Юрий Нагибин

Друг дома

Рассказ

Обычно я легко угадывал в людях, приходивших к нам в дом, гостей отца, матери и общих их гостей. Больше всего я радовался этим общим гостям, потому что тогда возникало застолье, часто музыка и танцы, реже — карты. Последние я не любил: меня раньше времени гнали в мою комнату спать. На патефоне — большом коричневом ящике, еще редком тогда в Москве, — я выгадывал часок бодрствования, на картах — столько же терял.

Гостей матери я предпочитал гостям отца. Их приход обставлялся торжественно: мама принаряжалась, молодела, от нее пахло духами. Гость обычно приходил с цветами для мамы и чем-нибудь для меня. Вообще-то я был против подарков, но, как говорится, ценил внимание. Этим вниманием я обделен не был. Мне даже кажется теперь, что мамины гости подлизывались ко мне. Чувствуя свою обольстительность, я начинал ломаться, чего за мной обычно не водилось: я был сдержан и скорее застенчив, нежели развязен. Зато редкие папины гости не обращали на меня никакого внимания. Они приходили с тяжелыми мрачными портфелями, запирались с отцом в темной комнате — венецианское окно заслонил по Архангельскому переулку дом, впритык пристроенный к нашему, — и, нещадно дымя, о чем-то говорили, спорили, порой так громко и яростно, что я начинал бояться за отца. Но все кончалось мирно, дверь распахивалась, дохнув табачным чадом, и отец просил чаю. Бывали еще приезжие друзья и сослуживцы отца по дальним стройкам, но их гостевание у нас — совсем особая тема, не имеющая отношения к предмету данного рассказа.

Владимир Борисович, дядя Володя, не принадлежал ни к одной из названных категорий гостей. Он не приносил цветов маме, подарков мне и не вел серьезных бесед с отцом в запертой и прокуренной комнате. Его приход не обставлялся никакими церемониями, хотя бы временным, показным вниманием хозяев дома.

— А, это ты? — без всякого восторга говорил отец и сразу возвращался к своим счетным линейкам, арифмометру, чертежным принадлежностям и толстым, скучнейшим справочникам.

— Воло-о-денька?! — нараспев произносила мать, обращая рассеянный взгляд к высокой, статной, представительной фигуре вошедшего, и тут же забывала о нем.

Пожалуй, лишь Вероня, хотя и не по собственной воле, уделяла гостю известное внимание. Ибо, едва появившись, дядя Володя требовал чаю.

— Когда я говорю «чай», — неизменно пояснял он, — то имею в виду душистый, темный и прозрачный напиток, завезенный из Китая, а не ту соломенно-желтую мутноватую жидкость, наводящую на мысль о белке и плоском эпителии, что любят подавать гостям в московских домах.

Вероня прекрасно заваривала чай, рассуждения дяди Володи казались ей оскорбительными. Но тот, пренебрегая ворчбой и сумрачным нахмуром всесильной домоправительницы, продолжал возводить скромное чаепитие в ранг ритуального действа. Первый стакан он неизменно браковал: недостаточно крепок, недостаточно сладок, пахнет мочалкой, слишком много чаинок плавает на поверхности, лимон съел цвет. Затем он требовал фамильный серебряный подстаканник, кисленького варенья, печенья или пастилы и лишь тогда усаживался в старое вольтеровское кресло, ставил стакан на потертый подлокотник, закуривал трубочку и, до предела растягивая удовольствие, чередуя глоток с затяжкой, пускался в бесконечные разглагольствования. О чем? Да о чем угодно. О том, что так или иначе соприкоснулось с его внутренним и внешним бытием за время, истекшее с последнего визита. Обычно мои родители не слушали его рассуждений и никак на них не отзывались, но, похоже, он и не нуждался в этом. В его речах звучали красивые, неведомые имена: Сведенборг, Киркегаард, Леконт де Лилль, Жозеф де Местр. Я обожал звучность и терпкий вкус этих загадочных имен и огорчался, что родители не поддерживают разговор. Лишь иногда отец, оторвавшись от листа ватмана, раздраженно бросал:

— Боже мой, сколько оправданий безделью!

— Я не бездельничал, — нисколько не обиженный, возражал дядя Володя. — Я перевел три странички.

— Опять «Охотники за черепами» или «Подводный корсар»? — еще сильнее раздражался отец.

— А ты хочешь, чтобы я переводил Малларме? — тонко улыбался дядя Володя. — Я готов, и если б я мог питаться акридами…

— Прекрати! — кричал отец. — Не выношу ломанья, — добавлял он тоном ниже, словно в оправдание своей несдержанности.

И тут, как ни странно, на авансцену выдвигалась Вероня и, смягчив обычную суровость глаз и голоса, сама предлагала дяде Володе еще стакан чая.

И пока Вероня ходила на кухню за чаем — ходила долго, ибо, конечно же, наново заваривала чай, — дядя Володя прятал трубочку во внутренний карман спортивного пиджака и доставал папиросы «Люкс». Он медленно разминал папиросу в длинных музыкальных пальцах, прикуривал от изящной инкрустированной зажигалки, глубоко, сладостно затягивался несколько раз кряду и стряхивал пепел мимо пепельницы величаво-небрежным жестом.

Папироса медленно тлела в его пальцах. Устремив ярко-синий взгляд в какую-то свою даль, он напевал бархатным чистым баритоном:

У Джузеппе-лоботряса лаццарони

Нет макарони, зато есть лень…

После третьего стакана чая дядя Володя, наскучив монологом, отправлялся бродить по квартире. В коридоре он сталкивался с Данилычем, спешащим на кухню почистить селедку-залом, свое излюбленное лакомство.

— Как живете-можете? — спрашивал дядя Володя.

— Лучше всех! — буркал Данилыч.

— Но не лучше меня! — со смехом возражал дядя Володя.

Данилыч не отзывался, проскальзывал мимо. Я догадывался, что он не жалует дядю Володю. Зато все остальные жильцы нашей многонаселенной квартиры души в нем не чаяли.

У Зубцовых всегда гуляли, и дядя Володя оказывался желанным гостем. Он почти не пил, но великолепно играл на гитаре и пел романсы. Особенно хорошо получалось, когда он пел вдвоем с младшей сестрой Фомы Зубцова, волоокой, темнобровой Полиной.

Брось, моряк, не надейся на силу норд-веста,

Мисс из знатной семьи, мисс — другого невеста.

Вот так они пели, и туманились серые тяжелые очи Полины, неотрывно прикованные к дяде Володе. А ресторатор Фома Зубцов, сильно раздобревший на московском коште Микула Селянинович, смахивал с багровых щек крупные, чистые слезы.

— Интеллихэнция (он так произносил это слово), всежки соль русской земли!

Утверждение Фомы Зубцова несказанно радовало меня. Я уже знал, что принадлежу к интеллигенции, а это, по дворовому счету, соответствовало второму сорту человечества. К третьему принадлежали кустари, мелкие торгаши, артельщики и к последнему, мусорному, — бывшие буржуи.

Еще более восторженный прием ожидал дядю Володю у цветочницы Кати. Он составлял ей букеты из бумажных цветов и бутоньерки из тряпичных, рисовал цветными карандашами розы, лилии, георгины, пионы, астры, тюльпаны, махровые гвоздики и подбирал материал для их изготовления. Дядя Володя отличался тонким художественным вкусом, к тому же прекрасно рисовал, писал маслом, его пастели даже где-то выставлялись.

Не следует думать, что нерасположение Данилыча мешало дяде Володе быть добрым другом остальной симаковской семьи. К нему благоволил инфант Толька, помешанный на балалайке. Дядя Володя услаждал его рассказами о знаменитом создателе балалаечного оркестра Андрееве, да и сам владел трехструнным инструментом получше Тольки.

Короче говоря, дядю Володю можно было с полным правом назвать другом дома, подразумевая под этим всю большую квартирную семью.

Хотя отец с матерью относились к дяде Володе с приметной небрежностью — отец даже раздражительно, — они всегда приглашали его на свои сборища, особенно если ожидался какой-нибудь выдающийся гость из литературного, художнического или артистического мира. Среди прочих — знаменитый бас-профундо из Большого театра. Что значит «профундо», я не знал, не знаю и сейчас, но так его все звали. Наверное, это еще лучше, чем просто бас. Он приходил играть в карты. Я уже находился в постели, и до меня доносился лишь его густой, раскатистый голос. Кстати, это ему был обязан дядя Володя лестным прозвищем Володя Великолепный.

Прозвище, придуманное басом-профундо, необыкновенно точно выражало внешнее впечатление от дяди Володи. Он был высок, статен, бородат и синеглаз, как гамсуновский лейтенант Глан. Борода у него золотилась, волосы отливали чуть приметной рыжинкой. Глубокий, звучный голос возникал без всякого напряжения из просторной емкости груди, не теряясь в любом шуме, причем в богатых баритональных переливах никогда не звучали ни самодовольство, ни апломб, ни важность. Нет — всегда радость, увлеченность, азарт, веселое согласие на спор без всякой задиристости. Бас-профундо гремел раскатами, словно давил окружающих, голос же дяди Володи был просто отчетливо слышим, как бывает слышна виолончель в меди оркестра.

Я не сразу обнаружил, что влюблен в дядю Володю странно и тревожно. Мне хотелось стать таким же высоким и стройным, золотым и синеглазым, звучным и легким, даже бородатым, как он. Я прикидывал свои возможности, они были мизерны: я из низкорослой семьи. Даже мой легендарный дядя по материнской линии, капитан 3-го ранга Евгений Алексеевич Коневский, уволенный из флота за отчаянные кутежи, возвращенный на корабль по высочайшему соизволению в дни первой мировой войны и погибший в морском сражении, был на пределе дозволенного для флотской службы роста. Об отце и его родичах говорить не приходится — сплошь левофланговые. У нас не было и бородатых, даже на старых семейных портретах, правда, дед носил вполне сносные усы. И все мы монголоиды: скуластые, темноволосые, желтокожие. Музыкальность рода сосредоточилась в отце, всем остальным, как говорят, медведь на ухо наступил. И потом — я твердо знал это своим незрелым сердцем — мы нелегкие люди. Мы страстны, самолюбивы, многое таим про себя, вспыльчивы и неуютны. У матери эти качества выражены сильнее, чем у отца, а я, говорят, характером в мать. Неужели мне заказан путь стать таким очаровательным, осиянным человеком, как дядя Володя? Я, правда, тоже немного рисую, легко запоминаю разные звучные имена и лихо их произношу, испытывая при этом щекочущее наслаждение, но этого слишком мало, чтобы уподобиться Володе Великолепному.

В нашей семье все чересчур занятые люди. Об отце и деде говорить не приходится, но и мать, с грехом пополам окончившая гимназию и не имеющая профессии, нашла себе занятие — с утра до вечера выстукивать худыми пальцами на пишущей машинке деньги на оплату учительницы немецкого языка. Мать забрала себе в голову, что я должен знать иностранные языки. Печатать она не умеет, все время мажет, как плохой пианист, и потому тратит на работу уйму времени. Я тоже загружен: зубрю немецкий, долблю таблицу умножения и четыре правила арифметики под нетерпеливым надзором отца, а зачем все это — как будто меня в школе не научат? Но я втянулся в такую жизнь и не протестую. Нет, видимо, все мы от природы чужды той пленительной неге, тому умению наслаждаться досугом, что позволяет дяде Володе часами простаивать у замерзшего окна, мурлыкая под нос «У Джузеппе-лоботряса лаццарони», аккомпанируя себе пальцами по стеклу. От его дыхания ледяная корочка начинает стаивать, в чистом глазке возникает морозная синь и золотые кресты Николы в Столпах. Дядя Володя смотрит в этот маленький люк, лицо у него заинтересованное, доброе и какое-то незанятое и оттого словно бы жалкое. Нет, это неверно, лицо у него красивое, ясное, а чувство жалости — это мое, сам же дядя Володя нисколько за него не отвечает. И все же…

Любовь делает проницательным: я вдруг понял, что могу говорить о дяде Володе с Катей. Когда появлялся дядя Володя, глаза у нее становились цветами. Не теми, что она искусно мастерила из кусочков шелка, а живыми, утренней росистой свежести анютиными глазками. И, поверив этим ее анютиным глазкам, я спросил однажды: почему дядя Володя такой? Не пойми она меня сразу, разговор на том бы и кончился, я не мог толком объяснить, что имею в виду под словом «такой». Но Катя ничуть не озадачилась.

— Эх, мальчик, — сказала она, перекусив нитку острым клычком, — нешто бы Владимир Борисович был такой, кабы не семнадцатый год? Время одних лечит, других калечит. Белая косточка — тонкая…

— Да он что, граф? — удивился я.

— Не в том дело! Иной граф хуже ломового извозчика. Мало ли графьев нынче вкалывает?.. Все от воспитания души зависит. Владимир Борисович человек нежный, деликатный, а теперь бойцовые люди в цене…

Слова Кати таили в себе обидный смысл. Насколько я понимал, дядя Володя принадлежал к той же среде, что и мой отец. Они были однокашниками, затем оба кончали московский университет, только разные факультеты. Получалось, что дядя Володя «такой», потому что его нежная душа не справилась со временем, а мой отец «не такой», потому что он то ли пробойнее, то ли изворотливее. И хотя рядом с золотым, изящным, легким дядей Володей отец всегда казался мне слишком плотным, тяжелым, земным, я не хотел его умаления перед дядей Володей. Я долго и тщетно пытался доискаться истины и наконец спросил отца напрямик, правда ли, что дядю Володю погубила революция.

— Что-о? — с какой-то упоенностью вскинулся отец. — Ну-ка, ну-ка, повтори!

Несколько сбитый с толку, я повторил.

Отец рассмеялся негромким, самозабвенным смехом. Я не встречал человека, который умел бы так наслаждаться смехом, как мой отец. В этом было что-то эгоистическое, обидное для присутствующих, ибо отец никак не хотел делиться своим наслаждением, упиваясь им единолично, до слез, до полного изнеможения.

— Это прекрасно! — произнес он наконец. — Володю погубила революция!.. Да будет тебе известно: дядя Володя такой человек, что для него губителен любой строй, любая действительность. Если б не было революции, то считалось бы, что Володю погубило самодержавие. Живи он в эпоху средневековья, его погубил бы феодализм, и так далее, вплоть до общинно-родового строя, от которого ему тоже не было бы пощады. А дядю Володю доисторических времен погубило бы изобретение огня.

В нашей семье взрослые обычно не приспосабливались к детскому восприятию, и я довольно часто терял что-то в объяснении, выигрывая, впрочем, нечто более важное — навыки мышления. Образ всевременной гибели дяди Володи, чуть ошарашив меня поначалу, не пропал для сознания.

— Есть такое слово «дилетант», — продолжал отец. — Ты, конечно, знаешь, что такое дилетант?

Вопреки его уверенности я не знал этого.

— Ну, как бы тебе объяснить, любитель, что ли…

— Знаю! — обрадовался я. — Актер-любитель!

— Нет, нет! Актер-любитель — это хорошо, а дилетант — плохо. — Отец, подобно большинству людей, не умел объяснять значение слов и потому впал в ложный, несвойственный ему тон «онаивливания» понятий. — В общем, дилетант — это жалкий дилетант. Клим — все, и Клим — ничто. — Он оставил попытки растолковать мне непонятное слово и вернулся к своей обычной манере речи. — Человек должен быть профессионалом. Гениальность — редчайший дар, но профессионалом может и должен стать каждый. Хороший профессионал важнее для жизни, чем гений-дилетант. Творец, несомненно, был гениален, но вовсе лишен профессионализма, поэтому у него все так криво и получилось, хотя задумано вдохновенно. Сатана — куда больший профессионал, он знает свое дело…

— Ты тоже профессионал, — сказал я убежденно и не к месту.

Отец снова зашелся в смехе.

— Сатана и я — типичные профессионалы! Будь в нашей компании третьим. Чем бы ты ни занимался в жизни, занимайся этим профессионально. Не то будешь вроде дяди Володи. — И с присущей ему музыкальностью отец пропел знакомое: — «У Джузеппе-лоботряса лаццарони нет макарони, зато есть лень!..» Вот оно. Лень. Жить на авось и оправдывать себя временем, якобы помешавшим стать самим собою, — в этом весь Володя. Обаятельный, талантливый, многогранный и никчемный. Раньше таких было немало. Для определенной среды ничегонеделание казалось в порядке вещей, а дилетантство даже ценилось как бескорыстная игра душевных сил. Сейчас все эти штучки уже не проходят. Надо дело делать. Дилетантство мышления еще противней любительского творчества. Нет ничего омерзительней интеллигентского спекулятивного умничания. Беги от него как черт от ладана! Лучше воспитай в себе молчаливость. Не будь обаятельным, легким и всесторонним, умоляю тебя! Что может быть гаже елочного ореха — снаружи позолота, внутри дымная гниль… Господи, — оборвал он себя, — как будто человека можно от чего-то предостеречь!..

Он добился большего — он меня испугал…

В ту пору нянька моего закадычного друга Миши таскала нас в церковь Николы в Столпах, что на углу Армянского и Златоустинского. Я любил запах ладана и сгорающих перед образами свечек, любил игру света и тени — сумрак, колеблемый огоньками свечей и лампад, косо прорезанный голубым, клубящимся пылью солнечным лучом из окошка вверху; любил лики святых и кротко склоненную голову богородицы и строгие, в себе, лица прихожан, особенно старух в чистых белых или черных платках. Но к церкви у меня было отношение как бы историческое и эстетическое. Прошлое и красота — вот чем привлекала меня церковь. Я даже, стыдно сказать, никак не мог разобраться в божественной троице. Я хотел увидеть изображение главного бога, каким, естественно, считал бога-отца, а на меня отовсюду смотрел Спаситель — бог-сын. Наша религиозная наставница, усатая и бородатая Мишина нянька, лопотала что-то невразумительное, когда мы просили показать нам самого главного бога.

— Какой еще вам главный бог? Всякий бог — главный, бог, он бог и есть, один в трех лицах! — сердито бормотала она и заставляла целовать ризу на аналое.

И тут я жульничал. Я делал вид, что целую парчовую ткань, а сам только наклонялся над ней и чмокал губами воздух. Я не верил в бога, вернее, я допускал существование бога для Мишиной няньки и других старух, но бога не было ни у нашего пролетарского дома, ни у моих родителей, ни у кого из близких друзей и знакомых. Мои же тайные молитвы являлись скорее заклятьем судьбы, освобождением от страха, от томящих желаний. И теперь, вызывая в воображении некогда столь влекущий образ дяди Володи, я проникновенно молил:

— Господи, сделай, чтоб я не был таким, как дядя Володя, когда вырасту… Как Владимир Борисович, — уточнял я во избежание недоразумений. — Сделай, чтоб я был совсем другим, очень тебя прошу!..

Похоже, господь бог внял моим молитвам. Но ведь недаром же он сам был дилетантом — и тут перестарался. Пожалуй, хоть чуть-чуть, хоть самую малость дяди Володиной легкости ему следовало бы мне оставить!

Content

Юрий Нагибин
Друг дома