Ольга Птицева

Весна воды

А знаешь, все еще будет

Южный ветер еще подует

И весну еще наколдует

И память перелистает

Вероника Тушнова

Работа над созданием произведения велась в Доме творчества Переделкино

© Ольга Птицева, 2025

© Оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

Я не уверен, что этой книге нужен отзыв или блёрб. Вы же наверняка прочли первую часть и хотите узнать, КАК ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ? (Если не прочли, скорее бегите читать «Двести третий день зимы»!)

Кап-кап-кап — то ли слезы, то ли весенняя капель — этот звук нарушает зимнюю тишину и предлагает задуматься, какова же цена приближения весны. Начало зимовья, репродуктивные ужасы, несколько очень неожиданных поворотов, продолжение историй любимых героев — и оглушающий финал. Птицева вложила в книгу столько нежности и надежды, сколько могла, и это уже больше, чем мы ожидаем, но меньше, чем хотелось бы, и, увы, тут есть какая-то странная, несправедливая правда.

Максим Мамлыга, книжный обозреватель

Один

Ночью, когда объявили зимовье, Тая оттирала с пальцев зеленку. В комнате пахло спиртом — он лучше всего смывал пятна с кожи. Рядом Лева еще положил тюбик с жирным кремом. Все — молча. За это молчание Тая была благодарна больше всего.

Верхний свет она выключила, села в кресло, намочила полотенце спиртом и принялась тереть. В теле разливались тепло и усталость. Ломило плечи, но не сильно. Весь день Тая вырезала из плотной бумаги листики разной величины. Простая и методичная работа. Обводишь карандашом много-много вытянутых овалов, потом вооружаешься ножницами — и вперед!

— Ненавижу это ваше рукоделие, — ворчал Шурка, мучаясь с ножницами. — Может, лучше просто пойти и разгромить там все?

— Где именно? — поинтересовалась Влада, расставляя по столу ряд флакончиков с зеленкой.

Шурка помолчал, размышляя.

— Да везде.

Влада хмыкнула, потянулась к нему и провела подушечками пальцев по его бритому затылку.

— Громила ты, Шурка, — сказала она с нежностью. — Но громить уже смысла нет. Нужно действовать умнее.

— Листы эти ваши мазюкать очень умно, ага.

— Листы, может, и не очень. А вот зеленые листы на зимнем дереве — очень.

— Детсад, — буркнул Шурка.

Тая могла бы поспорить с таким заявлением, но не стала. Вырезать листики и складывать их в стопку было все равно что медитировать. Через час пришел Лева с горячей еще пиццей, разложил ее по тарелкам, понаблюдал за кружком умелых ручек, но помощь не предложил. Засел в гостиной с ноутбуком и только пощелкивал оттуда клавиатурой.

— Не в духе? — тихо спросил Витя.

На встречу он пришел в жилетке, из нее торчала парочка ниток. Наверное, закончил перед выходом из дома и не успел отрезать. Тая схватила кончик, цапнула его ножницами. Витя ойкнул и отступил.

— Ряд разойдется, ты чего? — все таким же шепотом проговорил он.

Лева в гостиной отодвинул стул, Тая прислушалась к его шагам в коридоре. В спальню он заглянул с зажигалкой, протянул Вите.

— Прижги, — предложил он. — Чтобы не разошлось.

— Ну то есть ты не всю прослушку снял, да? — уточнила Тая, пока Витя копошился с ниткой.

Лева смотрел на нее, поджав губы.

— Вы тут так пыхтите и шепчетесь, что никакой прослушки не нужно, — наконец ответил он. — Конспираторы, блядь. — И ушел.

Дальше резали молча. Молча же мазюкали по бумаге кисточками, покрывая листья насыщенным изумрудом. Слишком ярким для настоящей листвы, но для высказывания самое то.

— Ты дерево выбрала? — спросил Витя, сгребая подсохшие листья в пакет из «Пятерочки».

К дереву Тая ходила днем раньше. Прошлась по скверу, поглазела на укутанных в теплое горожан. С неба падала острая мелкая крошка, минус был незначительный, скорее влажный холод, чем мороз. Под ногами расквасилось, хотелось горячего сидру и плакать. Тая поглядывала на здание, оно высилось над историческим центром. Не сталинская высотка, где Тая обитала последние годы, но давление ощущалось. Из окон партийцы могли наблюдать за жизнью сограждан. Как они оскальзываются на льду, как теряют перчатки, как пьют кофе из стаканчиков навынос и упрямо надеются на скорую весну — то шапки снимут, то пуховик поменяют на цветастое пальто, что за люди вообще? Зафиксировать, оформить, отправить куда следует. Дерево — невысокий, но разлапистый вяз — росло у велосипедной дорожки, прямо на краю газона, заваленного грязным снегом. Вязу отпилили тонкие ветки, и так он и стоял — инвалид с культями, абсолютно несчастный и голый. Именно то, что было Тае нужно.

— Кажется, достаточно, — задумчиво сказала Влада, пересчитывая пачки с озелененными листьями. — А то замучаемся клеить.

— Кстати, как? — подал голос Шурка, сам он давно уже развалился на кресле и в акте рукоделия не участвовал. — Не на клей же?

— Есть у меня один вариант, но вам он не понравится, — заявил Витя и вытащил из рюкзака пакет с пряжей.

Следующие два часа они методично дырявили листья и нанизывали их на разноцветные мохнатые нити.

— Каждый лист нужно закрепить двумя узелками, — занудствовал Витя. — Так удобней будет их развешивать, понимаете?

Спорил только Шурка, но беззлобно, и Тае начало казаться, что они все просто друзья. Собрались провести вечер вместе, договорились не вести сложные разговоры и вот уткнулись в мудреную настолку, чтобы не сорваться. И только нервно печатающий за стеной Лева не давал раствориться в этой сладостной иллюзии. Нужно было встать и поговорить с ним. Тая думала — вот еще один лист присобачу на нитку и пойду. Ну ладно. Еще один. Ну вот закончу сейчас этот кусок и пойду. Надо же побыстрее, я же для дела.

— Готово, — заключила Влада, закрепляя последний лист. — Наверное, тут двойным узлом.

Витя наклонился, чтобы завязать. Тянуть было некуда, но Тая осталась сидеть за столом. Сгребла получившиеся гирлянды в два шопера. На одном красным было отпечатано «НЕ ВРЕМЯ ПАНИКОВАТЬ», на другом вышит маленький желтый нарцисс. Тая погладила его пальцем, стежки приятно бугрились на хлопковой ткани.

— Тая, — позвал из гостиной Лева. — Подойди, пожалуйста.

Тая закусила губу. Глянула на остальных. Витя смотрел сочувственно, Шурка молча показал средний палец, Влада пожала плечами. Спасибо, очень помогли. Тая поднялась, зачем-то одернула край футболки, хорошо, что волосы не пригладила.

Лева сидел за обеденным столом. Вся комната — слишком большая, обставленная бездушной мебелью за хреналлион рублей, — словно бы обступала его, сдавливала, но не пускала в себя. Лева никогда не вписывался в их квартиру. В этом они с Таей были похожи.

— Ну? — спросила она, застыв на пороге.

Лева поднял на нее уставшие глаза. Мешки под ними были такими — хоть свежие трупы прячь. Лева молчал и смотрел. Тая не выдержала первой.

— Мы поехали, короче, — сказала она, раскачиваясь с пятки на носок и обратно.

— И как поедете? — поинтересовался Лева ровным голосом.

Тая мысленно добавила к количеству слов, что Лева сказал ей за последние два с половиной месяца, еще три штуки.

— Шурка с машиной, — ответила она. — Да мы быстро, там дел минут на двадцать всего.

— Он на служебной? — уточнил Лева.

Тая добавила в копилку слов еще три.

— Нет, сдал после дежурства, на обычной поедем.

Лева закрыл глаза, потер их пальцами, надавил, словно бы надеялся сам себя ослепить и не видеть всего этого кошмара. Папа всегда так делал, когда обдумывал что-то неприятное. Тая отвернулась. Лева еще посидел так и сдался. Поднялся с кресла.

— Только Шуркиной тачки там не хватало. Я вас отвезу.

— Перестань, ты же не хотел с нами… — начала Тая, но Лева ее уже не слушал.

Протиснулся мимо нее в коридор. Прохромал в гостевую спальню, которую давно уже все считали не гостевой, а Левиной. От вида его узкой спины и курчавого затылка сдавило в груди, Тая потерла кулаком под горлом и вернулась к остальным.

— Лева с нами, — сказала она и, не дожидаясь радостных восклицаний, ушла к себе переодеваться.

Три слоя одежды создавали ложное ощущение нормальности. Очередной холодный вечер после очередного холодного дня, ничего особенного. Просто засиделись с друзьями и решили добить замерзшие десять тысяч шагов. Сейчас отъедут в сторону парка. Вывалятся наружу и пойдут, бурча друг другу, что холодно и это тупо — шляться по зимней ночи, это тебе не августовские сумерки, как снегири не гири, ничто не гири, кроме гирь.

Тая крутила в голове их гипотетические диалоги, пока натягивала термобелье — гладкое и плотное. Папе привезли полюбопытствовать прямо с завода — новейшая разработка, хотите, есть легонькая совсем, а есть вообще чума — класс «хеви-энд-хот», выдерживает экстремально низкие температуры даже при отсутствии физической активности, Игорь Виктрч, хоть на минус тридцать покурить, хоть в снегу полежать, никаких проблем. Груня на протянутый пакет с комплектом даже не глянула. Тая распаковала, потрогала термослой — упругий, как надутая шина.

— И куда вы в таком, Игорь Виктрч? — спросила она. — Курить на леднике? Лежать в пещере этой вашей?

Отец отмахнулся. Но морозы только крепчали, от них зудела кожа на бедрах, и Тая начала присматриваться к лайтовому комплекту. Сел он как влитой. Обхватил ее тело, словно был сшит по специальным меркам. А может, так и было. Тая представила, как ночью в ее спальню проникают холодовики, чтобы бесшумно измерить полуобхват ее голеней. Хихикнула нервно, тогда ей казалось, что это злая шутка — и только.

— Флиску еще надень, — голос Левы выдернул Таю из воспоминаний.

Он стоял в дверях и смотрел спокойно и чуть встревоженно, почти как раньше. Тая замерла, чтобы растянуть этот момент. Но Лева уже отвернулся. И снова стал чужаком.

— Да там не прям дубак, — ответила Тая ему в скулу, скула предательски покраснела. — Но я надену, да.

Лева буркнул что-то себе под нос и скрылся в коридоре. Из зала доносились возбужденные голоса. Кажется, Владка затянула привычный спор, кто будет за рулем. Тая накинула поверх водолазки флисовую рубашку. Потянулась за трениками. Подумала, что Лева мог быть сколько угодно отстраненным, но забота пробивалась через слой его холода, как должны пробиться через ночь гирлянды из листьев, выкрашенных зеленкой.

Ехали к дереву молча. Лева даже слушать не стал Владкины возмущения, сел за руль и застыл там, пока они рассаживались. Тая по привычке бухнулась рядом с ним и только потом подумала, что привычки теперь не очень уместны, но не пересаживаться же? Так и сидели, смотря строго перед собой, пока на задних сиденьях пытались уместиться остальные.

Тая знала Левину машину до мельчайших потертостей. Собственно, почти все они были как-то да связаны с Таей. То она проливала кофе на обивку, то роняла горячую искорку с зажженной сигареты, то специально долбила кулаком по дверце, чтобы Лева немедленно выпустил ее, пес сторожевой, гребаный улан, вот бы ты сдох, выпусти, сука, я сейчас закричу. Лева сносил ее выходки стоически. Не жаловался, не огрызался, не хватал ее за плечи и не тряс, ведь она этого, очевидно, и добивалась. Хоть что-нибудь, чтобы прийти к папе и потребовать сменить надсмотрщика.

— Поехали? — спросил Витя с заднего сиденья, когда возня там утихомирилась.

И Лева тут же завел мотор. Они выехали с парковки, шлагбаум нехотя поднялся, пропуская машину Левы — он все еще оставался на должности сотрудника аппарата Партии холода, так что вопросов к его передвижениям возникнуть не могло.

Тая стискивала в пальцах холщовые ручки шопера.

«Не время паниковать, не время паниковать, не время паниковать», — крутилось у нее в голове. Хотя, кажется, было самое время. Они как раз выехали на проспект.

— Точку отметишь? — спросил Лева.

Тая потянулась к навигатору, смахнула карту в сторону головного департамента партии, плечом чувствуя, как осуждающе наблюдает за ней Лева. Потом не выдержала, глянула вскользь — тот не отрывался от дороги.

— И зачем точка, если уже понял куда? — спросила она.

Лева закрыл на мгновение глаза, ответил глухо:

— Чтобы ты сама осознала, что делаешь.

В горле перехватило, Тая прижала пальцы к впадине между ключицами. Три слоя одежды смягчили прикосновение.

— То есть ты думаешь, что я это все наобум делаю?

Лева наконец оторвался от созерцания пустого проспекта. Проговорил чуть слышно, глаза у него подозрительно заблестели.

— Лучше уж наобум. Продумывать такое — совсем пиздец.

Тая схватила ртом воздух. Сзади окончательно притихли и, кажется, сжались так, что даже сдавливать друг друга перестали. Но было не до них. Вообще не до чего было. Тая спросила на выдохе:

— Мы все еще про акцию говорим?..

Лева дернул щекой.

— Я так понял, для тебя теперь всё — акция.

Это было несправедливо. Это было жестоко. Тая это заслужила, конечно, но не так. Не при всех. Не наотмашь, плюсуя к жалкому списку произнесенных для нее слов череду таких — безжалостных и оскорбительных. Нужно было толкнуть его. Размахнуться и ударить. Плюнуть прямо ему в лицо.

— Может, музычку какую врубим? — невпопад спросил Шурка. — А то едем как на похороны.

И вскрикнул — это Влада ткнула его локтем под ребра. Тая сглотнула комок в горле и застыла, уставившись на пересечение двух полос. Они как раз свернули с проспекта в переулок, и точка, которую Тая отметила на карте навигатора, замаячила в двухстах метрах впереди.

— Вываливайтесь, — сказал им Лева, паркуясь у обочины. — У вас минут десять на все, не больше.

Тая рассчитывала минимум на двадцать пять, но спорить не стала. Камеры наружного наблюдения были повернуты в сторону департамента. Обрубленное дерево мало кого волновало. Не слепое пятно, конечно, но веник, под которым можно спрятаться, если ты мелкая и очень шустрая мышь.

— Раскидывайте по веткам, как гирлянду на Новый год, — внушал Витя. — Замахнулись — бросили, подтянули, замахнулись — бросили, подтянули.

— Жалко, только на нижние ветки получится, — пробормотала Тая, выбираясь из салона наружу.

Лева последовал за ней. Обошел машину и суетящихся вокруг нее, открыл багажник и вытащил складную лестницу. Всучил ее оторопевшему Шурке и так же молча вернулся в машину. Вся злость мгновенно скукожилась внутри Таи. Она приоткрыла дверцу, заглянула в душное тепло салона.

— Спасибо, — пробормотала она.

Но Лева ничего не ответил.

Лестницу тащил Шурка, и она недовольно лязгала креплениями на каждом его шагу. Рядом шел Витя и пугливо вздрагивал от каждого лязга. Еще и озирался. Влада отстала от них метров на пятьдесят и шагала, засунув руки в карманы длинного пуховика. Задержавшаяся у машины Тая смотрела теперь на них чуть со стороны, и зрелище это ее смешило и пугало с одинаковой силой. Разношерстные и подмерзшие, они все точно не тянули на звание акционистов года. Да и на компанию друзей посреди прогулки тоже. Были ли они друзьями, Тая не знала. На берегу знакомства договоренность была простая — так совпало, что мы познакомились и сошлись в одной болевой точке, давайте точку эту отработаем и разбежимся. Дурацкая формулировка, но какое-то время она действовала.

— Постарайся к ним не привязываться, — попросила Груня, убирая со стола чашки, оставшиеся после их первой общей встречи. — В таких делах личное всегда мешает проекту.

Она смешно называла их акции проектами, словно бы ожидала получить на руки папку с результатами и статистикой, когда дело будет завершено. Чтобы там были таблицы, выкладки и развернутая диаграмма. Сколько бюджета было освоено, сколько участников было вовлечено. И какие СМИ задействованы в освещении. Хотя вариантов становилось все меньше. Канал ЗИМ — «Заметки информационного министерства» — расширялся, заполняя все информационные ниши. Сторонние медиа стремительно закрывались, и даже цифровой след их затирался с пугающей тщательностью. Словно снежком засыпали, думала Тая, рыская по сети в поисках материалов об акциях, которые проводились когда-то, теперь и не вспомнить когда.

Три девушки заносят в центр изучения снежного покрова ведра свежего снега, опрокидывают их на пол, медлят немного, но все-таки достают тонкие скальпели и разрезают себе запястья. Алая кровь течет по их рукам и прожигает снежные куличики. Охрана скручивает девушек почти сразу. На руки акционисткам наложат швы и наручники, на них самих — жесткий срок за экстремистскую деятельность. Чтобы все поняли. Чтобы все испугались. И это сработало. Больше никаких упоминаний успешных акций Тая не обнаружила.

— Ку-вык-си, — повторила она название последней. — Кувыкси.

Утробное слово обозначало горячую оленью кровь, которой чукчи поливали снег в день Пэгытти — зимнего солнцестояния. Северные народы считали, что так они прогоняют зиму. У них получалось, у акционисток — нет.

— Слышишь, — окликнула Груня, — постарайся не привязываться.

— Не думаю, что я теперь способна на привязанность, — ответила Тая, допивая из тонкой чашечки остаток их вечернего чая.

Груня, постаревшая за месяц лет на десять, только головой покачала:

— Ты еще даже не представляешь, каким адаптивным бывает человек.

— Адаптивным — значит сволочным?

Эти их вечерние чаепития оставались рутиной, которую не смог смести даже ужас последних недель. Ноги сами несли Таю в гостиную ближе к девяти. Груня была уже на кухне — грела чайные пары, кипятила воду, выбирала сорт чая, вдыхая аромат из множества баночек.

Тая не любила чай — его терпкость, чувствительность к температуре воды и ее качеству, мудреность и медлительность. Куда проще залить на бегу кофейный дрип и выпить, не отрываясь от телефона. Груня так вообще не признавала никакие другие жидкости, кроме хорошего вина и чистой воды. Единственным, кто чай признавал, был папа. Привозил мудреные купажи, заставлял вдыхать их сухой дух и закатывать глаза, словно бы землистость и ферментированность правда могли быть удовольствием.

Вечером после похорон Тая долго стояла у дубовой полки, где папа хранил бесконечные банки и коробки своих запасов. Таю тошнило одновременно и от голода, и от любых мыслей о еде. Лежать в комнате было невыносимо, стеной та граничила с папиным кабинетом, эту близость Тая чувствовала кожей, каждой мышцей и всеми внутренними органами. Словно зуд где-то в глубине тела. Тая скребла живот и бедра, запускала пальцы под волосы и чесала с остервенением голову. Облегчения это не приносило. В кухне лучше, конечно, не стало. Но категория «лучше» в целом потеряла достижимость.

— Заварим? — спросила Груня, появляясь в дверях.

Тая молча щелкнула по панели чайника. Они пили золотые иглы — тонкие и острые чайные почки, покрытые золотыми ворсинками. Насыщенный до абрикосовости, чай чуть вязал язык. Тая глотала его, обжигаясь. Груня сидела напротив, в этом своем вдовьем платье — тяжелом, с длинным поясом и рукавами. На груди у нее висело кольцо на толстой цепочке. Тая старалась не смотреть ни на него, ни на Груню целиком. Они молча допили чай. Молча убрали чашки на поднос. Тая отнесла их в кухню, Груня перехватила ее на пороге:

— Если я могу тебя чем-то поддержать, то скажи. Я тебе теперь обязана.

Тая помнила, как ловко она вывернулась из рук Груни и в два прыжка по коридору оказалась с обратной стороны двери своей спальни. Порыв ветра швырнул ей в лицо пригоршню колючего снега и разметал воспоминания. Вместо кухни с папиной чайной полкой была ночная набережная и обрубленное голое дерево, возле которого Шурка уже возился с лестницей. Влада что-то говорила ему на ухо, он только плечом дергал. Витя же начал вытаскивать из пакетов гирлянды. В тускловатом свете фонаря листья казались траурными. Тая поморщилась — нужно было развести зеленку водой, чтобы изумрудный стал менее насыщенным. Хотя траурные ленты подходили даже больше, что уж. Она прибавила шаг и выгребла перед Витей гирлянды из шопера.

— Не запутай, — шикнул он.

В акциях Витя всегда отвечал за материалы и сохранность исполнения. Завхоз — как назвала его Груня, предлагая вовлечь в подготовку. Тая была не слишком за, но спорить сил не нашлось. Витя, к счастью, вписался хорошо и крепко. У Груни была чуйка на полезные кадры.

— Давай тогда сам, — так же шепотом ответила Тая.

Достала телефон и поставила таймер на десять минут. Если Лева сказал, что дольше опасно, значит, так и есть.

Они справились за восемь. Технично и ловко все вышло. На лестницу забралась Влада. Шурка поддерживал ее за ноги, чтобы не шаталась. Витя подавал гирлянды наверх. Тая раскидывала оставшиеся по нижним веткам. Ничего сложного, словно елку новогоднюю дождиком украшаешь. Замахнулся — бросил, подтянул. Замахнулся — бросил, подтянул. И так по кругу, пока не кончится гирлянда. Только руки все в зеленке испачкала.

— Готово! — возвестил Шурка, помогая Владе спрыгнуть на снег.

Они чуть отошли, чтобы посмотреть. Зеленые листья свисали с мертвых веток. Ветер трепал их, но Витя закрепил кончики на тонких сучках. И теперь обрубленное дерево утыкалось в небо культями, обвязанными бумажной листвой. Траурной и лаконичной. Тая достала телефон, остановила таймер, хотела включить камеру, чтобы сделать снимок для Груни, но объектив накрыл ладонью Лева, возникший, по своему обычаю, бесшумно и неожиданно.

— Давай без доказательств сопричастности, — попросил он. — И вообще садитесь в машину уже.

А сам разровнял снег под деревом, ловко орудуя лопатой.

— Может, у тебя еще термос с горячим чаем есть? — поинтересовалась Владка.

Лева не ответил, только махнул рукой.

В машине всех мгновенно разморило от тепла. Шурка что-то бурчал, протирая бритую голову стянутой шапкой, но Тая не вслушивалась. Прислонилась виском к прохладному стеклу, закрыла глаза. Лева вернулся минут через пять, но она, кажется, успела задремать.

— Как разъезжаться будем? — спросила Влада.

— Высажу там же, где посадил, — ответил Лева.

— Таксист вы так себе, конечно, — пробурчала Тая.

Лева закатил глаза. На секунду все стало как раньше. Поздняя ночь, усталое тело гудит, хочется съесть что-то вредное и завалиться спать, а Лева отказывается заезжать в «Макдоналдс», потому что задача была привезти Таю домой как можно скорее — папа не ляжет, пока они не вернутся. Сейчас машина тронется. Тая подключится к системе и выберет что-нибудь смешное вроде Владислава Стрыкало. Лева закатит глаза, но на втором треке уже начнет подпевать. А в «Макдоналдсе» они возьмут три чизбургера — Тае, Леве и папе.

— Яхта, парус, в этом мире только мы одни, — беззвучно пропела Тая, всматриваясь в замерзший город за окном. — Ялта, август, и мы с тобой влюблены. — Все, только бы не зарыдать в голос, пока Лева везет их по знакомому маршруту.

От департамента, где папа больше не работал, к дому, где он больше не жил.

Витя выскочил из машины, не доезжая до финальной точки. Закинул на спину длинный конец шарфа и мгновенно скрылся в ночном холоде. Пешком ему было пройти четыре квартала, а там уже сесть на ночной автобус. Они все еще ходили, хотя активнее расползались слухи, что скоро весь общественный транспорт будет заканчивать работу после девяти вечера. Тая пыталась отыскать подтверждение, но ЗИМ подобные ограничения отрицали.

— Значит, точно сделают, — ворчал Шурик.

Так оно и бывало: чем активнее источники, приближенные к Партии холода, отрицали слухи, тем вероятнее было, что слухи эти совсем скоро станут реальностью.

Но пока Витя мог добраться до дома своим ходом. Там его ждала бабушкина пряжа и бабушкин же набор мебели. Квартира тоже была бабушкина, с соответствующим ремонтом и запахом, вот только самой бабушки в ней уже не было. Об этом Витя разговаривать не любил. Только вязать принялся как сумасшедший. Сначала Тая подумала, что его способ горевать — тупой и странный. Теперь она даже завидовала. Ничего созидательного, чтобы выразить свою боль, ей на ум не приходило.

Влада и Шура доехали до парковки у дома. Высотка уходила в небо, пронзала его шпилем, подсвечивала драматично-красным. Тая задрала голову, выглядывая окна их квартиры — темные, значит, Груня еще не вернулась с ночных бдений, как она сама называла вечерние заседания комитета по сохранению снежного покрова. Должность досталась ей по наследству. Скорее почетная, чем активная. Даже без права голоса. Но Груня не собиралась от нее отказываться.

— Зачем оно тебе? — спрашивала Тая, прислонившись к дверному косяку.

Груня сидела у косметического столика и внимательно смотрела на свое отражение, подсвеченное лампочками, что обрамляли зеркало. В контровом свете она казалась старше, чем была. Старше, чем даже стала.

— Хочу смотреть на их лица.

Кисточкой Груня смахивала тени, осыпавшиеся с тяжелых век. Потом брала карандаш и подводила губы. Все медленно. Движениями человека, который не спал толком недели две минимум.

— Думаешь достучаться до совести одним выразительным взглядом?

Груня отложила кисточку, посмотрела на Таю через отражение.

— Никакой совести не существует. Только расчет и страх.

Тая хмыкнула, подошла поближе и смахнула с черной ткани вдовьего платья Груни немного пудры.

— Будем надеяться, что им станет слишком страшно? Или что они просчитаются?

Груня на секунду прижалась щекой к ее руке.

— Кажется, именно страх и толкает их к просчету. Но нам это никак не поможет.

Пока Тая всматривалась в окна, Шурик успел пожать руку Леве, выбравшемуся из машины, и натянуть белую балаклаву. Тая скривилась.

— Зачем ты таскаешь эту гадость?

— Но-но, — захохотал Шурик и пропел: — Это че-е-е-есть моя, знак си-и-илы снега-а-а…

— Ой, да завали, — проходящая мимо Владка поддела край балаклавы и сдернула ее с бритой головы. — Без нее есть возможность забыть, какой ты идиот, а в ней совсем без шансов.

— За такие слова, детка, минимум пятнадцать суток административного ареста, — отчеканил Шурка, хватая ее за руку.

— Вот эти ваши ролевые игры, пожалуйста, до дома донесите, — попросила Тая, повернулась к Леве: — Поднимешься? Или за Груней поедешь сразу?

Тот как раз копался в рабочем телефоне. Покачал головой:

— Пока не вызывала.

— Ну, пойдем, — осторожно предложила Тая. — Пиццу доедим.

Тот не ответил, но и не ушел. Попрощался с Владой, пикнул сигнализацией машины. Вместе они зашли в парадную, кивнули консьержу, показали пропуски охране. После Тая вспомнит, что все здание словно бы заледенело. Не было слышно голосов и шагов. Никто не спускался к курьеру за заказом. Никто не тащил пьяных любовниц в лифт. И даже лифты ехали беззвучно. Только в глубине этажа плакал ребенок. Там жил папин товарищ по департаменту с молодой женой. Она успела родить до того, как начался весь этот ужас с замерзшими беременностями. Но ребеночек получился слабый, его маленькое сердечко дважды запускали еще в родовой. Тая слушала об этом за ужином и просила обойтись без физиологических подробностей, и так еда в горло не лезла. Но каждый раз, когда слышала сдавленный, почти котячий, плач в соседней квартире, представляла безвольно откинутое синеватое личико младенца и его рот, забитый слизью.

— Живой, — будто прочитал ее мысли Лева. — Когда не слышу, как он плачет, думаю, что все.

Тая не нашлась что ответить, только потянулась и сжала Левино предплечье.

— Зеленые, — сказал Лева, разглядывая ее пальцы на своей руке. — Надо отмыть.

— Чтобы без доказательств сопричастности?

— Типа того.

Сначала Тая попыталась смыть зеленку водой с мылом — не вышло. Пена стекала по рукам, чуть окрасившись в изумрудный. Но зеленка с кожи никуда не делась. Тая плеснула на ватный диск немного мицеллярной воды. Мельком оценила, что запасы ее косметики заметно поредели. Плеснула еще чуток. Не помогло. Потом пошла в ванную комнату Груни. Там с запасами все было в порядке. Взяла тяжелый пузырек с маслом, плеснула на кожу. Комната — вся строгая плитка и темное дерево — и без того пахла деньгами, а аромат масла добавил к этому нотки откровенной роскоши. Груня не привыкла экономить на себе. Тае иногда казалось, что это была позиция, а не любовь к комфорту. Мол, я вам так просто своего не отдам. Еще и ваше заберу.

Впрочем, бархатистое масло с зеленкой тоже не справилось.

— Ле-е-ева, — протянула Тая, неся руки перед собой, как поломанную игрушку. — Ни фига не оттирается.

— Об этом можно было подумать раньше, — ответил Лева, отрываясь от ноутбука. — Перчатки надеть, например.

— Не нуди, — почти с восторгом перебила его Тая.

Уж очень их пикировка напоминала старые перебранки. Уж очень хотелось хоть часик поиграть в старую жизнь. Лева отложил ноутбук, встал и пошел в общую ванную. Тая за ним, продолжая нести перепачканные ладони перед собой.

— Да я уже и мылом попробовала, и маслом, и мицелляркой — ничего, — перечисляла она.

Лева остановился перед шкафчиком с аптечкой, распахнул дверцы и замер, изучая полки. Тая тоже пробежалась глазами: обезболы разной степени рецептурности, что-то от давления, что-то от изжоги, пара перцовых мазей, как-то они с папой зарубились, а нарушает ли разогревающая мазь его зимнюю идеологию, и дошли до настоящего скандала. Лева захлопнул дверцы раньше, чем Тая успела обжечься о воспоминание.

— Стой тут, — сказал он.

А сам вышел из ванной и двинулся по коридору. И Тая как-то сразу поняла, что в папин кабинет. Она схватилась за столешницу у раковины. Посмотрела на себя в отражении: глаза бешеные, волосы растрепались, на щеке смазанный зеленый отпечаток. Тая слышала, как лязгает замок двери, как Лева переступает скрипучий порог. Ей даже показалось, что до ванной дотянулся особенный запах кабинета. Немного табачного парфюма, немного самого табака, коньяк, пыльные книги, старое дерево. Папа. Тая размахнулась и ударила себя в грудь, чтобы комок, образовавшийся в горле, провалился в пищевод. Боль помогла собраться. Когда Лева вернулся в ванную, прижимая к животу бутылку водки, Тая уже могла дышать. И даже мокрые ресницы промокнула полотенцем.

— Намочи прям хорошенько и три, — Лева протянул ей то же самое полотенце и бутылку.

И тут же вышел. Лицо у него было бледное, в подозрительную зеленцу. Кажется, папин кабинет стал запретной территорией не только для Таи. Она плеснула водку на уголок полотенца, подумала и глотнула, перед тем как завинтить крышку, чтобы горячим прожечь остатки плотного кома, возникшего в горле.

Зеленка нехотя начала смываться. Тая вернулась к себе и принялась тереть кожу на пальцах и ладонях. Запах спирта мешался с запахом диффузора, стоящего на книжном шкафу, и получался какой-то мудреный коктейль, из тех, что она иногда любила заказывать в барах, — сладкий, но кислый, горький, но со сладкой ноткой, и чтобы что-то ягодное еще, пожалуйста. Кресло под Таей стало податливым и обнимательным. Кажется, еще пара глотков водки ловко залилась в горло между оттиранием левой ладони и правой.

Тая лениво думала, что полотенце придется выбросить — зеленые пятна не отстирать с белой махровой ткани. А может, Лева предложит его сжечь. По заветам папы он придерживался мнения, что только шредер и огонь могут считаться безопасным способом сокрытия лишних подробностей. Для этого в гараже были заведены специальная бочка, розжиг и огнетушитель. И камеры наблюдения там развернули так, чтобы не фиксировать происходящее в огненном углу.

Тая представила, как они с Левой надевают все черное и двумя тенями скользят по пожарной лестнице вниз к гаражу. Лева открывает его двойным кликом электронного ключа, они просачиваются внутрь, не зажигают свет, только фонарики телефонов. Бросают в дымное нутро бочки полотенце и все ватные диски, что Тая сегодня успела использовать. Лева заливает их розжигом и щелкает горелкой. Огонь вспыхивает и жадно горит, а Тая наблюдает, как его всполохи делают лицо Левы демоническим.

— Тая, — позвал он из гостиной.

И она подалась на голос, чуть не расплескав водку по ковру. Пока поднималась с кресла, путаясь в обмякших конечностях, Лева уже сам подошел. Тая подняла на него глаза. И суставы стали еще мягче. Зрачки у Левы расширились, а нос заострился, как у покойника. Таким он выглядел все дни перед похоронами папы. Тая потянулась к Леве, грязное полотенце упало, бутылка осталась в другой руке и шлепнула Таю по бедру. Лева оказался совсем близко, на мгновение Тае показалось, что он сейчас поцелует ее. Или упадет ничком. Она втянула воздух через нос, почувствовала, как остро от Левы пахло по́том, хотя буквально полчаса назад через привычный запах чистоты и одеколона ничего такого не пробивалось.

— Кто? — только и смогла спросить Тая, предполагая, что кто-то снова умер, что кого-то они снова лишились, что кто-то никогда больше и ничего.

Лева не ответил, махнул головой, забрал бутылку и присосался к ней, словно к минералке наутро после пьянки. Раз, два, три, четыре, — подсчитала Тая его жадные глотки.

— Да что случилось? — не выдержала Тая, не зная, как поступить со своим непослушным и обмякшим телом, кроме как оставить его стоять напротив Левы и ждать, когда он перестанет глотать водку.

— Они его объявили, — наконец хрипло сказал Лева. — Они объявили зимовье.

А дальше — бред. Тая пыталась вспомнить после, что они делали. Но картинки наслаивались друг на друга, становились зыбкими и рваными. Кажется, Тая бросилась к сумке, где оставила телефон, но ткань подкладки тоже была в зеленке, и руки снова испачкались. Кажется, Лева сел на пол у кресла и допивал водку, вытянув тощие ноги — одна чуть короче другой. Кажется, Тая смахнула сто сообщений, успевших прийти в чат от Вити и Шурки, кажется, пролистнула исходящий на раболепный восторг ЗИМ, кажется, долистала до спрятанных в архиве запрещенных каналов, кажется, впала в них на первый час зимовья, в надежде, что новости изменятся. Вдруг шутка? Вдруг передумают? Вдруг ничего страшного? Кажется, Тая плакала, потому что Лева оказался рядом и прижал ее к себе, отобрал телефон, откинул в сторону и принялся укачивать Таю, как всегда делал папа, — молча, чуть отрешенно, но уверенно. Кажется, Тая почти задремала в его тепле, а потом вернулась Груня.

Тая осталась лежать как была — верхняя часть тела на коленях у Левы, только голову подняла, прислушиваясь. Груня открыла своим ключом, захлопнула дверь и затихла в прихожей. Оттуда доносился только скрип ее сапог, словно бы она топталась на одном месте. Потом раздался всхлип. Тая вскинула глаза на Леву, тот напряженно прислушивался к происходящему в коридоре. Всхлип повторился, а за ним — удар, словно бы кто-то с силой отшвырнул сумку. И еще удар, уже не опознаваемый, и сдавленные ругательства, и снова удары.

— Суки! Суки! Суки! — шипела Груня, пиная стены прихожей.

Тая осторожно приподнялась. Лева попытался ее удержать, но она высвободилась. Рванулась с силой, вскочила на ноги и побежала к Груне. Та как раз выдохлась. И шипела что-то неразборчивое своему собственному отражению в напольном зеркале, и плакала скудными слезами, размазывая по лицу подводку и тушь. Шуба валялась на затоптанном полу прямо в луже тающего снега.

— Какого хера?.. — только и смогла выдохнуть Тая, хватая Груню за локоть, поворачивая к себе. — Ты же говорила, что они не решатся… Что они сами не решатся! Что без него ничего не будет!..

Груня с ненавистью сморщила смазанные губы. Поискала ответ, не нашла. Выдрала локоть из пальцев Таи, отряхнула платье, поправила лямки.

— Мало ли что я говорила, — бросила она, переступила через шубу и скрылась в спальне.

А Тая осталась стоять. Голову тошнотворно кружило, и щеки обожгло так, что теперь Тая чувствовала в них пульсацию. Сердце в ней продолжало гонять кровь. И это было удивительно. Иногда Тая размышляла, мол, вот объявляют зимовье, и что там дальше? Тело, конечно, не сможет вынести грандиозности случившейся трагедии. Сердце остановится, легкие схлопнутся, мозг изольется кровью. Потом сама от себя плевалась — какая дурацкая интонация. Просто все сдохнут на месте. А кто не сдохнет — тот подлец. А в итоге вот она, живая. Дышит, теряет над собой контроль, плачет и пытается выбить из мачехи вразумительный ответ на вопрос, за который сама себя презирает. Ты же говорила — тупая предъява. Ты же говорила — попытка ограничить собственную ответственность. Ты же говорила — желание переписать правду. Может, Груня что-то и говорила. Но дать папе умереть решила Тая. И никто другой.

Два

Папу начало крыть лет за пять до зимовья, может, раньше, просто Тая не утруждала себя интересом к папиным изменениям. Сначала они перестали путешествовать. Лет до четырнадцати Тая вообще не задерживалась в одном городе дольше пары месяцев. Как-то так вышло, что родители решили не разделять семью и все папины командировки проводить вместе. А ездил папа постоянно. Партия тогда была еще не холода, а поиска пути, которую в разные времена называли то «пэпэпэ», то «три пэ», то «полный пэ». От ее имени Ларин Игорь Викторович колесил по странам, проводил конференции и открытые дискуссии, формулировал запросы и рассматривал грантовые заявки. Ну и молодая его жена с дочкой тоже колесили.

С тех времен Тая запомнила только бесконечные аэропорты, где мама разрешала ей есть вредную картошку фри, макая ту в невыносимо сладкий молочный коктейль. Ну еще хруст постельного белья в отелях и неизменные журчащие фонтанчики в лобби. Папа был тогда достаточно молодым, чтобы подхватывать Таю и нести ее на одной руке, а другой катить за собой чемодан с документацией. Мама шла чуть позади и подмигивала Тае, когда она выглядывала из-за папиного плеча. Может, такого и не было, но Тая так живо представляла себе эту картинку: лобби очередного отеля, родители живые и веселые, мир большущий, воздух прозрачный и ничего не страшно. Абсолютная идиллия, короче. Жаркие города на побережьях сменялись дождливыми у гор, сухой ветер на морские бризы, сочная зелень за окнами многочисленных трансферов на сдержанную степь. После Тая пыталась допытаться у папы, сколько городов они успели посетить за ее первые годы жизни. Тот отмахивался — он вообще не любил вспоминать то время. Но в его кабинете на самом верху книжного стеллажа стояла банка с песком и землей, которые мама слоями укладывала после каждой поездки.

— Мы были в Африке? — спрашивала Тая, свешивая ноги с кожаного дивана, пока папа листал очередные распечатки докладов. — А в Азии где были? Я помню, что мама возила меня к океану, но где именно это было — нет.

— Таисия, отстань, — просил папа жалобно. — Везде мы были, а толку?

— Ну что значит толку, пап? — возмущалась Тая и тихонько сползала с дивана на пол. — Это же интересно. Страны разные, культуры…

Папа мгновенно становился серьезным, смотрел строго поверх очков.

— Свою культуру сначала изучи, а потом про чужие поговорим, — отвечал он спокойно, но так, что Тая тут же поднималась и уходила к себе.

Тогда она еще считала каждое его слово истиной, не требующей подтверждений. И все продолжало оставаться прозрачным и нестрашным. Только грустным, потому что мама уже умерла.

И если моменты «до» Тая еще могла откопать в своей памяти, то сцепка событий «болезнь — смерть» ускользала в глубину памяти, не поймаешь. Оставались факты. Тае было восемь, маме — тридцать два, значит, папе — сорок три. Потом Тае стало девять, папе — сорок четыре, а маме осталось тридцать два. Они были, кажется, в Индии, но это не точно. Папа выступал с докладом на местном форуме по глобализации. О чем он рассказывал, Тая, разумеется, не представляла, но додумывала потом, что тот использовал множество умных слов вроде «суверенитет», «пленарная сессия», «деградация мировых концепций» и «партийная корреляция» — их она почему-то запомнила из вороха обрывков родительских разговоров. А вот какой длины были мамины волосы — нет. И как пахло от нее, и в каких платьях она ходила, и зачем вообще она отправилась на ту случайную прогулку вне программы их пребывания? Деталей Тая не сохранила, только хронологию. Остальное додумала, пока бесконечное количество раз крутила события в голове, наполняя их красками, о подлинности которых могла только фантазировать.

Мама вышла из отеля, взяв с собой Таю, пока папа готовился к докладу. Они прогулялись по променаду вдоль отеля, потом маме захотелось побывать в более аутентичном районе города уже с экскурсоводом, но персонал принимающей стороны не смог найти ей нужного специалиста прямо сразу. Мама расстроилась, вернулась в номер, папа там курил и бросался бумажками в стену. Мама расстроилась еще сильнее. Она отдала Таю местной няне, пообещала вернуться через час — максимум полтора и ушла одна.

Вернулась мама в оговоренный тайминг — уставшая, вспотевшая, но довольная. Папа к тому моменту ушел пить коньяк, сама Тая уснула под присмотром няни. Это их и спасло. Мама не контактировала ни с кем после возвращения, никого не целовала, не обменивалась слюной, слезами и прочими выделениями. Она просто сходила в душ, переоделась в легкую рубашку и прилегла. Первой забила тревогу няня, она заглянула уточнить, будет ли госпожа Ларина ужинать вместе с дочерью. Но уточнять было не у кого — мама уже впала в кому.

Потом скажут, что во время экскурсии она купила бутылку воды. Их предупреждали, что пить можно только бутилированную воду с клеймом на крышке. Но лучше брать ту, что выдают в отеле. Мама не запомнила или просто забила. Лептоспироз, как напишут в свидетельстве о смерти, его Тая нашла среди залежей документов в недрах кладовой.

Она погуглила симптомы: желтуха, лихорадка, интоксикация, почечная недостаточность, поражение ЦНС. Маму нашли стремительно пожелтевшей, горячей, покрытой красной сыпью. С выраженным кровоизлиянием в мозге.

Мама умерла примерно через сутки после того, как ее спецрейсом доставили в Москву. Тая помнила, что дома было одновременно шумно и очень тихо. Что папа ходил по квартире в уличной обуви и забывал закрывать форточки, в которые курил. Постоянно приезжали курьеры с цветами. Мэр города, в котором мама выпила злосчастную воду, прислал официальное письмо с извинениями, где обещался провести дополнительное расследование по следам того, что уже было проведено эпидемиологами. Папа не ответил ему. И цветы велел сразу отвозить на кладбище. В записке, что мама оставила ему перед своей прогулкой, сообщалось, что мама до смерти устала смотреть, как он пыжится произвести впечатление на очередных скучных богачей, ей хочется увидеть что-нибудь стоящее, например цветущий жасмин — настоящий, а не дурацкий чубушник, что им высадили на даче.

Записка тоже была в ворохе документов, обнаруженных в кладовой. Ту дачу папа продал почти сразу. Пыжиться перед богачами он перестал. И цветов дома больше не держали. В нем точно что-то сломалось тогда. Но разобраться в этом восьмилетней Тае было не по плечу. Ее отправили в специальный класс для детей, переживших потерю. Она год ходила на тупые занятия программы по коллективному проживанию. Потом начала драться с ее участниками, и папе осторожно предложили интегрировать Таю в обычную жизнь.

И они снова начали ездить, только теперь внутри страны. Сначала вдвоем, со сменной няней. А потом появилась Груня.

— Это Аграфена Станиславовна, — сказал папа Тае, когда в самолете место через проход от них заняла женщина средних лет с короткой стрижкой уже откровенно седеющих волос. — Будет моей помощницей и переводчицей.

В свои четырнадцать Тая уже отлично понимала, что это может значить. Глянула на Аграфену Станиславовну презрительно, мол, это ж надо имечко еще какое, а та ответила спокойным и долгим взглядом через проход — над коленями отца. В этом взгляде читались одновременно и интерес, и равнодушие, и какая-то пугающая проницательность. Тая фыркнула и уткнулась в книжку. Самолет зашумел, выруливая по взлетной полосе, и понесся, и Тая вместе с ним понеслась, почему-то думая, что отрываются от мамы они именно сейчас, с появлением помощницы и переводчицы Аграфены Станиславовны. До нее помогала и переводила доклады для папы его же молодая жена. Слезы были горькими, Тая сглатывала их, пытаясь читать про Гарри Поттера, который уже достаточно подрос, чтобы ходить за сливочным пивом в магический паб, но строчки прыгали перед глазами. После взлета папа пересел на свободное кресло впереди и стремительно захрапел.

Тая долбанула кулаком по спинке кресла, папа всхрапнул совсем отчаянно и забулькал. Тая закатила глаза. Храп восстановился через две итерации. Тая размахнулась, но Аграфена Степановна ее опередила. Поднялась в проходе, нагнулась над папой и как-то невнятно, но отчетливо просвистела ему на ухо. Тот втянул носом воздух, выдохнул бесшумно. И больше не храпел.

— Единственная моя суперспособность, — заявила Груня, усаживаясь рядом. — Нет бы умела из воды вино делать. — Протянула Тае сухую ладонь: — Груня, очень приятно с тобой познакомиться.

Рукопожатие было крепким и выжидательным, пришлось представляться в ответ:

— Тая. И что за прозвище у вас такое?

— Кошачье, да? — улыбнулась Груня. — Бабушка меня в честь кошки и назвала. Хорошая, говорит, была кошка, добрая и мурчать любила. Я, правда, не люблю.

Повисла пауза. Тая первой не выдержала ее.

— А что любите? — спросила она, прячась за книгой.

— Ну, вот Гарри Поттера, например, вполне себе люблю.

Тая снова закатила глаза. Попытки сойти за свою забрали у этой седой тетки баллы, выданные за свист против храпа.

— Настолько, — продолжила Груня, — что сама перевела эту часть, а то официальный перевод говно какое-то.

Перевод правда был не очень. Тая пока не могла сформулировать, чем именно, но чувствовала, что исходный текст шел другим путем, а потом исказился переводными словами, подобранными недостаточно верно.

— Хочешь, дам сравнить? — предложила Груня.

Тая медленно кивнула, понимая, что сдает позиции. Но очень уж любопытно было узнать, не исчезнет ли это чувство словесной подмены в другом переводе. Груня ловко вернулась на свое место, покопалась в сумке и достала электронную книгу — жуткую редкость, которую папа обещал заказать у коллег, мотающихся за границу, в отличие от него самого. В книге был тусклый, но четкий экран и электронные чернила. Тая взяла ее в руки как живое и хрупкое существо. Прочитала первый абзац, там Гарри лежал на животе, с головой накрывшись одеялом, с фонариком и учебником по истории магии. Тая прочитала абзац несколько раз подряд. Теперь ее внутреннее чутье не отзывалось скрежетанием. Текст был именно таким, каким он должен был быть.

— Давай найдем фрагмент, на котором ты остановилась в книге, — предложила Груня.

— Нет, я хочу все перечитать, — отпихнула ее Тая и углубилась в текст — теперь ей хотелось узнать, не налажала ли Груня где-то.

Но она не налажала. За четыре часа полета Тая успела и возненавидеть предателей, и поверить в освобождение от гнусных опекунов, и даже спасти одного отдельно взятого гиппогрифа. И все это без фальшивых нот. Когда самолет приземлился, а папа крякнул и проснулся, Тая протянула Груне читалку.

— Хочу так же, — сказала она, строго смотря прямо в ее водянистые, немного рыбьи глаза.

— Да бери мою, я еще закажу, — отмахнулась Груня, вытаскивая из переднего кармана сиденья документы, которые вычитывала в полете. — С ней, правда, так сильно не устаешь…

— Нет, — оборвала ее Тая. — Тоже хочу научиться переводить.

— Хорошо, — пожала плечами Груня. — Я преподаю языки для подростков, могу и тебе тоже.

Официально мачехой она стала через полтора года, но для Таи все случилось именно в том самолете. Они договорились об уроках языка, но на деле совсем о другом — не нападать, не пытаться занять больше места, чем есть, не сдвигать границы, не конкурировать за папу, не пытаться быть друг для друга теми, кем они не являются. Тая запомнила, как они спускались по трапу: сонный и помятый папа, чуть поплывшая от полета и чтения Тая и Груня — собранная и строгая, только ветер трепал ее волосы с проседью, внося хоть какую-то суетливость в образ.

— Тасенька, ну вот такая жизнь, — мялся папа, не зная, как сообщить, что Аграфена Станиславовна теперь будет жить с ними. — Даже и слов не подобрать.

А Тая только что сдала той самой Аграфене Станиславовне два теста, а теперь торчала аудирование, которое провалила на прошлой неделе.

— Па, забей, Груня хорошая, все в порядке, — отмахнулась Тая, рассчитывая ускользнуть из дома до начала душеспасительного разговора. — Мне она нравится, тебе она нравится. Странно, но ты ей вроде бы тоже.

Папа хохотнул, повеселел, но тяжелой ладони с плеча Таи не убрал.

— Мама твоя замечательная женщина была, но процессов сейчашних она бы не разделила, конечно, — сказал он, и Тая окаменела под его рукой. — А Груня знает, куда я мечу. Знает хорошо, может, и лучше меня знает. Может, и хорошо, что все так сложилось.

Тая подняла на него глаза:

— Хорошо, что мама умерла?

Папа тут же замялся, зачастил:

— Нет, конечно. Я не то хотел… Все же, Тасечка, делается к лучшему. Ну, в глобальном смысле. Вот мама твоя жизнь эту мою не поняла бы, не одобрила. А мне надо, чтобы семья моя примером стала. Чтобы все видели, какая дочь у меня, какая жена. Вы же за спиной у меня стоите, Тасечка. Я в вас уверен должен быть. В нас уверен…

Тая дождалась, пока он закончит мысль, осторожно вынула себя из-под тяжести. Ушла к себе, накинула куртку поверх домашней футболки, схватила сумку и вышла из дома незамеченной — удовлетворенный беседой папа скрылся в кабинете. Тогда Тая первый раз вусмерть напилась с малоприятной компанией из заброшки через два квартала от квартиры, где они жили. Домой ее привели те же пацаны, что и разливали в пластиковые стаканчики бухло, купленное на деньги, которые Тая им выдала в качестве знакомства. Потом ее долго и мучительно рвало в туалете, а папа носился из ванной в кухню и не знал, что делать.

— Воды ты ей принеси и отстань, — не выдержала наконец Груня. — А лучше в кабинете закройся.

— Да как же? — спросил он так жалобно, что Таю снова начало рвать.

— Вот так. Никто не умирает.

Тая хотела оторваться от унитаза и поправить Груню. Сказать, мол, что не умирает, а умерла уже. Мама. И папа этому, оказывается, рад. Место освободилось для более подходящей кандидатуры. Злость была даже более жгучей, чем пьяная рвота. Но рот наполняли они вместе. Ничего не скажешь толком, а жаль.

— Иди давай, — сказала Груня, дождалась, пока папа послушается, и опустилась на кафель рядом с Таей. — Выпей воды и блюй еще, — посоветовала она. — Чем больше сейчас из желудка выйдет, тем меньше в кровь всосется.

Когда блевать стало нечем, Груня помогла Тае встать, накинула на трясущиеся плечи махровый халат и повела пить сладкий чай. Самый обычный из пакетика.

— Откуда? У нас только такой, — не поняла Тая, кивая на папины полки.

— Вожу с собой в сумке на случай похмелья, — улыбнулась Груня. — Ну и чего ты так? Или не хочешь говорить?

Тая склонилась над кружкой, в ней по горячей воде расходились чайные подтеки из пакетика. Груня сыпанула еще и сахара, и тот медленно таял на дне.

— Если тебе не хочется, чтобы я с вами жила, без проблем, сниму что-то неподалеку… — начала Груня. — Это, правда, может казаться странным. Твой папа. Я. Одна территория…

Тая качнула головой.

— Нет? — удивленно переспросила Груня. — А что тогда?

— Он сказал, что ты ему лучше подходишь, чем мама, — выдавила из пересохшего кислого рта Тая.

— Идиот, — прошипела Груня и вскочила со стула. — Какой же идиот…

Тая слабо потянулась к ней, схватила за локоть.

— А еще сказал, ты разделяешь, что он там делает сейчас на работе своей. А мама бы не стала. И вот поэтому.

Вдохнула поглубже и подняла лицо к Груне. Та смотрела в сторону папиного кабинета, сузив от злости глаза.

— Знаешь, это даже смешно, — медленно произнесла она. — Настолько не разбираться в людях. В их мотивациях. И все равно надеяться придумать что-то, что людей этих осчастливит и объединит.

— И что ты будешь делать? — спросила Тая, стискивая локоть Груни, чтобы та не оставила ее тут одну с крепким чаем и рвотой на футболке. — Уйдешь теперь, да?

Груня осторожно высвободилась, сжала Таины пальцы в своих и отпустила.

— Не стану я уходить, — наконец ответила она. — Я твоего папу люблю. И очень не хочу, чтобы он натворил тут таких дел, что никто уже не расхлебает.

— А он может? — недоверчиво спросила Тая.

— Он может, — выдохнула Груня, возвращаясь за стол. — Пей давай, если остынет, придется выливать.

Новая жизнь, а может, возвращенное подобие старой немного отвлекли папу от партийной активности — он стал проводить вечера дома, перечитывал Толстого, лежа на диване, пока Груня щелкала клавиатурой ноутбука — она как раз заканчивала оформлять свою языковую методу в схемы и тестовые разделы, используя успехи Таи как позитивный пример. Сама Тая в такие вечера делано морщилась, мол, щенячьи нежности подвезли, и закрывалась у себя. Слушала, как Курт Кобейн радуется новообретенным друзьям в своей голове. И увековечивает ту самую девчонку. Его надсадный голос человека, который больше не может вывозить, но все равно вывозит, наполнял Таю злостью. Злость эта была колючая и щекотная. От нее хотелось разнести что-нибудь хрупкое в клочья. Вместо этого Тая садилась и переводила песню: «я так счастлив, ведь я сегодня обрел друзей, они в моей голове, я так уродлив, но это нормально, ведь ты тоже такой»[1]. И успокаивалась.

В плохие вечера папа возвращался с собрания заряженный на броневик, как говорила про него Груня. Усы топорщились, пиджак был помятым, а галстук болтался на шее. Пахло от папы коньяком и сигаретами. Усталым телом стареющего мужчины, который провел день в закрытом помещении среди таких же мужчин, как он, и много возмущался.

— И я говорю ему, — чуть ли не с порога начинал горячиться папа, — Федя, я тебя знаю двадцать лет, чего ты передо мной-то хвост пушишь. А он ко мне по имени-отчеству, сука, вы, говорит, нарушаете уставной регламент. А мы регламент этот с ним на коленке писали в аэропорту, пока самолет из-за пурги не летел.

— Лысин твой мудак, — устало морщилась Груня. — А ты сначала в душ сходи, от тебя регламентом вашим несет, хоть топор вешай.

Папа отмахивался. Падал в кресло, закидывал ноги в полосатых носках на столик и продолжал вещать:

— Я ему говорю, Федор Евгенич, иди ты в жопу со своим регламентом. Иногда надо брать и делать. В свои руки брать, а не сопли тянуть, как он привык.

— Игорь, а ты уверен, что сейчас хорошее время для такой категоричности? — спрашивала Груня, нависая над ним. — Что людям это все нужно…

— Каким людям? — рассеянно уточнял папа.

— Что и следовало доказать, — отмахивалась Груня и шла разогревать еду, которую к ужину привозили из ресторана, но никто ее не ел, потому что Тая перебивалась фастфудом, а сама Груня не находила времени и желания ужинать в одиночку.

Тая в их перепалки не вступала. Ковырялась в руколе, разделяла вяленые томаты и рулетики креветок по разные стороны тарелки. У нее вот-вот должны были начаться каникулы. Последние зимние каникулы ее школьной жизни. Одноклассники мерялись дальностью перелетов, которые унесут их к теплым морям из морозной и грязной Москвы. Папа же соглашаться на поездку в лето не спешил.

— Хочешь, на Алтай махнем? — спрашивал он, утирая салфеткой усы. — Там сейчас мороз под сорок, горы аж трещат.

Тая закатывала глаза.

— Ну хорошо… А Байкал? Там и солнце, и лед прозрачный. Красота! На коньках можно будет…

— Я не умею на коньках, — напоминала Тая.

— А что ты вообще умеешь? — Папа начинал злиться. — На лыжах не хочешь учиться, на коньках не хочешь. На ватрушке и то отказалась!

Прошлой зимой они присоединились к корпоративному выезду на горнолыжный курорт. Партийцы прятались в теплых шале и пили горячее вино. Но самые активные все-таки вставали на лыжи и борды. Папа был среди тех, кто хвалил и призывал, но сам не участвовал. Тая огрызалась на него — если так здорово, то сам и катайся.

— Ну хоть на ватрушечке! — донимал ее папа, даже за руку тянул.

— Ватрушка — самый опасный вариант, между прочим, — заметила Груня. — Едет быстро, не поддается управлению, переворачивается на скорости. Шею сломать как нечего делать.

Папа фыркнул, мол, ханжа, но отстал.

— На этой твоей ватрушке, — вспомнила Тая, отодвигая от себя тарелку с салатом, — еще нос тогда сломала какая-то киса навороченная. Кажется, твоего Лысина как раз. Крику было, кошмар. Столько денег на пластику — и все зря.

Груня засмеялась и налила себе еще вина.

— Я бы тоже съездила к морю, — добавила она. — Просто неделю побыть в тепле. Зима бесконечная в этот раз.

Папа откинул вилку. Та с лязгом упала на пол.

— Не семья, а нацпредатели. Зима им не нравится. А вот! Такая нам Родина досталась, гордиться надо, а не к морю сбегать.

Груня закатила глаза:

— Господи, Игорь, я иногда думаю, что ты слишком заигрался в эту вашу национальную идею. И в бытовое пьянство. Иди спать уже.

Обычно Тая уходила раньше, чем их перепалка становилась скандалом, такое случалось все чаще. Возвращалась к себе в комнату. Там ждали наушники с шумоподавлением всего, кроме надсадного голоса Курта: «Rape me, rape me, my friend, rape me, do it, and do again»[2].

Жалко, что наушники не защищали от всего остального. Папа становился все агрессивнее в своих вечерних тирадах. Приносил домой не только усталость и пачки распечатанных докладов, но и свое недовольство — кажется, партия никак не хотела вовлекаться в его радикальные взгляды.

— Трусы! — рокотал он. — Идиоты! Предатели!

Груня наклоняла голову, чтобы прикрыть плечом ухо.

Уже потом, когда все случилось и захлестнуло их, Тая спросила, почему та не ушла. От кровной связи так просто не отделаешься, но свалить от поехавшего на фоне поиска новой идеологии мужа — нормальная практика, собрала вещи и уехала, заявление на развод можно подать онлайн. Спрашивая, Тая ожидала услышать что-то про долг мачехи по неоставлению падчерицы в беде. Но Груня затянулась сигаретой — тогда они обе уже начали курить прямо в гостиной — и задумчиво проговорила:

— Я не привыкла покидать тонущий корабль. Нужно было досмотреть, чем дело закончится.

— И как тебе финал? — едко поинтересовалась Тая.

Груня выдохнула облако дыма ей прямо в лицо.

— Пиздец в том, что это далеко еще не финал.

Лева появился в их доме в конце лета — холодного и пасмурного, очень дождливого, изматывающего ночными заморозками. Тая носила пальто все три месяца, но от шарфа и шапки отказывалась принципиально, так что простужалась буквально каждую неделю заново. Шмыгала носом и страшно бесилась. Особенно на папу, который смотрел на жалобно повисшую листву из окна и довольно оглаживал усы.

— Потому что душеньку-то не обмануть, вот она — наша душенька-то!

— Абсолютно не понимаю, чему ты радуешься, — откликалась Груня, кутаясь в вязаную шаль. — Лучше сводки сельхоза почитай, урожай будет с отрицательным ростом, как вы любите.

— С этим мы, Грунечка, разберемся, — отвечал папа, ловил ее холодную ладонь и прижимал к губам.

— Как же вы меня заебали, — отчетливо и громко говорила Тая, наскоро накидывала осточертевшее пальто и уходила.

То лето и раннюю осень, снежную и морозную, она провела в совсем уже борзой компании маргиналов, обитающих в Доме наркомфина. Ходили слухи, что здание скоро то ли снесут совсем, то ли отдадут на реконструкцию как архитектурное достояние. Но пока комнаты-пеналы сдавались по дешевке. Тая с удовольствием бы съехала в такую, новая квартира в высотке пугала ее и размером, и необжитой стерильностью. Зато в Наркомфине все было грязно, но понятно. Непризнанные гении — художница, два драматурга и три поэта — занимали смежные квартиры, днем пили пивас и обсуждали авторитарность критиков, а к ночи переходили на вещества и треп за жизнь. Тая сваливала как раз в момент, когда все начинали трахаться в разных конфигурациях. Представить, что на замызганную простынь одной из постелей можно лечь голым телом, она не могла. Возвращалась домой, рассеянно думая, что который месяц тусуется в компании, но до сих пор смутно различает лица и имена.

Кажется, художницу звали Клава, кажется, она работала над серией работ по совриску, уходя в пугающий примитивизм. Кажется, она единственная из них была талантливой. Кажется, рядом с ней Тая что-то говорила о себе, а не просто пила и молчала.

— И ты прям в высотке живешь, да? — спрашивала Клава, перекидывая длинные ноги со спинки дивана на подоконник.

— Ну да, папа решил, что так статусно.

— Он у тебя чинуш? Или силовик какой-то?

Тая пропускала вопрос, проглатывая его с теплым пивом. Клава понимающе жмурилась. У нее были длинные русые волосы, собранные в косу. Только правый висок выбрит, а ежик выкрашен в зеленый. И ресницы она тоже красила в зеленый.

— Ты красивая, — сказала она однажды, когда Тая вылезла из привычного худи и осталась в тонкой майке. — Ну такая… Конвенциональная, конечно. Но не слишком.

И тут же переключилась на Свана — придурковатого драматурга, с которым они сосались так яростно, что Сван однажды под вечер обнаружил потерю сережки из проколотого языка и остался уверен — это Клава ее проглотила. Тая потом долго не могла уснуть. От выпитого тошнило, а щеки горели от слов Клавы, мерзкой физиономии Свана и его сережки глубоко в чужом рту.

Под утро она все-таки провалилась в сон, а проснулась от громких голосов снаружи и ужасного похмелья внутри, кое-как оторвала себя от подушки. На наволочке осталась мерзкая лужа натекшей слюны. В зеркало смотреть Тая не стала, выползла в коридор и пошла на голоса, чтобы высказать всем орущим, какие они мудаки, и раздобыть много воды и обезболивающего.

За столом в гостиной сидел папа и что-то громогласно втирал незнакомому парню в клетчатом пиджаке. Тая успела разглядеть его узкие плечи и кудрявые волосы, а потом папа ее заметил и так же громко возвестил:

— А вот это Таисия, познакомься.

Пока парень оборачивался, Тая словно со стороны себя увидела — опухшая, похмельная, с засохшей слюной на щеке и космами, перекрутившимися за ночь в колтун. Дернулась было скрыться в коридоре, но парень уже уставился на нее с живым интересом. Так что Тая выпрямила спину и подбородок вздернула, мол, смотри, по фигу.

— Привет, — сказала она и протянула руку.

Тот ловко поднялся и руку пожал. Ладонь у него была сухая и шершавая, как шкура слона. Тая никогда не трогала слона, но представляла себе его именно таким на ощупь.

— Лев Гоц, — представил он. — Можно просто Лева.

— Тая.

Они постояли так немного, разглядывая друг друга. Потом разжали руки. Лева вернулся за стол, Тая налила воды и вернулась в комнату. То, что этот кудрявый парень теперь станет частью семьи и ее личной занозой в заднице, она поняла не сразу. Просто Лева начал появляться все чаще — то заезжал за папой с утра и завтракал вместе со всеми, то возвращался к полудню и разбирал бумаги в кабинете, то вовсе оставался ночевать, прибрав бокалы и пепельницы за партийцами, полюбившими оккупировать гостиную для ночных встреч.

— А он вообще кто? — не выдержала Тая спустя пару недель напряженного наблюдения. — Секретарь твой? Водитель? Любовник?

— Тася!.. — От неожиданности папа даже поперхнулся. — Язык прикуси. Помощник он мой личный. Давно надо было найти человечка, чтобы не сто разных, а все одному делегировать. Так надежней. А тут мальчишечка свой, родители у него из наших, отец его вообще мне должен был по старой памяти, ну вот, значит, расплатился теперь.

— Еще борзых щенков бери, — поморщилась Тая. — Какая-то у вас там крепостная история.

— Да много ты понимаешь.

Она правда не понимала, зачем этот Лева тут шастает, то бокалы моет, то стальным голосом отчитывает какого-то курьера, опоздавшего с утренней документацией. Тая присматривалась со стороны, не вступая в прямую коммуникацию, а Лева и не настаивал.

Три

К тому моменту компания в Наркомфине разрослась, а развлечения набирали обороты в сторону саморазрушения. Тая все чаще оставалась там ночевать, просто подкладывала под себя пальто, чтобы не соприкасаться с чужим грязным бельем.

— Ты на кого вообще похожа стала? — прогрохотал папа, наткнувшись на нее особенно тяжелым утром.

Сил огрызаться не было, так что Тая просто налила воды и ушла к себе.

— Шатайся где хочешь, но чтобы ночевала дома!.. — бушевал папа в коридоре, но Тая молча показала двери средний палец, и он затих.

Легла на кровать, потыкалась в телефон, голова была мутная и дурная. Тая скинула телефон на пол, спрятала лицо в подушку и провалилась в сон, а когда проснулась, то тут же набрала Клаве. Трубку поднял Сван.

— Сегодня как обычно? — спросила Тая.

— Думаем мотануть на заброшку. — Голос у Свана был такой же припухлый, как у нее. — Впишешься?

Тая приподнялась, глянула в окно — там сыпал мелкий то ли снег, то ли дождь. И небо было таким низким, что пожухлые каштаны прятали в нем макушки. Мама очень любила момент, когда расцветали каштаны. Эти их пахучие свечки цветов. Эти их резные листья на солнечный просвет. В это лето каштаны так и не зацвели.

— Впишусь, — ответила Тая. — Приеду к вам скоро.

— Лады.

Дома было тихо — папа уехал на совещание, Груня последнее время тоже дома не засиживалась. Тая скинула пропахшую кислым потом футболку, вышагнула из шорт, в одних трусах прошлась по гостиной, раздумывая, ехать ли в Наркомфин сейчас и поесть там тупых снеков или все-таки разграбить холодильник, вечно забитый едой, которую никто не ест.

— Добрый день, — раздалось у нее за спиной.

Тая дернулась от неожиданности, прижала руки к груди.

— Ты, блядь, что тут?.. — задохнулась она.

— Игорь Викторович попросил курьера дождаться с бумагами, — спокойным голосом ответил Лева.

Он сидел на краешке дивана и смотрел строго выше плеча Таи. По его щекам расходились красные пятна, больше смущения он ничем не выдавал. Тая закатила глаза — как в идиотской киношке, господи.

— Вот и жди в папином кабинете, нечего тут шпионить, — огрызнулась она и выскользнула из гостиной.

Завтракала Тая чипсами на заднем сиденье раздолбанной тачки Свана. Они потолкались на трешке, рванули куда-то в сторону области, Тая быстро перестала ориентироваться. Клава выбирала музыку — какой-то заунывный металл с женским вокалом, от которого хотелось то ли сдохнуть, то ли выкопать недавно сдохнувшего.

— Холодно — пиздос, — подал голос приятель Свана, сидящий рядом с Таей, его имя она так и не запомнила. — Печку включи, на…

— Накрылась печка, — ответила Клава, делая погромче. — Привыкай, чувак. У нас теперь не холодно, а температура, соответствующая нормам теплопотребления.

Все заржали, и Тая тоже, но от смеха этого во рту появился привкус ацетона. Нормы теплопотребления папа устанавливал, сидя за столом в гостиной, а его дружок Лысин при этом шумно высасывал мозг из косточки — какой-то партиец вернулся из мудреного заезда на охоту в заказнике и привез дичь. От мясного духа, разлившегося по квартире, Таю тошнило еще дня два, не меньше.

— Да харе ныть, — подал голос Сван, сворачивая с дороги. — Нормальная тема, лучше, чем когда жарища стояла, помните?

Жарищу Тая помнила, но уже смутно. Зато прямо сейчас чувствовала, как замерзают пальцы в сырых кроссовках.

— Мы долго еще? — спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно, надеясь, что ответит Клава, но та проигнорировала.

— Приехали почти, — пообещал Сван.

Когда машина вырулила к заброшенному зданию в отдалении от серого спальника и все вывалились из машины, Тая замешкалась. Она единственная пристегнулась, в ногах у нее стоял шопер с бухлом, а задняя дверь у машины заедала. Еще и припарковался Сван прямо в гигантской луже. Тая занесла над ней ногу и осталась сидеть, запуская в прокуренный салон воздух. Голову чуть отпустило, и Тая с пугающей ясностью увидела, что компания, ждущая ее у заколоченного входа в заброс, откровенно маргинальная и абсолютно ей неприятная. Сван выглядел как наркопотребитель со стажем, не меньше. Тот-второй-без-имени и того хуже, еще и в прыщах весь, аж бугристый. Да и Клава смотрелась жалко. Одежда жеваная и грязная, коса растрепалась, а зеленый ежик отрос.

— Ты идешь? — окликнула Клава, словно бы почувствовала этот взгляд.

«Ребят, я передумала, где тут остановка ближайшая?» — хотела сказать Тая, но не сказала.

Выгребала из машины прямо по луже, закурила протянутую ей Клавой сигарету. Взамен Тая передала ей сумку с бухлом. Постояла, задрав голову. Заброс был лютый — пятиэтажка с выбитыми окнами, по стенам расползались сырые пятна плесени. Бухло тем временем разлили по одноразовым стаканчикам неуместно оранжевого цвета. Тая залила его в себя, игнорируя вкус. Это был, кажется, портвейн. Подождала, пока в голову легонько ударит теплым, и решительно шагнула в дырку, оставленную прошлыми посетителями, — одна из фанер, закрывающих дверь, была выдрана вместе с гвоздями.

Внутри пахло выдохшимся пивом и мочой, достаточно канонично, чтобы Тае стало даже не противно, а скучно. Она прошлась по коридору первого этажа. По углам, кроме всяческого мусора, кое-где еще уныло таял снег. Тая с силой наступила на его серую корку, и та лопнула под подошвой.

— Снежный покров нарушаете, гражданочка? — ехидно поинтересовались у нее за спиной.

Тая вздрогнула и обернулась. Сван стоял слишком близко. От него пахло грязными носками. И смотрел он как-то плотоядно, словно на сочный бургер после голодного дня. Тая отступила в угол, снег завалился внутрь кроссовок, и стало еще холодней.

— Не понимаю, о чем ты, — соврала Тая.

О планах ввести нормы сохранения снежного покрова в зимние периоды папа вещал каждый раз, когда возвращался домой пьяным. В чем суть его новой идеи, Тая не вникала, но жутко бесилась над глупостью формулировки. Вот только откуда та была известна тупому нарику Свану? Тот пялился на Таю, не скрывая иронии.

— Ты бы новости внимательней читала, детка, — посоветовал он. — Много чего интересного пишут, если знать, куда смотреть.

— А ты знаешь? — получилось с вызовом.

Сван выдохнул ей в лицо смесь несвежего дыхания и сигаретного дыма вместо ответа.

Они прошлись по первому этажу, потом поднялись сразу на третий. Заброшенные кабинеты мало отличались друг от друга: битые стекла, окурки и типичный мусор, остающийся после дешманской пьянки. Тая откинула от себя лоскут бумаги неизвестного происхождения и прислонилась бедром к подоконнику. Клава тем временем уже собирала из чужих окурков горку посреди оплывшего сугроба. Тая с отвращением проследила за ее пальцами. Прямо голой рукой прямо чужой окурок, господи.

— Достанешь телефон? — попросила Клава, не оборачиваясь. — Я сейчас подожгу, а ты снимай.

— Зачем? — не поняла Тая, но в карман полезла.

— В смысле? — Клава подняла к ней лицо и на одно мгновение стала по-настоящему красивой, даже глаза прояснились. — К черту снег, вот зачем.

Тая кивнула и склонилась над сугробом. В кадре был только грязный снег, горка окурков, тоже грязных, и худая рука Клавы с выпирающими костяшками и темными венами, а в руке зажигалка. Тая кивнула, мол, снимаю. Клава подождала еще секунду и крутанула колесико, раздался скрип, вспыхнуло пламя. Бычки нехотя занялись, подтапливая под собой снег. Тая снимала, как они горят под пальцами Клавы, и ее собственные пальцы дрожали. Она бы не смогла найти объяснения почему. Это продолжалось ровно двенадцать секунд, а после на них напрыгнул Сван.

— Вы че, бля? Че, бля? Снег, бля? — вопил он, затаптывая и окурки, и свой драгоценный снег тоже затаптывая.

Клава завалилась на бок и осталась лежать под его ногами, чудом уворачиваясь от пинков. Тая отскочила в сторону и застыла, не зная, что делать дальше. Лицо Свана перекосило от ярости, тот-второй-без-имени попытался было его оттащить, но улетел к стене и остался там, даже бутылку подхватил с пола и присосался к ней. Тая снимала все это, сжав телефон в холодной ладони, пока Сван не выхватил ее озверевшим взглядом.

— Телефон убрала, на! — сказал он, подавшись к Тае. — Убрала, сказал.

Тая нажала на «стоп» и медленно засунула телефон в карман. Показала Свану пустые руки. Тот сплюнул куда-то в сторону.

— При мне чтобы такой херни не было, ясно? — сказал он затихшей на полу Клаве. — Вы, утырки, не догнали еще, что это не снег, на… — сплюнул еще раз и пошел к пакету с бухлом, наклонился и начал звякать там.

Клава медленно поднималась с пола. Ее пыльная куртка стала еще грязней, левый мизинец на руке посинел.

— А что тогда? — не удержалась Тая. — Что, если не снег?

Клава глянула на нее испуганно и снова опустилась на пол. Сван отпил портвейн из темной бутылки, осторожно поставил ее на пол.

— Это не снег, это родина.

И тут Тая рассмеялась. Просто не смогла удержать в себе этот едкий смех, даже живот свело. Она смеялась в туповатое лицо Свана, а он шел на нее, не замечая, что опрокинул драгоценную свою бутылку и дешманское пойло полилось по грязному полу. Сван шел и тянул к Тае свои лапищи, а она даже не уворачивалась, просто хохотала, всхлипывая и хватая воздух ртом. Он ударил ее ладонью в грудь, а второй отвесил пощечину. Кожа вспыхнула горячим, смех застрял в горле.

— Я сейчас тебя научу… — прорычал Сван и рванул завязку на трениках.

— Так вот как родину учат любить, да? — еще не чувствуя страха, переспросила Тая.

И тут же оказалась лицом в стене. Сван схватил ее за шею, развернул и прижал, завозился у нее за спиной, пытаясь стащить штаны. Во всей заброшке, кажется, не осталось ни единого звука, кроме его тяжелого дыхания и скрипа одежды. Тая попыталась оттолкнуть от себя и дыхание, и потное чужое тело, навалившееся на нее, но не выходило. Воздух стал тягучим, как слайм. Где-то на полу, почти у ног Таи, продолжала лежать Клава. Тот-второй-без-имени, наверное, тоже оставался на месте. Никто не мешал Свану, никто не помогал ему. Тае было смешно и мерзко. Очень тупо, до мучительного стыда. И холодно тоже очень.

«Пусти, придурок, не позорься», — хотела сказать она, но между ртом и стеной почти не осталось промежутка, на языке осела пыль старой штукатурки и плесень, хотелось сплюнуть, но рот пересох. «Отпусти, придурок», — громко подумала она и услышала голос, повторяющий ее слова.

Чужой голос.

— Отпусти, говорю.

Сван дернулся и прижал Таю еще сильнее, в передних зубах что-то хрустнуло, воздух вышел из открытого рта, а вдохнуть его обратно уже не получилось. Тая забилась под Сваном, пытаясь опереться на стену, но руки стали слабыми, повисли, будто лишились костей и мышц.

— Слышишь, отпускай ее и вали отсюда, — повторил кто-то спокойно и ровно.

Сван наконец отстранился, и Тая тихонько сползла по стене вниз. Пока Сван разворачивался и рассматривал незваного гостя, Тая успела посидеть на корточках, восстанавливая дыхание, и оглядеться. Клава оставалась на полу и смотрела четко перед собой абсолютно пустым взглядом, словно мертвая. Тая дождалась, чтобы она моргнула, и отвела взгляд — не важно, подумаем об этом потом, забьем тоже потом. На фоне начинался типичный разговор перед типичной же дракой: а ты че? а ты? че вообще? да ниче. Под шумок можно было попробовать слинять. Тая перенесла часть веса на руки и скользнула было к двери, но Сван уловил ее настрой и припечатал левую ладонь ботинком. Косточки в ладони хрустнули, Тая зарычала сквозь сжатые зубы, а в ответ услышала:

— Я без понятия, что вы не поделили, но лучше бы вам Таисию отпустить. Просто поверьте мне на слово. Никому из нас такие проблемы не нужны.

И наконец-то подняла глаза. Лева стоял в дверях, раскинув руки, как мемный енот, вышедший из леса в свете фар. Тая была бы рада увидеть на его месте бородатого качка или накачанную девицу с монтировкой, но стоял Лева. Ни больше ни меньше.

— Привет, — зачем-то сказала она.

Лева растерянно кивнул в ответ. Сцена отлично дополняла утреннюю в гостиной по уровню абсурда, но ботинок с руки Сван убрал.

— Тая, вставай и пошли, — тихо сказал Лева.

Ноги затекли и почти не слушались, но Тая оперлась на стенку и поднялась. Все это медленно, будто Сван — бешеная собака, которую важно не спугнуть. Не спровоцировать. Тот правда стоял как завороженный. И не сводил глаз с Левы. Воздух из слаймового стал раскаленным, пот выступил и потек по шее вниз, Тая поежилась от щекотки. И этого движения оказалось достаточно, чтобы случился взрыв.

Тот-второй-без-имени вскрикнул что-то нечленораздельное и жахнул бутылкой об стену. Стекло и бухлище полетели в разные стороны. Клава охнула и свернулась калачиком, Тая помедлила, но тоже увернулась, скорчившись под подоконником распахнутой рамы с выбитыми стеклами.

— Твою же мать, Серый, — пробормотал Сван, обозначая наконец имя своего дружка.

Но дружка было уже не остановить. Он шел на Леву, размахивая новообретенной розочкой, а тот пятился куда-то в сторону, ближе к Тае, не замечая, что на его пути лежит Клава и вот-вот попадется под ноги. Тая рванула к ней, дернула за воротник куртки и потащила в угол, та слабо трепыхалась, скорее мешая, чем оказывая поддержку. Про Свана все как-то забыли. Тая отбросила от себя Клаву вместе с ее косой и бритым виском и подумала мельком, что без интереса к ней все остальное, чем был Наркомфин, оказалось мерзостью. Надо же, как все просто.

Серый тем временем завершил фокусировку и остановился шагах в пяти. Тая встала рядом с Левой и сжала его локоть. Тот криво улыбнулся, мол, нормально.

— Мы просто сейчас уйдем, и все, — громко возвестил он. — И вот еще. — Он медленно запустил руку во внутренний карман пиджака. — В качестве извинения за неудобство.

Увидев край бумажника, явившегося на тусклый свет, Серый поплыл мгновенно и продолжил движение, выставив перед собой розочку. Лева вздохнул и послушно бросил кошелек ему под ноги. Но это уже не помогло. Серый наступил на кошелек, но не остановился. За его спиной Сван быстро наклонился, поднял кошелек и спрятал за пазухой.

— Окно, — шепнула Тая, оттягивая Леву на локоть. — Надо прыгать.

— Второй этаж, — напомнил Лева, но глаза у него почему-то были веселые и почти не злые. — Разобьешься, папа твой меня убьет.

— А если ты?

Лева подумал секунду, пожал плечами:

— Тогда по фигу.

Тая забралась на подоконник, когда между Серым и Левой оставалось шага два с половиной, перекинула ноги в пустоту и соскользнула туда, притягивая к себе колени, чтобы не поломаться, а просто впечататься. Земля, расквашенная холодным дождем, больно ударила ее в плечо и бок, Тая перекувыркнулась и встала на четвереньки. Она еще трясла головой, когда рядом кулем грохнулся Лева. Сухой костный треск раздался сразу после. И от него внутри у Таи тоже что-то треснуло и разлилось горячим.

Как она тащила Леву, шипящего от боли при каждой попытке перенести вес на поломанную ногу, Тая почти не помнила, так, нарезка из кадров: темная холодная трава хлюпает под ботинками, на Леве сырой пиджак, пальцы скользят по нему, приходится перехватывать локоть, от резких движений Лева стонет сдавленно, этот звук похож на скулеж щенка из коробки на выброс, Таю мутит от чужой боли и жалости, она прислушивается, не идут ли за ними оставшиеся в забросе, даже оглядывается на ходу пару раз, но заброс стоит себе тихонько, словно ничего в нем не произошло. «К черту», — шепчет Тая и приказывает себе стереть из памяти всю наркомфинскую компашку с Клавой в главной роли. К черту так к черту.

Машину Лева оставил через дорогу у высокого забора, над которым возвышался еще более высокий коттедж. Тая прислонила Леву к капоту, но он тут же сполз прямо в грязь, запрокинул голову, задышал через сжатые зубы.

— Пиздец? — спросила Тая, присаживаясь перед ним на корточки.

— Ага, — хрипло признался Лева. — Надо к врачу. Но сначала ботинок снять. Помоги. Сам не смогу.

— Зачем ботинок?..

Правая нога с вывернутой стопой лежала словно бы отдельно от Левы, и Тая старалась просто на нее не смотреть. Что до нее придется дотронуться и вынуть из кожаного ботинка, казалось мыслью странной и нежизнеспособной.

— Там все распухнет, потом только если срезать.

— Ага, — Тая сделала вдох и выдох. — Но будет больно.

— Да уже, — слабо улыбнулся Лева.

Тая осторожно потянула шнурок за свободный край, развязала узел и обхватила ботинок двумя ладонями.

— Готов?

Лева дышал тяжело и шумно, по его лицу расползалась обморочная бледность. Он вскрикнул, когда Тая стащила с него злосчастный ботинок. Но коротко и сдавленно, словно не дал себе права заорать по-настоящему. Тая бы орала, тут без сомнений. Или отключилась бы уже.

— Ты совсем железный, да? — спросила она, усаживаясь на траву рядом. — Ноге пиздец полный, так и знай.

— Да я уже понял, — Лева облизнул пересохшие губы. — Меня хватит еще минут на десять, потом начну рыдать. Надо подмогу вызывать, короче…

— Сейчас отдышусь и пойду у хозяев спрашивать адрес. Вызову скорую.

— Адрес-то известен — Булатниковская улица, дом три. — Лева задумался. — Выходит, что дом четыре. Куда-то сюда. — И полез в карман пиджака за телефоном.

— Да откуда ты вообще знал, где меня искать? — наконец спросила Тая.

Лева медленно поднял к ней лицо. Кудряшки прилипли к вспотевшему лбу.

— Ты совсем дура? — то ли спросил, то ли понял он. — Игорь Викторович в курсе любых твоих перемещений. Ну, может, не лично он, но служба безопасности так точно. Это опасно теперь для вашей семьи — перемещаться без охраны.

— Бред, — только и смогла выдавить из себя Тая, щеки сразу стали огненными, и в желудке заворочалось. — Бред какой-то.

Лева не стал ее переубеждать, потыкал в телефоне, поднес его к уху, продиктовал адрес, откинулся обратно на бок машины, задышал с присвистом. Для злости сил не осталось, для сочувствия тоже. Тая просто приложилась к его горячему боку и притихла. С неба начало сыпать мокрым. Тая вытянула ладонь, поймала пару капель, поднесла к лицу. На коже медленно таял летний снег.

Лева пролежал в больнице два с половиной месяца. Смещенные кости собрали и укрепили титаном, но тот не прижился, началось воспаление, дошло до реанимации. Леву откачали, и к делу подключились папины врачи с три-дэ-принтером в арсенале. Дело пошло бодрей, но Лева совсем истощал, мучился болями и терял последние мышцы, с трудом поднимая тело с больничной койки для очередного подхода на ЛФК. Тая приезжала к нему по вечерам, таскала фрукты и сладости, усаживалась в кресло у окна и сидела, не зная, о чем говорить. Но сидеть уткнувшись в телефон тоже было тупо.

— Тебе больно? — попробовала она.

Лева пожал плечами. Он тогда лежал на растяжке — сломанную ногу пытались выпрямить перед фиксированием костей. Из голени торчали спицы. Выглядело это жутко. Тая сглотнула, отвернулась к окну. Из партийной палаты виднелся край серебряного бора за стеной дождя.

— Мне вообще никак, — признался Лева. — Столько обезбола вливают, что голова кругом идет. Легально обдалбывают два раза в день.

— Везет.

Лева хрипло засмеялся. И разговор закончился.

— А к тебе часто приезжают? — спросила Тая в другой день, похожий на прочие, как брат-близнец.

Леву тогда уже прооперировали первый раз, и нога лежала зафиксированная в охлаждающем боксе, словно отрезанная и упакованная в мини-холодильник.

— Кто?

— Ну, родные, — Тая замялась. — Семья, там. Девушка. Друзья, может.

Лева дернул здоровой ногой.

— На мою должность особо семейных не берут, — сказал он и не продолжил.

— Прямо вот никого нет? Так не бывает. Что, ответить сложно?

— Без комментариев, — и скорчил смешную рожицу.

Пока Лева лежал в отключке в реанимации, Тая все равно приезжала. Меняла воду в вазе — каждый раз в палате появлялись новые цветы. По их барскому очарованию — розы в тугих бутонах, то красные, то пепельные — Тая узнавала почерк Груни. Хмыкала, но ничего не говорила дома. Саму ее в больницу приводило чувство вины и яростные взгляды отца за столом в гостиной, где он отказывался с ней разговаривать.

За остаток лета и начало осени, пока шел мокрый снег, а на улицах то тут, то там вспыхивали стихийные митинги против новой идеологии зимовья, папа не сказал Тае ни слова. Только один раз, в вечер после возвращения из заброса, он схватил ее за плечи и встряхнул яростно, даже зубы лязгнули.

— Тебя бы там прирезали, идиотка! И по делом тебе было бы! — прорычал он.

Тая подумала — сейчас ударит. Но не ударил, просто ушел в кабинет, шарахнув дверью.

— Мальчик сильно поломался, — громким шепотом сказала Груня. — И виновата в этом ты.

— А нечего было ко мне приставлять мальчика вашего, — вполголоса ответила Тая, психанула и заорала так, чтобы папа в кабинете услышал: — Повернулся на зимовье своем идиотском! Сиди теперь и бойся, что тебя прибьют. А я при чем?

— При том, что ты его дочь, — вздохнула Груня.

После второй операции Лева стал веселей и даже согласился перебрасываться мячиком из разных углов палаты — от окна до постели и обратно. Мячик этот он должен был бесконечно катать сломанной, а теперь собранной заново стопой. Но Таю бесил скрип резины о полимерный пластик гибкого стабилизатора поврежденной ноги, так что она ловко выбивала его из-под медлительного Левы, забирала себе и часами швыряла, стараясь попадать Леве прямо в ладони, все равно вставать за ним приходилось самой.

— Что ты делаешь, когда я тут не торчу?

— Наслаждаюсь тишиной.

— Ужасно остроумно. Я серьезно, чем ты занимаешь дни?

— Работаю, конечно. Почту, знаешь ли, не обязательно сортировать и резюмировать с использованием ног.

— А еще?

— Читаю, например.

— Что именно?

— Это допрос?

— Да.

— Оке-е-ей, вот сейчас «Системные реформы климатического подхода»…

— Скукота. Это тоже работа, невозможно всегда работать. Что ты читаешь, когда не работаешь? Какую-нибудь нудятину, наверное, вроде «Искусства пофигизма»…

— Хорошо, недавно закончил Оруэлла перечитывать.

— Юморист из тебя так себе.

— Серьезно. А сегодня возьмусь за Замятина.

— И зачем тебе антиутопии, друг мой?

— Чтобы быть ко всему готовым.

Мячик выскользнул из рук Таи и запрыгал в сторону пустой кровати.

— Совсем не смешно.

— Я и не смеюсь.

Из больницы Лева переехал к ним домой. Почему не к себе — Тая не спросила. Комнат в квартире, которая никак не становилась похожей на дом, было много, пустовали они практически без дела. Папа торчал в кабинете или в офисе, Груня редко выходила из спальни, Тая пряталась у себя, переводила технические тексты, подсчитывая, сколько заказов нужно закрыть, чтобы съехать отсюда и затеряться где-нибудь в области.

— Лева, вы располагайтесь где сердце ляжет, — сказала Груня, взмахивая широкими рукавами домашнего халата.

Лева коротко кивнул, бросил сумку на пороге боковой комнаты для гостей и пошел в папин кабинет, отстукивая каждый шаг тростью о паркет. С Таей они столкнулись ближе к ужину.

— Покидаем мячик? — усмехаясь, спросил Лева.

Он подстригся, и укороченные кудряшки пушились. Захотелось пригладить их влажной ладонью.

— Давай лучше покурим, — Тая взяла его за руку и потащила на пожарный балкон.

Снаружи дул пронизывающий ветер. Тая выкупила у консьержа ключи от лестницы, чтобы можно было сваливать из дома, не выходя на настоящую улицу. Просто стоять и смотреть, как город внизу обливается дождем, засыпается снегом, который потом нехотя тает, превращаясь в грязную кашу. Деревья уже сбросили листья и стояли голые. В воздухе разносилась холодная безнадега, самое то, чтобы топтаться на балконе и курить.

— Как ты вообще? — спросила Тая, щелкая зажигалкой. — Болит еще?

Лева поморщился, отставил к бортику трость, оперся спиной о стену.

— Болит и будет болеть, но больше достали вопросы.

— Поняла, затыкаюсь.

— Расскажи лучше, что у вас с Игорем Викторовичем случилось. Он как тебя в коридоре слышит, так мало что зубами не скрипит.

Тая хмыкнула, ну, хоть злится, уже хорошо.

— Ты у нас приключился, — ответила она. — Твоя поломанная нога. Твоя поломанная судьба. Мое в этом всем участие.

Лева нахмурился:

— Я с ним поговорю. Ты вообще ни при чем же, это моя работа, я сам налажал.

— Твоя работа, Лев, почту сортировать и резюмировать, — огрызнулась Тая. — А если ты папе про меня хоть заикнешься, я не только с ним разговаривать не буду, но и с тобой перестану.

Лева кивнул:

— Понял, затыкаюсь.

И потянулся за сигаретой.

— Что у него там происходит? — не выдержала Тая, когда они докурили. — С зимовьем этим. И вообще.

Лева уставился в пустоту за балконной решеткой, ответил с деланым равнодушием:

— Без комментариев, сама понимаешь.

— Вот как раз не понимаю. — Она в секунду разозлилась, заправила прядку за ухо, придвинулась к Леве. — Херня же какая-то. Он что, правда хочет, чтобы мы под снегом бесконечно гнили?

— Под снегом отрицательная температура, — тихо проговорил Лева. — Под ним ничего не гниет. И ничего не умирает. Жить, правда, тоже не может. Но над этим твой папа работает.

— Чтобы жить в мерзлоте своей долбаной и не дохнуть? — переспросила Тая.

Но Лева подхватил трость и ловко выбрался с балкона на лестницу. Только затушенная сигарета от него и осталась.

Разговор не выходил из головы. Тая закрывалась в комнате, врубала в наушниках белый шум и смотрела через окно на снегодождь, сыплющий с низкого неба. Уже тогда в обиход вошло слово «серота», отлично описывающее тусклость и унылость происходящего снаружи.

— Жить и не дохнуть, — повторяла Тая. — Жить и не дохнуть.

На тему того, как повернут стал папа на витаминных добавках, постоянных чекапах и повышенном надзоре за гигиеной, Тая давно уже отшутила все, что могла придумать. Папа мыл руки не меньше двух минут, использовал спиртовые спреи, а когда опрокидывал лишнюю пару рюмок, то Груня кривилась:

— Решил еще внутри проспиртовать?

Папа смотрел на нее чуть поплывшим взглядом:

— Если надо, всех вас проспиртую от заразы этой.

— От какой? — интересовалась Груня, пододвигая к себе бокал с вином.

— От любой, — заключал папа и подмигивал Тае. — Вы у меня, девчонки, под защитой, мы с вами еще поживем.

— Все там будем, Игорь, — Груня отпивала сухое красное и облизывала потемневшие губы.

— Мы — не все. Мы тут задержимся.

— Это откуда у нас такая уверенность?

— А ты в окошко, Грунечка, почаще бы смотрела…

Идиотские разговоры от скуки. Тая раздражалась и уходила, а теперь думала — надо было дослушать. Уточнить, правильно ли поняла, что папа в безумных своих фантазиях почему-то решил, что они — он сам, его семья, наверное, какие-то другие партийцы с их кисами — отличаются от остальных людей не только возможностью пить выдержанное в бочках французское вино посреди недели, хотя иностранные вина давно уже запрещены к ввозу, но и чем-то другим? Мы — не все, так, папочка? И что же мы тогда такое? И при чем тут долбаная серота за окном?

Спрашивать Леву было бесполезно. Он хмыкал, откидывал с лица отросшие кучеряшки и хромал в кабинет, не оборачиваясь.

— Развели, блядь, интригу, — кричала Тая ему в спину, но не помогало.

Только Груня выглядывала в коридор и просила сохранять тишину хотя бы в рабочие часы, если уж всем приспичило не выходить из дома, топать у нее за спиной и сбивать с мысли, пока она пытается разработать собственную систему, чтобы неучей стало меньше…

— Да кому нужна эта твоя система? — не выдержала Тая. — Языки твои кому нужны? К нам не ездит никто, в дрисню эту снежную. И нас никуда не выпускают…

Груня окинула ее надменным взглядом, но ответом не удостоила. Только шарахнула дверью так, что на кухне звякнули бокалы. Тая постояла еще немного и решила прогуляться.

Она шла по серой слякоти, распространявшейся сразу во всех плоскостях. Мимо проехала серая машина с наклейкой на лобовом стекле. Тая не успела прочитать надпись, но увидела только перечеркнутую пальму под солнцем. Захотелось сплюнуть, но добавлять к каше под ногами еще и свою слюну Тая не стала. Зашла в супермаркет через дорогу от дома. Пробила банку газировки со смешным названием «Лапочка», открыла прямо у кассы под недовольным взглядом усталой тетушки, сделала жадный глоток. Язык закололо сладкой арбузной водой с кисловатым привкусом чего-то совсем уж экзотического. От этого вкуса — далекого и абсолютно неуместного в разошедшейся сероте — закололо в носу и глаза заслезились. Домой Тая возвращалась практически на ощупь и ввалилась в дверь буквально папе на колени. Тот как раз вернулся из офиса и развязывал ботинки, присев на низенькую банкетку.

— Ты глаза-то разуй, — буркнул он, но беззлобно.

Тая уловила коньячные нотки в его дыхании и мгновенно все придумала.

— Пап, а давай поужинаем вместе. Я жрать хочу ужасно. И по тебе соскучилась.

Папа удивленно икнул и тут же закивал головой, словно испугался, что Тая не поймет с первого кивка и передумает. Дальше вечер складывался так, будто она выпила Феликс Фелицис — зелье удачи из предпоследней части Гарри Поттера, которую Тая переводила вместе с Груней на кухне их прошлой квартиры. А теперь они сидели в гигантской столовой, пугающей своей необжитостью, и ковыряли роскошный ужин, доставленный из соседнего ресторана Левой, который сразу после растворился за порогом квартиры и даже дверь закрыл своим ключом.

— А Груня где? — спросила Тая с деланым равнодушием.

— Обругала меня по телефону и уехала проветриться, — папа налил себе еще стопочку и тут же выпил. — Ты, говорит, совсем про нас не думаешь. А про кого я тогда думаю, а?

«Про себя», — хотела ответить Тая, но не ответила. Макнула ломтик курицы в соус из авокадо и сока лайма, отправила в рот. А папу было уже не остановить, только слушать. Даже направлять не пришлось.

— Я про семью и думаю. Про тебя, дочка, думаю. Про Груню, — потер ладонью лицо, усы взлохматились и стали похожи на две линялые щетки для обуви. — Я один раз уже ошибку-то допустил, понимаешь?

Тая сжалась, царапнула вилкой по краю тарелки, папа, впрочем, был далеко. Он вспоминал:

— Мне потом сказали, что зараза эта… Она бы маму твою не убила. Не смогла бы так быстро, понимаешь?

Она ничего не понимала, но кивнула. Наколола креветку на зубчики и вжала посильней.

— Просто мы не приспособлены к жаре их проклятой.

Тая подняла глаза на папу. Он смотрел на нее абсолютно пьяными злыми глазами человека, нашедшего причину всех своих бед.

— Наше тело не для жары. Нет у нас жары, не было никогда. А ты посмотри, как они жару эту свою проповедают! Первый день весны как национальный праздник. Лето — это маленькая жизнь. Тьфу, — он сплюнул в салфетку. — А как же «зима, крестьянин, торжествуя»?..

«Пап, че это за херня?» — почти спросила Тая, но вместо вопроса отправила в рот раздавленную креветку, на вкус та была картонная.

— В общем, я сразу понял, что дело было не в инфекции даже. В жаре дело было. — Речь у папы стала неразборчивая. — Так быстро ее скрутило. Сгорела она просто у нас, дочка. Сгорела в пекле их проклятом. Дома-то не случилось бы ничего. А мы поперлись. В жару их поперлись…

Считать стопки Тая уже перестала. Но еще парочка, и разговор бы перешел в плоскость нечленораздельного. Пришлось модерировать.

— То есть ты из-за мамы хочешь тут все заморозить? — спросила она, пугаясь глупости формулировки. — Чем ты ей поможешь? Столько лет уже прошло…

— Не ей, глупая. — У папы слезились глаза, и он вытирал их выпачканной в томатном соусе ладонью. — Нам. Я помогаю нам. Мы же в холоде теперь будем. — Наклонился к ней через стол, прошептал, округляя рот: — Мы же теперь никогда не умрем.

Нужно со скрипом отъехать на ножках стула, схватить стакан с водой и выплеснуть ему в лицо. Но это было папино лицо. Очень пьяного, безумно уставшего и просто обезумевшего, но папы. Тая осталась сидеть, только поморщилась. Папа заметил. Отстранился, нашарил тот самый стакан, глотнул воды, закусил лимончиком.

— Не веришь, да?

Сил хватило, чтобы неопределенно пожать плечами.

— Ну, не верь, — и пьяно хохотнул. — Весны этой вашей осталось года на два. А дальше — все. «Стратегическое направление на тотальное и благополучное зи-мовь-е», — последнее слово он произнес по слогам, смакуя каждый. — Это я термин придумал. Лысин — шут гороховый, нос воротит, но ничего, я их всех через колено перекину… Никому сдохнуть не хочется. А я им на тарелочке, да с каемочкой. Исторический, мать его, путь показал. Ничего, они все еще по снегу ко мне. По снегу!..

Он уже бормотал, промахиваясь коньяком мимо рюмки. Тая встала и выскользнула из гостиной.

— Для вечной жизни нужна вечная мерзлота! — крикнул папа ей в спину, но она не обернулась.

Четыре

Зиму Тая провела в режиме энергосбережения. Одевалась теплее и вышагивала тридцать тысяч шагов по заметенным переулкам, старательно отворачиваясь в сторону от жизнеутверждающих плакатов, развешанных на фасадах домов. Плакаты все равно пробирались в сознание: румяные дети с санками, подтянутые мужики на лыжах, женщина в пуховом платке смотрит на них с умилением. Все такое ретро, аж тошнит. Тая мимоходом удивлялась, почему они продолжают клепать этот кринж? Не могут, что ли, вложиться в нормальную пиар-компанию, если так припекло? Или так уже не говорят? Тогда приморозило.

В наушниках крутились подкасты из подборки «Актуальное», Тая выхватывала отдельные фразы, остальные смешивались в единую невнятную массу.

— Если зимовье до сих пор кажется вам маловероятным развитием событий, то у меня для вас плохие новости…

— До студии ехал на трех перекладных, вы заметили, что общественный транспорт стал сбоить?..

— Как говорил классик, у меня хвост замерз, у меня нос замерз, у меня лапы замерзли![3]

— Кстати, ЗИМ сообщил, что на экраны скоро выйдет первый отечественный блокбастер, посвященный зимовью. Не знаю, как вы, а я куплю ведро попкорна и пойду смотреть. Попкорн закончится, а в ведро очень удобно будет поблевать.

— Мой источник-холодовик, кстати, утверждает, что внутри партии все не так гладко, как может казаться! Возможно, среди партийцев все-таки остались люди, приближенные к реальности…

— Здорово было бы понять, для чего весь сыр-бор затеян. Ну правда, есть ли у властей предержащих хоть какое-то логичное объяснение?

И голоса ведущих подкастов сменял пьяный голос отца:

— Для вечной жизни нужна вечная мерзлота.

Тая заворачивала в малознакомый бар, просила налить ей сухого красного, опускала нос в бокал и вдыхала весь этот дымный, ягодный, землистый запах, а вместо него чувствовала кристально-морозное ничего.

— Надо дать ему продышаться, — подсказывал бармен, пряча дежурную улыбку в бороду.

Тая выпивала первый бокал залпом. Покупала всю бутылку, отказывалась от воды. Иногда присаживалась к барной стойке и вливалась в чужую компанию. Это было просто. Разговоры крутились вокруг зимовья, ограничений из-за него и шмоток для него. Можно было просто выдавать базовые реплики, чтобы быстро стать своей:

— Да, погода треш, бесит адово.

— Нет, в этом году решила никуда не лететь, эти тройные пересадки бесят адово.

— Да, тут главное — выбрать себе красивый пуховик, а лучше три, в одном ходить бесит адово.

— Блядь, все бесит адово.

Когда заканчивалось вино и время работы бара, Тая по привычке вызывала такси и курила, наблюдая, как поисковик ищет для нее машину и не находит. Транспорт и правда начал сбоить. А дальше можно было присесть на хвост компании, вываливающейся вслед за Таей из дверей бара, чтобы продолжить пьянку. Или пойти домой пешком. Или вызвонить Леву, чтобы тот увез ее домой с комфортом. Или дождаться бородатого бармена, закрывающего смену.

— Никита, — представился он, забирая у Таи протянутую ему сигаретку. — И я тебе в следующий раз столового вина налью, смысл на такой скорости санджовезе расходовать…

Тая хмыкнула. Помахала отчаливающей компашке — среди них была высокая рыжая девица, она-то и вспомнила круглосуточную рюмочную на соседней улице, но идти туда не хотелось. Хотелось оказаться в тепле. И целоваться.

Никита жил через пару домов от бара. Снимал комнату в трешке, целовался крепко, но нежно, пах дымным парфюмом и легонько постанывал, когда Тая кусала его за мочку уха. Он был горячий и тяжелый, как старый плед. Уезжать от него, выбираясь на холод, было физически невыносимо, и Тая оставалась, тревожась немного, как бы это не воспринялось проявлением нежных чувств.

— Я тебе щетку завел, — сказал очередным утром Никита, и Тая решила, что пора заканчивать.

Но соседка по квартире — тихонькая и тоненькая до прозрачности Леся — по утрам жарила умопомрачительные сырники, а вечером все население совместной жилплощади выползало на кухню смотреть киношки на проекторе. Никита попадал на них редко — впахивал в баре до закрытия, а Тая уходила оттуда пораньше, переодевалась в пижаму и в компании малознакомых, но приятных людей смотрела тупые ромкомы, где он и она обязательно остаются жить долго и счастливо, а город красиво переливается в закатных лучах.

— И где это ты пропадаешь? — спросила ее Груня, когда календарная зима уступила место календарной же весне, но, по сути, мало что изменилось.

Они пересеклись в прихожей, пока Тая разувалась, обдумывая, на какую одежду поменять грязную, которую она стабильно приносила от Никиты домой. Потому что устраивать общий день стирки — совсем уже отношения и зашквар. Тая хотела огрызнуться, но посмотрела на Груню и передумала. У той был вид человека, который и так уже лежит, пинать смысла не осталось.

— У парня, — ответила Тая и быстро сменила тему: — Ты сама как?

— У парня, значит? — Вопрос Груня проигнорировала. — Интересно. Расскажешь?

В прихожей светила только одна лампочка — внутри распахнутого шкафа, но и этого света хватило, чтобы обрисовать темные провалы под глазами Груни. Тая бросила сумку с вещами на банкетку, присела рядом. Глянула на Груню снизу вверх:

— Бармен в винном рестике, бородатый, руки теплые, тебе бы понравился, отцу — нет. Хватит на первый раз?

— Вполне. Теплые руки сейчас, знаешь ли, достаточный аргумент для совместной зимовки.

Тая растянула губы в улыбку:

— Теперь твоя очередь.

Груня забрала у Таи пуховик, повесила на плечики и спрятала в шкаф. В прихожей стало совсем темно. Из этой темноты голос Груни прозвучал глухо:

— Ну, молодого любовника с теплыми руками я не завела, если ты об этом.

— Не об этом. Нам бы синхронизироваться, короче. А то отец со мной так и не разговаривает толком, ты дома не бываешь.

— Кто бы говорил.

— В общем, как вы? Я и так переживаю, а тут ты — краше в гроб кладут, если уж честно…

— Пойдем поговорим, — перебила ее Груня, и Тая послушно поплелась за ней.

В квартире было тихо. Хрустящая чистота места, в котором никто по-настоящему не живет. Зато пыль регулярно протирают.

— Я думала уехать, — все так же глухо призналась Груня и тяжело осела на кожаный диван, тот скрипнул в ответ. — Даже вещи уже собрала. Думала, успею, пока Игорь на сборище своем. Но он как почувствовал, примчался, начал кричать, что я предательница… Что я как эти все, не вижу, как он…

— Нас всех спасает, — откликнулась Тая.

В голове шумело, не нужно было вчера допивать тот орандж, черт бы с ним, но кто же знал, что здесь такие страсти, а?

— Тебе тоже о спасении затирал? — Груня откинулась на спинку дивана, устало прикрыла глаза.

— Типа того. И я поняла, что надо отсюда рвать когти.

В голове само собой сложилось, раньше она как-то не сподобилась понять, что вот где причина, почему Никита — весь такой понятный и теплый, так надолго прижился. Точнее, она у него. Ничего себе степень потребительства, дорогая Тая, ничего себе.

— Умно, — похвалила ее Груня. — А я не смогла.

— Ты что же? — Тая аж подскочила. — Веришь в это его говно холодовское?..

— Твой папа очень болен, — проговорила Груня, не открывая глаз.

— Это я заметила.

— Нет, ты не поняла, — Груня раздраженно поморщилась. — Он тогда сначала орал, а потом посерел весь, на бок завалился…

Сперва информацию обработало тело — в животе сжалось холодное, сцепило горло, захотелось вскочить рывком, побежать куда-то, начать судорожно гуглить симптомы, но Тая осталась сидеть, вцепившись взглядом в Груню, а та говорила — глухо и монотонно:

— Я закричала, прибежал Лева, мы вместе уложили Игоря на диван, вот сюда, — она провела рукой рядом с собой. — У Левы был какой-то шприц, он сделал укол, Игорь перестал хрипеть и затих, даже уснул, кажется…

— Когда это было? — спросила Тая и удивилась, каким шершавым стал голос.

— Месяца полтора назад.

— Почему сразу не позвонили мне? Я бы приехала.

— Игорь запретил. Сказал, что сам тебе расскажет.

— Расскажет что?

— У твоего папы ишемическая болезнь, это когда сердечной мышце не хватает питательных веществ…

Тая раздраженно дернула плечом:

— Спасибо, я потом сама погуглю. Врачи что говорят? Это неопасно?

Груня повернула к ней голову. Строгий пробор сбился, седых волос прибавилось.

— Если соблюдать режим, не нервничать, с Лысиным чертовым коньяк не лакать каждый вечер, то да, неопасно.

— А он именно так и не делает, да?

Груня слабо улыбнулась.

— Угадала. Лева за ним ходит как пришитый, еще и звеня ампулами. Пока помогает. Но это не панацея, конечно. Нужно плановое лечение. Госпитализация, в конце концов. А Игорь все приступы на ногах переносит. Между совещаниями своими.

— Так почему вы его до сих пор в больницу не положили?

— Кто мы? — устало спросила Груня. — Его возрастная пассия и мальчик на побегушках? Пока родная дочь слиняла, чтобы семейные проблемы глаза не мозолили.

Тая бы вспылила в ответ, но сил не нашлось. Они помолчали.

— Извини, — наконец проговорила Груня. — Ты не обязана за ним носиться. Это он твой родитель, а не наоборот, — вздохнула, оттолкнулась от дивана и встала. — Не хочет Игорь в больницу, отказывается слушать врачей. Говорит, чем быстрее объявят полномасштабное зимовье, тем быстрее это все перестанет быть проблемой.

Тая пригладила волосы вспотевшими ладонями, привычным движением собрала их в пучок.

— Он с ума сошел, да? Ну, по-настоящему. Мания какая-то. Может, его дееспособности лишить?

Груня посмотрела на нее как на младенца, снявшего подгузник посреди улицы.

— Твоего отца-то? Ведущего идеолога зимовья? Основателя нового национального пути? Ну попробуй, что уж.

— Но ведь это же все объяснит!.. — Тая поискала слова. — Он же просто не понимает, что делает. Вся эта хрень с зимой — она ведь абсурдная. Отец заболел, а вокруг никто не заметил. Они же привыкли, что он умнее всех, а он…

Груня потянулась и смахнула с лица Таи выпавшую из пучка кудряшку.

— А он, даже крышей поехавший, все равно в разы их умней и хитрей.

Тая перехватила ее ладонь. Сжала. Груня потянула ее к себе, помогая подняться. Диван был слишком мягкий и скрипучий, абсолютно не подходящий для комфортной жизни. Как и весь дом. Как и все они. Просто картинка, ничего живого. Таю мутило от голода и мыслей. Даже голова кружилась.

— И мы что, теперь будем просто смотреть, как он умирает?

Груня отступила на шаг.

— Или как убивает все живое вокруг.

Эта фраза повисла между ними, сгустилась, как отравленный дым, — не отмахнуться, но и вдохнуть глубже нет никакой возможности, тело сигнализирует, что нельзя, аларм, спасайся кто может. Тая еще могла. Она обошла Груню по широкой дуге, вернулась к сумке с грязными шмотками, вывалила их на пол в спальне, не разбираясь толком, сгребла что-то чистое с полки и выскочила из квартиры, на ходу влезая в пуховик. Груня ее не окликнула.

Тая шагала от громады дома, в лицо дул морозный ветер с мелкой колючей крошкой, но Тая его не чувствовала, так горели щеки. Она несла в себе литры кипятка, как несут его в черпачке, осторожно и плавно, лишь бы не плеснуть себе на ноги. Несла и думала, что обязательно разрыдается, но чуть попозже, когда окажется одна. И не в этом блядском морозе, на котором ее нутряной кипяток изойдется на пар. А ей нужно, чтобы был поток ослепительно горячий и ревущий. Чтобы смел и зимовье, и отца, и болезнь, и последние слова Груни, и ее изможденный вид. Только бы добраться до комнаты, закрыться и лечь лицом в пол.

— Ты чего как на пожар?

Никита сидел на кресле у окна, держа на коленях ноутбук. Весь такой сонный и лохматый. Даже на щеке еще не разошелся залом от подушки.

— А ты чего не на смене? — спросила Тая в ответ, захлебываясь своим кипятком.

— Так вечером же, — Никита виновато улыбнулся. — Заспался, жесть. И не завтракал еще, а ты?

Тая планировала подъесть что-нибудь мажорное из родительского холодильника, а может, и с собой принести баночку мудреного паштета, сыра с благородной плесенью и самое дорогое — нарезку свежих овощей, чтобы сладкий перчик хрустел во рту. Расстелить на кровати покрывало, сварить кофе и валяться так до вечера. Пикник для тех, кто застрял в зимовье. Но вернулась с кипятком и ворохом вещей, часть из которых, кажется, даже не ее, а Левина, наверное, тетушка из клининга перепутала. Тая сменила перепотевшую футболку на чистую. Пока вылезала из воротника, словила заинтересованный взгляд Никиты, в ответ кольнуло не возбуждение, а раздражение. И сразу страх. Если сейчас закончить, то придется возвращаться домой. Вот тебе и независимость. Приехали.

— Не завтракала тоже, — выдавила из себя Тая. — Можем сходить куда-нибудь. Или ты дома хотел?

Никита уже не смотрел на нее, а отправлял сообщения, клацая по клавиатуре. Тая сглотнула еще одну порцию раздражения. Дождалась ответа:

— Да, пойдем бранчевать с ребятками, они как раз тут на углу сидят.

Вскочил, бросил ноут на кровать, сграбастал Таю в короткие объятия и пошел в душ, пока туда не выстроилась очередь. Тая села на краешек кресла, еще теплого чужим теплом, наскоро огляделась — комната тоже была чужая, она не выбирала сюда шторы, не клеила обои, не развешивала плакаты. Это был кусок жизни абсолютно чужого парня, которого она для чего-то выбрала своим на время. А теперь не представляет даже, как разделить с ним этот свой новообретенный кипяток. И с кем разделить, если не с ним.

Лева ответил на второй гудок:

— Срочно? Или я перезвоню через час.

Голос был уставший, но мягкий. Словно бы Лева успел улыбнуться, увидев ее имя на экране телефона. Интересно, как она у него записана? Тая? Таисия? Дочь босса? Причина всех бед?

— А через час ты будешь готов рассказать наконец, что мой отец болен и все летит в пиз…

— Перезвоню через час, — отчеканил Лева.

— В жопу иди со своим часом, — рявкнула Тая и отбросила телефон.

— Это ты с кем так нежно?

Из душа Никита вышел в трусах и полотенце, накинутом на плечи. Волосы на его груди слиплись в кудряшки. Абсолютно чужой мужик, подумала Тая, протягивая к нему руки. Бесконечно чужой мужик. Никита тут же оказался рядом, сел на пол около кресла и начал целовать Таины ладони, запястья, синие ниточки вен через тонкую до прозрачности кожу, все эти ее веснушки и родинки. Потянул всю ее на себя, перенес на кровать. Милый, но чужой. Зачем он? Снял с Таи мужскую футболку, даже не спрашивает чья. Откинул на пол, дальше она разделась сама. Губы у Никиты горячие, борода колет, но щекотно, язык влажный и тоже горячий, весь Никита — большой и горячий. Двигается плавно, без усилия. Всегда, но в ней особенно. Зачем он? Может быть, для того, чтобы не замерзнуть.

— На бранч мы, конечно, опоздали, — задумчиво проговорил Никита, когда они разлепились и остались лежать, потные и подрагивающие. — Может, и черт с ними?

— Не черти, — поморщилась Тая. — И жрать хочется ужасно. Сейчас оденемся быстренько и пойдем.

Никита послушно потянулся за трусами. Раздражение снова поднялось к горлу кипятковым варевом. Тая засунула себя в одежду, пригладила волосы и скрылась в коридоре.

— Пойду покурю, буду на улице тебя ждать.

Ей нужно было срочно продышаться. Морозом и дымом. Чем-то, что не пахнет чужим телом и сексом, который был тоже чужим, пусть и с ее участием.

Пока Тая курила, присев на низкую лавочку у подъезда, рядом успела возникнуть завернутая в три платка старушка. В руках у нее был пакетик с накрошенным хлебом. Старушка обошла площадку у дома по кругу. Вернулась к подъезду. Глянула на Таю, поджав губы, от этого линии морщинок стали еще глубже. Сейчас скажет про вред курения, подумала Тая, а я ее пошлю в ответ.

— Вы голубей сегодня не видали? — спросила старушка.

Тая даже дымом поперхнулась. Сглотнула горькое с трудом. Осмотрелась. Птиц нигде не было. Старушка подошла ближе.

— А вчера? — спросила она, выглядывая из платков. — Вчера видели?

Тая попробовала вспомнить, но не смогла. Кажется, голубей и правда давно было не видать. Или она просто не обращала внимание.

— Нету, — резюмировала старушка. — Голубушков нету, воробьев нету, синичек нету. Улетели, ангелы господни, нету никого теперь, мы одни остались.

И засеменила к подъездной двери.

— Как думаете, куда они делись? — спросила Тая ей вслед.

Старушка вынула из кармана связку ключей с деревянной птичкой вместо брелока, взвесила ее на узенькой ладони. Выдохнула чуть слышно:

— За весной полетели, небось. Да там и остались.

Таю в секунду пробрало до костей. Даже живот под ребра втянулся.

— А мы же как? — спросила, по-детски подавшись вперед, словно бы старушка эта могла взять ее на руки и унести отсюда подальше.

— А никак уже, — вместо этого ответила старушка и скрылась в подъезде, из которого тут же вывалился Никита.

— Пойдем? — спросил он, недовольно ежась. — И не сидела бы ты на холодном. Застудишься.

Кажется, Тая услышала сдавленный старушечий смешок с лестницы, но уточнять не стала. Послушно поднялась и пошла в сторону кафешки, где уже вовсю бранчевали Никитины друзья. Тая честно пыталась запомнить их, провести параллели между лицами и историями, которые Никита рассказывал. Кивала при встречах, забивалась в дальний угол и цедила кофе, если они встречались за завтраками, или вино, если в любой другой совместный прием пищи. Бранч относился ко второй категории. За столом сидело пятеро. Вместе с ними — семь человек. Почти тусовка. Так что Тая с ходу заказала себе двойную порцию игристого.

— Что-нибудь поесть, может быть? — уточнила официантка, дежурно улыбаясь.

— Я еще посмотрю меню.

Прятаться за ним, пока остальные обмениваются новостями, было рабочей схемой в любое время дня.

— Ребят, ребят! — громкая, кажется-Света-невеста-Стаса-с-которым-Никита-вместе-учился-в-колледже, даже привстала с кресла, чтобы обратить на себя внимание. — Сразу хочу сказать, что теперь не пью, вы мне даже не предлагайте, вот так.

И замерла в ожидании встречных вопросов. Вопросы тут же посыпались. Больше всех напирали кажется-Анастасия-подружка-со-времен-первого-бара и ее кажется-руммейтка-Стефа:

— А что?

— Почему?

— Ты что же?..

— Да? Да?..

Даже Никита вовлекся.

— Это вас поздравлять уже можно? — спросил он и зачем-то положил ладонь Тае на бедро.

Света замахала руками, почти сбила пенку со своего дабл-капучино.

— Еще рано, но мы планируем.

С другой стороны стола откликнулась кажется-Лика-журналистка-из-запрещенного-медиа. На ней были тяжелые очки в черной квадратной оправе. Точно журналистка.

— Ну вы, конечно, рисковые. Новости совсем не читаете?

Остальные тут же стихли. Кажется-тот-самый-Стас-из-колледжа отодвинул тарелку с блинчиками. Уставился через стол на Лику:

— Ты зачем это говоришь?

— Ну правда, — Лика отпила глоток из бокала. — Процент замерших беременностей за этот год вырос почти в пять раз. Им даже название придумали — «замерзшие». Это я молчу про выкидыши, мертворожденных или живорожденных, но с такими мутациями, что лучше бы и нет…

Света ойкнула. О демографических проблемах говорили, но скупо. Тая, мало вовлеченная в вопросы деторождения, просматривала эти новости сквозь пальцы. Куда сильнее ее впечатляли раз за разом побитые рекорды понижения среднесуточных температур. Вот уж не придумаешь чтива остросюжетнее.

— Ребята, давайте не будем про повесточку, — попросила Анастасия и сразу уткнулась в телефон.

Но так просто конфликт было не смахнуть. Тая даже пожалела, что не заказала сет настоек под такую движуху.

— Я и не начинаю, — Лика зло улыбнулась, обнажая зубы. — Просто все такие котики нежные до сих пор, словно ничего и не происходит.

— А что происходит? — спросил ее Стас.

По его шее уже начали расходиться красные пятна.

— А происходит зимовье, — отчеканила Лика. — Эти старые пердуны его вот-вот объявят, пока мы тут бранчуем.

Стефа закатила глаза почти под пышную челку. Анастасия толкнула ее локтем, но и сама не сдержалась.

— Ну не бранчуй, чего? Нам только аппетит не порти.

— Да, не порти, — поддержала ее Света. — Если не можешь порадоваться, хотя бы не нуди.

— Я за тебя волнуюсь, дура, — почти ласково ответила ей Лика. — От замерзших беременностей матери мрут как мухи.

— Лик, ну правда, не к столу, — пробурчал Никита, но его, кроме Таи, никто не услышал.

Света начала плакать крупно-киношными слезами и уткнулась Стасу в плечо. Ее тут же бросились утешать. Включая Лику, тут же растерявшую весь пыл. Стало скучно и неловко. Тая поймала официантку и попросила у нее стакан воды и тост с ветчиной.

Они вдвоем шли домой под снегом, тот падал крупными хлопьями, словно рождественский, впору греть вино и печь имбирные печенья прям в середине марта. Никита курил на ходу, Тая ловила его дым ртом, но доставать себе сигарету было холодно.

— Что-то Лику понесло сегодня, — заметил Никита, пока они ждали зеленый сигнал светофора.

— Думаешь? Как по мне, абсолютно логично все разложила, — Тая пожала плечами, хотя под грудой пуховика этого и не было видно. — Смерть при родах в этом квартале даже сердечно-сосудистые по причинам обошла.

— У тебя-то откуда такая подкованность?

Зеленый загорелся, Никита выбросил бычок в урну, протянул Тае руку без перчатки, но та не взяла.

— Что значит «у меня-то»?

Никита нахмурился, словно не расслышал.

— Пойдем, сейчас опять красный включат.

— Нет, погоди, — Тая чувствовала, как остывший было кипяток снова начинает жечь ее изнутри. — Я что, по-твоему, не интересуюсь повесткой?

— Ну почему не интересуешься? — Никита остался стоять, но ладонь спрятал в карман. — Просто это… Ну не твоя тема, короче. Че там партийцы мутят, кто от чего умирает. Ты не про такое же, да? Не как Лика, например.

— А про что я? — Кипело уже все тело, Тая даже дернула молнию, чтобы чуть охладить шею. — Винишко выпить и с барменом потрахаться?

— Ну зачем ты так?..

Красный снова сменился зеленым, мимо прошла стайка девчонок в вязаных шапках. Тая пропустила их мимо, удивляясь, что ни одна не ошпарилась кипятком, что сочился из ее пор.

— Как так? Грубо? Прямо? Ясно? — Голос дрожал, но не сильно, злости внутри было куда больше той, что прорывалась наружу. — Ты вообще что-нибудь обо мне знаешь?

Никита смешался и стал похож на потерявшегося пса. Только протяни руку — и заскулит. Или зарычит.

— Ровно столько, сколько ты соизволила рассказать, — все-таки зарычал Никита. — И не надо обвинять меня теперь, что я не интересовался. Сначала молчишь сутками, а потом удивляешься, что я не в курсе твоей политической активности.

Это был крючок. Попади на него, и в секунду окажешься посреди отношенческой разборки, после которой только трахаться и сожалеть.

— Может, тебе и не надо обо мне ничего знать.

— Если ты сейчас партийный билет вытащишь, я вообще не удивлюсь. — Никита быстро сменил тон на примирительный, даже улыбнулся. — Кто вы, Таисия, в Партии холода?

Снег запорошил ему бороду и брови, сделал похожим на полярника-хипстера. Тая попятилась.

— Эй, я пошутил, — испуганно пробормотал Никита, но она уже не слушала.

Выскочила на дорогу, пробежала первую полосу, дернулась от оглушительного сигнала пронесшейся мимо легковушки, через снег разглядела красный на светофоре, но возвращаться было бы глупо, и рванула дальше. Никита остался с другой стороны. Она неловко махнула ему и зашагала в сторону дома, на ходу доставая сигареты и телефон. Руки заметно дрожали.

— Что там с беременностями этими? — спросила она сразу, стоило только Леве поднять трубку. — Замерзшими которые…

— Ты беременна? — перебил ее Лева.

— У девушек такое не спрашивают, дорогой.

— Тая, ты беременна? — кажется, он правда испугался.

— Нет, выдыхай, я не пропускала уроки ОБЖ. У нас была старая преподша по биологии, вот она рассказывала, что без презерватива ни-ни, даже если ощущения не те. Хотя вот что значит не те? Вот у тебя не те? И какие это — те?..

— Хватит паясничать, пожалуйста.

— Ну я могу еще песенку спеть.

Тая встала на следующем переходе, рядом с ней топтался абсолютно седой мужчина без шапки. Он то и дело встряхивал волосами, начиная этим локальный снегопад.

— А еще могу, — не унималась Тая, — рассказать тебе, друг мой, сказку, как жила на свете девочка и все вокруг делали вид, что ей пять годиков, поэтому нужно скрывать от нее всякие разные важные штучки…

На зеленый Тая вышла первой, снежный мужик следом. Но стоило им дойти до середины дороги, как из-за угла выскочила белоснежная служебная машина с мигалкой и оглушительной сиреной. Пришлось остановиться и ждать, пока она пронесется мимо, разбрызгивая по сторонам грязь и талый снег.

— Что у тебя там? — всполошился Лева.

— Да коллеги твои спешат, а то не дай бог задержатся на красном, а без них снежный покров возьмут да нарушат, ай-ай, — огрызнулась Тая.

Мужик услышал ее и испуганно обернулся. Тая показала ему язык, тот испугался еще сильнее и поспешил по своим делам. Даже подпрыгивать начал на ходу от усердия.

— Так вот, девочка…

— Тай, перестань, я тебя прошу.

— Нет, ты дослушай. В общем, пока все считали девочку маленькой дурочкой, девочка взяла и выросла.

Тая остановилась у ворот, ведущих к парадной сталинской громадины, которую язык не поворачивался назвать домом, помолчала и выдохнула в трубку.

— Вот только дурой она от этого быть не перестала.

— Ты не дура. — Кажется, Лева ей сочувствовал и от этого стал бесить еще страшнее. — Просто не про все сейчас можно говорить.

— А о чем нельзя больше? О том, что из-за зимовья вашего дети не рождаются, а матери умирают? Или о том, что мой отец тоже умирает, хотя он не младенец, не роженица вроде бы. Хотя я уже не уверена.

— Так, — решился Лева. — Выходи сегодня покурить где-нибудь в начале девятого вечера. Не на лестницу только, а во двор. Я подъеду. И поговорим.

— Явка-пароль будут? — в тон ему поинтересовалась Тая. — Типа, я такая: зима скоро. А ты такой: зима всегда.

— Иди в жопу, — попросил Лева и отключился.

Тая запрокинула голову, словила пару снежных комьев ртом. Кипяток внутри поостыл. Стало возможно опустить в него руки, глянуть внутрь. Но внутри ничего толком не было, кроме страха и горечи. Только немного предвкушения — может, про Леву она и не думала все время, но вот соскучиться по нему это не помешало.

Пять

Тая до вечера пыталась не думать ни о чем, кроме текста, который нужно было перевести, вычитать, отредактировать и утвердить, получив гордые пять тысяч рублей за авторский лист в течение тридцати банковских дней. Фоново ей очень хотелось, чтобы вопрос неадекватной оплаты труда переводчиков был главным тревожащим фактором. Выгрестись бы сейчас на кухню, повздыхать об этом с Груней, может, какой-нибудь профсоюз бы организовали на коленке.

Груня как раз вышла из кабинета и подозрительно громко там завозилась. Тая подалась на призыв. Встала на пороге кухни, подождала, пока красным наполнится сначала один бокал, потом второй.

— Про парня больше спрашивать не буду, — миролюбиво пообещала она. — Просто посиди со мной, а то я что-то совсем уже одичала.

— Над чем работаешь? — спросила Тая, делая первый терпкий глоток.

О том, что про парня ей больше и сказать-то нечего, уточнять не стала. Груня подхватила длинный конец шали и перебросила через плечо.

— Сама себе проект придумала, — призналась она. — Официальной работы почти нет. Закрывается все, никаких тебе иностранных изданий, не дай бог там про оттепель что-нибудь написано.

Она глотнула вина, посмотрела на Таю изучающе.

— Но я по старой памяти набрала себе архивных материалов. Изучаю теперь опыт зарубежных коллег, — и засмеялась чему-то своему. — А ты чем занята?

— Ну, в романчиках о любви дракона и прекрасной воительницы пока еще не найден вражеский след, так что работа имеется. Бюджетов на нее только не хватает.

Они помолчали, допивая вино, на которое Тая не заработала бы и за пару месяцев напряженной работы. В целом она не то чтобы сильно парилась о бюджете, пока не свинтила из дома к Никите. Отцовские деньги не жали ей, ничем не попахивали, не морозили через банковскую карточку карман. В голове легко было разделить привычную родительскую опеку с осуждением родительской же позиции. Это другое, конечно. Это не про то. Вино начало вязать язык. Тая вылила остаток в раковину, прополоскала рот.

— Танинное, да, — согласилась Груня. — Зимнее, короче.

Тая глотнула еще воды, спросила:

— Отец все на службе своей в Доктора Зло играет?

Груня хмыкнула:

— У них сегодня обсуждение мер поддержки сельского хозяйства и фермерства. До ночи не закончат.

— Ну у меня есть им предложение одной такой меры, — подхватила Тая. — Правда, за нее можно присесть от трех до пяти.

— Ладно тебе, пока только грозятся, но не сажают.

Тая скептически поморщилась. Под ее взглядом Груня еще плотнее завернулась в шаль.

— Я тоже считаю их всех лицемерными ублюдками, — заверила она.

— Даже отца?..

Груня не ответила, налила еще вина, выпила в два больших глотка.

— Пойду покопаюсь в своих бумажках, — сказала она. — Нашла странненькую книжицу про уличное искусство. Перевожу ради удовольствия.

Представить себе Груню, со всей ее роскошностью и степенностью, увлеченную городским стрит-артом, было довольно сложно, но время подходило к восьми. Нужно было собираться и выматываться на тайную встречу.

— А я пойду подышу тогда, — глубокомысленно проговорила Тая, чувствуя себя героиней подросткового сериала.

Груня, впрочем, даже бровью не повела. Забрала с собой бутылку с оставшимся вином и прошествовала в кабинет.

Лева припарковался у дальнего края двора, погасил фары и стоял в абсолютной темноте, сливаясь с мрачным вечером. Снег идти перестал, подтаял под ногами. Повсюду было серо и слякотно. Тая пробежала по парковке, дернула на себя дверцу и ввалилась внутрь, поджимая ноги. С ботинок капало.

— Привет, — выдохнула она, потянулась и зачем-то поцеловала Леву в колючую щеку.

Тот окаменел от ее прикосновения, кажется дожидаясь, пока она перестанет. Тая вернулась на место, положила ладони на колени.

— Как ты? — спросила, чтобы не молчать.

— Нормально.

— А если честно?

Лева хмыкнул:

— Нога от холода ноет ужасно.

От такого признания сразу сделалось тошно.

— Лечат тебя хоть как-нибудь?

— Обезболы выдали, и на том спасибо.

— Пиздец, — выдохнула Тая.

— Пиздец, да, — согласился Лева, подводя черту под всем, что вместилось в сегодняшний день. — Значит, про Игоря Викторовича ты уже знаешь.

— Ты почему его до сих пор в больницу не положил? — накинулась Тая, но споткнулась о злой взгляд. — Ладно, окей. Не ты должен был, а мы. Но как я могу помочь, если я не знаю ничего?!

— А ты когда последний раз интересовалась, как у него дела? — все так же зло спросил Лева.

— Чтобы узнать, как у него дела, достаточно ленту новостей почитать. Ты вообще осознаешь, какой вы пиздец устраиваете?

Лева приоткрыл окошко, вдохнул мороз, выдохнул немного пара.

— Ты как-то очень криво представляешь мою степень влияния на происходящее, — медленно произнес он. — Игорь Викторович очень верит в то, что делает. А я приношу ему кофе.

— И как тебе с этим? — едко поинтересовалась Тая. — Ничего не жмет? Мальчики ледяные перед глазами не маячат?

Лева внимательно оглядел ее в ответ.

— Кажется, ты не в пальто, и не в белом, странно даже.

— Ой, да пошел ты. — Дернула на себя ручку двери, но та не поддалась. — Выпусти, а.

— Давай я в последний раз проговорю, и не будешь больше об этом. Я не разделяю восторгов насчет зимовья. Я просто делаю свою работу, и все.

— Так уволься! — Тая до сих пор сжимала ручку, но больше не дергала, уходить не хотелось, хотелось понять. — Нет, правда. Если тебе так же мерзко это все, просто уходи. Это мне деться некуда, из дочек, знаешь ли, сложнее получить отставку, но ты-то?..

— А я твоему папе очень обязан, — голос Левы даже не дрогнул, он точно подготовился заранее. — И мои родители были очень обязаны. Если я могу отработать, то буду отрабатывать. Кофе носить, встречи организовывать, вот уколы научился делать…

— Ага, — кивнула Тая. — Очень удобная позиция. Дело телячье, обосрался и лежи…

Прозвучало тупо. Лева глянул на нее, потом поджал губы. Засмеялись они одновременно.

— Без понятия, откуда у меня это, — призналась Тая. — Но подходит к моменту.

— Мне кажется, мы все уже как эти твои телята. — Лева потер щеки, будто бы отвык смеяться. — Попробуй не драматизировать, я понимаю, как это звучит, но правда. В конце концов, ничего непоправимого не случилось. Даже зимовье еще не объявили, только грозятся. И не объявят, я думаю, очень это сомнительное дело. Не все его поддерживают даже внутри президиума…

Он говорил что-то еще, но Тая почти не слушала. Сидела, чувствуя боком чужое тепло, и думала, что в целом даже зимовье можно пережить, если рядом вот так сидит кто-то приятный и смеется над твоими злыми шутками. Или тупыми фразочками. Тая совсем размякла, когда телефон у Левы завибрировал. Он нехотя полез в карман, глянул на экран, потом на Таю.

— Мне выйти? — спросила она.

Лева задумался на секунду, но дернул подбородком, мол, сиди, откашлялся и ответил на трещащий звонок:

— Слушаю.

Из динамика послышалось ответное бурчание. Тая старательно уставилась перед собой, чтобы не вслушиваться. Двор тихонько засыпало снежной манкой.

— Кто отдавал распоряжение? — Лева прервал собеседника каким-то новым, не слышанным еще Таей голосом.

И она тут же перестала делать вид, что она часть обивки салона машины, посмотрела с любопытством. Лева стремительно бледнел.

— Скорая на месте? — еще один стальной вопрос. — Игорю Викторовичу доложили? — Послушал ответ. — Буду через двадцать минут.

Отбросил телефон на приборную панель. Откинулся на спинку. Закрыл глаза. Тая замерла, не зная, как отреагировать. Спросить? Погладить по плечу? Тихонько выскользнуть из машины?

— Пиздец, — выдохнул Лева.

— Расшифруешь?

Он помолчал, подбирая слова. Тая уже решила, что подробностей не дождется, но они последовали.

— Да активисты хреновы, — через силу произнес Лева. — Помитинговать решили у здания штаба… Ну их и скрутили.

Тая почувствовала, как холодок снаружи пробирается прямо под кожу.

— Так скрутили, что аж скорая нужна? — уточнила она, стараясь придать голосу отстраненность, но сорвалась на последнем слоге.

Лева не ответил. Да и не нужно было.

— Господа, вы звери, — выдохнула Тая.

Лева слабо хмыкнул.

— А ты знала, что изначально там было «господа, это ошибка», но потом переозвучили по идеологическим соображениям?

Злость легко вымещала из тела Таи холод и страх. Вспыхивала и пылала там. На злости легко скомкать в себе всякую симпатию и выплюнуть в лицо другому:

— Уже готовитесь переозвучивать, да? Вы не звери, вы трусы.

Лева открыл глаза. В правом лопнули сосудики. Наверное, слишком мало сна, слишком много плохих новостей. Пожалеть бы его, но злиться безопаснее.

— Мне надо ехать, — проговорил Лева.

— Ну да, без тебя кровь снегом не закидают, конечно. — Таю несло, она чувствовала, как желание ранить жжется у нее в груди.

— Рад был повидаться, Тая. — Лева оставался предельно спокоен, и это бесило сильней.

— Еще премировать не забудь. Мясников этих ваших.

— И тебе хорошего вечера.

Тая выскочила из машины и рванула к подъезду так быстро, что мороз ее не догнал.

Дома было пронзительно тихо. Тая зашла к себе, подключила телефон к колонке и врубила погромче последний альбом Nirvana. Курт хрипел, срываясь: «I will never bother you, I will never promise to, I will never follow you, I will never bother you»[4], пока Тая забилась в угол кровати и принялась листать ленту новостей. В официальную сводку никакие тревожности не просочились, ВПН работал со сбоями, но забаненные каналы уже пестрели обновлениями с молниями в заголовках.

«В центре Москвы была задержаны активистки». «Пикет против зимовья был жестоко разогнан силовиками». «Две активистки были убиты сотрудниками комитета по сохранению снежного покрова». «Осторожно! Контент 18+. Силовики-холодовики забивают активистку во время задержания». «Нет зиме! Как подготовиться к пикету и задержанию».

Курт не унимался: «I will move away from here. You won’t be afraid of fear. No thought was put in to this. I always knew it would come to this»[5]. Тая щелкнула по ссылке на видео с плашкой «18+». Девушка лет двадцати пяти, не больше, в черном пальто она стоит на фоне железной витой решетки, за ними — шесть этажей в стиле старого рационализма. Тая мгновенно их узнает — отцу нравилось, какая связь поколений образуется между Центральным комитетом старой партии и офисом партии новой. Руки девушки в вязаных перчатках, пальцы сжимают кусок ватмана, а на нем всего два слова намалеваны зеленой краской: ВЕСНА НЕИЗБЕЖНА!! Кадр дрожит, в углу то появляется, то исчезает палец того, кто снимает пикет. Потом раздается голос:

— Меня зовут Лика Серова, я работаю в независимом медиа «СпрингЛэнд», я веду прямую трансляцию, — говорила девушка за кадром, и Тая тут же узнала ее голос. — И сейчас у здания центрального отделения Партии холода проходит одиночный пикет моей подруги Светланы, две недели назад ей диагностировали замерзшую беременность, этот синдром связан с наступающим в нашей стране зимовьем…

Лика не договорила. Через весь кадр к стоящей у ограды Светлане потянулась рука в белой форменной куртке.

— Плакатик уберите, — попросил ее холодовик. — И камеру выключайте скоренько.

От этого «скоренько» почему-то стало жутко. Тая вцепилась в телефон до побелевших костяшек, и все равно они были живей, чем равнодушное лицо холодовика.

— Камеру выключайте, — повторил он, заслоняясь одной рукой, а второй вырывая ватман из рук Светланы.

— Нет запрета на одиночные пикеты! По какому праву? — звеняще спросила она. — По какому праву вы?..

— По распоряжению партии, на!

— Что у нас тут?

К первому холодовику присоединился второй, его видно не было, но именно он схватил Лику за руку. Она зашипела от боли, но телефон не выронила, просто картинка съехала вбок.

— Я журналистка, отпустите немедленно! — закричала она. — У меня есть удостоверение.

— Слышь, удостоверение у нее, — хохотнул еще один мужчина, возникший рядом со Светланой. — Сейчас все документики проверим, не спеши.

Он схватил ее запястье и легко вывернул руку за спину. Тае показалось, что она слышит хруст. Света охнула и согнулась. Лика вывернулась из хватки того холодовика, что держал ее, и перевела камеру прямо на него. Балаклавы на нем не было. Русые брови, большой нос, глаза сероватые, на щеке царапина — видимо, побрился неудачно.

— Фашист, — выплюнула Лика ему в лицо.

Тот оскалился абсолютно по-волчьи, прорычал даже как-то ласково:

— Ах ты сука!..

И ударил ее в полную силу. Телефон отлетел в снег вместе с очками в тяжелой черной оправе, картинка перекувыркнулась и стала транслировать сугроб и тупые звуки ударов. Тая снизила громкость до нуля. Через сугроб в кадре потекла кровь. Курт хрипел: «You know you’re right, You know you’re right, You know you’re right»[6]. И еще. И еще. Трансляция закончилась. Видео началось заново. Снова Светлана стоит у здания папиного офиса. Снова держит в руке ватман с корявой надписью. Снова в кадре появляется рука первого холодовика.

— А можно как-то потише? — Груня ворвалась в комнату на третьей итерации и песни, и видео. — Я вообще-то пытаюсь работать. — И осеклась. — Что там?

Тая не стала отвечать. Сунула в руки Груне телефон и вышла в коридор, из него в прихожую, из нее в подъезд, а там и до пожарной лестницы два шага. «You know you’re right, You know you’re right, You know you’re right», — гремел в ушах Курт, оставшийся в спальне, где Груня сейчас смотрела, как трое холодовиков забивают двух девочек-активисток: журналистку и неслучившуюся мать.

Ты знаешь, что права. Ты знаешь, что права. Ты знаешь, что права, дорогая Тая. Это не случайность. Это вседозволенность. Это новая норма. Ты знаешь, что это так. Ты знаешь, кто в этом виноват. Снаружи сыпал снег, ничего нового. Снаружи мело и задувало. Тая даже не пыталась закурить, слишком дрожали руки.

С верхотуры их этажа она видела, как к дому подъезжает отцовская машина. Водитель открывает ему дверь, помогает выбраться. Отец — маленький человечек посреди заснеженной парковки, шатается то ли от ветра, то ли опять напился. Водитель ведет его под руку к двери подъезда. «Things have never been so swell, I have never failed to feel — Pain, pain, pain, pain, pain»[7], — допевает в голове Таи ее личный Курт. Она дождалась, пока зашумит лифт, затопают шаги. Уверенные водители, обступающие отца. И только когда водитель открыл дверь служебным ключом, затащил папу в квартиру и вышел, чтобы проделать весь этот обратный путь по громадине дома к машине, Тая отлепилась от ледяных поручней и пошла домой. Дома кричала Груня:

— Ты вообще понимаешь, что вы творите?

Она развела руки и стала похожа на грозную хищную птицу. Орлана какого-нибудь. Очень злого орлана. Даже не так. Орлана, перепуганного до злости. Отец ничего ей не отвечал. Он прислонился к стенке и пытался справиться с пуговицами на пальто. Пальцы его почти не слушались. Тая застыла на пороге, дверь неловко стукнулась ручкой о стену подъезда.

— Дочка, помоги, — попросил отец, с трудом концентрируя взгляд на Тае.

Она не пошевелилась. Тело не особо-то и слушалось. Отец. Ее папа. Умный, смешной, ворчливый, надоедливый папа. Пьяный до мутных глаз папа. Пьяный до бессильных рук папа. Папа, от имени которого холодовики избивают любого, кого захотят. Папа. Ее папа.

— Дочь, помоги, говорю.

Тая посмотрела через него на Груню. Та отвела глаза, отпустила стены, которые, кажется, держались только на ней, и обняла себя шалью.

— Дверь закрой, — попросила она. — А то сейчас с попкорном соберутся.

Тая послушно дернула на себя ручку, щелкнула замком.

— Эту слушаешь, значит, — очухался отец. — А я для тебя что? Место пустое?

Во рту стало тухло. Тая молча обогнула отца, молча же поравнялась с Груней. Встала рядом. Что делать дальше, понятно не было. Уйти к себе, наверное. Только ноги не шли.

— Спелись, — мерзко осклабившись, протянул отец. — Мать свою забыла совсем. Теперь меня не признаешь?

— Господи, Игорь, ты когда так опуститься успел? — Груня смотрела на него почти с сожалением, как на зацветший плесенью помидор, забытый в холодильнике. — Я и не думала, что так быстро это.

Отец тупо уставился на нее, закрыл глаза и открыл. Дернул на себя ворот пальто. Пуговица со скрипом отлетела и упала ему под ноги.

— Опустился, говоришь? — переспросил он, медленно съезжая по стене на пол. — Опустишься тут, когда ни один пес не хочет на себя ответственность брать. Все сам, все сам. А они, ублюдки такие, только переспрашивают…

Он бормотал все несвязнее. Нужно было поднять его и дотащить до дивана, пусть отсыпается. Но прикоснуться к нему было страшно. Вдруг он уже холодный и колючий, как старый сугроб? Как холодовик. Вдруг от папы в нем уже ничего не осталось?

— Девки эти? Вот чего они полезли? Весна им нужна! Это пока вы молодые, вам весна нужна, — он с трудом приподнял голову и посмотрел на Таю.

Белки его глаз были желтыми, как свет в больничном коридоре. Захотелось кричать. Тая дернулась было к нему, но Груня схватила ее за локоть. И Тая осталась стоять. Почему-то осталась стоять. Послушалась. Не смахнула с себя чужую руку. Или в этот момент, именно в этот, рука Груни стала единственно родной?

— Весна, — отец уронил голову на грудь. — Глупость какая… Не нашенское. Глупо. Зачем?

— Но они же их ни за что, — проговорила Тая и все-таки присела на корточки. — Понимаешь, убили за надпись на плакате. Это же зверство…

— Ты потом поймешь. — Веки стали слишком тяжелые, и отец закрыл глаза. — Когда лес рубят, щепки-то летят.

— Это же не щепки, — язык с трудом двигался во рту, словно бы это Тая была пьяной вусмерть. — Это же люди.

— Разницы никакой, — выдохнул отец ей в лицо.

Тая отпрянула — смесь запахов выдохшегося бухла, жирной закуски и больного тела ударила ей в нос крепче любого кулака. Хотя ее-то никогда и не били толком.

— Отойди от него, — попросила Груня. — Не надо, он же не понимает ничего…

— Обе… Обе пошли, — пробормотал отец в ответ, опуская поросший седой щетиной подбородок на грудь. — Не нужны мне. Я уже решил. Завтра. Завтра объявлю, никуда не денетесь…

Тая отползла к ногам Груни, прижалась к ним спиной. Задрала голову и посмотрела на нее так — снизу вверх. Зрачки у той расширились, нос обострился в клюв. Орлан, готовый защищать свое гнездо. Правда, от кого?

— Игорь, если ты это сделаешь, я от тебя уйду. И Таю заберу с собой, понял? — процедила Груня притихшему отцу куда-то в макушку.

Тот издал в ответ неразборчивый смешок:

— Из зимовья-то? Некуда. Некуда уходить будет.

И снова то ли засмеялся, то ли булькнул. Тая видела, как он пытается расстегнуть еще одну пуговицу. Как сбивчиво и хрипло дышит. Как опирается на пол свободной рукой, и локоть руки этой дрожит.

— Пойдем, — позвала Груня.

Тая с трудом поднялась, отступила в глубину коридора. Отец остался сидеть на полу, неловко вытянув ноги. Он дышал все тяжелее. Хрипел все громче.

— Сейчас я позвоню Леве, — проговорила Груня, отводя от него искаженное отвращением лицо. — Пусть приезжает, пусть уговаривает его лечь в рехаб. А мы пока свалим отсюда.

— А если он правду говорит? — не узнавая свой голос, спросила Тая.

Они стояли в темноте так близко, что почти соприкасались носами. От Груни пахло вином и тяжелым парфюмом. От Таи — перепуганным потом.

— Что не отпустит нас? — Груня положила тяжелую ладонь Тае на плечо.

— Нет. Что завтра он объявит, — Тая сглотнула и договорила: — Зимовье. Что завтра он объявит зимовье.

Отец начал заваливаться на сторону. Тая увидела это боковым зрением, но повернуться и посмотреть честно не смогла. Вцепилась в Груню, зашептала горячо:

— Что, если он завтра это сделает? Он же сказал, что сделает, слышала? А если он сейчас вырубится, то мы сможем упечь его в больницу, оттянем на время. Надо просто подождать. Он сам не согласится. Если в сознании будет, так?

Груня сощурилась, обдумывая, потом кивнула. Хрип становился все надрывнее.

— Партийцам зима не нужна, — медленно сказала Груня, оттесняя Таю вглубь квартиры. — Это Игорь фанатик. Без него никакого зимовья не начнут.

— Значит, просто немного подождем, — громко, лишь бы заглушить отцовский хрип, ответила ей Тая, отступая к спальне. — И сразу позвоним Леве.

— Иди, я с ним побуду, — одними губами проговорила Груня, все крепче запахиваясь в шаль.

Теперь она была скорбной птицей. Грифоном каким-нибудь. С длинной голой шеей. Тая схватилась за косяк двери в спальню, перетащила себя через порог, швырнула на кровать. Под подушкой лежали наушники, Тая засунула их глубоко внутрь раковин, сморгнула набежавшие слезы, выбрала альбом «Nevermind» и позволила Курту заглушить отцовский хрип: «I’m so happy ‘cause today I found my friends They’re in my head I’m so ugly, that’s okay, ‘cause so are you broke our mirrors»[8].

Груня растормошила ее посреди бесконечного «yeah». Тая разлепила глаза, села на кровати, опустила ноги на ледяной пол. Груня говорила ей что-то, некрасиво раззявя рот.

«Он не дышит», — прочитала Тая по ее губам с размазанной помадой.

Он не дышит. Он не дышит. Они подождали, и вот он не дышит. Надо было подождать, чтобы он перестал. Перестал. Тая вынула наушники и отбросила от себя. Курт еще кричал, обращаясь в белый шум.

— Он не дышит. Он не дышит. Он не дышит, — все повторяла и повторяла Груня.

Тае хотелось ударить ее по лицу, лишь бы она заткнулась. Без отцовского хрипа квартира выстудилась тишиной. Нужно было разорвать ее. Нужно было закричать, но крика в Тае не было. Она набрала Леву, тот ответил почти сразу.

— Он не дышит, — повторила Тая вслед за Груниными губами. — Он больше не дышит.

Лева сбросил вызов, ничего не ответив. От отделения партии до дома ему было ехать минут пятнадцать под вой сирены, разгоняя случайных прохожих, вдавливая другие машины к обочинам. Пятнадцать минут — это еще три песни. Тая отыскала наушники и вернула их на место. Пока Курт рычал ей прямо в мозг про бухло, одиночество и боль, Тая лежала закрыв глаза. Как бы громко ни было вокруг, без папиного хрипа воцарилась тишина. Выстуженная, как зимовье, которому теперь не суждено было начаться.

Шесть

Смотреть, как Нюта лежит лицом к стене и дышит с присвистом, было практически невыносимо. Тая перемещалась по комнате — то на подоконнике посидит, то в кресло рухнет, то приблизится к кровати и застынет так, чтобы не выдать своего приближения, но все-таки выдать. Вдруг Нюта отреагирует? Вдруг глянет через плечо? А если еще и повернется, то, считай, победа.

Но куда там. Она лежала и дышала, тихонько свистя при этом. Тая никак не могла понять, откуда этот звук. Как она его издает? Зачем? Множество пустых вопросов роилось в голове, только бы не думать о главном. Кажется, своими неловкими интригами они не только не привели дело к результату, но по ходу движения еще и поломали парочку жизней. Радионова, как минимум. Левину, как максимум. И Нютину, вероятно, тоже.

— Хочешь, чаю заварю? — осторожно спросила Тая, склоняясь над постелью.

В ответ только свист на вдох и на выдох.

— Слушай, мне скоро на смену надо идти, а ты не ела ничего уже два дня и не вставала почти сутки. Короче, я не знаю, как тебя тут одну оставить, вот.

Свист. Свист.

— Давай ты сейчас пойдешь умыться, а я пока пожарю яйца. Груня вчера передала десяток. Свежие, прикинь?

Свист. Свист.

— Нет, ну серьезно, так нельзя же.

Свист. Свист.

Тая закусила губу, постояла еще немного и пошла на кухню. Авось запах яичницы смотивирует восстать из мертвых. И пока копошилась со сковородкой, все прислушивалась, не скрипнет ли матрас, даже обожглась о горячий сковородный бок, но матрас так и не заскрипел. Тая села за стол, поставила сковородку на деревянную подставку и стала есть прямо так, не перекладывая в тарелку.

Кухня смотрелась обжитой и уютной, может, только чуть запущенной. Так бывает, когда у хозяев вдруг появляются более важные дела за пределами приготовления еды и совместного ее поедания. Работа, например, подкидывает проектов. Или встречи за чужим столом становятся интереснее, чем за своим. Или наступает зимовье, и один из хозяев сваливает куда потеплей, а вторая оказывается вовлечена в экстремистскую деятельность. Желток лопнул от укола вилкой и потек по схватившемуся до корочки белку.

Следы жизни до зимовья считывались легко. В этой кухне определенно любили пить чай — пузатый чайник с ситечком потемнел от множества заварок. Пекли пироги — на полке стояла круглая форма для духовки. Посуды вообще было много, наверное, сюда часто приходили гости. И все эти тканевые салфетки, и тюль в мелкий горошек. Тая никогда так не жила. Просто негде было. В бездушной высотке никто и не думал уютиться. Не было до этого дела и в новой квартире, куда Тая съехала после начала зимовья, чтобы прервать череду ночей, где она лежит и пытается расслышать, хрипит ли папа в прихожей или нет.

— Я сейчас и твою порцию съем, — крикнула Тая в направлении спальни.

Свист. Свист. Тая рывком поднялась и пошла на него. Ну сколько можно уже так лежать? Сколько можно так свистеть? Встань и скажи, что вертишь в своей немытой голове который день. Накричи. Ударь. Разрыдайся. Вернись в снег, из которого так непросто было тебя поднять и увести домой. Сделай хоть что-нибудь, только перестань вдыхать на присвисте и выдыхать на нем же.

— Тебя саму этот звук не бесит? — и рванула Нюту за плечо к себе.

Та медленно повернула к Тае лицо. Огромные глаза смотрели с сухим лихорадочным блеском. Нос заострился. Ввалились щеки. Дышала Нюта через сцепленные зубы. Отсюда и свист. На вдох и выдох.

— Пиздец, — констатировала Тая. — Вставай. Сейчас ты пойдешь мыться, потом поешь, потом выпьешь чая. А я пока перестелю тебе постель. Понятно?

И не отошла, пока Нюта не поднялась, тяжело опустив босые ноги на пол. Трусы и майка, оставшиеся на ней после попытки залечь в сугроб, приобрели несвежий видок больничной робы.

— Переодеться бы тебе, — задумчиво проговорила Тая. — И это все нам надо успеть за сорок минут, если я не хочу профукать еще одну смену.

— Уходи, — хрипло сказала Нюта. — Я справлюсь.

Это были ее первые слова за все время, что Тая ее караулила. Благодарности услышать было бы приятнее, но с чего-то же нужно начинать.

— Обязательно справишься, но попозже, — уверила она и осторожно сцепила пальцы на тонком запястье Нюты. — Пойдем, горячей воды ожидаемо нет, но я тебе чайник согрею.

Пока заявленный чайник кипятил воду, Тая отвела безучастную Нюту в ванную, помогла вылезти из майки с трусами и сесть на ступеньку в душевой кабине. От чужой наготы могло стать неловко, но не стало. Только внутри все сжалось от горькой нежности. Очень уж беззащитно сгорбилась голая Нюта, обнимая себя за колени.

— Посиди пока, я быстро, — пообещала Тая.

Нашла таз, смешала в нем кипяток и проточную воду. Принесла и поставила под ноги Нюте. Выдала ей кусок мыла, поморщилась от его казенного запаха. Захотелось смотаться домой и порыться в залежах былой Груниной роскоши — парфюмерных гелях и невесомых дымках для кожи. Но работать оставалось с тем, что имеем. Например, описать правила дальнейших действий.

— Сейчас я тебя буду поливать, а ты давай мылься. Потом еще голову помоешь. Воды должно хватить.

Дождалась, пока Нюта кивнет. И начала поливать ее измученное тело тонкой струйкой теплой воды. Нюта вздрогнула и замерла. Посидела так, пока вода стекала по ее спине.

— Мыль давай, а то замерзнешь, — подсказала Тая.

И пока Нюта послушно водила обмылком по плечам и животу, вспоминала, как они вместе сидели в горячей ванне и разговаривали. Сколько дней назад это было? Пять? Больше? Время то неслось как сумасшедшее, то замедлялось, обращаясь в вязкую субстанцию. То ли нефть, то ли разогретый на солнце слайм с ароматом пиздеца.

— Готово? — спросила Нюта, когда Тая отложила обмылок в сторону.

Та кивнула. Ну хоть какая-то коммуникация. Тая вычерпала всю теплую воду, дождалась, пока Нюта выжмет волосы, и помогла ей выбраться наружу. Полотенце было большим и мягким, в синюю полоску. Тая распахнула его, как объятия, но Нюта укутываться в него не спешила. Осталась стоять — голыми ногами на мокром кафеле. Сглотнула тяжело.

— Дай другое, — попросила она.

Тая с трудом сдержала стон.

— Пожалуйста, давай уже вытирайся, я опоздаю, и меня линчуют… — начала она.

Но Нюта покачала головой, с волос закапало.

— Это Славика… Не могу.

Больше Тая не спорила. Утащила полосатое полотенце обратно в шкаф, нашла другое — белое в цветочек, чуть поменьше и не такое приятное на ощупь. К нему Нюта оказалась благосклоннее. Позволила накинуть себе на плечи, завернулась в него и пошлепала в сторону спальни.

— А поесть?! — крикнула ей в спину Тая. — Ты обещала поесть…

Нюта обернулась к ней. Смахнула с лица мокрую прядь. Спросила строго и напряженно:

— Помнишь, ты говорила, что мы обязательно переживем, — сбилась, но закончила с усилием: — Переживем их?

Это было в горячей воде и пене. Тая мыла Нютину спину, между ними разворачивалось что-то искрящееся, что-то, от чего кружило голову и колени становились мягкими. Тогда Нюта дышала глубоко и спокойно, никакого свиста. Тогда Тая еще не была для нее врагом и предательницей. Ничего еще толком не случилось. А теперь Нюта ждала ответа, и холодная вода капала с ее тела на пол.

— Мы обязаны постараться их пережить. — Слова корябали горло. — Но для этого надо пить, есть, спать, а потом снова вставать с постели. Как минимум.

Нюта зажмурилась, постояла так, опираясь о дверной проем. Потом открыла глаза. Взгляд стал ясней.

— Яичница, да? — уточнила она.

— Яичница.

Нюта ела медленно, откладывала вилку, запивала водой. Тая сидела напротив, сжав в ладонях чашку с пакетиком, в котором трухи было больше, чем заварки. Чай быстро остыл, время неслось еще быстрее. До смены оставалось минут пятнадцать, еще можно было успеть, но Тая даже не могла пошевелиться. От мысли, что она сейчас уйдет фасовать по пакетам стиральный порошок «Снежное утро», а Нюта опять ляжет лицом к стене и начнет со свистом втягивать воздух через сцепленные зубы, хотелось блевать.

Так что она сидела и ждала, пока закончится яичница. Пока допьется вода. Пока Нюта устало откинется на спинку стула.

— У тебя же смена скоро, — напомнила она.

Значит, слушала, что ей Тая талдычила все эти дни. Слушала, но не отвечала.

— Ничего, скажу потом, что заболела.

— Тебе будет справка нужна.

— Ну, выкручусь, забей.

— Ну да, — Нюта прикрыла глаза. — У тебя же Груня в кармане. И еще бог знает кто.

Тая огрызнулась бы в ответ, но заявление было справедливым. Единственная причина не спешить на смену пряталась в списке контактов на букву «Г» — правда, занята она была сейчас спасением совершенно другой задницы.

— Груне бы тебя сначала отмазать, — мстительно заметила Тая. — А потом уже мне объяснительные на завод клепать.

— Да как меня отмажешь? — Нюта даже руками развела, мол, ни одного варианта в наличии. — К вечеру заявятся. Или к обеду. Или уже здесь.

— Кто? — не поняла Тая, огляделась даже, вдруг на кухне и правда есть кто-то еще, кроме них.

— Холодовики, — с отвращением проговорила Нюта. — Надо, наверное, вещи заранее собрать. Радионов собирал…

И схватилась за горло, удерживая всхлип.

— Нюта, успокойся, пожалуйста, — начала Тая. — Никто за тобой не придет. Если бы собирались, уже бы пришли. Три дня как.

Нюта со скрипом отъехала от стола, уставилась на Таю:

— Как три? Я же просто передохнуть легла… Часа на полтора.

— Чуток побольше, — осторожно заметила Тая. — Но это нормально, у тебя же стресс.

Нюта вскочила на ноги, поддернула спадающее полотенце и скрылась в комнате.

— Ты куда?

— В институт, — откликнулась Нюта, уронила что-то, чертыхнулась. — Если я там не появлюсь, все решат, что я на самом деле виновата.

Прозвучало логично, Тая отставила кружку и пошла на звук сборов. Нюта успела натянуть белье и носки, а теперь застыла у распахнутого шкафа.

— Хотя, знаешь, — медленно сказала она, закрывая створки, — мне все равно. Пусть думают.

Стянула с себя левый носок, потом правый и снова легла лицом к стене.

— Я поела, — проговорила она этой самой стене. — Выпила два стакана воды. И даже помылась. Я точно не умру в ближайшие шесть часов. Иди на смену, не надо обращать на себя внимание этих ублюдков по мелочам.

Она была права. Тая отступила в коридор. Нащупала куртку и ботинки, вышла с ними в подъезд и захлопнула дверь. Звонить Груне она начала на первом же пролете лестницы.

— Кажется, с Нютой проблемы, — выпалила Тая, выходя во двор.

Мороз стоял не сильный, но крепкий. Сразу защипал на щеках. Груня ответила со смешком:

— Да ты что? А я вот как-то пропустила этот момент.

Тая пересекла двор по вытоптанной дорожке. По обе ее стороны высились сугробы, доходящие уже до пояса. Вот тебе и восстановление покрова.

— Все никак не могла вспомнить, у кого именно проблемы. У тебя? У твоей подружки? У Левы? У всех нас? — Груня говорила зло и отрывисто. — Ах, точно! Мы же все в жопе. — Кажется, она закурила, Тае тоже захотелось, но сигареты кончились еще ночью. — Итак, что там с Нютой?

— Лежит, почти не разговаривает, кое-как заставила ее помыться и поесть.

— Нормальная реакция, — хмыкнула Груня. — Я бы тоже была не прочь прилечь. Но, увы, без меня со всей этой жопой никто не разберется.

— Все совсем плохо?

Смена уже началась, а Тая только запрыгнула в автобус. Опустилась на холодное сиденье возле неработающего валидатора. В окне показывали уставший от зимовья город — пустой, серый и отстраненный.

— Ну как тебе сказать, — протянула Груня. — Данные, полученные этим вашим псевдодружочком уехавшим, пока нигде особо не всплыли. Между тобой и Левой шаг, конечно, довольно короткий, но твое имя пока тоже нигде не прозвучало, я слежу. А сам Лева тебя уж точно не выдаст.

— Как он? — спросить об этом оказалось сложнее, чем Тая могла представить, даже в носу защипало.

— Без понятия, — призналась Груня. — Следствие идет, связь с «Оттепелью» не установлена, но подозревается. Лева точно жив, об обратном бы доложили. Но подробностей у меня нет.

— А Радионов? — все так же сипло спросила Тая.

— У него шансов практически нет. Это если говорить откровенно. А если официально, то идет дознание.

— Плохо…

Автобус тащился через начавшуюся метель — ветер поднимал верхний слой сугробов в воздух и тянул за собой. Тая смотрела наружу сквозь протопленный пятачок в замороженном окне.

— Не рассказывай об этом Нюте прямо, — Груня помолчала. — Но подготовить ее было бы нелишним.

— Подготовить к чему?

— Что до суда Радионов не доживет.

Тая дернулась, как от удара. Поднялась и пошла к дальней двери в хвосте автобуса. До нужной остановки было еще ехать и ехать, но холод от сиденья пробрался до самого позвоночника. Или это были слова Груни.

— Ну а ты как думала, детка? Шутки закончились в моменте, где вы решили заняться садоводством.

— Не вы, а мы, — ядовито напомнила Тая. — Все это было общим решением. И нашим, и твоим.

— Спасибо, что не даешь мне об этом забыть, но я и не планировала.

Тая первой нажала отбой. Двери перед ней со скрипом расползлись, она вышагнула на мороз, вдохнула его поглубже, позволяя легким наполниться колючей тяжестью. До завода оставалось пройти два квартала, но Тая не спешила, все равно смена уже началась и ей засчитают только половину, даже если она нагонит норму. И от положенной минимальной продуктовой карточки останется треть.

На таких заводах работали все те, чьи профессии в зимовье не пригодились. Был переводчиком? Тут нечего больше переводить, становись разнорабочим. Был фермером? Прости, дружок, пока мы не выведем морозостойкие растения, горбить тебе спину на разливе незамерзайки. Занимался частным извозом? Работал в кофейне? Водил летние экскурсии? Тренировал людей кататься на сапах? Создавал букеты? Варил томатные соусы, чтобы продавать их в красивых банках? Ничего этого больше не нужно здесь. Если не понял это раньше, если не свалил туда, где твои таланты нужны, то пеняй на себя. И получай порезанный прожиточный минимум с нищей продовольственной корзиной.

Тая сплюнула себе под ноги перед КПП. Пробила на удостоверении штрафную дырку и двинула прямиком к курилке. Кто-нибудь там обязательно одолжит ей сигарету.

Так и вышло. На перекуре топтались люди в серых халатах. Разнорабочих тасовали по разным задачам, знакомиться особого смысла не было. Просто люди, просто такие же неудачники, как ты сам.

— Привет, — буркнула Тая. — Одолжите сигарету? Не успела отовариться вчера.

Суровый мужик с клочковатой бородой выдал ей сразу всю пачку.

— Да куда так много?

— Бросать хочу, — объяснил он. — Меньше соблазна будет.

Они постояли молча. От первой затяжки одновременно и затошнило, и прояснилось в голове. Тая оббила снег с ботинка. Прислушалась к возобновившемуся разговору.

— Сказали, что там террористы одни, — сказала седая женщина в шерстяном платке. — Ботаники эти.

— А вы еще верите чьим-то словам? — поинтересовался суровый мужик.

— Ну во что-то же верить надо, — нахмурилась женщина. — Не могут же постоянно врать.

— В этом у меня большие сомнения, — рассмеялся высокий парень со шрамом на левой брови. — Кажется, вранье теперь основной вид топлива.

— А что за ботаники? — встряла Тая, делая еще одну жадную затяжку.

Тетка зыркнула на нее с подозрением. Спрятала лицо в уголок платка. Не ответила.

— Те, о которых ЗИМ третий день талдычит, — подсказал парень. — Мол, цветочный мститель обнаружен и обезврежен, верные граждане отечества нашего могут спать спокойно. Вечным сном, наверное.

— Так, ладно, — оборвал его суровый мужик. — Пойдемте-ка лучше работать. — И, уже уходя, добавил: — А то сами на статью наговорим.

Тая подождала, пока он скроется за дверью заводской подсобки и уведет с собой женщину вместе с ее платком. Повернулась к парню.

— Они так и говорят, — уточнила Тая, — что нашли цветочного мстителя?

Парень пожал плечами:

— Ну, сначала говорили, что фигурантов дела арестовали. А сегодня с утра уже уверенно так сказали, мол, старик какой-то мстителем оказался. А про подельника его доказывают пока. Но выглядит это притянуто, на мой взгляд.

Тая покивала, мысленно запуская обратный отсчет. Если у следствия больше нет сомнений в позиционировании Радионова по этому делу, то жить ему осталось всего ничего. Возможно, уже ничего не осталось.

— Ну что? Пойдем? — спросил ее парень и даже как-то приосанился. — Меня Егор зовут.

Тая затушила дотлевшую до фильтра сигарету о бок урны.

— Ты бы поменьше трепался о своих взглядах, Егор, — посоветовала она и поспешила к будке КПП.

Сортировать по пакетам стиральный порошок настроения не было. Было оно для напиться и полежать лицом в пол. Но снова мимо. Оставалось только мчать обратно к Нюте на дребезжащем автобусе и молить всех богов, чтобы дурные новости не нагрянули раньше.

От остановки Тая бежала, ругая себя, что не додумалась прихватить связку ключей. Пришлось на ходу писать Нюте, предупреждая, что будет звонить в домофон.

«Ты не пугайся, я вернулась пораньше, открой мне, пожалуйста».

Сообщение Нюта не прочитала. Но дверь открыла и встретила Таю на пороге завернутая в одеяло.

— А ты чего так быстро? — сонно спросила она.

Значит, обошлось без новостей. Тая протиснулась в прихожую, закрыла дверь и присела на край тумбочки. От бега стиснуло грудь и пот струился по позвоночнику.

— Да все равно опоздала на смену, смысла там торчать уже не было, — почти не соврала она. — Я тебя разбудила?

Нюта стояла у зеркала и рассматривала свое осунувшееся лицо. Тае хотелось обнять ее. Сказать, что горевание проходит, а с ним и следы, которые то оставляет на теле горюющего. Все они потеряли свежесть и ясность, которую до зимовья считали базовой мерой молодости. Или они на самом деле успели состариться в этих снегах? Не узнаешь, пока не выберешься из сугроба туда, где время идет привычным чередом. Вдруг их ситуационная старость закончится, а лицам вернутся молодые черты и румянец, стоит только перестать ежесекундно бояться и сожалеть?

— Мне из института позвонили, — сказала Нюта.

И Тая тут же прервала свое внутреннее философствование:

— И что сказали?

Нюта пожала плечами:

— Сказали, что на время следственных действий по делу Радионова меня отстраняют от работы. Предложили считать это бессрочным академическим отпуском. — Она скорчила своему отражению презрительную гримасу. — Боятся о меня испачкаться. Вдруг я споры экстремизма вырабатываю, как грибница.

Тая осторожно поинтересовалась:

— А про самого Радионова ничего не слышно?

Нюта оторвалась от зеркала. Лихорадочно блеснула глазами. Ответила коротко:

— Я полистала ЗИМ. Пишут, что идет дознание. Без подробностей. Но их легко додумать.

У Таи даже во рту стало горько.

— Давай, что ли, чайник поставим? — предложила она и первой пошла на кухню.

Чай, травяной и горький, пили в молчании. Между ними словно бы раскинулось заснеженное поле, по которому только ветер и шастал, завывая поземкой. Тая искала слова, но не находила. О чем сказать? Что дознание бывает разным? Что у Радионова все-таки есть шанс его пережить? Что не все так однозначно в политических процессах по экстремистским статьям? Настолько вопиющее вранье прозвучало бы жалко. Лучше глотать чай вприкуску со всеми утешениями, которые сделают только хуже.

— Как дела у ребят? — спросила Нюта.

Тая пожала плечами. После ареста Левы было решено залечь на дно. Владка тут же набрала мелочовки и не вылезала из суда, выступая со стороны защиты по плевым административным делам: кто-то пронес лишнюю пачку макарон мимо кассы, кто-то просрочил проездной, кто-то пропустил начало комендантского часа. Всех на исправительные работы, чтобы снег в сугробы формировали. От десяти до пятидесяти двух обязательных часов. Шурка нацепил свежую балаклаву и поехал патрулировать улицы с нарядом других холодовиков, неотличимый от них, свой среди своих. Витя просто затих в бабушкиной хрущевке — наверное, вязал шапку и варежки, обещанные Леве. Тая знала, что все они пока в безопасности, и почти не вспоминала о них. А Нюта вспомнила. Пришлось отвечать:

— Забили головы делами, за которые точно не присесть.

— А такие еще существуют?

Тая хмыкнула в чай, глотнула.

— Если постараться, то можно найти.

— Видимо, мы старались недостаточно, — в тон ей ответила Нюта.

И на секунду показалось, что ничего страшного не произошло. Они просто сидят на кухне и болтают. А потом пойдут гулять по заснеженному городу. Или поедут в ангар к дяде Мише, будут греться и есть лапшу. Еще до зимовья Тая наткнулась на длинное и запутанное стихотворение. В нем зайчик и волчок прячутся в норке от проклятой звездочки, восходящей на небе. Им нужно идти и делать что-то очень страшное, но они лежат бочок к бочку и хотят, чтобы вокруг не происходило ничего. Чтобы с ними вообще ничего больше никогда не происходило, кроме этой норки и этой ночи в покое. Чтобы особенно не происходило восхождение звездочки. От этого текста у Таи свело живот, она смахнула его с экрана и постаралась скорее забыть. И забыла, чтобы сегодня вспомнить. Звездочка с тех пор не просто взошла, а заслонила собой все остальное небо.

— Ты о чем задумалась? — спросила Нюта, осторожно накрывая ее ладонь своими холодными пальцами.

— Да стишок вспомнился жуткий, — призналась Тая, обмирая от прикосновения. — Про зайчика и волчка.

— Детский?

— Всешний, — улыбнулась Тая и почти уже решилась воспроизвести его сюжет — вдруг, названный словами, он перестанет так холодить ее изнутри, — но в кармане зажужжал телефон.

Нюта тут же отстранилась, глянула испуганно. Звонила Груня.

— Ты на смене? — спросила она деловито.

— Уже закончила, — решила не вдаваться в подробности Тая. — И вернулась.

— Вы обе на месте?

— Да.

— Отлично, скоро буду, — и нажала отбой, не опустившись до банальных объяснений.

Вот тебе и звездочка. Тая оторвала телефон от уха и положила его экраном вниз.

Семь

Груня приехала, когда они ополоснули чашки в холодной воде и остались сидеть за столом, смотря в разные стороны. Тая крутила в голове причины визита — от «Радионов умер, мужайся» до «сегодня ночью вы попробуете перейти границу через лес, ищите запасные носки и носы». Нюта своими мыслями не делилась — убрала волосы в тугой хвост, умыла лицо и рассеянно крутила теперь между пальцами чайную ложечку, найденную в мойке.

— Или полежишь пока? — предложила Тая, потому что сидеть в тишине становилось невыносимым. — Груня может и час ехать. И два.

— Нет, посижу, — одними губами ответила Нюта, а потом призналась: — Очень страшно.

Она умела вот так, просто и честно, сказать о слабости. Сама Тая никогда бы не определила этот цепкий холод внутри как страх. И даже озвученный поддержать не смогла.

— Да забей. Она просто проведать.

Вскочила со стула, подошла к окну. По двору ходила женщина в спецжилетке отрабатывающего обязательные работы и утрамбовывала стены снежного лабиринта, в который превратились тротуары. Интересно, в чем она проштрафилась? Может, нарушила комендантский час? Или не сдала на переработку фикус?

Растоптанные фиалки Тая собрала тем же вечером, уже после того, как вытащила Нюту из сугроба и увела домой. Цветки лежали тряпочками в осколках горшков, пахло влажной землей и горьким соком — Тая вымазала в нем пальцы и облизнула, просто чтобы встряхнуться. Часть фиалок пришлось смести веником и спрятать в обычном мусоре, чтобы не запалиться еще и на хранении запрещенных растительных объектов. А часть вышло утрамбовать землей, подоткнуть зубочистками и расставить по поддону в уцелевших горшках. Теперь заметно поредевшие фиалки стояли в гардеробе, Тая заглядывала к ним, но чувствовала одно только бессилие — она никогда не умела обращаться со всем этим зеленым украшательством. Да и смысла в нем особого не видела. До начала зимовья.

— Слушай, а может, надо фиалки твои полить уже? — спросила Тая, отворачиваясь от окна.

Нюта слабо дернула плечом:

— Да смысл, все равно без солнца они сдохнут в итоге.

— Ну, все мы в итоге сдохнем. — Получилось грубо, но Нюта не отреагировала.

Осталась сидеть так, сжимая в пальцах ложечку. Так что в гардероб Тая пошла одна. Бездумно потыкала пальцем в землю под подвядшими цветками, подумала и ливанула воды. Подумала еще и сбрызнула мохнатые листья. В розовом свете лампы все вокруг казалось декорацией к рейву. И дверной звонок, разлетевшийся по квартире тревожной трелью, вполне себе мог стать началом нового трека. Закрывай глаза и танцуй. Но куда там. Тая вышла из гардеробной, прикрыла за собой дверь и пошла открывать.

Груня ввалилась в квартиру целиком — с морозом и парфюмом своим шипровым. Сняла с головы меховую шапку, такая еще была у Нади из «Иронии судьбы», Тая бы обязательно про это пошутила, но Груня сунула шапку в карман дубленки и зыркнула сурово:

— В подъезде батареи холодные, рванут скоро.

Тая пожала плечами:

— Ты мне в ЖЭК предлагаешь позвонить?

— Я тебе предлагаю тут не засиживаться.

— И ты для этого пришла?

Груня остановилась у зеркала, поправила помаду.

— Я вообще не к тебе, если что.

Обогнула Таю и пошла на кухню так уверено, словно бы всю жизнь тут провела. Пришлось тащиться следом. Нюта встретила их на ногах — вскочила, отдернула край футболки, пробормотала что-то приветственное. Груня лишь рукой махнула.

— Выпить есть? — спросила, усаживаясь на стул.

Тая растерянно огляделась. Из следов выпивки на кухне можно было обнаружить только пустую бутылку из-под вина, служившую, видимо, для отстоя воды.

— Чай, — еле слышно ответила Нюта.

Груня поморщилась, вздохнула, но согласилась на чай. Пока Тая собирала его из составных частей — снова кипяток, снова пакетики с заваркой, снова чашки, — за ее спиной напряженно молчали. Первой не выдержала Нюта:

— Есть какие-нибудь новости?

— Какие-нибудь есть, — ответила Груня, и Тае захотелось вылить ей кипяток прямо за шиворот. — Но я не с новостной сводкой к вам приехала, если честно.

— А зачем тогда? — Тая поставила перед ней чашку и уселась напротив. — А то мы тут, знаешь ли, немного растерянные сидим…

Груня отпила чай, отставила чашку в сторону. У соседей хлопнула дверь, зашумела вода в трубе. Там, наверное, как-то пытались жить привычную жизнь. Без обысков, арестов и напряженного высиживания под веником, в надежде, что не заметят. Когда Груня наконец заговорила, Тая отвернулась и уставилась на стену, за которой эта привычная жизнь у кого-то там происходила. Просто чтобы не видеть, как меняется лицо Нюты в ответ на Грунины слова:

— Про Радионова больше не спрашивай — это первое и главное.

И почти сразу:

— В такой ситуации, как у тебя сейчас, нужно думать только о собственной безопасности. Это будет два.

И финалочкой:

— Я принесла бумажки, подпишешь, и можно будет считать, что обошлось малой кровью.

Вот это она зря. Тая втянула голову в плечи за секунду до того, как Нюта начала кричать:

— Малой кровью? Это у Глеба Палыча кровь малая, да? Это его не жалко?

Она вскочила и нависла над Груней — красные пятна на щеках, ярость такая, что искрится даже в обессиленном теле, боль такая, что у Таи перехватило горло.

— Да вы про него не знаете ничего! Вы даже не спросили… Вам не интересно. Он для вас никто вообще. А он… — Нюта задохнулась, утерла мокрое лицо. — А он добрый очень. И порядочный. Он ничего плохого не делал.

— Сядь, пожалуйста, и так голова раскалывается, — попросила Груня.

Она умела вот так повести бровью, что любая чужая ярость скукоживалась. Нюта опустилась на стул, уткнулась лбом в столешницу. Плечи у нее дрожали. Тая положила руку между ее лопаток.

— Я знаю, что Глеб Павлович хороший человек. А еще романтик и идеалист, — продолжила Груня, отпивая еще чая. — Он и не осознавал до конца, во что может вляпаться, но точно поступал по совести. Такое сейчас редкость.

Нюта сдавленно всхлипнула, но дрожать стала меньше.

— Нам нужно спасать тебя, Нюта. Как бы гадко это ни звучало, но помочь Радионову сейчас возможно только одним образом — сберечь тебя. Если вы оба сядете в морозилку, никому от этого лучше не станет.

Груня потянулась к сумке, небрежно брошенной под стол, и вытащила оттуда папку с документами. Все деловито и сухо, словно бы к заседанию готовилась в партийном кабинете. И никто не рыдал отчаянно у нее под носом.

— Лысин к тебе удивительно расположен, — продолжила она. — Кажется, он сам не против тебя от дела отмазать, чтобы хоть видимость работы в институте сохранить. Одно дело, когда у него под носом сумасшедший биолог по ночам над луковицами корпит, другое — когда организованная ячейка. Считай, ОПГ в подведомственном учреждении. За такое можно и самому на восстановительные работы отправиться.

Тая хмыкнула, погладила притихшую Нюту по спине и села рядом. Заглянула в бумаги, раскинутые теперь по столу.

— По сути, следствие планирует на Радионова повесить утаивание разработки нарциссов, — объяснила Груня. — Ну а Леву нашего обозначить как исполнителя. Вот тебе и двуликий мститель, отлично вписывается в официальную версию.

Тая перехватила ее взгляд, но Груня поджала губы и качнула головой, мол, про Леву не здесь, не сейчас, не надо пока.

— Короче, — подвела Груня итог. — Ты в эту системку не вписываешься, можно выдыхать.

— Почему же меня тогда от работы отстранили? — глухо спросила Нюта.

— Перестраховываются просто. — Груня выудила из стопки лист и положила в центр. — Но это и хорошо. Выспишься, отдохнешь, пересидишь тут, пока инфоповод не сменится. Вот только подпиши объяснительную. И хватит об этом.

Нюта приподнялась, смахнула с глаз мокрую прядку. Пробежалась глазами по строчкам на листе, Тая вместе с ней: я, Синицына Анна Степановна, выполняла трудовые обязательства перед ГБПНИИ согласно штатному расписанию, к совершению незаконной деятельности на территории ГБПНИИ причастна не была, о совершении незаконной деятельности на территории ГБПНИИ другими лицами не знала. И бла-бла, в том же духе прикидывания ветошью. У Таи даже зубы свело.

— Я не буду это подписывать, — глухо проговорила Нюта и отвернулась.

— Почему? — Груня снова сделала глоток чая и посмотрела на нее с вежливым интересом.

— Потому что это гадко.

— Ты разве участвовала в совершении незаконной деятельности третьими лицами?

— Нет.

— Может, ты сама в ней участвовала?

— Нет.

— И чего же в этом гадкого тогда?

Нюта продолжала смотреть в стену пустыми глазами. Тая потянулась, чтобы ее обнять, но Груня цыкнула, и пришлось замереть, неловко вытянув руку.

— Там так написано, словно я Радионова сдаю, — наконец ответила Нюта. — Что он правда незаконным чем-то занимался. А я с чистыми руками стояла.

— Детка, — начала Груня мягко, и от этой мягкости захотелось свалить подальше, — ты знаешь, что случится, если холодовики решат, что твои руки не очень-то и чистые?

Нюта дернула плечом, мол, нет.

— Тогда я тебе расскажу. Завтра в шесть утра они выломают дверь и зайдут сюда. Начнется обыск часов на восемь. Они вывернут каждый носок. Найдут твои старые письма, изымут всю технику, вынесут на мороз фотографии и книжки. В это же время все то же самое будет проходить в квартире твоих родителей. А может, и друзей тоже. У тебя остались друзья?

Нюта не ответила, она застыла сгорбленная и, кажется, даже дышать перестала толком.

— Короче, холодовики найдут к кому прицепиться. И чем на тебя надавить. Может, подошвой берца, может, какой-нибудь запрещенкой, что ты прячешь. У тебя же точно есть запрещенка, правда?

Тая невольно глянула в коридор, где за дверью в гардеробную прятались чудом спасенные фиалки.

— А самое смешное, что благодаря твоему фейковому дружочку у следствия уже есть вся информация, за которую тебя можно посадить, — заключила Груня. — Так что эта бумажка — просто жест доброй воли. Исключительно благодаря внезапной заинтересованности Лысина. Звучит хреново, но с этим мы сможем разобраться потом. Когда снег уляжется, понимаешь?

Нюта оторвала ладонь от края стола, который стискивала побледневшими пальцами, пересобрала волосы в хвост, оттягивая резинку так, чтобы та била по пальцам. Тая видела красные полосы, остающиеся на коже.

— Холодовики придут к моей маме? — спросила Нюта у стены.

— Вероятней всего. Они же всегда так делают, — подтвердила Груня. — Мне жаль, детка, но для них любовь и забота про слабое место. А в слабое надо бить.

Нюта замерла, тихонько покачиваясь. Обнять ее хотелось до скрипа в суставах. Но Тая сидела и ждала. Она знала, что будет дальше.

— Тогда я подпишу.

Груня подсунула бумагу Нюте под руку. Та подмахнула не перечитывая. Потом встала и шатаясь пошла в спальню. Скрипнула кровать. И все стихло.

— Пойдем покурим, — позвала Груня, запихивая бумаги в сумку.

Тая унесла ее кружку в раковину и залила холодной водой. Подождала, пока Груня хлопнет входной дверью. Приложила мокрые пальцы к векам, сделала вдох-другой. По квартире снова расползалась плотная тишина. Но в этот раз даже свиста не было, словно бы Нюта и дышать перестала тоже. Только слабые щелчки из спальни и доносились. Тая на цыпочках выскользнула в коридор, заглянула через порог. Нюта сидела на кровати, поставив на колени ноутбук, и остервенело щелкала мышкой.

— Я пойду на перекур выбегу, — просто чтобы не молчать, предупредила Тая.

Нюта кивнула, не отрываясь.

— Что делаешь? — Уйти, не спросив, Тая не смогла.

— Удаляю переписку с клиентами. Если изымут технику, не хочу никого подставлять.

И снова уткнулась в экран. А Тая влезла в пуховик и вышла в подъезд. Там и правда стало значительно холоднее, чем было до этого. На батареях выступили ледяные капли конденсата. Тая смахнула их, поежилась. Запах холодной ржавчины мгновенно впитался в кожу пальцев. По ощущениям, на улице было теплее, чем на лестнице. Даже солнце слабо пробивалось через тучи. Груня курила, разглядывая сосульки, натекшие с ливневой трубы.

— Интересно, а вот сосулька уже экстремистский символ или пока нет? — задумчиво спросила она Таю, когда та подошла и протянула ей подкуренную сигарету.

— Тебе видней, ты же у нас приближенная к идеологическим верхам.

— Им уже некогда разбираться, что укладывается в пропаганду, а что нет. — Груня стряхнула пепел в снег. — Продовольствия хватит года на полтора, а потом все схлопнется, и они первыми поползут в тепло, роняя валенки.

— Все так плохо?

— А думаешь, почему у нас вообще есть шанс Нюту твою из этого дерьма вытащить? Лысину нужно сохранять хорошую мину при плохой игре. А подрывная организованная деятельность прямо на стратегическом объекте… Сама понимаешь, оно ему совсем не надо.

Тая набрала побольше воздуха и все-таки спросила:

— А Лева?..

Ответ читался у Груни на лице — скривились губы, сузились глаза. Можно было больше и не говорить ничего. Тая почувствовала, как гигантский соляной куб вырастает у нее в горле и раздирает трахею острыми краями. Тая запрокинула голову, проглотила все слезы, что успели вытечь.

— Сейчас вопрос скорее в том, какие имена они из Левы выбьют, пока идет следствие. — Груня и не думала ее жалеть. — Я почти уверена, что твоего там не будет. Но это дорого ему обойдется. Всем нам.

— И что? — Тая прокашлялась, уточнила: — Мы просто будем ждать, пока его там забьют?

Груня докурила, натянула перчатки. В этой дурацкой шапке она была похожа на героиню советской мелодрамы. Того и гляди запоет. Или заплачет. Столичного алкоголика с неврозом она себе уже однажды выбрала.

— Как ни крути, а Лева свой — это я бы со счетов не списывала до конца.

— Свой? Для холодовиков?

— Именно. Как и ты, как и я, — кивнула Груня. — Мы можем говорить и делать чуть больше, чем старый идиот Радионов. Или вот Нюта твоя, — кивнула в сторону дома. — Так что побудь с ней, чтобы она делов не наделала больше, чем уже. От работ я тебя отмажу, не впервой. И оставайся на связи.

Подалась было, чтобы обнять, но не стала. Просто провела ладонью по Таиной щеке. Кожа перчатки была гладкая и холодная.

Почти такая же холодная, как остывшая батарея в подъезде. Тая деловито ее ощупала по всей длине — холод выпирал изнутри. Но в трубах что-то отдаленно шумело, как подземная река. Стылый чугун пропитывал руки, отдавал железом на языке, словно у Таи снова треснул зуб. Это была одна из первых их акций. Снегоплавильня на Академичке, отцепившийся трос пролетел прямо над Левиной головой, только шапку сбил, но Тая все равно рванула, чтобы его оттащить, и ударилась лицом о край цистерны. Боль пронеслась от зуба по всем нервам, как новогодняя елка зажглась. И кровь натекла в рот, и Лева побледнел так, словно Тая висок пробила, а не зуб у нее треснул, делов-то.

— Кажется, мы без отопления остались, — объявила Тая, заходя в квартиру, раньше, чем услышала Нютин голос, доносящийся из спальни.

— Да нормально все на работе, ма, — она говорила напряженно и тоненько, словно стала младше лет на пятнадцать. — Бумажки, отчеты, вот это все. Соя проросла. Ага, хорошие новости. Нет, ма, про Глеба Палыча я не могу говорить. Давай не будем. Нет, мам, этого я не знала. Мам, давай не будем. Ага. Ты как себя чувствуешь? Холодно? У меня дома нормально, а на улице как всегда.

Нюта стояла спиной к двери, опершись руками на подоконник, выгнув спину, как кошка, которую тошнит. Телефон она прижимала к уху плечом. И тараторила, словно пыталась заполнить белым шумом каждую долю тишины, возникающей в разговоре, чтобы в него не проникло ничего важного. Ничего страшного.

— Нет, мам, я не приеду пока. У меня работы много очень. Не могу подвести коллег, понимаешь? Я ем. А ты? А сегодня что ела? Я яичницу жарила. Нет, не омлет из порошка, прям яйцо. Вкусно, да. Хорошо, я вечером еще поем. И ты тоже.

Потом втянула побольше воздуха и спросила:

— От Димасика нет новостей? Ага. Если будут, сразу мне позвони, хорошо? Да, ну все, мне пора. Пока.

И все-таки добавила:

— И я тебя люблю, мам.

Тая зажмурилась, пропуская через себя слова, как боль от сколотого зуба. Та, правда, давалась легче.

— Извини, — Нюта оторвалась от подоконника, встала напротив. — Мама два дня звонила, вся извелась. Проще было уже ответить.

— Ничего, — Тая открыла глаза, попробовала улыбнуться. — Но ты ей соврала нехило.

— Про работу? Или про то, что я в порядке?

— Про тепло дома. Уже холодает заметно, отопление накрылось.

Нюта вернулась к окну, потрогала батарею.

— Фигово. Главное, чтобы они не решили тепленькой сейчас жахнуть, а то давление повысится и рванет.

— Можно было бы, конечно, попробовать ко мне ткнуться, вдруг там дела получше. — Тая оценивающе оглядела Нюту. — Но сдается мне, что тебе покидать квартиру не то чтобы можно.

Тая хмыкнула:

— Кто бы мог подумать, правда? Что из нас двоих именно я под домашний арест попаду, а?

— Для меня это слишком мелко, подруга, — Тая поджала губы. — Я либо вольная птичка, либо сразу с парковки в морозилку.

Нюта тут же поскучнела. Вернулась на кровать, залезла под одеяло. Из кокона теперь выглядывал только кончик носа. Покрасневший и шелушащийся. Абсолютно несчастный.

— Думаю, насмерть я не замерзну. А ты иди домой.

Тая ответила бы ей, мол, она не Славик этот мифический и друзей в зимовье не бросает. Но под одеялом подозрительно шмыгали носом.

— Мне Груня наказала с тебя глаз не спускать, мало ли какие экстремистские штучки ты тут выкинешь без надзора.

Нюта выглянула из-под одеяла. Взгляд стал повеселей.

— Это она еще про фиалки не узнала.

Смеяться в стремительно остывающей комнате было как глотнуть мороза из форточки. Тая засунула руки под мышки.

— Короче, пойду нагрею воды, налью в бутылки и принесу, — решила она. — Потом завалимся вместе под одеяло и попробуем отключение пересидеть. Договорились?

— Почти пижамная вечеринка.

— Только вместо ромкомов потоковое вещание ЗИМ, — скривилась Тая.

— Я лучше тогда замерзну, спасибо, — Нюта распахнула одеяло. — Блин, правда холодает.

— Вот и не расходуй тепло.

В кухню Тая вернулась если не с улыбкой, то с чем-то подозрительно ее напоминающим. Щелкнула чайник, нашла две пластиковые бутылки в дальнем ящике между остатками гречи и завалами травяного чая. Ни тебе лапши быстрого приготовления, ни ряда банок с тушенкой. Подготовка к концу света уровня «и так сойдет». Впрочем, без Левы собственные запасы Таи ограничились бы пачкой сигарет и протеиновым батончиком. При мысли о Леве улыбаться стремительно расхотелось. Тая застыла у окна, разглядывая двор, — сугробы там приобрели четкие границы и острые углы. От дыхания стекло быстро запотело. Тая не стала его протирать, так мир снаружи становился зыбким, почти ненастоящим. В нем не сажали за цветы, найденные в пакете на вокзале. В нем не выстуживались дома, не скрипела холодная вода в холодных трубах. В нем можно было выглянуть в форточку и закричать: «Скоро весна!» И за это никто не оказался бы в морозильной камере. Прекрасный старый мир, где же ты? Тая и сама не заметила, как начала глотать слезы. Горькие, как воды мертвого моря. Злые и холодные.

Чайник как раз докипел, когда в подъезде раздался хлопок. Щеки Тая вытирала уже на бегу. Нюта застыла у дверного глазка.

— Что там? — выдохнула Тая ей в теплый затылок.

— Батарея рванула.

Восемь

Вода хлестала сразу на трех этажах. Пар поднимался от луж, что успели натечь по полу, и потока, спускающегося по ступеням. Нюта ойкнула и отскочила. Пахло сырым бетоном и ржавчиной. Из соседней квартиры выглянула уставшая женщина в халате. Окинула взглядом происходящее. Вздохнула и закрыла дверь.

— Даже не удивилась, — хмыкнула Тая. — Удивление атрофируется первым, вероятно.

— Через час начнет подмерзать, — Нюта перепрыгнула через лужу на площадке, глянув на лестницу. — По стенам течет даже. Замерзнут как миленькие.

— И мы вместе с ними. Пойдем, — Тая потянула ее за футболку. — Смысла торчать здесь нет.

В узкой прихожей они оказались так близко, что можно было разглядеть след от подушки на щеке Нюты.

— И какой теперь план? — спросила она.

— Неизменный.

Они улеглись под одеяло, прижимая к себе бутылки с кипятком, предварительно замотанные в полотенца. Теперь их плечи, локти и бедра соприкасались. Тая переоделась в длинноватую ей в рукавах и штанинах пижаму — наверное, Славика, но теплую и мягкую. И носки надела вязаные. Точно самодельные. С пропущенными петельками. Витя тоже таким грешит, если вяжет по вечерам, когда освещение тусклое. Совсем глаза не бережет. И сразу захотелось ему написать, увериться, что все в порядке. Тая сжала и разжала кулаки.

— Ну, смотреть ЗИМ мы точно не будем, — сказала она, вытягиваясь под одеялом. — Есть предложения по досугу?

Нюта ворочалась, устраиваясь удобнее. Потом затихла, задышала сонно. Тая даже подумала, что из досуга у них сейчас случится дневной сон, но Нюта открыла глаза и попросила:

— Расскажи мне, как вы это делали.

— Что именно?

Нюта смутилась, но ответила:

— Акции. Я ничего не слышала, как в другой реальности жила. Мне теперь стыдно.

Тая повернула бутылку так, чтобы согрелись ступни.

— Ну просто у нас ничего не получалось толком, вот никто и не знал про нас.

— Если бы не получалось, вас бы не искали сейчас. — Нюта перевернулась на бок, нависла над Таей. Посмотрела строго. — Расскажи, пожалуйста. Я хочу знать.

Снег начал идти сразу, как зимовье объявили официально, и не заканчивался полтора месяца. Тая успела съехать из дома, перевезти в маленькую квартирку-студию часть вещей, профукать шкаф и обрасти стопкой спасенных книг, присовокупленных к тем, что она приволокла с собой, чтобы хоть как-то освоиться. Лева, кажется, простил ей все и сразу, стоило только прорыдать у него на руках все первые часы зимовья. Теперь он заезжал к ней по вечерам, чтобы закинуть еды и обсудить новости.

— Они сами не ожидали, что Лысин решится, засада полнейшая, — говорила Тая, начитавшись остатков оппозиционных медиа.

— И кому от этого легче должно быть? — спрашивал Лева, разливая по чашкам кофе, мгновенно ставший дефицитом.

— Никому, конечно. — Тая шумно вдыхала аромат и жмурилась. — Но приятно понимать, что они не просто злодеи, но еще и идиоты.

— Ловко ты нас от них межуешь.

— Перестань. Мы этой херни не просили.

От разговоров про коллективную ответственность хотелось блевать. От бессилия — лечь и сдохнуть. Но Тая пила кофе и придумывала варианты активности. Писала в зашифрованный чат, который был создан для переписки внутри «Оттепели».

Тая: одиночные пикеты запретили уже законодательно, но я вот что подумала

Влада: не томи

Тая: а что, если пикетировать будет не человек, а предмет? Но очеловеченный

Шурка: манекен, например?

Влада: можно манекен, да

Витя: или снеговик!

Тая: витя, ты гений! Снеговик!

Лева: или много снеговиков, чего мелочиться

Витя: я каждому свяжу маленький шарфик…

Шурка: мелкий, ты не борщи давай

Влада: да пусть вяжет, тебе что

Шурка: да тупо детсад какой-то

Тая: шур, завали!

Тая: вить, свяжи, конечно. Будет классно

Витя: уже не хочу

Влада: шура, извинись перед Витей быстро!

Шурка: да не буду я. Чего-то кого-то?

Лева: вот теперь точно детский сад…

Тая: шура не будет козлом

Шурка: слышь? Сама козел!

Лева: так, блин

Витя: я шарфы не буду вязать, я им балаклавы свяжу. Цветные. Это не детский сад же?

Влада: огонь

Шурка: вот ты жук, а! Вяжи давай

Лева: классная идея, Вить. Молодец

Тая: тогда осталось решить, где будем лепить, когда и сколько

Шурка: есть у меня одна локация, вам понравится

Лева: там много снега?

Шурка: завались

Они выехали на акцию за полночь, хотя комендантский час к тому моменту уже был введен. Мчались на машине Шурки, включив сирену, и Таю тошнило от ее всполохов, а может, это ее просто укачало на поворотах.

— Зачем столько шума? — недовольно спросил Лева.

Они втроем сидели на заднем. Смешной рядок — Тая, Витя и Лева. А Владка впереди, на правах музы всего происходящего. Тая смотрела, как ловко и привычно она положила руку на Шуркино бедро, пока он вел тачку через снег к парковке областного перинатального центра.

— Ты головой ударился, да? — почти ласково спросил Лева, когда они припарковались между серым зданием с синей крышей и приземистыми и заваленными снегом гаражами.

— Не ссыкуй, — хохотнул Шурка. — В здании никого, расформировали за ненадобностью, здание под окружное отделение отдадут, но никто еще не въехал. И камеры тут отрубили, электричество экономят. И так никто в здравом уме не полезет же! Ну а завтра понаедут с тракторами покрытие новое ложить.

— Класть, — подал голос Витя и довязал последний ряд ярко-оранжевой балаклавы. — Все, я готов, можем начинать.

Они сгребали снег по углам парковки и катали его в шары — от маленького снежка до большого такого мяча для фитнеса. Тая одновременно и замерзла, и вспотела. Напряженное тело не хотело гнуться и скручиваться, быстро заныла спина. Наверное, со стороны казалось, что компания друзей устроила себе снежное веселье, вот только друзья эти были странными — не шутили, не переговаривались, действовали быстро и напряженно. А один из них — тот, что кудрявый и подхрамывает, все время оборачивался в сторону ворот.

— Шустрее, ребята, — просил он, скатывая новый шар и водружая его на другой, побольше.

«Детский сад, детский сад, детский сад», — крутилось в голове у Таи, но она не решалась произнести это вслух.

За шалость в детском саду максимум можно было получить по жопе. На какой срок они уже накатали снеговиков, Тая подсчитывать не бралась. Просто комкала снег в подобие мячика. До ломоты в замерзших пальцах. До побелевшего кончика носа.

— Давай ты в машине погреешься, — предложил Лева, подходя ближе.

Тая покачала головой. Она как раз начала разносить по снеговикам балаклавы. Витя спешил, и вязка получилась рыхлой. Снег вываливался через нее, как тесто. Но от этого ряды кривобоких снеговиков в разноцветных масках смотрелись совсем жутко. Их снежные лица проступали через синюю, красную, зеленую, фиолетовую, желтую, бордовую, голубую, салатовую, оранжевую пряжу.

— Один, два, четыре, шесть, восемь, десять, — начала считать Владка.

Остальные столпились за ее спиной. Счет закончился на девяносто три, а вместе с ним и ночь стала прорежаться, превращаясь в предрассветную сероту.

— Ну что? Поехали? — спросил Шурка, отряхивая рукавицы от снега. — Жрать хочется жутко.

Лева первым двинулся к машине. Владка обернулась к Вите, спросила тихо:

— Ты их принес?

Голос дрогнул, и глаза блестели подозрительно. Витя завозился и достал из кармана что-то снова вязаное, но маленькое. Нежного розового цвета. Тая сначала и не поняла, что именно. А потом поняла и тихонько ойкнула, прикрыв рот кулаком.

Влада наклонилась к ближайшему снеговику — самому неказистому и хлипкому, на него уже не осталось ни снега, ни сил — и положила рядом с ним пару розовых пинеток. Выпрямилась рывком и зашагала к машине.

— Так Влада ребенка потеряла? — тихонько спросила Нюта, прислонившись к Тае лбом.

— Да, у нее замерзшая была. Причем на большом сроке, уже думала, что доносит и родит, но не вышло.

— Жесть.

Нюта перевернулась на спину. Уставилась в потолок. В подъезде уже не шумела вода, но, если прислушаться, можно было уловить слабый треск, с которым леденели стены. Или Тае так казалось.

— Она поэтому решила к вам присоединиться?

— Мы не обсуждали, — призналась Тая. — Груня просто нас собрала, и все. Владку она в суде встретила, как-то они сошлись, видимо. Ну а Шурка уже прицепом.

— Сомнительная, конечно, идея — взять к себе холодовика.

Тая подтянула к себе горячую бутылку и положила под поясницу.

— Ну если сидеть под веником, то хоть с тем, кто в этой самой уборке разбирается.

Нюта хмыкнула:

— Как в «Бесславных ублюдках»[9] каких-то.

— Осталось открыть кинотеатр, — улыбнулась Тая.

— Вместо этого Груня открыла кафе.

Тая помнила, какая удивительно фарфоровая кожа была у актрисы, играющей Шошанну. У Груни была совершенно иная красота. И абсолютно иной способ влияния.

— Давай я тебе расскажу, как мы на снегоплавильную станцию попали, — предложила Тая, перемещая сверток с бутылкой под колени. — А потом выгребем в подъезд, посмотреть, как там все успело стать филиалом ледяной пещеры…

Место нашла Груня. Позвонила Тае, когда та собиралась на очередную рабочую смену — то ли товары фасовать, то ли снег по сугробам утрамбовывать. Кто на что учился, короче.

— Вы там как, не завязали еще? — без приветствия спросила Груня.

Зимовье сделало ее лаконичней и прямей. Обручальное кольцо она теперь носила на цепочке. Разъезжала на служебной тачке, участвовала в заседаниях новоиспеченных комитетов по сохранению снежного покрова. Иногда Тая думала, что зимовье Груне пришлось к лицу, и от этого становилось тошно.

— Говоришь так, будто у нас общество анонимных алкоголиков.

Груня хмыкнула:

— Скину сейчас адресок, пригласи ребяток, поболтаем.

Весь день Тая следила, как упаковки прокладок складываются в коробки, ставила на этих коробках пломбы и отправляла по конвейеру дальше. А сама прикидывала, куда это ведет адресок, высланный Груней. Кажется, это было одно из зданий модненького арт-кластера. Бывшего модненького арт-кластера. Там пили кофе, мерили шмотки по оверпрайсу, ели вредную еду и нюхали нишевые парфюмы. Теперь ничего из этого больше не поступало через снежные границы, а целевая аудитория подобных радостей жизни разлетелась подальше. Тая ощущала смутное раздражение, когда думала про них. А еще тоску. Ей всегда казалось, что она далека от этих праздных кис и мешковатых типчиков, пьющих апероль из пластиковых стаканов с полукруглой крышечкой. Но стоило всем им покинуть замерзший во льдах корабль, как в дыры их отсутствия начало потягивать морозным сквозняком. И вот теперь нужно было выгрести из здания настоящего завода, чтобы с тремя пересадками доехать до завода закрытого. Даже дважды.

Влада: я отменила две консультации, чтобы вы знали. Наша встреча может стоить кому-то полного срока

Шурка: а я вот смену до конца достоял. Прям вот до конца ничего не делал

Лева: каждый раз, когда ты подтверждаешь мои мысли о дармоедах в структурах, я одновременно и злюсь, и радуюсь

Шурка: а я просто шлю тебя в жопу

Влада: мальчики, ша!

Они еще о чем-то вибрировали в кармане, когда Тая выбралась из третьего по счету автобуса и оказалась на заснеженной площадке около покинутой мануфактуры. Сверилась с заскриненной еще на смене картой и пошла вдоль длинного кирпичного здания, потом завернула раз, потом другой, прошла еще немного, с абсолютно телесным удовольствием от притоптанного ее ботинками снега, и остановилась около неприметной двери с кодовым замком и кнопкой вызова.

— Без понятия, куда я пришла, но пришла, — сказала она в трубку, набрав Груню.

— Все правильно ты сделала, заходи, — ответила ей Груня, распахивая дверь изнутри.

Оттуда пахнуло свежим кофе и выпечкой. Так густо, что у Таи даже голова закружилась.

— Это мы где? — спросила она, вваливаясь через порог.

— Это мы у меня.

Голос у Груни был такой, каким не был уже целую вечность. Примерно с последнего перевода «Гарри Поттера», сделанного на их старой кухне.

— Прячь куртку вон там, — подсказала Груня. — И пойдем кофе пить.

Потом они сидели за барной стойкой и цедили крепкий эспрессо из чашечек, которые страшно было держать в руках — такие они тоненькие и хрупкие.

— Если я спрошу, откуда это все, ты ответишь?

Груня улыбалась, спрятав подбородок в воротник бордового свитера.

— Скажем так, всегда нужны места для того, чтобы выпить кофе и поговорить без лишних ушей. Даже им.

Расшифровка местоимения Тае не потребовалась.

— Как ты с ними спелась-то, — выдавила она, проглатывая кофе, тот сразу начал горчить.

— Детка, чтобы здесь выжить, надо не попадаться им на глаза, это правда. — Груня покрутила чашечку в пальцах, отставив в сторону мизинец. — Но чтобы хоть что-то здесь спасти, приходится делать вид, что я одна из них.

— У тебя хорошо получается.

— Сочту за комплимент.

Они бы и дальше перекидывались колкостями, но в дверь постучали. Груня пошла открывать. Тая перевалилась через барную стойку и выудила оттуда бутылку коньяка. Ливанула в остатки кофе, сделала глоток. Горячее побежало по телу, сглаживая углы. И даже ввалившийся в кафе Шурка показался симпатичным.

— Нормально! — завопил он, увидев в руках Таи бутылку. — Жизнь-то налаживается.

Захотелось стукнуть его. И обнять тоже захотелось. Тая просто нашла чистый стакан, плеснула в него коньяк и сунула Шурке:

— Извини, что без лимона.

— Это я ничего, это я переживу.

Они пили, когда приехала Влада. Пили, когда из укрытой ширмой кухни вынырнул Витя и присел за бар, словно бы ничего необычного, вполне себе рядовой вечерок. Груня наблюдала за ними со стороны, черкала что-то в папке с документами, дважды выходила наружу, запуская поток морозного воздуха. На третий она вернулась с Левой. Тот коротко кивнул, повесил куртку на спинку стула и сел, отсутствующим взглядом уставившись куда-то в угол.

— Теперь можем поговорить, — сказала Груня, отбирая у Таи пустую бутылку. — Я вас не запрещенку пригласила истреблять, а по делу.

Тая фыркнула, но бутылку отдала. Ее чуть вело от выпитого, а тело стало тяжелым. Хотелось свернуться в удобном кресле и задремать.

— У меня для вас есть предложение довольно масштабного характера, — начала Груня. — И довольно сложное технически. Ну и результат может получиться более громким, чем прошлые.

Шурка зарычал в ответ и хлопнул ладонью по стойке. Влада на него шикнула, и он затих, но лыбиться не перестал. Тая такое воодушевление не разделила. Спросила осторожно:

— А тебе-то оно для чего?

Из своего угла хмыкнул Лева. Груня, впрочем, даже не моргнула.

— Например, чтобы конкретно ты не полезла на стену и не наделала опрометчивых глупостей.

— Ну то есть хочешь занять детишек, пока сама в зимовье ассимилируешь? — медленно и пьяно проговорила Тая.

— Ты давай полегче, — скривилась Груня. — Я, конечно, могу прямо сейчас с плакатом выйти к зданию министерства и простоять достойные полторы минуты, пока меня в снег не утопчат, но лучше бы, конечно, как-то более результативно потратить жизнь. Например, сделать свою часть работы. Так?

И обвела их тяжелым взглядом. Тая как-то сразу протрезвела и села прямей. Лева поднялся со стула, зашел за бар и налил ей воды. Сунул стакан в руку и вернулся. Все это под насмешливые взгляды Влады с Шуркой. Даже воздух стал гуще. Или это Тае казалось от выпитого коньяка. Когда она наконец собралась и вслушалась в слова Груни, та уже перешла к деятельной части плана:

— До начала зимовья снег туда свозили и плавили, а воду потом сливали в канализацию или подземные реки. После очистки, разумеется. Ну, по документам. А сейчас эти самые снегосплавные пункты закрыты по понятным причинам.

— Даже предположу, что в официальных документах причины эти сформулированы, например, так, — поддакнула Влада. — В целях сохранения и уплотнения снежного покрова подведомственные Мосводоканалу пункты сплавления снега будут переоснащены под… — Она задумалась. — Центры хранения снега?

Лева коротко рассмеялся из угла. Он, кажется, решил, что ничего, кроме смеха, издавать больше не будет. Только смех и вовремя поданная водичка. Очень удобно, спасибо-пожалуйста. Тая поднялась на ноги и принялась рассматривать зал, пока остальные вникали в суть предлагаемой авантюры. Маленький зал, пара столиков, деревянные стулья с мягкими сидушками, пледы в стопках на полке у входа. Ощущение, что есть и другие помещения, для разговоров более приватных. Ощущение, что все вокруг станет липким после этих самых разговоров. А пока они еще не случились, можно ходить тут и не прилипать подошвами к полу.

— В общем, ваша задача — приехать на место и послушать, что вам человек скажет. А дальше поработать руками под его надзором.

Шурка согласно покивал, Владка осталась сидеть, задумчиво вертя в руках картонную подставку для стакана, у этой штуки было еще какое-то смешное название, но Тая не могла его вспомнить. Первым заговорил Витя. Он встал перед Груней — тощий и кривенький, ужасно серьезный. Спросил чуть надломленным голоском:

— А зачем нам это все делать? Зачем вообще что-либо делать, если про это даже рассказать невозможно? Даже запостить толком не получится. Ни один ВПН уже не работает. Связь вся под колпаком. Зачем нам подставляться, если это ерунда все? Чих в пустоту.

Груня смотрела на него с нежностью. Тае даже щекотно стало.

— Я очень работаю над тем, чтобы связь к нам вернулась, милый. А пока просто поверь мне, что так нужно. И все, — окинула взглядом остальных. — Вы все. Просто поверьте мне, — и остановилась на Тае. — Это та работа, которая вам по силам. Та работа, которую вы обязаны выполнить.

Слов, чтобы спорить с ней, не нашлось. Тая растянула губы в улыбке:

— А кофе с собой тогда будет за счет заведения?

Груня выдохнула смешок, словно напряжение скинула. Словно сомневалась. Словно они могли отказать.

— Запросто.

На том и порешили, залились кофе и разошлись поспать пару часов.

К месту Тая ехала на самом последнем автобусе, сжимая в кармане справочку о ночной смене на заводе. Просроченную, правда, но лучше так, чем ничего. От выпитого коньяка гудело в висках, Тая пробиралась через снежную кашу под ногами, потела и злилась сама на себя. Прется куда-то. Опять пропустит смену в итоге, опять нарывается на неприятности. Но даже слово это — «неприятности» — было чужим. Неиспользуемым ею до зимовья. Наверное, прется она, чтобы чужие слова перестали приходить ей на ум.

Точка, отмеченная Груней на карте, оказалась бетонной коробкой за жестяным забором. То ли ангар, то ли гараж, то ли место, где складируют трупы неугодных. Тая обошла его по периметру. Встала под камерой у ворот и неловко махнула рукой. С другой стороны заскрипело. Дверь отъехала с треском, который мог бы разбудить пару близлежащих домов, благо пункт стоял посреди небольшого сквера, наверное вполне себе симпатичного, если расчистить его от снега. И стаять его потом в снегоплавильне, например.

— Здорово, — пробурчал огромный мужик в оранжевой жилетке работника жилищной службы. — Заходь давай.

И посторонился, пропуская Таю на территорию. С бетонной стены на двор были наведены два луча прожектора. В тени между ними стоял Лева и курил, неловко запрятав свободную руку в карман. Выглядел он замерзшим.

— Тебе надо уже поменять пальто на теплую куртку, — озабоченно заметила Тая, подходя ближе.

— Ага, обязательно впишу шопинг в расписание. — Лева докурил и спрятал бычок в пустую коробку от сигарет. — Где-то между революцией и терактом.

— А у тебя большие планы на жизнь, друг мой!

Вместе они зашли внутрь ангара. Теплее там не стало. Изо рта вырывались облачка пара.

— Я дядя Миша, — представился мужик и протянул гигантскую лапищу.

Тая пожала ее первой, Лева — чуть подумав. А там и Шурик подкатил.

— У Владки температура, — опередил он все вопросы.

— А Витя не успел на автобус и ждет следующий, — прочитала в чатике Тая.

— Просто команда мечты.

Лева вздохнул и повернулся к дяде Мише:

— Вы нас извините, кажется, ОПГ мы очень посредственная.

— Да нормально, — пробубнил дядя Миша. — Аграфена Станиславовна сказала, что вы ребята толковые, а полчаса раньше-позже — не суть. Без нас не растопится.

И ушел в мерзлую темноту глубины ангара. Тая включила фонарик на телефоне и посветила ему вслед. Залежи снега пугали своей высотой. Прямо какой-то парк ледникового периода.

— И вот это все мы сегодня будем топить? — спросил Лева темноту.

Та басовито расхохоталась. Даже эхо пронеслось.

— Еще как!

— Вот эти залежи снега мы таскали, — подвела итог Тая и спрятала озябшие руки под подушку. — Витя приехал уже простуженный, мы его домой хотели отправить, а он решил, что так неправильно. Лежал потом две недели с пневмонией, дурак. Шарфы вязал. А я еще зуб там сломала, кстати, — и облизнула острый краешек.

— А что вы сделали-то? — Нюта, кажется, чуть ожила и слушала с интересом. — Я идею так и не поняла.

— Ну что? Дядя Миша починил подачу сточной воды прямо к резервуару для снега. Она сломалась года за полтора до зимовья, на нее и забили. Там вода теплая, ну, ты знаешь, сама меня на очистные водила.

Нюта скривилась, сложила пальцы пистолетиком и навела на Таю:

— Надо было тебя холодовику тому сдать, конечно.

Посмеялись. Тая чувствовала, как тепло их тел разливается под кожей приятной щекоткой.

— Значит, вы подали воду к резервуарам?

— Ну да. Сначала стащили туда уйму снега из хранилища, а потом залили теплой водой. Еще и штуку такую подключили. Как блендер погружной, короче.

— Получилось снежное смузи? — Нюта уже улыбалась ясно и широко.

— Именно! Мы ее подогрели немного, вытащили из ангара шланги на улицу и вылили всю эту горячую талую воду прямо на дорожки сквера.

Вода хлестала, пар поднимался от тротуаров, блестела кора деревьев, хрустели льдистые корочки, сметаемые с плитки горячим потоком. Шурка хохотал, приложив бушующий шланг к паху. Лева закатил глаза и стоял поодаль, наблюдая, как дядя Миша раскатывает еще один рукав. Витя с лихорадочными пятнами на щеках скакал через исходящие паром лужи. Им всем тогда, кажется, было абсолютно и неуместно весело. И совсем не страшно. Они просто слили всю горячую воду из резервуаров, пожали друг другу руки и разошлись.

Тая даже на работу успела, сидела на смене и прокручивала в голове, как ловко они ночью все провернули. Только зуб немного ныл. Страх пришел позже, когда новость об акции пробилась даже в сводку ЗИМ.

«Неизвестными была проведена экстремистская акция на юге столицы. Ее цель — дестабилизация обстановки, мы обязаны пресечь любую деятельность, нацеленную на нарушение снежного покрова», — исходили на желчь приглашенные эксперты.

Тая сидела на кухне, поджав под себя ноги. Лева приехал к ней с продуктами и теперь стоял у подоконника, нервно барабаня по нему пальцами.

— Мы же получили, что хотели, да? — спросила Тая куда-то в воздух. — Хлопнули их по носу.

— Обозначили свое существование, — откликнулся Лева. — Если раньше выходило по-тихому, то теперь мы, считай, в полный рост встали.

— И как тебе с этим?

Он задумался. Глянул вполоборота:

— Стремно. Приятно. Зло. Спать хочется.

— Оставайся, — предложила Тая, кивнув на растрепанную постель в углу комнаты.

Лева дернулся, как от хлопка. Стукнул по подоконнику ладонью и засобирался.

— Думаю, мы делаем что-то правильное, — сказал он на пороге. — Я давно про себя не мог так сказать, а сейчас, кажется, могу.

Тая тогда только хмыкнула в ответ. Но сейчас рассказывать об этом не стала.

— Я слышала про потоп на Академической, — вдруг сказала Нюта, словно поняла ее мысли. — Потом говорили, что это все-таки техническая неисправность. А остальные снегоплавильные пункты быстренько ликвидировали. И про экстремистов больше не заикались.

— Ну, хвосты наши не нашли, вот и переобулись. — Тая задумалась. — А что ты подумала, когда услышала про это все? Или, может, почувствовала что-то?

Нюта выглянула из кокона одеяла. Глаза у нее блестели.

— Это было как напоминание, — сказала она. — Что все это — просто снег. И он может растаять. Обязательно растает… — она запнулась. — Наверное, я почувствовала надежду.

Тая потянулась и сжала ее ладонь своей. Пальцы у них были холодные.

Подогревать бутылки пришлось еще раза четыре, не меньше. В комнате становилось все холодней, вода остывала все интенсивней. Нюта повернулась лицом к стене, прижала к животу бутылку.

— Я читала, что именно живот главный теплообменник. Если его утеплять, то и остальному телу станет комфортней.

Тая обняла ее со спины, оставив свою еще горячую бутылку между их телами. Получился сэндвич из холодных людей, проложенных остывающей тарой. В подъезде чем-то громыхали, было похоже, что со стен пытаются сбить наросший лед. Потом раздался треск сварки.

— Может, к утру починят, — со слабой надеждой проговорила Нюта. — А пока попробуем поспать? Или у тебя есть еще истории?

Тая фыркнула ей в затылок. Волосы щекотали нос и щеку.

— Шахерезада из меня так себе, признаю. Так что можно и поспать.

Нюта вдохнула глубоко, расширяя грудную клетку этим вдохом. Тая чувствовала, как в живот ей упираются выгнутые позвонки.

— А я тоже один раз придумала, что можно устроить, — призналась Нюта на выдохе. — Нас с Глебом Павловичем как-то вызвали в министерство сельского хозяйства. Очередное бла-бла без смысла, но в фойе их здания целый паноптикум, оказывается. Огромные арбузы и кабачки, трехкилограммовый лук…

— Сколько-сколько-килограммовый?

— Трех.

Они хохотали, запрокинув головы в холодный потолок. Смех разносился по прозрачному студеному воздуху, заглушая сварку и грохот подъезда. Даже тревогу заглушая, хотя тревога гремела внутри громче любого молотка.

— А в центре лежала гигантская тыква килограмм на восемьсот, не меньше. Ее какой-то умелец из области вырастил в последнее нормальное лето до зимовья, собрал все награды, а экспонаты передал на хранение в министерство. Они там их как-то законсервировали, чтобы не протухли, и вот тыква там лежит, оранжевая такая, кривоватая… Видать, под собственным весом деформировалась, пока росла.

— С ума сойти, конечно.

— И самое отстойное, что вот такая тыква была возможна совсем недавно. А теперь мы даже на полкило не способны. Короче, мне захотелось эту тыкву выкатить на улицу, разбить ее прямо на снегу и ошметками выложить что-нибудь.

— Типа RIP? — подхватила Тая. — Покойся с миром, сельское хозяйство с его достижениями. Снег тебе пухом.

— Типа того. Но я, конечно, ничего такого не сделала. Вообще ничего не сделала. Посидела на совещании, позубоскалила после него с Радионовым. И домой поехала, чтобы комендантский час не нарушить.

И притихла. Тая могла бы начать ее переубеждать. Сказать, мол, ну что ты могла сделать, ну ерунда же, тебя бы скрутили через полминуты. И все это было правдой. И все это Нюта знала и без того. И это оправдывало, но не утешало. А хотелось утешить. Тая уткнулась лбом в Нютин затылок и горячо задышала, чтобы согреть кожу под волосами. Нюта просунула руку себе под мышку и сжала пальцами Таин локоть. Так и лежали, сплетаясь частями, без возможности утешиться чем-то, кроме дыхания — одного на двоих. Но и это было больше, чем привычное уже ничего.

— Слушай, а ты не преувеличиваешь, что даже полкило теперь не вырастить? — спросила Тая, чтобы чуть отстраниться от мурашек, бегающих у нее где-то под пупком. — Вы же в институте своем работаете над чем-то все это время?

Нюта невесело хмыкнула:

— Работаем, ага. Сою пытаемся вырастить, а она чахнет на этапе всхода. В хранилищах по нулям уже. Как у нас, так и в министерстве. Одна гигантская тыква и осталась. И та, наверное, выскобленная давно.

Тая чуть отстранилась, спросила в несчастный затылок:

— То есть этот хренов поезд не просто в огне, он еще и без сухпайка несется?

— Именно, — ответила Нюта и прижалась лбом к стенке. — И нам некуда больше бежать.

— Нет, погоди, ты серьезно? Никаких подвижек с селекцией за все это время?

— Ну почему никаких? Вон, Глеб Павлович для вас луковицы вывел. Не мститель, но уже что-то. Жалко, что есть их невозможно.

Тая откатилась на край кровати и уставилась в потолок.

— И об этом не то чтобы кто-то в курсе, да? — уточнила она, прекрасно зная ответ.

— Ну еще бы, — голос Нюты стал сонным. — Никому не хочется брать ответственность за глобальный провал. Будут держать лицо до последнего.

И почти сразу задышала глубоко и медленно. Тая даже позавидовала такой способности — выключаться на полуслове, да еще посреди сложного разговора. На нее саму сон не то чтобы не шел, в целом сам факт возможности отключиться на время от реальности показался невероятным. Где-то там в Орликовом переулке стояло здание министерства сельского хозяйства с гигантской полой тыквой в фойе. Даже не тыквой, нет. С тыквенным кадавром. Тая засунула руку под подушку, нащупала там телефон, набрала сообщение Груне.

Тая: а ты в курсе, что никаких работ в институте не проходит? И никакой еды вырастить не получается?

Груня ответила с задержкой, которую Тая провела, прижав к груди телефон экраном вниз, чтобы не разбудить мирно сопящую рядом Нюту.

Груня: Тоже мне новость.

Тая: восторг

Груня: А ты думала иначе? Моя милая девочка, свит саммер чайлд.

Тая: да иди ты. Нет, правда, у вас там все осознают, что скоро голод начнется? Или как?

Груня: Если бы не осознавали, то: 1) не ввели бы карточки прям сразу, а это было очень непопулярное решение. 2) не выделяли бы столько бюджета на селекцию. 3) не гонялись бы так отчаянно за мстителем этим хреновым, он не только террорист для них, но еще и носитель знаний и умений, ха!

Тая: рада, что тебе весело

Груня: А ты почему не спишь?

В висках собиралась тяжесть и стекала в затылок. Глаза пекло. Хотелось выбраться наружу и походить, разминая плечи, но Нюта спала, уткнувшись лбом в стенку, и можно было пересчитать позвонки на ее выгнутой шее. Так что Тая осталась лежать, двигая одними только пальцами, набирая ответное сообщение.

Тая: размышляю о судьбах родины, разумеется. Например, о том, что родине стоит быть в курсе и про голод, и про холодовиков, которые, кажется, ничего с этим самым голодом делать не хотят

Груня: Детка, ты там выпила, что ли? Давай-ка ложись спать. Потом обсудим.

Тая: бухла, кстати, тоже становится все меньше, заметила? Или с высоты твоих активов не заметен отрицательный рост?

Груня: Тая, позвони мне, когда проснешься, хорошо?

Тая: для этого мне надо будет сначала уснуть. А что-то как-то не спится, может, потому что в подъезде все-таки лопнула труба

Груня: Ты осталась у Нюты? Ок. Приехать за тобой?

Тая: а что, если взять и обнародовать?

Груня: Что именно?

Тая чуть приподнялась на подушке и напечатала: что в зимовье нас всех ждет голод. Что это невозможно изменить. Что у нас не осталось ни ресурсов, ни мозгов, чтобы хоть как-то исправить положение. И скоро сраные галеты из сухпайков станут для нас единственным лакомством. Может, еще тараканы. Но и они уже повымерли, кажись

Груня прочитала сообщение, но не ответила. Тая набрала еще: просто подумай, если все кругом осознают, что партия ведет нас на убой. Это же значит — терять нечего, понимаешь? Значит, можно больше не беречься. Это же развяжет всем руки. Это же может сработать

Груня долго печатала ответ.

Груня: Дура.

Тая: лаконично, спасибо

Груня: Я думала, ты куда более зрелая, Тая. Я думала, у тебя есть мозг.

Тая: еще напиши, что я тебя разочаровала

Груня: Ты даже представить себе не можешь, что такое уличные столкновения невооруженных людей с вооруженными.

Тая: ну почему? Я учила историю. Кровавое воскресенье, все дела

Груня: Холодовики не просто расстреляют демонстрантов, детка. Они придут к каждому, кто выразит хоть каплю сочувствия. Они будут преследовать семьи. Они уморят в морозильниках сотни, а то и тысячи. И это ничего не изменит.

Тая: отлично, тогда просто продолжим подыхать с отложенным сроком, а не сразу

Груня: Детка, все куда сложнее. Действовать в лоб сейчас бессмысленно. Но это не значит, что надо лечь и сдохнуть. Просто всему свое время. Поверь мне. И ложись спать.

Тая не стала отвечать. Засунула телефон обратно под подушку. Простыня там успела остыть и стала влажной на ощупь. Тая спряталась поглубже под одеяло. Вдохнула — сырость остывшей комнаты, пайковое мыло, запах сонного тела. Прижалась плотнее. И позволила себе уснуть.

Девять

Собираться у Груни было нельзя. Да и дяде Мише довериться тоже показалось сомнительным решением. Тая размахивала лопатой, раскидывая по сугробам снег, движения ее были выученными и осторожными. Перед выходом на участок проводили инструктаж. За время, пока Тая числилась среди разнорабочих, она успела выучить правила, хотя старательно вытесняла их.

Итак, чтобы ваша смена прошла эффективно и была засчитана к переводу баллов в систему выдачи продовольственных товаров, вам необходимо придерживаться следующего алгоритма действия:

1. Смена начинается за пятнадцать минут до выхода на участок. За это время вы должны прослушать инструктаж, принять оборудование и подписать акт сверки.

2. Оплачиваемое время смены начинается в момент выхода работника на участок.

3. При выходе на участок необходимо оценить степень заснеженности тротуаров и пешеходных дорожек, ведущих от жилых объектов к инфраструктурным объектам. Степень заснеженности определяется визуально. Если вы не можете определить степень заснеженности самостоятельно, необходимо обратиться за консультацией к начальнику смены для определения степени заснеженности с помощью специализированного оборудования. Время, потраченное на консультацию, вычитается из оплачиваемого времени смены.

4. Согласно нормативам, указанным в актах № 254/78 и № 768/01 от ГостХолТранс, существует три вида показателей рыхлой снежной массы, допустимой к нахождению на тротуарах и пешеходных дорожках с целью сохранения общего снежного покрова. Снежная масса до 5 см считается недостаточной. Снежная масса не выше 8 см считается желательной. Снежная масса выше 12 см считается избыточной.

5. Главная задача рабочего в процессе смены — привести уровень снежной массы на отведенном для работы участке к общей желательной высоте не выше 8 см.

6. Для выполнения задачи рабочий может использовать специализированные скребки и лопаты и производить специализированные манипуляции — сгребание и складирование на обочинах. Во избежание нарушения снежного покрова в процессе сгребания и складирования снежной массы на обочинах необходимо производить точные и аккуратные движения лопатой и скребком. Запрещается скатывание, сбрасывание, утаптывание, подтаивание, а также чрезмерное повреждение снежного наста.

7. При возникновении избыточной снежной массы на тротуарах и пешеходных дорожках свыше 20 см необходимо приступить к созданию продольных боковых валов во избежание скатывания и разрушения снежного покрова под собственной массой.

8. После окончания смены рабочему необходимо сделать фото- и видеоматериалы результата работы на выделенном участке и переслать их в чат с куратором не позднее чем через пятнадцать минут после окончания работ.

9. Зачисление баллов в систему выдачи продовольственных товаров происходит в течение 5 рабочих дней с момента приемки фото- и видеоматериалов результата смены куратором.

10. По всем вопросам обращайтесь на горячую линию ГосСнежПок.

Иногда Тае правда хотелось позвонить и сказать, что они вкрай оборзели. Но продуктовые поставки от Груни становились меньше, а баллы на карточку падать просто так не спешили. Приходилось сгребать, откидывать и ворошить снежный покров точными и аккуратными движениями, как было указано в инструкции. Пока руки выполняли вышеупомянутые движения, сама Тая прокручивала в голове варианты точки для пересечения остатков «Оттепели». К концу смены, когда куратор изучал высланные ему фото- и видеодоказательства проделанной работы, Тая уже все придумала, оставалось только уговорить остальных.

Тая: дорогой Витя, хочу попить у тебя чая и поговорить, тебе как такое?

Влада: мы же договорились, кажется

Тая: просто чай, без ничего

Шурка: знаю я твое без ничего, пальцы до сих пор не сгибаются

Тая: нытик

Влада: давай полегче, хорошо? Ни у кого настроения сейчас нет. И подставляться не хочется еще больше, чем

Тая: а кого я прошу подставиться?

Влада: как минимум Витю

Витя: приезжайте на чай сегодня, мне норм

Тая: уверен?

Витя: да

Тая: я приеду к пяти, а вы сами решайте

Влада: ок

До пяти Тая успела принять ошеломительно холодный душ и подумать, что поначалу все, конечно, подогревали воду, а потом лень, помноженная на выученную беспомощность, взяла свое. Ну нет горячей воды в кране, что ж. Помоемся холодной. Ну нет овощей на прилавках, что ж. Поедим консервы. Ну нет свободы мыслеизъявления. Что ж, засунем язык в жопу.

«Давай сама себя не накручивай, хорошо?» — голосом Левы попросила она сама себя, пока расчесывала перед зеркалом мокрые волосы.

Лева теперь постоянно возникал там, где в мыслях появлялось хоть малейшее пространство. Стоило задержать взгляд на случайном предмете — чайнике, свесившемся рукаве кофточки, стуле или банке тушенки, забытой у раковины, — и Лева тут же появлялся где-то за спиной, вздыхал, говорил что-то, озабоченно хмурясь. Тая не видела его, конечно, она же не сошла с ума, но знала, он стоит у нее за плечом и хмурится. Не накручивай себя, Тая, не суетись, не делай лишнего, не подставляйся там, где нужно пересидеть. Что-то только ты сам не пересидел, дорогой. Что-то только ты сам подставился. Тая знала — если продолжит говорить с ним, Лева произнесет это первым: я бы пересидел, но пришлось подставиться, чтобы не подставилась ты, дурында. И тогда ее скрутит такая непереносимая вина, что придется возвращаться в родительскую квартиру, ложиться в прихожей, где умер папа, и умирать тоже. А если не получится, — оказалось, что сдохнуть вообще сложнее, чем принято думать, — то всегда можно шагнуть вниз с курилки на пожарной лестнице. Вот только закончиться раньше, чем отменят сраное зимовье, было как-то унизительно и тупо. Так что Тая просто срывалась с места и бежала по придуманным делам, чтобы только Лева ее не догнал. Выпить чая с Витей, чем не важное дело? Прости, Левка, потом еще поболтаем.

Чая, правда, у Вити не оказалось, только засушенный саган дайля, отдающий то ли нефтью, то ли хвойным лесом. Тая смотрела, как раскрываются в кипятке его измученные временем листья, и думала, что папа бы запретил ей пить эту гадость.

— Тебе холодной разбавить? — спросил Витя.

Он был бледный и осунувшийся, в растянутых домашних трениках и пушистом кардигане собственного изготовления. И пахло от Вити как от всей остальной квартиры — бабушкиными каплями, бабушкиными тряпочками, бабушкой, которой уже не было, а запах остался.

— Не, подожду, когда остынет. — Тая подняла с пола моток серой пряжи. — Как думаешь, ребята приедут?

Ответить Витя не успел — забухало в дверь. Тело от резкого звука сжалось, Тая дернула рукой, и темный не-чай выплеснулся на кружевную скатерть.

— Шурка, небось, — шепотом сказал Витя и пошел открывать.

«А если нет?» — подумала Тая и промокнула лужицу рукавом.

В прихожей лязгнул замок, потом скрипнула дверь. Затем сразу громко и суетно голосом Шурки:

— Открывай, сова! Медведь пришел!

Тая выдохнула напряжение из тела одним движением диафрагмы. Спросила Шурку, который ввалился в комнату и тут же рухнул на диван, укрытый желтым пледом:

— Ты мог бы вне рабочих своих обязанностей хотя бы в дверь не стучать как холодовик сраный?

— Не мог бы, — отмахнулся он. — Чего за кипиш-то? Сидите тут зеленые.

— Влада приедет? — проигнорировала вопрос Тая, чтобы не начать перечислять причины, из-за которых они сохраняют постные морды, а не танцуют зажигательную ламбаду.

Шурка пожал плечами:

— Влада злая ходит как собака. Так что я без понятия, — перегнулся через спинку дивана и крикнул в коридор: — А пожрать есть?

Витя вернулся из кухни, подвернул рукава кардигана, уперся кулаками в бока:

— Тут тебе не столовка в участке — это раз. Ноги с пледа убери — это два.

— А три? — миролюбиво спросил Шурка, опуская лапищи на коврик.

— А три я еще не придумал.

Тая зажмурилась и отпила подостывший не-чай. Слушать их препирательства было приятно и спокойно. Как родных, блин, повидать. Вот только дела так не сделаются.

— В общем, у меня есть предложение, — с ходу начала Тая и продолжила в возникшей тишине: — Пока Нюта еще не послала нас к черту окончательно, можно попробовать с ее помощью проникнуть в теплицы института.

— Ты там задницу погреть хочешь, что ли? — хохотнул Шурка.

Но Тая не собиралась сбиваться, с каждым словом план, смутно обрисовавшийся в ней за ночь, обретал абсолютно конкретные очертания.

— У них ничего путного с селекцией не вышло. Опыты все провалились, понимаете? Если мы сделаем снимки и обнародуем их, то это может сработать…

— Сработать как? — Влада появилась на пороге, словно все это время сидела в соседней комнате.

Вот только она была с мороза — щеки красные, руки тоже, в пальцах связка ключей, на волосах, выбившихся из-под шапки, белая изморозь, как седина.

— Ты откуда здесь? — спросила Тая, пока Шура помогал жене вылезти из дутого пуховика.

— Прямиком из суда, пыталась скосить срок очередному мамкиному махинатору с карточками. — Влада упала на диван, в ее руке тут же оказалась чашка с не-чаем. — Или ты больше про «здесь», чем про «откуда»? Так мне Витя ключи сто лет как выдал.

— На всякий случай, — подал голос Витя, возвращаясь к вязанию.

— Мало ли ты так в нитках запутаешься, что тебя спасать придется? — Шурка привалился к Владе и блаженно закрыл глаза.

— Так, собрались, — прикрикнула на них Тая. — Давайте прямо по пунктам. Проникнуть в оранжерею. Поснимать, как они там обосрались с селекцией. Придумать, как материалы донести до людей. Флаеры напечатать и раздать, не знаю… Короче, донести простую мысль, что еды нет и не будет. Самое время выйти на улицы потребовать зимовье отменить.

В ответ ей захохотал Шурка, громко и напоказ. Влада только губы скривила.

— Звучит красиво, конечно. Но утопично, — сказала она нарочито мягко, и Тае тут же стало скучно. — В оранжерею так просто не попадешь. Даже с твоей новой подружкой. Это режимный объект, а Нюта, при всем моем уважении, сейчас у администрации не на хорошем счету.

Тая попробовала возразить:

— Нюту не уволили, только отстранили. У нее остался пропуск. У нее есть вся нужная нам информация. И связи в институте. Надо просто обдумать все хорошенько…

— Окей, — Влада запрокинула голову на спинку дивана. — Даже если мы туда проберемся, даже если сделаем снимки. Ты правда думаешь, что хреновы флаеры хоть кого-то сподвигнут выйти на митинг?

— Флаеры нет, а вот реальный шанс сдохнуть от голода вполне.

— Окей, — все так же ровно согласилась Влада. — Но ты же понимаешь, что зимовье не отменят, даже если соберется митинг на десять тысяч, а он не соберется, конечно…

— Ты не знаешь!..

Влада приподняла голову, глаза у нее были красные и сухие.

— Я каждый день работаю с семьями, которым вообще уже нечего терять. Они испуганы, они отчаялись, они бы и рады сдохнуть, как ты говоришь, но зачем-то еще живут. Скажи я им, что скоро начнется голод, они не испугаются. Они уже голодают. Но они никуда не идут.

Тая открыла рот, чтобы ответить, но ответа не нашлось. Так и осталась сидеть, втягивая через зубы воздух комнаты, больше чем полностью состоящий из тоски по чужой бабушке. Тая попробовала, у нее не получилось. Ни Груня, ни ребята не верят в ее идею. Можно допивать чай и сваливать домой.

— Неважно, — подал голос Витя.

— Что именно, котик? — голос Влады стал теплее.

— Неважно, что никто не выйдет. Главное, сделать так, чтобы Око отвернулось от Левы.

— Какое око? — не поняла Тая.

— Саурона, — словно само собой разумеющееся, ответил Витя. — Сейчас оно смотрит прямо на Леву, а надо, чтобы отвернулось. Мы его отвлечем.

Влада то ли кашлянула, то ли засмеялась.

— Типа, мы тут должны собраться, поднять мечи и побежать?

Витя задумчиво перебирал пряжу в тонких пальцах:

— Типа того.

— Ничего не понял, — пробурчал Шурка. — Но допустим.

— Я тебе дома объясню, — пообещала Влада и снова закрыла глаза. — Идея отстой, но, кажется, Витя прав, если мы не побежим, от Левки точно не отстанут. Значит, надо бежать.

Тая хмыкнула и пошла заваривать еще один чайник не-чая. Выбирая между историей про хоббитов и сказкой о мальчике, который выжил, Тая как-то сразу выбрала мальчика и ни разу не пожалела. Может, и зря.

Ехать от Вити через трескучий от мороза город было похоже на путешествие через последний круг Ада — ледяной и безжизненный. ЗИМ лаконично сообщили, что в городе наблюдаются перебои с отоплением. По темным окнам в целых многоэтажках можно было предположить, что с подачей электричества тоже встречались накладки. В автобусе было холодно. Тая сжимала и разжимала пальцы в ботинках, чтобы ноги не промерзли. С пальцами рук дело обстояло лучше, на них можно было дышать, правда при дыхании изо рта вырывался пар. Людей в салоне почти не осталось, все вышли на Савеловском, а Тая ехала дальше и пыталась дозвониться до Нюты. Гудок-гудок-гудок. Мужик в драном пухане с вывернутым правым карманом ввалился в салон, протянул водителю мятую купюру. И где только нашел? Транспорт давно ходил по карточкам. Через разъехавшиеся двери в автобус проникал наружный мороз, смешивался с холодом внутренним. Женщина, сидевшая на два ряда ближе к дверям, недовольно забухтела, обернулась еще одним слоем платка. Гудок-гудок-гудок. Мужик упорствовал, пихал деньги, водитель качал головой в форменной шапочке. Все молча — через плотное стекло, отделяющее кабину от салона, особо не поговоришь. Гудок-гудок-гудок.

— Двери закройте! — крикнула женщина. — И поехали уже…

Автобус послушно дернулся, мужик покачнулся и вывалился на закиданный снегом тротуар через двери. Двери со скрипом съехались. Гудок-гудок-гудок. Мужик остался лежать на снегу.

«Продольный боковой вал», — подумала Тая.

Гудок-гудок-гудок.

«Если мужик не встанет, замерзнет минут за десять», — подумала Тая.

Гудок-гудок-гудок.

«А если она что-нибудь с собой сделала?» — подумала Тая.

Гудок-гудок-гудок. Тая обернулась, через заднее стекло автобуса было видно, как тяжело мужик поднимается из сугроба. Гудок-гудок.

— Да? — голос Нюты был теплым, почти как объятия.

— Не спишь?

— И сплю, и не сплю.

— Есть разговор. Я подъеду?

Пауза. Женщина в платке вышла на остановке, вместо нее никто не зашел. Водитель обернулся, Тая встретилась с ним взглядом. Равнодушные глаза его походили на пуговицы.

— Приезжай, — Нюта смущенно кашлянула в сторону от трубки. — Мне тут хоть вой, если честно…

— Ну вот вместе и повоем.

Провожая ее к остановке, Шурка не удержался от тупых замечаний:

— Уже придумала, как подружку свою уговаривать будешь? А то у меня есть вариантики.

Тая шла по протоптанной дорожке, и широкая спина в белоснежной куртке холодовика заслоняла ей весь обзор. Хотелось толкнуть Шурку как следует, чтобы он пропахал носом снег, заботливо уложенный по бокам от тротуара.

— Ты сначала, короче, понежней с ней. За ручку подержи, в глаза посмотри, — не унимался он. — Бла-бла-бла, без тебя не справиться, нам тебя судьба послала. А когда она размякнет, сразу херачь, типа, ты что, зассала, что ли? Ты что, тряпка? Ты тварь, что ли, дрожащая? Ну в этом духе. А потом опять за ручку бери. Я б сам справился, но мне нельзя в Бельдяжки, я женат…

И расхохотался так, что с соседней березы снег посыпался комьями.

— Ты иногда такой мерзкий, Шур, что даже шмотки холодовиковские тебе к лицу становятся, — процедила Тая, шагнула в сугроб и обогнала, еще и плечом толкнула.

— Нарушаете, гражданочка, — пробасил ей Шурка вслед. — Снежный покров, елы-палы!

— В жопу себе его засунь, — бросила Тая и побежала к остановке, автобус как раз показался из-за поворота.

А теперь она сидела напротив Нюты и не могла подобрать слова, даже посмотреть на нее толком не могла. С мороза еще покалывало щеки, от остановки Тая почти бежала, запыхалась на лестнице, ввалилась в чужой дом, с ботинок тут же натекло талым. Нюта смотрела на ее суету испуганными глазами. То ли сонная, то ли, наоборот, ошалевшая от невозможности поспать.

— Ты как? — спросила Тая, когда они снова уселись за столом, хотя от пустого чая в животе было тяжело, как в бочке с дождевой водой.

— Маетно, — со вздохом призналась Нюта. — Пыталась вещи разобрать, все из рук валится. На улицу пялилась, как снег убирают. Потом зачем-то начала полы мыть, поскользнулась, чуть голову не расшибла об угол. Короче, делаю все, чтобы только не думать, но не получается.

В вырезе ее пижамной рубашки виднелась тонкая косточка ключицы. Тая отвела глаза. Вдохнула поглубже, чтобы на выдохе сказать все, что приготовила, — от единственной надежды для Левы до твари дрожащей и обратно, но Нюта ее опередила:

— Я знаю, о чем ты хочешь поговорить.

Тая делано подняла брови.

— Перед сном вчера, когда мы засыпали, — Нюта потерла переносицу, словно воспоминания отогнала. — Я тебе наговорила лишнего. Про институт, про опыты наши неудачные. Мне самой казалось, что все про это и так знают, но, наверное, нет. Не знают.

— Не знают, — подтвердила Тая. — А если узнают, то это будет как бомбу на площади взорвать.

— Вот именно, — теперь Нюта смотрела прямо и строго. — Как бомбу. Чтобы все осколки в прохожих, а тот, кто эту бомбу собрал и принес, того в клочья. Не знаю, как ты, а я не хочу в клочья. И чтобы кого-то из тех, что поблизости, расхреначило взрывной волной, тоже не хочу.

Щеки вспыхнули новой волной искр, только не морозных, а лихорадочных. Тая бы вскочила, но ноги запутались под столом. Как там советовал Шурка? Сначала подержать за ручку, потом пригрозить, потом снова за ручку? Вот тебе, Шурка, ручка, расписывайся.

— Но все равно ведь расхреначит, — почти жалобно проговорила Тая. — Может, не сразу, но потихоньку за всеми придут. Как за Радионовым.

Нюта вздрогнула от его имени, но глаз не отвела.

— Если бы вы первые к Радионову не пришли, то никто бы не хватился. Так что не надо его аргументом делать, пожалуйста. И без того тошно.

— Значит, просто будем сидеть и ждать, пока на улицах от голода не начнут подыхать? Так ты себе это представляешь?

Тая поняла, что кричит, позже, чем начала кричать. И на ноги все-таки вскочила. И нависла над Нютой как дура последняя. А та только поморщилась.

— Ну лично тебе можно голода так сильно не бояться, тебя Груня шоколадом до сих пор поит, небось и кусок хлеба отыщется.

— Что-то ты от шоколада не то чтобы сильно отказывалась.

— А я и не пытаюсь себя отбелить. Мне страшно. За себя, за Глеба Палыча, — помолчала немного. — За тебя страшно. За Леву твоего.

И как-то сразу сдулась, уменьшилась, всхлипнула жалобно. Тая опустилась перед ней на корточки, положила горячую щеку на ее холодную ладонь.

— Мне тоже очень страшно. Но если сейчас замереть, то легче не станет. Понимаешь? Эту тьму не переждать. Надо бултыхаться. Хоть что-то делать. Помоги нам добыть подтверждение. Пусть все узнают, что никакой картошки на снежных полях можно не ждать.

— А что дальше? Вот узнают они, и что? Ты веришь, что зимовье отменят? Скажи честно, ты веришь, что так можно отменить его?

Нужно было сказать правду. Ничего уже не отменит зиму. Но любая суета теперь — шанс. Пусть не для весны, но для Левы. Пожалуйста, Нюта, помоги. Дай ему возможность протянуть. Пусть сраное холодное Око от него отвернется. Но пока Тая искала слова, Нюта уже все решила. Она отстранилась, выскользнула из-под Таи и осталась стоять в дверном проеме.

— Прости, я пас. Я не верю, что сейчас на улицу могут выйти люди. А даже если выйдут, это ничего не изменит. — Подумала немного и отвернулась в темноту коридора. — Уходи, пожалуйста. Скоро комендантский час, не надо привлекать внимание… Мы и без того слишком заметные.

Тая стиснула зубы, поднялась, скользнула мимо застывшей Нюты, схватила пуховик с ботинками, выскочила в подъезд. Продольные боковые валы из снега очерчивали двор как стены лабиринта. Кто-то отрабатывал смену с завидной ответственностью. Кому-то на карточку придут продуктовые баллы. Кто-то не знает, что скоро на эти баллы нечего будет купить в магазине. Кто-то обязательно узнает об этом, но будет поздно. Тая стояла на расчищенной дорожке босиком и смотрела, как с неба сыплется снежная крошка. Слезы кипели в глазах, но по щекам стекали холодными полосами. Лева возник у нее за спиной, помог натянуть пуховик, поддержал за локоть, пока она шнуровала ботинки.

— Ты очень всем поможешь, если сляжешь с пневмонией, — сказал он, дожидаясь, пока из кармана будет извлечен тонкий вязаный шарф.

— Я не знаю, что делать, Лев, — призналась Тая, наматывая его вокруг шеи.

— Прямо сейчас — ехать домой и ложиться спать.

— Почему я не могу остаться?

— Потому что она попросила тебя уехать.

Тая спрятала концы шарфа под воротник пуховика, дотянула собачку замка до подбородка.

— Почему ты никогда не говорил, что любишь меня?

Лева хмыкнул у нее за спиной.

— Потому что тебе не было это нужно.

— А ты делал только то, что мне нужно? — Тая подожгла кончик сигареты, мысленно поблагодарила щедрого мужика из курилки, выдохнула дым в сторону Левы.

— Я, конечно, старался делать так, как тебе будет лучше. Но чаще приходилось делать так, как ты просишь.

В митенках пальцы замерзали еще быстрее, чем совсем без варежек, но курить на ходу в них было удобней. Тая шла через спящие кварталы, снег тут же скрывал ее следы. Лева как идеальный член Партии холода следов не оставлял.

— Глупость какая-то эта твоя любовь, — огрызнулась Тая. — Делать не как лучше, а как хочет другой. В чем смысл?

— Ну а ты сама? Почему сейчас уходишь? — голос Левы стал тише. — Ты же точно знаешь, что ее нельзя оставлять одну.

— Ну она же сама меня выгнала! — Тая развернулась, выронила сигарету.

Вместо Левы за ее спиной кружился только снег. Один снег. Ничего, кроме снега. Тая сплюнула себе под ноги и пошла обратно.

Десять

Когда она ушла — пуховик в охапке, ботинки прижаты к груди, прямо в носках по бетонному полу подъезда, — Нюта сначала выдохнула с облегчением, а вот вдохнуть заново уже не получилось. Воздух стал кашей из снега, талой воды, реагента и песка. Если увяз в ней, сухим не выйдешь. Или вообще не выйдешь, останешься посреди зимнего болота, мокрый по колено, измученный и обессиленный.

Нюта медленно осела на пол там, где стояла. Обхватила колени, попыталась оттолкнуть от них грудную клетку, выгнула позвоночник, чтобы диафрагме было куда разойтись. Воздух нехотя наполнил легкие. В горле свистело, как при ангине, когда на воспаленных слизистых образуется налет. В голове постоянно возникали обрывки чужих фраз, ударялись о черепную коробку, отскакивали и множились. Хотелось попрыгать на одной ноге, зажав ухо, чтобы из другого вылились все эти слова. Нарциссы, допросы, кто сказал тебе, что ты имеешь право, не высовывайся, поберегись, его нет, он не настоящий, Синицына, тварь, страх, говори как есть, замолчи, не страшно, скучаю, пришли зелененькое, мы моложе, мы переживем, неизбежность, весна, зима, весна, зимовье, запрещено, запрещено, запрещено, помоги.

«По-мо-ги», — пыталась сказать Нюта все эти дни, что провела уткнувшись в стену.

Помоги мне, помоги нам, помоги Радионову, помоги Тае, помоги Леве, помоги всем, помоги, помоги, помоги. Вот только адресат у просьбы оставался неизвестный. В Бога Нюта не верила, хотя вера сейчас бы ей не помешала. Хотелось, чтобы пришел большой и сильный, засунул в кармашек и унес туда, где холод не облепляет со всех сторон уставшее тело, не пробирается внутрь, не застывает там иглой, воткнутой в воспаленную десну.

— Помоги, — прошептала Нюта куда-то в колени, просто чтобы почувствовать тепло своего собственного дыхания.

— Я не знаю как, — ответила ей Тая, возникая в коридоре, словно бы и не уходила.

Только с ботинок снова натекло. И щека была холодной. Этой щекой Тая прислонилась к щеке Нюты и осталась сидеть так, тихонько раскачиваясь.

— Я не знаю, как помочь, — повторила Тая. — Все сорвалось и покатилось. А я стою. И смотрю. И ничего не делаю.

Но она делала. Прямо сейчас делала. Нюта хотела бы ей объяснить, как бесконечно много в их отчаянии, разделенном на двоих. Или в бессилии. Или во всем этом, выделенном красным шрифтом отрицательного роста их собственной траектории от борьбы к полу, где они теперь сидят и плачут. Кажется, плачут. Нюта не была уверена, чьи именно слезы капают ей на колени.

— Хочешь чая? — наконец спросила она, но Тая в ответ хрипло рассмеялась:

— Я за сегодня столько чая выпила, что писать им буду до весны.

— Тогда пойдем спать?

— Пойдем спать.

Горячую воду не дали, как и отопление. Они умывались холодной, и пальцы от нее немели. Тая разделась выше пояса, обтерла мокрым полотенцем подмышки. В отражении татуировка под грудью читалась правильно, значит, была набита зеркально. Нюта вцепилась в нее взглядом, чтобы не пялиться на темные соски. Прочитала с третьего раза: «дальше пизже».

— Как видишь, — буркнула Тая. — Дальше только хуже, я ошиблась.

— Еще же не конец, — заставила себя ответить Нюта.

— А ты, я гляжу, оптимистка.

Озябшие окончательно, они вывалились из ванной, Нюта не глядя выхватила из шкафа футболки — одну себе, другую Тае. До кровати было четыре прыжка по ледяному полу. В этой гонке можно было не говорить, не переглядываться, даже не дышать. И уже потом, вытянувшись под одеялом, выдохнуть наконец. Шумно и горячо.

— Я не знаю, как могу помочь, — сказала Тая, прерывая молчание. — Но знаю, как можешь помочь ты. Но если нет, я пойму.

Нюта потянулась через темноту, обняла Таино холодное тело всем своим, тоже холодным, тоже живым, и попросила, ускользая в сон:

— Пожалуйста, не надо больше про это.

— Хорошо.

Нюте снилось, что Славик вернулся. Просто возник в ее комнате, сел на кресло у компьютерного столика и сидит теперь, смотрит на нее тяжелым взглядом. Нюта приподнимается от подушки, садится, поджав под себя ноги, от пола тянет уже не льдом, а морозильной камерой.

— Почему она здесь? — спрашивает Славик.

Он хмурится, и челка у него отросла, упала на глаза, а он ее не смахивает, бессильно опустив руки на колени.

— А почему нет?

— Вопросами на вопрос только холодовики отвечают.

Нюта тут же вспыхивает, забывает, что это сон. Она хочет встать и подойти к Славику, хочет убрать волосы с его лица, рассмотреть внимательно, но тело не слушается.

— Да что ты знаешь про холодовиков?

Славик дергается всем телом, то ли смеется, то ли корчится от боли, и Нюта видит, что лицо у него не настоящее, а резиновое, как дурацкая маска, которыми торгуют в переходе. Существо, не Славик, конечно, нет, скорее кадавр, сползает с кресла на пол, суставы изгибаются под ломаными углами, и оно ползет к Нюте, оставляя за собой липкий след. Оранжевый. След цвета протухшей тыквы.

«Цифровой», — понимает Нюта и кричит.

Она проснулась за секунду до того, как у Таи зажужжал телефон, брошенный под кровать. Тая дернулась во сне, как собака, распахнула глаза и еще полежала немного, уставившись в потолок. Телефон продолжал вибрировать сердито и тревожно. С хорошими новостями не звонят, когда рассвет еще даже не занялся на низком небе. Через тонкую ткань занавески Нюта видела желтый кругляшок фонаря. Она попыталась запомнить все как есть. Сонное тепло под одеялом, их общий запах тел, смятая подушка, полумрак, жужжание телефона. Когда Тая свесилась с кровати, нащупала трубку и поднесла к уху, Нюта перевернула подушку и спряталась под ней. Словно это могло оградить ее от неразборчивого голоса, в который вслушивалась Тая.

— Блядь, — сказала она. — Это точно? Суки. Ну какие же они суки. Ты уверена, что точно? Блядь. Поняла. Да. Да. Ладно. Я тебя услышала. Все. — И еще раз, уже потолку: — Блядь.

Нюта просто ждала, когда она скажет, в чем дело. Тая поднялась рывком, кровать скрипнула под ней. Угадывать по звукам, как она ходит по комнате, было почти весело. Настолько, что страх отступил на полшага.

— Нюта, — осторожно позвала Тая. — Просыпайся.

Когда Нюта была маленькая, она часто прикидывалась спящей, чтобы наблюдать за мамой. Как та проверяет тетрадки, как пьет чай, как тихонько ругается себе под нос. Кажется, это было самым уютным воспоминанием из детства. Поздние вечера на диване под пледом в ожидании, когда мама закончит работать, разворошит Нютин кокон и понесет ее в кровать, прижимая к груди, и пахнуть от мамы будет домом, и все вокруг будет дом, а Нюта — его часть.

— Нюта, — Тая склонилась над ней и убрала подушку с ее лица. — Прости.

— Я уже не спала, все норм, — хрипло ответила Нюта, сглотнула, горло неприятно распухло после крика во сне. — Кто звонил?

— Груня.

Хотелось включить свет, чтобы понять, как Тая говорит это — раздраженно или встревоженно. Оказалось, скорбно.

— Так, я сразу скажу, не могу придумать, как лучше, значит, лучше сразу, — зачастила она. — Груне сообщили, что Радионов скончался. Официальная версия — оторвался тромб. А что еще они скажут, суки? Ну какие же они суки, а?.. Нют, пиздец, я сочувствую ужасно, пиздец-пиздец-пиздец.

Она все повторяла и повторяла это слово, раскачиваясь, будто оно было частью медитации или заговором. Повтори три тысячи раз на убывающую луну, и несчастье не случится, отменится несчастье, все срастется, все залечится, Радионов поднимется из могилы, поправит очки и пойдет проверять курсовые работы.

— Нюта, ты меня слышишь?

Вопрос вырвал Нюту из-под толщи воды, куда ее утащило течением. Она схватила ртом воздух, протолкнула в себя и снова скрылась в глубине, накрыв себя подушкой для верности.

— Нют, ты одна хочешь побыть?

Мимо проплыла рыба с мертвыми глазами. Задела Нюту холодным плавником. Радионов говорил, что живородящие рыбы способны поедать любые водоросли, даже те, которые считаются ядовитыми, рыбы же, что предпочитают нерест, куда более избирательны в плане рациона. Просто для откладывания икринок нужно меньше сил и ресурсов, чем для того, чтобы растить малька в себе, после оплодотворения икры. Рыба махнула хвостом, пуская в сторону Нюты волну, и Нюта захлебнулась ею. Радионов мечтал оформить на кафедре гигантский аквариум, но дело это было дорогим и сложным. Так что они с Нютой умозрительно планировали, каких рыб стоило бы запустить в несуществующий резервуар с подогревом и фильтрацией.

— Может, когда-нибудь, — говорил Радионов. — И тогда абсолютно точно акару бирюзовую. И неоновую наннакару.

Толща воды засветилась холодными диодами, Нюта поплыла к ним, теряя сознание от недостатка воздуха, теряя себя и свои воспоминания, теряя все, что только могло причинить ей боль. Мертвая рыба не болит. Мертвому Радионову никто уже не запретит завести бирюзовую акару в гигантском аквариуме посреди загробного института, в котором он, конечно, сразу же станет деканом, не меньше. Нюта плакала, а слезы затекали в уши и шумели, как прибой Северного моря, — оглушающе и шипяще, попадая в ритм пульса. Бескрайнее мертвое море, полное мертвых рыб.

— Да ты там задохнешься сейчас, — как-то по-бабушкински вскинулась Тая и отняла подушку с Нютиного лица.

В комнате успело посветлеть. Время под водой шло быстрее, чем здесь. Тая сидела рядом, скрестив ноги. Подушку она держала на вытянутой руке, словно ждала, что Нюта рванет ее отбирать. Не рванула. Поднялась, оперлась спиной на стенку, откашлялась. Горло окончательно распухло, как при ангине. Хотелось горячего и заснуть на год. Но где-то в холодильнике сейчас лежал Радионов с оторванным тромбом или тем, что было этим тромбом названо в заключении о смерти. Лежал абсолютно один. Без рыб, без учеников, без коллег, вероятно, без одежды. И без проклятых нарциссов, спрятанных в холщовый мешок.

— Меня пустят? — спросила Нюта. — В морг. Я должна к нему попасть. Сегодня. Я поеду сейчас.

Тая испуганно покачала головой:

— Тело точно не выдадут. Похоронят под номером, он же подозреваемый в экстремизме. Был.

В ушах еще шумело, толком не разобрать. Нюта повторила:

— Я поеду сейчас. Мне нужно к нему. Нельзя, чтобы он там один.

Тая положила ей ладонь на колено. Но Нюта ничего не почувствовала.

— Тебя не пустят, понимаешь? Там режимный объект, следствие не завершили, ты же не хочешь им под руку попасть? Я попрошу Груню, она узнает, где… где его похоронят, и мы поедем. Но потом.

Думать было сложно, голова слишком замерзла под водой. Но где-то среди водорослей и чешуи мелькало решение. Довод, против которого у Таи не будет аргумента.

— Помоги, — Нюта облизнула соленые губы. — Просто помоги мне к нему попасть, а я помогу вам попасть в теплицы института.

Пока Тая расхаживала по кухне, неразборчиво наговаривая в телефон, Нюта успела коротко и яростно поплакать. Почти технически, чтобы не захлебнуться соленой водой, скопившейся внутри. Постояла у окна — с другой стороны не было ничего, кроме сугробов и остовов замерзших деревьев, серота заполняла все пространство, не оставляя места ни для чего, кроме зябкости. Нюта накинула пушистый халат, спряталась в нем. От батарей тянуло слабым теплом, значит, за ночь трубы успели починить.

— Шур, ну ты погляди там внимательней, ну точно же должны быть варианты, — доносилось из кухни. — Ты просто ссышься, где повода нет. Шурка. Шур! Да блин, давно ты рот открыть боишься, если Груня не разрешила в письменной форме? Ой, да иди ты.

О стену бахнула спинка стула. Нюта оторвалась от подоконника, пошла на слух, прикасаясь кончиками пальцев к стенам, туда, где Тая чуть слышно, но яростно чертыхалась.

— Позвони Груне, — попросила Нюта.

Тая стояла к ней спиной. Из широкого ворота футболки выскользнуло голое плечо, Нюта смотрела на него и ничего не чувствовала. Ни тебе горячего узла в животе, ни желания согреть чужую кожу своим дыханием, ни-че-го.

— Позвони, пожалуйста, — повторила она.

— Груня ничем не поможет, — голос у Таи был сиплый, будто бы это она технично рыдала только что в подушку, чтобы не было слышно соседям. — Смысл ей звонить?

— Хорошо, я сама, — Нюта огляделась в поисках телефона.

Тая всплеснула руками, снова по-старушечьи, — кажется, потрясения добавляли ей лет пятьдесят с ходу, несмотря на всю ее жесткость и холодность. Нюта бы посочувствовала ей, но чувства остались по другую сторону воды, населенной мертвыми рыбами. По другую сторону от Радионова, лежащего в одиночку на железном столе. Сколько раз на похожих столах она вскрывала лягушек, пока училась на биофаке. Как потом силиконом воняли пальцы от перчаток. Как долго кожа хранила прикосновения к упругим и скользким внутренностям. Будут ли вскрывать Радионова? Сделают ли это бережными руками? Или это будут руки мясника, презирающего тело, подозреваемое в экстремизме? А может, это будет уставший патологоанатом, которому будет тотально плевать? И, распиливая черепную коробку Глеба Павловича, он будет думать про продовольственную карточку, которую нужно бы успеть отоварить, пока баллы не сгорели?

— На, говори, — Тая возникла перед Нютой и сунула ей трубку. — Но не поможет.

— Я слушаю, — голос у Груни был раздраженный. — Только быстро и без соплей.

— Что теперь будет с делом? — спросила Нюта, присаживаясь на край стола. — Если Радионова убили, — язык отказывался складываться для нужных звуков, но ему пришлось, — кто теперь подозреваемый?

— По официальной версии, Глеба Павловича не убили, это раз, он умер от естественных причин. Грустно, но ожидаемо, условия в морозильной камере так себе, уж прости за прямоту.

Нюта фыркнула в трубку. Не стала спорить, дожидаясь «во-вторых».

— А два — дело собираются закрыть. Единственный подозреваемый если и совершал противоправные действия, то в одиночку. Обратного не доказали. Так что все возможные подозрения с тебя, Нюта, снимут. — Груня сделала паузу для пущего эффекта. — Сможешь вернуться в институт и продолжить работу.

— А Лева? — спросила Нюта, слыша, как судорожно Тая втянула воздух в глубине коридора.

— А это мы не будем обсуждать по телефону.

— Хорошо, — легко согласилась Нюта. — Давайте встретимся и поговорим. Но сначала я хочу увидеть Радионова.

Груня тяжело вздохнула в ответ.

— Зачем тебе это, детка? — попробовала она мягко. — Запомнить его навсегда таким?

— Каким именно? — Тая оперлась на кулак, скатерть под ним скрипнула. — Мертвым? Искалеченным? Униженным?

— Соберись, — мягкость из голоса Груни исчезла. — И нечего мне тут истерики устраивать. Если хочешь полюбоваться на труп, твое дело. Я устрою, но смысла в этом нет, кроме очередного повода себя несчастную пожалеть. Потому что Радионову твоя жалость уже не нужна.

— А вот месть вполне, — процедила Нюта сквозь зубы.

— Боже, какая дура, — фыркнула Груня. — Иди снег попинай, больше толку будет.

— Вы там сретесь, что ли? — злым шепотом поинтересовалась Тая, появляясь в дверном проеме. — Мне вот тоже интересно, что теперь с Левой будет? — спросила она громче, чтобы Груня в трубке услышала.

Нюта переключила звонок на громкую связь.

— Значит, так, — ответила Груня, мигом заполняя своим голосом всю кухню. — Я оформлю пропуски, Шура за вами заедет. Идея очень так себе, но вы взрослые уже, сами разберетесь. А потом поезжайте домой, поняла, Тая? Я вас там дождусь.

— Домой — это куда? — Тая даже отступила на два шага. — В высотку, что ли?

— Именно, — подтвердила Груня и отключилась.

— Твою ж мать, — выдохнула Тая в ответ, но причин ее побледневшего лица Нюта уточнять не стала.

Глеб Павлович ненавидел, когда кто-то пропускал начало консультации. Всегда приезжал за пятнадцать минут до любого занятия. И мог отправить на пересдачу даже краснодипломника, если тот просыпал лекцию. Так что опаздывать на встречу в морге Нюта не собиралась.

Их вез Шурка, напряженный до скрежета. Он даже балаклаву не снял, вцепился в руль двумя руками и смотрел строго перед собой.

— Дышать не забывай, — не удержалась Тая.

Шурка дернулся всем телом, но не ответил.

— Правильно, руль сам себя не повертит.

Нюта бы попросила ее замолчать, но язык примерз к нёбу. На дорогах было пусто. Только рейсовые автобусы нехотя тащились по маршрутам. Людей в них почти не было — рабочий день уже начался, самое время тихонько перебирать бумажки и не высвечивать. Или резать трупы, чтобы заполнить свидетельство о смерти. Кому что. Нюта представила патологоанатома уставшим толстым мужиком с тяжелыми руками, в которых скальпель смотрится комично, а вот пила — вполне. И была готова встретиться с ним в одноэтажном вытянутом здании, куда их привез Шурка и показательно остался в машине, даже зажигание не заглушил.

— Оставишь нас тут? — поинтересовалась Тая, держа дверцу распахнутой.

— Тепло не выпускай, дура, — проворчал Шурка. — Мне эти ваши игрища не нравятся, тебя, может, Груня и отмажет, а я без головы останусь.

— Сам ты дура, Шур, — заключила Тая. — И голова тебе ни к чему. Жди нас на крыльце, короче. Если что, приходи на помощь.

Дальше их слушать Нюта не стала, прошлась по тропинке от парковки к крыльцу вдоль забора с колючей проволокой поверху. На крыльце их ждала женщина, запахнутая в белый пуховик с меховым воротником.

— Ларина? — спросила женщина, разглядывая Нюту сверху вниз.

— Ларина — это я, — Тая встала на полшага ближе к крыльцу, засунула руки в карманы. — Вас должны были предупредить, что мы приедем.

— Да уж предупредили, — женщина кивнула.

— А вы кто?

— Судебно-медицинский эксперт Семенова. Проходите.

И скрылась за тяжелой дверью, выкрашенной в серый цвет. Тая, не оглядываясь, протянула руку — ладонь в вязаной перчатке, а голые пальцы наружу. Первым порывом было отпихнуть и ладонь, и пальцы. Злость собиралась внутри, злость — единственное, что разделяло Нюту и мертвых рыб в бездонном аквариуме. Но серая дверь морга была слишком близко, и все, что скрывалось за ней, стало совсем настоящим, не отвернешься. Страх заглушал даже жгучую ярость. Нюта сжала горячие Таины пальцы своими.

Ступенька, ступенька, ступенька, лязг открывающейся двери, скрип закрывающейся. В лицо тут же пахнуло хлоркой и формальдегидом. Тая пискнула и закрыла лицо свободной рукой. Нюте эта смесь была знакома — опыты, реагенты, препараты, застывшие в прозрачных банках. Жизнь не может всегда пахнуть цветами, говорил Радионов. Наверное, вонь морга его не сильно мучает и сейчас. Нюта протолкнула воздух, воняющий смертью, в горло и пошла по коридору. Все двери были закрыты, кроме одной. К ней Нюта и направилась, стараясь не сорваться на бег. То ли в, то ли от.

В кабинете, куда они зашли, чуть пошатываясь, их уже ждала Семенова. Пуховик она повесила в углу. Кивком предложила раздеться и гостьям. Нюта стянула куртку и сразу почувствовала, что из-под двери, ведущей из кабинета куда-то еще, тянет холодом, почти таким же, что был на улице. Тая перехватила ее взгляд и легонько кивнула — там. Дышать стало еще трудней.

— Так, надо халаты надеть и бахилы, — начала распоряжаться Семенова. — И бумаги подписать по допуску.

Серые от стирок халаты висели на противоположной стене. Дотрагиваться до них не хотелось, но Нюта послушно накинула на себя один.

— А это обязательно? — набычилась Тая.

Семенова подняла на нее густо накрашенные глаза. Ей было не больше сорока, но больничный свет и желтоватая покраска стен накидывали лишних лет пятнадцать, не меньше.

— Девушка, — устало проговорила она, — я вас тут нянчить не нанималась. Я, вообще-то, врач-патологоанатом. Я пришла на смену работать, а не гостей водить. Не хотите халат, я вас не держу, можно без халата и на выход. Вам ясно?

У Нюты уже тряслись оба колена. Если что-то и было ясно, то только одно — еще пару минут препирательств, и идти Нюта не сможет, лишь лежать на полу и реветь, пуская пузыри.

— Давай я одна схожу, — попросила она, оттягивая Таю за рукав. — А ты подожди меня в машине.

— Да, конечно, ага, — поджала губы Тая, сорвала с крючка халат и накинула на себя. — Просто сожгу потом всю одежду до трусов, делов-то.

Семенова протянула им бумаги с галочками в местах, где нужно подписать, Нюта подмахнула не глядя, пальцы будто распухли, подпись получилась кривой и смазанной.

— Ну, пойдемте, у вас десять минут, хватит?

Тая ей что-то ответила, но уши заложило, Нюта даже не постаралась вслушаться, она встала около ледяной двери и стояла, пока Семенова не отодвинула ее, чтобы открыть замок длинным ключом из связки точно таких же. За дверь Семенова шагнула первой, хлопнула по стене, и свет в зале включился — дергаясь и потрескивая. Нюта закрыла глаза, постояла на пороге.

— Нашатырь дать? — буднично поинтересовалась одна женщина.

— В жопу себе засуньте свой нашатырь, — ответила ей вторая.

— Хабалка!

— Лучше быть хабалкой, чем мясником!..

— Замолчите обе, — попросила Нюта, и они послушались.

Парочка дальних столов была застелена простынями, очерчивающими силуэты мертвых тел. Как-то буднично и даже уютно, словно не морг, а палата в санатории. Ряд ближайших столов стоял пустым и поблескивал в дневном свете ламп. И только на одном столе лежало тело, прикрытое простыней до горла. Нюта знала, что это он. Головой, мозгом, логикой. Сотрудники морга были в курсе их визита. Вон, попрятались все. Возможно, тянули жребий, кто будет встречать незваных гостей с пропуском из министерства сохранения снежного покрова. Короткая соломинка выпала Семеновой с густо накрашенными глазами, вот она и злится. Но тело Глеба Палыча вывезла поближе к входу, подготовила как успела. Проходи, прощайся, сваливай.

— Десять минут, — напомнила она и отошла к стене.

Нюта сжала кулаки. Не помогло. И сжатые зубы тоже. Можно было сжать что угодно, но сил, чтобы подойти к столу, категорически не хватало. Зря они пришли. Нужно было послушаться Груню. Нужно было остаться дома. Нужно было остаться в снегу.

— Ты уже сделала много, — зашептала ей на ухо Тая. — Ты уже к нему пришла. Этого уже достаточно. Мы можем уехать прямо сейчас.

Нюта дернула плечом и сделала первый шаг. Второй оказался легче. И вот она уже склонилась над столом и смотрит на тело, а тело это нехотя обретает черты Глеба Павловича Радионова, пятидесяти восьми лет, уроженца Москвы, обладателя научной степени по биологии, доктора наук и профессора кафедры высших растений.

Его кожа, серовато-бледная, казалась почти прозрачной под холодным светом ламп. Этот свет подчеркивал синюшные впадины глаз, прикрытых уставшими веками. Этот свет оголял сеть тонких, мертвенно-синих вен, идущих от висков вниз по шее и под простыню. Он успел обрасти длинной щетиной и выглядел неряшливо и сердито, словно бы как раз шел бриться, но упал и лежит теперь тут, а ему некогда, ему страшно некогда, он очень спешит, там студенты, понимаете, у них курсовые уже горят, надо проверять, надо рецензировать, почему же вы тогда лежите тут, Глеб Павлович, почему не встаете? Почему у вас этот суровый вид — губы опущены, нос заострился, подбородок впал? Откуда в вас это безмолвие? Почему вы не встаете? Почему от вас пахнет, как от тех лягушек, которых мы вместе вскрывали и засовывали в формалин?

Тая обняла Нюту через спину, скрестив руки на ее животе. Стало теплее, и Нюта поняла, что ее бьет крупная дрожь, а слезы стекают по носу прямо на мертвую щеку Радионова. Нюта потянулась, чтобы их стереть.

— Не трогать! — истерично завопила Семенова и метнулась от стены к столу.

Как-то слишком громко, как-то слишком испуганно. Тая успела раньше и рванула простыню, которой был укрыт Радионов, быстрее, чем Семенова подбежала и схватила Нюту за руки, впиваясь в кожу ногтями. Простыня послушно соскользнула, оголяя Глеба Павловича до пояса. Первой реакцией было отвернуться, но Нюта заставила себя смотреть.

Серая кожа облепляла ребра, впалый живот ушел под них полностью. Руки выше локтей были скрюченными и потемневшими, восковыми на вид. На шее, грудине и боках Радионова расползались черные гематомы. Страшные, неправильных форм, с рваными краями, с мраморными вкраплениями наживую отмерзших тканей. Зловещие, уродливые, мучительные следы умирания.

— Откуда. Это. Блядь, — чеканя, спросила Тая.

Семенова выпучила глаза, словно лягушка, которой вспороли живот.

— Отвечай.

— Его реанимировали, — пролепетала Семенова. — Пытались сердце запустить. Ребра сломали. Так бывает.

— Врешь, — выплюнула Тая, смахнула с лица неуместные тут кудряшки. — По почкам тоже били в целях реанимации? А по животу? А руки ему кто заморозил? И как еще его реанимировали, а? Мне его всего осмотреть?

Но Семенова уже нашлась, ввинтила ногти в запястья Нюты, тряхнула ее как следует.

— Вы кто вообще такие? По какому праву тут?..

— Ты читаешь плохо? Мы из министерства, сука, мы тебя сгноим, — Тая оскалилась. — Руки свои убрала!

Но Нюта ее опередила. Оставляя под ногтями Семеновой кожу и кровь, она вырвалась, размахнулась и ударила ее по лицу. Раз. Другой. Семенова завопила, попыталась заслониться от ударов, но вся злость, что отгораживала Нюту от невыносимой боли, вдруг стала силой, с которой очень легко оказалось бить, царапать и рвать.

— На помощь! Убивают! — кричала Семенова, пока Нюта хлестала ее по лицу.

И даже не заметила, как в зале появился Шурка. Он обхватил Семенову поперек туловища и выволок из зала. В белых руках холодовика она тут же обмякла и начала плакать, размазывая по разодранному лицу тушь. Но Нюта на нее уже не смотрела. Злость излилась и покинула ее тело, оставив одну только пустоту, и та мгновенно начала заполняться соленой водой, а с нею и мертвыми рыбами. Нюта уже чувствовала прикосновения их ледяной чешуи.

— Во ты даешь… — выдохнула Тая. — Надо сматываться, пока эта сука в себя не пришла.

— Иди, я сейчас.

Тая помедлила, но послушалась. Теперь в зале не было ни единого звука, кроме приглушенного жужжания ламп и дыхания Нюты. Радионов все так же лежал на столе, словно бы над ним только что не дрались, визжа и царапаясь. Нюта осторожно укрыла его простыней, подоткнула с боков. И на выдохе прикоснулась к его щеке — шершавая и стылая, она была настолько же неживой, как стена или стол. Ничего, что раньше составляло Глеба Павловича, больше не было. Его голоса, его бесконечных жилеток и рубашек с застиранными воротниками, его запаха одеколона из магазина советских товаров, его портфеля с пряжкой, его бумажек, норовивших перепутаться в папке, его книг, его длиннющих рассад, занимающих все возможные поверхности в теплицах, его неловких шуток, его ботинок со стертыми носами, его комментариев к Нютиным отчетам, его леденцов, что он каждый раз оставлял на уголке ее стола. Может, только где-то в материалах дела остался телефон с выставленным весенним рингтоном. Последним протестом, на который хватило сил. А больше ничего. Просто тело, которое похоронят.

Нужно было что-то сказать этому телу. Простите меня? Я отомщу за вас? Я так благодарна вам? Мне ужасно жаль? Я не знаю, как теперь жить? Я всегда буду вас помнить? Все было не зря?

Нюта наклонилась поближе и прошептала Радионову на ухо:

— Весна обязательно наступит, Глеб Палыч.

Оттолкнулась от стола и выбежала из зала.

Одиннадцать

В высотке Нюта ни разу не была. Пробегала мимо и представляла мельком, как бы могла выглядеть ее жизнь, существуй она в декорациях ампира. Наверное, ходила бы на каблуках и в меховом манто. Реальность оказалась приближена к фантазиям. Высокие дубовые двери, бронзовые ручки, мраморный пол, уложенный в строгом геометрическом узоре. Тая вошла первой, кивнула консьержу, возникшему из темноты холла, и потянула Нюту за собой к лифту. Шурка в приглашении не нуждался. От вида его белоснежной балаклавы консьерж сдулся и снова исчез.

Нюта задрала голову — потолок украшала лепнина: резные розетки и венки тянулись к огромной люстре с потускневшими кристаллами. По стенам висели массивные деревянные панели с латунными вставками. Даже запах стоял торжественный — старое дерево, пыль, дорогой парфюм. И только если очень присмотреться, можно было разглядеть следы ушедшей роскоши. В углах облупилась шкатулка, а деревянные перила лестницы, ведущей к площадке с лифтом, потерлись от множества прикосновений.

— Может, вас еще сфоткать на фоне? — ядовито поинтересовалась Тая и нервно забарабанила по кнопке вызова лифта.

Правда, лифт тоже выглядел гостем из прошлого. Затянутый в бархат и лакированное дерево, он мало напоминал привычные железные коробки с прожженными кнопками, здесь кнопки были круглые, с вытертыми цифрами. Нюта попробовала представить, сколько жильцов за все эти годы нажимали их, чтобы вознестись от роскошного холла в свои не менее роскошные апартаменты. И делали они это, скорее всего, в бархатных перчатках. Тая, впрочем, даже митенки не сняла. Нажала нужную кнопку и забилась в угол. Рыкнула оттуда на Шурку:

— Сними ты намордник свой, и так тошнит.

Нюту тоже подташнивало, но скорее от слабости. И очень хотелось помыть руки. Пока они поднимались наверх, Нюта смотрела на себя через небольшое мутное зеркало в бронзовой раме. Искусанные губы, ошалелые красные глаза, гора пуховика, заляпанная талым снегом. Ничего общего с населением сталинской высотки, живущим, наверное, исключительно в Нютином воображении. Даже Тая не слишком на них походила, может, только выражением лица с легким отвращением к жизни.

На этаже они подошли к массивной железной двери, Тая достала из кармана ключ, взвесила на ладони. Повернулась к Нюте и сказала чуть слышно:

— Я не живу тут с начала зимовья. Все это меня вообще не определяет, хорошо?

Нюта кивнула. Дверь открылась раньше, чем Тая пристроила ключ к замку. На пороге стояла Груня, запахнутая в длинную шаль.

— Проходите, — сказала она после секундной паузы. — Я вас ждала.

Тая дернула плечом, пропустила Нюту и Шурку вперед и зашла сама медленно и нехотя, словно через силу. Прихожая была просторной и строгой, шкаф с вешалкой, банкетка, мягкие кремовые обои. Нюта разулась и осталась стоять на отполированном паркете, тот блестел так, словно бы его натирали дважды за день. Причем льдом. Ноги мгновенно окоченели. Или это Нюта не согрелась толком после морга?

— Куда шмотки? — пробасил Шурка.

Груня смерила его презрительным взглядом и скрылась в комнате.

— Просто бросьте в углу, — прошипела Тая.

Нюта опустила пуховик на банкетку.

— Сюда можно?

В ответ Тая шарахнулась от банкетки и так, по противоположной стене, последовала за Груней. Если бы у Нюты оставались силы, она бы удивилась. Но внутри плескались мертвые рыбы, отражая яркий свет хрустальной люстры, висящей под потолком.

— Тут всегда дурдом, — шепнул Шурка. — Зато жрачки хоть завались. Даже запрещенной.

Но стол, круглый на резных ножках, остался ненакрытым. За ним сидела Груня, оперевшись кулаком в щеку. Цепочка с кольцом выскользнула из-под шали и легонько покачивалась. Тая стояла перед ней, вцепившись в спинку стула с бархатной обивкой.

— Как ты вообще можешь здесь находиться? — спросила она, оглядываясь, словно бы никогда здесь не была раньше.

Нюте тоже хотелось как следует оглядеться. В зале было что порассматривать. Деревянные шкафы у одной из стен, доверху забитые книгами в тяжелых переплетах. Гигантская ваза в углу у кожаного дивана. Гнутые подсвечники на журнальном столике. Никаких тебе фотографий и дурацких мелочей, привезенных из отпуска.

— Если я отсюда съеду, это будет очень красивый жест, — медленно ответила Груня. — Очень красивый и очень заметный, а для нашего дела жесты нужны незаметные и полезные.

Тая со скрипом задвинула стул. На паркете остались темные полосы.

— Не могу тут сидеть, тошнит. Так стерильно, так вылизанно, будто ничего не случилось.

— Ну, пойдем посидим в твоей комнате, — с улыбкой согласилась Груня. — Там не убираются, как ты и просила.

Медленно поднялась, подхватив полы шали, обошла стол и остановилась напротив Нюты:

— Я очень соболезную, — опустила руку ей на плечо. — Глеб Павлович был смелым человеком. Теперь нам нужно быть смелыми за него, — и прошла мимо, оставляя за собой шлейф тяжелых духов.

Нюта крепко зажмурилась, чтобы аквариум внутри нее не пролился, а когда открыла глаза, то в зале уже никого не осталось. Пришлось возвращаться в прихожую и выбирать нужную дверь по злому шепоту за ней.

— Завали, иначе я тебя убью. — Это Тая.

— Всегда забываю, что ты альтушка! — А это Шурка.

— Хватит ржать!..

— Замолчали оба. — А это Груня.

Нюта толкнула дверь и оказалась в комнате, полностью забитой раскиданными вещами. Стопки книг, прожженный кальяном ковер, растянутый плед, наброшенный на кровать с дубовым изголовьем, разворошенная косметичка на столе и гигантская саунд-система, занимающая добрую половину помещения. Тая как раз щелкнула по ней и упала на диван, подтянув ноги под себя. Зазвучал знакомый проигрыш, а за ним голос Кобейна: «We passed upon the stair, We spoke of was and when, Although I wasn’t there, He said I was his friend»[10]. Над его плакатом, наверное, и потешался Шурка. Теперь он втиснулся на свободный стул и начал с интересом разглядывать журнал, оставленный под этим самым стулом. Нюта пригляделась, кажется, это был выпуск «Rolling Stone». Кажется, Тая и правда была альтушкой.

— Садись уже, — попросила она, стягивая с волос резинку.

Копна кудряшек укрыла ее, сжавшуюся в углу кровати. Захотелось подсесть ближе и провести ладонью по сгорбленной спине, чтобы через ткань свитера почувствовать позвонки. Вместо этого Нюта опустилась на кресло у окна и поглядела наружу. За окном виднелась река, покрытая льдом и снегом. Морозный туман клубился над ней, смягчая остовы моста, укутанного инеем. Наверное, будь окно завешано огоньками, вид мог показаться почти сказочным. Все эти шапки снега на соседних крышах, деревья на набережной в кристальной глазури. Но холодная серота напоминала, в каком месте они живут. И как далеко от него до новогодней сказки.

— Думаю, нам всем нужно поговорить, — произнесла Груня, застывая у двери. — Я попросила Владу и Витю тоже приехать, но одна на суде, а второй на учебе.

— Революционная дрим-тим, — подала голос Тая.

Шурка хохотнул в ответ.

— Мы хотели поговорить о Леве, — прервала их Нюта.

— Ну уж точно вы не проведать меня приехали, — Груня растянула губы в улыбке. — Хорошо. Лева. Что именно про Леву вам так захотелось обсудить? Передачки в СИЗО не принимают, по делу свидетелями вас пока не зовут.

— Хватит ерничать, — устало попросила Тая, убрала волосы за уши, посмотрела на Груню. — Ты же сама себе места не находишь, пока он там.

— Я делаю для него что могу, — голос Груни стал тише. — И для тебя. И для твоих оболтусов. — Она коротко кивнула в сторону Шурки. — И даже для твоей новой подружки, хотя в комплект на старте она не входила.

Нюта дернула плечом. Но спорить не стала.

— Если дело Глеба Павловича… — имя Радионова далось с трудом. — Если его дело закроют, то от Левы так просто не отвяжутся. Пусть соучастник со стороны института и выбыл, но «Оттепель» же была заявлена, под Леву будут копать, пока не заставят его признаться.

— Спасибо, что проговариваешь очевидные вещи, детка. — Груня отошла от стены и провела пальцами по книжной полке. — Ну и пылища здесь, конечно. Зря я тебя послушалась, Тася. Тут скоро чучундры какие-нибудь заведутся.

— Давай мы бытовые дела потом порешаем, хорошо? — Тая скривилась. — Невиновность Левину мы не докажем. Да и не будет никакого суда для доказывания. Единственное, чем мы можем ему помочь, так это отвлечь внимание, понимаешь? Проникнуть в теплицы, собрать доказательства, что селекция не ведется, заставить людей нам поверить…

— Только этого мало, — перебила ее Нюта.

Груня перестала исследовать полки и обернулась.

— Мало просто собрать материалы. У нас все равно не получится распространить их массово. Интернета, по сути, нет, листовки максимум разойдутся по городу. Может, по области еще. Мы их разозлим, да, но не отвлечем толком.

— Но это лучше, чем сидеть на заднице ровно… — вскинулась Тая, но Груня остановила ее взмахом руки:

— И что ты предлагаешь?

— Взорвать их, — ответила Нюта.

Два слова вызревали в ней дни, проведенные носом в стену. Часы, пока она опускалась на дно мертвого аквариума, разглядывая его мертвых рыб. Минуты, что она склонялась над телом Радионова. Телом, над которым надругались. Которое избили. Измучили. Обморозили. Взорвать их. Выжечь огнем то, что отчаянно хватается за жизнь среди не-жизни.

— Так, блядь! — Шурик вскочил на ноги. — Я пошел, короче, пока мы тут на два пожизненных не наговорили.

— Сядь, — бросила ему Тая.

Зрачки у нее расширились, и она стала похожа на большую хищную кошку, вышедшую на охоту.

— И как ты себе это представляешь? — спросила она Нюту.

— С удовольствием.

Груня разразилась низким грудным смехом.

— Ты начинаешь мне нравится, — сказала она. — Тая, принеси нам вина. — Глянула на Нюту: — Красного сухого этому столику.

Они пили вино из широких бокалов с тончайшими ножками, раньше Нюта видела такие в фильмах, в них женщины обязательно носили чулки. Из всех присутствующих чулки могли быть только на Груне. Хотя кто знает, что входило в форменный набор холодовика.

— Значит, ты предлагаешь собрать всю партийную верхушку в одной комнате, обложиться взрывчаткой и подпалить фитиль? — уточнила Груня, покачивая бокал, а вино оставляло на его стенках темные следы. — И тебе не кажется, что это слишком?

— Слишком? — Держать бокал за ножку было страшно, будто она вот-вот переломится прямо в пальцах. — После всего, что они тут натворили? После зимовья? После Радионова? После Димасика?

— Без понятия, кто такой Димасик, но суть я уловила. — Груня сделала глоток. — М-да, хорошее вино здесь больше не достать, это бы я тоже записала в счет министерства.

— Не злобствуй, — попросила Тая. — Но вариант поднять в воздух Лысина с его шайкой мне нравится. Я в деле.

И обернулась на Шурика. Тот залпом вылакал вино и остался сидеть, хмуро смотря перед собой.

— Если мы все провернем, Шур, то Лева окажется на свободе, понимаешь? Без руководства партия сдуется. Начнутся амнистии. И зимовье отменят. Неужели ты боишься сильнее, чем хочешь выдать им пиздюлей?

— Там же не только они будут, — хрипло проговорил Шурка. — Там и обычные пацаны из охраны. Такие, как я. Они не выбирали толком. Тупо больше работать негде, понимаешь? Они не идеологические. У них просто вот этого всего, — Шурка обвел рукой комнату, — не было никогда. У них ипотека в спальнике максимум.

Нюта не нашла чем оспорить его слова. Уставилась в окно.

— Это детали, Шур, — ответила Тая. — Мы постараемся минимизировать ущерб. Но делать что-то надо. Ты с этим-то согласен?

— Согласен, — помолчав, сказал Шурка и потянулся за бутылкой.

— Это все очень трогательно, — едко заметила Груня. — Особенно как ты лакаешь выдержанный шардоне, милый. Но главное мы все еще не обсудили.

— И что же главное? — спросила Нюта, пробуя вино на вкус, но не чувствуя ничего, кроме ржавого железа, которым обложило язык после морга.

— Причина, по которой весь партийный пантеон мог бы оказаться в одной точке. Да еще и доступной для нас с вами. Чем мы заманим их, а?

Но и на этот вопрос Нюта уже придумала ответ.

— Мы покажем им нарциссы, — сказала она и хлебнула еще вина. — Глеб Палыч научился их выращивать, не такие живучие, как мститель, но мы скажем, что именно такие.

— И откуда же ты их возьмешь?

Нюта отставила недопитый бокал на подоконник.

— Луковицы есть у Лысина, но без рекомендаций Радионова никто не сможет их прорастить. А все его наработки успел вывезти из института Кеша. Я просто заберу их, представлю Лысину и предложу поработать под его крылом.

— Думаешь, он согласится? — шепотом спросила Тая.

— О, он точно согласится, — Груня хлопнула ладонью по бедру. — Этот жук спит и видит, как его именем будет назван не только гребаный институт, но и вся улица, на которой он стоит. А может, и район. Пообещай ему прорыв в селекции, и он с руки твоей есть начнет.

Нюта представила, как Лысин склоняется к ней и слизывает с ее ладони крошки от пайковой галеты. Картинка была настолько отвратительная, что захотелось выжечь ее из себя. Нюта ограничилась еще одним глотком вина. В голове уже приятно зашумело, захотелось съесть чего-то жирного и заснуть на сутки.

— Значит, по рукам? — спросила Тая с кровати.

— Абсолютно бредовая идея, — ответила Груня. — Но может и сработать. Что мы теряем, правда? Всего-то попадем в морозилку всей компанией, — салютнула кому-то в воздух и допила вино. — Нет, все-таки ужасное дерьмо.

— У меня только один вопрос, — подал голос Шурка.

— Валяй, — разрешила Нюта, откидываясь на кресле, потолок медленно кружился над ней.

— Кто такой Кеша?

— О, Кеша, — Нюта закрыла глаза. — Кеша — друг. Я позвоню ему. Обязательно позвоню.

И ускользнула в сон раньше, чем подумала, что Кеша, наверное, и не знает, что они друзья. И уж точно не ждет, что на его голову свалится Нюта со всей «Оттепелью» в придачу.

Она проснулась, когда окончательно разболелась шея. Голова свесилась на грудь, даже слюны натекло прямо на свитер. Пришлось утираться рукавом. Нюта огляделась, уже стемнело и начало снежить, за окном была одновременно и темень, и белая взвесь в свете фонарей. В комнате никого не осталось. На коленях лежал плед, снятый с кровати. Нюта представила, как Тая укрывает ее и выходит на цыпочках. Сразу стало тепло и неловко — до щекотки в животе.

Нюта поднялась, потянулась с хрустом и осторожно вышла в коридор. Из зала по паркету разливался свет. На диване, спиной к двери, сидела Груня и читала.

— А где все? — спросила Нюта хриплым со сна голосом.

— Разъехались, не стали тебя будить. — Груня отложила книгу в сторону.

Нюта попыталась разглядеть, что именно она читает, но книга была обернута в бархатную ткань. С одинаковой вероятностью это могла быть Библия и эротический роман про попаданку.

— Блин, извините, что меня вырубило. Сто лет ничего не пила, и не надо было, — зачастила Нюта, чувствуя, как краснеют щеки.

Груня взмахнула рукой:

— Ерунда. Ты измучена. Сон помогает адаптироваться. — Рука опустилась на диван. — Присядь, я хотела с тобой поговорить.

— Кажется, мы уже все обсудили, — осторожно заметила Нюта.

Но Груня продолжала выжидательно молчать, пришлось садиться рядом, кожа неприятно скрипнула под ней.

— Тот парень, с которым ты переписывалась, — начала Груня, устало потерев переносицу. — Думала, что переписываешься. Кто он? Почему ты так легко поверила, что у него получится обойти ограничения сети?

Говорить про Славика не хотелось. Дыра, оставшаяся на его месте, и не думала затягиваться. Трогать ее воспаленные края было практически невыносимо. Вот только Груня, кажется, плевала на душевные терзания. Она ждала ответ.

— Вообще, Славик инженер, но почти сразу после универа стал работать сетевым архитектором, — нехотя начала вспоминать Нюта. — Пара стартапов, поддержка критических сетей для научников, разработка схем связи для корпорации. Он только стал зарабатывать прилично, как все накрылось. Короче, после объявления зимовья его пригласили в зарубежную фирму. Это был хороший офер. И он уехал.

Груня задумчиво кивала. Потом спросила:

— А куда именно он уехал?

— Зачем вам это знать?

— Вопросом на вопрос, детка, — улыбнулась Груня. — Я просто собираю информацию, никогда не знаешь, как она может пригодиться.

Нюта пожала плечами:

— Уехал он в Турцию, но работал, кажется, на немецкую фирму.

— И был прям так хорош, что мог обойти наши заглушки?

Нюта откинулась на спинку дивана. Славка обещал ей, когда они прощались у подъезда: «Я написал программку, это банальный, но живучий код, они в жизни не разберутся, что их обходит. Маленькая и шустрая программка. Просто соблюдай алгоритм. И все будет хорошо».

Дул ветер и хлестал щеки снежной крошкой, Нюте хотелось, чтобы Славик поскорее сел в машину и уехал, чтобы он прижал ее к себе и отказался от офера, чтобы положил в карман рюкзака и увез собой. Он выбрал первый вариант. А гребаный код облажался.

— Он думал, что сможет обойти заглушки, — жестко ответила Нюта. — Но, как мы теперь знаем, у него не получилось.

Груня улыбнулась, оголив ровные зубы.

— А ты бываешь жестокой.

Нюта не нашлась что сказать. Попыталась подняться, но Груня взяла ее за локоть и притянула к себе:

— У тебя остались его контакты? Название фирмы? Место жительства?

— Они могли поменяться сто тысяч раз за это время.

— И все-таки?

— Да зачем вам это все? — не выдержала Нюта.

— Информация, детка, — Груня легонько сжала ее руку и отпустила. — Так остались или нет?

«Выучи наизусть, — просил Славик. — Просто выучи. Мне так будет спокойнее. Адрес, название, индекс, номер. Это же не сложно!»

И она выучила. Может, для того, чтобы продиктовать Груне, пока она жадно записывает мудреное название улицы в далеком Берлине и еще более непроизносимое в далеком Стамбуле, приправленные цифрами, засевшими в памяти вместо молитвы или, например, кода от домофона.

— Довольны? — спросила Нюта, чувствуя, что на спине у нее выступил пот.

— Более чем, — ответила Груня, не отрываясь от записей. — Все, поезжай домой, ты молодец.

Кажется, больше Нюта не была ей интересна. Оставалось хмыкнуть и выкатиться вон из роскошной квартиры в роскошную парадную, на роскошном лифте через роскошный холл прямо в свою жалкую жизнь.

Двенадцать

Кеша не отвечал на звонки. Нюта звонила ему с утра до обеда. И потом, пока унимала тревогу суетливой уборкой, продолжала звонить каждый час. Сначала абонент не поднимал трубку, а после и вообще пропал из сети.

«Дозвонилась?» — спросила Тая в пятый раз, а Нюта отправила ей пятый грустный смайлик.

Она уже вытерла всю пыль на шкафах, отдраила раковину в ванной и мойку на кухне, перемыла всю посуду, особенно чашки с налетом от чайной взвеси. Залила унитаз средством с запахом «Сибирской свежести», а потом им же оттерла душевую. От холодной воды заломило руки, так что Нюта перешла в спальню. Поменяла постельное белье, разложила по местам подушки, перебрала одежду и развесила ее по плечикам.

Кеша ответил, когда Нюта расставляла по поддону остатки фиалок, старательно не позволяя себе завыть от тоски прямо в их бархатные листья.

— Ты чего трезвонишь? — недовольно спросил Кеша.

— Ты почему трубку не берешь?

— А должен?

С языка почти сорвался иронично-злобный ответ, но к Кеше она шла с просьбой, так что заходить было лучше не с ноги.

— Я просто заволновалась, куда ты делся, — миролюбиво проговорила она. — Слушай, надо увидеться и поговорить.

Кеша задумался.

— Не выйдет. Я уехал.

— Куда? — Сердце сделало скачок и застряло в горле. — Кеша, ты где сейчас?

— А тебе-то что?

— Кеш, мне очень надо с тобой встретиться. — И зачастила, пока он не повесил трубку: — Ты не бойся, с меня сняли все подозрения, даже домашний арест. И в институт мне можно вернуться. Я тебе не наврежу, короче.

— А я и не боюсь, — ответил Кеша, но уточнил: — Прям закрыли, да? А почему?

Кажется, про Радионова он не знал. Нюта набралась сил и спросила:

— Кеш, а ты давно уехал? Новостей не слышал, да?

— Да вот как подчистил хвосты, так и взял отгулов. А что?

Нюта сглотнула.

— Что такое, Нют?

— Кеш, Глеб Павлович погиб в СИЗО. Я думала, ты знаешь.

Он откашлялся подозрительно громко, шмыгнул носом. Нюта слушала его копошение, а связь была как назло хорошей, будто он рядом стоит и пытается не заплакать при ней.

— Ясно, — наконец сказал он. — Делом времени, конечно, было. Прощания в институте не устроят, да?

— Не-а. Но я была в морге. И попрощалась. За нас.

— Ты молодец. — Помолчал, но все-таки спросил: — И как он? Сильно изуродовали, сволочи?

Черные пятна обморожения сливаются с пятнами гематом, скрюченные морозом пальцы скребут простынь, которой тело прикрыто от греха подальше.

— Нет, не сильно, — соврала Нюта. — Он просто был уже старый. И больной. Сердце не выдержало такой стресс.

— Врешь, — отозвался Кеша. — Ладно. Неважно уже. Значит, тебе надо увидеться?

— Да. Очень надо.

— Ну приезжай, — легко разрешил Кеша, словно бы она постоянно к нему ездила. — Я у деда на даче за городом. Поселок Загорянка, час на электричке от Ярославского вокзала. Они ходят до сих пор, но холод в них собачий, одевайся теплее.

— Только я не одна, Кеш, я друзей возьму, можно?

Назвать так Таю и других из «Оттепели» получилось как-то само собой, хотя никакими друзьями они не были, конечно. Дружба — это пить пивас по пятницам и обсуждать работу. А планировать взрыв в оранжерее — какая-то другая степень близости. Ей, наверное, просто не нашлось описания в языке до зимовья, а теперь такие слова запрещены.

— Дров много, а колоть некому, так что бери друзей, — Кеша даже рассмеялся. — Что той жизни осталось, да?

Он говорил быстро и чуть проглатывал окончания, словно пьяный. А может, это перманентный страх его парализовывал потихоньку, как последствия инсульта. Или правда инсульт, кто его разберет?

— Мы приедем, Кеш. Сегодня пятница, завтра с утра и рванем. Когда там первая электричка?

Кеша задумался:

— Не, в первой совсем дубака дадите. Давайте на той, что в одиннадцать двадцать. К началу первого буду вас на станции ждать.

Ярославский вокзал, к которому Нюта добралась за пятнадцать минут до отправления электрички, больше напоминал ледяной склеп, чем транспортный узел, которым гордо был назван на экране, размещенном на боку остановки. Корка инея покрыла все узоры и арочки фасада, снег плотно утрамбовался на широких подоконниках. С карнизов вниз свисали сосульки, часть широких окон заколотили, а другая — обледенела. Площадь так вообще стала похожа на лабиринт, Нюта прошла по узкой тропинке между двумя сугробами и оказалась на пятачке у линии касс.

— Нюта! — от колонны отделилась фигурка Вити, напрочь укутанная в вязаный шарф всевозможных цветов — от желтого к фиолетовому и обратно.

От него тут же испуганно отпрыгнула женщина в серой куртке с серым же капюшоном. Только что не перекрестилась. Витя проводил ее удивленным взглядом.

— Я что-то пропустил? — спросил он подошедшую Нюту. — За ночь успели запретить цветные нитки?

— Да кто ж их знает, может, и успели. Привет!

Вместо ответного приветствия Витя распахнул руки и обнял ее. От неожиданности Нюта замерла, словно вообще никогда не обнималась.

— Тая рассказала про твоего научрука, — зашептал Витя ей в щеку. — Не знаю, как ты вывозишь, но вывози дальше, пожалуйста.

Нюта покивала в ответ, и Витя ее отпустил.

— Сопли распускаете, граждане хорошие? А разрешение имеется?

Нюта испуганно вскинулась, но Витя смотрел за ее плечо и улыбался.

— Ты ж не по форме сегодня, Шур, чего быкуешь?

Шурик и правда сменил шмотки холодовика на спортивный пухан и дутые ботинки и выглядел теперь как типичный рыбак, влюбленный в высверливание лунок. Влада, впрочем, не стала подыгрывать. У типичной жены рыбака, готовой разделывать хилый улов на съеденье коту, не бывает приталенных дубленок и роскошного пухового платка.

— Не замерзли? — спросила она, выдыхая пар. — Сегодня обещают мороз и солнце.

— День чудесный, ага, — поддакнул Витя. — Таю вызванивать будем или подождем?

— Уже дождались, — улыбнулась Нюта.

Тая выскочила из автобуса и тут же побежала к ним по пешеходному переходу. Волосы выбились из-под шапки и блестели, как медная проволока, подернутая инеем, — солнце и правда выглянуло краешком из-за тучи.

— Билеты взяли? — спросила Тая.

Щеки у нее раскраснелись от бега. Нюта с усилием отвела взгляд и повернулась к кассе. Аппараты для печати билетов не выдержали холодов, так что на вокзалы вернулись уставшие тетушки, запертые в кассовых будках.

— Электричка до Монина отправляется через десять минут, — сообщила по громкоговорителю одна из таких тетушек. К ней Нюта и постучалась в прикрытое заслонкой окошко, заслонка нехотя отодвинулась.

— Пять билетов до Загорянки, — попросила Нюта в образовавшуюся щелочку.

Тетушка бросила на нее быстрый взгляд.

— Разрешение предъявите, — ответила она, приблизившись к щелочке.

При использовании пригородных электричек разрешение на выезд из города не требовалось, Нюта уточнила это в официальном боте информирования граждан.

— Мы же из транспортной зоны не выезжаем, — попробовала возмутиться она, но тетушка поджала сухие губы:

— Группы от трех человек подлежат дополнительному контролю.

И жахнула заслонкой.

За спиной у Нюты чертыхнулся Витя. Это был ее промах. Нужно было расспросить бота внимательней. Но использовать его было физически противно. От канцелярских формулировок тошнило, а бесконечные ограничения вызывали панику. Допаниковалась. Всего-то нужно было разделиться на две группы подобающего состава.

— Посторонись, малышня, — пробасил Шурка и впечатал раскрытое удостоверение холодовика в стекло, отделяющее кассовую кабинку от улицы. — Слышь, мышь, — гаркнул он так, что щелочка не понадобилась. — Пять билетов нам. И скоренько.

Тетка слеповато вчиталась в продемонстрированный ей разворот, сравнила фотографию Шурика с оригиналом, посуровела и выбила им пять бумажек с единственным уточнением:

— Вам туда-обратно?

— А то ж, — кивнул Шурик и спрятал удостоверение в карман.

Билеты он сгреб из окошка выдачи и раздал остальным. Нюта только губу закусила от досады, но спорить не стала. С чем тут поспоришь? Без удостоверения хрен им был бы, а не билеты. Раньше думать надо было, а теперь уже не до отвращения к средствам, которые Шурка так легко использует.

— Нам на одиннадцатую платформу, — сообщил Витя, вглядываясь в табло над дверями вокзала.

Само табло нервно помигивало цифрами и буквами, но стоически выдерживало мороз. Не то что сама Нюта — у нее уже замерзли пальцы ног и бедра стало жечь, несмотря на термоколготки и спортивные штаны из футера.

Они гуськом прошли через турникеты. Платформы расходились в обе стороны, одиннадцатая оказалась крайней справа, туда стекались малочисленные пассажиры. Перрон успели очистить от ночного снега, и теперь он горбился ледяными наростами. Никаких реагентов или песка. Бабушка, идущая впереди, неловко взмахнула руками, но не упала, зато ругнулась трехэтажно.

— Только не навернись, — попросил Шурка Владу, та молча схватила его за локоть.

Витя вытянул обе руки перед собой. Тая презрительно фыркнула:

— Без сопливых.

А Нюта решила не отказываться, ноги так и норовили расползтись. От Вити пахло сладким чаем и ванильными пончиками. И смотрел он перед собой со спокойным интересом, словно бы они правда отправлялись на загородный отдых по случаю выходных.

— Ты чего? — спросил он, почувствовав, что Нюта его разглядывает.

Она отвела глаза, сказала смущенно:

— Удивляюсь, какой ты… нормальный.

— Ну… — протянул Витя, помогая ей взобраться по обледенелой подножке в вагон. — Мир окончательно крышей поехал, оставаться нормальным — мой способ миру этому навалять.

Они успели занять два ряда свободных сидений друг перед другом, когда механический голос в динамиках пробурчал что-то неразборчивое, поезд со скрипом дернулся и начал движение. Перрон нехотя поплыл за окном, словно бы успел к нему примерзнуть.

— Холодина — треш, — заметил Шура, вытянул губы и выдохнул облако пара. — Пока доедем, отморозимся напрочь.

— Ну как-то же люди ездят, — Влада прижалась к нему и даже голову устроила на плечо. — Вот и мы поедем.

— Я вчера попытался найти информацию про пригородные электрички, — сказал Витя, вытягивая ноги в проход между сиденьями. — Отопление в них отключили еще раньше, чем зимовье началось. Официальная версия — в целях экономии. Но вроде бы так хотели нормировать отток рабочей силы из области в центр. Типа, сделать проезд дорогим и невыносимым.

— Идеальная стратегия, — заметила Тая, она пыталась продышать себе проталину в замороженном окне.

— В целом да. Ну а как зимовье началось, начались сбои в движении. И от холода, и от отсутствия комплектующих для поездов. Короче, не самый популярный вид транспорта, как вы можете заметить.

Нюта огляделась, кроме них, в вагоне находился один только мужчина в мохнатой шубе. Он завалился поперек трех сидений и лежал теперь, словно в плацкарте.

— Берет от жизни все, — хохотнул Шурка.

Они отъехали от вокзала, миновали ряд серых многоэтажек и технических зданий с высокими трубами котельных. А после пространство вагона будто расширилось. За окнами раскинулось белоснежное полотно — это поезд набрал скорость, и снег начал сползать с крыши, заметая окна. Солнце пробивалось через стекло, Нюта пересела поближе и глянула в проталину наружу. Параллельные рельсы блестели, как отполированные, черные стволы деревьев отделял от них снежный вал, нетронутый, словно в лучших традициях сохранения снежного покрова. Длинные тени расчерчивали лесополосу, делая ее похожей на шахматную доску. Отвыкший от стремительного движения транспорта мозг тут же потерял способность концентрировать зрение. Нюта зажмурилась и отвернулась. Двери в вагон как раз с лязгом раздвинулись.

— Граждане пассажиры, — объявил вошедший мужчина в камуфляжной куртке. — Если вдруг кому надо, то вы не стесняйтесь, организуем, — и медленно пошел через вагон.

Тая округлила глаза и уставилась на него. Витя тоже поглядывал с интересом, больше, впрочем, увлеченный своим вязаньем, чем мужиком, поравнявшимся с их сиденьями.

— Эй, уважаемый, а если нам надо? — спросил Шурка, подзывая мужика поближе.

— Прям всем? — уточнил тот, сбрасывая капюшон. — А платить чем будете?

Шурка лениво потянулся и достал удостоверение.

— А ты товар покажи… — начал Шурка, но мужик уже рванул по проходу и скрылся в соседнем вагоне.

— Я больше никуда с тобой не поеду, — процедила Тая.

— Это что вообще было-то? — Нюта наблюдала за ними, как за сценой фильма, вырванной из основного сюжета. — Ничего не поняла.

— Это был барыга, — объяснила Влада. — В начале зимовья закупились карманными грелками и продают по оверпрайсу теперь. Ну, раньше продавали. А теперь у них натуральный обмен, то на консервы, то на одежду. У кого что найдется.

— Просто грелки? — не поверила Нюта.

— Не просто грелки, а несертифицированные средства изменения температур, — весомо заметил Шурка.

Тая пихнула его коленкой.

— Люди спасаются как могут, а ты тут корочкой машешь.

— Наживаются люди как могут, — Шурка добродушно пихнул ее в ответ. — А еще эти грелки чаще всего кустарные. Знаешь, какая статистика ожогов от них? Закачаешься.

— А я бы купил, — задумчиво проговорил Витя, аккуратно сложил вязанье и рванул за мужиком в соседний вагон.

Нюта проводила его взглядом. Электричка мерно покачивалась, то разгоняясь, то тормозя у пустынных станций. Людей на перронах почти не было, а те редкие пассажиры, что все-таки заходили в вагон, были похожи на кули перемерзшей одежды. Сами же станции выглядели заброшенными, снег на них не чистили, даже плакаты, развешанные по столбам, измочалились от ветра и снега. На них с трудом можно было разобрать бодрые «Зимовье — наша основа», «Вместе сохраним покров!» и «Тепло в сердце, а на улице зима!»

Чем дальше электричка оказывалась от города, тем заснеженней становился мир вокруг. Небо сливалось с линией сугробов, морозный туман поднимался от замерзшей полоски реки.

— Скоро приедем, — заметила Влада. — Я была здесь один раз. Правда, еще до зимовья. Вот речка и поле, а потом лесополоса еще одна, дальше уже станция.

— Блин, а Витька до сих пор за мужиком гонится, — озабоченно проговорила Тая, но Витя как раз появился в дверях вагона.

В руках он нес подарочный пакет и был крайне горд своей ношей.

— Мужика Стасом зовут, — сообщил он, усаживаясь на место. — Он сначала не хотел мне ничего продавать, но я сказал, что Шурка не при исполнении и вообще дурак. Короче, закупился по полной. Пять пар каталитических грелок, пять пар химических. И одну электрическую другу твоему подарим, Нют. Нельзя же с пустыми руками.

Он распахнул пакет, демонстрируя тонкие пачки грелок, упакованных в целлофан.

— И чем ты за это богатство расплатился? — спросила Тая, вскрывая одну из упаковок.

— Бабушкины часики отдал, — отмахнулся Витя, раздавая грелки остальным. — Стас этот сначала не поверил, что они золотые, а потом солнце выглянуло как раз, они так заблестели, что мы сразу по рукам ударили.

— Ты отдал золотые часы за грелки? — уточнила Влада.

— Ну да, — Витя улыбался во весь рот. — Бабушка всегда беспокоилась, что я замерзну и от пневмонии умру. Она бы обрадовалась грелкам, короче, — поставил пакет себе в ноги и снова взялся за вязанье.

Нюта отвернулась обратно к окну. Выданная ей пара грелок не помещалась в карманы пуховика, и Нюта просто держала их в руках. Тепло от них расползалось по телу. Очень хотелось заплакать, но электричка добралась до очередной остановки, и металлический голос в динамике сообщил, что следующая — Загорянка.

Кеша ждал их внизу лестницы, ведущей с перрона. Высокий и сутулый, он почти полностью утонул в лохматом тулупе. Нюта поспешила к нему, оскальзываясь на обледеневших ступеньках.

— Кеша! — крикнула она, махнула рукой с зажатой в кулаке грелкой.

Тот замахал в ответ — движения, скованные тулупом, были медленными и тяжелыми. Из рукава выглянуло тощее запястье.

— А он всегда похож на глиста, которого медведь сожрал? — хохотнул Шурик, но получил тычок локтем от Влады и дальше шел молча.

— Привет, — Нюта встала напротив Кеши и попыталась улыбнуться, но мороз за городом был совсем уж кусачим, зато и солнце светило ярко. — Вот это дубак здесь!

Лицо Кеши, узкое и бледное, терялось в меховом капюшоне, но смотрел он на удивление весело.

— Ничего, через ледник проберемся, а в доме уже натоплено. — И повернулся к остальным: — У меня тут дедов дом старый, пойдемте скорее, там уже познакомимся.

Тая согласно закивала. Ее пуховик на фоне гигантского тулупа смотрелся осенней ветровкой. Кеша неодобрительно покачал головой и пошел по узкой тропинке от станции к ряду домов, начинающемуся за дорогой. Большинство из них выглядели покинутыми: крыши покосились от тяжести снега, заборы утонули в сугробах. Редкий дым поднимался из труб в глубине поселка.

— Отсюда все уехали? — спросил Витя, разглядывая обледенелый фасад одного из домов.

— Да, в основном, — кивнул Кеша, не оборачиваясь. — Многие еще до объявления зимовья, когда стало понятно, что тепло уже не станет.

Их шаги утопали, и звук стал почти глухим. Нюта ступила чуть в сторону от тропинки и провалилась. Шурка выдернул ее раньше, чем в ботинок насыпался рыхлый снег.

— Скоро будет мостик, — предупредил Кеша. — А потом еще пять минут.

Под ногами и правда заскрипели доски. Река под ними замерзла и завьюжилась, так что была почти неразличима.

Дом Кеши стоял на краю поселка, окруженный соснами. Старый и деревянный, он оброс сосульками, что свисали с его покатой крыши. Зато из трубы шел дымок. И пахло костром, и снег во дворе был расчищен. Так что Нюта отряхнула ботинки и с удивлением поняла, что чувствует себя вполне сносно. Словно бы они приехали на шашлыки посреди новогодних праздников. И скоро затопят баню.

— Входите быстрее, — позвал Кеша, распахивая тяжелую дверь. — Пока холода не напустили.

Внутри было тесновато, но уютно. Нюта стянула ботинки, бросила куртку на вешалку и перешла в комнату, чтобы освободить место остальным. Тая перехватила ее на пороге.

— Ты в порядке? — спросила она одними губами.

Нюта мягко высвободилась. Честного ответа на этот вопрос не существовало. Для него надо было бы вспомнить, что значит «в порядке». Существует ли оно теперь? Возможно ли к нему приблизиться?

— Не переживай, — попросила Нюта. — Я справляюсь.

Тая поджала губы, но кивнула. Прошла босиком по дощатому полу и уселась на диван с цветочной обивкой. Старые обои тоже были в цветочек, достаточно облезлый, но какой-то домашний. В углу трещала маленькая буржуйка, Шурка уже уселся перед ней на корточки. Влада стояла над ним и задумчиво гладила его бритую голову.

— Дед называл дом бункером, мол, будет где конец света пережить, — усмехнулся Кеша, вылезая из тулупа.

— А где дедушка сейчас? — спросила Нюта, с удовольствием чувствуя, как согреваются ноги.

— Умер в ковид, — ответил Кеша. — Сначала бабушка, потом он.

— Ой, — только и нашлась Нюта, но Кеша отмахнулся. — Извини, я не знала.

— Так даже лучше, они оба зиму ненавидели. Лишь рассадами и жили, пока снег не сойдет. — Кеша взял узкое полено из кучи, сваленной около буржуйки. — Кинешь в огонь? — предложил он Шурке.

Тот взял полено, протянул свободную ладонь и представился:

— Шура, а это моя жена Владка. Вон там, — он махнул поленом в сторону Таи, — наша звезда звездецкая Таисия, вон тот чудик с вязаньем — Витя.

Витя успел занять кресло и тихонько распутывал нитки в клубке.

— Ага, Нютины друзья, короче, — заключил Кеша. — Ну вы грейтесь, я пока цикорий заварю.

— Погоди! — подала голос Тая. — Я чаю привезла. — И объяснила остальным: — Что мы, зря к Груне вчера мотались? Пополнила запасы.

И скрылась вслед за Кешей в соседней комнатке. Нюта подошла к окну, отдернула занавеску. Снаружи были только сосны и снег от дома до самого забора, достаточно высокого, чтобы невозможно было разглядеть, что творится во дворе.

— А ведь здесь правда можно затеряться, чтобы ни один холодовик не нашел, — сказала Нюта тихо, скорее самой себе, чем другим, но Влада ее услышала, встала позади, вздохнула тяжело.

— К сожалению, это только кажется. Может, камеры в городе и выходят из строя из-за мороза. Но все равно мы под колпаком. Слишком близко к центру.

— А если совсем в глушь уехать? В Карелию, например. Или в Сибирь?..

— То сдохнешь там от холода, — откликнулся Шурка. — Но зато на свободе, тут не спорю.

— А вы новости читали? — спросил Кеша, внося в комнату гигантский эмалированный чайник с потрескавшейся розой на боку.

— Какие именно? — уточнила Влада, давая ему пройти.

— Ну точно не официальные, — Кеша поставил чайник на буржуйку. — Сейчас стол накрою, и будем чай пить. Тая ваша правда звезда, я такой заварки с начала зимовья не видел.

— Так что за новости? — с нажимом спросила Нюта.

От повисшего напряжения ей снова стало зябко, пусть Кеша и улыбался расслабленно. Он вообще походил на блаженного — расставлял по столу чашки из старого сервиза и, кажется, напевал под нос.

— Кеша!.. Что за новости? — Нюта взяла его за плечо и легонько тряхнула.

— Цветочный мститель снова объявился! — торжественно ответил Кеша. — Ночью, на парковке какого-то морга. Все на ушах стоят, пытаются догадаться, кого там замучили. Но мы-то знаем, да?

И подмигнул Нюте, словно бы они были заговорщики и их шалость удалась. Нюта попятилась, споткнулась о Шурку и упала бы, если бы ее не подхватила возникшая за спиной Тая.

— Тихо, тихо, — зашептала она. — Ну конечно, мститель должен был память Радионова почтить. Странно было бы, если нет. Я об этом еще вчера подумала, а он вон как быстро. Молодец.

Нюта позволила обнять себя и даже по спине погладить, вот только прикосновения больше не прогоняли холод. Слишком зверским он стал, слишком быстро заполнял своими клубами холодной изморози все пустоты, что оставил после себя Глеб Палыч. Чайник на буржуйке вздохнул, как живой. И все засуетились, собираясь у стола, только Тая продолжала обнимать Нюту и шептала что-то так тихо, что было не разобрать слов. Да и не важны были слова, а вот ее губы у Нютиного уха — важны.

— Ну что? — спросил Шурка, поднимая чашку. — Выпьем за вашего Радионова запрещенного чайку?

— Если поминать, то по-человечески, — покачал головой Кеша. — Я сейчас.

И проворно выбежал из комнаты.

— Забавный, — заметила Тая, выпуская Нюту из рук. — Вы давно дружите?

— Вообще не дружим, — улыбнулась та. — Раньше он меня боялся, а я его презирала.

На кухне хлопнула дверь, и потянуло холодом.

— А потом что изменилось? — спросил Витя из своего кресла.

— А потом Радионова арестовали, и Кеша оказался самым смелым из нас, — признала Нюта. — Кеш! — крикнула она в сторону кухни. — Тебе помощь нужна?

Но Кеша уже вернулся, неся в руках трехлитровую банку с бордовой жидкостью.

— В погребе, конечно, дубак, но наливка дедова стоит как при нем! Шур, достань из серванта рюмки.

Вместе с Владой они расставили рюмки, предварительно выдув пыль. Кеша аккуратно разлил наливку и выдал каждому, даже Вите, который энтузиазмом не горел.

— Ну, за Глеб Палыча, — с чувством произнес Кеша. — Он бы, конечно, рад был, что в его честь нарциссы из снега повылазили, но другу вашему, который сейчас в морозилке сидит, это аукнется, к гадалке не ходи!

И залпом выпил рюмку до дна. Зажмурился, хекнул, даже рукавом свитера занюхал, пока остальные пялились на него, как на инопланетянина.

— Что? — удивился он, когда проморгался. — Крепкая, сами попробуйте.

— Ты про какого друга говоришь? — осторожно уточнила Влада. — Нет у нас никаких друзей в морозильнике.

От выпитого Кеша мгновенно раскраснелся и стал симпатичным. У него даже прыщи прошли. Кажется, жизнь за городом шла ему на пользу. А может, тотальная безнадега, в которой не нашлось места привычной тревоге?

— Ой, да ладно, — он разулыбался. — Я что, дурак, что ли? Понятно, что за друзья у Нюты такие появились, да, Синицына? — И даже подмигнул. — Вы из «Оттепели». Приехали, небось, за наработками Глеб Палыча. Так я вам их с удовольствием отдам, мне-то они зачем? Я все равно ничегошеньки не понял, сложно это все для меня, не мой профиль, вон Нюта точно разберется. Она у Радионова не зря в фаворе ходила…

Он все говорил и говорил, а Нюта крутила рюмку между пальцами. Обманывать Кешу не входило в ее планы, но и легкость, с которой он признал в них мамкиных революционеров, пугала.

— Вы чего застыли-то? — спросил Кеша. — Пейте! Здорово, что вы приехали. Я тут один уже со стариками своими мертвыми разговоры веду. Самому страшно. А так живые люди, еще и отчаянные. Мне подходит.

Шурка выпил первым, за ним Тая и Витя. Нюта попробовала наливку языком — терпкая и сладкая, упоительно вишневая. Пить ее было как целоваться, набрав полный рот спелых ягод.

— Вкуснотища, — заявил Шурка и забрал у Влады рюмку, в которую она задумчиво смотрела. — У тебя все равно гастрит, нечего. — И выпил за нее.

Тринадцать

Коробка с материалами Радионова оказалась достаточно компактной и пряталась под большой деревянной кроватью, что стояла в боковой комнате. Кеша привел туда Нюту за руку, пока остальные разливали чай и раскладывали по блюдцам засахаренные дольки лимона, настолько старые, что их можно было считать окаменелостями.

Нюта потопталась по потрепанному ковру с восточным узором, который Кешин дед, вероятно, купил еще до развала Союза. Края у ковра местами обтрепались, но цветные завитушки все еще гипнотизировали. Хоть ложись на него, вдыхай пыль и придумывай, что за чудища смотрят на тебя через окошко ковра. Сам Кеша встал на ковер коленками и долго копался под кроватью.

— Я подальше задвинул, — объяснил он, протягивая Нюте коробку. — Это тупо, знаю. При обыске кровать бы первым делом перевернули. Но так спокойней.

— Все ты правильно сделал, Кеш. И с коробкой. И вообще.

Он вытер нос рукавом свитера, кивнул куда-то в сторону и поспешил на смех — это Шурка басил очередную историю, а Витя хохотал так заливисто, словно бы ничего не происходило, кроме его смеха.

Нюта прижала коробку к боку, огляделась — на стене висел рядок фотографий. Усатый мужчина в пальто с меховым воротником держит в руках кулек, рядом с ними — улыбающаяся кругленькая женщина в платке. Фото черно-белое. Дальше уже цветное — мальчик-подросток обнимает мохнатую собаку, на фоне дачный двор и стволы сосен. И еще: уже совсем взрослый парень сидит за столом с постаревшим усатым мужчиной и все такой же кругленькой женщиной. А потом они же, но с новым младенчиком на руках у темноволосой девушки с серьезным лицом. И все здесь, в этом доме. На фоне узнавались деревянные стены, буржуйка и обои в цветочек. Нюта провела пальцем по ним всем единым мазком. И вышла из комнаты.

— Нет, ну я правда так думаю! — вещал Шурка, покачиваясь на двух ножках стула. — Если мститель и есть, то он должен с партийцами быть связан. Ну сами покумекайте, такие технологии тупо недоступны никому, кроме них.

— Ну и зачем партийцу нарциссы высаживать? — поинтересовалась Влада. Она перебралась на диван и сидела там, поджав ноги.

— Типа, саботаж! — Задумался и выдал еще одну гипотезу: — Или он так подсиживает кого-нибудь. Лысина, например.

Пока Шурка сам хохотал над своей теорией, Нюта присела у буржуйки. Волна тепла тут же укутала тело, как пуховое одеяло.

— Звучит, конечно, хорошо, но одними техническими ресурсами тут не обойтись, — задумчиво сказала она. — Думаю, это все-таки кто-то из наших. Биологов.

— Это ты сейчас сама признаёшься? Или Радионова раскрываешь? — гоготнул Шурка.

Нюта только плечом повела.

— Не из нашего института, мы в такое правда не то чтобы можем. Но где-то кто-нибудь, может быть… Дополнительные питательные оболочки на луковицах, гелевые мешочки, я не знаю. Вариантов много, один точно должен оказаться рабочим.

Тая все это время сидела за столом и рассматривала на просвет наливку в рюмке. Сколько этих самых рюмок она уже выпила, Нюта не считала, но уровень жидкости в банке значительно просел.

— А мне бы хотелось, чтобы никакого мстителя не было, — наконец сказала Тая, делая еще один глоток. — Пусть все эти нарциссы окажутся чудом.

— Чудом? — переспросила Влада.

— Ну да, — Тая улыбнулась, оголив сколотый зуб. — Просто знаком, что весна неизбежна. В какой бы жопе мы ни очутились, как бы сильно ни отчаялись, каким бы непостижимым ни казался весь этот пиздец. Весна неизбежна — это правило жизни, утритесь, хреновы старики.

Влада запрокинула голову на спинку дивана и блаженно прикрыла глаза.

— Звучит хорошо, — согласилась она. — Но почему тогда нарциссы растут только там, где были убиты несогласные с режимом? Я читала, что первый раз они появились у здания партии еще до того, как официально зимовье объявили. Там каких-то девчонок запинали. А они всего лишь с плакатом вышли. Какое же тут чудо?

— Это просто, — ответила Тая, и улыбка исчезла с ее лица. — За чудо все равно приходится платить кровью. Даже если это чудо — неизбежность весны.

В ее голосе звучало столько глухой ярости, что Нюта отвернулась к огню. Треск дерева звучал куда менее тревожно.

— Вот и мне кажется: если мститель есть, то он из родственников погибших, не иначе, — мягко ответила Влада, словно скругляя угол. — Такие чудеса делаются только из любви, из нее созидают, даже через боль. А из ярости рушат. И все.

— Очень это все красиво, — подвел итог Шурик. — Но нам еще в город возвращаться, а темнеть начинает.

За окном и правда посерело. Солнце скрылось за деревьями, поднялся ветер и принялся подвывать в ставнях. Нюта представила, как холод проникнет под куртку, когда она выйдет из натопленного дома, и ей захотелось лечь у буржуйки и остаться лежать, пока зимовье не закончится. Или пока не закончится она сама.

— А может, останетесь ночевать? — предложил Кеша.

Он стоял в дверях кухни и комкал в пальцах вафельное полотенце.

— Я вчера борща наварил. Все из консервов, конечно. Бабушка крутила каждую осень помидоры, перцы, зажарку всякую. Даже тушенку научилась закатывать. А я теперь подъедаю. Не фонтан, но лучше, чем по карточкам отовариваться… Вот как раз поставил разогреться.

Он мог больше ничего не говорить. С кухни как раз потянуло вареными овощами и мясом. Да так, что у Нюты тут же свело живот.

— А еще баньку можем затопить, — предложил последний аргумент Кеша, словно бы они сомневались.

Но они не сомневались.

Вечер окончательно сгустился, пока они расправлялись с борщом — абсолютно настоящим, домашним, ароматным борщом, за который и душу не стыдно было бы продать, но Кеша ничего не попросил взамен, только подливал гущу в тарелки и смущенно бормотал, мол, наварил зачем-то пятилитровую кастрюлю, думал, придется выливать.

— Я сейчас лопну, — взмолился Шурка, подчистив третью добавку. — Дышать не могу.

Влада похлопала его по плечу и подвинула свою тарелку, к еде она почти не притронулась.

— Может, доешь мое?

— Давай, — мученически вздохнул Шурка и принялся доедать. — Не выбрасывать же.

Нюта облизнула ложку. Свекла, пусть и консервированная, сохранила сладость, не хватало только ложки сметаны. Но это было совсем уж из разряда фантастики.

— Кеш, спасибо тебе, — с чувством сказала Нюта, потянулась и накрыла его ладонь своей.

Тот посидел, разглядывая сплетенные пальцы.

— Да мне в радость. Пойдемте баньку топить?

Банька оказалась невысоким зданием из серых бревен, покрытых изморозью. Она стояла в глубине участка, спрятавшись за соснами. Кеша раскидал снег с тропинки, оперся на лопату и задумчиво окинул взглядом полупустую дровницу. Гладкие и легкие поленья лежали в ней, словно на полке в супермаркете.

— У тебя как в музее, — заметил Витя, обходя дровницу кругом. — Или просто — как до зимовья.

— Это все дед, — Кеша наклонился и поднял со снега старую жестяную коробку в потеках ржавчины. — Тут он хранил спички и бумагу для розжига, а теперь я тоже храню.

Пока Кеша руководил отборкой поленьев, Нюта приоткрыла дверь бани. Внутри пахло деревом и сыростью. На длинной лавке лежал перевернутый ковшик, а под лавкой валялись довольно-таки свежие еловые веники.

— Кажется, я никогда не парилась в такой бане, — Тая возникла за спиной, положила подбородок Нюте на плечо, защекотала ей нос своими волосами. — Когда папа таскал нас на горнолыжки, там чаще сауна была. Или хамам. А чтобы прям баня…

— Опыт не самый простой, — ответила Нюта, стараясь придать голосу легкость. — Будет душно, горячо, и, возможно, Шурка выдаст тебе веником по заднице, чтобы ты его не задирала.

— Пусть попробует! — захохотала Тая, оттолкнулась и побежала по снегу в сторону дома, крикнула на бегу: — Надо еще чая заварить!

Нюта прикрыла дверь бани, села на лавочку под навесом. Шурка успел сбросить куртку и теперь колол поленья на тонкие деревянные клинышки, которые собирал Витя и складывал перед Кешей, чтобы тот связал щепки бечевкой. От их командной работы хотелось то ли рассмеяться, то ли поплакать. Но Нюта выбрала просто сидеть и дышать морозом.

— Сейчас затопим, — пообещал Кеша. — И все согреемся.

Он сгреб щепу и понес внутрь, Нюта пошла за ним. Металлическая печь была обшарпанной, но все еще надежной. Кеша сложил в ее нутро тонкие полоски дерева, поднес спичку, и пламя жадно затрещало, разгораясь.

— Красота какая, — выдохнул Витя, присаживаясь на лавку. — Можно представить, что никакого зимовья и нет…

— Ну, в печке его точно нет, — подтвердил Кеша и подложил первое полено. — Только воды больше принести надо, и останется ждать. Дров много, быстро растопится.

Колодец на участке замерз, а вот колонка у дороги еще работала. Шурик ушел за водой, пока остальные грелись в предбаннике. Жар быстро потянулся из печи, наполняя всю баню живым теплом. Витя первым снял куртку и осоловело моргал, поглядывая по сторонам.

— Тебя не унесет, дорогуша? — заботливо уточнила Влада — она еще куталась в платок, но щеки уже покраснели.

— Пусть несет, — отмахнулся Витя.

Нюта принесла из дома простыни, Кеша махнул рукой — поищи у бабушки в шифоньере. Узкий шкаф стоял в комнате с фотографиями. Чистая ткань, пахнущая одновременно и старостью, и чистотой, хранилась стопками, переложенными веточками лаванды. Нюта растерла одну в пальцах. Сухой запах разнесся по комнате, хотелось завернуться в него и сидеть, слегка раскачиваясь. Но ее ждали в бане. Нюта прижалась к стопке щекой и пошла через дом и двор, неся с собой лавандовый дух. Он еще сильнее раскрылся от тепла.

— О-фи-ге-еть, — протянула Тая, делая глубокий вдох. — Кеша-а-а-а, ты что за рай тут ото всех прячешь?

— Да это не я. — Похоже, он засмущался. — Это старики мои постарались.

И заспешил в парную, проверять жар, неловко пряча лицо, чтобы никто не увидел, как заблестели у него глаза. Нюта проводила его с нежностью, которую, кажется, никогда прежде не испытывала. К Кеше так точно.

— Вы как хотите, а я начинаю раздеваться, — заявила Тая и потянула свитер через голову.

Нюта отвернулась раньше, чем она взялась за край футболки.

— Скоро можно будет париться, — подтвердил Кеша. — Там уже бревна трещат.

Дверь распахнулась, и в предбанник ввалился Шурка с двумя ведрами воды.

— Дым валит на весь поселок, — сказал он, затаскивая через порог еще два ведра. — Как думаете, хватит воды? Или сгонять? — Поразмышлял и сам себе ответил: — Пойду еще притащу…

Камни в печи начали издавать низкий рокочущий звук. Нюта приложила ладонь к стене, отделяющей их от парной. Бревна нагрелись так сильно, что обжигали пальцы.

— Ты чего сидишь? — дернула ее за локоть Тая. — Раздевайся.

Пришлось вылезать из свитера, водолазки и термоштанов. Кожа под ними успела вспотеть и стать влажной. Нюта осталась в майке и трусах. Глянула на остальных. Влада уже обернулась простыней и заколола волосы в пучок на макушке. Тая скакала на одной ноге и стягивала носок с другой. Нюта отвернулась, чтобы не пялиться на ее голую грудь.

В парной зашипели камни. Это Кеша выплеснул на них холодную воду из ковша. Пар быстро заполнил маленькую комнатку и потянулся в предбанник.

— Куда пар выпускаете? — завопил вернувшийся Шурка, увидел Таю с накинутой на плечи простыней и расплылся в улыбке. — О, это я вовремя зашел.

— Вот балда, — вздохнула Влада и пошла в парную.

Нюта за ней следом. Густой пар ударил ей в лицо волной жара. Нюта вытянула руку и нащупала скамейку.

— Чем выше, тем горячее, — подсказал Кеша, он уже разложил свое длинное тело на верхней полке.

Нюта переступила босыми ногами и улеглась внизу. Нагретые доски обжигали кожу, но это было приятно. Через пар Нюта видела, как остальные заходят в парную, топчутся, выбирая себе место.

— Как в печке, — с восторгом протянула Тая и села рядом с Нютой.

На ее лице выступили капельки пота. Хотелось смахнуть их пальцем. Или слизнуть языком. Нюта закрыла глаза. Вдохнула глубоко, выдохнула шумно. Через них пролез Шурка и уселся на самом горячем месте. Уперся руками в колени, вдохнул раскаленный воздух.

— Веником-то махаться будем?

Кеша послушно соскользнул с лавки и поднял потрепанный веник. Постучал им о стену, чтобы разогреть. И начал обмахиваться им, разгоняя вокруг себя горячие волны. Нюта прикрыла лицо руками, чтобы не жгло губы.

Витя оказался рядом с печкой и плеснул на камни воду. Пар мгновенно заполнил все щели. Горячий воздух стало тяжело вдыхать, но его жар прогревал до самых костей, и Нюта просто позволила ему это делать. Влада на соседней полке тихонько смеялась и осторожно водила еловыми ветками по своим ногам. Пар оседал водой на коже, смешивался с потом. Кудри Таи облепили ее, как водоросли. Она встала перед Кешей, распахнув руки, а тот гнал горячий воздух прямо на нее.

Говорить не было сил. Нюта закрыла глаза и думала только о дыхании. Своем, ребят, этой бани и этого пара. Все вокруг вдыхало раскаленный воздух и выдыхало с ним мороз, собравшийся внутри за дни зимовья. Тепло захватывало тело. И ничего, кроме этого, не существовало больше.

Жар спадал медленно. Перестали скрипеть камни и шипеть вода, опустился пар. Но верхняя полка все еще сохраняла тепло. Нюта свернулась на ней калачиком, накрылась с головой простыней. Через ткань она слышала, как тихо переговариваются ребята, как выходят из парной, как разливают там чай и пьют его. Тая возникла рядом, поставила рядом с Нютой чашку.

— Еще погреешься?

Нюта не стала отвечать, только крепче обняла себя за колени.

— Дай я хоть тебе простыню поменяю, — деловито предложила Тая.

Рывком сдернула мокрую ткань и сменила ее на сухую, пахнущую лавандой.

— Полежи со мной, — беззвучно попросила Нюта.

Но Тая услышала, забралась на деревянную полку и тоже легла. Дверь в парную приоткрылась, пропуская Владу. Нюта узнала ее по шагам.

— Не помешаю? — спросила она. — А то ребята в дом собрались, не хочу пока на мороз.

— Ложись, — разрешила Тая.

Из предбанника потихоньку исчезли звуки. Кажется, Нюта задремала. А когда проснулась, в парной стоял зябкий холод, а снаружи кого-то мучительно рвало. Нюта подскочила на лавке, запуталась в остывшей простыне, кое-как выбралась и выбежала наружу. Дверь бани была приоткрыта, в щель надуло снега, и тепло, наполнившее было тело, тут же истончилось. Нюта обхватила себя за плечи. Прислушалась.

— Да просто жарко очень было… Еще борщ этот, — слабо бормотала Влада.

— Ты не пьешь, не ешь толком, тебя тошнит от всего. Можем и дальше в дурака играть, конечно, — голос Таи звучал тревожно. — Или ты все же мне правду скажешь?

— Какую правду? — Влада попыталась придать голосу силы, но получилось плохо. — Ох, блядь… — И снова звук рвоты.

Нюта влезла в майку и штаны, засунула босые ноги в сапоги и выглянула наружу. Влада склонилась над сугробом, Тая стояла рядом и держала на ее плечах платок. Край опустился к самому снегу. Нюта шагнула ближе и подобрала его, чтобы не испачкался.

— Какой срок, Владка? — спросила Тая, когда ту перестало скручивать.

Свет из окна бани падал наискось, освещая край двора и стволы двух сосен. Сугробы поблескивали в остальной темноте. Ночь здесь оказалась густой и звездной. Влада подхватила пригоршню снега и утерла лицо.

— Девять недель, — сказала она, обернулась в платок и вернулась в баню.

Тая запрокинула голову и осталась стоять, разглядывая сосны.

— Ей в больницу надо, — тихо проговорила Нюта. — И чем скорее, тем лучше.

— Я знаю, — отозвалась Тая.

— А она знает?

Тая пожала плечами:

— Сейчас поймем.

Предбанник словно стал еще теснее. Влада забилась в угол, обхватила руками чашку и уставилась перед собой. Глаза у нее ввалились, а кожа стала бледной в синеву.

— Ничего мне не говорите, — предостерегающе сказала она. — Я без вас уже себя накрутила.

— Ты давно в курсе? — спросила Нюта, присаживаясь рядом.

Чай перезаварился и пах железом. На чашках сверху собралась жирная пленка. Пить его не хотелось, но нужно было чем-то себя занять. Нюта зажмурилась и сделала первый глоток. Горечь ее взбодрила.

— Месяца полтора как. Сначала подумала, что задержка от стресса. Потом — что витаминов не хватает. А потом нашла в аптечке старый тест и сделала для прикола. Ну, прикольно вышло, короче. Шурка не знает, если что.

— Почему ты ему не сказала? — спросила Тая, устраиваясь напротив них.

Она уже оделась, собрала волосы в хвост, словно не танцевала в пару и жаре еще час назад. Или два. Или, может, вечность, Нюта совсем потеряла счет времени этого дня.

— Он бы меня сразу в больницу потащил.

— И правильно бы сделал.

— Ты не понимаешь, — Влада заслонила лицо руками, и Нюте показалось, что так она прячет улыбку. — Он живой. Ребеночек. Я его чувствую, он растет себе потихоньку… А меня токсикозом хреначит. Все по-настоящему, короче.

— Влада-а-а, — протянула Нюта, — ты лучше меня знаешь, что это невозможно.

Влада посмотрела на нее сквозь растопыренные пальцы, спросила почти весело:

— А если чудо? Сама говорила, вдруг нарциссы — это чудо. Почему мой ребенок не может быть чудом?..

Тая не нашлась что ответить.

— Даже если так, — осторожно проговорила Нюта. — Если твой плод, — но перехватила отчаянный взгляд Влады и поправила саму себя: — Если твой ребенок правда развивается. Если нет никакой замерзшей беременности у тебя. То врачу показаться все равно нужно, понимаешь? Сделать УЗИ, посмотреть анализы… Сама говоришь, стресс есть, витаминов нет. Как без наблюдения?

Она говорила медленно и ровно, словно с маленькой. И Влада расслаблялась. Отодвинула от себя чашку, взяла Нютины руки в свои. Пальцы у нее были холодными.

— Ты правильно говоришь, Нют, — признала она. — Но где я возьму адекватного врача? Чтобы не на аборт меня тут же отправил, а взялся беременность вести… Я таких не знаю. А ты?

Нюта покачала головой. За дни зимовья не было ни одного официально подтвержденного случая успешной беременности, завершившейся рождением жизнеспособного младенца. Триста дней — ноль новорожденных. Шансов, что именно во Владе сейчас растет первый, было маловато.

— Я тоже не знаю, — подала голос Тая. — А вот Груня точно знает. Значит, мы пойдем к Груне.

Влада подобралась, у нее даже зрачки расширились.

— Ей можно довериться?

Тая дернула подбородком.

— Если не Груне, то вообще никому.

Влада помолчала, разглядывая узор древесины на столе. Подняла глаза:

— Хорошо. Завтра вернемся в город. И я готова пойти к врачу, которого Груня посоветует. Только Шурке ничего не говорите.

— Шурка тут и ни при чем, тело-то твое, — строго ответила Тая. — И вообще, холодает уже, давайте в дом возвращаться?

Они шли через сугробы по узенькой тропинке. Друг за другом, не расцепляя рук, как звенья одной цепочки. В доме горел свет, за занавесками ходили тени. Нюта слышала, как скрипит снег и как бьется сердце. Одно на них всех, скрепленных тайной, что трое, идущие из бани, могут оказаться четырьмя. Просто для этого должно случиться чудо. Если нарциссы возможны, то и чудо тоже. Нюте очень хотелось в это верить. На крыльце она остановилась. Тая увела Владу в дом. Там скрипели половицы и раздавались голоса. А Нюта все смотрела на звезды, что гроздями нависали над ее головой.

— Пусть получится, — попросила Нюта у ночного неба. — Нам очень нужно, чтобы получилось.

Четырнадцать

По домам они разъехались ближе к полудню. В электричке Нюта спала, привалившись к Тае, и ей снилось, что это не поезд едет по заснеженной траектории путей, а гигантский корабль идет через море и покачивается на волнах. Нюта боялась всматриваться в воду — там плавали мертвые рыбы, готовые утащить ее на дно. Она вздрагивала сквозь сон, но Тая ловила ее и не давала съехать с сиденья на пол вагона.

Они попрощались на вокзале. День был пасмурный, начал сыпать снег, задул ветер. Шурка хлопнул Нюту по плечу, подхватил Владу и пошел через метель. Влада обернулась на ходу и приложила ладонь к уху, мол, на связи. Тая махнула ей рукой. Они с Витей уехали вместе — Тая хотела забрать его вязанье и сдать в фонд помощи бездомным. На прощание они обнялись. Легкие прикосновения через одежду, губы о щеки, руки о руки. Нюта осталась одна, дожидаться своего рейса, прижимать к груди коробку с материалами.

Уже дома она заварила чай в Славикову большую кружку и сама себе удивилась — почти не больно прикасаться к его вещам. Без каждодневных сообщений, отправляемых и получаемых в темноте гардероба, жить оказалось пусто, но почти не больно. Одна только глухая немота собиралась под языком и мешала сглотнуть, словно горошина или начинающаяся ангина. Неприятно, но и не смертельно.

Нюта хлебнула обжигающего чая, перетащила коробку из коридора на стол и сняла крышку. Внутри оказались папки с бумагами, заполненные знакомым почерком, флаконы с желтыми этикетками и несколько герметичных пакетов, завернутых в ткань. Пакеты Нюта отложила, хотя распотрошить их хотелось сильнее всего.

— Здрасте, Глеб Палыч, — проговорила Нюта, беря в руки первую папку.

Радионов ненавидел заполнять дневники наблюдений и обычно скидывал эту работу на Нюту, но этот эксперимент он не поленился описать со всеми подробностями, даже схематичные рисунки накидал — Нюта провела пальцем по углу падения луча фитолампы. Первые шестнадцать попыток Радионов зачеркнул красной ручкой. Исполосованные линиями страницы выглядели раненными. А вот семнадцатая осталась цельной. Нюта прочитала запись: луковица № 84 обработана раствором R2-B; температура почвы + 2 градуса; испытуемый экземпляр пророс на десятый день. И приложенная к записи фотография с маленьким ростком, пробивающимся из охлажденной земли.

Плюс два было достижением, невозможным ни с одной из известных точек зрения на морозоустойчивые растения. Еще не цветочный мститель, но уже очень близко к тому. Нюта осторожно подтянула к себе завернутый в ткань пакет, вскрыла зип-застежку, вдохнула землистый аромат луковиц, лежащих в нем. Достала одну, повертела в руках, поднесла к лампе. Абсолютно обычная луковица: плотная структура, грушевидная форма, сухие коричневые чешуйки сверху, а внутри должны быть другие — мясистые, чтобы накапливать питательные вещества. От донца луковицы отходили тонкие корни. Верхушка с заложенными почками, по обыкновению для нарциссов — сразу двумя. Ни тебе свежих ростков, ни колдовской пыльцы. Только приклеенный к боку ярлычок с номером 212. Нюта вернула луковицу в пакет. Отпила чая и начала рассматривать флаконы. Внутри плескался раствор. Надпись на этикетке сообщала: R2-B, экспериментальная смесь для повышения морозостойкости. За одну такую формулировку можно было оказаться приставленным к государственной награде. Нюта открутила крышечку от флакона, осторожно понюхала содержимое, но почувствовала лишь слабый запах, чуть кисловатый и молочный.

— Это все ужасно интересно, — сообщила Нюта пустому стулу напротив себя. — Но абсолютно непонятно. И я очень злюсь, что вы забрасывали меня дурацкими отчетами, а сами работали над таким…

Стул не ответил. Нюта плотно закрутила флакон и вернулась к бумагам. В оставшихся папках оказались чертежи: схемы обработки почв, тепловые системы для локального прогрева, чтобы создавать тепловое усиление, нужное для ростового толчка. Нюта разглядывала наброски конструкций, все эти металлические каркасы, тонкие трубки, через которые должна подаваться нагретая вода, поршни и терморегуляторы и думала, что все это вместе — результат, который Партия холода ждала от института. Пока все остальные прятались по кабинетам и отчитывались за хлипкие всходы сои, выращенные при положительных температурах, Радионов методично обходил тупики, понижал градусы почвы, записывал, обдумывал, пробовал, начинал заново и снова обдумывал. Как минимум двести двенадцать раз, если верить ярлыку с номером луковицы. И никому об этом не говорил.

— Настоящий жук вы, Глеб Палыч, — объявила Нюта стулу.

Отставила в сторону чашку, взяла пустой блокнот из пачки, заботливо прихваченной Кешей, и начала переписывать ключевые моменты эксперимента. Так разрозненные материалы, собранные чужой рукой, можно было пересобрать заново понятным для себя образом. А когда оторвалась, то за окном уже совсем стемнело. Голова наполнилась тяжелой водой, но никаких мертвых рыб в ней больше не было. Они уплыли, чтобы освободить место для зеленого ростка, вылезающего из почки на луковице № 84. Нюта провела пальцами по фотографии, и ей показалось, что она почувствовала едва заметное тепло. Как знак, что жизнь все еще способна пробиться и через снег. И через смерть своего создателя.

«Радионов гений, — сообщила Нюта, отправляя сообщение Тае. — Он нашел лазейки почти в каждом тупике. Сделал невозможное. В нормальной стране его бы назначили академиком и поставили во главе РАН».

«А в нашей — заморозили на хрен, — откликнулась Тая. — Так у него правда получилось?»

«Не так круто, как у мстителя, но очень рядом».

«Вот бы мы с его луковицами шороху навели! Эхъ».

Нюта хмыкнула, потерла глаза и только теперь поняла, как устала. Скоро дадут горячую воду, и можно будет постоять в душе, а лучше посидеть, поджав ноги, чтобы согреться сразу и всем телом. А потом надеть чистую пижаму, лечь в постель и заснуть часов на двенадцать. Это завтра она будет звонить Лысину и врать, приправляя ко лжи ровно столько правды, чтобы заинтересовать, но не выдать работу Радионова с потрохами. Это завтра ее будет мутить от всего, что происходит вокруг. Это завтра она выйдет из дома в зимовье и вспомнит, в каком месте живет. А сегодня у нее будет горячая вода, чистая пижама и теплое одеяло. А еще надо полить фиалки в гардеробе. Пусть думать про них больно, но смерти они точно не заслужили. Телефон коротко провибрировал. Нюта увидела на экране начало сообщения от Таи: слушай, нам нужно срочно… И с трудом сдержала первый порыв — просто встать из-за стола и выйти из кухни, а телефон оставить. На столе. На кухне. До завтрашнего утра. Телефон снова провибрировал. Одно начало сменилось другим: Груня уже ждет… И еще одним: буду через двадцать…

— Как! Же! Я! Заебалась! — громко и с выражением сообщила Нюта пустому стулу и пошла поливать фиалки.

Тая ждала ее во дворе, с ногами забравшись на лавочку.

— Ты как гопник, — вместо приветствия сказала Нюта и поняла, что улыбается самым дурацким образом.

— Гопники не носят вязаные чепцы. — Тая тоже улыбалась, кончики ее чепца спутались и висели на груди, как шерстяное ожерелье.

— Не все из Витиных художеств достанется бездомным?

— Есть вещи, которые смогут понять только ценители. — И тут же посерьезнела: — Владка прям сейчас у врача на осмотре. Не знаю, чего они там нашли у нее, но Груня сказала кабанчиком нестись к ней в кафе.

От ветра верхний слой снега на сугробах разошелся волнами, словно это море замерзло. Нюта засунула руки поглубже в карманы.

— Ну понеслись тогда, — вздохнула Нюта.

И они понеслись, насколько позволял автобус и ноги, застревающие в свежем снегу парковки заброшенного завода. Нюта забежала в арку, щеки онемели от мороза. И пока Тая вызванивала Груню, пыталась вспомнить, сколько времени прошло с их прошлого сюда визита. Месяц? Полтора? По ощущениям, было это в прошлой жизни. Раньше Нюта говорила так про жизнь до зимовья, а теперь та отодвинулась еще на один слой. А прошлой жизнью казалось время, проведенное под снежной спячкой. До Таи. До нарциссов. До этого всего.

— Пойдем, — Тая схватила Нюту за руку и потащила к двери, ведущей в кафе. — Груня по голосу злющая, капец.

— Почему у меня рядом с ней постоянно чувство, что я налажала? — на бегу спросила Нюта.

— Это ее суперспособность, привыкай. Это и затыкать храпящего свистом.

Дверь открылась от первого же стука. Груня встретила их с видом учительницы, зафиксировавшей опоздание на контрольный зачет.

— Мы приехали, хвоста нет, сомнений тоже, — начала отчитываться Тая, дурашливо вытянувшись в струнку. — Жрать хочется, еще писать хочется и мира во всем мире.

— Детский сад, штаны на лямках, — заключила Груня и махнула рукой в сторону бархатной занавески: — Вещи оставьте там, ботинки от снега оббейте, только слякоти мне не хватало. — Подумала немного и уточнила: — Туалет прямо по коридору и налево, если вдруг ты забыла.

Тая скорчила недовольную физиономию, но сразу двинула по коридору и налево. А Нюта повесила пуховик на крючок и пошла на запах свежего кофе. Глаза как раз начали слипаться от усталости и смены температур — от тепла в холод и обратно.

— На фильтре сегодня Кения, — с улыбкой сказала Груня. — Вам с собой?

— Мне в меня, — попросила Нюта и, пока кофе лился ей в чашку, наконец заметила Владу, застывшую за дальним столиком.

Больше в зале никого не было. Груня сдержанно кивнула, мол, да, разговор предстоит непростой, вышла из-за барной стойки и понесла к столику поднос с тремя рюмками, кажется коньяка, и одной слоеной пироженкой. Ее черное платье тихонько шелестело при каждом движении.

— Я сладкое пять лет не ела, — со слабой улыбкой сказала ей Влада.

Она прятала руки в широкие рукава свитера и выглядела помятой.

— Ты как? — спросила Нюта, присаживаясь рядом.

Хотя вопрос был неуместным. Хороших новостей поход к акушеру-гинекологу сейчас не подразумевал. Но Влада слабо улыбнулась и подняла глаза на Груню:

— Можно я скажу?

К столу подлетела Тая, на ходу завязывая шнурок на поясе треников.

— Что скажешь?

Груня пододвинула ей чашку с кофе и сама опустилась на стул. Кольцо покачивалось на ее груди как метроном. От его вида спать захотелось еще сильнее, Нюта глотнула кофе. Кисловато-горький глоток пронесся по телу, как заряд электричества. Эффект плацебо в действии.

— Говори, — разрешила Груня, когда все они уселись и застыли над чашками.

Влада сделала глубокий вдох, откинула с лица прядь волос, и Нюта заметила, как сильно трясутся у нее пальцы.

— Живой, — сказала Влада на выдохе. — Мой ребенок живой.

— До сих пор?.. — выпалила Тая так быстро, что Нюта не успела пихнуть ее коленом под столом.

Влада поджала губы, но ответила ровно:

— Он и будет живым. Меня обследовали, сделали УЗИ, я сдала кровь. Анализы придут позже, но по всем признакам ребенок здоров и развивается так, словно нет никакого зимовья.

— Ну хоть кто-то из нас… — Груня взяла рюмку и выпила коньяк. — Ты же понимаешь, что никаких гарантий нет? Твоя беременность может замерзнуть в любой момент.

Влада не шелохнулась.

— Аграфена Станиславовна, мне не десять лет. И в волшебные исцеления я не верю. Так что да, я осознаю, что ребенок во мне может замерзнуть, а я могу от этого умереть. Хотите, расписку напишу? Все равно это для меня не повод для прерывания беременности. Вам ясно?

Груня только фыркнула в ответ.

— Значит, у тебя срок больше двух месяцев, — тихонько уточнила Тая. — А ребеночек растет себе и растет?

Влада кивнула. И вдруг расплылась в широкой улыбке:

— Доктор сказал, что потом еще толкаться начнет…

Нюта никогда не хотела детей. И проблема замерзающих в зимовье беременностей не касалась ее напрямую. Да, ужасно. Да, привело к трагедиям и смертям. Но не лично, не рядом, а где-то там, между строчек новостей. Но Влада была живая. Сидела на соседнем стуле, дышала, моргала, теребила край блюдца, на которое Груня выложила для нее пирожное-как-из-прошлой жизни. Нет, не прошлой. Позапрошлой.

— Тебя теперь на сохранение положат? — спросила Тая. — Нельзя же с часовой бомбой внутри дома сидеть и на работу ездить?

— Вот поэтому я вас и позвала, — встряла Груня.

— А я подумала, что гендер-пати намечается, — попыталась отшутиться Тая, но вышло натянуто, и она уткнулась в чашку. — Кофе сегодня кисляк, кстати.

Груня только бровь приподняла.

— Все эти замерзающие беременности партийцев пугают не меньше голода, — сказала она, разглядывая след от пролитого коньяка на столешнице. — Настолько сильно, что до сих пор работает соглашение о сотрудничестве с перинатальными центрами в других странах. Это же не первый год длится, рождаемость падает, и не только у нас, а вообще. Экология, стрессы, черт ногу сломит что еще. Конечно, когда зимовье объявили, многие договоренности заморозили, — тут она хмыкнула и посмотрела прямо на Нюту, у той даже живот подхватило. — Но с Германией, например, связь до сих пор функционирует. За последний год по стране несколько десятков женщин сохраняли беременность до половины срока. И кого-то даже начали оформлять на выезд, но не успели.

Влада судорожно закашлялась в ответ. Обхватила себя руками, заслоняя живот.

— Что значит не успели? — уточнила Тая, поглядывая на нее.

— То и значит, — резко ответила Груня. — Но мы можем попробовать вывезти Владу оперативнее, чем было с ними. Анализы хорошие, срок приличный, опять же служба в суде, а муж в системе. Все шансы, что с нашей стороны не станут тормозить. И я словечко замолвлю.

— А они? — спросила Влада. — Какой шанс, что я заинтересую врачей с той стороны?

— Исследование феномена замерзших беременностей вполне себе перспективная область, — пожала плечами Груня. — Думаю, может получиться.

Нюта слушала ее, но мысли ускользали. На коже еще горел взгляд Груни — быстрый и цепкий. Словно бы это Нюта была беременна, словно бы это она была как-то связана с точкой, куда Владу нужно транспортировать.

— Окей, — откликнулась та. — Звучит как целый грузовик с конфетами, но где-то в этом должен быть подвох.

Груня подняла еще одну рюмку, взвесила в пальцах и выпила. Утерла губы.

— Не совсем подвох, но некая взаимная услуга. Когда окажешься там, — она неопределенно махнула пустой рюмкой в сторону, — передашь дружественному человечку одну вещь.

— Кому и какую? — голос Влады зазвенел незнакомой сталью.

Груня смотрела на нее с чуть хмельной улыбкой.

— Какая фурия, а, — кажется, она любовалась. — Не переживай, я не тебя подставить хочу, а помочь нам всем.

Нюта закрыла глаза и откинулась на стуле. Все, что дальше говорила им Груня, казалось набором кадров из фильма, где главный герой обязательно спускается на тонком тросе с высоты пятнадцатиэтажного здания. Рядовая проверка средств информирования граждан, которую Груня курировала от министерства, выявила лазейку. Если подойти с прямыми руками и заточенным мозгом, то можно вскрыть экраны по всей стране и вместо набившей оскомину зимней пропаганды пустить все что душе угодно. Хоть изображение голой задницы, хоть нарциссы, выросшие через снег и кровь. Вот только есть одна проблема — изнутри такую операцию не проведешь, слишком внимательно следят за трафиком. А вот снаружи в окошко получится не только влезть, но и расширить его до размеров двери, если повезет, конечно. Груня передачу этой инфы выше затормозила и начала готовить почву для возможной диверсии. Материалы на флешку, флешку кому-то в карман, а карман этот перевезти через границу и передать в сочувствующие руки. Прямые сочувствующие руки. Руки, способные материалами воспользоваться. Это только кажется, что снаружи всем плевать на то, что внутри. Просто зимовье устроили, чтобы нам так казалось. Просто нужны руки. Живые руки.

— Мои руки, так? — спросила Влада.

Нюта открыла глаза, Груня держала ладони Влады в своих. Тая смотрела на это все, как подросток на новогоднюю елку. Когда в Деда Мороза уже не веришь, но на заветный подарок все еще рассчитываешь.

— И что же ты хочешь запустить на этих экранах? — спросила Тая, пододвигая к себе рюмку.

— Например, фотографии, которые вы сделаете в селекционных оранжереях, — ответила Груня, но рюмку забрала, провела пальцем по ободку. — Покажем всей стране, как чахнут теплицы на бюджетные денежки. Вы же все равно хотели взорвать все к чертовой бабушке, так почему бы предварительно не организовать себе связь с внешним миром? Хотя бы попробовать. — Повернулась к Нюте: — Как тебе такая идея?

В зале кафе было темно и тепло, пахло кофе, шоколадом, алкоголем, разговорами, может, еще немного духами и желанием провести под столом ладонью по колену сидящего рядом. В кафе не пахло жирной землей теплицы, кислыми удобрениями, ржавчиной на лопатках и грабельках, которыми осторожно взрыхляли почву между саженцами. В кафе не было ничего от борьбы за уменьшение температур в теплицах, не было отчетов и графиков. А главное — в кафе не было препаратов, которыми Радионов обошел их всех. А у Нюты они были. Можно звонить Лысину и предлагать сотрудничество на своих условиях. Организовать институту безбедную жизнь. Согласиться на минимальную сделку с совестью, чтобы сделать лучше тем, кого Нюта знает годы и годы совместной работы. Научить их проращивать луковицы при двух градусах выше нуля, вместе перейти на ноль и ниже. И никого не взрывать. Отвернуться от работ по восстановлению снежного покрова. Не вникать, сколько именно детей замерзло в своих матерях. Закрыть глаза, зарыться в землю. Пусть эта земля и будет остывать от каждого прикосновения.

— Хорошая идея, — ответила Нюта, с трудом оторвав язык от нёба. — Надо брать.

Груня продолжала играть с рюмкой. Жидкость в ней янтарно мерцала в свете приглушенной лампы. Груня аккуратно взяла рюмку за тонкую ножку, приподняла над столом.

— Если ты сейчас в это вляпаешься, — сказала она спокойно, словно прогноз погоды обсуждала, — то оттереться уже не получится. Это касается всех нас, но тебя особенно. Ты еще можешь пойти другим путем. Успешным путем.

Она слегка покачивала рюмкой, коньяк кружился, оставляя тонкую маслянистую пленку на стекле.

— Я уже выбрала, — ответила Нюта, наблюдая за каплями, стекающими по боку рюмки. — Лучше оказаться в морозилке, чем сдохнуть от отвращения к самой себе.

Груня усмехнулась и протянула рюмку через стол, рука замерла на мгновение, словно проверяя, готова ли Нюта принять ее. Та рывком выхватила тонкую ножку из Груниных пальцев. Рюмка оказалась легкой и хрупкой, чуть надави — и лопнет. Коньяк коснулся губ Нюты, она сделала глоток и задохнулась от огня, наполнившего ее рот, но жжение быстро сменилось глубоким теплом. Груня наблюдала за ней с напряженным вниманием. Пришлось глотать и пить еще, пока рюмка не опустела.

— Вот и славно, — подвела итог Груня. — Тогда звони Лысину.

От неожиданности Нюта втянула воздух, а вместе с ним и немного коньяка. Горло перехватило, она скорчилась и начала кашлять. Тая перегнулась через стол и хлопнула ее по спине. Раз, другой. Горло саднило, но дыхание восстановилось. Нюта вытерла глаза. Влада смотрела на нее с испугом.

— Я ничего не понимаю, — призналась она. — Кого вы там собрались взрывать? Это ведь Шурка придумал, да? Скажите, он? Я вернусь домой и его убью…

— Убьют его новости о скором отцовстве, — заявила Тая, поглаживая Нюту по спине. — А меня весь этот шпионский антураж. Вы бы еще на крови поклялись, ну.

Но Груня на их треп не повелась. Она выжидательно смотрела на Нюту.

— Звони, — с нажимом повторила она. — Можешь уйти на кухню, если тебе так проще будет.

— Что мне ему сказать? — Сердце ухало в груди так сильно, что тряслось все тело. — Почему именно сейчас?

Груня оперлась щекой на руку.

— Потому что вечер воскресенья. В такое время Федор Евгеньевич изволит кушать коньяк и думать о судьбах родины. Вы в этом, надо сказать, похожи. Звони!

В крошечной кухне было тесно и тихо. Тусклая лампочка под потолком едва освещала стол, на котором громоздились чашки и чайники. Квадратный холодильник шумел мерно, ему вторил бойлер, подвешенный над раковиной. Нюта села на высокий стул, приставленный к подоконнику. Окно выходило во двор, заваленный снегом. Складывалось ощущение, что его не чистили со времен начала зимовья. Нюта взвесила на ладони телефон, казалось, что он налился особой тяжестью, словно бы весь звонок, который только предстояло совершить, уже собрался в нем, готовый развернуться, как луковица нарцисса с пророщенной почкой. Фамилию Лысина в списке контактов Нюта искала подрагивающими пальцами. Потом задержала дыхание и набрала номер.

Гудки звучали протяжно. Один, другой, еще. Потом в трубке зашуршало.

— Слушаю, — Лысин откашлялся. — Анечка, ты ли это?

Он точно был пьян. Да и у Нюты слегка плыло в голове. Она заставила себя вдохнуть и заговорила быстро, стараясь вложить в голос больше твердости, чем у нее было на самом деле.

— Это Анна Синицына, да. Из биологопочвенного. Извините, что я поздно, но это важно, очень важно. У меня есть материалы из наработок Глеба Павловича Радионова, и я хотела бы с вами их обсудить.

На том конце повисла пауза, потом что-то лязгнуло, Лысин невнятно забурчал, снова откашлялся, но все-таки заговорил:

— Радионов-Радионов, жалко мужика, конечно. Соболезную тебе, Анечка, вот только наработки его теперь воняют навозом. Удобрениями, если по-вашему, — и пьяно рассмеялся. — Так что нечего тут обсуждать.

Нюта сжала кулак, разжала медленно. И ответила тоже медленно. Так, чтобы пьяный мозг Лысина информация все-таки настигла.

— Федор Евгеньевич, вы меня не поняли, наверное. Я бы не стала вам звонить по ерунде. Это не просто наработки, это прорыв, слышите? — И перешла на заговорщический шепот: — У Радионова получилось. Он правда смог добиться положительного роста при отрицательных температурах.

На фоне Лысин продолжал шуршать чем-то, ворчать и кашлять. Нюта могла поклясться, что слышит, как он ищет что-то на столе, заваленном бумагами. Бутылку, наверное. Захотелось оборвать звонок и вымыть руки. Но коньяк в ней словно бы чувствовал родство с Лысиным и при этом управлял Нютиным языком.

— Я знаю, что цветочный мститель сильно подпортил ваше положение в партии, — сказала она, утирая пот, выступивший над губой. — И я знаю, что материалы Радионова смогут это исправить.

Лысин крякнул, и воцарилась тишина.

— Что ты сказала? — Язык у него заплетался. — Что ты там сказала, мелкота соевая? Повтори!

Нюта зажмурилась и продолжила:

— У меня на руках результат нашей с Радионовым работы. Никто не был в курсе этих разработок. Глеб Павлович и меня-то не допускал к материалам, не знаю, наверное, не доверял мне до конца. Но теперь… — она выдержала мучительную паузу. — Теперь я знаю, как закончить эксперименты. И масштабировать их под производство. Понимаете, что это значит?

В трубке раздался звук переливания жидкости из одного сосуда в другой, потом шорохи и сопение, потом глотание и сдавленное шмыганье. Нюта переждала всю эту симфонию и повторила:

— Понимаете, что это значит?

— Это значит, — торжественно ответил Лысин, — что я сяду во главе президиума партии. Если ты мне, конечно, не врешь. А если врешь, то я тебя заморожу.

Он не угрожал, он констатировал.

— Хорошо, — легко согласилась Нюта, коньяк уже затихал в ней, но еще давал силы, чтобы совладать с голосом. — Приезжайте завтра в институт к двенадцати. Я вам все покажу.

Лысин довольно захохотал.

— Приеду, чего бы не приехать. Но яйца у тебя железные, девка. Уважаю такое.

И отключился. Нюта отлепила телефон от уха.

— Нет у меня яиц, гребаный ты мудак, — прошипела она в погаснувший экран, влажный от ее пота. — И у тебя скоро не станет.

Занавеска, отделяющая общий зал, отодвинулась, и в кухню проскользнула Тая. Она не стала ничего говорить, просто забрала из рук Нюты телефон, отложила его в сторону. Обняла Нюту, прижалась лицом к ее волосам. Прикосновения были теплыми и уверенными.

— А если не получится? — шепотом спросила Нюта.

— Если не получится, то мы хотя бы попробуем.

Тая посмотрела строго. Глаза у нее были как коньяк — янтарные и согревающие. Наклонилась и поцеловала Нюту в висок. В скулу. В уголок губ. Прижалась лбом к ее лбу. Дыхание Таи пахло кофе, а Нютино — коньяком.

Пятнадцать

Утром Нюта решила не спешить. Выпила еще одну чашку чая, потупила в окно, за ночь там мало что изменилось. Ну, может, только снежный покров немного подрос. Потом Нюта долго умывалась водой, подогретой в чайнике. Потом выбирала одежду. Выбрала черное шерстяное платье. Подумала и прицепила к нему брошь — белую керамическую голубку. Надежды, что в институте по Радионову организовали траур, не было.

— Ну и плевать, — решила Нюта. — Буду сама себе траур.

Она еще сильней осунулась за последние дни, живот втянулся под ребра, только складочка кожи осталась над лобком. Нюта порылась в тумбочке, нашла банку с остатками жирного крема. Пах он прогоркло, но она все равно втерла в живот и бедра добрую пригоршню. Краше не стало, но почувствовала себя Нюта лучше. Плотные колготки, вязаные гетры, черное платье, черные же ботинки, пуховик, шапка, шарф и варежки. А под этим всем тело, напитавшееся кремом. И белая голубка. Пойдет. Нюта даже ресницы накрасила. И мазанула по щекам румянами. Из зеркала в прихожей на нее смотрела уставшая женщина средних лет. Глаза у нее были голодные и злые. Ничего себе трансформация, конечно.

У пропускной будочки Нюта оказалась в половину двенадцатого. Так что охранник с бусинками в бороде встретил ее с оправданным удивлением. Она кивнула ему и прижала пропуск. Огонек на валидаторе засветился красным, но дверца отъехала в сторону.

— Опоздание зафиксировано, — торжественно объявил охранник. — Доложим куда следует.

Нюта даже отвечать не стала. Прошла мимо, свернула на аллейку, ведущую к главным воротам. У колонн курила стайка научных сотрудников. Нюту тут же заметили. Вцепились взглядами, их тревожные ощупывания можно было почувствовать даже через слои одежды. Нюта вздернула подбородок и пошла к дверям, впечатывая подошвы ботинок в снег. На теплый прием после отстранения по делу об экстремизме она и не рассчитывала.

Дверь в главный корпус нехотя скрипнула, пропуская Нюту внутрь, словно бы тоже не была довольна ее визитом. В холле уже горели лампы. У гардероба на Нюту испуганно зыркнула техничка Валентина Ивановна.

— Добрый день, — громко поздоровалась Нюта, пристроила коробку с материалами Радионова на столик, сняла пуховик.

Валентина Ивановна уставилась на нее и зачем-то перекрестилась. Стало смешно. Нюта обошла техничку, повесила пуховик на вешалку, взяла номерок, подхватила коробку. И быстрым шагом направилась к лифтам. Во всем фойе не осталось ни души. Нюта представила, как от каждого ее шага расходятся волны испуганного шепотка и люди прячутся по кабинетам, осеняя двери крестным знаменем.

И только мужик из ролика на экране лифта продолжал сосредоточенно поедать борщ. Увидеть его было как с родными повидаться. Пока лифт вздыхал, забираясь наверх, Нюта смотрела на мужика, чувствуя, как слабеет напряжение в груди. На этаже тоже было безлюдно, закрытые двери пропускали звуки тревожного копошения. Нюта прошла мимо кабинета Радионова. Табличку успели снять, на ее месте остался только прямоугольный след. Однажды тут обязательно повесят другую — памятную, последнего адреса. Может, сама Нюта и повесит. Но для этого прямо сейчас нужно как следует испачкаться.

Она достала ключи из рюкзака и зашла в свой кабинет. Там ничего не изменилось. Стол и офисное кресло, папки, книги, таблица почв на стене. Даже чашка с недопитым цикорием, который успел покрыться островками плесени. Пушистый пестрый налет. Желтый, серый, зеленый, черный. Самый распространенный в быту грибок Aspergillus. Растет на любой поверхности, споры распространяются прямо по воздуху. Всего-то нужны тепло и влажность. Ну, еще, может быть, немного сахара, если повезет. Нюта отставила чашку в сторону, на ее место водрузила коробку, села в кресло, откинулась и стала ждать.

Лысин зашел без стука. Просто зашумел лифт, потом раздались шаги. Дверь распахнулась. Лысин выглядел помятым. Из-под расстегнутого пальто выглядывала несвежая рубашка. И пахло от него перегаром. И усы поникли. Нюта ждала, что все ее внутренности стянет страхом, но почувствовала одно только отвращение.

— Добрый день, Федор Евгеньевич, — поздоровалась она и положила руку на крышку коробки. — Спасибо, что приехали. Может, чаю хотите?

Лысин поморщился, кажется, у него болела голова.

— Давай сразу к делу, — без приветствий пробурчал он, взял стул, приставленный к окну, и сел напротив Нюты. — Они здесь? — и кивнул на коробку.

— Кто именно? — скрыть сарказм почти не вышло.

Хотелось дерзить и издеваться, внутри щекотала острая и жгучая злость, такая, что крик и плач стали находиться в одном регистре. Нельзя было ни одного, ни другого.

— Аня. — Лысин сверкнул зубами, кажется нечищенными. — Ты если в игрушки играть решила, то я сразу скажу, по тонкому льду со мной ходить не надо. Нарциссы в коробке?

— Нарциссы, Федор Евгеньевич, не могут расти в коробках, — с легкой горечью протянула Нюта. — Зато в почве, остуженной до двух градусов выше нуля, оказывается, могут. И это только начало.

Лысин тупо уставился на нее. Моргнул. Обтер лицо ладонью, как в горсти подержал.

— Даже если так. Если твой начальничек не балду пинал, а делом занимался, то мне ты это зачем несешь теперь? Скажу тебе искренне, Аня, сложилось у меня впечатление, что мы с тобой по разные стороны.

И зыркнул уже совсем иначе — зло, даже хищно. Пугает — поняла Нюта. Подчеркивает, кто тут власть. Вот только перегар у него не вчерашний. Густой и вонючий, минимум неделю как бухает. Радионова засадил и начал. Так себе позиция силы, Федор Евгеньевич.

— Да уже не важно, что там за стороны раньше были. — Слова давались на удивление легко. — Я думала, что отсижусь под веником, а потом свалю отсюда. Но теперь мое имя в папочках ваших рядом с Глебом Палычем, никто меня не выпустит. Да и зимовье что-то не заканчивается, как я гляжу.

Лысин ухмыльнулся в усы:

— Минимум полтора года восстановительных работ за такие речи припаять могут.

Нюта оскалилась:

— Еще пару дней назад надо мной висел срок в морозильной камере, так что полтора года в сугробе прямо амнистия какая-то.

И первой засмеялась. Правда, смех этот был чужой, и от него стало куда страшнее, чем от Лысина, рассматривающего ее с интересом.

— В общем, — Нюта хлопнула ладонью по коробке. — Здесь вся работа Глеба Павловича начиная с открытия нашего проекта. Схемы, расчеты, описания селекционных мероприятий, типов удобрений и вариантов освещения. Даже механизмы подогревания почвы. Все довольно запутанно, но я разберусь. Правда, с вашей помощью.

Лысин приподнял косматую бровь. Нюта наклонилась вперед, ногтями царапнула по боку коробки.

— Мне нужен доступ ко всем мощностям института, Федор Евгеньевич, понимаете? Меня здесь и до всего не очень-то жаловали. А теперь сторонятся, как прокаженную.

— Их можно понять, — заметил Лысин.

Нюта раздраженно дернула плечом.

— Полный контроль над лабораторией. Доступ к теплицам вне общего расписания. Расходники, селекционные препараты, оборудование, закупки необходимого без бюрократической волокиты…

Лысин растерянно огляделся, будто искал что-то, спросил жалобно:

— А можно ручку? Я бы начал записывать.

— Зря вы так, — вздохнула Нюта, отодвинула крышку коробки и достала фотографии пророщенных луковиц. — Это доказательство, что у Радионова получилось. А значит, получится и у меня. Ну, если вы окажете мне достаточную поддержку.

Лысин вырвал у нее из рук фотографию и принялся жадно рассматривать. То приближал ее к лицу, то отводил руку в сторону.

— А луковицы? Те, что изъяли, планируешь использовать?

Лева, взятый с поличным на парковке вокзала, мелькнул где-то на границе памяти. Просто было не уловить подвох и вот так, в мимолетной перепалке, подтвердить его сопричастность и к Радионову, и к «Оттепели». Так просто, но обошлось.

— Я без понятия, что там за лук вы нашли, — сказала Нюта, поморщившись. — Для наших работ ничего с улицы не подойдет. Но здесь, — она пихнула коробку, — есть и тестовые образцы, и экземпляры для дальнейшей селекции. Нужно только ваше покровительство, Федор Евгеньевич. И через три месяца мы предоставим вашим коллегам результаты, которые можно будет не только увидеть, но и потрогать. И понюхать. Главное — не есть, нарциссы достаточно ядовиты.

Лысин отложил фотографии, постучал по ним указательным пальцем:

— Вот так, за три месяца?

Нюта скривила губы, покачала головой:

— За три месяца у нас будет огромная кадка первоцветов. Вашим коллегам понравится, красивый знак присвоения символа. От мстителя в руки Партии холода.

Лысин смотрел на нее водянистыми глазами. В правом лопнул сосуд. Да и в целом белки заметно пожелтели. Ох, не хватит вам печени на вечную жизнь, Федор Евгеньевич.

— С нарциссами, Анечка, вообще все не так просто, — заметил он. — Ты читала, что нарциссы значат? А я вот поинтересовался. Они и про начало новое, и про пустые надежды.

Такой тирады Нюта не ожидала. Она поднялась с кресла, подошла к таблице почв, оперлась на нее спиной.

— Это все романтический флер. От нарциссов мы перейдем к пасленовым, например. Прорастим клубни картофеля, добьемся первого всхода помидоров.

И замолчала, тут важно было не пережать. Очень уж она распалилась, аж вспотела под платьем, и пот теперь стекал по спине прямо под колготки.

Лысин склонился над фотографией нарциссов. Через немытые волосы у него проглядывала лысина. Захотелось плюнуть в нее. Или воткнуть что-то острое. Нюта сжала кулаки, разжала на выдохе.

— Вот так мне надо через две недели, — наконец сказал Лысин, показывая пророщенный экземпляр луковицы. — Кадку гребаных нарциссов через месяц. Проведем в вашей оранжерее, как-нибудь пожирней, чтобы праздник. И чтобы мое имя, Анечка, везде шло впереди твоего. Это я все организовал, это я все устроил, поняла? Грант тебе выпишем. Команду наберешь. Директором института тебя сделаю, если захочешь. Но если ты обосрешься, — он понизил голос, — я на тебя такое повешу… Тебе морозилка раем покажется.

И обернулся на нее. По щекам от напряжения пошли красные пятна. Нюта выдержала его яростный взгляд, только губу закусила.

— По рукам, — сказала она, протягивая ладонь.

Та легонько подрагивала, но Лысин этого не заметил. Поднялся, сжал ее пальцы своей потной лапищей так, что они захрустели.

— Людей тебе в помощь приставлю, не волнуйся.

Нюта покачала головой. Только парочки надзирателей ей не хватало.

— Я не дура, Федор Евгеньевич, вам для восстановления экспериментальной цепочки Радионова нужен биолог, который с работами Глеба Палыча знаком. Я такой биолог. И конкурентов себе учить не собираюсь. Сначала сделаете меня тут главной, а потом уже преемников начну растить.

Лысин оскалил зубы. Кажется, ответ ему понравился.

— Ух, девка! Говорю, яйца у тебя что надо.

Эта его фиксация на первичных половых признаках была даже не отвратительной, скорее просто тупой. Но пришлось соглашаться.

— Значит, одна все провернешь?

— Ну почему одна? — вздохнула Нюта, понимая, что прямо сейчас подставит новоиспеченного дачного жителя. — Старший научный сотрудник Ясминский мне подойдет. Он с Глебом Палычем работал, но амбиций не имеет, слишком истощен в нервном плане. Возьму его к себе — будет моими дополнительными руками.

Ее собственная рука все еще была в плену у Лысина. Он опять тряхнул ее, мол, договор, и наконец отпустил.

— Мы с тобой, Аня, — сказал он, подходя к двери, — навсегда свои имена в историю впишем, ты, главное, не налажай.

Ноги уже почти не держали, Нюта оперлась на край стола и кивнула:

— Мне это важно так же сильно, как и вам.

— Ну, хорошо, — Лысин перешагнул порог. — С тобой помощница моя свяжется. — И обернулся: — Даже не думай меня подвести, поняла?

И захлопнул дверь до того, как Нюта медленно сползла на пол. Она слушала, как удаляются его шаги, как шумит лифт, уносящий его с седьмого этажа на первый, и как потихоньку начинает оживать жизнь внутри здания. Где-то звякнула чашка, зашумела вода в кране, раздались чуть слышные перешептывания. Нюта посидела еще немного, массируя холодными пальцами кожу головы под волосами. Тяжесть напряжения сгустилась в затылке. Дышать-дышать-дышать. Это только первый заход. Впереди самое сложное. Но ты уже молодец. Ты уже молодец. Запоминай, как Лысин проглотил наживку. Запоминай, каким жалким он был. Все они — люди. Эти холодовские выродки — просто люди. Стареющие мужики с алкогольной зависимостью, страхом смерти и желанием войти в историю. Вот только что это будет за история — мы еще посмотрим. Нюта рывком поднялась, сунула телефон в карман и вышла из кабинета.

Тяжелая металлическая дверь, ведущая в теплицы, поддалась с нажимом, словно зеленый огонек электронного замка зажегся по ошибке. Нюта и сама так думала. В лифте она ехала с мрачной Савушкиной. Завернутая в черную шаль, та смотрела на Нюту как на призрака. И только на первом этаже, проскальзывая к выходу, вдруг сжала Нютин локоть. Всего на секунду, но этого было достаточно. Нюта проводила ее взглядом. Дала фору, чтобы никто не увидел их вместе.

А теперь зашла в теплицу и вдохнула ее влажный, насыщенный запахами перегноя и химикатов воздух, но все еще чувствовала прикосновение Савушкиной. Как там говорили раньше? Мы узнаем своих в толпе по выражению глаз? А еще по скорбным черным одеждам, вероятно. Свой личный маленький траур, пока жителей прекрасного зимнего государства не обязали носить исключительно белое.

Над рядами саженцев клубился легкий туман — здесь нагоняли и влажность, и температуру, давая шанс всей этой хилой поросли. Шаги Нюты эхом раздавались по бетонному полу. Стены теплицы были обтянуты полимерной пленкой для создания парникового эффекта, и конденсат стекал по ним, оставляя тонкие полосы. Нюта подошла ближе, провела ладонью. Ей показалось — поднеси пальцы к губам, и почувствуешь соль, потому что это не вода, а слезы. Вот же глупости приходят в голову, лишь бы выпихнуть оттуда страх и отвращение. В глубине тепличных рядов копалась парочка сотрудников. Нюта попыталась разглядеть, кто именно, но лиц к ней не оборачивали. Иногда полезно быть неприкасаемой, можно просто фланировать где заблагорассудится, и никто не спросит тебя, какого хрена ты тут делаешь.

А заблагорассудилось ей пройтись мимо рядов с соей. Ее чахлые и пожухлые ростки с желтыми пятнами на листьях выглядели угнетающе. Нюта пощупала почву, та местами покрылась плесенью. Кажется, за поливом следили невнимательно. В ящиках для рассады скрючились молодые всходы пшеницы — они едва достигали нескольких сантиметров. За ними следили лучше, но результата это не принесло. Пшенице определенно не хватало солнца и тепла, и борьба ее была безнадежна. Нюта достала телефон и сделала первый снимок. Камера беззвучно зафиксировала белесый налет на поверхности почвы и пробивающиеся сквозь нее тонкие, полупрозрачные стебельки сои. Ростки тянулись вверх, в поисках солнца, которого здесь не было, и сами ломали свою структуру. От недостатка хлорофилла листья скручивались, росли далеко друг от друга, разрывая междоузлия. Хрупкость и смертность. Смертность и обреченность.

Нюта прошла вдоль ряда контейнеров, снимая все, что попадалось под руку. Селекция в условиях зимовья выглядела жалко. Технологии, которые должны были работать быстрее, чем население подъедало запасы, обращались в плесень. И никакого тебе липового меда.

В углу лежали мешки с удобрением, они просто не пригодились, нечего было удобрять. Нюта наклонилась и принюхалась — пахнуло аммиаком. Нитрат аммония, что еще это могло быть? Где-то тут еще должны валяться калийная селитра и фосфаты. Никакой отчетности, никаких проверок. Это вам не шмонать сотрудников у КПП, пока они мерзнут в очереди. Вдруг кто-то утащил набор карандашей и два крекера.

Чем дальше Нюта шла по рядам, тем стремительней впереди двигались работники теплицы. Все молча, даже не оборачиваясь на нее. Словно ее окружал невидимый силовой щит и мягко отталкивал от нее людей. Нюта выставила перед собой руку и тихонько загудела, сложив губы в трубочку. Последний оставшийся работник глянул на нее через плечо — это оказался полузнакомый парень с густой щетиной, кажется, он работал в проекте по созданию благоприятной среды при адаптации к плановому уменьшению температур. Что ж, вероятно, у него не получилось. Нюта подула на него, тот поспешно вскочил на ноги и выбежал из теплицы. Нюта усмехнулась сама себе и продолжила съемку.

Напольные контейнеры сменили горшками, здесь расположили индивидуальные селективные образцы. Один даже вымахал в приличный куст, но в итоге облез и истончился. На нем держались два последних листочка.

— Не получилось у тебя, парень? — спросила Нюта, подходя ближе. — Но ты молодец, ты хорошо постарался.

Дотронулась до стебля кончиком пальца. Тот пошатнулся и почти сразу согнулся вдвое, будто все это время поджидал, когда же ему помогут сдохнуть окончательно. Нюта сфотографировала и его, склонившегося к земле горшка. Весь экспериментальный ряд можно было отправлять на перегной. Нюта подняла телефон и сняла сухие палочки, оставшиеся от селекционных работ. Набрала воздуха и сказала, четко разделяя слова:

— Это селекция морозоустойчивых сельскохозяйственных культур в условиях зимовья. Это то, что Партия холода называет прогрессом. Вместо урожая — гниль. Вместо еды — пустые обещания. Они всегда знали, что это не сработает. Но им было плевать. От голода умрут не они, а мы. Если продолжим сидеть на диване и не отсвечивать.

Остановила запись, опустила телефон обратно в карман. Уже на выходе Нюта остановилась и вернулась к мешкам с удобрением. Сфотографировала и их тоже. Обернулась на длинные ряды рассадных горшков. Теплица стала казаться ей кладбищем. Тяжелый влажный воздух облеплял лицо и забивался в нос. Нюта вывалилась наружу, наклонилась к сугробу, загребла снег в пригоршню и протерла лицо. Холод взбодрил ее. Она еще живая. Пока еще живая. И дела у нее лучше, чем у сои в теплице, даже прямо сейчас.

Уже в лифте Нюта поняла, как продрогла и устала. А от вида борща, ложка за ложкой исчезающего во рту мужика, еще и есть захотелось так, что живот свело. Она выбралась на общую кухню, сгребла две пачки крекеров. Заварки в коробке не оказалось, пришлось довольствоваться просто горячей водой. С крекерами и чашкой Нюта вернулась в кабинет. Сжевала печенье, запила его, чтобы проглотить. Посидела, разглядывая таблицу почв, и отправила три сообщения.

Груне: все получилось, готова отметить чашечкой кофе, приеду после пяти

Тае: как думаешь, могут ли нам пригодиться удобрения для второй части балета?

И Кеше: прости, кажется, тебе придется вернуться в город, мне очень нужна твоя помощь

Подумала и отправила еще одно.

Маме: у меня все ок, работаю, не волнуйся, целую

Откинулась в кресле и закрыла глаза.

Шестнадцать

Перед дорогой к Груне Нюта успела заглянуть в институтскую столовую, поскрести вилкой по порции макарон по-флотски, как было написано в меню на день. Вместе со стаканом цикория и куском рыхлого хлеба. Пока Нюта шла с подносом, за столиками напряженно молчали. Знакомые лица отворачивались, тихие беседы затихали окончательно. Теперь и непонятно было, из-за чего именно объявлен бойкот, — смерть Радионова в морозильной камере или визит Лысина посреди рабочего дня? Или все вместе оказалось для коллективного сознания института совсем уж перебором? Нюту так и подмывало сесть на свободный стул, например, у столика заведующей проекта «Агрофьюжн» и поинтересоваться, как там поживают микроорганизмы, которые они обещали внедрять в замерзшую почву для лучшего усвоения питательных веществ. Но перехватила ее испуганный взгляд и передумала. Если бы это все — и смерти, и визиты — не начало происходить с Нютой, не спрашивая ее разрешения, она бы тоже сейчас сидела за дальним столиком и прятала глаза.

Еда была сухой и пресной. Нюта быстро проглотила половину порции, протолкнула ее глотком цикория и вышла из столовой, чтобы не портить остальным аппетит. Кажется, за ее спиной раздался коллективный выдох облегчения. Может, и макароны стали повкусней. До кафе Нюта доехала на двух автобусах с пересадкой. Мороз слегка пощипывал лицо, серота вокруг только подчеркивала грандиозность сугробов. До остановки Нюта добежала, закрывая щеки шарфом. Спряталась за прозрачной стеной павильона, перевела дыхание. Вместе с ней автобус ждала только одна старушка в элегантном пальто с потрепанным меховым воротником. Она посмотрела на Нюту и сдержанно поинтересовалась:

— Как ваше здоровье?

Нюта растерялась, но старушка смотрела на нее выжидательно, пришлось отвечать.

— Нормально, — даже плечами пожала. — Ну, насколько сейчас может быть.

Старушка растянула тонкие губы, тронутые розовым блеском.

— Планочка-то низенькая стала, — и рассмеялась хрипло.

Больше они не говорили. Скоро подошел автобус, зашипел тормозами. Нюта села на свободное место у окна, старушка заняла сиденье для несуществующего кондуктора. Автобус медленно пополз по дороге. Снаружи — перемерзшие многоэтажки, заколоченные окна магазинов, светящиеся экраны с призывами сохранять покров. Нюта начала их считать. Только за пять остановок маршрута автобуса насчитала двенадцать штук разных размеров. На всех — румяные богатыри, улыбающиеся девушки, радостная малышня, снег, сугробы, санки и коньки. Будто бы не зимовье, а бесконечные новогодние праздники. Раньше каждый такой экран вызывал тошноту и отвращение, теперь же Нюта чувствовала, как под кожей бьют разряды тока. Если фотографии из ее телефона окажутся на двенадцати экранах между пятью остановками, это будет еще не победа весны, но уже поражение зимовья. Если только. Если.

Автобус остановился, Нюта выскочила из него, на прощанье кивнув старушке, но та уже спала, уронив голову на грудь. Нюта перебежала дорогу, на которой пересекались автобусные маршруты. Ветер здесь дул сильнее, и она подняла воротник пуховика.

Табло показывало, что до следующего рейса оставалось четыре минуты, Нюта оперлась спиной на столб. Мимо проезжали редкие машины, оставляя за собой дымку из выхлопов. Второй автобус оказался поновее. И двери открылись мягко, и внутри пахло приятней. Нюта села ближе к середине, напротив обогревателя. Прислонилась к окну и начала считать экраны. Дорога шла через оживленный район — сталинки с высокими окнами, супермаркеты, переделанные под выдачу продуктов по карточкам, отделение МФЦ. Здесь экранов было еще больше. Нюта насчитала двадцать семь. От гигантского на здании центра до малюсеньких на табло у остановок. Значит, за одну только дорогу от института до кафе Нюте встретилось тридцать девять агитационных медиаисточников. Были агитационными — станут оппозиционными. Нюта выскочила из автобуса и побежала через пустую парковку к кафе.

На стук никто не отреагировал, Нюта вжала палец в звонок, но и на него шагов по ту сторону двери не раздалось. Тревога поднялась волной с пяток к лицу, стало душно, Нюта расстегнула воротник и дернула дверь на себя. Та поддалась. Из кафе тут же потянуло ароматом кофе и сладостей. Нюта осторожно переступила порог и прислушалась, готовая сорваться с места, если голоса, раздающиеся из зала, окажутся незнакомыми. Не оказались.

— А меня ты спросить не подумала? — кричала Тая. — Какого хрена решать такое про меня, но без меня?

— Давай потише, — злым шепотом попросила Груня, который, впрочем, все равно прозвучал громко. — И сядь уже, не мельтеши.

Нюта захлопнула за собой дверь и принялась развязывать шарф. Она и ботинками потоптала, сбивая снег, и кашлянула нарочито, чтобы ее услышали, но в зале, кажется, было не до нее.

— Это тебе нравится за ними волочиться! — напирала Тая. — А меня тошнит. И от Лысина твоего, и от тебя!

— Я понимаю, что ты на взводе, но давай попробуем держать себя в руках, — увещевала ее Груня. — Ты сама просила план. Вот мой план. Другого я что-то не вижу.

— У нас есть план! Взорвать к черту всю эту шайку, с которой ты милуешься.

— Это не план, это крайняя мера. Сначала мы попробуем иначе. Не получится, что ж, я сама подожгу фитиль.

— Да конечно, ага, — Тая звякнула чем-то, кажется, уронила ложку в блюдце. — Тебе вот это все важней. Ты настолько привыкла из корыта партии жрать, что готова меня сдать Лысину.

— Закрой рот, — голос Груни оставался холодным, почти отстраненным. — И не смей со мной так разговаривать. Либо ты выполняешь мои рекомендации, либо я выхожу из дела.

— Ну вали, — бросила Тая.

Нюта стояла за шторой гардероба. Щеки у нее пылали, то ли от мороза и злого ветра, то ли от чужого злого разговора.

— Тая, — строго сказала Груня, — мы уже слишком много потеряли. Давай постараемся сохранить то, что у нас еще есть. Друг друга, например. Леву. Твоих друзей.

— И как же Леве поможет твой остроумный план? — ядовито спросила Тая.

Слушать дальше становилось невыносимо. Нюта отдернула штору и вошла в зал.

— Извините, если помешала, — сказала она, не зная, на кого смотреть.

Груня сидела у бара, сцепив пальцы в замок. Тая нарезала круги между столиков. Обе выглядели как после драки — волосы растрепались, на щеках выступили красные пятна.

— Заходи, мы тебя ждали, — ответила Груня. — Как раз остановимся до того, чтобы начать кидаться мебелью.

Тая ничего не сказала, но подошла и на мгновение прижала Нюту к себе. От нее пахло разгоряченным телом.

— Пойду покурю, — Тая оттолкнулась от Нюты и выскочила из зала.

Груня проводила ее долгим взглядом. Потом перевела его на Нюту, сказала:

— Я предложила Таю на должность помощницы Лысина. Ты могла слышать, что ей это не очень понравилось.

Нюта выдвинула стул и села на краешек. Что ответить на такое, она не придумала. Груня тяжело вздохнула:

— Я знаю, как хочется пройти по всему этому дерьму не запачкавшись, но не выйдет. Ни у кого из нас. Надеюсь, ты это уже поняла.

— Если говорить про меня, то с сегодняшнего дня я уже по уши, как вы могли понять по сообщению, — Нюта скривилась. — Лысин проглотил мои обещания сделать его владычицей морскою. Дал месяц на подготовку материалов, чтобы восхитить партийцев.

— Успеешь? — Груня придвинула к себе чашку, покачала в пальцах.

— А куда же я денусь. Лысин, кстати, обещал, что со мной свяжется его помощница для оформления всех допусков.

Груня усмехнулась:

— Можешь прямо сейчас выйти во двор и провести совещание.

— Вы уверены, что это необходимо? — осторожно спросила Нюта.

— Совещание?

— Заставлять Таю таскаться за Лысиным. Даже если это продлится всего две недели.

Груня склонила голову, посмотрела с удивлением:

— Думаешь, Тая такая хрупкая, что не справится?

— Думаю, что не надо лишний раз проверять людей на выносливость, — ответила Нюта и встала. — Пойду посмотрю, как она.

— Вы дети лета, — сообщила Груня с усмешкой, но останавливать ее не стала.

Нюта вышла из здания, завернувшись в шарф. Тая курила, спрятавшись в арку. На заснеженной парковке черными провалами выделялись ее следы. Нюта пошла по ним.

— Вот же старая карга, — прошипела Тая, сплевывая в снег. — Думает, что так мне безопасней. А про Леву даже говорить не хочет.

— От него есть новости?

Тая отвернулась.

— Откуда? Передачки в СИЗО не берут, на официальные запросы от конторы, где Влада адвокатствует, в ответ только отписки, мол, идут следственные мероприятия. В новостях тишина, суд не назначают. Мне кажется, они специально тянут, чтобы он там умер тихонько и можно было бы дело «Оттепели» замять. Лучше, чем мертвый оппозиционер, только отсутствие оппозиции.

Нюта подошла ближе и накинула на плечи Таи половину своего шарфа, та выскочила из здания как была — в джинсах и водолазке, и теперь ее бил озноб.

— Ты только не кричи, — попросила Нюта. — Но мне тоже кажется, что последить за Лысиным сейчас будет полезно. Для нас всех. Знать, что он планирует, куда ездит, с кем проводит встречи. И это ненадолго. Мы сегодня договорились с ним, понимаешь? Через месяц проведем съезд партийцев в оранжерее. Думаю, его-то он и поручит тебе организовывать. И это нам на руку.

Тая курила, уставившись в темноту арки.

— Я только одно не могу понять, — продолжила Нюта. — Почему он согласился именно на твою кандидатуру?

— Просто Лысин мечтает занять место моего папы. Стать во главе зимовья, которое папа придумал. Трахнуть его вдову. Заменить отца его дочурке. Вот только Лысин не знает, что своего папу я убила, — она бросила тлеющую сигарету в сугроб, и та прожгла в нем черную язву. — И Лысина тоже убью.

Выскользнула из-под шарфа и зашагала обратно в кафе. Нюте ничего не оставалось, как только пойти следом за ней.

Груня выглянула из кухни, спросила как ни в чем не бывало:

— Есть хотите? Сегодня бутеры с рыбой привезли.

Тая закатила глаза и ушла к дальнему столику. Достала из сумки книгу, уткнулась в нее и затихла. Нюта присела у бара, перед ней появилась тарелка с двумя тостами, на которых лежали ломтики форели. Вместе с шариком творожного сыра и половинкой оливки они смотрелись настолько неуместно, словно гости из параллельной реальности. Нюта сглотнула слюну и отодвинула от себя тарелку. Груня сделала вид, что не заметила.

— Я собрала материалы, — сказала Нюта. — Сфотографировала теплицы во всей красе. Выглядит ужасающе, если честно. Соя, пшеница, все пасленовые. У меня к этой части теплиц доступа не было, я и не думала, что там все настолько плохо. А там плохо. Показать?

Груня кивнула. Взяла телефон и начала листать фотографии, что-то приближала, перелистывала и возвращалась. Лицо у нее стало хищным, сузились глаза, поджались губы.

— Как же ты туда попала, если доступа нет? — поинтересовалась она, держа телефон на ладони.

Нюта хмыкнула:

— Лысин заявился ко мне в кабинет посреди рабочего дня. От меня шарахались еще до, боялись, что я им проказу имени Радионова передам, а потом еще и визит с самого верха… Короче, к моменту, когда Лысин отчалил, мне никакие пропуска уже были не нужны.

Груня задумчиво покивала.

— Что ж, этого достаточно, чтобы передать дальше, — заключила она. — Сейчас подъедет Витя, зашифрует все как следует, перезапишет на носитель. И останется дождаться визы для Влады.

— Как она?

Груня отложила телефон, оперлась на барную стойку локтями. Свет от лампы падал на нее так, что подсвечивал все морщины. Из хищной Груня сразу стала мертвецки усталой.

— Ничего, держится. Лежит на сохранении, через недельку-другую поедет в Берлин, я надеюсь. А там ее точно дотянут до родов.

— Значит, в Берлин? — с нажимом спросила Нюта. — И ваш агент тоже в Берлине? Что-то часто этот город стал мелькать в наших с вами разговорах.

Груня подняла на нее тяжелый взгляд:

— Чем меньше вопросов, детка, тем больше шансов, что мы не налажаем. Ешь свой бутерброд.

Оттолкнулась от стойки и пошла встречать посетителей — это Витя с Шуриком ввалились в кафе, принеся с собой холод. Он тут же расползся по полу, Нюта поджала ноги. На стул рядом с ней плюхнулся Шура. Стащил с головы шапку, обтер лицо и шею.

— Валит там, как манка мелкая, весь в воде теперь, — пожаловался он. — О, бутер! Это хорошо, это нам надо.

Сцапал оба куска, засунул в рот и принялся жевать. Можно было разозлиться, но вместо этого внутри у Нюты собралось теплое и щемящее. Нежность? К токсично маскулинному холодовику Шурке? Нюта прислушалась к себе.

— Ты в порядке? — спросила она и опустила ладонь на его плечо. — С Владой на связи?

Шурка покосился почти испуганно. Кажется, нежности он тоже не ожидал. Проглотил кусок бутерброда.

— Ждем, — сухо проговорил он. — Я, конечно, охренел сначала, когда узнал. Мы вообще ребенка хотели, но не сейчас же. А с другой стороны, оно ж никогда не вовремя, наверное. Короче, Владка сказала, что сдаваться не планирует. Ну а я вместе с ней.

Говорить ему было непросто. Он снова вытер лицо шапкой, отбросил ее в сторону.

— Вы очень смелые, — тихо сказала Нюта.

Шурка только хмыкнул и полез за барную стойку в поисках бутылки.

— По рукам сейчас получишь, — цыкнула на него Груня. — А молодому отцу руки пригодятся. — И сама достала бутылку, налила рюмку Шурке и себе. — За успех нашего сомнительного начинания.

Они чокнулись и выпили. Нюта притянула к себе телефон и пошла искать Витю. Тот топтался в гардеробе, развешивая по соседним крючкам длиннющий шарф с варежками на концах.

— Вчера довязал, — сообщил он. — А там мокрень такая страшная, что теперь сушиться, а то расползется…

— Слушай, — Нюта протянула ему телефон, вложила в руку. — Там фотографии из теплицы, Груня хочет, чтобы ты их зашифровал, перекинул на носитель и все такое, без понятия, почему именно ты и что надо сделать, но…

— Так я же в финтехе работал, — улыбнулся Витя. — До того, как все началось, в безопасности передачи данных.

Нюта уставилась на него как на незнакомца. Впрочем, именно незнакомцем он и был. Она ничего не знала про него до зимовья, словно бы это «до» расползлось под мокрым снегом, а никто его не высушил.

— Короче, я Груне помогаю со всяким айтишным, когда надо сделать тихо. — Витя смахнул с лица челку. — А это, видимо, не просто тихо, а супертихо.

— Именно. А еще у меня отдельная просьба. Сможешь стереть все с телефона так, чтобы следа не осталось? Если это все не очень сложно.

— Без проблем, — отмахнулся Витя. — Я ноут принес, сейчас все замутим.

Подхватил рюкзак и пошел в зал. На Славика он похож не был. Меньше, тоньше, юнее, но этот ноут в рюкзаке, эта легкость, с которой Витя взялся за дело, Нюте абсолютно непонятное, тут же окунули ее в воспоминания. Славик берется провести интернет в их новую квартиру. Славик заставляет работать онлайн-кассу на ее озеленительном сайте. Славик смеется над ее попытками наладить доступ к запрещенным сайтам. Ой, да это дело на пять минут, дай сюда, лучше чай пока завари. Когда он уехал, посыпалось сразу и все. И техника тоже. Даже робот-пылесос перестал ориентироваться в пространстве. А теперь Витя достал ноутбук, разложил провода на столике, присоединил Нютин телефон и принялся что-то печатать во всплывшем окошке ярко-синего цвета.

— Когда он возится со своей пряжей, я забываю, что имею дело с мелким хакером, — проговорила Тая, откладывая книгу.

— Что читаешь? — спросила Нюта, присаживаясь рядом.

Тая перевернула книгу обложкой вверх. Женщина в красном платье служанки с белым чепцом на голове. Кажется, Нюта видела такой сериал.

— Решила напомнить себе, какие еще бывают страшилки. — Тая погладила обложку, словно пыталась защитить героиню на ней. — Вот, например, женщин заставляют рожать для тех, кто родить не может. Сейчас Владку как следует изучат и вернут сюда для масштабирования одного случая до приемлемого количества.

— Перестань, — поморщилась Нюта. — До такого не дойдет.

— Мы так про зимовье думали.

— Не дойдет, потому что не успеет, — с нажимом добавила Нюта.

Тая слабо улыбнулась:

— Можно я посмотрю фотки?

Нюта пожала плечами:

— Конечно, пока Витя их не удалил.

Они вместе склонились над экраном. Витя как раз листал получившиеся изображения: замороженные ростки, пустые ряды контейнеров, плесневая пленка на почве, опадающие листочки сои. И крупным планом мешки с удобрением.

Витя стукнул пальцем по экрану.

— Аммиачная селитра, так? — спросил он шепотом. — Это для… — округлил рот и беззвучно произнес: «бах».

Нюта коротко кивнула и почувствовала, как ее локоть крепко сжимают пальцы Таи. Раздался шорох одежды, и у них за спиной появилась Груня.

— Так, хватит, мамкины террористы, — сказала она резко. — Мы не будем ничего взрывать. Все уже идет по плану. Эти снимки… Их уже достаточно. Мы продемонстрируем правду. Ясно? Режим падает, когда к нему теряют доверие.

Тая зло рассмеялась.

— Ты сама не веришь в ерунду, которую говоришь. Думаешь, этих картинок будет достаточно? В какой-нибудь Твери люди посмотрят на баннер у дороги, поймут, что партия их поимела, и все тут же закончится?

Ее пальцы впивались в руку Нюты, и та чувствовала, как Тая дрожит, выплевывая из себя слова, словно бы они жгли ей рот.

— Насилие никогда не прекратится через насилие, — ответила ей Груня.

— Это все просто слова. Словами мы зимовье точно не отменим.

Груня отступила, ее голос дрогнул:

— Мы с тобой уже пытались отменить зимовье смертью. Сама знаешь, что ничего из этого не вышло.

Тая застыла. Ее пальцы обмякли, она попятилась. То ли всхлипнула, то ли слова застряли у нее в горле. Она не смогла ничего ответить. Просто вышла из зала, даже не посмотрев на Груню, а та тяжело опустилась на стул. Спрятала лицо в сцепленные ладони.

— Заканчивайте перекидывать данные и отправляйтесь по домам, скоро комендантский час. И я смертельно от вас всех устала.

Витя молча уставился в ноутбук. Шурка сполз со стула и скрылся в гардеробе. А Нюта застыла, не зная, куда деть руки. Да и всю себя. Она вернулась к оставленной Таей книжке, сунула себе в сумку. Помялась в ожидании Вити, тот как раз отсоединил ее телефон от проводков. Сунул ей, и вместе они направились к выходу. Все молча, лишь бы не нарушить скорбную тишину, расходящуюся от Груни волнами.

Уже на улице Нюта застегнула пуховик. Тая курила у дальней стены, и в темноте скорой ночи почти слилась с кирпичной кладкой. Шурка шел к ней, засунув руки в карманы. А свет фонаря бликовал на его лысом черепе.

— Я ему шапки вяжу-вяжу, — заворчал Витя. — А он их теряет и теряет.

В кулаке у него была забытая на баре шапка. Ноги застревали в рыхлом снегу. Нюта шла через силу, слушая, как шмыгает носом Витя.

— У меня аллергия на холод, — пожаловался он. — Мне вообще нельзя в таком климате жить.

— Никому нельзя, — откликнулась Тая. — Вот лишь смену климата нам, кажется, не утвердили только что.

— Ну, — Витя задумался, — эту часть плана мы и сами легко провернем. Сделать бомбу куда проще, чем хакнуть экраны пропагандосов.

— Думаешь? — спросила Нюта, губы у нее плохо слушались от мороза.

— Ну смотри, химикаты ты нашла. Считай, полдела сделано.

— А рецепт ты в поваренной книге найдешь? — поинтересовалась Тая.

Шурка коротко хохотнул и тоже закурил.

— И варить, видимо, будем на кухне.

Витя только бровью повел, мол, нашли проблему.

— Вы постоянно про дядю Мишу забываете, — сказал он. — А я к нему в гости катаю. Он знаете какой классный? И столько читает всякого… Ангар у него опять же пустой стоит вечерами. И поваренная книга тоже… — Витя сделал паузу. — «Поваренная книга анархиста»********.

Шурка даже сигарету выронил. Огляделся загнанно.

— Ты серьезно? — спросил он шепотом. — Это же незаконно! Такое хранить… Пиздец.

Нюта с трудом сдержала смех. Шурка так натурально испугался, словно бы это не его беременная жена планировала вывести в недружественное зарубежье данные, полученные путем промышленного шпионажа. Еще и в составе организованной преступной группировки. Тая смех сдерживать не стала.

— Господи, Шурка, ты прямо сейчас нарушаешь такое количество законов, что не тебе дядю Мишу стыдить.

Шурка только фыркнул, полез в карман за шапкой, но там ее не нашел. Витя молча протянул ему потерянное. Сказал:

— Короче, все неплохо сложилось. Ну, если мы все-таки решим напрямую Груню ослушаться.

Тая только губу закусила.

— Груню никто главной не выбирал, если что. Пусть она доводит до ума свою часть плана. — Посмотрела Нюте прямо в глаза: — А у нас будет своя, да?

И не отвела взгляд, пока Нюта не ответила осипшим голосом:

— Да. У нас будет своя.

******** Уильям Пауэлл «Поваренная книга анархиста» — включенное в Федеральный список экстремистских материалов (21.04.2014, № 2378), запрещенное в ряде стран руководство по изготовлению в домашних условиях наркотических веществ, ядов, взрывчатки и т. д. Написанная в 1960-е, книга не имеет отношения к анархистскому движению. Ее оригинальное содержание было почти полностью изъято из оборота к середине 1990-х и считается утраченным.

Семнадцать

Сквозь стеклянный потолок оранжереи пробивался холодный серый свет зимнего дня. Он приглушенно отражался на влажных стенах, и все пространство заполняли его мягкие и рассеянные блики. Лампы, установленные в углах оранжереи, били желтыми лучами по диагоналям вверх, и этот желтоватый свет разбавлял стерильную коробку оранжереи.

Нюта лежала на утрамбованной земле, скрестив руки за головой. Плотный влажный воздух пах землей и листвой, но если вдохнуть его глубже, то можно было различить кислый запах удобрений.

Этот запах преследовал ее последние две недели. Ангар дяди Миши, со всеми его ароматами машинного масла, бензина и резины, стал вторым рабочим местом, хотя и первого было бы достаточно. С утра Нюта билась над стабильным ростом партии нарциссов, которые Кеша любовно называл «наши живчики». А ближе к вечеру они вместе тащились в ангар. Дорога с пересадкой стала единственным местом, где Нюта могла выдохнуть. Она опускала голову Кеше на плечо и дремала, пока он продолжал высчитывать дозировку компонентов, которые Радионов использовал для своей экспериментальной смеси.

— Зачем тебе? — спросила Нюта, пока они ждали нужный автобус. — Мы же закончим работы буквально через три недели.

— Это мы работы на Лысина закончим. — Кеша поднял воротник дубленки — дул ветер и швырял снег им в лица. — А институт-то никуда не денется.

— Да, если наши мамкины взрыватели ничего не напутают.

Но все попытки засмеивать план Б с Кешей проваливались. Он тут же суровел и грустнел. Кажется, идея взорвать оранжереи вместе со всеми гостями ему не очень нравилась. Но он не пытался спорить. И даже роль курьера для двух тяжеленных мешков с удобрением взял на себя.

— Мне точно не предложат помощь, пока я их с территории тащить буду, а к тебе привяжутся, — только и сказал он, взваливая на себя мешки.

Шурка уже ждал груз на парковке у института.

— Просто скажешь на КПП, что это материалы для промежуточной отчетности по нашему проекту перед министерством, — в пятый раз повторила Нюта. — И отдашь Шурке. Он по форме, машина служебная. Охранник не самоубийца в такие дела лезть.

Кеша только отмахнулся, мол, без тебя разберусь. Но челка у него стала влажной и прилипла к вспотевшему лбу. Нюта забилась в угол кабинета и сидела там, сцепив кулаки, пока Кеша не вернулся. В голове крутились все возможные варианты провала: излишне ответственный охранник; проезжающий мимо наряд холодовиков, решивший посмотреть, что за дела тут у их коллеги; порвавшийся на ленте досмотра мешок, из которого селитра высыпается прямо под ноги охранника. Ничего такого. Кеша вернулся с пустыми руками, довольный успешно завершенным служебным преступлением. Только руки эти у него немного тряслись.

— Они как-то быстро спелись, — проговорила Нюта, прислушиваясь к легкому скрипу, — это старая конструкция крыши оранжереи тихонько протестовала против наружного мороза. — Шурка с Кешей. Да и Витя тоже.

— Кулибины, блин, — усмехнулась Тая.

Она лежала рядом, подперев голову согнутой рукой, а в другой руке задумчиво крутила сухой раскидистый лист, упавший с пальмы. Сама пальма, старая и лохматая, уходила вверх до самого стеклянного потолка. Ее большие листья веерами расходились в стороны. Но часть из них пожухла и склонилась от недостатка солнца. Опавшая листва лежала на земле. Тая перебирала ее в пальцах, ощупывала и гладила.

— Сколько ей лет? — спросила она, дотягиваясь до ствола. — Ну хотя бы примерно.

— Да я знаю точно, — улыбнулась Нюта. — Ей восемьдесят. Она здесь звезда, конечно. До зимовья каждый сезон зацветала. И сейчас вон какой бутон весит. Она же девочка, ей для создания плода нужно мужское растение, так что она все старается и старается, но увы…

Тая хмыкнула:

— Всегда говорила, что ставить на мужиков — заведомо проигрышная позиция.

— Что-то Партия холода с тобой, кажется, не согласна, — откликнулась Нюта, устраиваясь поудобней. Лежать на земле было тепло и уютно, и болтать так, соприкасаясь то коленками, то локтями, тоже. — У вас из управленцев женщина только Груня.

— У вас, — передразнила Тая. — Собственно, на этом старики и прогорят.

— На Груне?

— На Груне. И на нас.

Как Тае работается под руководством Лысина, они почти не обсуждали. Тая просто кривилась и закатывала глаза. Но на ней оказалась практически вся организационная работа. Именно от нее приходили официальные запросы для отчетности, именно она курировала подготовку презентации их проекта. И эти переписки, отвратительные своей канцелярщиной, отчаянно смешили Нюту. Она открывала очередное письмо и начинала улыбаться уже на первой строчке.

Тема: Запрос данных по готовности экспонатов для демонстрации

От:

Лариной Таисии Игоревны, ассистента Лысина Ф. Е.,

Министерство сохранения снежного покрова

Кому:

Синициной А. С.,

старшему научному сотруднику биологопочвенного института

Тема:

Запрос данных по готовности экспонатов для демонстрации

Уважаемая Анна Степановна!

В рамках подготовки к предстоящему собранию партии в оранжерее института прошу Вас предоставить информацию о текущем статусе демонстрационных экспонатов. В связи с важностью предстоящего мероприятия необходимо обратить особое внимание на следующие вопросы:

1. Морозостойкие нарциссы

• Количество подготовленных экземпляров.

• Ожидаемое состояние экспонатов на момент демонстрации.

• Будет ли доступен хотя бы один нарцисс, способный вдохновить тех, кто питает высокие надежды на величие нашей Родины и ее блестящих умов?

2. Дополнительные образцы

• Полный перечень растений, которые Вы сочтете достойными включения в демонстрацию.

• Особенности экспонатов, которые смогут донести до зрителей нечто важное.

3. Технические аспекты

• Соответствие условий оранжереи установленным требованиям (свет, влажность, температура).

• Ваши предложения по улучшению презентации.

4. Фотоматериалы

• Если возможно, приложите фотографии ключевых экспонатов, чтобы мы могли лучше представить их потенциал.

Ваше мнение и экспертиза в этом вопросе крайне важны. Если потребуется дополнительная поддержка или консультации, пожалуйста, не стесняйтесь обратиться напрямую. Мы верим, что Ваша работа, как и всегда, говорит сама за себя. Мы знаем, что красота даже одного цветка способна многое изменить.

С уважением,

Таисия Ларина,

ассистент Лысина Ф. Е.

Последний абзац Нюта даже перечитала вслух. Потом откинулась на кресле и сочинила достойный ответ.

Тема: Отчет по готовности экспонатов для демонстрации

Уважаемая Таисия Игоревна!

В ответ на Ваш запрос сообщаю о текущем статусе подготовки экспонатов для предстоящего собрания партии в оранжерее:

1. Морозостойкие нарциссы

• На данный момент подготовлено несколько экземпляров, однако их состояние остается нестабильным. В условиях, которые нам удалось создать, растения демонстрируют потенциал, но их истинная сила пока требует подтверждения релевантности.

2. Дополнительные образцы

• Помимо нарциссов, мы можем представить несколько видов злаков и сои, которые, несмотря на сложности, все еще пытаются прорасти сквозь стабильный слой минерального вещества. Их демонстрация может символизировать стойкость и стремление к жизни — даже при минимальных шансах.

3. Технические аспекты

• Теплицы подготовлены к мероприятию, но в некоторых зонах наблюдаются сложности с поддержанием постоянной температуры. Возможно, придется укрыть наиболее важное.

• Если потребуется, я готова лично проконтролировать все этапы, чтобы ничего не упустить.

4. Фотоматериалы

• Прикладываю фотографии ключевых экспонатов. Надеюсь, они покажут, что даже небольшой проблеск света может стать началом чего-то большего.

Мы продолжаем работать над улучшением результата, и я приложу максимум усилий, чтобы наши экспонаты смогли донести главное. Благодарю за внимание и поддержку, которую Вы оказываете в столь напряженное время.

С уважением,

Анна Синицына,

старший научный сотрудник

Конечно, они палились. Вчитайся Лысин в их переписки, то сразу бы уловил контекст. И все их красоты, прорастающие через снег. И все их надежды на маленькие дела, меняющие большую реальность. Но Лысин не вчитывался. Он много пил и временами звонил Нюте, чтобы прочитать ей мотивационную лекцию заплетающимся языком.

— Понимаешь, Анечка, — бормотал он, пока Нюта сидела в старом кресле дяди Миши и наблюдала, как Шурка отмеряет необходимое количество селитры под внимательным взглядом Кеши. — На наших плечах даже не партии судьба, не-е-е-ет… Всей страны! Всего мира, понимаешь? Это же как сложилось, ты знаешь, нет? Не-е-ет, не знаешь. Это мы виноваты, что ты не знаешь. Вас как учили? Вас кое-как учили… А теперь надо всех переучивать. Рассказывать вам. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, конечно, Федор Евгеньевич, — послушно отвечала Нюта, игнорируя Таю, пытающуюся ее рассмешить.

— Зима ж, она не только нас копить приучала. Не транжирить, не шиковать, откладывать на черный день. Нет! Зима нас еще победителями делала, понимаешь? — загорался Лысин. — Еще когда с ханом Батыем воевали в тыща двести каком-то году, враг хотел Козельск взять, а мы его семь недель защищали, так?

— Так, — неопределенно ответила Нюта, точных подробностей она не помнила.

— Вот! А почему, думаешь, мы так долго выстояли? Потому что мы к зиме привычные! Потому что нам не страшно. Мы дома строим надежные, не как у этих всех, из говна и палок. Мы центральное отопление придумали! В каждый дом, Нюта! В каждый дом…

— А Батый-то чего? — не удержалась она.

— А ничего, — отмахнулся Лысин. — Всех побеждали, и его победили. Мороз, как говорится, крепчает, а мы вместе с ним.

Распрощавшись с Лысиным, Нюта потом долго еще сидела чуть оглушенная концентрацией бреда, жаловалась Тае:

— Но ведь ерунда полная, какой-то Батый, какая-то Русь. При чем тут зимовье? Как вся эта историческая шелуха его оправдывает?

— Забей, — отмахивалась та, помогая Вите перематывать пряжу. — Они чувствуют, что творят херню, и пытаются ее как-то обосновать. А получается хреново.

— Кстати, — заметил Кеша, тщательно отмывая руки от химикатов. — Батый потому до Козельска и дошел, что стояли морозы и реки замерзли… Ну так, для полноты исторической справки.

Дядя Миша захохотал из своего угла, он как раз заливал кипятком растворимую лапшу. По упаковке на каждого. Нюта смотрела на их общее копошение в ангаре, а грудь стискивало от нежности. И от тоски. Чем ближе становилось сборище в оранжерее, тем меньше таких вечеров им оставалось.

— От Влады нет вестей? — спросила Нюта, переворачиваясь на бок. Сухая листва под ними хрустнула, теперь их с Таей лица почти соприкасались носами.

Тая только покачала головой:

— Как пересекла границу, так и тишина. Ни по официальной связи, ни по внутренним каналам. Груня попыталась разок, но сама понимаешь. Влада с ее дополнительным багажом не тот человек, к которому хочется привлекать внимание.

Они не смогли увидеться перед отъездом. Стоило Владе попасть в руки врачам, как ее передвижения ограничили до минимума. Неделю она пролежала в больнице при министерстве, дожидаясь документов. За это время к ней ни разу не пустили даже Шурика.

— Говорят, мол, карантин. На ногах принесу заразу. Я, блин, кипятком готов ноги помыть, если надо, — ругался Шурка, заедая стресс вафлями, которые дядя Миша выдавал им каждый вечер. — А они — нет, и все, не мешайте нам работать.

— Из окошка-то хоть помахала тебе? — улыбнулся Витя. — Как в советском фильме.

— Да какой там? Меня дальше КПП и не пустили.

Он осунулся и даже турники свои забросил. Зато не выпускал из рук поваренную книгу, которую дядя Миша тоже им выдал, а на все вопросы только загадочно отмалчивался. Так что наличие в ангаре вафель и сопроводительных материалов к созданию взрывного устройства осталось без объяснения.

— Только я, ребятки, — сказал дядя Миша, когда они принялись за дело, — человек безвредный. Пацифист. Шурка вон с пистолетом носится, а меня аж корежит. Вы ковыряйтесь как хотите, но я в руки ничего такого не возьму. Могу чаю заварить, могу лапши. А вот это все, — он окинул рабочий стол, заваленный деталями и чертежами, — это ваша канитель.

— Мы поняли, дядь Миш, — кивнула Тая и протянула ему ладонь. — Шурка пистолет свой больше приносить не будет, да, Шур?

Шурка только руками развел. Из кобуры торчала рукоять пистолета с красным маркером на ней. Нюта продолжила:

— Если что, мы тут без вашего ведома, короче. Даже не переживайте.

Дядя Миша ее ладонь не пожал, зато своей погладил Таю по пушистой макушке.

— Дурочка, — нежно пробасил он. — Если что, я на себя все сам возьму. Но, даст бог, обойдется. Занимайтесь, ребятки.

И они занимались. Нюта попыталась вникнуть, но голова гудела дневной работой. Нарциссы не желали расти. Инструкции Радионова оказались до смешного фрагментарными, и цепочку эксперимента пришлось восстанавливать. Система обогрева почвы и освещения контейнеров сбоила. Первые образцы, обработанные раствором смеси Радионова, как называла Нюта жидкость из флаконов, покрылись темными язвами. Пришлось подбирать дозировку, чтобы повысить устойчивость луковиц, а не сжечь их к чертям собачим. Кеша вручную проверял каждую луковицу, выбирая самые сильные для дальнейшего проращивания в почве. Каждое утро он начинал с осмотра, ворчал себе под нос, корил образцы за вялость, радовался, если из верхних почек проявлялось по два ростка.

— Вот! Семьдесят шестой, тебе бы поучиться у сто восемьдесят третьего! Какой цвет! Какая упругость…

Нюта бы посмеялась, вот только пыль от сыпучих удобрений, которые она замешивала в почвенную смесь, забивала фильтр респиратора, и становилось тяжело дышать. Песок, торф и керамзит заполняли индивидуальные контейнеры. Кеша проложил к каждому систему подогрева корневой зоны, а Нюта запрограммировала искусственное освещение так, чтобы имитировать смену дня и ночи.

— А можно я сегодня тут посплю? — спросила Тая, наведываясь в теплицу для осуществления проверки их продуктивности. — У вас тут и тепло, и день-ночь меняется, не то что снаружи — одна серота проклятая…

Вместо проверки она ходила между контейнерами и глубоко вдыхала запах влажной почвы.

— На самом деле неплохо выглядит, — призналась она наконец. — На тех фотографиях, что ты сделала, вид куда более жалкий.

— Это потому, что Кеша за работу взялся, — отмахнулась Нюта. — Сходи в общую теплицу, если не веришь.

Тая подошла к двери, приоткрыла дверь и заглянула в соседнее помещение. Оттуда потянуло сыростью и холодом.

— М-да, кажется, институту просто нужен выводок Кеш, — заключила Тая. — Ты как сам? Готов размножиться?

Кеша сдавленно хмыкнул, но от контейнера не оторвался, только уши покраснели. Работа у них правда была интересная. Нюта давно не получала столько удовольствия от простой рутины. Даже встать утром, во всю эту снежную серость, стало куда проще. И ехать через метель в институт, и ходить по теплице, регулируя свет, устраняя вредителей и высчитывая, сколько подкормки нужно, чтобы поддержать, а не задушить.

На третью неделю ударили морозы. Привычные минус пятнадцать в одну ночь превратились в экстремальные минут двадцать семь. Кеша прислал Нюте тревожное сообщение: померзнет все на хрен, пиши Тае, пусть пришлют за нами машины, надо ехать и греть.

Тая спала, подложив под щеку кулак. Во сне у нее расслаблялось лицо, и она становилась совсем юной, почти девчонкой. И эти кудряшки, раскиданные по подушке, и острые позвонки, проступающие сквозь ткань сбившейся футболки Славика.

— Тая, — тихонько позвала Нюта, наклоняясь к ней.

Та тут же открыла глаза и улыбнулась. Она умела так — просыпаться и сразу растягивать губы в улыбке. Это потом ее лицо становилось строгим и напряженным. Это потом она иронично закатывала глаза. Это потом она скалила зубы, передний со сколотым краешком, пока листала новости, официальные и нет, в поисках хоть какой-то информации о Леве. Но сначала она открывала глаза и улыбалась Нюте. И та улыбалась ей в ответ, прикладывая все силы, что у нее были, чтобы не отсчитывать в голове, сколько таких утренних улыбок у них осталось.

— Что там? — сонно спросила Тая.

— Мороз жахнул, надо срочно ехать в теплицу и греть. Организуешь нам с Кешей машины?

— Ну, пиши мне письмо тогда, сделаем вид, что у меня круглосуточная вахта.

Тая приподнялась на подушке, завернулась в одеяло. Ее рабочий ноутбук лежал под кроватью с одной стороны, а Нютин — с другой.

Тема: Запрос на организацию трансфера в теплицы

От:

Синицыной А. С.,

старшего научного сотрудника биологопочвенного института

Кому:

Лариной Т. И.,

ассистенту Лысина Ф. Е.

Тема:

Запрос на организацию трансфера в теплицы

Уважаемая Таисия Игоревна!

В связи с внезапным усилением морозов и необходимостью поддержания работы в теплицах прошу Вас рассмотреть возможность срочной организации трансфера для меня и моего коллеги, инженера Ясминского И. Я., от жилого дома к теплицам. Без немедленного доступа к теплицам наши исследования рискуют быть приостановлены, что может негативно сказаться на результатах демонстрации на предстоящем собрании партии. Надеюсь на Ваше понимание и оперативную помощь в решении данного вопроса.

С уважением,

Анна Синицына,

старший научный сотрудник

Тая усмехнулась и набрала ответ.

Тема: Ответ на запрос о трансфере

От:

Лариной Т. И.,

ассистента Лысина Ф. Е.

Кому:

Синицыной А. С.,

старшему научному сотруднику биологопочвенного института

Тема:

Ответ на запрос о трансфере

Уважаемая Анна Степановна!

Ваш запрос о необходимости трансфера в теплицы рассмотрен. Транспорт будет предоставлен в кратчайшие сроки. Водитель подъедет к Вашему жилому дому в течение часа и будет в Вашем распоряжении до завершения поездки. Прошу Вас сообщить заранее, если потребуется дополнительное сопровождение или перенос времени отправления. Напоминаю, что в сложившихся погодных условиях важно соблюдать осторожность.

С уважением,

Таисия Ларина,

ассистент Лысина Ф. Е.

И принялась вызванивать младших сотрудников министерства, пока Нюта натягивала термобелье и дополнительные носки. Они с Кешей до утра мониторили датчики в теплице, отслеживали микроклимат и регулировали температуру обогревателями.

— Я готов уже их дыханием согревать, — признался Кеша, разглядывая зеленые стрелки, выглядывающие из земли. — Невероятно, конечно. Раньше такие первоцветы тоннами продавали в любой цветочной лавке каждому желающему. А теперь мы с бубном тут скачем…

— Как думаешь, — спросила Нюта, проверяя данные счетчиков, — успеют зацвести к собранию?

— Должны.

Бутонизация началась за восемь дней до собрания, когда Нюта уже иногда чесалась от тревоги. Бутоны развивались слишком медленно, а у пары экземпляров и вовсе остановилось развитие. Кеша заподозрил недостаток фосфора, а Нюта просто легла между рядов контейнеров, подстелив под себя куртку, и лежала, обдумывая, а не перенести ли им все еще на неделю. Или совсем отменить. Пока Кеша досыпал фосфорные удобрения, Нюта буравила взглядом потолок теплицы. Пуховик под ней завибрировал. Пришлось подниматься и шариться по карманам. Звонила Груня.

— Как успехи? — вместо приветствия спросила она, голос звучал напряженно.

— Бутонизируемся, — ответила Нюта, опускаясь на пол, от системы обогрева по нему расходилось тепло. — Но боюсь, что к собранию раскрыться не успеем.

— Надо успеть, — отчеканила Груня. — Очень важно, чтобы все совпало по времени, понимаешь? Нам нужна брешь в защите. Она возникнет при смене материалов, загоняемых в систему информирования. Пока они будут заливать радостные новости о цветущих нарциссах, мы зальем туда наши материалы. Но сделать это нужно даже не день в день, а час в час. Ясно?

Нюта приподнялась на локте:

— Вы хотите сказать, что Владе все удалось? Она передала флешку?

Кеша оторвался от контейнера и глянул удивленно. Пришлось махать рукой, мол, работай, не суть. И снова вытягиваться на полу.

— Я хочу сказать, что поменять планы уже не получится. Постарайтесь успеть. Это важно.

Нюта прижалась затылком к бетону пола.

— Хорошо, мы постараемся.

Груня замолчала. Нюте даже показалось, что она сбросила звонок.

— И еще, — наконец раздалось в трубке. — Я очень тебя прошу, не наделай глупостей. И не дай Тасе их сотворить.

Разговор закончился, но последняя фраза стучала в висках до конца дня. И дальше. Пока Кеша отлаживал работу системы циркуляции воздуха для поддержания развития бутонов, пока Нюта обрабатывала листья и стебли укрепляющими растворами, чтобы они глянцево блестели. Пока Шурка с Витей распихивали взрывчатку по небольшим пластиковым футлярам с платами для дистанционного управления. Пока Тая выдумывала причину, по которой Груню получится вывести из оранжереи за минуту до взрыва. Пока дядя Миша слушал их и почесывал бороду, не участвуя, но одобряя. Не наделать глупостей. Самой. И не дать Тае натворить их за нее.

— Нужно идти домой, — сказала Тая, поднимаясь с земли. — Хотя я бы прямо тут и заночевала.

Нюта смотрела на нее снизу вверх. Тая была права. Комендантский час давно наступил, но официальная ревизия представителя министерства перед завтрашним собранием разрешала им беспрепятственно валяться под восьмидесятилетней пальмой.

— Давай еще пять минут, — попросила Нюта. — И поедем.

Тая легко согласилась, обняла ствол пальмы, прижалась к ней щекой. Нюта зажмурилась и сказала:

— А если отменить?

— Что именно? — Голос Таи даже не дрогнул. — Собрание?

— План Б. — И заговорила быстро-быстро, чтобы Тая не успела ее перебить: — Ведь у Груни все схвачено, она сама мне позвонила и сказала, почти напрямую, что у Владки все получилось. И у агента тоже, наверное. Что если мы завтра абсолютно впустую поубиваем кучу людей…

— Они не люди, Нют.

— Нет, все люди. И ладно бы только люди. — Нюта рывком поднялась с земли. — Все это. Оранжерея, понимаешь? Пальма эта. Все, что тут растет. Оно же в клочья… Тут десятилетиями все росло, а мы в одну секунду…

Тая смотрела куда-то мимо. Закусила губу. И кулаки сжала.

— Я тоже про это думала, — хрипло призналась она. — Но если завтра обнародуются твои материалы, а партийцы останутся целехонькие, первое, что они сделают, — задушат сопротивление. А для этого надо устрашать. Как думаешь, чем именно?

Нюта не ответила — перехватило горло. Тае пришлось сказать это самой:

— Они устроят показательные казни. Заметут всех, кто под руку подвернется. Сотрудников института, тебя, меня, Кешу. И Леву. Вот Лева первый окажется в морозильнике, понимаешь? Его даже арестовывать не надо. Он уже у холодовика под ботинком…

Подошла к Нюте поближе, обхватила ее мокрые щеки сухими и горячими ладонями.

— Но решать только тебе. Это твой мир. Оранжерея, нарциссы, институт. Мы с ребятами приперлись сюда в грязных ботинках, я понимаю. И не имеем права ничегошеньки от тебя требовать. Завтра будет только так, как ты решишь.

Нюта попыталась улыбнуться, выскользнула из Таиных рук, утерла лицо рукавом рубашки. Опустилась на землю под пальмой, Тая села рядом. Крепко сжала ее пальцы в своих.

— Я тут вчера старый плеер нашла в шкафу, — сказала она и протянула Нюте один наушник. — А в нем один трек, я аж зависла, когда услышала.

В наушнике зашуршало, потом потекла мелодия, и почти сразу раздался голос — тонкий и резкий, как порыв морозного ветра: «Спи, я завтра зайду за тобою после семи, я зимнее солнце, и я появляюсь все реже и реже». Тая усмехнулась и стиснула Нютины пальцы еще сильнее. «Нет, так больно смотреть, как красиво лежишь ты на теле реки, ты боишься меня, ведь мои поцелуи как нож тебя режут». Голос в наушниках искажался и вибрировал, а вместе с ним и стены оранжереи. «Хэ-эй, Земля, залей меня, снегом талым, такая любовь убьет мир»[11].

— Такая любовь убьет мир, — повторила Тая шепотом.

Восемнадцать

«План простой, план простой, план простой», — повторяла про себя Нюта, шагая по проходу между рядами. Она чувствовала на себе взгляды — заинтересованные, ленивые, настороженные, скучающие. Она слышала голоса — шепот, смешки, обрывки фраз. Чужие запахи — дорогой и сладкий парфюм, пот, одеколон, мыло и порошок. Коньяк, выдохшееся игристое, жирная еда, крепкий кофе. Чужое тепло. Чужое присутствие.

Кажется, Лысин пригласил на собрание всех партийцев, до которых смог дотянуться. Нюта даже не знала, что их так много. Чем они занимаются, когда не сидят на сборищах, чтобы потом поесть на фуршете? Или это и есть их работа? Сидеть рядком, стараясь не уснуть. Нюта попыталась разозлиться, впечатала ногу в ботинке в пол, но почувствовала одно лишь отвращение. Нашла среди сидящих в первом ряду Лысина. Тот перехватил ее взгляд и ободряюще улыбнулся. Но вид у него был помятый. Тая говорила, что он пил не просыхая весь месяц подготовки. Нюта расправила плечи, схватилась за край трибуны и зашла за нее как за хирургический стол — так ярко светил направленный ей в лицо прожектор.

— Будет так, как ты решишь, — шепнула Тая, провожая Нюту к дверям оранжереи. — Я рядом.

Она и правда стояла с правого бока, чуть в стороне от рядов стульев, заполненных партийцами. Волосы выбились из пучка, и кудряшки светились в лучах ламп, направленных вверх по стволам пальм. Самая большая — восьмидесятилетняя девочка — именно сегодня приготовилась зацвести. Нюта видела ее налитый соком бутон. Буквально пара дней. Жалко, что не успеет. Нюта сглотнула и склонилась над микрофоном.

— Добрый день, спасибо, что пришли, — начала она.

Десять экземпляров из экспериментальных контейнеров они выбирали сегодня утром. Кеша приехал раньше и прислал Нюте короткое сообщение: расцвели. Нюта заставила себя подняться с измятой постели — сегодня Тая уехала ночевать домой, утром за ней должен был приехать лично Лысин. Так что Нюта проворочалась до звонка будильника. Перед глазами мелькали то нарциссы в рассадных контейнерах, то обломки стеклянной крыши, иссекающие листья пальмы.

Измученное тело не хотело держать на себе чугунную голову. Нюта умылась ледяной водой, попробовала хоть немного подкрасить лицо, но получилось только хуже. Из зеркала смотрел труп, прошедший процедуру подготовки к прощанию руками самого дешевого ритуального агентства. Нюта отделила себя от отражения в зеркале, натянула подготовленную с вечера одежду и поехала в институт. По дороге она подсчитала билборды с агиткой — шестнадцать плакатов, чествующих зимовье. Посмотрим, что они будут транслировать на обратной дороге. Если эта обратная дорога когда-нибудь случится.

Уже в теплице Нюта погрела пальцы дыханием и медленно подошла к рассадочному контейнеру. На ощупь пластмассовый бок был прохладным. Нюта машинально поправила тепловую лампу, чтобы луч светил прямо на распустившиеся нарциссы. Втянула воздух, тот чуть уловимо пах цветами. Лепестки их казались особенно глянцевыми. Как на картинке. Нюта наклонилась ближе. Цветы стояли вровень. Ослепительно-желтые, с пыльцой на рыльцах. Как настоящие, не отличишь. Но отчего-то их вид вызвал в Нюте не радость, а оторопь. Она тряхнула головой. Раз-два-три-четыре.

— Десять, — тихо проговорил Кеша. — Думаю, мы сейчас выкопаем десять самых крепких, как раз будет целая клумба. Эти, — он кивнул в сторону оранжереи, где только начинали расставлять стулья, — будут в восторге. Уже спрашивали, когда можно провести съемку. А дальше по плану.

План был простой. Начать заседание, представиться и пообещать, что сегодня достопочтимой публике будет презентован не только экспериментальный образец, но целая популяция морозостойких нарциссов, выращенная под ее, Анны Синициной, чутким надзором. А это, уважаемые товарищи, начало нового этапа. Это первый успешный опыт выращивания амарилловых с начала зимовья. А там и до свеженькой картошки в мундире недалеко. Вы чуток подождите, я сейчас схожу за нарциссами в подсобку. А дальше вы уже сможете потрогать их, понюхать и даже попробовать. Тут воцарится благоговейная тишина, Нюта отойдет от трибуны, улыбнется замершему в предвкушении Лысину и скроется в подсобке. Тая схватит Груню и под предлогом срочного звонка выведет наружу. Нюта пробежит по коридору через теплицы на улицу. Им хватит двух минут. А на третью Шурка взорвет бомбу. Не зря же он с боем вписался в состав наряда холодовиков, отвечающих за охрану собрания. Не зря же он рассовал пластмассовые коробочки по углам оранжереи, обходом и осмотром которой заправлял с раннего утра. Все, чтобы разнести оранжерею в месиво из стекла и бетона. И все партийцы, все эти сытые морды, все эти преступники и нелюди. Все они перемелются в труху. А вместе с ними и восьмидесятилетняя пальма. И ростки сои. И суккуленты. И даже дурацкий спатифиллум, стоящий в кадках то тут, то там.

Нюта тяжело сглотнула, этот звук разнесся по оранжерее через колонки. Пауза затягивалась. Нюта глянула на Лысина, тот чуть приподнял брови, пока ободряюще, но уже нервно.

— Сегодня важный день, — с трудом нашла слова Нюта. — Мы с вами подошли к порогу, который так долго ждали. Ради которого много и упорно трудилось множество людей…

Пальма тихонько качала глянцевыми листьями. Она росла здесь бесконечные десятилетия. Пережила войны, кризисы, перевороты. Пережила все, чтобы сегодня быть разорванной взрывной волной. Нюта потянулась к стакану воды, рука у нее мелко дрожала. Эй, Земля, как тебе такие развлечения? Нюта сделала глоток, заслонилась от луча прожектора и отыскала в толпе сотрудников института Таю. Та не сводила с нее напряженного взгляда. Такая любовь убьет мир, да? Нюта схватилась за этот взгляд, оперлась, чтобы отдышаться. Но сделать глубокий вдох не получилось, грудь сдавило. И Нюта просто покачала головой. Один раз. Другой. По лицу Таи пробежала судорога. Она поняла без слов. Закусила губу, кивнула и отступила куда-то вбок и назад. Наверное, предупредить Шурика об отмене. Он стоял позади в цепочке холодовиков в одинаковых балаклавах.

Нюта судорожно втянула в себя воздух. Теперь он легко заполнил грудь, которую больше не стискивали невидимые лапища. Вот так просто. Нужно было сделать выбор, чтобы стало возможно дышать. И слова сами начали складываться в осмысленные предложения.

— Да, сегодня важный день, — повторила Нюта и даже улыбнулась Лысину. — Сегодня я готова официально заявить, что никаких морозостойких растений наш институт произвести не смог. И не сможет. Да, мы вывели десяток цветущих нарциссов. И что? Температуры были положительные, а усилия, что мы приложили, невозможно масштабировать под производственные объемы. Все это невыполнимая задача, — она говорила все быстрее и увереннее. — Морозостойких растений не существует. Как и вечной зимы не бывает. Потому что зима — это смерть всему живому, слышите?

Пока она говорила, Лысин медленно поднимался со стула. А к Нюте уже бежали два холодовика. За ними маячили остальные — белоснежные балаклавы поверх безразличных лиц. Партийцы оживленно оглядывались, переспрашивали друг друга, округляли глаза. Нюта попыталась разглядеть среди них Груню, но не смогла, перед глазами все расплывалось.

— Весна неизбежна! — успела крикнуть она перед тем, как отключили ее микрофон.

— Идиотка, — выдохнул Лысин, рывком вытаскивая ее из-за трибуны. — Какая же идиотка.

— Весна неизбежна, — улыбаясь, ответила ему Нюта, зная, что будет дальше.

Ее ударил подбежавший холодовик. Кулаком в лицо. Кровь брызнула ему на балаклаву. Второй опустил тяжелые руки ей на плечи, заставляя сгорбиться, словно в почтительном поклоне. Теперь Нюта видела только начищенные носы ботинок Лысина и две пары белых берцев, что топтались перед ней.

— В машину ее и в отделение, я скоро приеду, — отдал приказ Лысин, мигом вернувший себе обычную невозмутимость. — Здесь никаких разборок, просто увести.

— Будет сдела… — начал было холодовик, но его заглушил испуганный рокот.

Нюта почувствовала, как слабеет хватка злых рук на ее плечах, и рывком выпрямилась. По проходу между встревоженных партийцев шла Тая. Полы куртки распахнулись, дурацкий вязаный смайлик лыбился с груди ее свитера. В вытянутых перед собой руках она держала пистолет с красным стикером на рукояти. Шуркин, — отстраненно подумала Нюта.

— Тася, ну ты-то куда? — спросил Лысин, делая шаг ей навстречу.

Он даже руки распахнул, словно бы хотел обнять ее. Словно бы к ним не бежали холодовики. Словно бы женщина, сидящая в первом ряду, не пучила на них густо накрашенные глаза, а ее сосед, толстый мужик в узком пиджаке, не хватался за сердце. Словно бы пистолет в руках Таи был глупой игрушкой. Глупой игрушкой, умеющей стрелять. Нюта заткнула уши раньше, чем раздался первый выстрел. За ним сразу второй. Лысин повалился навзничь прямо к ногам холодовиков. Тая выронила пистолет и осталась стоять в проходе, смайл на ее груди победно ухмылялся. Нужно было броситься к ней. Обнять, укрыть собой. Нужно было рвануть, но ту долю секунды, что они еще были свободны, Нюта осталась стоять, затыкая оглушенные уши. Осталась стоять и смотреть, как победно улыбается Тая, а веснушки проступают на ее побледневшем лице.

Таю сбили с ног раньше, чем холодовик рядом с Нютой наконец очнулся, скрутил ее и поволок по полу в сторону выхода из оранжереи, расталкивая толпящихся партийцев. Их крики проникали в Нюту через звенящий вакуум в ушах. Она упиралась, рвалась обратно. Кажется, визжала и пыталась кусаться, но быстро получила по лицу от второго холодовика, идущего за ними следом.

Уже в дверях Нюта сумела вывернуться так, чтобы все-таки обернуться. Таю почти не было видно за холодовиками, сгрудившимися над ней. Они просто пинали что-то лежащее на полу. Их белые берцы просто выпачкались в крови. Их напряженные спины просто двигались в такт ударам. Нюта рванула к ним, но сил не хватило.

— До ночи не доживешь, — бросил ей в лицо тот холодовик, чья балаклава вся была усеяна брызгами крови. — Слышишь меня, сука? У тебя теперь прямой билет в морозилку, усекла?

Нюта оторвала от лица ладонь, изумилась мельком, как много крови может натечь из одного разбитого носа, провела языком по зубам и снова удивилась — все на месте, надо же. В одной рубашке должно было быть холодно, но тело отделилось от чувствования. Не подавало никаких сигналов. Наверное, готовилось к скорой встрече с отчаянным морозом в камере дознания. Все эти мысли Нюта думала, пока ее руки скрепляли наручниками, пока ее тело паковали в машину, пока эта машина выезжала со двора института, лишь бы не думать о теле Таи, раскинутом на полу оранжереи прямо на проходе между суккулентами и пальмовыми. Лишь бы прогнать из головы чавкающий звук ударов, который не заглушил даже панический рокот целой толпы перепуганных партийцев. Только бы не. Город за окном жил так, будто ничего не случилось. Никаких листовок и взрывов. Никаких волнений. Абсолютное тупое равнодушие. Нюте хотелось закричать, но из носа в горло стекала кровь, не давала как следует вдохнуть. А для крика нужен воздух. Одной боли недостаточно. В ушах медленно прояснялось. Через звон стали проникать голоса холодовиков.

— Выруби, блядь, — буркнул тот, в окровавленной балаклаве, тому, который вел машину. — Опять радио накрылось.

И Нюта услышала мерный белый шум, идущий из динамиков.

— Так не положено, — ответил водитель. — Это ж служебная волна, мало ли что…

— Тебе что, на сегодня мало, что ли? — хохотнул второй.

От их светской беседы стало совсем невыносимо. Нюта изогнулась, чтобы прижаться пульсирующим носом к холодному стеклу. Стиснутые наручниками запястья обожгло болью.

— Не рыпайся там, — прикрикнул на нее водитель.

А второй начал переключать волны радио, шум стал только громче. Машина свернула с основной дороги на боковую, еще чуть- чуть — и окажутся в отделении. Нюта знала эти места. Здесь они со Славиком прогуливали пары, чтобы покататься на велосипедах. Их можно было арендовать прямо в сквере, вон, до сих пор стоит ларек проката, правда заколоченный. Там еще была смешная девчонка на выдаче. Лизавета, кажется, они со Славиком все спорили, кому больше та строит глазки. Нюта всхлипнула бы, но нос окончательно распух и перестал дышать. Белый шум наконец затих, и из динамика раздался ясный и четкий голос. Нюта дернулась и подалась ему навстречу.

— На связи освободительное движение «Вместе», — говорил Славик, чуть проглатывая окончания, у него всегда так было, когда он волновался. — Я выступаю от имени всех несогласных с режимом Партии холода.

— Чего, бля?.. — только и выдохнул холодовик, а который — Нюта уже не разбирала, для нее они оба перестали существовать.

Голос Славика заполнил всю машину. Да что машину. Он заполнил всю Нюту. Ее уши, ее голову, ее тело. Каждую полость. Голос Славика она узнала бы из сотни других голосов. Голос Славика она бы не перепутала. Или перепутала бы? Ведь уже перепутала однажды.

— Сегодня в страну был возвращен доступ в свободный интернет, — говорил Славик, и Нюте отчаянно хотелось, чтобы это был правда он. — А вместе с ним и доступ к правдивой информации о преступлениях режима Партии холода.

— Чего, бля?! — снова встрял холодовик, но Славика было не заглушить.

— Включите телевизор, зайдите на любой сайт, выгляните в окно. Сегодня во всех ресурсах будет только одно — правда.

Нюта развернулась к окну так резко, что щелкнуло в шее. На билбордах, изо дня в день транслирующих одну только зимнюю агитку, теперь красовались фотографии чахлых кустиков сои. Нюта знала их. Нюта сама их растила и пропалывала. Нюта сама фотографировала их в теплице института. Соя сменилась снимками пустых складов и полок магазинов. Полки уступили место хранилищу с жалкими остатками зерна.

— Партия холода обрекла вас всех на голод. За дни зимовья у них не получилось вырастить ничего живого. Потому что вечная зима — это вечная смерть. — Голос Славика оборвался, но он продолжил: — Но вы не одни. Мы вместе. И вместе мы отменим зимовье. Не бойтесь. Весна неизбежна.

Холодовик остановил машину под одним из экранов. Щелкнули замки в дверях. Тот, что был в балаклаве со следами Нютиной крови, выскочил наружу и встал под билбордом, запрокинув голову. Водитель повернулся к Нюте. Через прорези его глаза казались темными провалами. Испуганными провалами. Славик продолжал говорить из динамика:

— Мы призываем всех оставшихся выйти на улицу, я призываю всех уехавших вернуться и присоединиться к ним. Мы — «Вместе». Только вместе мы сможем отменить зимовье.

— Это что же? — хрипло спросил холодовик, кивнул в сторону билборда: — Мы все тут с голоду сдохнем?

— Теперь нет, — ответила Нюта и кивнула в сторону двери. — Выпусти меня.

Водитель подумал и выбрался из машины. Славик из динамика начал свою речь заново. Нюта не стала переслушивать. Она вывалилась из открывшейся перед ней дверцы. Протянула холодовику сцепленные наручниками запястья, и тот послушно ее освободил. Все — молча. Все — под голос Славика, раздающийся сразу отовсюду. Нюта сделала пару шагов и опустилась в сугроб. Кровь из носа закапала прямо в снег.

— На связи освободительное движение «Вместе», — повторял и повторял Славик из уличных громкоговорителей.

Нюта запустила пальцы в лунки, прожженные в сугробе ее горячей кровью. Дотянулась до мерзлой земли. Ощупала ее осторожными движениями, как щупала пророщенную сою. Погладила ее так же, как затылок Таи, пока та спала, отвернувшись лицом в стене. Прямо под окровавленными пальцами Нюты из мертвой земли начали пробиваться живые бугорки. Нюта встала на колени и принялась раскидывать снег.

— Ты что творишь?.. — вскинулся один из холодовиков. — Смотри, что она творит!

— Да забей, — отмахнулся от него второй.

Нюта их не слышала. Из земли, согретой ее кровью, пробивались ростки нарциссов. Живых и настоящих, как чудо, которое все-таки произошло.

На старое кладбище они договорились отправиться пораньше, чтобы никто им не помешал. Ограничения по перемещениям уже сняли, но к шатающимся по глухомани вопросы возникали в любые времена. В переходные особенно.

— Я все-таки хочу поехать с вами, — повторил Лева и даже ноги спустил с кровати.

Нюта старательно не смотрела на его культи. Лева почти уже научился надевать протезы самостоятельно. И ЛФК давалось ему вполне успешно. Но для вылазки за город этого было мало.

— Лев, давай без геройств, — попросила Нюта. — Тем более что основное прощание будет на следующей неделе. И в городе. А это так. Скорее для Груни…

Лева закусил губу, уставился в окно. Спросил хрипло:

— Ты сама как? Тебе это не перебор?

Это был запрещенный вопрос. Нюта старалась самой себе его не задавать. Как она? Никак. Не перебор ли ей это все? А что такое перебор? Перебор ли ей было зимовье? Или последние три месяца? Перебор ли был наблюдать из окна квартиры в сталинской высотке, ставшей негласным штабом движения «Вместе», как тысячи людей выходят на улицы с нарисованными цветами в руках? Как тысячи людей скандируют:

— Весна!

А потом:

— Вместе!

И снова:

— Весна!

Как аэропорты ломятся от вернувшихся уехавших, как в чемоданах у них розы, герберы, гвоздики и георгины. Как люди проходят границы пешком. Как едут в загруженных цветами машинах. Как одни отдают другим букеты. Как те прижимают нежные бутоны к щекам.

— Тебе на улицу пока нельзя, — повторяла Груня, черная от усталости. — Этих ублюдков там еще достаточно, а тебя знают в лицо.

— Нют, — просил Славик, — я тебя очень прошу — поберегись.

«Вот же вы спелись», — хотелось ответить им, но слова пока плохо выходили из Нюты, хуже только слезы, и она просто кивала.

Волнения длились три недели. Партия холода пыталась ввести войска, но все силы были собраны на восстановительных работах, так просто не перебросишь. Местные холодовики переходили на сторону митингующих. «Весенние гулянья», как называли происходящее свободные СМИ, вернувшиеся вместе со свободным интернетом, вспыхивали по городам одно за одним. Больше всего Нюта переживала за маму — как бы та не попала под ноги этим самым гуляньям. Звонить было страшно, слова не складывались в сообщения. Мама не выдержала первой.

— Нюточка, — голос у нее был испуганный, — ты же дома сидишь?

— Дома, — почти не соврала Нюта, просто не стала уточнять, что не у себя.

— Нюточка, а это Славик, что ли, твой?.. Ну там.

— Славик, — тут врать не пришлось.

Мама то ли всхлипнула, то ли сдавленно охнула. Сказала чуть хрипло:

— Знаешь, дочка, сейчас подождать надо. Оно все само образуется. Там люди большие, они лучше знают, как должно быть… Без нас с тобой разберутся.

— Нет никаких больших людей, мам. — На языке стало горько. — Никого нет, кроме нас с тобой. Соседей твоих. Ребят из моего института. Тех, кто сейчас на гулянья вышел. Никаких больших людей, все мы обычные. И нам решать, как должно быть. И как будет.

Мама не ответила. Помолчали еще.

— Зато Димасик теперь домой приедет, — примирительно проговорила Нюта. — Ты обязательно его за меня обними.

Закончила вызов и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Отменили, — наконец выдохнул Витя, мониторивший новостные сводки, пока Нюта день за днем сидела в спальне Таи и ждала. — Все. Зимовье закончилось.

И вот тогда Нюта заплакала. Слезы хлынули, вымывая из нее остатки снега. Все вокруг пахло Таей, помнило Таю, было Таей, а теперь осталось после нее, чтобы Нюте было во что зарываться лицом. Иногда приходил Славик, просил ее поесть и поговорить с ним. Но все на ходу. Если ты лицо освободительного движения, то свободного времени у тебя не так уж и много.

Живой и настоящий Славик продолжал быть немного ненастоящим. Цифровым и зыбким, хотя его можно было потрогать. Даже обнять. Можно, но не хотелось. Нюта всматривалась в него — знакомые черты, футболка с маяком, загорелая кожа, легкая щетина — и все ждала, что его лицо превратится в резиновую маску и сползет с фальшивого черепа.

— Как так получилось вообще? — все-таки спросила Нюта без особого интереса, просто чтобы занять время.

— Я сразу понял, что моя схема обхода запретов изнутри не сработала, — признался он, отводя глаза. — И вернуться уже не мог, и с тобой связаться. Все искал варианты, как бы обойти блокировку снаружи. Нас таких много было, пытающихся как-то помочь снаружи. Не хватало только лазейки. Ну а потом ваша девчонка нагрянула, я сначала подумал, что провокация, но она настойчивая, не откажешь. Флешку притащила, сумасшедшая, конечно. Еще и беременная. Коды доступа, схемы маршрутизации, материалы… А дальше оно уже как-то само.

— Ага, — пробормотала Нюта и отвернулась к окну.

— Я боялся, что не успею к тебе, — шепотом закончил Славик.

— Ты герой, Слав. И все сделал правильно. Это я налажала.

Славик, конечно, принялся спорить, но Нюта уже не слушала. Слезы затекали в уши, булькали там и переливались. Легче становилось только в больничной палате у Левы. Ему почти сразу ампутировали правую ступню и левую голень до колена. Врачи считали, что это он еще легко отделался после заточения в морозилке. Его успели найти и вытащить буквально в последний момент. Теперь Лева учился ходить на протезах. Рядом с ним можно было плакать и ничего не объяснять. А зачем, если они оказались в одной точке.

— Я должна была действовать по плану, — призналась ему Нюта. — Шурик бы взорвал оранжерею, Лысин бы погиб, а Тая нет. Это я виновата.

— Ты сделала так, как посчитала правильным, — Лева даже не пытался ее утешить. — И Тая сделала так, как решила. Здесь нет других вариантов.

— Витя меня ненавидит теперь.

— Ну и что? Он тебе никто.

Свет из больничного коридора падал Леве на лицо, делая его старше и злее. На прощание Нюта обнимала его за худые плечи, и он обнимал ее в ответ — сжимал коротко и отпускал.

— Передай Груне, что я прошу отставку, — попросил Лева, когда она уезжала от него в ночи. — Выпишут — и уеду. Не смогу здесь остаться.

— А куда? — спросила Нюта, застывая в дверях.

Лева улыбнулся, но глаза остались тоскливыми.

— Куда-нибудь, мир большой. Снова большой.

И Нюте отчаянно захотелось попроситься с ним вместе. Куда-нибудь. В любую другую точку большого мира. Но ее место было тут — в институте, где нужно было еще придумать, как быстро и эффективно вернуть все, что было уничтожено холодом. Возродить погибшее из-за людского страха перед смертью. Кеша уже вовсю руководил работами по восстановлению растительного покрова — он сам придумал название новой программы института. И сам же ее возглавил. Писал теперь Нюте: «ты когда уже? ты возвращаться собираешься? слышишь, выходи с понедельника, с этого или с любого».

— Ты же знаешь, что не обязана тут оставаться? — спросил Лева, внимательно разглядывая ее.

Нюта сглотнула ответ вместе с комком, вставшим в горле. Кивнула и вышла из палаты.

Груня ждала ее на парковке.

— Не подниметесь к нему? — спросила Нюта, забираясь в машину.

— Он со мной не разговаривает. — Груня курила, выпуская в машину клубы дыма. — Я прихожу, а он тупо смотрит в стену и не реагирует. Считает, что это я ее не сберегла.

Нюта не нашлась что ответить. Так они и ехали в тишине через город, успевший заново обрасти яркими вывесками и рекламными баннерами.

— Быстро все заживает, да? — спросила Груня, останавливаясь на парковке кладбища.

— Вокруг, может быть, — откликнулась Нюта.

Груня покачала головой, потянулась к заднему сиденью и достала из сумки небольшую урну — округлую, с шершавыми боками. Нюта провела по ней пальцем и отдернула руку.

— Пойдемте.

Они шли по дорожке между оградок. Ноги так и норовили провалиться в рыхлый снег. Груня не оборачивалась и шагала, держа спину пронзительно прямой. Нюта спешила за ней и, пока шла, ни о чем не думала. И даже когда Груня остановилась рядом с могилой мамы Таи, и даже когда присела у камня и принялась раскапывать ямку рядом с ним, Нюта ни о чем не думала. Может, только о том, как смешно Тая морщила нос, а веснушки проступали на бледной коже. И как она трогала языком сколотый уголок зуба. И как варила кофе, пританцовывая у джезвы с длинной ручкой.

— Отдыхай, моя девочка, — хрипло выдохнула Груня, ссыпая прах в получившуюся ямку. — Ты бы хотела быть рядом с мамой. Значит, будь.

Нюта всхлипнула, но сдержалась. Веснушки, улыбка, кофе, дурацкие шутки, сухие горячие пальцы. Все это обратилось в прах. Часть его будет лежать здесь. В ямке, которую сейчас засыпает Груня. Часть останется в урне, чтобы стоять в колумбарии рядом с отцом. Так решила Груня. Она вправе решать.

— Слушай, — сказала Груня, поднимаясь и легонько сжимая холодные пальцы Нюты своими. — Хватит уже себя винить.

— Ну я же правда виновата.

— Ты, мы, все. Я вот должна была приехать в оранжерею, а решила проконтролировать узел доступа к экранам. Или Шурка! Как он вообще мог передать ей пистолет? А Радионов твой? Не свяжись он с «Оттепелью», Лева остался бы на свободе и Тая, конечно, не вляпалась бы в идиотский план со взрывом. Ну и что теперь? — Груня пожала плечами, с них осыпался мелкий снег и упал на рыхлый, лежащий под их ногами. — Либо тогда нам всем из окна выходить, либо делать уже что-нибудь путное. Надоело до тошноты пустое нытье.

Нюта шумно втянула воздух носом, выдохнула ртом. Только бы не расплакаться. Пахло талой водой и мокрым деревом. В прозрачном свете деревья тихонько покачивали голыми ветками. Нюта присмотрелась: кора гладкая, зеленовато-серая, ствол колосовидный, метров двадцать высотой, крона плакучая, вон какие ветви длинные, почти утопают в наваленном у корней снеге. Деревьев много, стоят кучно, но не толкаются. Значит, осинник.

— Пойдем? — спросила Груня, возвращаясь на протоптанную ими дорожку. — У меня все ноги мокрые, кошмар.

— Как думаете, что будет дальше?

Груня обернулась. Из расстегнутого воротника дубленки выскользнула цепочка. Без кольца она выглядела почти невесомой.

— Думаю, будет апрель.

Благодарности

Единственный способ пережить бесконечную зиму — держаться за руки с теми, кто тоже ждет весну. Я начала работать над историей Нюты и зимовья в апреле 2022-го, а закончила в декабре 2024-го, и все это время я ни разу не почувствовала себя одинокой. Рядом со мной всегда были близкие и любимые люди. Без них я бы не сдюжила.

Спасибо моей агентке Галине Бочаровой, спасибо моей издательнице Дарине Якуниной и всей команде «NoAge», спасибо редактору Асе Шевченко. Спасибо команде Дома творчества Переделкино. Спасибо моим друзьям и коллегам Максиму Мамлыге, Лере Мартьяновой и Наде Маркеловой. Спасибо командам независимых книжных по всей стране: «Чарли» в Краснодаре, «Книжный» в Волгограде, «Пархоменко» в Москве, «Буквально» в Екатеринбурге, «Карта мира» в Новосибирске, «Орион» в Белгороде, «Никто не спит» в Тюмени, «Чехов и компания» в Москве, «В порядке» в Ростове-на-Дону, «Подписные издания» в Санкт-Петербурге, «Все свои» в Архангельске.

Спасибо моим читателям. Вы самая большая моя радость и самое большое писательское счастье. Спасибо за вашу поддержку, спасибо за ваше тепло, за ваши слова, за ваши открытые сердца, за нарциссы, которые вы приносите мне, за ваши объятия и признания. Вся моя уязвимость спрятана в броню вашей любви. Весна неизбежна. Мы и есть весна.

Примечания

1

Курт Кобейн «Lithium», песня группы Nirvana. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Курт Кобейн «Rape me», песня группы Nirvana.

3

Цитата из мультипликационного фильма «101 долматинец».

4

Песня группы Nirvana «You know You’re right».

5

Там же.

6

Песня группы Nirvana «You know You’re right».

7

Песня группы Nirvana «You know You’re right».

8

Песня группы Nirvana «Lithium».

9

«Бесславные ублюдки» (англ. «Inglourious Basterds», 2009) — фильм Квентина Тарантино.

10

Песня Дэвида Боуи «The Man Who Sold The World» (1970), на которую в 1996 году Курт Кобейн записал кавер, с тех пор авторство часто приписывается ему.

11

Мария Макарова «Земля».

Content

Ольга Птицева
Весна воды

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Благодарности

Примечания