомков конкистадоров.

Было бы странно, если бы «новые правые» сами публично расписались в приверженности фашистской идеологии. Нет, конечно, они ее отвергают, тратя столько энергии на критику и доказательство тождества тоталитарных режимов, к числу которых они относят чуть ли не все известные политические системы прошлого и настоящего. Все священные тексты, от Библии до Талмуда, все политические манифесты, от французской Декларации прав человека и гражданина до американского Билля о правах, включая, само собой, и Конституцию СССР, словом, все, где в какой бы то ни было форме содержится признание равенства людей — перед богом ли, перед законом ли, перед обществом ли, — отвергаются потому, что вместе с идеей равенства несут в себе угрозу «единообразия». Вот такой тоталитаризм, подавляющий «разнообразие» людей, народов, культур, и предлагается понимать как расизм.

Нетрудно видеть, сколь зауженно и однобоко понятие расизма в таком толковании. Ведь отвергается только диктат «массы» по отношению к «элите». Противоположный порядок, напротив, объявляется священным: раз, по социобиологии, так обстоит дело даже «среди муравьев», то тем более он справедлив «среди людей». Ничего удивительного, что в своих нападках на уравнительную демократию «новые правые» дошли до тезисов, которые и безо всякой генетики отстаивал еще Ницше, а у него заимствовал фашизм. Дорогу «сверхмуравью»! Дорогу «сверхчеловеку»! «Стоять одной ногой в философии Ницше, а другой ногой в муравейнике, — замечает по адресу «новых правых» французский историк науки Жан-Мари Доменак, который себя квалифицирует как «старого правого», — это опять-таки означает сулить нам назавтра тоталитаризм»[59].

Представьте, что это к вам обращены слова философа: «Все ценные люди — братья, независимо от расы, страны и времени». Но коль скоро существуют «ценные», то как же все-таки быть с «малоценными»? Исключить их из братства? Философ Ален де Бенуа так и не смог ответить на этот вопрос.

Выше в форме «лекции» были синтезированы общие постулаты «новых правых», теперь же присмотримся и к некоторым различиям в их взглядах. Все течения этого интеллектуального движения безусловно разделяют антисоветизм, но, в то время как «оккультисты» из «Фигаро-магазин» и «политики» из «Клуба настенных часов» демонстрируют свою твердую приверженность ценностям западной цивилизации, «идеологи» из ГРЕСЕ подвергают ее беспощадному критическому анализу. И когда это расхождение выступило на первый план, Ален де Бенуа немедленно ушел из «Фигаро-магазин», заявив, что бессмысленно «метаться от одного лагеря к другому», «ездить по замкнутому маршруту между противоположными полюсами одной и той же идеологии».

«Неверно думать, что существует, с одной стороны, тоталитарный мир социализма, а с другой — «свободный мир» в виде Диснейленда и что естественным лидером этого мира является американское общество. Это всего лишь басня, нужная для того, чтобы советский репрессивный молот служил оправдательным аргументом для учреждения «нового внутреннего порядка», не менее опасного. На самом деле существуют две формы тоталитаризма, различные по своей природе и функциям, но представляющие равную угрозу культуре и человеку. Тоталитаризм восточного типа подвергает гонениям, отравляет, убивает людей телесно, но он по крайней мере оставляет им надежду. Тоталитаризм западного типа творит счастливых роботов: он кондиционирует воздух ада, но убивает души»[60].

Но если не «в Бруклин» и тем более не «в Москву», то куда же? Все течения «новых правых» заявляют себя прежде всего как «европейские», выступающие в роли наследников и хранителей европейской культуры. Нельзя, однако, не признать, что именно «Группа по изучению европейской цивилизации» Алена де Бенуа явилась наиболее последовательной в анализе прошлого Европы, а выдвинутая ею модель будущего выглядит наиболее гармоничной. «Национальная модель мне представляется неприспособленной для Европы, ибо Европа предельно разнообразна. Я представляю себе ее как сообщество судеб, освобожденных от бремени тенденций, которые несут с собой угрозу единообразия, закрытости и даже шовинизма, что характерно для нации» (Ален де Бенуа).

При этом «новые правые» из ГРЕСЕ занимают откровенно антиатлантическую позицию. Она недвусмысленно сочетается с решительным отрицанием американского пути — он, по их убеждению, ведет к гибели капитализма.

И даже столь дорогая их сердцу социобиология, того и гляди, окажется среди могильщиков капитализма! ГРЕСЕ во всяком случае против попыток некоторых американских экономистов (Джэк Хиршклейфер, Гарри Беккер) применить «социобиологический ключ» ко всей социально-экономической жизни общества. Ни в коем случае, возражают «новые правые»: только к области культуры! Но как тут не задаться вопросом: да где же проходит эта граница между культурой и экономикой?

За десять лет — из безвестности на интеллектуальный Олимп. Чем объясняется такой успех? Какой стратегией проникновения? Каким образом, встреченные общественным мнением хотя и с интересом, но скорее враждебно (приписывали же им косвенную вину за террористические акты неофашистов), они давным-давно преодолели тот порог неприятия, сделались своими людьми в газетах, журналах, издательствах, студиях, на университетских кафедрах?

Даже после того как произошло размежевание между различными группами «новых правых», их влияние не только не упало, но продолжало расти.

Попробуем разобраться в этом. Феномен для Франции по сравнению с другими странами Европы тем более заслуживающий внимания, что государством управляют социалисты, но умами заправляют правые, среди которых весьма влиятелен голос «новых правых». Еще совсем недавно было наоборот: Пятой республикой четверть века управляли правые, но в культурной, интеллектуальной жизни тон задавали левые, причем среди них довольно громко заявляли о себе «новые левые». Когда большинство избирателей наконец пошло за левыми и доверило им власть, оказалось, что к этому моменту от них ускользнула идеологическая инициатива. Вот это и подчеркивает постоянно Ален де Бенуа: сначала завоевание умов, потом завоевание власти.

В 1983 году, когда идеологическое контрнаступление правых уже привело к поправению общественного мнения, на страницах газеты «Монд» прозвучал вопрос: что же молчат левые интеллектуалы? Кое-кто из них почувствовал себя задетым. Вспыхнула и быстро угасла дискуссия. И вот, когда 80-е ушли в историю, стало очевидно, что, в то время как справа, особенно с правого края, общественное мнение оказалось буквально наэлектризовано новыми, хотя и весьма эклектичными идеями, слева пробежало лишь несколько слабых интеллектуальных разрядов.

Левым просто нечего оказалось положить на весы, куда «новые правые» бросили пудовую гирю.

Но что же в той гире? Стоит внимательно разложить ее на граммы, и мы увидим странную метаморфозу крайне правых: да они, никак, полевели?! Сурово осуждают колониализм, национализм, антисемитизм, тоталитаризм и, конечно, фашизм. Группа Алена де Бенуа при этом дала такую глубокую и содержательную критику язв нынешней западной цивилизации, что левым оказалось нечего ни дополнить, ни возразить.

«Итак, — пишет Ален Ролла, один из самых заметных исследователей правых движений в современной Франции, — «новые правые» произвели почти безответную атаку на труды Жан-Жака Руссо, на идеологию прав человека, на христианскую концепцию вселенной, на общество потребления, на «социалистическое государство-спрут», на «либеральное государство-страж», на культ экологии, противопоставив философии гуманизма ницшеанского человека и античных героев… Как бы осуждая любые формы расизма, они не исключают возможность существования одной его особой разновидности — расизма интеллектуального. Ваше право на ксенофобию оправдывается всего-навсего тем, что вы непохожи на других… И после всего этого «новые правые» еще удивляются обвинениям, что, помогая обновить идеологию нацизма, они играют с огнем, а вместе с отменой христианства подрывают сами основы западной цивилизации».

И действительно, их главный проект, связанный с призывом вернуться в прошлое, повисает в воздухе. Смесь утопии с реальностью, конструктивной критики с идеологическими абстракциями, рационального с иррациональным, осуждение кулачного насилия и тут же — проповедь насилия интеллектуального, все это вместе с трепетным уважением к общественному порядку, государственным институтам, парламенту, конституции и даже Библии, столько раз преданной анафеме, — таков идейный багаж «новых правых», в котором разные политические группы и партии, в том числе праворадикальные, могут выбрать что-то по своему вкусу. Вызывая тени прошлого, «новые правые» пытаются облечь их в плоть будущего — именно это более всего и настораживает.

К счастью, во Франции нашлись новые силы, которые не ушли от спора с ними — ни от научного, ни от идеологического.

В Национальном институте демографических исследований я встретился с заведующим отделом генетики Альбером Жаккаром. Во Франции именно он возглавил борьбу против социобиологни и ее использования «новыми правыми» и ультраправыми, так же как в Америке биологи Стефен Гоулд и Ричард Левонтин. Что заставило этого крупного ученого броситься в политическую борьбу? Его лицо, обрамленное седой бородкой, встречаешь повсюду: в газетах и на телевидении, в движении «Призыв ста»[61] и Национальном комитете по этике, на симпозиумах католиков и коммунистов, на научных коллоквиумах…

— Я не принадлежу ни к какой партии, — тихо говорит он, — и никогда не принадлежал. Я католик, был им и остаюсь, что не мешает мне находить замечательные вещи у Маркса. Всю жизнь я был ученым-затворником, которого, кажется, ничто не могло оторвать от стола. И вот вдруг такая метаморфоза… Знаете, почему она произошла? Сейчас я четырежды дед… Вот с этого все и началось: когда я стал дедом, вдруг мне представилось, что то, о чем кругом говорят, может произойти на самом деле, — я имею в виду ядерный конфликт. Став отцом, я меньше ощущал эту тревогу, став дедом, ощутил ее очень глубоко. Постепенно мне становилось ясно, что дело не только в бомбе, которую однажды может бросить какой-нибудь маньяк. К этому объективно может привести и постепенное нагнетание расистских идей в обществе! Вот почему мало лишь участвовать в антивоенных манифестациях — нужно прежде всего разоблачать идеи, опасные для общественного здоровья. За последние два года[62] я не опубликовал ни одной новой научной статьи, но, знаете, особого сожаления и не испытываю, настолько важной мне кажется сейчас именно эта общественная просветительская работа…

— Да у вас что ни год выходит по книге! — возразил я. — Вот только за два последних года: «Создать человека», «Наследие свободы»…

— Вы их прочли? — спросил он.

— Да. Они со мной и все в закладках.

— Скажите честно, трудно понимается текст?

— Временами… Но ведь это же наука.

— Видите ли, я поставил перед собой задачу донести ее до рядовых читателей. Сейчас мне это кажется важней, чем родить еще несколько научных теорем или формул. Спекуляция «новых правых» на социобиологии меня потрясла. Спорить с ними напрямую — значило бы опуститься до их лженаучного языка. Я предпочитаю обращаться к общественности.

— Итак, на исходе XX века наука все еще продуцирует расистские теории?

— Боюсь, что она и не перестанет этого делать и тем более не переведутся охотники приспосабливать ее открытия для своих идеологических нужд. В 60-х годах американский антрополог Кун заявил, что человеческие расы образовались не одновременно, а последовательно в разных местах Земли, и этот процесс, прошедший пять этапов, привел к образованию пяти рас. Старшей из них объявлялась раса «кавказоидов», к которым Кун отнес и европейские народы, младшей — раса «конгоидов», то есть предков нынешних африканцев. Если возраст первой, по Куну, составлял 250 000 лет, то возраст второй — всего 40 000. Иными словами, уроженцы Африки, по этой теории, оказывались отброшенными в историю на 200 с лишним тысяч лет назад по сравнению с «лучшей» расой современного человечества и только-только выходили из своего «неандертальского возраста»! Ученые тщательно перепроверили систему доказательств Куна и убедились, что он произвольно датировал человеческие останки, найденные на территории Замбии и Кении. В энциклопедии «Британика» эта теория теперь приводится как образец научной недобросовестности.

— Еще в фашистской Германии ученые, называвшие себя расиологами, настаивали на понятии «чистой расы», но дальше мистических толкований продвинуться не смогли. «Кровь», «протоплазма», «земля», «голос предков» и т. д. Ни исчислению, ни проверке все это не поддавалось, вот и пришлось ограничиться описанием чисто внешних признаков расы. Что значит «чистая раса» на языке современной генетики?

— Для генетики «чистая» раса означает «бедная» раса, чей генофонд истощается и ведет ее к вырождению. Мы наблюдаем за одним таким племенем в Индонезии, которое вот уже в течение шести веков обходится без вливания свежих генов со стороны. Племя стало «генетически чистым», а значит, биологически обреченным! Напротив, именно генетическое богатство сулит любой человеческой группе процветание. И если все еще находятся люди, толкующие об «избранных», «чистых» расах, то это попросту неучи. Социобиология так и не смогла обосновать понятие «генетической расы», концепция расы остается понятием исключительно антропологическим.

— Но если генетика не видит биологических границ между расами, почему их констатирует психология? Почему ряд американских психологов, начиная с Артура Йенсена, изобретателя пресловутых «коэффициентов интеллекта», так настойчиво подчеркивают интеллектуальную дистанцию между белым и черным населением США?

— Для генетика понятие «черной» и «белой» рас абсолютно произвольно, ибо он классифицирует людей в зависимости от умения их организма вырабатывать меланин — субстанцию, которая делает их кожу черной. Эта способность организма связана с деятельностью крайне мизерного числа генов, в то время как у человека их десятки тысяч. Короче, генетикам тут попросту не о чем спорить. Что касается американских психологов, они утверждают, что средний «коэффициент интеллекта» у черного населения страны на 15 процентов ниже, чем у белого. Допустим. Но что такое этот самый коэффициент интеллекта, КИ? Средняя цифра, полученная в ходе теста, в лучшем случае свидетельствует о приспособленности человека к определенной культуре, а отнюдь не о его уме как таковом. Тест на КИ — это проверка испытуемого на быстроту ответа, заготовленного испытателем, на его способность к конформизму, к подчинению, в то время как истинная сила ума состоит не в ответах на вопросы, а в умении вопросы ставить, не в умении ответить «да», а в умении ответить «нет». Таким образом, американские психологи констатируют не врожденный «коэффициент интеллекта» своих черных сограждан, а социологическую ситуацию, к которой они действительно приспособлены хуже белых. Вместо того чтобы сделать эту ситуацию равной для обеих групп, упрямо навязывается тезис о врожденном КИ, который к тому же как минимум на 80 процентов будто бы передается по наследству. Но тут уже психологи вступают в область генетики и… увязают в ней. Повальное увлечение тестами в США после резкой общественной критики уменьшилось, однако под разными видами они продолжают процветать. И вот тут-то, как бы в качестве запоздалого подтверждения пользы такого рода тестов, и явилась социобиология.

— В чем ее центральный тезис?

В том, что главным творцом жизни провозглашается не личность, не человек, а ген. В том, что все духовное в человеке — его разум, способность мыслить, совершенствоваться — сводят к чисто биологическим функциям, к деятельности «эгоистичных генов». Задним числом как бы подтверждается и гипотеза о КИ: если интеллект передается по наследству, то деление людей на «элиту» и «быдло» нерушимо, извечно, этому порядку, мол, интуитивно подчинялись поколения предков, а поколениям потомков дан шанс следовать ему сознательно, «научно». Идеальная философия для «новых правых»! Ведь раньше они находили вдохновляющую их модель только в далеком прошлом, у своих мистических предков, и выглядели полными ретроградами, зовущими мир назад. Теперь, опираясь на социобиологию, которая в их представлении идеально связывает прошлое и будущее, они уверяют, что ратуют за вечный, самой природой предустановленный порядок. Социобиология, как наука, имеет право на жизнь в той своей части, которая касается животного мира. Я знаю Уилсона и ценю его как энтомолога. Но механически соединив животный и человеческий миры, Уилсон тем самым превратил человека разумного опять в человека-животное, зачеркнув его способность к самоорганизации. И дал возможность поставить науку на службу идеологии антигуманизма.

Споры вокруг «новых правых» во Франции теперь поутихли. Значит ли это, что идеологическая битва закончена? Альбер Жаккар считает, что есть две причины не складывать оружия. Ведь «новые правые», вчера всего лишь модные философы, сегодня все чаще обнаруживаются в коридорах власти, на ключевых политических и государственных постах. Позади лишь инкубационный период новой идеологии.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Уезжая в 1987 году из Франции после многолетней корреспондентской работы, я удостоился приглашения на обед от имени депутата Национального собрания от Нормандии Пьера Годфруа. Итак, в наших бокалах редчайшее («Депутатское») вино, и Годфруа с чувством говорит:

— За наш общеевропейский дом!

Да простит меня строгий отечественный читатель, тем более что сама формулировка тоста вынуждала меня и здесь, на другой половине Европы, вспомнить про царивший тогда дома запрет, — каюсь, каюсь… Годфруа засмеялся:

— Уверен: когда мы с двух сторон построим общеевропейский дом, то на столе в этом доме будет и вино… — Он достал из папки желтую книжицу и протянул мне. — Я надписал вам свою книгу «Наша европейская родина». Откройте, где закладка; французский историк Луи Рео, на которого я ссылаюсь, утверждал, что в истории Европы было четыре «высоких эпохи универсализации». Вот они: orbis romanus[63] в древние века, ordinatio ad unum[64] в средние века, французская пан-Европа в эпоху Просвещения и Рабочий Интернационал Маркса, Бакунина, Жореса, Ленина. По разным причинам все они не преуспели. Мой тост — за пятую высокую попытку объединить Европу: начатая де Голлем, она сегодня нашла талантливого продолжателя в лице Горбачева.

— Но раз были «высокие эпохи», то, значит, были и «низкие»?

— Конечно! Их было даже больше. В сущности, моя книга — это история европейского эгоизма, не преодоленного до сих пор. Кстати, вы знаете, где находятся ключи от Бастилии?

Я пожал плечами: нет.

— В Америке! Париж послал их в подарок Джорджу Вашингтону. Ему их отвез Томас Пэн, англичанин, создавший проект американского парламентаризма. Дайте-ка книгу на минуту… Вот прочтите: «Однажды по модели Соединенных Штатов Америки будут созданы и Соединенные Штаты Европы. Джордж Вашингтон».

Я поразился: как, идея Соединенных Штатов Европы существовала уже тогда?

— Даже гораздо раньше! Если быть точным, она родилась семь веков тому назад. Мой земляк из Нормандии католический философ Пьер Дюбуа еще в XIII веке выдвинул проект объединенной Европы как конфедерации католического Запада и православного Востока с единым парламентом, на равноправных началах. Но именно равноправия не хотел католический Запад. Вот почему он не пришел на помощь христианской России, истекавшей кровью в борьбе с монгольскими ордами. Потом церковь поддержала проект англо-французской конфедерации, которая была завуалированным планом английской экспансии в Европу. Этот план сорвала Жанна д’Арк, за что клерикалы и сожгли ее на костре. А ровно через двадцать два года, в 1453-м, под ударами турок пал Константинополь, и на том закончилась эпоха ordinatio ad unum. В следующий раз Европу разбудила уже Великая французская революция…

Он предложил мне совершить экскурсию по Национальному собранию: нашего диалога это не прервало. Даже наоборот: статуи, картины, мемориальные таблички на каждом шагу невольно погружали в историю, далекую, но живую.

— Вы спросили про «низкие» эпохи в истории Европы, ну, так загибайте пальцы. Древний Рим, несмотря на свою цивилизаторскую миссию, выступал угнетателем других народов — и потому погиб. Лозунги свободы, которые Наполеон похитил у Великой французской революции, не смогли обмануть большинство европейцев — они разгадали его агрессивные замыслы. В 1815 году Венский конгресс провозгласил Священный Союз монархов Европы. Именно он, Священный Союз, просуществовавший больше ста лет, утопил в крови Парижскую коммуну и первый Рабочий Интернационал Маркса — Бакунина. Гитлер обманул национал-социализмом только Германию и часть Европы — его притязания на мировое владычество не сбылись и сбыться не могли. Вот это и были «низкие» эпохи. Послушайте, я, католик и голлист, должен признать, что наибольшей притягательностью не только в XX веке, но и вообще в истории Европы обладал ленинский интернационализм… И знаете, о чем я порой думаю? Ведь Сталин дискредитировал ленинские идеи социализма и интернационализма, придал им настолько экспансионистский характер, что это в точности напоминает мне то, как церковь в средние века вывернула наизнанку идею христианского братства Пьера Дюбуа.

Мы вошли в святая святых — зал заседаний Национального собрания. В нем было безлюдно и тихо. «Перерыв истории на обед», — пошутил я. «Парламенты любят работать по ночам, — в тон ответил Годфруа. — Про обеды помним, про ужины чаще забываем».

В августе 1954 года в этом зале, быть может, решалась судьба Европы и мира. Оглядываясь на то далекое уже событие, невольно задумываешься: почему первая же послевоенная попытка создать «единую Европу» привела тогдашний политический класс Запада опять к идее кулака? Французскому парламенту первому предстояло высказаться «за» или «против» создания Европейского оборонительного сообщества (ЕОС). «За» означало бы ремилитаризацию Западной Германии, вызов народам, которые, разгромив фашизм, сами еще далеко не залечили ран…

И тут у нормандского фермера Пьера Годфруа возникало немало сомнений, потому что он-то знал, что такое война. Военнопленный в Германии. Побег. Пойман и отправлен в концлагерь строгого режима — неделю везли куда-то на Восток. Разобрался уже на месте: где-то подо Львовом, концлагерь в местечке Городок. Опять совершил побег. Он уже перевалил через Карпаты, когда его настигла погоня… На сей раз упрямого нормандца заслали во «Львовский шталаг» — лагерь для смертников, откуда убежать было невозможно. Но он убежал! И эта третья попытка, наконец, оказалась удачной. В свою деревушку Лест он принес на подошвах ботинок землю всей Европы — украинскую, венгерскую, болгарскую, итальянскую… Написал книгу о пережитом. Она и стала его первым шагом в политику, в которой он уже сделал свой выбор: голлизм.

Вот почему автустовскими вечерами 1954 года фермер Пьер Годфруа с замиранием сердца сидел у приемника, слушая прямые трансляции из Национального собрания.

— Проголосовав против ЕОС, Франция поставила Европу перед новым выбором. Каким? Я это понял много позже, когда предпринял свое второе путешествие по Европе — на сей раз в ее историю. Так вот, вся история Европы, если хотите, это история борьбы двух разновидностей эгоизма: центробежного и центростремительного. Первый я называю «эгоизмом Эллады»: древние греческие государства в роковую минуту умели объединиться против персов, но потом снова дробились и поднимали меч друг на друга. А второй — это «эгоизм Рима»: подмять всех под себя, навязать свою волю, свой миропорядок. Великий Рим нес свободным народам не столько просвещение, сколько идею классового общества, рабства. Сколько раз это повторялось в судьбе Европы в том или другом варианте в самые разные века! Наш континент похож на большой муравейник малых народов, никогда не умевших жить единой семьей. Трагедия европейской болезни — в причудливом переплетении «римского» и «эллинского» эго…

— А может быть, третьего и не дано?

— Ну кто вам сказал? Человечество растет и мудреет. Вы думаете, на пустом месте родилась деголлевская идея Европы от Атлантики до Урала? Да сотни светлейших умов, людей, которых мы почему-то зовем утопистами, думали над этим!

По книжке Пьера Годфруа можно составить внушительный список тех, кто с далеких времен выдвигал идею «объединения Европы». Вот, например, король чехов Йиржи Подебрад. Через десять лет после падения Константинополя он предложил создать христианский европейский союз против турок и одновременно разработал интереснейший проект нового европейского устройства с общим парламентом всех стран. Кто его тогда в Европе поддержал? Всего два государства: Польша и Венгрия.

А французский король Генрих IV задумал европейскую республику из пятнадцати штатов, с политическим советом во главе, куда каждая нация делегировала бы своих избранников.

Томас Пэн, «крестный отец» Соединенных Штатов Америки, вслед за проектом ее конституции взялся разрабатывать проект для Соединенных Штатов Европы, куда включил не только Россию, но даже Турцию.

— Во всех этих проектах, — говорил Пьер Годфруа, — чувствуется влияние трактата Пьера Дюбуа «О возвращении земли обетованной». Но вот парадокс: чем просвещеннее становилось человечество, чем больше накапливало оно индустриальных сил, тем больше удалялось от своей мечты. Особенно в Европе. Капиталистическим странам достало сил, чтобы надолго изолировать вашу революцию в одной стране. Но и вам хватило сил, чтобы разбить самую черную, фашистскую орду. Квиты. Статус-кво. И чем иным была «холодная война», как не попыткой сломать этот статус-кво? В августе 1954 года Европа устами Франции сказала «нет» войне. Парламенты других стран не стали даже голосовать за Европейское оборонительное сообщество: без Франции око не имело смысла. Так впервые за свою историю Европа отбросила «римское эго». Но и жить раздробленно, как эллинские острова, наши страны больше не могли… Вот почему вместо Европейского оборонительного сообщества родилось Европейское экономическое сообщество, что представляло собой, если хотите, половину пути от Атлантики до Урала…

— Ну, а НАТО? — спросил я и спешно добавил: — А Варшавский Договор?

— НАТО — союз атлантический, и кто же, как не де Голль, вывел из его военной структуры Францию, при этом всячески укрепляя ЕЭС? Пожалуй, это было началом нашей европейской перестройки. Помяните мое слово: логика вашей перестройки приведет вас, во-первых, к поиску контактов с ЕЭС, во-вторых, к уменьшению вашего военного присутствия в соседних восточноевропейских странах, что поставит перед новым выбором и наш Атлантический союз…

Он провидец, депутат Пьер Годфруа: все это уже произошло или происходит!

Когда мы снова увиделись через три года — Эйфелева башня, разодетая, словно елка, светилась на весь Париж цифрами «1990», — Годфруа снова поднял бокал «Депутатского»:

— Итак, «пала» и Берлинская стена… Пусть это будет тост за Европу!

«История есть выбор между коммуникациями и катастрофой», — сказал однажды лауреат Нобелевской премии, создатель международной организации по защите прав человека «Эмнисти интернэшнл» Шон Макбрайд. Мы когда-то с этой организацией, мягко говоря, не дружили. Она обличала нас, мы — ее. Я встретился с Макбрайдом как раз в тот момент, когда у нас дома только что было произнесено слово «перестройка».

— Да, — рассуждал он, — свою мысль об истории как выборе между коммуникациями и катастрофой я высказал когда-то очень давно, но с каждым годом убеждаюсь, что она становится все актуальней. Либо страны и люди научатся понимать друг друга, либо процесс исторического развития будет прерван ядерной катастрофой. Под коммуникациями, как видите, я понимаю не просто средства связи, а прежде всего способность к взаимопониманию, силу общественного мнения. Мне очень хотелось бы, чтобы начатая в Москве перестройка выбрала путь коммуникаций с миром.

Шон Макбрайд умер, но, думаю, он успел убедиться: да, мы сделали именно этот выбор. Предложенному им понятию «коммуникаций» оказались созвучны идеи, рожденные новым мышлением Москвы, прежде всего признание приоритета общечеловеческих ценностей.

Увы, мы сами долго были повинны в слабой обратной связи с внешним миром. Донельзя идеологизированная внешнеполитическая доктрина привела к тому, что из символа страны, разгромившей фашизм, освободившей Европу от его черных орд, мы, сами того не заметив, превратились в держателя узды — чего стоила одна лишь концепция «ограниченного суверенитета», навязанная нами странам Восточной Европы! Через двадцать один год после ввода войск Варшавского Договора в Прагу Москва, вместе с Берлином, Будапештом и Варшавой, принесла извинения чехословацкому народу. Догматизм и идеологическое мессианство, перенесение концепций классовой борьбы на сферу международных отношений, приверженность тезису о борьбе двух систем как доминирующей тенденции мирового развития — все это тяжкое наследие сталинизма давно оборачивалось против нас самих и вооружало наших недругов. Конфронтация считалась закономерностью. Сближение — опасностью.

Новое политическое мышление, предложенное Москвой в середине 80-х, за минувшие с той поры годы во многом преобразило мир. Осуществляется процесс ликвидации ракет средней и меньшей дальности Советского Союза и США. Создаются условия для разрешения фундаментальных политических противоречий по оси Запад — Восток, а это важнейшая предпосылка улучшения ситуации и на направлении Север — Юг. Оздоровление международных отношений, их демократизация были бы невозможны без коренных изменений во внутренней и внешней политике СССР, без взятого им курса на деидеологизацию межгосударственных отношений. Такова реальность современной истории, все значение которой постигнут, наверное, лишь наши внуки в третьем тысячелетии новой эры.

Да, эра действительно новая! Как ни много у нас своих внутренних проблем, мы чувствуем себя увереннее в мире, обретающем равновесие. И я закончу тем, с чего начал эту книгу, — беседой в Европейском парламенте, — чтобы теперь уже взглянуть не в прошлое, а в будущее.

— Величайшее достижение западноевропейской интеграции состоит в том, что за тридцать лет существования Европейского экономического сообщества и его политических институтов окончательно преодолены вековые конфликты наций, — сказал мне в Люксембурге генеральный секретарь Европейского парламента Джузеппе Винчи[65], — и уже создан стабильный демократический механизм, дающий надежду на то, что постепенно мы изживем и «малые» национальные конфликты.

— У нас в Европе еще около тридцати острых этнических конфликтов, — продолжил депутат Европарламента от Бельгии социалист Жозе Аппар. — Я думаю, однако, что лет через тридцать — пятьдесят они будут изжиты. Обычно столько времени и требуется, чтобы кардинально изменился образ мыслей людей. Но что еще дает мне уверенность говорить это? Посмотрите: где в Европе возникают региональные конфликты, столкновения на языковой почве? Там, где федерализацию, автономизацию подменяют слегка припудренной децентрализацией. При всем при том возможности федерально-автономной системы в рамках одной страны, конечно, ограничены по сравнению с возможностями сообщества. До 1979 года в Европарламент чисто механически делегировались депутаты из национальных парламентов. Заметной роли в жизни Европы он не играл. Зато с переходом к прямым всеобщим выборам картина резко изменилась: парламент в гораздо большей степени стал представлять граждан Европы. Но и это не конец…

А ведь он говорит, по существу, о том, как «римское» эго примирить с «эллинским». Никакими государственными циркулярами не вычертить ни «единой», ни «общей» Европы без живого сплетения интересов всех ее граждан от Атлантики до Урала. Движение к объединению Европы продолжается. И, глядя в даль истории, я вижу, как исчезают коричневые пятна с лица Европы и всей Земли.

Примечания

1

См. Бессонов Б. Фашизм: идеология, политика. — М., 1985. — С. 5.

2

Несколько лет назад она стала именоваться Итальянское социальное движение — Национальные правые силы (ИСД — НПС).

3

В ответ на одну из моих публикаций в «Литературной газете».

4

В Западной Европе годовщина Победы во второй мировой войне отмечается 8 мая.

5

Чеэаре Беккариа (1738–1794) — итальянский юрист.

6

Иеремия Бентам (1748–1832) — английский юрист.

7

Калюир — пригород Лиона.

8

Военная организация Сопротивления на юге Франции.

9

Одно из названий французских партизан во время второй мировой войны.

10

Г. Деффер — будущий мэр Марселя, социалист, министр внутренних дел в 1981–1983 годах.

11

Документ приводится с сокращениями по Paris Match. — 1983. — 4 mars.

12

В дивизию СС «Карл Великий», формировавшуюся из иностранцев, входили и французы.

13

Этим термином нацистские теоретики обозначали уроженцев запада Европы — центральной и западной Франции, северной Италии.

14

Lumsden С., Wilson Е. Le feu de Promethee. — Paris, 1984. — P. 48.

15

Servicio especial de seguridad (SES) — так после успешного военно-фашистского путча 1980 года стала называться секретная политическая полиция, ядро которой Барбье сколотил еще при президенте Банцере в начале 70-х. Название, конечно, было выбрано не случайно — СЕС так напоминает СС!

16

Имеется в виду Международная лига по борьбе с расизмом и антисемитизмом (ЛИКРА), действующая в Париже. Беата Кларсфельд является ее активисткой.

17

Перевод этой книги был выпущен издательством «Прогресс» в 1984 году, а в 1987 году увидела свет в СССР автобиографическая книга В. Александрова «На чужих берегах». Он автор более 30 книг, многих сценариев для художественных фильмов и документальных телевизионных лент. Созданный французским режиссером Рене Клеманом по сценарию В. Александрова фильм «Проклятые» был удостоен Золотой пальмовой ветви Каннского кинофестиваля. Фильм рассказывает о нацистских преступниках, бежавших в Латинскую Америку.

18

Эта книга была написана в соавторстве с западногерманским историком Жозефом Биллигом и вышла в свет в 1969 году.

19

Национал-демократическая партия «второго Адольфа» — Адольфа фон Таддена.

20

Христианско-демократический союз, партия тогдашнего канцлера ФРГ К.-Г. Кизингера.

21

Литературная газета. — 1983. — 16 марта (статья была написана для «ЛГ» в связи с «делом Барбье»).

22

Поскольку слова «Блоубэк» не найдешь ни в одном английском словаре, надо пояснить, что оно на шпионском жаргоне означает «неожиданный негативный эффект внутри страны от тайных операций за границей». О секретном плане, который был обозначен этим словом, широкой публике стало известно только в 1988 году, когда в США вышла книга Кристофера Симпсона «Блоубэк. Вербовка Соединенными Штатами нацистов и ее воздействие на холодную войну».

23

О «нелегальной армии Черчилля», в которую вербовались военнопленные солдаты вермахта под командованием прежних боевых командиров, рассказал в опубликованной в ФРГ книге «В стане врага» (1986 г.) разведчик-антифашист Хайнц Фельфе. Более 10 лет он работал в зарубежном отделе Главного управления имперской безопасности (РСХА) фашистской Германии, затем в перешедшей к американцам «организации Гелена» и, наконец, в Федеральной разведывательной службе (БНД), образованной в апреле 1956 года. Фельфе, оказавшийся в английском лагере для немецких военнопленных, был в числе тех, кто помог разоблачить закулисную деятельность Интеллидженс сервис по воссозданию новой боеспособной нацистской армии.

24

Досье С. Кларсфельда.

25

«Лебенсборн» («Источник жизни») — одна из секретнейших нацистских организаций «третьего рейха», основанная в 1935 году по приказу шефа СС Гиммлера в Мюнхене и Штайгеринге (деревушка под Мюнхеном). Позже центры «Лебенсборн» были созданы еще в 12 населенных пунктах Германии, возникли они и в оккупированных странах Западной Европы. На средства СС «Лебенсборн» содержал «дома встреч» для офицеров СС и молодых женщин «высшего арийского типа», клиники, родильные дома, детские приюты. «Родить ребенка фюреру» — так преподносилась патриотическая задача этого внебрачного нацистского института. После трехмесячного содержания в клинике «суперарийские» младенцы передавались на воспитание в «арийскую семью» и заносились в специальные списки СС. К концу войны «Лебенсборн» вырастил около 100 тысяч «безгранично преданных фюреру» детей, которым предназначалось в будущем заселить новые завоеванные территории.

26

На западе Польши, у границы СССР.

27

Виктор Александров был аккредитован на процессе как военный корреспондент США. Писал в журналы «Кольере» и «Тайм», выполнял задания ряда балканских газет и журналов.

28

См. Литературная газета. — 1983. — 16 марта.

29

Одна из мелких неонацистских группировок.

30

Chairoff Р. Dossier neonazisme. — Paris, 1977. — Р. 199.

31

См. Бланк А. С. Старый и новый фашизм. — М., 1982.— С 235–237.

32

Ferrand S. Les hommes de main. — Paris, 1981.

33

Имеется в виду принадлежность к Иностранному легиону, формируемому из наемников, известных своими крайне правыми взглядами.

34

«Пульки» — франки (жарг.).

35

Кирпич — 10 тысяч франков (жарг.).

36

Кол — 100 тысяч франков (жарг.).

37

ОАС — военно-фашистская нелегальная организация ультраколониалистов, существовавшая в Алжире и во Франции в 60-х годах. Основана во время национально-освободительной войны алжирского народа (1954–1962 гг.) с целью не допустить предоставления Алжиру независимости.

38

Ж.-Л. Тиксье-Виньянкур в 1965 году был кандидатом крайне правых сил в президенты Франции, собрал немногим более 5 процентов голосов.

39

ГРЕСЕ — Группа по исследованию европейской цивилизации, один из основных политических клубов «новых правых» в Париже.

40

Римский клуб — неправительственная организация, объединяющая ученых — специалистов в области естественных, технических и гуманитарных наук, а также общественных деятелей и представителей деловых кругов из различных стран мира. Основан в Риме в 1968 году. Общее число его участников не должно превышать 100 человек. Главная форма деятельности — проведение крупномасштабных исследований, прежде всего в социально-экономической области. Уже первый доклад Римского клуба «Пределы роста» (1972 г.) привлек широкое внимание мировой общественности к проблемам истощения запасов сырья на планете. Авторы этого и других докладов выступают за предотвращение новой мировой войны, сокращение вооружений, мобилизацию усилий человечества на решение глобальных проблем и т. д.

41

«Клуб жизни», как сообщается в одном из его рекламных проспектов, «основан Хельгой Цепп-Ла-Руш в октябре 1982 года и действует на четырех континентах, стремясь собрать под своей крышей лучшие политические, научные, профсоюзные, промышленные, религиозные и нравственные силы стран Севера и Юга». Противопоставляет себя Римскому клубу, который озабочен якобы исключительно проблемами развитых стран. «Клуб жизни» пропагандирует «новый экономический порядок роста и справедливости», основанный на передаче ядерной технологии слаборазвитым и развивающимся странам в качестве ускорителя их процветания.

42

Casus belli — повод к войне (мат.).

43

«Социалистическая рабочая партия» — малочисленная троцкистская организация в США. Пробыв в ее рядах более десяти лет и не добившись признания в качестве лидера, Линдон Ла-Руш в начале 60-х спровоцировал ее раскол и образовал неотроцкистскую мини-партию «Рабочая лига».

44

Трехсторонняя комиссия — влиятельное неформальное объединение представителей политических, деловых и научных кругов капиталистических стран. Официальными целями комиссии были провозглашены содействие сотрудничеству между США, Западной Европой и Японией для решения стоящих перед капиталистическим миром проблем, изыскание эффективных форм совместной деятельности трех центров капитализма.

45

Это определение было предложено кандидатом исторических наук А. К. Гливаковским, указавшим на вопиющие противоречия в идеологии и непоследовательность в политике «рабочих партий».

46

В послужном списке летчика Г.-У.Рюделя, по германским источникам более 2500 боевых вылетов, уничтожение более 500 танков, потопление советского судна «Марат». В феврале 1945 года, в возрасте тридцати пяти лет, в бою над Одером был ранен, лишился ноги, но сиова возобновил боевые вылеты. Рюдель был награжден единственным в рейхе орденом, сделанным по приказу Гитлера специально в его честь. Добровольно сдался американцам. Активно работал после войны в подпольных организациях ветеранов СС в Аргентине и Испании.

47

Анри Филипп Петен — французский маршал, главнокомандующий французскими армиями в 1917–1918 годах, глава «правительства Виши», запятнавшего себя в 1940–1944 годах коллаборационизмом с Гитлером. В августе 1945 года был приговорен к смертной казни, замененной, однако, пожизненным заключением. Умер в 1951 году.

48

См. Rollat A. Les homines de I’extreme droite. — Paris, 1985. — P. 109–110.

49

Ibid. — P. 106.

50

Ibid. — P. 109–110.

51

См. Lumsden С„Wilson Е. Op. cit. — Paris. 1984. — Р. 49.

52

Ibid. — P. 37

53

См. Wilson Е. Sociobiology: The New Synthesis. — Cambridge, Massachusetts, 1975.

54

Цит. no Lumsden Си Wilson E. Op. cit. — P. 54–55.

55

В 1989 году Хофман был досрочно освобожден из заключения и тут же заявил в интервью, что «не намерен отказываться от своих убеждений».

56

«В здоровом теле здоровый дух!» (лат.)

57

Здесь использованы выдержки из книги В. Дарре «Раса. Новая знать, или Кровь и Земля» (см. Darre W. Die Rasse. Neuadel aus Blut und Boden. — Berlin, 1930).

58

Прошу читателя с доверием отнестись к тексту «лекции». В нее я включил фрагменты речей, действительно произнесенных на коллоквиумах ГРЕСЕ и заседаниях «Клуба настенных часов», выдержки из статей, опубликованных в журналах «Новая школа» и «Фигаро-магазин».

59

Domenach J.-M. Enquete sur les idees contemporaines. — Paris, 1981. — P. 86.

60

Это высказывание А. де Бенуа приводится в книге А. Ролла (см. Rollat A. Op. cit. — Р. 149).

61

«Призыв ста» — массовое движение французской интеллигенции за мир, развернувшееся в 1935 году по призыву ста видных общественных деятелей страны.

62

Наша беседа с А. Жаккаром состоялась в январе 1987 года.

63

Римский мир (лат.).

64

Всеобщий порядок (лат.).

65

Беседа с Дж. Винчи состоялась в 1988 году.

Content

Сабов Александр Дмитриевич «Экс» и «Нео»: разноликие правые

Александр Дмитриевич Сабов  «Экс» И «Нео»: разноликие правые

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЗАКОН И ПАМЯТЬ

ЗАГАДКА КАЛЮИРА

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ПАЛАЧА

ЗМЕЙ И ЗМЕЕЛОВ

СОЛДАТ, КОТОРЫЙ НЕ БЫЛ ГЕРОЕМ РЕЙХА

ОН РАССКАЗЫВАЛ О НАЦИСТСКОМ АДЕ

УЛЬТРАПРАВЫЕ И ИХ ПОДРУЧНЫЕ

ПОДРУЧНЫЕ

ЯНКИ И ТЕВТОНЫ

ПОСРЕДИ ЕВРОПЫ

ЛЕ ПЕН, ИЛИ 429 «Я»

ИДЕИ НАПРОКАТ

«ЭКС» И «НЕО» ИЗ МИСЬОНЕС ПОСАДАС

ВАЛЬТЕР ДАРРЕ И НОВАЯ ЗНАТЬ «ТРЕТЬЕГО РЕЙХА»

ИЗ БАГАЖА «НОВЫХ ПРАВЫХ»

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Примечания