Человек: выход за пределы

© Коллектив авторов, текст, 2018

© Юдин Г.Б., составление и предисловие, 2018

© Юдина А.Б., дизайн и оформление, 2018

© Прогресс-Традиция, 2018

* * *

Предисловие

Философский проект Б.Г. Юдина

В этой книге собраны работы видного российского философа Бориса Григорьевича Юдина (1943–2017), которым он посвятил последний период жизни. Нередко поздние годы жизни исследователя становятся временем, когда он повторяет и уточняет достигнутые ранее результаты. Интеллектуальная траектория Б.Г. Юдина сложилась иначе – в последние десять лет его активность не затихала, а увеличивалась, он обратился к новым для себя и своей дисциплины темам и проблемам, предложил ряд оригинальных идей, задумал и реализовал проекты сразу в нескольких областях.

Впрочем, из-за разнообразия интересов ему не удалось представить результаты последних лет в качестве единого целостного проекта – за всю жизнь Б.Г. Юдин опубликовал всего одну собственную монографию[1]. Задача настоящего сборника – отчасти исправить ситуацию, собрав и систематизировав под одной обложкой наиболее важные работы последнего времени. Некоторые из них хорошо известны, однако опубликованы в разных источниках, и потому за ними непросто сразу увидеть объединяющую идею. Другие, напротив, публиковались в изданиях с небольшим тиражом и были недоступны широкой аудитории. Часть работ выходила на английском языке, и в русском переводе публикуется в этом сборнике впервые. Наконец, ряд ключевых для своего проекта мыслей Б.Г. Юдин сформулировал в интервью, которые дал академическим и общественно-публицистическим изданиям.

Б.Г. Юдин начал свой путь в философии под влиянием старшего брата, Э.Г. Юдина, и вслед за ним занимался системным анализом, философией и методологией науки. Вскоре он обратился к этическим проблемам науки, над которыми долгое время работал вместе с И.Т. Фроловым[2], а затем – самостоятельно и совместно с другими коллегами. Из этики науки выросли все его интересы в дальнейшем. В данном сборнике они разделены на несколько основных тематических разделов: этика и методология науки, техно-наука, гуманитарная экспертиза, биоэтика, «улучшение» человека.

Поздние работы Б.Г. Юдина объединяет общее философское беспокойство. Предмет этого беспокойства состоит в том, что мы наблюдаем, как размываются границы человеческой природы. Воспользовавшись его словами, можно сказать, что «поплыло ядро» человека: долгое время мы были уверены в том, что как бы сильно прогресс ни менял среду нашего обитания, в человеке имеется константа, которая всегда позволяет нам ответить, что же такое человек. Однако сегодня уже неясно, есть ли такая константа и не трансформирует ли запущенный нами же прогресс нас самих до неузнаваемости.

С точки зрения Б.Г. Юдина, наиболее радикальное воздействие на человеческую природу оказывают новейшие научные технологии. Он исходит из того, что в последнее время наука существует в качественно новой форме. Отношение науки с технологией вышло за рамки того, что принято просто называть «научно-техническим прогрессом», и сформировало симбиоз, «технонауку» (термин, который он заимствует у Ж. Оттуа), в которой уже невозможно понять, какой элемент является ведущим, а какой – ведомым. Сегодня технологии уже не являются результатом научной работы, отвечающей на запрос общества; они настолько плотно вплелись в ткань науки, что способны сами направлять научную деятельность и незаметно менять человека.

Наибольшей трансформирующей силой обладают новые биомедицинские технологии. Они действуют в нескольких ключевых «пограничных зонах», в каждой из них расшатывая природу человека и ставя под вопрос устоявшиеся представления о ней. Борис Григорьевич Юдин выделяет четыре такие зоны: 1) граница между бытием и небытием (между жизнью и смертью); 2) граница между небытием и бытием (зона, предваряющая рождение человека); 3) граница между человеком и животным; 4) граница между человеком и машиной. Биомедицина постоянно расширяет наши возможности по продлению биологической жизни, проведению пренатальной диагностики, созданию химер и киборгов. Все эти технологии вынуждают нас задавать один и тот же вопрос: «Где кончается человек?»

Эти модификации столь масштабны, что у многих вызывают естественное желание защитить человеческую природу от безграничного конструктивизма, чтобы сохранить в ней что-то нетронутое, «естественное». Однако Б.Г. Юдин показывает, что такая реакция вряд ли способна добиться своих целей. Дело в том, чтобы поставить конструктивизм под контроль, а не отрицать его. На позицию Бориса Григорьевича Юдина в этом отношении оказал влияние опыт общения с Г.П. Щедровицким, взаимодействия с его радикально конструктивистской установкой. Юдин чётко отделяет себя от Щедровицкого и его движения: «я не могу считать себя последователем или адептом Г.П. Щедровицкого»; однако понимание принципов конструирования и проектирования реальности позволяет ему выработать рефлексивное отношение к «точке зрения искусственного». Чтобы адекватно реагировать на угрозы конструктивизма, нужно сначала признать и усвоить его уроки и получить возможность подчинить его благу человека.

Какой ответ Б.Г. Юдин предлагает на вызов, который технологии бросают человеческой природе? Он состоит в разворачивании вокруг современной науки и научных технологий широкой общественной и экспертной дискуссии. Нет смысла и нет возможности останавливать технологический прогресс чьим-то волевым решением; и точно так же нельзя продавливать прогресс силой. Вместо этого необходимо добиться, чтобы решения о внедрении и распространении новых рискованных технологий были осознанными и принимались всем обществом. В этой модели общественной делиберации несложно увидеть влияние философских идей Юргена Хабермаса; однако это не только теоретическое, но и практическое решение – его невозможно реализовать, просто опубликовав философскую статью. Б.Г. Юдин убеждён в том, что работа философа не может сводиться только к поиску абстрактных рекомендаций.

Реализации общественного обсуждения должна поспособствовать разработанная Борисом Григорьевичем Юдиным методология гуманитарной экспертизы. В ней наравне с экспертами в соответствующих областях участвуют и обыватели: «эта экспертиза предназначена не для того, чтобы решать что-то за человека, а для того, чтобы человек сам, и притом осознанно, мог участвовать в принятии затрагивающего его решения». Философ берёт здесь на себя сразу несколько функций: наряду с экспертом в области этической аргументации, он становится модератором дискуссии, связующим звеном между другими экспертами, публичным интеллектуалом и педагогом.

Таким разносторонним проектом для Б.Г. Юдина стала биоэтика, которую он основал и укрепил в России. Познакомившись в 1980-е годы со сравнительно ранними образцами организации биоэтики в США, он адаптировал многое для своей страны. Биоэтика была учреждена как философский прикладной проект, сочетающий в себе академические исследования, разработку правового регулирования, экспертизу общественно значимых проблем, просвещение и создание среды для публичного осуждения. В настоящем сборнике читатель может увидеть примеры всех этих форм. Отдельно стоит обратить внимание на исторические кейсы, которые автор разбирает с тщательностью эмпирического исследователя, чтобы сделать обоснованные выводы: Хабаровский процесс 1949 года над японскими военными и преднамеренное инфицирование испытуемых в ходе экспериментов в Гватемале в те же годы.

Вместе с тем, Б.Г. Юдин не ограничивается американской моделью и предлагает более широкий взгляд на биоэтику. Он принял участие в международном «переоткрытии» работ немецкого пастора Фрица Яра, которого теперь считают изобретателем термина «биоэтика». Вслед за Яром, Юдин исследует возможности включения в область биоэтики отношений с животными и вообще взаимоотношений между разными формами жизни. Ценные идеи в этой области он ищет в русской философской мысли.

Философский проект Б.Г. Юдина носит одновременно теоретический и практический характер. В данном издании можно найти конкретные принципы и методы проведения гуманитарной экспертизы; обоснование организаций и проектов, занимающиеся биоэтической экспертизой; указание на регламентирующие документы, разработанные при философской поддержке; результаты разных форм сотрудничества философии с естественными и социальными науками. Подход Б.Г. Юдина, с одной стороны, исходит из того, что философии не место в башне из слоновой кости, а с другой – опирается на уверенность, что только классические компетенции философа способны помочь справиться с главными угрозами современности. Его проект, развёрнутый в первую очередь для решения проблем биоэтики, можно рассматривать и как ответ на вызовы, перед которыми стоит сегодня философия в целом. Это проект одновременно и публичный – но не активистский, и экспертный – но не технократический, и теоретический – но не приемлющий игру в бисер.

Особое беспокойство и особый интерес Б.Г. Юдина в последние годы был связан с технологиями «улучшения» человека (преодоления его естественных ограничений) и философией трансгуманизма, служащей обоснованием этим технологиям. В то время как основная полемика в этой области происходит между трансгуманистами, ратующими за неограниченное расширение возможностей человеческого тела и разума, и биоконсерваторами, стремящимися уберечь природу человека, Б.Г. Юдин занимает более взвешенную позицию. Указывая на опасности трансгуманистического подхода и призывая к осторожности в «переделке» человека, он призывает в первую очередь к институционализации биоэтической рефлексии. Именно процедура рефлексии позволит вырабатывать решения по поводу технологий «улучшения человека». В пылу спора между трансгуманистами и биоконсерваторами важнее всего не потерять метод, с помощью которого такие споры должны эмпирически разрешаться. Коллективная биоэтическая рефлексия позволит уравновесить стремление к преодолению ограничений разумными соображениями о рисках неконтролируемой модификации человека.

В этой книге предложена систематическая программа философской работы с технологическими вызовами природе человека. Она включает в себя философскую аргументацию, эмпирическую исследовательскую работу, формирование рамок для публичной дискуссии, разработку программ преподавания и просвещения, поиск фундаментальных принципов этического и правового регулирования. В своей работе Б.Г. Юдин сочетал все эти виды деятельности, и потому книга предназначена для читателей с самым разным опытом и знаниями. Каждый найдёт в этой книге что-то для себя, и в то же время со своей собственной стороны подойдёт к заключенному в книге общему философскому проекту.

Г.Б. Юдин

Раздел I

Этика и методология науки

1

Результативность и добросовестность в исследованиях: истоки противостояния[3]

В последние годы в недрах Министерства образования и науки РФ разрабатывается и интенсивно внедряется в практику управления наукой система, призванная объективно оценивать результативность научной деятельности и тем самым стимулировать эффективность последней. Однако эта система, в основу которой положено количество статей, публикуемых исследователем или исследовательской группой, лабораторией и т. п., в статусных научных журналах, вызывает множество нареканий. В данном тексте будут рассмотрены некоторые дефекты этой системы (в дальнейшем будем называть ее СМОН – система Минобрнауки).

В дискуссиях по поводу результативности исследовательской деятельности и критериев ее оценки часто высказывается такой аргумент: СМОН и те системы оценки, которые при ее разработке выступали в качестве моделей, подходят для естественных наук[4], но не позволяют отражать специфику того, чем занимаются гуманитарные науки, включая философию. Эта специфика заключается в том, что статья в научном журнале является далеко не единственной формой публикации результатов исследований в гуманитарных науках.

Так, в философском сообществе принято считать ведущей формой представления исследовательских результатов монографию как фундаментальный результат продолжительных исследований. Сразу замечу, что я не считаю такую позицию ни единственно возможной, ни бесспорной. С моей точки зрения, вполне приемлемой является и другой подход гуманитария, когда он предпочитает «малые формы» своей исследовательской деятельности, ограничиваясь публикацией журнальных статей. Возможно, в какой-то момент эти статьи будут объединены под одной обложкой, став главами монографии. Столь же возможно и то, что «монографический исследователь» будет время от времени публиковать фрагменты своей работы в виде отдельных статей[5]. Но ни то, ни другое нельзя рассматривать в качестве обязательного требования, по крайней мере до тех пор, пока не будет сформулирован и утвержден (и, что особенно важно, «интернализован» научным сообществом) соответствующий нормативный акт. Впрочем, скорее всего сообщество сочтет такую норму неоправданным ограничением свободы научного творчества.

Если же мы принимаем позицию «монографического исследователя», это ведет нас к кардинально иной трактовке как единиц, так и масштабов измерения продуктивности. Вместо ежегодной публикации n журнальных статей во главу угла придется ставить подготовку монографии, что занимает m лет. Таким образом, оказывается под вопросом правомерность самого принципа ежегодной оценки продуктивности исследовательского труда[6].

Еще одной дискриминируемой частью творчества ученого-гуманитария оказывается его популяризаторская и публицистическая деятельность. Отметим прежде всего, что популяризация выполняет более широкий круг функций применительно к гуманитарному, чем к естественнонаучному, знанию. Применительно к естественным наукам до недавнего времени принято было считать, что популяризация, как бы ни была она важна с точки зрения укрепления статуса науки в обществе, тем не менее не входит в круг непременных профессиональных обязанностей исследователя. Если же говорить о гуманитарных науках, то здесь есть все основания утверждать, что она является не выходом за пределы, не просто продолжением, а необходимой стороной собственно познавательной деятельности.

Впрочем, тенденции развития современной науки таковы, что популяризация результатов исследований все чаще начинает рассматриваться в качестве составной части самого исследовательского процесса не только в социальных и гуманитарных, но и в естественных науках. Объясняется это тем, что социальная поддержка науки становится сегодня все более значимым ресурсом, жизненно необходимым для ее развития. Вместе с тем эта поддержка отнюдь не гарантирована: для ее обеспечения и государству, и научному сообществу необходимо вырабатывать и реализовывать активную, целенаправленную политику.

На прежних стадиях развития науки ее взаимодействие с обществом ограничивалось, в общем и целом, именно популяризацией науки и ее достижений. Ныне, по мере движения к обществу знаний, решение такого рода задач, а значит, и деятельность научного сообщества по популяризации научных достижений, с одной стороны, становится все более важной. Но, с другой стороны, самой по себе такого рода деятельности оказывается недостаточно. Поэтому во многих развитых странах в последние годы уделяется значительное внимание поиску путей и механизмов, выработке технологий более активного вовлечения общества, в том числе многочисленных неправительственных организаций, в определение приоритетных направлений научно-технического развития.

В целом деятельность ученых, направленная на ознакомление широкой общественности с тем, чем они занимаются в лабораториях, становится сегодня все более и более важной и необходимой. Дело в том, что возможность получения ресурсов, необходимых для развития науки, во многом определяется уровнем доверия общества к науке. В свою очередь, и та информация о результатах и перспективах исследований, которую сообщают ученые, привлекает все более широкое внимание, особенно в тех случаях, когда исследования касаются вопросов здоровья и безопасности людей.

Учитывая это обстоятельство, некоторые исследователи, а также и научные учреждения уделяют все более серьезное внимание популяризации своей научной деятельности и в целом тому, что можно назвать «работой с общественностью», пиаром. Порой для этого внутри научных учреждений создаются даже специальные подразделения.

Между тем научные традиции предписывают, чтобы те сведения, которые адресуются широкой аудитории, предварительно были удостоверены научным сообществом. На практике это обычно достигается тем, что такие сведения первоначально публикуются в научных журналах – сам факт такой публикации означает определенную степень признания сообществом исследовательского результата. В наши дни, однако, эта норма действует не так уж непреложно – подчас СМИ сообщают о новых научных достижениях одновременно или даже раньше, чем специализированные научные издания. И следовательно, широкая аудитория получает такую информацию, которая еще не прошла экспертизу научного сообщества. Это вызывает особую тревогу, когда речь идет, к примеру, о новых методах лечения серьезных болезней или о возможных негативных экологических, токсических, генетических и т. п. последствиях тех или иных широко распространенных в быту материалов, технологий, продуктов питания, медикаментов и пр. Такая информация, с одной стороны, вызывает повышенный интерес аудитории, и, с другой стороны, может провоцировать в обществе необоснованные ожидания либо опасения.

Другая проблема состоит в том, что в контактах с широкой аудиторией наиболее успешными оказываются те, кто, хотя и не пользуется никаким авторитетом в научном сообществе, тем не менее берется выступать с сенсационными заявлениями якобы от лица науки. Весьма характерный пример в этом отношении – постоянно появляющиеся в прессе сообщения о том, что вот-вот родится или уже родился клонированный человек. В итоге же получается, что людям более известны имена шарлатанов, будоражащих общественность, чем тех, кто ведет серьезные и ответственные исследования в этой области.

В ноябре 2005 г. Генеральный директорат по исследованиям и разработке технологий Европейской комиссии организовал семинар на тему: «От науки и общества к науке в обществе: определение рамок кооперативного исследования»[7]. Формулировка темы весьма примечательна, поскольку за ней стоит принципиально новое понимание социальной роли науки и характера ее взаимоотношений с обществом. Имеется в виду, что наука и общество соотносятся между собой не как две автономные сущности, а скорее как часть и целое. Выражение «наука в обществе» призвано зафиксировать в качестве реалии современного общества более непосредственную, более, если угодно, тесную связь науки и общества.

Следующим важным шагом в этом направлении стал доклад «Глобальное управление наукой», подготовленный в 2009 г. группой экспертов для Генерального директората по исследованиям Европейской комиссии[8]. В докладе, в частности, отмечается, что взаимоотношения науки с традиционной национальной политикой являются амбивалентными: с одной стороны, ученые ищут от правительств признания и финансовой поддержки, с другой стороны, те же ученые могут оказывать сопротивление правительственному контролю. В свою очередь, правительства стремятся к тому, чтобы их решения были легитимизированы наукой, в то же время пытаясь формировать науку в соответствии со своими собственными интересами. Авторы доклада формулируют ряд рекомендаций, среди которых отметим следующую: «Ото всех ученых требуется делать результаты их исследований настолько широко доступными, насколько это возможно – путем открытого доступа к протоколам публикаций»[9]. Это требование широкой доступности, между прочим, имеет самое непосредственное отношение к проблеме добросовестности при проведении исследований. Ведь тем самым, с одной стороны, затрудняется фальсификация исследовательских данных, а с другой стороны – открывается максимум возможностей для независимой их проверки.

Особый интерес в этой связи представляет пример Великобритании, где на протяжении ряда лет проводится целенаправленная политика по укреплению социальной поддержки науки. В этой связи имеет смысл обратить внимание на доклад, опубликованный в 2006 г. фондом Wellcome Trust – одной из крупнейших организаций, финансирующих исследования (его годовой бюджет – около 600 млн фунтов стерлингов). Доклад озаглавлен «Включаясь в науку: мысли, дела, анализ и действие»[10].

Авторы доклада отмечают, что корни участия общества в науке уходят в глубь времен. Однако в отличие, скажем, от времен Ньютона природа взаимоотношений между учеными и непрофессионалами сегодня существенно изменилась, она в значительно большей мере является двунаправленной.

С момента возникновения Лондонского Королевского общества джентльмены считали важным присутствовать при проведении экспериментов, так что публика всегда была в сфере интересов науки, хотя формы ее участия отнюдь не были постоянными. Популяризация науки – отнюдь не феномен одной лишь сегодняшней реальности.

Вскоре после Второй мировой войны, как известно, наряду с преклонением перед наукой в общественном мнении возникают и новые нотки разочарования, враждебности или просто недоверия по отношению к науке. Вместе с тем ученые предпочитали прятаться в своих раковинах, осуждая в своей среде тех, кто рискует обращаться к публике.

В 1985 г. был опубликован подготовленный сэром У. Бодмером доклад Королевского общества, озаглавленный «Понимание науки обществом». Вскоре после этого под эгидой Королевского общества был создан комитет по этой проблеме, а затем возникло и общественное движение, ставящее своей целью повышение научной грамотности общества. Доклад Бодмера отразил беспокойство влиятельных научных кругов по поводу того, что отступление ученых от контактов с обществом достигло таких масштабов, которые ставят под угрозу финансирование научных исследований. После выхода в свет этого доклада в Великобритании в беспрецедентных масштабах начинают поощряться ученые, стремящиеся делать свои дисциплины открытыми для общественности и общаться с нею.

В 1995 г. Комитет, возглавляемый астрономом сэром Арнольдом Уолфендэйлом, подготовил для Бюро по науке и технике парламента Великобритании доклад, посвященный пониманию науки обществом[11]. Одна из рекомендаций доклада состояла в том, что ученые, которые получают финансирование для своих исследований из государственных фондов, обязаны сообщать о результатах этих исследований общественности. В 2005 г. Совет по науке и технике при премьер-министре Великобритании опубликовал универсальный этический кодекс поведения ученых, в котором говорится, что ученые должны «стремиться к обсуждению проблем, которые наука ставит перед обществом»[12].

Теперь ученых, подающих заявки на финансирование исследований, спрашивают об их планах взаимодействия с общественностью, и организации, которые осуществляют такое финансирование, используют различные схемы, призванные способствовать взаимодействию с общественностью.

Впрочем, как показывали результаты социологических опросов, к 2000 г., несмотря на все усилия и затраты, научная грамотность граждан не повысилась. В этом контексте комитетом по науке и технологиям палаты лордов парламента Великобритании была инициирована подготовка нового доклада[13]. В начале ХХI в., отмечается в нем, вопрос о взаимоотношениях науки и общества приобретает иные очертания: теперь становится ясно, что суть его – не в низкой научной грамотности населения, а в том, что наука и базирующиеся на ней новые технологии ставят человека перед лицом новых трудностей, новых проблем. На смену «дефицитной» модели коммуникации науки и общества, в рамках которой главной проблемой считается недостаточность имеющихся у рядовых людей научных знаний, невежество населения в области науки, приходит другая модель, которая подчеркивает необходимость диалога между учеными и гражданами и самого серьезного отношения к знаниям и верованиям публики[14].

«В современных демократических условиях наука, как и любой другой игрок на публичной арене, может игнорировать установки и ценности людей только во вред самой же себе. Наш призыв ко все более широкому и интегрированному диалогу с публикой направлен на то, чтобы сохранить за наукой лицензию на свою деятельность», – говорится в докладе[15].

В 2002 г. начинают говорить о кризисе самой методологии, на которой базируется концепция понимания науки обществом (PUS – public understanding of science). На смену ей постепенно приходит другая концепция (PEST, public engagement in science and technology), название которой можно перевести как «включенность общества в науку и технологию»[16].

Но если для естественных наук включенность, вовлеченность общества – это то, чего надлежит достигать, к чему надо стремиться, то в гуманитарных науках нечто подобное предполагается изначально. Дело в том, что знание, получаемое в гуманитарных науках, вообще говоря, воспринимается субъектом, которому оно адресовано, иначе, чем знание естественнонаучное. Каждый воспринимаемый таким субъектом новый квант знания о мире природы добавляет нечто к тем знаниям, которыми он уже обладает; при этом в каких-то случаях дело не ограничивается простым суммированием – оказывается необходимой еще и определенная перегруппировка, перестройка имеющихся у него знаний.

Знания, вырабатываемые в гуманитарных науках, имеют наряду с этим еще и другой вектор. Они призваны так или иначе воздействовать на сферу ценностей воспринимающего их субъекта, в них должен наличествовать существенный элемент суггестии, побуждения к тому, чтобы субъект-потребитель этих знаний в каких-то аспектах переосмыслил свои ценностные предпочтения и установки. Следовательно, речь в данном случае идет не столько о добавлениях к существующим массивам гуманитарных знаний, сколько именно о переосмыслении, переоценке этих предпочтений и установок. И естественно, такой посыл обращен в конечном счете не к коллеге по профессиональному сообществу (которое в данном контексте выступает лишь в качестве инстанции, удостоверяющей – исходя из принятых критериев научности – приемлемость данного фрагмента знания), а к широкой публике.

Иначе говоря, в современном обществе гуманитарные науки выступают в качестве такого института, который обладает социально санкционированным доступом к сфере выработки и пересмотра ценностей и смыслов. А это значит, что когда ученый-гуманитарий выступает в роли популяризатора или публициста, он нисколько не выходит за рамки своих профессиональных обязательств, а напротив, в полной мере их выполняет. Между тем те информационные каналы, по которым осуществляется такая деятельность, никоим образом не фигурируют среди библиометрических баз, на которые опирается СМОН.

Разумеется, профессиональная деятельность ученого-гуманитария включает те аспекты, которые могут быть учтены и сочтены библиометрическими средствами. Однако эти средства, как мы видим, способны фиксировать далеко не все то, что входит в круг его профессиональных интересов и обязанностей.

* * *

Само по себе использование такого критерия, как количество публикаций (будь то общее или количество публикаций в рецензируемых журналах), в качестве едва ли не единственного и уж во всяком случае определяющего для оценки научной продуктивности влечет за собой целый ряд негативных последствий, затрагивающих интересы всего научного сообщества. Какие-то из этих последствий достаточно отчетливо обозначились уже сейчас, другие могут обнаружиться в более или менее близком будущем.

Вообще говоря, сами попытки предложить те или иные критерии, притом формализуемые, для оценки продуктивности исследователей свидетельствуют, помимо всего прочего, об определенных напряжениях, возникающих во взаимодействии научного сообщества и структур, призванных вырабатывать научную политику и обеспечивать ее реализацию. Если прежде такого рода оценка почти исключительно рассматривалась как внутреннее дело научного сообщества, то в последние десятилетия властные структуры (а также и бизнес, и многообразные социальные группы и движения) становятся все более активными при определении как приоритетных направлений исследований, так и того, насколько эффективно используются ресурсы, выделяемые на исследования.

Такая активность вполне естественна, поскольку именно эти социальные агенты наиболее причастны к выделению финансовых и иных ресурсов для исследователей и, следовательно, наиболее заинтересованы в эффективном использовании этих ресурсов. Здесь, однако, лежит первый источник напряжений, поскольку критерии для оценки результативности, эффективности и т. п. исследований у научного сообщества, с одной стороны, и у внешних агентов – с другой, как правило, не совпадают.

Вообще говоря, эти результативность и эффективность должны оцениваться как многомерные параметры, что не может учитываться в полной мере, если в основу оценки кладется количество статей либо производные от этой величины, такие, как количество статей в рецензируемых журналах или параметры, основывающиеся на цитируемости тех же статей.

Все эти меры, с одной стороны, встречаются в штыки многими представителями научного сообщества, которые считают их, как сказал бы И. Лакатос, карикатурой реальной исследовательской деятельности, огрубляющими и примитивизирующими ее содержание и смысл. С другой же стороны, они не учитывают того, что в первую очередь интересует внешних агентов. Действительно, если научное сообщество ставит на первое место приращение так или иначе обоснованных, подтвержденных и, что особенно важно, новых знаний, то для внешних агентов основное – это новые, способные дать тот или иной исчисляемый практический эффект технологические решения. Оценки, основанные на измерении количества статей, не позволяют охарактеризовать этот аспект результативности исследований, что не может не отразиться на отношении к таким оценкам членов научного сообщества. Но и количество статей по своей сути является не более чем производной от выполненных исследований, особенно тех, что получают высокую оценку коллег. А с точки зрения традиционного этоса науки именно качество проведенных исследований выступает главным основанием для доступа к источникам финансирования новых исследований, которые позволят получить новые качественные результаты, и т. д.

Однако в науке, настроенной на поиски новых технологических решений, главные источники финансирования исследований находятся в распоряжении внешних агентов, которые обычно не очень-то компетентны в оценке научного качества исследований, а следовательно, и научных статей. Эти агенты ориентируются прежде всего на технологическую эффективность и, соответственно, потенциальную коммерческую ценность исследований. Таким образом, критерии, основанные на количестве и цитируемости статей в научных журналах, в некоторых важных отношениях все чаще оказываются недостаточными для оценки продуктивности исследователей.

Более того, когда во главу угла ставится такого рода одномерный критерий, это порождает феномен, который в психологии называют «сдвигом мотива на цель», когда действия вступают в противоречие с породившими их мотивами. Как отмечал А.Н. Леонтьев: «В результате происходит сдвиг мотивов на цели, изменение их иерархии и рождение новых мотивов – новых видов деятельности; прежние цели психологически дискредитируются, а отвечающие им действия или вовсе перестают существовать, или превращаются в безличные операции»[17]. В нашем случае такой дискредитируемой оказывается цель получения нового знания, а то, что первоначально выступало как средство – публикация статьи, информирующей коллег о проведенном исследовании и, следовательно, о достижении этой цели, теперь оказывается самой по себе целью. Таким образом, стимулируется гонка за количеством публикаций, нашедшая выражение в известном афоризме «publish or perish» – «публикуйся или погибай».

Неадекватность такого подхода проявляется, в частности, в том, что входят в употребление различные, мягко говоря, не очень добросовестные технологии искусственного «накачивания» этих количественных показателей. Это прежде всего три главных прегрешения перед нормами добросовестного проведения исследований: плагиат, фабрикация, фальсификация. Это, далее, и ложное соавторство, и привлечение (разумеется, за отдельную, и весьма немалую плату) к написанию статей тех, кто не участвует в исследовании, но умеет составлять «гладкие» тексты для научных журналов. Это – и технология так называемой «салями слайсинг», когда одно проведенное исследование подобно батону колбасы «нарезается» на мелкие кусочки, каждый из которых описывается в отдельной статье. Это и то, что называют автоплагиатом, т. е. переписывание из статьи в статью того, что получено в одном исследовании. В последние десятилетия попытки борьбы с такого рода грязными технологиями стали объектом пристального внимания в рамках международного движения за добросовестное проведение исследований.

Сегодня проблема добросовестности при проведении исследований и публикации их результатов (scientific integrity) привлекает все большее внимание не только научного сообщества, но и государственных структур, ответственных за формирование и реализацию политики в области науки и в конечном счете общества в целом. Были проведены три Всемирные конференции по добросовестности в исследованиях: в Лиссабоне (2007), Сингапуре (2010) и Монреале (2013). На Сингапурской конференции было принято Заявление о добросовестности в исследованиях[18], а на Монреальской – Заявление о добросовестности в кросс-граничном сотрудничестве исследователей[19]. Следует отметить, что организаторы этих конференций подчеркивают независимость как самих конференций, так и принимаемых на них заявлений от официальной политики стран или организаций, оказывающих поддержку в их проведении. Тем самым организаторы стремятся акцентировать то обстоятельство, что данная инициатива исходит непосредственно от научного сообщества.

Конечно, в научном сообществе всегда так или иначе осознавалось то обстоятельство, что время от времени имеют место недобросовестные, недостоверные исследования, факты подтасовки, фальсификации результатов, плагиата и т. п.

Пренебрежение этими нормами научной добросовестности было чревато негативными последствиями как для самого нарушителя, так и для научного сообщества. Нарушитель – в случае, если его проступок будет обнаружен, – мог подвергнуться санкциям со стороны коллег. Что касается сообщества, то подтасованные или сфальсифицированные данные могут, если на них будут опираться в своих исследованиях коллеги нарушителя, породить целую цепь недостоверных результатов.

Впрочем, в той мере, в какой эти негативные последствия не выходили за пределы научного сообщества, можно было рассчитывать на то, что действующие внутри сообщества механизмы самокоррекции позволят достаточно быстро преодолеть эти последствия. Действительно, чем более значимым сфальсифицированный результат представляется с точки зрения тех исследований, которые проводятся на переднем крае науки, тем, следовательно, в большей мере он будет использоваться в этих исследованиях и тем скорее будет обнаружена его ненадежность. В то же время сфабрикованный результат в публикации, которая не вызвала никакого отклика со стороны коллег, окажется – именно в силу его невостребованности – безвредным для сообщества.

В последние десятилетия, однако, ситуация быстро и резко меняется. Один из ведущих специалистов по проблематике добросовестности в исследованиях Николас Стенек пишет: «Озабоченность общественности нарушениями этических норм при проведении исследований впервые проявилась в начале 1980-х годов, когда в печати было опубликовано несколько сообщений о фактах вопиющих нарушений. Один исследователь напечатал под своим именем десятки статей, ранее опубликованных другими. Другие в той или иной форме фальсифицировали результаты проведенных исследований. Усугубило ситуацию то, что создавалось впечатление, будто в ряде случаев исследовательские учреждения старались игнорировать или намеренно покрывали такие факты, а не расследовали их. В конечном счете вмешался Конгресс и потребовал, чтобы федеральные министерства и агентства и научно-исследовательские институты разработали документы, регламентирующие меры на случай нарушения этических норм»[20].

В марте 2007 г. экспертная группа Европейской комиссии опубликовала доклад «Добросовестность в исследованиях. Обоснование действий Европейского сообщества»[21]. В докладе, в частности, обсуждается следующий вопрос: иногда говорится, что ненадлежащее поведение в исследованиях – это преступление, которое обходится без жертв. Считается при этом, что когда исследование будет повторено другими, фальсификация или неполнота данных будет обнаружена. Однако такие повторные исследования проводятся далеко не всегда, да и при их проведении такие неверные данные не обязательно обнаруживаются. В целом же, как отмечается в докладе, «ненадлежащее поведение исследователей вызывает много жертв. В их числе:

– пациенты, которые участвуют в мошенническом исследовании или пользуются его результатами;

– общество, доверие которого ко всем вообще исследованиям подрывается;

– лица, принимающие решения, которые начинают сомневаться в надежности данных, на которые они опираются;

– налогоплательщики или компании, деньги которых тратятся понапрасну…»[22].

Сколько-нибудь точных сведений о распространенности ненадлежащего поведения исследователей немного. Тем не менее существующие данные говорят о том, что масштабы подобных явлений весьма значительны. Так, один из опросов, проведенных в США в 2002 г., в котором участвовало 3600 ученых среднего возраста и 4160 исследователей, недавно защитивших диссертации, чьи проекты были поддержаны NIH, дал такие результаты: 33 % респондентов (38 % находящихся на пике карьеры и 28 % молодых исследователей) признали, что за предыдущие три года у них бывали достаточно серьезные случаи ненадлежащего поведения[23].

Согласно данным, цитируемым в докладе экспертов Еврокомиссии, нечестными являются от 0,1 до 0,3 % исследований. Таким образом, по оценке европейских экспертов, учитывая, что в странах Евросоюза – 1,2 млн исследователей, то даже при 0,1 % получается, что набирается около 1200 нечестных исследователей[24].

Именно значительные масштабы и серьезность последствий, вызываемых этими явлениями, привели к тому, что проблемами недобросовестного поведения исследователей стали заниматься не только внутри научного сообщества, но и в тех административных структурах, которые так или иначе связаны с разработкой и реализацией научной политики.

Национальный совет по науке и технологиям – исполнительный орган при президенте США – дает следующее определение ненадлежащего исследовательского поведения (research misconduct): «фабрикация, фальсификация или плагиат в предложении, проведении или рецензировании исследования либо в сообщении его результатов»[25]. При этом под фабрикацией (подлогом) понимается выдумывание данных или результатов и запись или сообщение их; под фальсификацией – манипулирование исследовательскими материалами, оборудованием или процессами либо изменение или невключение данных или результатов, вследствие чего искажаются материалы исследования: под плагиатом – присвоение идей, процессов, результатов или слов другого лица без указания соответствующих заслуг этого лица[26].

Наряду с перечисленными формами ненадлежащего исследовательского поведения обсуждается и такая тема, как спорные исследовательские практики (Questionable Research Practices), под которыми понимается отклонение от принятой в соответствующем исследовательском сообществе практики проведения исследований[27]. Считается, что нарушения такого рода имеют место более часто, их общее количество оценивается в диапазоне от 10 до 40 %. К их числу относят: статистические ошибки; неправильное указание авторства; дублирование публикаций и т. д.[28]

Есть все основания утверждать, что обострение проблем добросовестности при проведении исследований в значительной мере обусловлено все той же системой оценки продуктивности исследовательской деятельности по библиометрическим показателям. Следует отметить, что в научном сообществе становится все более ощутимым недовольство этой системой оценки. В этой связи отмечается, что даже те меры и усилия, которые предпринимаются в разных странах разными структурами и органами – как собственно научными, так и общественными, и правительственными, – пока что не позволяют преодолеть неблагоприятные тенденции в динамике недобросовестного поведения исследователей. И одна из серьезных помех здесь – сложившаяся система оценки научной результативности.

Как отмечает американский физиолог Дж. Хикс (Университет штата Калифорния в Ирвайне), кстати, занимающий в университете должность ответственного за добросовестность исследований, «система оценки в биомедицинских науках и науках о жизни сильно перекошена количественными мерами. Успех отдельных исследователей и исследовательских учреждений оценивается по количеству подготовленных выпускников и аспирантов, числу полученных грантов, количеству статей, опубликованных в журналах с высоким импакт-фактором, и другим мерам цитируемости. Такая система оценки фокусируется на достижении этих специфических показателей, а не просто на проведении высококачественных исследований»[29].

И далее Хикс приводит еще одну причину, провоцирующую недобросовестность при проведении исследований: «Больше того, продолжает тяжелеть административное и регуляторное бремя, ложащееся на исследователей. Журнал Chronicle of Higher Education сообщает, что ученые тратят 42 % своего времени на решение административных задач. Несмотря на такую утечку времени, от них продолжают ожидать поддержания все той же высокой исследовательской производительности, заставляя проводить больше исследований за меньшее время. Наряду с этим административные обязанности зачастую отвлекают исследователей от лабораторного стола, что является потенциальным источником ошибок»[30].

Конечно, СМОН в силу ее одномерности и относительной простоты особенно привлекательна для администраторов от науки. Считается, что она дает объективные оценки научной продуктивности, независимые от субъективных пристрастий тех или иных оценщиков. Однако критическое отношение научного сообщества во многом обусловлено именно тем, что СМОН, как и другие подобные системы, вводится без учета его позиции, даже без попыток эту позицию выявить. В этой связи представляются особенно важными и перспективными предпринимаемые внутри самого научного сообщества попытки оценки продуктивности на основании мнений экспертов. Одна из таких попыток поддерживается ОАО «РВК» (Российской венчурной компанией). Речь идет о проекте «корпус экспертов».

Один из членов рабочей группы этого проекта, доктор физико-математических наук М.В. Фейгельман отмечает, что проект «возник из того, что некоторое количество научных работников лет пять назад поняло довольно простую вещь: нас осталось мало и нам необходимо самоорганизоваться чтобы иметь по крайней мере, более-менее регулярную среду, в которой можно найти специалистов, действительно знающих толк в своих конкретных научных разделах. В принципе хотелось, чтобы существовали, как и раньше, некоторые обширные коллегии ученых, которые справлялись бы с этой ролью. Такой была Академия наук, но де-факто она этим механизмом не служит или служит, но неэффективно»[31]. И далее: «Идея этого проекта состояла в том, чтобы, с одной стороны, использовать объективные данные по активности ученых в области публикаций, а также оценки этих публикаций другими учеными (например, цитирование). С другой стороны, применить потенциал экспертных оценок – сделать синтез того и другого»[32].

Этот проект интересен не только тем, что в нем процесс формирования корпуса экспертов рассматривается как самостоятельная задача, а не то, что может быть сделано по наитию или бюрократическому приказу. Помимо того, проект не ставит своей целью сплошную оценку всей нынешней российской науки в целом или ее отдельных отраслей, а направлен на выявление того, что авторы характеризуют как «островки науки в России». Очевидно, проект нацелен не на то, чтобы решить проблему раз и навсегда, а на длительную работу, во многом исследовательскую, по выстраиванию и отладке системы, которая позволит получить достаточно полную и репрезентативную картину текущего состояния и тенденций развития научной продуктивности.

2. Научное познание человека и ценности[33]

Комплексное изучение человека стоит перед методологической проблемой преодоления жестких разграничительных линий, которые разделяют подход к человеку как природному существу, с одной стороны, и как к образованию в существенной мере надприродному – с другой. Эта проблема не разрешается путем установления границ между естественными и гуманитарными науками. Автор считает, что с позиции ценностей человек выделяется среди всех возможных объектов познания, и это ценностное основание становится исходным для различения двух типов научного познания: объектом одного является человек, объектом другого – все, что не относится к роду человека. Следовательно, к первому типу относится и познание человека как природного, биологического существа, и познание его как существа надприродного – социального, культурного, духовного и т. п. Взаимодействие биологического и социального при этом понимается как то, что имеет место, является значимым и реализуется не в некоторых выделенных точках континуума человеческого существования, а на всем его протяжении. А это значит, что их взаимодействие можно – при желании и определенном настрое мысли – обнаружить в любой точке этого существования.

Далее рассматриваются два примера ситуаций, когда учет такого взаимодействия крайне важен. Первый относится к сфере биомедицинских исследований, где возникает различие между «человеком вообще» и «человеком-как-испытуемым». Показано, что японский исследовательский центр «Отряд 731», разрабатывавший в годы Второй мировой войны биологическое оружие, применял его на заключенных. Работники центра называли этих людей «марута» (по-японски – «бревна»). Это позволяло относиться к испытуемым как к «не совсем людям». Второй пример связан с двойственным отношением к применению технологии плацебо при проведении биомедицинских исследований.

Заметное место в истории наук о человеке занимает проблематика сопоставления познавательных установок и ценностей, характерных для естественных, с одной стороны, и гуманитарных наук – с другой. Одной из форм, в которых находила выражение эта проблематика, было различение и даже противопоставление обоих этих типов наук в целом.

Так, В. Дильтей видел специфику гуманитарного знания, или, в его терминологии, наук о духе, в следующем. Если в науках о природе изучаемые предметы даны нам внешним образом, так что мы сами, используя различного рода гипотезы, должны конструировать связи между этими предметами, то для наук о духе характерно внутреннее восприятие, так что изучаемое нами дано нам непосредственно и притом как нечто уже до всяких наших познавательных усилий взаимосвязанное. «Природу мы объясняем, душевную жизнь мы постигаем», – писал В. Дильтей[34]. Дильтей видел различие прежде всего в изучаемом предмете: природе – в одном случае и духе – в другом, лишь после этого – в направленности познавательного процесса (соответственно объяснении либо постижении).

В. Виндельбанд, критикуя дильтеевское разделение наук, предлагал различать их не по предмету, а по методу и специфическим познавательным целям. От наук номотетических, занимающихся выявлением и изучением общих законов, он отличает науки идиографические, ориентирующиеся на индивидуальные, уникальные феномены, такие, к примеру, как какое-либо историческое событие.

В обоих случаях, как мы видим, научное изучение человека оказывается разделенным между двумя типами познания. Либо мы подходим к человеку как природному существу, действия которого подлежат объяснению на основе некоторых общих законов. Либо же, пользуясь средствами гуманитарного познания, мы получаем возможность так или иначе постигать, понимать и интерпретировать его действия и поступки, но при этом имеем мало оснований для того, чтобы получить какие-то знания, выходящие за пределы данной уникальной личности и ситуации. С точки зрения возможности комплексного изучения человека средствами как естественных, так и гуманитарных наук мы оказываемся перед труднопреодолимым разрывом.

Отметим далее очевидную ценностную нагруженность такого рода противопоставлений. То, что относится к ведению естественных наук, выступает, с одной стороны, как нечто фундаментальное, базисное, основополагающее, с другой – в известном смысле как низкое, приземленное. Вообще говоря, естественный базис представляется жестким, малоподатливым по отношению ко всякого рода воздействиям и манипуляциям.

К области гуманитарного познания относится то в человеке, что подпадает под понятие возвышенного, как принято говорить – отличает человека от животного или же только и делает человека человеком. Эта сфера вместе с тем воспринимается как относительно хрупкая, менее надежная, податливая всякого рода влияниям.

Таким образом, среди методологических проблем научного познания человека мы фиксируем следующую: как возможно преодолеть те жесткие разграничительные линии, которые разделяют подход к человеку как природному существу, с одной стороны, и подход к нему как к образованию в существенной мере надприродному – с другой? При этом в искомом ее решении хотелось бы так или иначе удержать тот заряд ценностного противопоставления, который сообщает этому поиску, как, впрочем, и всему научному познанию человека, особую остроту и напряженность.

Попробуем в этой связи провести разграничительную линию иначе, чем это делали упомянутые философы. Будем различать два типа научного познания, взяв в качестве исходного ценностное основание, в частности, имея в виду то, что по сравнению со всеми возможными объектами познания человек является объектом ценностно выделенным, т. е. в этом – ценностном – смысле отличным от всех других объектов. Таким образом, объектом одного типа познания является человек, другой же тип познания направлен на все те объекты, которые мы не относим к роду человека.

Сходное разграничение можно провести и в том, что касается познания жизни, живых объектов, с одной стороны, и неживой природы – с другой[35]. Понятия «жизнь» и «живое» относятся к необозримому множеству объектов, которые мы, однако, в каких-то существенных отношениях считаем едиными. По поводу того, какова природа этого единства, существуют самые различные точки зрения. «Вместе с тем само сознание единства, которое предшествует всякому конкретному биологическому исследованию, является важнейшей конститутивной для биологического познания предпосылкой. Мысля нечто в качестве живого, мы тем самым мыслим это нечто так или иначе выделенным из порядка физико-химических объектов. По сравнению с ними объект биологического познания в некоторых основополагающих моментах дан нам и воспринимается нами существенно иначе»[36].

Истоки того обстоятельства, что наделенные жизнью объекты воспринимаются нами иначе, чем неживые, можно отнести к сфере практически-деятельностного отношения человека к миру. Действительно, впервые встретившись с неведомым ему доселе объектом, человек прежде всего решает для себя, является этот объект живым или неживым. И от того, как будет классифицирован объект, зависит и отношение человека к нему, и возможные формы и направления практического воздействия на него.

Таким образом, представления людей об объектах, наделенных жизнью, изначально характеризуются не только отнесенностью к специфическому классу объектов и явлений, но и специфическим же, эмоционально и ценностно окрашенным типом отнесенности к этим объектам и явлениям. Иначе говоря, человек не просто воспринимает некоторые объекты и замечает, что они наделены качеством жизни – само это восприятие строится на основе осмысления практики его взаимоотношений с такого рода объектами.

Первоначально, таким образом, познание живого, его свойств и качеств, т. е. биологическое познание, непосредственно вплетено в повседневную практическую жизнь человека, в его хозяйственную деятельность. В свою очередь, эта деятельность окрашена религиозными, эстетическими и нравственными мотивами. При этом необходимо подчеркнуть, что какими бы наивными, нелепыми и противоречивыми ни казались нам сегодня представления первобытных людей о живом, эта задача осмысления мира живого и ориентации в нем всегда должна была получать и получала то или иное конкретное решение в рамках данной культуры. Ответ биологического познания на запрос, исходящий от культуры, бывает необходимым здесь и теперь, поскольку он является самоопределением культуры в одном из ее фундаментальных аспектов.

Очевидно, биологическое познание, понимаемое таким образом, существует до всякой науки в собственном смысле слова и независимо от нее, а его единство, целостность обеспечиваются тем, что оно реализует особую культурно значимую функцию. Однако и с появлением науки и превращением биологического познания в один из ее разделов эта ценностная выделенность живого продолжает сохраняться, получая вместе с тем новые формы своего выражения. Познавательное отношение к живому обретает в контексте науки все большую степень самодостаточности, а воздействие на него практически-деятельностных и ценностных моментов становится все более опосредованным.

Становясь научным, биологическое познание начинает вместе с тем решать и такие задачи, которые характерны для науки в целом, а именно получение систематизированных, доказательных, обоснованных знаний о мире и выработка научных объяснений. Такие объяснения, относящиеся к тем или иным фрагментам этого мира, должны удовлетворять определенной исторически изменяющейся совокупности идеалов и норм – того, что называют стандартами или эталонами научности. С точки зрения культуры эти объяснения представляют собой построенные с помощью научных понятий ответы на мировоззренчески значимые (т. е. важные для ориентации человека в мире) вопросы, которые порождаются, разрешаются или воспроизводятся в ходе движения культуры, включая, разумеется, и саму науку.

Но если биология ставит во главу угла (артикулирует) отношение к жизни как ценности, давая этому отношению рациональное понятийное выражение и оформление, то наука в целом выявляет и утверждает ценность самого рационального познания, рационального отношения к миру. И на каждой стадии развития науки ее культурная задача получает то или иное решение, пусть в последующем оно и будет считаться неудовлетворительным.

Свою лепту в решение этой задачи вносит и биология как один из обширных разделов научного познания. Здесь, однако, возникает следующий вопрос: сохраняется ли в связи с появлением у биологического познания этой новой функции его традиционная культурная задача? Ответ на этот вопрос должен быть утвердительным; более того, сегодня необходимость решения специфической культурной задачи биологии раскрывается с небывалой доселе остротой.

Дело в том, что современное человечество благодаря развитию биологических наук и технологий получает в свое распоряжение колоссальный и быстро расширяющийся арсенал чрезвычайно мощных средств воздействия на живое. Сюда относятся, в частности, многообразные средства манипулирования с живыми объектами – всякого рода биотехнологии, генетическая модификация организмов и т. п. Еще не достигнув могущества демиурга, способного создавать жизнь заново, человек оказался в состоянии полностью уничтожить ее. Поэтому ядром столь актуальной сегодня проблематики защиты окружающей среды является, по сути, вопрос о том, как сохранить существование и разнообразие жизни на Земле. При этом очевидно, что сохранение жизни в ее разнообразии выступает как задача, имеющая наряду с утилитарно-практической также и несомненную ценностную – нравственную, эстетическую и культурную значимость.

Соотношение биологического и социального

Аналогичный ценностно обусловленный водораздел пролегает, на наш взгляд, и между науками, изучающими человека, с одной стороны, и всеми остальными разделами научного знания – с другой. Вполне очевидно, что до всякого научного познания человека мы, люди, ориентируясь в окружающем мире, так или иначе отличаем, выделяем человека среди всех других объектов, с которыми нам приходится сталкиваться и взаимодействовать. Очевидно также и то, что это отличение человека от любых иных объектов несет в себе, помимо всего прочего, и ценностную составляющую.

При этом некий впервые встреченный человек – другой человек, воспринимаемый как нечто неизмеримо более близкое, чем любой другой живой, не говоря уже о неживом объекте, – вовсе не обязательно будет наделяться позитивной ценностью. Он может восприниматься и как незаменимый друг, и как смертельный враг. Существуют, очевидно, некоторые задаваемые культурой (а может быть, даже и природой, биологией?) репертуары, способы обычного реагирования на впервые встречаемого человека, и эти способы – при всем их многообразии – будут значительно отличаться от обычных способов реагирования при встрече со всяким другим объектом[37].

И опять-таки, по мере формирования научного познания человека эти репертуары отношения к другому человеку, вообще говоря, никуда не исчезают, они не отменяются как ненаучные, неистинные, неверные и т. п. Более того, они и сами могут стать объектом научного анализа, критического осмысления, которое будет выявлять и их ценностные составляющие. Но, отметим, «выявить» в данном случае вовсе не означает преодолеть, нивелировать их действие.

Ценностную выделенность человека как объекта научного познания можно эксплицировать самыми разными способами, а потому едва ли имеет смысл рассчитывать на то, что разные исследователи в разных контекстах будут придерживаться при изучении человека единообразных ценностных установок. Напротив, несовпадения ценностных установок принято – и это вполне справедливо – трактовать в качестве фактора, вызывающего как неявные расхождения, так и открытые разногласия между исследователями. Отсюда проистекает вполне понятная интенция – как можно более основательно абстрагироваться от них и тем самым претендовать на общезначимость получаемых знаний.

Одним из очевидных следствий предлагаемого способа разграничения двух типов познания оказывается то, что к первому – ориентированному на человека – типу относится и познание человека как природного, биологического существа, и познание его как существа надприродного – социального, культурного, духовного и т. п. Поскольку нам здесь нет необходимости проводить более детальные различения, будем для краткости говорить о человеке соответственно либо как о биологическом организме, либо как о существе социальном.

Обсуждение вопроса о взаимоотношении в человеке биологического и социального, как хорошо известно, имеет богатейшую историю, которую мы также оставим за пределами нашего рассмотрения. Обратим внимание лишь на такую трактовку этого взаимоотношения, когда и одно, и другое понимаются как два различных континуума, которые существуют, вообще говоря, относительно независимо друг от друга, хотя время от времени и могут пересекаться в отдельных точках. В идеале мы стремились бы к такому описанию всех происходящих с организмом и в организме человека событий, которое будет опираться исключительно на биологические законы. Именно такое понимание соотношения биологического и социального, заметим, дает основания для того, чтобы утверждать как возможность, так и суверенность естественнонаучного познания человека средствами и методами биологических наук. И напротив, другим, так сказать, равномощным идеалом было бы исчерпывающее описание всех происходящих с данным человеком событий на основе законов, относящихся к социальным явлениям и процессам.

В рамках строго методологического рассмотрения любое событие, происходящее на пересечении социального и биологического континуумов, оказывается чем-то случайным, необязательным для каждого из них. Скажем, какое-либо резкое воздействие на биологический организм человека – к примеру, полученная им травма – может нарушить плавное течение процессов не только на уровне его организма, но и на уровне тех социальных взаимодействий, в которых он привычно участвует. При этом методологически корректным считается не то, чтобы отрицать саму возможность каких-либо воздействий на биологию со стороны социального, но видеть в них не более чем препятствие, искажающее общий ход изучаемых процессов и явлений, то, влияние чего надо уметь если не полностью нейтрализовать, то по возможности минимизировать.

Очевидно, такая установка предполагает восприятие и изучение биологического человека как не более чем одного из представителей класса природных объектов. Но здесь можно задаться вопросами: а) является ли такая установка «естественной» – в смысле совершенно необходимой – для естественнонаучного познания человека и б) является ли она единственно возможной? С нашей точки зрения, это не так.

Обязательность такой установки, более того, ее ограниченную адекватность отмечал еще Роджер Бэкон, писавший: «Чрезвычайно трудно и опасно выполнять операции на теле человека. Действенные и практические науки, выполняющие свою работу на неодушевленных телах, могут множить свои эксперименты до тех пор, пока не избавятся от дефектов и ошибок. Врач не может так действовать из-за благородства материала, на котором он работает, – это тело не допускает ошибок при оперировании на нем, вот почему опыт в медицине дается так трудно»[38]. В этом высказывании прежде всего бросается в глаза то, что Р. Бэкон фиксирует некоторые специфические сложности, возникающие тогда, когда врачу приходится осуществлять манипуляции с телом человека. (В данном случае речь идет не об исследователе, а о враче, но, очевидно, сути дела это никак не меняет, тем более что здесь упоминаются и науки, и эксперименты.) Бэкон говорит о методических сложностях, связанных с таким манипулированием, но сами эти сложности имеют, очевидно, ценностные основания – «благородство материала», который, таким образом, отличен от всякого другого материала, с коим приходится экспериментировать.

В целом же мы можем понимать взаимодействие биологического и социального как то, что имеет место, является значимым и реализуется не в некоторых выделенных точках континуума человеческого существования, а на всем его протяжении. А это значит, что их взаимодействие можно – при желании и определенном настрое мысли – обнаружить в любой точке этого существования, хотя, конечно, далеко не всегда такая задача бывает актуальной. Отметим, что такое понимание взаимодействия биологического и социального, вообще говоря, вовсе не требует редукционистских подходов, будь то сведение социального к биологическому либо, наоборот, сведение биологического к социальному. Поэтому во многих случаях от этого взаимодействия можно безболезненно абстрагироваться. Тем не менее вполне возможны такие познавательные ситуации, когда учет этого непрерывного взаимодействия позволяет получить нетривиальные результаты. Рассмотрим в этой связи два примера.

Марута – технология

Первый пример относится к сфере биомедицинских исследований, в частности к тому, что принято характеризовать как этическое сопровождение исследований. В ходе биомедицинского исследования имеет место взаимодействие по меньшей мере двух сторон: исследователя и испытуемого. Институциональный[39] интерес исследователя, вообще говоря, состоит в том, чтобы получить новые знания, относящиеся не только и не столько к испытуемому, сколько к человеку как таковому либо к определенной категории людей, выделенной по тем или иным признакам. К примеру, это может быть популяция мужчин в возрасте от 40 до 50 лет, страдающих ишемической болезнью сердца. Задачей же исследования в этом случае может являться, скажем, определение того, какой эффект на состояние здоровья испытуемых оказывает применение того или иного изучаемого лекарственного препарата.

Эта задача, как и необходимые пути и средства ее решения, при подготовке и проведении исследования так или иначе фиксируется исследователем. Нас же здесь будут интересовать те неявные предпосылки, на которые он при этом опирается. Более конкретно речь пойдет о предпосылках, касающихся понимания человека. Очевидно, исследователь абстрагируется от множества деталей и частностей, относящихся к каждому отдельному испытуемому, от его жизненных интересов и устремлений; из всего этого многомерного пространства исследователь «вырезает» определенное подпространство, с которым он и работает.

Таким образом, человек вообще и человек-как-испытуемый – это далеко не одно и то же. Будем понимать под антропологией биомедицинского исследования выявление тех предпосылок относительно человека как испытуемого, которыми руководствуется исследователь, планирующий и реализующий свой исследовательский проект. Несмотря на то что эти предпосылки чаще всего не осознаются исследователем, они тем не менее в существенной мере определяют круг проблем, которые могут осмысленно ставиться как проблемы, подлежащие изучению, и которые в принципе могут быть решены в ходе исследования. Иными словами, если исследование вообще понимать как вопрошание, тогда то, что мы, собственно говоря, вопрошаем, в существенной степени обусловлено тем, о чем и у чего мы вопрошаем.

Когда же речь идет об исследовании, проводимом на человеке, то здесь по сравнению со всеми другими исследованиями возникает дополнительная сложность: важно не только то, о чем мы вопрошаем, но также и то, о ком мы вопрошаем, а это различие порождает массу самых разнообразных нюансов. Таким образом, антропология биомедицинского исследования – это один из путей осмысления того, что такое вообще есть биомедицинское исследование, и далее – того, на получение чего мы, методологически грамотно подходя к проектированию биомедицинского исследования, вправе рассчитывать при его проведении.

Рассмотрим теперь два различных варианта антропологии биомедицинского исследования, расхождения между которыми могут доходить до противоположности. Первый из них является первым, изначальным и с исторической точки зрения; он же, вообще говоря, всем нам представляется и более привычным. Его, быть может, самое контрастное выражение можно будет найти, вернувшись ко временам Второй мировой войны.

В те годы в оккупированном Японией Китае, недалеко от Харбина, действовал японский исследовательский центр – знаменитый «Отряд 731»[40]. Его главной задачей была разработка биологического оружия. Те или иные разновидности этого оружия испытывались в ходе экспериментов на людях; в качестве испытуемых использовались заключенные, которых привозили в специальную тюрьму, расположенную на территории этого отряда. В декабре 1949 г. в Хабаровске проходил судебный процесс, в ходе которого на скамье подсудимых оказались те, кто готовил и проводил эти эксперименты. Материалы процесса были опубликованы, благодаря чему стали доступными уникальные материалы и свидетельства, касающиеся одного из наиболее жестоких эпизодов в истории биомедицинских исследований[41].

Характерно, что испытуемых-заключенных при этом деперсонифицировали: они лишались имен, а те, кто работал в отряде, называли этих заключенных «марута», в переводе с японского – бревнами.

В литературе, посвященной «Отряду 731», выдвигаются различные версии того, зачем это делалось. Согласно наиболее распространенной версии целью такой деперсонификации была психологическая защита: если исследователи, как и все те, кто имеет дело с этими испытуемыми, не воспринимают их как людей, то психологически будет легче подвергать этих людей всему тому, что предполагалось делать с ними в ходе экспериментов.

Каковы же были ценностные основания и моральные предпосылки, делавшие возможным проведение жесточайших экспериментов в массовых, если угодно – индустриальных, масштабах? Этот вопрос можно сформулировать и таким образом: как должны понимать человеческое существо те, кто считает допустимым подвергать пыткам и жестокостям так много людей? Отдельный жестокий поступок можно объяснить случайностью; однако, принимая во внимание масштабы этих экспериментов, мы должны допустить, что у экспериментаторов были какие-то обоснования, позволявшие им принять такого рода исследования. Безусловно, сама по себе жестокость, имевшая место в «Отряде 731», отнюдь не уникальна: история человечества изобилует такого рода примерами. Тем не менее можно попытаться понять некоторые аспекты такого рода практик, реализовывавшихся в области биомедицинских исследований.

Прежде всего необходимым условием применения такого рода технологий является различение «мы» и «они». «Мы» – это те, кто проводит эксперименты наряду с теми, кого экспериментаторы относят к той же самой категории. «Они» принадлежат к другой категории и могут в какой-то мере рассматриваться как «нечеловеки».

Наиболее распространенной основой такого различения является раса или этничность. И в нашем случае это основание нашло свое применение. Вот что пишет Дж. У. Доуэр о японской теории расового превосходства: «Первой расой – расой хозяев – были японцы, второй – родственные расы, такие как китайцы и корейцы, а третьей – раса гостей, состоящая из островных народов, таких как жители Самоа. Все неяпонские расы рассматривались как низшие формы жизни, которые должны быть подчинены Японии»[42]. Это означало, что можно приносить в жертву людей тех рас, которые считались низшими.

Действительно, вопрос о расе играл существенную роль при выборе испытуемых. В литературе нет упоминаний об использовании в таком качестве японцев. Однако большинство экспериментов было проведено над теми, кто принадлежал к одной из «родственных рас», на китайцах. Это значит, что расовый критерий был не единственным для категоризации «мы» и «они».

Другое основание, использовавшееся японскими военными, – это выбор испытуемых среди вражеского населения, будь то действительные или возможные враги. Так называемые законы военного времени, вообще говоря, очень часто толкуются как оправдание самых разных жестокостей, включая и ужасные эксперименты. Дополнительным оправданием было сформулированное Исии Сиро, генерал-лейтенантом медицинской службы, идейным вдохновителем и организатором «Отряда 731», специфическое понимание военной медицины, которая «состоит не только в лечении и превентизации, подлинная военная медицина предназначена для нападения»[43].

В использовании названных критериев для различения между «мы» и «они» (сюда же можно добавить и приписывание к категории «они» пленных, преступников и т. д.) нет ничего специфичного. Подлинно уникальным и заслуживающим оценки в качестве некоторого социально-психологического изобретения является применение для обозначения испытуемых уже упоминавшейся категории «марута». Здесь мы имеем поразительный пример социального конструирования. Благодаря этому изобретению перед японскими исследователями предстали новые существа, новые объекты. Они обладали некоторыми общими свойствами с людьми, но не воспринимались как люди в подлинном смысле слова, они были не-совсем-людьми.

По свидетельству одного из подсудимых на Хабаровском процессе – генерал-майора медицинской службы Кавасима Киоси, подопытные назывались «бревнами» «в целях конспирации»[44].

Представляется, впрочем, что конспирация была отнюдь не единственной причиной. С. Моримура отмечает, что один из офицеров, работавших в «Отряде 731», сказал ему: «Мы не сомневались, что ведем эту войну для того, чтобы бедная Япония стала богатой, чтобы способствовать миру в Азии… Мы считали, что “бревна” не люди, что они даже ниже скотов. Среди работавших в отряде ученых и исследователей не было никого, кто хотя бы сколько-нибудь сочувствовал “бревнам”. Все: и военнослужащие, и вольнонаемные отряда – считали, что истребление “бревен” – дело совершенно естественное»[45].

Здесь, как мы видим, акцентируется «нечеловеческая» природа испытуемых – они воспринимаются как не более чем неодушевленный материал для исследований. Можно, таким образом, говорить о том, что использование термина «марута» обеспечивает психологическую защиту исследователей и персонала. Х. Акияма, который служил солдатом в «Отряде 731», вспоминал впоследствии, что только по прошествии определенного времени и вследствие эмоционального привыкания он стал индифферентным по отношению к страданиям тех, кого он привык воспринимать в качестве «бревен»[46].

Наряду с психоэмоциональным эта марута-технология имела и социальный смысл. В каком-то отдельном случае было бы весьма затруднительно воспринимать человеческое существо в качестве бревна. Если, однако, кого-то (и тех, кто его окружает) будут снова и снова побуждать согласиться с такой идентификацией, в какой-то момент он начнет соглашаться с тем, что это действительно так.

Применение марута-технологии давало двусторонний эффект. Во-первых, зло, в данном случае – жестокие эксперименты на людях, когда оно совершается систематически, принимает вид обычной, рутинной практики, чего-то заурядного, что не может вызвать такие глубокие чувства, как отвращение. Говоря словами Х. Арендт, зло становится банальностью[47]. Во-вторых, марута-технология оказалась эффективной в качестве технологии дегуманизации. Выяснилось, что некоторые биомедицинские эксперименты на людях можно проводить только тогда, когда исследователи перестают видеть в этих людях людей.

Моримура проводит такое весьма значимое сопоставление: «В жандармерии, до отправки в отряд, каким бы жестоким допросам их ни подвергали, они (пленники – Б.Ю.) все же были людьми, у которых был язык и которые должны были говорить. Но с того времени, как эти люди попадали в отряд, они становились всего лишь подопытным материалом – “бревнами”…»[48].

Среди документов, представленных на Хабаровском процессе, были выдержки из руководства по проведению допросов военнопленных, в котором описываются крайне жестокие методы пыток, для того чтобы получить достоверные признания[49]. Однако при проведении допросов, при всей их жестокости, было необходимо относиться к пленному, пусть и врагу, как к личности, которая обладает некоторыми знаниями, может понимать вопросы и давать ответы и т. д.

Эти специфически человеческие свойства, впрочем, оказывались излишними, когда людей превращали в испытательные бревна. Становилось совершенно несущественным, являются ли они врагами или нет. Отныне главным, если не единственным, качеством, имеющим реальное значение, становилось состояние здоровья этих существ. Персонал «Отряда 731» предпринимал все усилия для того, чтобы те, кто выжил в ходе эксперимента, получали самое лучшее лечение и питание, чтобы их здоровье было восстановлено. Таким образом, возникает парадоксальная ситуация: действия, которые в нашей повседневной жизни мы склонны интерпретировать как выражение подлинной гуманности – дать заботу и пищу нуждающемуся, – оборачиваются своей противоположностью, злодейством, приготовлением к новым жестоким экспериментам. Как отмечает Моримура, для исследований «нужны были здоровые “бревна”. От подопытных требовалось только здоровье. Больше ничто человеческое за ними не признавалось»[50]. Здоровье и питание принадлежат к числу фундаментальных человеческих потребностей; однако сомнительно, чтобы испытуемые, будь они должным образом проинформированы и спрошены, дали информированное согласие на такое лечение с перспективой последующих страданий. Таким образом, здесь мы имеем дело с двойной антигуманностью – фундаментальные потребности удовлетворяются только для того, чтобы еще раз превратить людей в бревна.

Вообще говоря, для того типа антропологии биомедицинских исследований, о котором идет речь, естественно представление об идеально чистом эксперименте, когда, в частности, сняты все препятствия и помехи морального характера. Такая точка зрения достаточно широко распространена и сегодня. В этой связи будет уместно процитировать в высшей степени авторитетного философа Р. Харре: «Исследовательская этика возводит всякого рода барьеры для процедур выявления предрасположенностей и способностей у человека и во все возрастающей степени у животных»[51].

Таким образом, основополагающим для такого типа антропологии биомедицинского исследования является представление о том, что человек-как-испытуемый – это не более чем биологический организм. Если пойти немного глубже в историю, то интересные рассуждения на этот счет можно найти у М. Фуко в «Рождении клиники»[52]. Фуко говорит о том, как формировалась практика биомедицинских исследований: в конце XVIII – начале XIX в., во времена Великой французской революции, возникают клиники, в которых содержатся пациенты-бедняки, не имеющие средств, чтобы оплачивать медицинскую помощь.

Бесплатная помощь в клинике, таким образом, выступает как своего рода благодеяние со стороны общества: общество как бы берет их на свое содержание, но в обмен на это они должны безропотно соглашаться на роль испытуемых: «Наиболее важной этической проблемой, которую порождала идея клиники, была следующая: на каком основании можно превратить в объект клинического изучения больного, принужденного бедностью просить помощи в больнице? …Теперь его просят стать объектом осмотра, и объектом относительным, ибо его изучение предназначено для того, чтобы лучше узнать других»[53]. Итак, эти бедняки, с одной стороны, имеют обязательства перед обществом, с другой стороны, они безответны, а с третьей стороны – и это очень существенный момент, – в клинике их много, а это важно с точки зрения возможности получать статистически достоверные результаты.

Таким образом формируется антропология биомедицинских исследований, которую можно было бы назвать антропологией типа 1. А затем, после Второй мировой войны, по мере того как человечество осмысливало исследования, проводившиеся прежде всего в нацистской Германии, начинает меняться само понимание биомедицинских исследований, их возможных и допустимых целей, практики их проведения. Начинает формироваться антропология медицинских исследований типа 2.

В рамках этой антропологии предполагается, что испытуемый – это не просто биологический организм, но еще и человек. Такая процедура современного биомедицинского исследования, как получение информированного согласия со стороны испытуемого, часто воспринимается как своего рода «довесок», который только затрудняет проведение исследования. Если, однако, попробовать осмыслить процедуру информированного согласия более широко, то информирование испытуемого в то же время выступает и как формирование субъекта, который будет участвовать в исследовании: подчеркнем еще раз, не просто информирование, но и формирование.

Субъект-испытуемый так или иначе осознает, для чего проводится данное исследование, каковы его цель и связанные с ним риски и т. п., и когда он дает свое согласие, то в некотором смысле становится соучастником исследования, берет на себя часть ответственности за исследование. Таким образом, понимание человека как объекта биомедицинского исследования не есть что-то данное нам раз и навсегда, оно тоже исторически развивается.

Восприятие всего того, что относится к этическому сопровождению биомедицинского исследования, как каких-то помех и препятствий, вовсе не является единственно возможным. Более того, и понимание этического сопровождения как вещи необходимой, но не в собственно познавательном, а только в социальном отношении, также не является истиной в последней инстанции. Этику применительно к биомедицинскому исследованию можно помыслить и совершенно иначе, попытаться увидеть в ней не столько препятствие, сколько возможность рассчитывать на получение более объемного знания о человеке, который выступает в качестве испытуемого в биомедицинском исследовании. В конце концов, никто не может обязать нас понимать человека только как биологический организм или прежде всего биологический организм. Быть может, все обстоит намного сложнее, и те знания, которые позволяет получить в этическом отношении корректно задуманное и проведенное биомедицинское исследование, не просто не беднее, но в определенном смысле и богаче тех, которых в состоянии достичь антропология типа 1?

Плацебо-эффект

Наш другой пример относится к явлению, с которым тоже приходится иметь дело при проведении биомедицинских исследований, хотя явление это широко распространено и в рутинной медицинской практике. Речь пойдет о так называемом плацебо-эффекте. Под плацебо в данном контексте понимается безвредная (но и не предназначенная приносить пользу) субстанция, которую по внешнему виду нельзя отличить от действенного лекарственного препарата. Суть плацебо-эффекта в том, что терапевтически значимый результат, скажем, такой как улучшение самочувствия, у пациента может быть вызван не самим по себе биохимическим воздействием на организм принимаемого препарата, а психосоциальным влиянием контакта с врачом, тем, что пациенту сообщено о неоднократно подтвержденной эффективности препарата, и т. п.

По некоторым сведениям, эффект плацебо может проявляться в каждом третьем случае. Поэтому при проведении биомедицинских исследований предпринимаются специальные усилия (используется так называемый двойной слепой метод), для того чтобы компенсировать возможный плацебо-эффект. Участников исследования разбивают на две группы, основную и контрольную, проверяемый препарат получают только те, кто попал в основную группу, члены же контрольной группы получают плацебо. При этом ни сами участники, ни исследователи не знают, какая из групп является основной, а какая – контрольной. Если по результатам исследования обнаруживаются статистически значимые различия между двумя группами, то можно считать, что плацебо-эффект в данном случае удалось преодолеть.

Иногда говорят также о ноцебо-эффекте, который противоположен плацебо-эффекту: в этом случае безвредная инертная субстанция оказывает, напротив, неблагоприятное воздействие на состояние пациента. По словам исследователя У. Кеннеди, который впервые предложил этот термин, действие ноцебо – это «то, что присуще пациенту, а не лекарству»[54]. Очевидно, то же самое справедливо и применительно к эффекту плацебо. В обоих случаях мы имеем дело с последствиями того, что лекарство (или плацебо) принимает не сам по себе биологический организм, а пациент как целостная личность.

Эффект плацебо воспринимается, в частности, при проведении биомедицинских исследований как досадная помеха, для противоборства с которой приходится прибегать к специальным ухищрениям. Дело осложняется еще и тем, что эффект плацебо носит индивидуальный характер и не поддается стандартизации. Но и в этом случае мы можем задуматься о том, что коль скоро эффект плацебо есть проявление человеческой природы, то и в научном познании человека можно не только бороться с ним, но и пытаться использовать его как еще один источник вполне содержательных знаний о человеке.

3. Человеческое измерение НТП[55]

Введение

Курс на модернизацию экономики, однозначно заявленный руководством страны и усердно тиражируемый СМИ, бесспорно, является не просто стратегией возможного развития, но единственным способом выживания российского государства в условиях быстро изменяющегося мира. Целью модернизации является достижение российской экономикой уровня передовых стран мира по всем основным показателям. В стратегии реализации этой цели отчетливо выделяются два существенно различных, но одинаково важных направления.

Первое направление – создание технологической базы для построения современной экономики. В общих чертах эту задачу так называемой «догоняющей» модернизации многие страны с тем или иным успехом уже решали на протяжении истории. Главными условиями успеха является наличие ресурсов и разумное использование политической воли.

Второе направление, относительно новое для нашей страны, – это совместная работа в рамках мирового сообщества над решением тех проблем, которые в данный момент важны для развития нашей цивилизации. Только в ходе такой работы и формируется полноценное партнерство, при котором усилия каждой страны оказываются полезными и необходимыми остальным. Для успеха в этом направлении нужны не столько финансовые и материальные ресурсы, сколько ресурсы интеллектуальные и постоянный мониторинг изменяющейся ситуации с тем, чтобы незначительные поначалу трудности не приводили к острым кризисным явлениям.

С энтузиазмом переводя на русский язык такие термины, как «общество знания», «инновационная экономика» и т. п., мы, как и любой догоняющий, имеем в виду главным образом результаты нового этапа научно-технологического прогресса. Между тем формирование экономики на инновационной основе обнаруживает и целый ряд проблем, которые раньше если и были известны, то не оказывали заметного влияния на развитие научно-технологического комплекса.

Особую обеспокоенность в последнее десятилетие во всех развитых странах вызывает ряд проблем внутреннего и внешнего бытия науки, ранее оттесненных на далекую социально-гуманитарную периферию. По очень точной характеристике М.К. Петрова, основная социально-экономическая функция науки – обеспечивать качество прогресса, то есть, во-первых, открывать новые его возможности и перспективы (исследования), а во-вторых, удерживать общество от опрометчивых, подчас опасных, шагов в использовании его достижений (экспертиза и прогноз). Успешное решение обеих задач существенно зависит от уровня экспертизы: внутренней – когда научное сообщество регулирует поведение своих членов, оценивая результаты их работы (публикации), и внешней – когда общество и государство контролируют качество и безопасность готовой продукции, способов ее получения и распространения.

Последнее десятилетие показало, что традиционные механизмы, регулирующие поведение ученых при выполнении обеих этих задач, в значительной мере утратили свою эффективность. Особую обеспокоенность во всех развитых странах стало вызывать то, что в текстах научных публикаций обнаруживаются многочисленные случаи плагиата, фабрикации данных, манипулирования данными, неправомерного расширения интерпретации, необоснованного присуждения ученых степеней, недоброкачественной экспертизы и т. п. Масштабы и опасность такого рода нарушений потребовали многообразных управленческих воздействий со стороны институтов научного сообщества и органов государственного управления. В этой связи исследователи все чаще возвращаются к фундаментальным проблемам внутреннего и внешнего бытия науки.

Среди них одно из центральных мест занимает проблема добросовестности в исследованиях[56].

Недобросовестность в исследованиях – масштабы нарушений и необходимость объединения усилий

Сами факты нарушения сложившихся в науке норм не являются чем-либо новым. Споры о приоритете, о достоверности публикуемых данных и правомерности интерпретаций и т. п. постоянно возникали в научном сообществе, которое, однако, довольно успешно справлялось с этими видами нарушений. Традиционно наука рассматривалась как самокорректирующаяся система: считалось, что нарушения, допущенные тем или иным исследователем, достаточно быстро будут выявлены его коллегами. А это значит, что они не принесут большого вреда науке и уж тем более обществу – неприятности постигнут главным образом самого нарушителя. В наши дни ситуация изменилась, и одна из причин этого – то, что результаты исследований все чаще начинают восприниматься обществом и так или иначе воздействовать на него еще до того, как будут проверены научным сообществом.

Тревогу вызвал лавинообразный рост этих нарушений, который поставил под вопрос доверие к науке вообще. Как пишет один из ведущих специалистов по проблематике добросовестности в исследованиях, почетный профессор истории университета штата Мичиган (Энн-Эрбор) Николас Стенек, «озабоченность общественности нарушениями этических норм при проведении исследований впервые обозначилась в начале 1980-х годов в результате появления в печати нескольких докладов о фактах вопиющих нарушений. Один исследователь напечатал под своим именем десятки статей, ранее опубликованных другими. Другие исследователи в той или иной форме фальсифицировали результаты проведенных исследований. Усугубило ситуацию то, что создавалось впечатление, будто в ряде случаев исследовательские учреждения старались игнорировать или намеренно покрывали такие факты, а не расследовали их»[57].

Нарушения, естественно, обнаруживались самими исследователями. Однако довольно быстро выяснилось, что хотя корректировка поведения исследователей традиционно относилась к прерогативам институтов научного сообщества, в случае массовых нарушений добросовестности в исследованиях механизмы борьбы, которыми располагают институты сообщества в борьбе с нарушителями, оказались крайне неэффективными.

Дело в том, что императивы, которые, по мнению социологов науки, являются ориентирами для исследователей, не являются вполне этическими. Это императивы научного этоса, то есть системы практик, регулируемой не столько этическими категориями, сколько добровольными (минимально формализованными) обязательствами исследователя перед сообществом, членом которого он себя считает. Соответственно, главными средствами борьбы с нарушениями традиционно выступали разоблачение нарушений и формирование общественного мнения относительно нарушителей. Однако рассеянные санкции, действительно губительные для репутации нарушителей, оказались эффективными только в отношении небольшой части исследователей, прежде всего представителей научной элиты, уже заслужившей определенную репутацию, и наиболее амбициозной части карьерно мотивированной исследовательской молодежи. Что же касается огромной массы «рабочих лошадок», уже или еще не имеющих больших карьерных амбиций, то практическое отсутствие у них сколько-нибудь сложившейся репутации сильно уменьшает действенность рассеянных санкций[58]. Между тем именно на них и их ценностные установки сильнейшее давление оказывают внешние соблазны. Идет постоянная жесткая конкурентная борьба, в которой исследователю приходится сталкиваться с трудными решениями: если, скажем, результаты одного из экспериментов в серии противоречат другим, ученый испытывает искушение игнорировать их и заявить, что все данные свидетельствуют в пользу исходной гипотезы.

Что же касается научных учреждений, то для выявления, а тем более для наказания нарушителей (понижение в должности, увольнение и т. п.) у их руководства практически отсутствовали механизмы и нормативная база. Создание системы если не предотвращения нарушений, то хотя бы эффективных мер противодействия нарушителям требовало объединения усилий сообщества и органов государственного управления научно-технологическим комплексом.

Не следует забывать, что речь шла о бюрократии десятков государств, каждое из которых обладает своими традициями и особенностями в управлении исследованиями.

Первыми в этот процесс вступили США: «…Вмешался Конгресс и потребовал, чтобы федеральные министерства и агентства и научно-исследовательские институты разработали документы, регламентирующие меры на случай нарушения этических норм»[59].

С некоторой задержкой проблемой добросовестности в исследованиях обеспокоились институты ЕС.

Серьезная оценка массовых нарушений добросовестности исследований дается в докладе экспертной группы Европейской комиссии «Добросовестность в исследованиях. Обоснование действий Европейского сообщества», опубликованном в марте 2007 г. В документе, в частности, обсуждается следующий вопрос: иногда говорится, что ненадлежащее поведение в исследованиях – это преступление, которое обходится без жертв. Однако, пишут его авторы, с этой точкой зрения нельзя согласиться: «…ненадлежащее поведение исследователей вызывает много жертв.

В их числе:

– пациенты, которые участвуют в мошенническом исследовании или пользуются его результатами;

– общество, доверие которого ко всем вообще исследованиям подрывается;

– лица, принимающие решения, начинают сомневаться в надежности данных, на которые они опираются;

– налогоплательщики или компании, деньги которых тратятся понапрасну;

– в глазах всех страдает репутация исследований как таковых;

– страдают и исследовательские архивы, в которых оказываются трудно устранимые искаженные данные»[60].

Таков весьма красноречивый, хотя, как представляется, далеко не полный перечень тех, кто оказывается жертвами недобросовестно проводимых исследований. Обращает на себя внимание то, что первое место в этом перечне отведено тем тяжелым последствиям, которые возникают вследствие ненадлежащего проведения биомедицинских исследований – с качеством именно их связаны наиболее серьезные опасения общественности.

Сколько-нибудь точных данных о распространенности ненадлежащего поведения при проведении исследований немного. Тем не менее существующие данные говорят о том, что масштабы подобных явлений весьма значительны. Так, один из опросов, проведенных в США в 2002 г., в котором участвовали 3600 ученых среднего возраста и 4160 исследователей, недавно защитивших диссертации, чьи проекты были поддержаны Национальным институтом здоровья (NIH), дал такие результаты: 33 % респондентов (38 % находящихся на пике карьеры и 28 % молодых исследователей) признали, что за предыдущие три года у них бывали достаточно серьезные случаи ненадлежащего поведения, включая фальсификацию или фабрикацию данных, несообщение сведений о конфликте интересов, использование идей других исследователей без ссылки на них и утаивание данных, которые противоречат результатам своих ранее опубликованных исследований[61].

Согласно данным, цитируемым в докладе экспертов Еврокомиссии, нечестными являются от 0,1 до 0,3 % исследований. Таким образом, по оценке европейских экспертов, учитывая, что в странах Евросоюза 1,2 млн исследователей, то даже при 0,1 % получается, что набирается около 1200 нечестных исследователей[62].

А вот некоторые данные, относящиеся к Китаю – стране, которая делает чрезвычайно много для того, чтобы занять лидирующие позиции в мировой науке. В 2009 г. Китайская ассоциация науки и технологий провела опрос, который показал, что почти половина исследователей в Китае считает ненадлежащее поведение в науке общераспространенной практикой. Когда респондентов попросили оценить серьезность распространения таких явлений, как плагиат, мошенничество и автоплагиат, оценки «серьезное» и «очень серьезное» дали соответственно 43,4 %, 45,2 и 51,2 %. При анализе на плагиат, проведенном в 2007 г., в выборке китайских данных в 72 % статей был обнаружен плагиат, в 24 % – частичный плагиат, только 4 % статей не содержали плагиата.

В 2009 г. агентство «Синьхуа» провело онлайн опрос, показавший, что 44,25 % считают мошенничество «распространенным явлением». При этом 24,28 % респондентов отметили, что, поскольку так поступает большинство исследователей, отказываться от этого было бы, возможно, «достойно уважения, но глупо». Энтони Спек из Утрехтского университета, Голландия, редактор журнала «Crystalis», обнаружил 70 мошеннических статей, написанных в течение 2007–2008 гг. двумя профессорами одного из китайских университетов.

Особый размах в Китае приобрело такое сравнительно новое для науки явление, как фабрикация научных статей: в 2008 г. не менее 4700 человек в Китае покупали статьи, которые писались на английском кем-то другим. В 2007 г. общий объем покупаемых статей в Китае оценивался в размере 1,8 млрд юаней (270 млн долл. США). В 2009 г. он возрос в 5,5 раза. В одной компании по торговле статьями в г. Ухань работает на полной ставке более 80 фабрикаторов статей. Она имеет прямой контакт с редакторами 200 журналов[63].

Значительные масштабы и серьезность последствий, вызываемых этими явлениями, привели к тому, что проблемами недобросовестного поведения исследователей стали заниматься не только внутри научного сообщества, но и в тех административных структурах, которые так или иначе связаны с разработкой и реализацией научной политики. Такого рода органы создаются и действуют уже во многих странах; впрочем, их статус и полномочия от страны к стране могут серьезно различаться.

Так, в США Отдел по обеспечению честности в исследованиях (Office of Research Integrity), созданный при Министерстве здравоохранения и социального обеспечения, занимается исследованиями в области биомедицинских и поведенческих наук. Отдел осуществляет мониторинг проводимых в различных научных учреждениях расследований о ненадлежащем проведении исследований, а также посредством образовательной, превентивной и регуляторной деятельности способствует ответственному проведению исследований.

Если говорить об образовательной деятельности в сфере ответственного проведения исследований, то следует отметить, что в соответствии с сегодняшней политикой Национального института здоровья (NIH) США – крупнейшего в мире центра биомедицинских исследований – все участники финансируемых NIH исследований должны пройти курс ответственного проведения исследований (responsible conduct of research – RCR) и получить соответствующий сертификат. Это требование распространяется и на зарубежных исследователей, коль скоро они участвуют в финансируемых NIH проектах, и на проекты международных исследований, осуществляемых под эгидой NIH.

Безусловно, само по себе прохождение этого курса отнюдь не является гарантией того, что владелец сертификата будет безукоризненно соблюдать все принципы и нормы RCR. Но он по крайней мере будет осведомлен об их существовании, о том, что плагиат, фальсификация и фабрикация являются нарушением этих принципов и норм. Как мы увидим позже, это особенно важно в современной науке, в которой на ведущие роли все чаще претендуют молодые исследователи, далеко не всегда знающие о том, что является приемлемым, а что – недопустимым в практике проведения исследований.

Если говорить о Европе, то здесь по инициативе Европейской комиссии были созданы общеевропейские органы, ответственные за обеспечение добросовестности в исследованиях, а также даны рекомендации по формированию соответствующих структур на национальном уровне стран – членов ЕС.

Таблица 1. Национальные государственные органы стран ЕС, ответственные за контроль добросовестности в исследованиях

Формы и нормы

Национальный совет по науке и технологиям – исполнительный орган при президенте США – дает следующее определение ненадлежащего исследовательского поведения (research misconduct): «фабрикация, фальсификация или плагиат в предложении, проведении или рецензировании исследования либо в сообщении его результатов»[64]. При этом под фабрикацией (подлогом) понимается выдумывание данных или результатов и запись или сообщение их; под фальсификацией – манипулирование исследовательскими материалами, оборудованием или процессами либо изменение или невключение данных или результатов, вследствие чего искажаются материалы исследования; под плагиатом – присвоение идей, процессов, результатов или слов другого лица без указания соответствующих заслуг этого лица. Однако различие во мнениях не относится к ненадлежащему поведению[65].

Наряду с перечисленными формами ненадлежащего исследовательского поведения обсуждается и такая тема, как спорные исследовательские практики (Questionable Research Practices), под которыми понимаются отклонения от принятой в соответствующем исследовательском сообществе практики проведения исследований[66]. Считается, что нарушения такого рода имеют место более часто, их общее количество оценивается в диапазоне от 10 % до 40 %. К их числу относят: статистические ошибки; неправильное указание авторства; дублирование публикаций; неряшливые или небрежные публикации[67].

Согласно документу Национального совета по науке и технологиям, с юридической точки зрения говорить о ненадлежащем исследовательском поведении можно только тогда, когда:

– имеет место значительное отступление от принятых в данном исследовательском сообществе стандартов научной деятельности, и

– такое ненадлежащее поведение осуществляется намеренно либо сознательно, либо с пренебрежением к принятым стандартам и

– обвинение доказывается неопровержимыми свидетельствами[68].

Следует, однако, подчеркнуть, что в цитируемом документе речь идет лишь о таких нарушениях, к рассмотрению которых могут привлекаться соответствующие органы федерального правительства США.

Иными словами, документ задает минимальный стандарт оценки приемлемого поведения, а не критерий оценки поведения исследователей в целом. В частности, при этом вовсе не имеется в виду, что прочие нарушения норм исследовательского поведения приемлемы. Основной заботой государственных органов при разработке этого определения являлось обеспечение точности и правильного представления результатов финансируемых государством научных исследований посредством четкого указания на то, что фабрикация, фальсификация и плагиат при проведении научных исследований неприемлемы[69].

В свою очередь, эксперты Еврокомиссии дают такую характеристику отступлений от надлежащего исследовательского поведения. Это:

– плагиат – несанкционированное использование или близкое к тексту воспроизведение языка и мыслей другого автора и представление их в качестве собственной оригинальной работы. Пример: при создании телескопа и открытии пятен на Солнце Галилей утверждал, что работы, сделанные другими, принадлежат ему;

– фальсификация – манипулирование данными исследований или невключение критических данных и результатов. Пример – Г. Мендель, как было показано английским статистиком Р. Фишером, манипулировал своими данными, указывая менее существенный разброс данных, чем он мог наблюдать в действительности. Впрочем, в данном случаем, как замечают авторы доклада, можно говорить не столько о фальсификации, сколько о примере предвзятости;

– фабрикация – умышленная фальсификация исследовательских данных и результатов в записях и сообщении о них в журнальной статье, в некоторых случаях запрещается законом. В качестве примера при этом упоминается казус, произошедший с норвежским исследователем Йоном Судбё (Jon Sudbø)[70].

В 2004 г. онколог из радиевой больницы в Осло, выполнявший исследование по гранту американского Национального ракового института (National Cancer Institute), опубликовал в одном из ведущих медицинских журналов «Lancet» статью, согласно которой препарат ибупрофен снижает риск рака гортани. Выводы Судбё и соавторов основывались на данных, касающихся 908 испытуемых, часть из которых страдала раком гортани, часть принадлежала к контрольной группе.

Как сообщал сайт elementy.ru, исследование привлекло большой общественный интерес, о нем сообщало даже такое известное издание, как американский журнал «Forbes». Вскоре, однако, выяснилось, что база данных, на которых основывалось исследование, была сфабрикована. Как оказалось, у 250 из зафиксированных в ней пациентов была обозначена одна и та же дата рождения.

Если наиболее распространенные и опасные виды нарушений, как и санкции против нарушителей, определены достаточно надежно, то совокупность действий по их обнаружению и особенно предотвращению пока еще далеко не сформирована. Предпринимаемые различными странами и институтами в этом направлении меры могут рассматриваться лишь как пробные камни в решении задачи, так как они дают пока очень неоднозначные результаты.

Так, под давлением жесткой конкуренции появляется соблазн (подчас с самыми благими намерениями) опорочить методы и результаты конкурента, с тем чтобы, если не скомпрометировать их окончательно, то по крайней мере затормозить их публикацию.

Кроме того, далеко не все исследователи одобряют деятельность своих супербдительных коллег, что, собственно, и послужило поводом для введения в германских университетах института омбудсмена, главной задачей которого становится конфиденциальный разбор ситуаций, а также защита жалобщиков и доносителей. Думается, о многих других следствиях мер, предпринимаемых с самыми благими целями, мы узнаем в ближайшее время.

Это способствует развитию подозрительности, закрытости и существенному нарушению коммуникаций в научной среде.

Значительную роль сыграло и поведение издателей некоторых весьма престижных научных журналов. При публикации статей, к примеру, нарушалось одно из главных неписаных требований: не указывался источник финансирования исследований. Кроме того, анализ пресс-релизов девяти ведущих научных журналов по медицине, проведенный американскими учеными, показал их откровенно рекламный крен и неправомерно высокие оценки практических перспектив ряда работ. Не остались в стороне и научные журналисты.

Возможно, все это – неизбежные издержки первой чисто эмпирической реакции сообщества и общества на возникшую опасность. Тем не менее с уверенностью можно говорить об одном – происходят серьезные изменения во всей системе взаимоотношений внутри исследовательской деятельности.

Вместе с тем становится все более ясно, что объединение усилий сообщества и государственных органов в принципе не может покрыть всю сферу регулирования деятельности ученых. В настоящее время, и это отмечают многие специалисты, основная конкуренция в науке идет не только, а подчас, и не столько за рост профессионального признания, сколько за доступ к источникам финансирования исследований. А среди этих источников практически во всех развитых странах огромную роль играют деньги, идущие от бизнеса – напрямую через исследовательские субсидии и косвенно через систему фондов.

Особую остроту проблема воздействия бизнеса на исследовательскую деятельность приобрела в сфере биомедицинских исследований. Вообще говоря, эта сфера примечательна тем, что, как правило, именно в ней впервые обнаруживаются многие из тех, порой весьма радикальных, структурных и институциональных трансформаций, которые характерны для современной науки и ее взаимоотношений с обществом. Значительную часть исследований в этой сфере (порядка 80 %) составляют клинические испытания новых лекарственных препаратов. Чаще всего эти исследования финансируются фарминдустрией, которая в наши дни является одним из наиболее прибыльных бизнесов. Современное биомедицинское исследование – это поле, на котором происходит взаимодействие, а следовательно, и столкновение интересов целого ряда игроков. Помимо исследователя и испытуемого это еще и члены этического комитета, и спонсор исследования (чаще всего – та же фармкомпания), и представители популяции, население которой выступает в качестве испытуемых, и т. д.[71]

Расхождение, порой доходящее до резкого противостояния интересов взаимодействующих сторон, носит институциональный характер – иными словами, дело не в злом умысле той или иной из них, а в характере той ситуации, в которую они объективно поставлены. Поэтому существуют и институциональные же механизмы регулирования такого рода конфликтов. Скажем, институциональный интерес испытуемого (он же, как правило, и пациент) заключается в том, чтобы поправить свое здоровье. Что касается исследователя, то его институциональный интерес – получение нового знания. И руководствуясь этим интересом, он может идти на попрание интересов тех, кто участвует в его исследовании.

Институциональным механизмом регулирования такого рода конфликтов в современной практике биомедицинских исследований является этический комитет. Это – структура, впервые появляющаяся в середине 70-х годов ХХ в.; сегодня же проводимая этическим комитетом экспертиза стала неотъемлемой частью исследовательского процесса в биомедицинских (а в некоторых странах и поведенческих) науках. Этический комитет выступает в качестве посредника между испытуемым и исследователем: учитывая, что во взаимодействии с исследователем испытуемый (пациент) является уязвимой стороной, нетрудно понять, что этот посредник призван прежде всего защищать именно испытуемого.

Но особенно влиятельный игрок на поле биомедицинских исследований – это спонсор, фармацевтическая фирма, которая финансирует и создание нового лекарственного препарата, и его клинические испытания. Институциональный интерес спонсора, очевидно, заключается в получении прибыли. И этот интерес, вообще говоря, может оказывать весьма существенное воздействие на исследователя, приводя к искажениям, далеко не всегда преднамеренным, как получаемых в ходе исследования данных, так и их интерпретации. Обычно исследователь и с финансовой, и с карьерной точки зрения крайне заинтересован в сотрудничестве со спонсором, а значит, податлив по отношению к некоторым исходящим от спонсора воздействиям, включая и такие, которые могут сказываться на добросовестности проведения исследования.

Можно констатировать, что, несмотря на достаточно интенсивные поиски, пока не удается выстроить надежных институциональных механизмов для нейтрализации такого влияния спонсора на исследователя. Впрочем, нельзя сказать, что такие поиски совсем уж безуспешны. Так, одна из проблем состоит в том, что зачастую по условиям контракта со спонсором исследователь не может самостоятельно решать вопрос о том, где и когда он вправе публиковать результаты своего исследования. Исследователь заинтересован в том, чтобы публикация вышла в свет как можно быстрее, однако спонсору это не всегда бывает выгодно. Его позиция может быть обусловлена либо соображениями сохранения коммерческой тайны, либо нежеланием делать публичными результаты клинического испытания, которое не подтвердило эффективности проверяемого лекарственного препарата или даже выявило какие-либо негативные последствия от его применения. Во втором случае решение отказаться от публикации может нанести урон интересам не только исследователей, но и участников исследования, и всех потенциальных потребителей испытываемого препарата. Более того, при этом в определенной мере нарушаются интересы и других исследователей, и других фармацевтических компаний, поскольку они будут понапрасну тратить свои ресурсы на поиск в заведомо бесперспективном направлении.

В рамках традиционного этоса науки исследователь сам решает вопрос о том, публиковать или не публиковать полученные им результаты – при этом считается, что отказ от публикации наносит ущерб только (или прежде всего) ему самому. Но сегодня, как мы видим, ситуация намного усложняется, публикация исследовательских результатов (а следовательно, и само проведение исследований!) затрагивает интересы самых разных сторон.

Решением, по крайней мере частичным, этих проблем является получающая в последние годы все более широкое распространение практика регистрации всех подаваемых заявок на проведение биомедицинских исследований в электронных базах данных. По мере того как эта практика приобретает обязательный характер, мы получаем институциональное решение одной из весьма остро стоящих проблем организации, проведения и использования результатов биомедицинских исследований.

Так выглядит краткая экспозиция тех явлений и игроков, которые взаимодействуют в рамках единого поля, на котором осуществляются процессы производства и использования научного знания, сопровождаемые, увы, всякого рода нарушениями. Все это позволяет утверждать, что мы имеем дело с некоторыми системными изменениями в социально-экономическом развитии и прежде всего, в характеристиках научно-технологического прогресса как его основы.

Устранение частных отклонений в поведении элементов системы, то есть действия в режиме обратной связи, имплицитно предполагают возврат системы в уже утраченное ею состояние. Такие действия, естественно, оказываются малоэффективными.

Более обещающим выглядят углубленный анализ характера и масштаба произошедших изменений и коррекция поведения в результате мониторинга системы в целом.

Направления системного анализа ситуации

Массивные исследования изменений в научно-технологическом комплексе развернулись в 90-х годах в связи с попытками наполнить содержанием представления об «экономике знаний», «обществе знаний» и т. п., интуитивная ясность которых опиралась на мощную идеологию и вроде бы подтверждалась многочисленными иллюстрациями и примерами.

Среди этих направлений, на наш взгляд, наиболее последовательно продвигались исследователи группы М. Гиббонса и Х. Новотны, работавшие над концепцией новой формы производства знаний (так называемый «режим-2»). Новое производство знаний носит подчеркнуто междисциплинарный, нередко даже транс-дисциплинарный (то есть вообще выходит за рамки научных дисциплин) характер и ориентировано на крупные научные и/или прикладные проблемы в реальном мире. Она идеологически и структурно противостоит «режиму-1», для которого характерна монодисциплинарность исследований, инициатива отдельного ученого в выборе проблемы, и ее развитие, по крайней мере на первых порах, неформальными группами, так называемыми «невидимыми колледжами»[72].

Книга Гиббонса и коллег, содержащая множество ярких примеров и достаточно представительную феноменологию, вызвала широкое обсуждение, в котором, однако, постепенно стали преобладать критические нотки.

Главная претензия касалась неправомерного ограничения объекта исследований – практически единственной сферой производства знания в книге оказывалась наука и метаморфозы, произошедшие с ней в последние годы. Между тем, как отмечали критики, современное производство знаний происходит при взаимодействии трех социальных институтов: академической науки – бизнеса – правительства[73]. Для обозначения структуры этого взаимодействия был выбран броский термин «Тройная спираль», вызывающий аллюзии со знаменитой книгой Д. Уотсона.

Это взаимодействие, где каждая из трех составляющих функционирует и развивается под влиянием интересом двух других и определяет стратегию и отдельные крупные сдвиги внутри сферы непосредственной работы над знанием, которая сегодня далеко выходит за рамки чистой науки и с 60-х годов обозначается термином «исследования и разработки» (R&D).

Концепция «Тройной спирали» учитывает целый ряд параметров, характеризующих современные изменения в системе научно-технологического развития: неравномерную скорость прогресса в отдельных областях науки и технологий, появление инновационного развития как существенной черты новой экономики, основанной на знании, и ряд других не менее важных моментов[74].

Основная цель концепции может быть определена как выработка динамичной и рациональной научно-технологической политики, учитывающей интересы всех трех спиралей.

В нашу задачу не входит подробный анализ концепции «Тройной спирали», так как она концентрируется исключительно на взаимодействиях институционального уровня и практически не уделяет внимания центральной для нас проблеме – поведению индивидуальных участников, работающих в лабораториях, институтах и т. д. Подобные претензии в адрес «Тройной спирали» высказывают многие социологи.

Действительно, при всем разнообразии отличий современного этапа научно-технологического прогресса все без исключения отмечают возросшую роль человеческого фактора. Логичной поэтому будет попытка проследить, как фундаментальные подвижки на макроуровне отражаются в конечном итоге на поведении всех тех, кто обитает на микроуровне – ученых, инженеров, студентов, бизнесменов, официальных лиц и т. п.

Почему совокупность писаных и неписаных норм и схем, успешно регулировавшая это поведение на протяжении четырех-пяти десятилетий, стала малоэффективной и, по-видимому, требует серьезной коррекции?

Чтобы разобраться в этом, вспомним, что само представление о нормальном ходе научно-технического прогресса сложилось у специалистов, а затем и перешло в общественное сознание относительно недавно. Понятие научно-технического комплекса как носителя прогресса сформировалось в послевоенные годы, в ходе большой работы по «демобилизации» науки. Сформировалось не без трудностей и ожесточенных дискуссий о том, что на смену «малой» (университетской) науке теперь повсеместно приходит «большая» наука, построенная по производственным принципам: жесткое разделение труда, вертикально интегрированное управление и коммуникации, закрытость относительно конкурентов и т. п.

Последовательность переходов между научной идеей и экономикой (волна обновления) была выстроена в виде цепочки: фундаментальные исследования – прикладные исследования – научно-конструкторские разработки – внедрение – производство – рынок. Официальный статус этой схеме был придан в документах ООН и ЮНЕСКО (Fraskati Manual).

На магистральных направлениях научно-технического прогресса величина этого промежутка колебалась вокруг 15 лет, то есть фактически волна обновления технологий совпадала по продолжительности с серьезными сдвигами в экономике. При ближайшем рассмотрении можно обнаружить совпадение этого интервала с динамикой основных социально-экономических процессов, таких, как максимальная продуктивность «поколения» работников в основных сферах деятельности; мода на новую волну рыночных продуктов; идеологическое осмысление новой ситуации; подготовка нового поколения в науке (от ученика до учителя); карьерное продвижение в управленческих структурах; серьезные сдвиги в характере потребления и т. п. Для формирования научно-технологической политики и стратегии управления НТП особое значение имело и то, что на интервал 15–20 лет можно было строить достаточно надежные прогнозы (научно-технологическое прогнозирование становится одной из самых почтенных сфер экспертной деятельности во всем мире). В традиционном НТП само технологическое развитие, то есть реализация прогнозов, в значительной мере рассматривалось как реализация военных, экономических или социальных задач, стоявших перед той или иной страной, как выполнение определенного социального заказа.

Ограниченность и недостатки этого представления о динамике и структуре НТП выявились по мере развития ряда отраслей высоких технологий и инновационной экономики[75]. Новая «волна обновления», характерная для высокотехнологичных отраслей экономики, а также, что, пожалуй, еще более важно, для системы высшего профессионального образования, теперь составляет всего 2–4 года.

Хочется отметить, что речь идет отнюдь не о метафоре: у каждой из указанных возрастных групп полностью присутствуют все основные социальные характеристики, традиционно отличающие данное поколение от предыдущих и последующих. Основными характеристиками такого рода являются: повышение уровня доступа к информации для каждого нового поколения; стремление в пределах данного интервала (2–4 года) определить свою нишу и статус в социальной сфере и на рынке труда; мотивированность на участие в рисковых инновационных проектах; активное участие в сетях коммуникации своего поколения (следует отметить, что речь не идет о пресловутой проблеме «отцов и детей»: отношение к другим поколениям в целом вполне лояльное, но коммуникация с ними резко ослаблена) и готовность к формированию подобных сетей по широкому набору тем и функций; постоянное стремление к смене партнеров и расширению коммуникаций внутри сети; отсутствие постоянного управляющего центра при широком обращении к сетевым информационным ресурсам; осознанная необходимость в постоянной образовательной подпитке.

Современный прогресс в области высоких технологий уже невозможно уложить в традиционную схему. Во-первых, их взрывное развитие в очень многих случаях существенно обгоняет наличные практические потребности и, соответственно, не поддается стратегическому планированию. Во многих случаях эти потребности осознаются или изобретаются уже задним числом, когда инновации, необходимые для их удовлетворения, уже существуют годами. Это заставляет корпорации и правительства затрачивать серьезные ресурсы для формирования даже довольно «мягких» прогнозов типа forеsight, в стремлении определить сферы возможного применения даже той относительно небольшой части научных идей и технологических новаций, которые удается предвидеть более или менее надежно.

Во-вторых, инновационное развитие не удается описать в традиционной последовательности звеньев в цепочке НТП (фундаментальные исследования —…). В традиционной схеме НТП практическое знание было уделом специалистов, которые передавали его в экономику и к населению в виде уже готовых продуктов и услуг (в том числе и образовательных), предварительно обрабатывая его на каждом шаге уже упоминавшейся цепочки переходов. Соответственно, цикл передачи знания (от новой научной идеи до конечного продукта) занимал в среднем около 15 лет, а доступ к знанию на каждом шаге находился под контролем системы управления.

Хронологическая согласованность этих и массы других, тесно связанных процессов была настолько велика, что воспринималась как нечто «естественное». Не менее естественным выглядело и возрастное накопление профессиональных, должностных и социальных преимуществ (стаж работы). Смена шагов приводила, как правило, к определенным локальным напряжениям (пресловутые конфликты «отцов и детей»), которые достаточно легко преодолевались. Согласованность процессов давала возможность составлять достаточно надежные научно-технологические и экономические прогнозы, то есть делало НТП в определенной степени управляемым. Не менее естественным представлялось и то, что в управленческой вертикали каждый высший уровень обладал преимуществом в доступе и объеме информации о поведении системы в целом.

Инновационное развитие по практически всем основным параметрам: субъектам процесса, схеме отношений между ними, последовательности этапов и т. д. кардинально отличается от «магистрального пути» НТП, основными двигателями которого были государственные хозяйственные отрасли и крупные корпорации. До тех пор, пока вклад индивидуальных инноваторов и малых предприятий в НТП был практически незаметным, им можно было пренебрегать. Сегодня роль инновационного развития в общей экономической динамике и его масштабы осознаны, накоплен достаточно большой материал о специфике этого развития, однако его взаимоотношение с традиционной схемой управления НТП выпало из сферы интересов исследователей социально-экономических процессов.

Можно утверждать, что речь идет о двух альтернативных типах научно-технологического прогресса, обеспечивающих его в различных сегментах социально-экономической системы. Между тем, в научной политике и стратегии развития современных государств хотя и декларируется приверженность к инновационному развитию, но его специфика практически никак не отражается в сфере управления. На законодательном уровне и в практике управления социально-экономическими системами описанная ситуация рассматривается как «временные трудности». Они не включены в список актуальных управленческих задач, а учеными – не сформулированы как проблемы, в решении которых можно продвинуться за счет исследований.

На практике это приводит к тому, что в государственном управлении экономикой, особенно в индустриально развитых странах, научно-технологическая и инновационная политика либо развиваются параллельно, либо реализуются главным образом с помощью совершенно непригодного инструментария, некогда созданного для традиционной модели НТП. Между тем, общество знания, по определению, представляет собой общество, население которого обладает доступом к знанию (включая способы его культурного и экономического использования), достаточным для активного и квалифицированного участия в процессе инновационного развития, то есть изменения условий жизни путем создания и распространения инноваций. Наивно было бы думать, что такие кардинальные изменения не затронут идеологию, ценностные ориентации и регуляторы поведения кадрового потенциала научно-технологического комплекса.

Таблица 2. Идеология и социально-психологическая среда участников двух типов НТП

В приведенной таблице[76] намечены узловые характеристики, которые, на наш взгляд, определяют мотивацию выпускников высшей школы на разных этапах их трудовой деятельности. Еще относительно недавно карьера выпускника выглядела довольно узким коридором. Накопление статуса специалиста происходило шаг за шагом, в соответствии с его способностями (аспирант, научный сотрудник или инженер, старший преподаватель или доцент и т. п.). Параллельным вариантом было продвижение по должностной лестнице (руководитель подразделения, заместитель декана или директора НИИ и т. п.). Естественно, подавляющее большинство «солдат» достаточно быстро обнаруживали, что перспективы выйти в генералы у них практически отсутствуют. Однако альтернативы форм карьеры, исключая, может быть, политическую деятельность, не было. Мотивация, управленческая, информационная инфраструктура, система поддержания и повышения квалификации, императивы профессионального сообщества – все это жестко ограничивалось карьерным коридором.

Ситуация стала серьезно изменяться по мере развития того, что с серьезным расширением термина мы называем инновационной экономикой.

Для нашей темы особую важность приобретают две клеточки в правой части таблицы: /1/возраст основного карьерного рывка, /2/мобильность наиболее активной части кадрового потенциала по фронту рыночных потребностей.

1. Возраст основного карьерного рывка. Для молодого человека, 18 лет своей жизни потратившего на образование, основной карьерный рывок означает, в полном соответствии со сложившейся в обществе идеологией, принадлежность к «среднему классу», причем не в отдаленном будущем, а в возрасте 30–35 лет. Это не только стремление перейти в определенную статусную категорию, но и определенный материальный достаток, средства на достойное содержание семьи и т. п.

В исследованиях интервал принятия судьбоносных индивидуальных решений (27–33 года) совпадает с окончанием первой или второй стажировки. Здесь исследователю становится ясно, имеет ли смысл его дальнейшее постепенное продвижение в науке, или же имеет смысл использовать накопленный человеческий капитал в сфере инновационного развития, консультирования и т. п. Нужно учесть, что в быстро развивающихся областях технологии на исследователей оказывается огромное давление. Исследовательский грант, как правило, на порядки меньше исследовательской субсидии, предоставляемой фирмой, надеющейся опередить конкурентов на рынке.

Как следствие этого, исследователь сталкивается с трудными решениями: если результаты одного из экспериментов в серии противоречат другим, ученый испытывает искушение игнорировать его и заявить, что все данные указывают в одном направлении. Экстремальные случаи намеренной фальсификации редки[77].

2. Мобильность наиболее активной части кадрового потенциала по фронту рыночных потребностей. Здесь мы сталкиваемся прежде всего с инновационной деятельностью. Из науки и инженерии в инновационный процесс ежегодно уходят тысячи молодых талантливых и азартных специалистов, готовых принять характерные для фронтира правила конкуренции. Значительное большинство этих молодых людей успеха не добивается, недаром инновационный бизнес основан на риске. Жесткие санкции и отторжение нарушителей научного этоса ведут к огромным кадровым издержкам – научное сообщество навсегда потеряет своих талантливых и энергичных блудных детей[78].

Поэтому постепенно растет понимание главной задачи – предотвращение нарушений, а не борьба с нарушителями. Эта задача, по определению, имеет стратегический характер.

Направления стратегического движения

Проводимые исследования сложившейся ситуации, а также выявившаяся ограниченность практических оперативных мер по ее выправлению как со стороны научного сообщества, так и со стороны исполнительных государственных органов – все поставило вопрос о серьезном пересмотре позиций в современной постановке проблемы отношения общества к НТП. Ситуация, в которой эти отношения общество фактически делегировало органам исполнительной власти и научному сообществу, показала свою неадекватность современным условиям.

Поэтому одним из главных направлений в стратегии стало расширение общественного контроля за развитием науки и НТП в целом. В центре внимания оказались вопросы инновационного развития и технологического трансфера.

Прежде всего, предпринимаются последовательные усилия по развитию правовой базы НТП с упором на регулирование инновационных процессов. Так, в США первый закон об инновациях (так называемый закон Бэя – Доула) был принят еще в 1980 г. Затем этот закон, определяющий правовую базу современного НТП, был существенно модифицирован в 2008 г.[79]

Ряд правовых шагов был предпринят и с целью обеспечить прозрачность НТП для широкого участия общества в контроле инновационной деятельности. Сегодня есть все основания говорить о социально распределенном производстве знаний, когда общество в лице отдельных локальных сообществ, социальных групп и разного рода потребительских движений рассматривается не как пассивный восприемник новых научных и технологических достижений, а как одна из сторон инновационного процесса, участвующая в формировании проблематики исследовательских и технологических проектов.

В процессе технологического трансфера вместо традиционной схемы все чаще говорится о схеме R&D&D, третьим новым обязательным звеном которой является демонстрация каждого этапа НТП обществу. Усилия законодателей[80] идут параллельно с интенсивным обсуждением проблемы и огромным числом конкретных проектов R&D&D практически во всех развитых регионах мира[81].

Одновременно развертывается серьезная работа по подготовке общества к полноценному участию в этом процессе под девизом: «Общественное доверие в науке и технологии – критическое качество для развитого общества». Первые инициативы исходили из сферы биомедицинских исследований, в рамках которой нащупываются разнообразные пути и формы того, что называют вовлеченностью общества или отдельных сообществ (public engagement, community engagement). В частности, при планировании и проведении приобретающих все более широкий размах международных многоцентровых клинических исследований быстро возрастает роль локальных сообществ. Их лидеры или представители начинают привлекаться к участию в исследованиях, получают право голоса в решении таких вопросов, как, скажем, определение целесообразности испытания данного лекарственного препарата именно в данном сообществе (что зависит от распространенности среди членов сообщества тех заболеваний, для борьбы с которыми предназначен данный препарат), параметры рекрутирования участников планируемого исследования и т. п.

Другим примером может служить серия проектов, реализуемых в рамках Европейской комиссии по теме «Нанотехнологии и общество»[82]. В этих проектах не только оцениваются уровень информированности общества и позиции различных социальных групп относительно тех благ и рисков, которые несет с собой развитие нанотехнологий. Наряду с этим анализируется широкий круг инициатив по вовлечению общественности в обсуждение перспектив развития нанотехнологий, стимулированию широкого диалога между научным сообществом и общественностью, определению целесообразности этического и правового регулирования тех или иных нанотехнологических разработок и т. п. С целью максимально компетентного участия в обсуждении научно-технологических новинок формируется новый виток в развитии популяризации науки – создание новых форм научных и технологических музеев, научных фестивалей и т. п.

Другим стратегическим направлением является пересмотр системы профессиональной подготовки ученых. Целью здесь выступает десакрализация представлений о научной профессии, описание научной деятельности в современной социально-организационной реальности. Творческий характер деятельности ученых вовсе не отменяет их обязательств перед обществом, все более основательная и многогранная вплетенность науки в сложные организационные системы предполагает определенную регламентацию научной деятельности, которая должна и может быть подробно описана. Примером такого описания может служить «Европейская хартия исследователей», в кодексах которой зафиксированы отношения между исследователем, организацией и работодателем[83].

В настоящее время успешно реализуется ряд программ подготовки исследователей, упор в которых делается на систему дистанционного обучения и консультаций. Дальше других продвинулась «Объединенная институциональная учебная инициатива» CITI, на базе которой создается мощный общедоступный ресурс «Ответственное поведение ученых» с подробнейшими методическими разработками во всех областях наук (биомедицина, социальные науки, естественные и гуманитарные науки, технические науки, науки об управлении)[84].

Таким образом, в обоих главных направлениях выбранной стратегии уже наметилось серьезное продвижение. Хочется надеяться, что люди и институты, ответственные за научную политику и управление наукой в нашей стране, поймут всю важность процессов модернизации, которые проходят во всех развитых странах[85].

4. Гуманитарные науки: вчера, сегодня, завтра

(Выступление на Круглом столе)[86]

На мой взгляд, наука в современном обществе действительно переживает очень серьезные и глубокие изменения. Конечно, она продолжает – и в обозримом будущем продолжит – оставаться одним из базовых социальных институтов. Вообще говоря, как показывает история, с течением времени круг социальных функций, выполняемых наукой, неуклонно расширяется – к оформившимся ранее последовательно добавляются все новые.

Первой из них у нарождавшейся науки Нового времени обозначилась мировоззренческая функция: наука стала претендовать на роль верховного авторитета в решении кардинальных вопросов, касающихся устройства окружающего мира. Затем, в эпоху Просвещения, эта функция дополняется еще одной: наука начинает выступать в качестве той основы, на которой выстраивается, организуется и наполняется содержанием институт высшего, а затем и общего образования. Тем самым некоторые начатки научных знаний, соответствующего видения мира и возможных путей его познания становятся достоянием рядовых граждан. Вслед за этим, уже в XIX столетии, наука стала претендовать на роль неиссякаемого источника новых технико-технологических решений. Постепенно именно эта функция науки начинает восприниматься и обществом, и самими учеными как наиболее заметная и наиболее значимая.

Наконец, в течение последних трех-четырех десятилетий на этом фоне всемерного возрастания роли науки как движущей силы бурного технологического прогресса начинает обозначаться еще одна весьма важная тенденция: интересы исследователей и разработчиков все более фокусируются непосредственно на человеке. Эта тенденция находит живейший отклик и в сфере бизнеса, охотно инвестирующего в новые технологии воздействия на человека и взаимодействия с ним, и у широкой общественности, ждущей от этих технологий эффективного решения многообразных проблем, с которыми сталкивается рядовой гражданин, и в средствах массовой информации, и среди политиков.

Следует особо подчеркнуть, что человек, на которого воздействуют и с которым взаимодействуют эти технологии, является, во-первых, их индивидуальным и, во-вторых, массовым потребителем.

Первое обстоятельство важно постольку, поскольку вопрос использования каждого научно-технологического новшества решается в конечном счете именно на этом, индивидуальном уровне. Второе же обстоятельство – массовость – делает возможным коммерчески эффективное функционирование всего контура деятельности – от появления первоначального замысла до выхода на рынок нового технологического продукта. Принципиально важно то, что такое «технологическое обслуживание» человека является одновременно и его изучением, его познанием, причем познанием не только его актуальных свойств и характеристик, но и его возможностей, как физических, так и психических и даже духовных. Более того, сегодня мы обнаруживаем, что это обслуживание нередко оборачивается преобразованием человека, вплоть до весьма радикального. К. Леви-Строссу приписывают высказывание: «XXI век будет веком наук о человеке (в некоторых случаях употребляют оборот «веком гуманитарных наук») либо его не будет совсем». Сегодня мы вполне можем считать, что это пророчество сбылось. Впрочем, этот «поворот к человеку» порождает массу проблем, лишь немногие из которых уже обозначились более или менее четко. Во всяком случае, такой поворот далеко не всегда оказывается для человека безусловным благом.

И если в данной связи говорить о соотношении традиционной науки и науки как «большого бизнес-предприятия», я бы не доводил это различение до противопоставления. На мой взгляд, каждая из этих ипостасей науки предполагает другую, более того, остро нуждается в своем визави. «Традиционная» наука продолжает выполнять те социальные функции, в частности, в сферах мировоззрения и образования, которые обеспечивают существование и воспроизводство науки в целом (включая и ее «нетрадиционную» составляющую) как социального института. В свою очередь, «большая наука» (если воспользоваться термином Дерека Дж. де Солла Прайса; в литературе последнего времени ее чаще называют «технонаукой») выступает по отношению к традиционной как источник финансовых и иных ресурсов. В современном меркантильном обществе именно способность «большой науки» привлекать ресурсы, прежде всего финансовые, позволяет существовать науке традиционной, «малой», которой достается от силы 10 % этих ресурсов. Грубо говоря, «малая наука» сегодня фактически находится на содержании у «большой» – именно так зачастую оценивается роль науки в современном мире политическими кругами, да и общественным мнением.

Теперь – о поисках истины, добра и красоты средствами «малой науки». Вообще-то принято считать, что из этой триады только истина проходит по ведомству науки, а для поисков добра и красоты лучше приспособлены другие сферы человеческой деятельности. Оставляя в стороне красоту, я готов согласиться с тем, что искание истины не является приоритетом для «большой науки», которую больше заботит получение практически значимого и поддающегося исчислению эффекта. Если, однако, говорить о поисках добра, то здесь я бы больше полагался как раз на «большую науку», ведь разрабатываемые ею технологические решения призваны удовлетворять те или иные потребности человека, а это значит – нести ему добро. Правда, зачастую то, что замышляется и создается в качестве научно-технического добра, в своей практической реализации оказывается ближе к злу, но это уже совсем другая тема.

И наконец, еще одно соображение в связи с этим вопросом. Я не готов согласиться с тем, что «большая наука» занимается в первую очередь интеллектуальным обслуживанием правящих элит. Напротив, ее чрезвычайная эффективность обусловлена как раз ее направленностью на массового потребителя, ее, если угодно, демократизмом. Исторически сложившиеся стандарты и регулятивы научной деятельности в условиях глубоких перемен как в строении и функционировании науки, так и в особенности ее взаимоотношений с обществом, естественно, переживают сегодня основательные перемены. Приведу пример. Одна из норм традиционного научного этоса заключается в том, чтобы воздерживаться от распространения среди широкой публики спорных, недостаточно обоснованных и не получивших одобрения в научном сообществе суждений и концепций. Считалось, что до ее сведения можно доводить только проверенные знания. Однако в современной «большой науке» действуют и противоположно направленные нормы. Обычным делом является публикация не в специализированных научных изданиях, а в СМИ сообщений о новых революционных открытиях, способных принести человечеству неисчислимые блага. Такого рода практика направлена на то, чтобы в условиях жесткой конкуренции увеличить шансы на получение поддержки, прежде всего финансовой, для проведения потенциально перспективных исследований и разработок.

Вместе с тем в условиях, когда профессия ученого, исследователя становится массовой, остроконкурентной, возникают серьезные проблемы в соблюдении стандартов добросовестного проведения исследований и публикации их результатов. И научному сообществу, и структурам, вырабатывающим и осуществляющим управление наукой, приходится тратить специальные усилия для борьбы с получающими широкое распространение формами недобросовестного поведения, прежде всего – с фальсификацией и фабрикацией исследовательских данных, а также с плагиатом.

Теперь – о гибридных направлениях и феномене НБИКС-технологий. Хочу обратить внимание на то, что в аббревиатуре НБИКС по меньшей мере две составляющих – «К (когнитивное)» и «С (социальное)» отсылают к социально-гуманитарному знанию. Так что в сфере новейших технологий социально-гуманитарные науки отнюдь не являются какими-то заезжими гостями. Вообще же практика гуманитарной экспертизы отдельных исследовательских проектов, первоначально получившая развитие в сфере биомедицинских исследований (где она больше известна как этическая экспертиза), ныне становится все более распространенной и в других научно-технологических областях, особенно там, где новые технологические решения ориентированы непосредственно на человека. Сегодня существует и разрабатывается немало гуманитарных технологий, направленных на оценку риска для человека, который несет с собой тот или иной исследовательский проект, та или иная технологическая разработка. В качестве конкретного примера в этой связи можно упомянуть очередную рамочную исследовательскую программу Европейского сообщества, которая носит название «Ответственные исследования и инновации».

И еще одно, последнее замечание. На мой взгляд, особенностью современной науки и соответствующих ей технологий является их в целом «человекоразмерный» масштаб. Крупные же проекты – это в наши дни скорее исключение, чем правило. Я считаю, что предложения подобного рода крупных и сверхкрупных проектов, исходящие порой от самых высоких эшелонов власти и призванные враз вывести нашу страну в научно-технологические лидеры, не просто бесполезны, но, более того, опасны. Самые эффективные и самые революционные по своим последствиям технологии сегодня чаще всего сомасштабны отдельному человеку.

5. Точка зрения искусственного[87]

В этой статье меня будут интересовать два круга вопросов. Первый – то, что относится прежде всего к моему субъективному опыту и моим личным впечатлениям. Эти вопросы я ни с кем специально не обсуждал и заранее соглашаюсь с тем, что многое будет восприниматься либо как наивное, либо как неверное, неточное, либо же как надуманное, домысленное мною. Но я и не заставляю никого соглашаться со мной, а просто рассказываю о том, что и как видел.

Второй круг включает мои соображения по поводу некоторых содержательных проблем. В какой-то момент времени мои интересы разошлись с интересами Георгия Петровича Щедровицкого, и в дальнейшем это расхождение стало весьма глубоким, так что в известном смысле моя точка зрения – это взгляд со стороны, хотя, конечно, и не совсем. Но вот произошла смена столетий, которая, как становится все более очевидно, оказалась событием далеко не только лишь календарным, а весьма значимым, и время Г.П. Щедровицкого уже стало прошедшим – в том смысле, что на него теперь можно и нужно смотреть из другого времени. И сегодня, когда я стал продумывать эту статью, меня вдруг осенило: не один лишь долг памяти, но и эволюция моих собственных интересов настоятельно побуждают меня разобраться, понять значение того, что и как было сделано и прожито им. Это представляется мне весьма существенным и с точки зрения тех сюжетов и проблем, которые я считаю особенно значимыми именно теперь.

1. «Обработка металлов давлением…»

Для начала мне придется немного рассказать о себе и о том, чем стало в моей жизни появление Георгия Петровича Щедровицкого. Сразу признаюсь, что я вовсе не любитель, да к тому же и не мастер выступать в автобиографическом жанре, но в данном случае такая экспозиция будет совершенно необходимой для последующего изложения. К тому же время, увы, течет неумолимо, и сейчас уже осталось не очень много тех, кто был свидетелем событий, о которых я собираюсь напомнить.

Я познакомился с Г.П. в начале 60-х годов, на семинаре, который тогда проходил по понедельничным вечерам в здании Института психологии на Моховой. В последующей историографии этот семинар (вкупе с сопутствовавшими ему оргмероприятиями), как известно, получил название Московского методологического кружка.

Сам я в то время был студентом МВТУ им. Баумана, так что с точки зрения получаемого мною инженерного образования был крайне далек от проблем, обсуждавшихся на семинаре. В том, что я стал интересоваться ими, решающую роль сыграл мой старший брат, Эрик Григорьевич Юдин, который был тогда одним из руководителей семинара. Он получил юридическое образование, провел какое-то время на комсомольской работе, потом стал кандидатом философских наук и после защиты диссертации получил направление в Томск, где начал преподавать философию в местном пединституте.

Но вот в конце 1956 г., после подавления советскими войсками венгерского восстания, Эрик позволил себе с неодобрением отозваться об этой акции на институтском отчетно-выборном партийном собрании. Реакция была весьма жесткой: его сначала исключили из партии (хотя в первый момент, в ходе самого собрания, избрали членом партбюро – несмотря на его собственную просьбу об отводе, поддержанную и директором института, и первым секретарем горкома партии), а потом, естественно, уволили с работы. Когда же брат в поисках справедливости отправился в Москву, то был арестован на железнодорожной станции Тайга и уже под конвоем возвращен в Томск. В марте 1957 г. Томский областной суд приговорил Эрика к десяти годам лишения свободы по обвинению в антисоветской пропаганде (ч. 1 ст. 58–10 УК РСФСР).

Хлопотами наших родителей, особенно матери, и тех, кто им помогал, удалось добиться пересмотра приговора, так что весной 1960 г. мой брат освободился и вернулся в Москву. После этого ему пришлось несколько лет отработать прессовщиком на Московском заводе резинотехнических изделий № 1, так как профессионально заниматься философией, имея за плечами судимость по политической статье, было запрещено[88]. Тем не менее, уже тогда в свободное от работы на заводе время он стал активно участвовать в работе «семинара Щедровицкого».

Что касается меня, то к моменту возвращения брата в Москву я заканчивал школу, а потому надо было думать о дальнейшем образовании. У меня самого к этому времени сколько-нибудь сформировавшихся предпочтений, увы, не сложилось, так что фактически выбор за меня сделали родители. Они были экономистами-металлургами, далекими от гуманитарных наук, и случившееся с моим старшим братом, вполне естественно, привело их к выводу о том, что заниматься такими науками в Советском Союзе – дело довольно опасное. Столь же естественно, что против выбора родителей не мог возражать тогда и брат. Так я стал студентом вуза по специальности «машины и оборудование по обработке металлов давлением».

Однако, обжившись на семинаре, мой брат через какое-то время стал вовлекать туда и меня, обнаружив-таки у меня гуманитарные наклонности. Следует заметить, что он был для меня тогда практически непререкаемым авторитетом едва ли не по всем жизненным вопросам, так что именно под его влиянием и, более того, самым прямым воздействием я и занялся философией. При этом, однако, было решено, что мое инженерное образование будет продолжаться – одним из главных был такой резон: если, не дай бог, что-то случится, то у меня всегда останется возможность заработать на кусок хлеба в качестве инженера, а не прессовщика.

Вот так и получилось, что мое приобщение к философии происходило по двум направлениям. Во-первых, это было изучение литературы – для начала такой, как «История древней философии» В. Виндельбанда (эту книгу дал мне брат) и четырехтомная «Логика» Хр. Зигварта[89], которую я получил от Г.П. Во-вторых, я стал регулярно посещать заседания семинара.

В некотором смысле мой опыт был далеко не уникальным – в те годы и очень часто под прямым влиянием Г.П. на стезю философии, методологии и вообще гуманитарного знания ступили довольно многие «технари» и естественники. Понятно, на первых порах я вообще мало что мог уразуметь из того, что слышал на семинаре. Тогда для меня приобщение к этому собранию имело смысл прежде всего идеологический, давая возможность соучастия в некоем движении (если воспользоваться термином, появившимся позже) инакомыслия. На семинаре, конечно, не обсуждались какие-то оппозиционные политические идеи, но само стремление мыслить самостоятельно, готовность отстаивать собственную позицию, не считаясь с авторитетами, воспринимались, по крайней мере мною, как наглядная демонстрация того самого инакомыслия. Довольно скоро я стал воспринимать и то, что можно было бы назвать культурой мысли, культурой аргументации, а вместе с тем и в высшей степени серьезное и ответственное отношение к слову – и устному, и особенно письменному. В этом плане семинар был, безусловно, первоклассной школой.

Впрочем, мои тогдашние наставники – и мой старший брат, и Г.П., видимо, исходили из того известного положения, что наилучший способ научить человека плавать – это попросту бросить его в воду. Так я был подвигнут на то, чтобы заняться методологическими проблемами самоорганизации, которая тогда осмысливалась не в контексте синергетики, как сегодня, а в качестве одного из перспективных направлений чрезвычайно популярной тогда кибернетики и только начинавшего развиваться системного движения. В скором времени мне пришлось готовить для выступления на семинаре доклад на эту тему. Сейчас мне представляется, что доклад, скорее всего, был ученическим; тем не менее, его обсуждение растянулось аж на два семинарских заседания, и это само по себе стало для меня весьма ободряющим и вдохновляющим обстоятельством. Тогда еще я не понимал того, что острота и продолжительность дискуссий на семинаре может никак не соотноситься с содержанием обсуждаемого доклада.

2. Режиссура кооперативного мышления

Моими первыми шагами, таким образом, руководили два наставника; безусловно, мой брат был в этом отношении существенно более влиятельным и значимым, чем Г.П. Видимо, во многом именно поэтому после того, как они начали отходить друг от друга, мои контакты с Г.П. тоже стали ослабевать. Непосредственное воздействие Г.П. на меня, следовательно, оказалось сравнительно непродолжительным, и только много позже я стал осознавать, насколько оно было глубоким.

Иными словами, я не могу утверждать, что был близок к нему, но я, как и многие, очень многие другие, испытал на себе влияние его личности (личности, замечу, для меня не столько обаятельной – хотя было, несомненно, и это, сколько магнетической) и его идей, причем со мной это случилось именно в то время, когда проходило мое личностное самоопределение. В чем-то я стремился следовать за ним, в чем-то – отталкиваться от него. Замечу при этом, что в слове «отталкиваться» заключено два смысла: во-первых, не соглашаться и идти в другом направлении, но, во-вторых, еще и брать в качестве точки отсчета, начала координат. Для меня в данном случае значимы оба этих смысла.

Таким образом, я не могу считать себя последователем или адептом Г.П. Щедровицкого, и это, казалось бы, дает мне основания рассматривать сделанное им с позиции внешнего наблюдателя, что предполагает в том числе и возможность достаточно критических суждений. Но это и не совсем так, поскольку многое исходящее от него либо так или иначе с ним связанное, соотнесенное, лежит во мне столь глубоко, что я попросту не способен на такое усилие рефлексии, которое позволило бы мне полностью отказаться от имманентной точки зрения.

Долгое время, и тогда, когда я посещал семинары ММК, и после этого, я стремился видеть – и проводить – различие между содержанием того, что слышу (или читаю), и формой подачи этого содержания. Я был всецело «на стороне» содержания, зачастую воспринимал форму как нечто чисто внешнее, как не более чем помеху на пути к постижению внутренней сути, то есть содержания. Основательное содержание, по моим тогдашним представлениям, так или иначе само проложит дорогу к его пониманию и должной оценке. Поэтому мне казалось странным и даже чуждым многое из того, что я видел на самом семинаре и вокруг него.

Поражало прежде всего чрезвычайно серьезное отношение Г.П. к этому «вокруг». Нетрадиционными были не только темы и проблемы, обсуждавшиеся на семинаре, но и способы их подачи. Складывалось такое впечатление, как будто на семинаре Г.П. ничто не может происходить спонтанно, не будучи опосредованным его интеллектом, логикой, его волей, наконец. Поражала при этом и удивительная, колоссальная целеустремленность Г.П., его умение весьма жестко подчинять имеющиеся средства тем целям, которых в данной ситуации, на данном этапе предстояло достичь.

Поражало также и то, насколько основательно подходил Г.П. именно к организации семинара, которому сопутствовала масса подготовительной и последующей работы, тщательное продумывание и проработка мельчайших деталей. И на самом семинаре, и особенно на тех научных конференциях, в которых коллективно участвовали «щедровитяне», выступления – не только индивидуальные, но и командные – очень часто были отнюдь не импровизацией, а плодом специальной режиссерской постановки, в которой заранее определялась роль каждого. Впрочем, эта позиция режиссера была для Г.П. лишь одной из множества ипостасей, в которых он проявлял себя в качестве лидера.

Г.П., безусловно, принадлежал своей социокультурной ситуации, своему времени, и он так или иначе был одним из выразителей того, что можно назвать духом времени (и, между прочим, места). Так что порой бывает непросто отчленить в его идеях то, что идет собственно от него, от того, что мыслилось, высказывалось и обсуждалось более или менее широко. Но, во всяком случае, даже выражая что-то принятое, он делал это с каким-то радикализмом, зачастую прибегая к нарочито заостренным формулировкам. Использование такого риторического ресурса, в числе других факторов, делает его особенно заметным выразителем духа и настроений времени.

Продолжая разговор о лидерских потенциях и функциях Г.П., хотелось бы заметить, что, на мой взгляд, в своем жизненном опыте он не только с блеском реализовал идею М. Фуко о знании как силе, порождающей власть, но и разработал ее до уровня социальной технологии. Эта технология, будучи однажды созданной, обретает способность транслироваться, тиражироваться и функционировать отчужденно, независимо от ее творца. В качестве одной из форм воплощения этой идеи можно рассматривать, в частности, конструирование особых социальных общностей – коллективов, способных порождать знание, притом такое, создать которое невозможно, действуя в одиночку. Собственно, это было бы не более чем тривиальностью, если иметь в виду коллективы, занятые решением сложных проблем, когда проблема расчленяется на составляющие подпроблемы, каждая из которых становится доступной для одного индивида.

Но в данном случае речь идет о другом: о том, что расчленяется не сама по себе проблема и даже не деятельность по ее изучению и решению, – но производимому особым образом расчленению и последующему синтезу подлежит само мышление, которое осуществляется (или еще только должно быть осуществлено) командой, коллективом. При этом вполне может статься, что проблема, на которую направлено организованное такими способами мышление, в конечном счете окажется чем-то второстепенным, реальным же результатом будет именно это порождение способности коллективного мышления и особого социального организма, этой способностью обладающего.

Естественно, мышление в данном случае должно быть понято и представлено как деятельность, причем деятельность в своих существенных характеристиках кооперативная. А это, помимо всего прочего, имеет и тот смысл, что порождаемые ею отношения власти являются весьма специфическими. Власть в этом контексте далеко не всегда может принимать форму принуждения, приказа – ее ресурс обеспечивается тем, что ей можно подчиняться (насколько здесь вообще применимо это слово) только вполне добровольно и свободно.

Вместе с тем это – и не совсем та власть, которой обладает профессионал (скажем, врач или юрист) во взаимоотношениях с непосвященными и которую прежде всего имел в виду М. Фуко в своих рассуждениях о знании-власти. Здесь ведь и в помине нет какого-то сокровенного корпоративного знания – напротив, вся технология, вся «кухня» получения и применения знания принципиально открыта, продуктивно участвовать в кооперативном мыследействии можно, лишь становясь приобщенным и посвященным.

Разумеется, власть в этом контексте вовсе не обязательно является объектом какого-то специального вожделения; необходимость обладать ею и осуществлять ее диктуется прежде всего соображениями функциональности, целесообразности, то есть эффективного осуществления той самой кооперативной мыследеятельности. В идеале, вероятно, она могла бы быть не более чем камертоном, по которому выверяется звучание отдельных инструментов. Но, как бы то ни было, кооперативная деятельность, в том числе и такая, не может обойтись без того или иного организующего начала.

Учитывая такие особенности организации и строения этой кооперативной мыследеятельности, нетрудно понять, что далеко не все, кто вступал на этот путь, были готовы идти по нему до конца. Г.П., безусловно, был необычайно яркой личностью, но он был таковой отнюдь не на блеклом фоне – мне вообще представляется, что он обладал необыкновенным даром притягивать к себе сильные, неординарные умы. И сегодня в самых разных областях гуманитарного знания, а впрочем, далеко не одного лишь его, приходится встречать очень многих, кто если не прошел «школу Щедровицкого», то так или иначе, через какие-то опосредующие звенья, оказался причастен к ней.

Оборотной стороной такой одаренности Г.П., как идейной, так и личностной, была его хорошо известная «неуживчивость», я бы даже сказал – деспотичность характера, которая нередко бывает свойственна именно сильным личностям. Вследствие этого многие из тех, кто некогда был очень близок к нему, не смогли долго выносить положение ведомых им соратников, так что дело кончалось «разводом», иногда довольно болезненным для обеих сторон. По моим наблюдениям, впрочем, эти разрывы отношений чаще всего не были полными, так что контакты в той или иной степени продолжались.

Позволю себе процитировать одно место из воспоминаний Г.П., которое представляется мне весьма характерным:

«Меня никогда не интересовал вопрос, что другие по моему поводу думают. Я действовал, и у меня был свой мир. Меня вообще не интересовал вопрос, что я сам несу и как. …Если я и продумывал свое поведение, свои действия, свое место, то это были чисто деятельностные представления: каковы мое место, мои функции при осуществлении этой деятельности, при достижении этих целей, при решении этих задач? Что я должен делать? Но никогда в модальности “каков я сам?”. Это всегда была модальность долженствования: что нужно сделать, каким я должен быть для того, чтобы мы могли достичь определенного результата»[90].

Даже если сделать скидку на ощутимую в этих высказываниях нарочитую категоричность, обращает на себя внимание готовность пожертвовать – во имя того, чтобы деятельность была результативной, – тем, как тебя воспринимают другие, вплоть до того, чтобы отказаться видеть в себе (как, впрочем, и в другом) личность, выходящую за пределы данной определенной деятельности. Примечательной представляется и содержащаяся в этом рассуждении трактовка деятельностных представлений как предполагающих сугубо функциональное понимание человека в качестве того, кто всего лишь занимает некоторое предначертанное место при деятельности.

Это – установка, предписывающая достаточно жесткое отношение и к самому себе, и к окружающим. Мне представляется, что из нее вытекает и такая характерная особенность Г.П., как стремление не столько приспосабливаться к ситуациям и обстоятельствам, сколько переделывать их, подчинять себе. Или, как поется в одной популярной сегодня песне, «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас». Поэтому, между прочим, его действия и поступки подчас воспринимались многими как неадекватные, хотя, на мой взгляд, подобные ситуации он просто не воспринимал как ситуации выбора и такими действиями, пусть даже кто-то считал их неадекватными, он осуществлял себя вопреки обстоятельствам.

В своей жизни я встречал немало людей весьма содержательных и ярких, а среди них – таких, кому удалось очень многого достичь. Но, я думаю, никто из них не смог реализоваться настолько полно, как Г.П. В самом деле, многие замыслы и идеи, намеченные еще в его ранних публикациях, впоследствии получили не только концептуальное развитие, но и реальное практическое воплощение.

И еще одно обстоятельство. Люди, как правило, осознают, а затем и осуществляют себя в тех пространствах возможностей (или сферах деятельности), которые они находят предзаданными, предпосланными всякой определенной деятельности. Конечно, при этом им подчас приходится решать столь сложную проблему, как выбор среди существующих пространств реализации именно того, которое наилучшим образом соответствует их устремлениям, возможностям, пристрастиям, но, тем не менее, подобный выбор – это именно попытка сориентироваться в спектре наличных альтернатив.

В отличие от этого, Г.П. по существу сам творил новые пространства возможностей, которых до него просто не существовало, и уже в последующем деятельность в этих пространствах получала социальное признание. Признание, конечно, тоже не приходило само собой, а требовало специальных организованных и скоординированных усилий, – и лишь благодаря им такая деятельность становилась социально востребованной и необходимой, даже социально институциализированной.

В первом приближении это можно охарактеризовать с помощью такого получающего сегодня все большее распространение термина, как «социальные технологии». Впрочем, он здесь имеет смысл именно как грубое приближение, как намек на то, что объектом интереса – и, более того, объектом технологического воздействия и объектом проектирования – для Г.П. было мышление как социальное (или социально распределенное) действие. (Стоит напомнить в этой связи о том, что уже в начале 60-х годов в своей привлекшей весьма широкое внимание статье в «Известиях» Г.П. трактовал методологию именно как технологию мышления[91].) Здесь можно было бы употребить и такой термин, как социология мышления, но только если понимать под ним не столько теоретическую рефлексию по поводу мышления, сколько его практическую социальную организацию.

Решающее значение в этом смысле имело обращение Г.П. к методологии организационно-деятельностных игр. Собственно говоря, именно создание этого пространства, этого мира ОДИ я прежде всего и имел в виду, говоря о самореализации Г.П. Признаюсь, поначалу я воспринимал этот шаг Г.П. не очень серьезно: то ли как возможность какого-то побочного заработка, то ли как некий вынужденный обстоятельствами суррогат действительно стоящего дела. Само собой разумеется, наиболее адекватной формой такого настоящего дела представлялась наука как деятельность (и поддерживающий ее социальный институт) прежде всего исследовательская, направленная на получение нового знания.

Поэтому обращение к методологии ОДИ, как и предшествующая стадия жизни и деятельности Г.П., когда он занимался социальным проектированием, в частности, работая во ВНИИТЭ, многим, включая и меня самого, представлялось тогда не как mainstream, а как нечто происходящее на периферии. То, что социально-гуманитарное знание может быть технологизировано и стать прикладным примерно в том же смысле, как знание естественнонаучное, что оно вообще может быть помыслено в такой перспективе, в те годы было отнюдь не очевидно. Но, видимо, это центростремительное движение от периферии заложено в самой природе социальных новаций.

В течение какого-то времени до меня доходили лишь отзывы разных людей – то ли тех, кто сам был вовлечен в проведение ОДИ, то ли тех, кто участвовал в них в качестве «пользователя». Меня удивляло, что и в тех, и в других случаях оценки часто были весьма высокими. Тем не менее лишь много позже я начал понимать и мотивы, и значимость, и логику этого обращения к ОДИ.

Самым интересным было то, что, как выяснялось, обе категории участников ОДИ не обретали какого-то особого нового знания, получение которого могло бы объяснить растущую популярность этих деловых игр. Оказалось, что смысл заключен не в новом знании, а в новом понимании тех или иных ситуаций, т. е. в новом сознании. ОДИ, следовательно, оказались технологией, предназначенной для коллективной работы. Иначе говоря, обращение к ОДИ ознаменовало окончательный переход Г.П. от исследовательских задач к задачам проектно-конструкторским. Речь, конечно, вовсе не идет о том, что исследовательский интерес оказался напрочь отринутым, но он, как мне представляется, вполне осознанно был отставлен на задний план.

3. Объяснить или изменить?

Переход на стадию ОДИ, как я теперь понимаю, был стратегическим решением, подготовленным длительной предшествующей эволюцией взглядов Г.П. и на содержание, и на способы организации собственной деятельности, как и деятельности тех, кто работал вместе с ним. В то же время, программные установки ОДИ, на мой взгляд, выражают в себе некоторые характерные тенденции, проблемы и напряжения современной культуры, которые сам я воспринимаю, оперируя с совершенно другим материалом.

Здесь я хотел бы процитировать еще одно место из воспоминаний Г.П. Вот его слова:

«…Точка зрения искусственного, или технического, была мне… я понимаю, что здесь применяю натурализацию – она у меня была прирожденной, если хотите»[92].

Хочу обратить внимание на столь резко выраженную в этих словах установку на примат искусственного – вплоть до того, что Г.П. позволяет столь тяжкий, по его же собственным представлениям, грех натурализации.

Различение «естественного» и «искусственного», как оно проводится у Г.П., – на мой взгляд, одна из его наиболее глубоких и далеко идущих идей[93]. Оно проходит красной нитью через все его творчество. Оно становится в высшей степени актуально сегодня и – я уверен – в последующие годы будет все более значимым и все более проблемным.

Оба члена этой фундаментальной для всякой культуры оппозиции несут в себе очень мощный ценностный заряд, который для каждого из противопоставляемых понятий бывает положительным либо отрицательным. В приведенной цитате Г.П., говоря о натурализации, скорее всего, имел в виду не столько «прирожденное» в строгом смысле слова, сколько нечто вроде глубинной исходной интуиции, которая во многом определяет то, в каких цветах ее носитель воспринимает те или иные явления окружающего мира.

«Естественное» может восприниматься как дикое, неосвоенное, чуждое, неокультуренное, хаотичное, неорганизованное, неразумное, источник опасностей и угроз. Тогда «искусственное», напротив, будет представляться освоенным, окультуренным и своим, близким, организованным, упорядоченным, а также и тем, что дает прибежище и защиту. Либо, напротив, «естественное» будет выступать в качестве чего-то вне нас, обладающего собственными законами и потенциями своего бытия, собственным устроением, порядком и организованностью, тем, что может восприниматься не просто как безразличный материал для нашей деятельности, но и как нечто самоценное, а также и то, чему мы можем внимать, в том числе и для извлечения каких-то уроков. В таком случае то, что будет пониматься под «искусственным» – это прежде всего вторичное, заведомо несовершенное, не более чем подражание – более или менее удачное – естественному, нечто, быть может, несущее «естественному», а вследствие этого – и самому себе – угрозу разрушения.

Г.П., очевидно, исходит из первой пары оппозиций, которая, помимо всего прочего, отражает у него примат и даже всемогущество ratio как способа отношения человека к миру. Такая точка зрения ныне кажется не особенно популярной, особенно в связи с широким осознанием негативных экологических последствий деятельности человека. Но эта видимая непопулярность не отменяет того, что на более глубоких уровнях своего сознания современный человек в целом чрезвычайно привержен деятельностной или, иначе говоря, технологической установке.

Искусственное для Г.П. – это, конечно же, не просто сделанное человеком; это не только техническое, но и рационально определенное и опосредованное, спроектированное, замышленное, деятельностное, а потом – и мыследеятельностное, то, в чем заключена и выражена собственно человеческая деятельность. Одной из важных форм раскрытия оппозиции «естественного» и «искусственного» становится у него различение натуралистической и деятельностной установок. При этом свой антинатурализм он выражает в предельно острых и напряженных формах, например, так:

«Ничто, наверное, не оказало такого отрицательного влияния на развитие наук и философии в XIX и XX в., как натурализм, и попытки повсеместно распространить его на гуманитарные и социальные науки»[94].

Мне в этой связи хотелось бы обратить внимание на то, что критика натурализма у Г.П. во многом строится по модели, разработанной К. Марксом. Дело здесь не только в том, что в этой критике он, как правило, обильно цитирует «Тезисы о Фейербахе» с противопоставлением созерцания объекта и чувственной, практической деятельности, практики. Вообще говоря, обращение наших философов к проблематике деятельности в то время во многом было инспирировано именно «Тезисами» и другими, близкими к ним работами Маркса.

Как представляется, тогда был особенно актуален характерный для этих работ пафос, связанный с радикальным отвержением наличной ситуации. Созерцание выступало как синоним некритического отношения к этой ситуации, признания ее правомерности, согласия с ней, конформизма. Деятельностная же позиция так или иначе ассоциировалась с императивом радикального преобразования существующего положения дел.

Парадокс заключался в том, что столь радикальный мыслитель, как Маркс, в обществе, в верхах которого господствующими все больше становились консервативно-традиционалистские настроения, официально был признан и почитаем в качестве основоположника правящей и единственно допустимой идеологии. Получалось, что сами же власти, насаждая марксизм, выступали в роли основного производителя материала, предназначенного для подрыва устоев.

Радикально-критические интерпретации марксизма, таким образом, в те годы были в ходу не только на Западе. Впрочем, сам факт их популярности среди отечественных интеллектуалов не нуждается в каких-либо доказательствах – его можно просто констатировать. Для меня же здесь существенно то, что Маркс разработал весьма эффективные средства радикальной критики наличной действительности. Я имею в виду его критику идеологии как ложного сознания, критику, которая не ограничивается тем, чтобы объявить идеологию заблуждением – добросовестным либо злонамеренным, а идет глубже, показывая, что сами идеологические заблуждения есть исторически обусловленный, закономерный результат функционирования и производства сознания в соответствующих социальных условиях. Как оказалось, эти средства могут с успехом применяться для решения задач, выходящих далеко за пределы ниспровержения буржуазной идеологии.

На мой взгляд, существует структурное сходство между Марксовой критикой ложного сознания и критикой натурализма у Г.П. Оно отчетливо обнаруживается в одной из последних прижизненных публикаций Г.П. – в его статье «Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов»[95]. В ней Г.П. вычленяет три исторически оформившихся основания натуралистического подхода: эпистемолого-организационные схемы, идущие от античности; гносеолого-организационные схемы субъект-объектных познавательных отношений, оформившиеся в XV в.; и натуралистическую конкретизацию этой схемы, сформировавшуюся на рубеже XVI–XVII вв. за счет введения понятия «природа».

К сожалению, этот анализ остался неразвернутым, но мне важно зафиксировать то, что по своей структуре он поразительно напоминает анализ идеологии у Маркса. Характерно в этой связи, что Г.П. специально отмечает ту самую историческую обусловленность (а значит, и преходящий характер) натуралистической позиции:

«Натуралистический подход, на мой взгляд, является столь же законным и логически основательным, как и все другие подходы; более того, в противоположность многим другим подходам, он прекрасно проработан за последние четыреста лет, и именно ему наука обязана всеми своими основными успехами»[96].

Блеск и глубина Марксова критического анализа ложного сознания очаровали очень и очень многих мыслителей, так что на его почве выросло не одно направление философской и социологической мысли. К их числу относится, скажем, столь влиятельная ныне, по Бергеру и Лукману, социология знания. «…Социология знания, – замечают они, – унаследовала от Маркса… несколько ее ключевых понятий, среди которых следует отметить такие понятия, как “идеология” (идеи как оружие социальных интересов) и “ложное сознание” (мышление, которое отчуждено от реального социального бытия мыслящего)»[97]. К их числу относятся и многочисленные исследования по социологии научного знания, выполненные в рамках по преимуществу британской традиции социального конструктивизма.

В этой связи замечу, что позиция Г.П. представляется мне более радикальной, чем довольно близкая по ряду параметров позиция Бергера и Лукмана. То социальное конструирование реальности (или каких-либо ее фрагментов), которое имеют в виду Бергер и Лукман, с точки зрения Г.П., будет выступать как «естественное» конструирование. Иначе говоря, их конструктивизм можно охарактеризовать как дескриптивный: они стремятся описывать социальный мир значений таким, каков он есть сам по себе. Или, если воспользоваться выражением К. Маркса, в этом случае можно говорить о естественно-историческом характере явлений социального мира – эти явления просто происходят с нами или вокруг нас, безотносительно к нашим планам, желаниям и т. п. Бергер и Лукман не идут так далеко, чтобы полагать, что эти значения можно (или нужно) формировать и переформировывать преднамеренно. Что касается Г.П., то применительно к его концепции я говорил бы об интенциональном конструировании, установке, предполагающей наличие технологических возможностей направленного вмешательства, с одной стороны, и намерений, верований, норм и т. д., воплощенных в произвольных и сознательно проектируемых социальных действиях, – с другой.

При всей привлекательности Марксова подхода у него, тем не менее, есть и свои теневые стороны. Во-первых, если говорить о позитивной альтернативе ложному сознанию, то ее основания представлялись Марксу примерно так. Само по себе появление критической позиции, сама ее возможность есть не просто изобретение какого-то ума, но свидетельство того, что уже созрели идейные предпосылки и вместе с тем оформляются социальные силы, призванные разрушить существующий и создать новый строй жизни общества. Эта посылка, вообще говоря, может быть оспорена – и с логической, и с исторической точки зрения. Но даже если и не соглашаться с ней, остается еще суггестивный эффект, обеспечиваемый тем мощным профетическим напором, с которым Маркс обрушивает на читателя свои интуиции грядущего революционного освобождения человека. Во-вторых, непонятно, какими средствами можно было бы обосновывать (а не просто провозглашать!) истинность собственной позиции критикующего: что, в конце концов, мешает признать ее еще одной версией того же ложного сознания?

Вполне вероятно, что загвоздка кроется в знаменитом 11-м тезисе Маркса о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[98]. Можно, между прочим, заметить, что сам Маркс отнюдь не гнушался, особенно после того, как его попытка изменить мир оказалась безуспешной, тем, чтобы этот мир объяснять, в чем, надо сказать, он весьма преуспел. Но, как бы то ни было, в приведенных словах Маркса противопоставляются познавательная установка и установка, которую можно интерпретировать как технологическую, проектную, конструкторскую и т. п., причем в этом противопоставлении вторая сторона рассматривается как предпочтительная.

В отношении 11-го тезиса можно задаться и такими вопросами: а чье именно это дело – изменить мир? И в каких конкретно аспектах предосудительно стремление его объяснить? Надо полагать, тезис высказывается от имени исторической необходимости или ей подобной инстанции. Но если это так, то за прошедшие почти 140 лет историческая необходимость уже могла бы заявить о себе сколько-нибудь внятно и представить более убедительные свидетельства собственной достоверности. А поскольку этого так и не произошло, то можно задуматься: так ли уж обязательно отказываться от установки на объяснение, как, впрочем, и нацело отвергать натуралистическую позицию?

Можно рассуждать и иначе. Коль скоро установка на изменение мира считается более содержательной и продуктивной, чем установка на его объяснение, следовало бы ожидать, что последняя, сообразно чему-то аналогичному методологическому принципу соответствия[99], не должна просто отбрасываться. Напротив, более развитая концепция должна предложить средства, позволяющие, во-первых, вычленять все существенные результаты, полученные на основе предшествующей установки, и, во-вторых, эффективно ассимилировать их в новую, более богатую концепцию. Однако свойственный молодому Марксу радикализм – не очень-то подходящая позиция для поисков такого рода консенсуса.

4. Наука. Технология. Технонаука

Важной стороной разработки деятельностного подхода в нашей стране стало истолкование человеческого познания, в том числе научного, как особого рода деятельности. При этом в качестве наиболее адекватной, можно сказать, определяющей по отношению ко всем другим, рассматривалась – опять-таки в соответствии с идеями Маркса – чувственная, предметно-преобразующая практика. Помимо всего прочего, это предполагало понимание познавательной деятельности, включая и научную, как деятельности в некотором смысле вторичной, подчиненной по отношению к практическому преобразованию и окружающего мира, и самого человека. Тем самым открывалась возможность для переосмысления, точнее даже сказать – оборачивания, сложившегося ранее соотношения науки и технологии. Если традиционно это соотношение понималось как технологическое приложение, применение кем-то и когда-то выработанного научного знания, то теперь оказывалось, что сама деятельность по получению такого знания «встраивается» в процессы создания и совершенствования тех или иных технологий.

Меня здесь интересует не столько то, как подобные трансформации происходили в реальности, сколько то, как они осмысливались. На поверхности все вроде бы оставалось по-старому: провозглашалось, что наука – это ведущая сила технологического прогресса, который, в свою очередь, использует достижения науки.

Но вот начинается осознание того, что так называемая прикладная наука занимается теми проблемами, которые диктуются именно развитием технологий, а такая «обслуживающая» наука и по количественным масштабам, и по финансовому и иному обеспечению, и по социальному признанию становится определяющей. Регулятивом научной деятельности становится не получение знания, так или иначе претендующего на истинность, а получение результата, который может быть воплощен в эффективную технологию.

При этом, однако, продолжает воспроизводиться и поддерживаться – вплоть до настоящего времени – представление о том, что технологическая эффективность знаний есть якобы прямое следствие их истинности. Эта иллюзия имеет смысл защитного механизма прежде всего для самосознания научного сообщества, но вместе с тем и для подтверждения общественного престижа научной деятельности. Впрочем, в последней функции она становится все менее работающей – в общественных ожиданиях сегодня явно доминируют запросы на новые эффективные технологии, а не на объяснение мира. Описываемые мною трансформации во взаимоотношениях между наукой, технологией и обществом, в частности, реальный переход науки с авангардных на служебные роли, начинаются в сфере естественных наук, но затем захватывают и науки социально-гуманитарные.

Г.П. не только зафиксировал и превосходно выразил эту тенденцию смены ориентиров, но и весьма основательно участвовал в ее реализации. Вот только один пример:

«Традиционные науки, – пишет Г.П., – не дают знаний, необходимых для этой [организационно-управленческой. – Б.Ю.] деятельности; объясняется это прежде всего сложным, синтетическим, или, как говорят, комплексным характером этой деятельности и аналитическим, или “абстрактным”, характером традиционных научных дисциплин (курсив мой. – Б.Ю.)»[100].

Иными словами, существующие научные знания в силу своей абстрактности заведомо не подходят для решения новых задач; необходимы новые формы функционирования науки и новые способы ее подключения к тем сферам деятельности, которые становятся наиболее значимыми для жизни общества.

Вскоре после этого дается характеристика методологической работы как работы, порождающей новые средства и инструменты деятельности, а не отражающей то, что есть:

«Суть методологической работы не столько в познании, сколько в создании методик и проектов, она не только отражает, но также и в большей мере создает, творит заново…»

А дальше – еще более четко:

«И этим же определяется основная функция методологии: она обслуживает весь универсум человеческой деятельности прежде всего проектами и предписаниями. Но из этого следует также, что основные продукты методологической работы – конструкции, проекты, нормы, методические предписания и т. п. – не могут проверяться и никогда не проверяются на истинность. Они проверяются лишь на реализуемость (в последнем случае курсив мой. – Б.Ю.)»[101].

В данном случае речь идет о методологии, о методологической работе, но ясно, что такая работа понималась Г.П. чрезвычайно широко. Можно даже утверждать, что она включает в себя едва ли не всю сферу гуманитарных наук, но, конечно, не аналитических, «абстрактных», а понятых особым образом:

«Научно-техническая революция… поставила сейчас, в начале 70-х годов нашего века, задачу синтеза в инженерии технических, естественных и социально-гуманитарных знаний, а вместе с тем – и этих наук. Дальнейшее развитие всех этих областей, и в первую очередь самой инженерии, без ориентации на гуманитарные науки, на мой взгляд, просто невозможно. Но синтез такого рода сегодня упирается, как мне кажется, в неадекватность самих гуманитарных знаний (курсив мой. – Б.Ю.)»[102].

Перед нами, по сути дела – проект создания гуманитарного знания нового типа.

Принципиально важным представляется проводимое Г.П. различение и даже противопоставление результативности и истинности; здесь он прямо апеллирует к Марксу:

«…Продукты и результаты методологической работы в своей основной массе – это не знания, проверяемые на истинность, а проекты, проектные схемы и предписания. И это неизбежный вывод, как только мы отказываемся от узкой, чисто познавательной установки, принимаем тезис К. Маркса о революционно-критическом, преобразующем характере человеческой деятельности… (курсив мой. – Б.Ю.)»[103].

Конечно, сама по себе мысль о том, что в так называемых прикладных науках ценится не истинность получаемых знаний, а их эффективность, результативность, была бы не более чем банальностью. Но я хочу обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, Г.П. в этих рассуждениях характеризует познавательную установку с ее ориентацией на истинность не только как абстрактно-аналитическую, но и как узкую, стало быть, – ограниченную. Проблема истинности гуманитарного знания отнюдь не является простой и при традиционном его понимании как знания не столько объясняющего, сколько интерпретирующего, понимающего. Тем не менее познавательная установка с ее необходимостью так или иначе полагать объект, подлежащий пониманию и интерпретациям, пусть даже самым различным, как нечто существующее независимо от конструирующего мышления, задает ограничения, которых нет перед установкой проектно-деятельностной. Теперь же оказывается, что эта установка ограничивает возможности применения гуманитарного знания.

Во-вторых, речь у Г.П. идет – а это для того времени было совершенно новым и в силу такой новизны трудно фиксируемым – о том, что неадекватен сам традиционный процесс (или путь) получения гуманитарных или социально-гуманитарных знаний. Возможность не просто их применения, но и производства в сугубо технологической, утилитарно-функциональной перспективе представляется мне глубоким разрывом с существовавшими тогда представлениями о том, как устроено и как «работает» гуманитарное знание.

На мой взгляд, этот разрыв нашел свое выражение в идее оборачивания задач, решаемых в научном исследовании. Эту идею Г.П. формулирует в контексте анализа системной проблематики, но ведь по большому счету и эта проблематика, и методологическая работа, и организационно-деятельностные игры, и многое другое было для него лишь различными формами выражения и развития одних и тех же идей и умонастроений.

«Нам здесь важно, – писал он, – не то, оправдывают или не оправдывают существующие варианты системного подхода возлагаемые на них надежды, а другой, можно сказать, обратный аспект проблемы: те требования к системному подходу, которые выдвигает сложившаяся социокультурная ситуация, и именно эти требования мы хотим положить в основу наших рассуждений. Если установка на интеграцию и синтез разных деятельностей фиксируется как факт и если она принимается как ценность… то дальше следует обернуть задачу и обсуждать строение того продукта, который должен быть получен в системном движении… (в последнем случае курсив мой. – Б.Ю.)»[104].

И чуть дальше:

«Необходимо подчеркнуть, что такое оборачивание задачи создает совсем иной план и стиль анализа: он будет касаться не того, что реально создается сейчас в системном движении, а программ и проектов, выдвигаемых разными группами профессионалов, участвующих в системном движении, обоснованности этих программ и проектов и их реализуемости»[105].

Столь ярко описанное Г.П. оборачивание задачи и является, на мой взгляд, наиболее четким и последовательным выражением деятельностной, или проектно-конструкторско-технологической, «изменяющей мир» установки, «точки зрения искусственного», в противовес созерцательной, или объясняющей, или натуралистической установке. Иначе говоря, таким образом научное познание вписывается в новый социально-организационный контекст, в котором существенно трансформируются и его производители, и его потребители, и его эпистемологические и ценностные характеристики.

Здесь я хочу еще раз обратить внимание на то, что тогда, когда Г.П. не только высказывал, но и реализовывал эти идеи, их было относительно нетрудно осмысливать применительно к естественным и техническим наукам. Если же говорить о гуманитарном знании, то, пожалуй, единственной сферой, где в принципе можно было задумываться об основанных на гуманитарном знании технологиях, была педагогика, но и для нее, насколько я могу судить, такой технологический подход был тогда совершенно чужд.

Представляется, что сегодня социально-гуманитарное знание в нашей стране все более основательно осваивает те маршруты, которые прокладывал для него Г.П. Я имею в виду то, что наиболее востребованными становятся именно технологические возможности этого знания. Это хорошо показано, в частности, в недавней статье науковеда А.В. Юревича «Звездный час гуманитариев: социо-гуманитарная наука в современной России»[106]

Сегодня мы постоянно слышим сетования по поводу тяжелого, если не безнадежного, состояния отечественной науки в целом, а особенно науки гуманитарной. Но вот на этом фоне обнаруживается, что по целому ряду выделяемых А.В. Юревичем симптомов можно зафиксировать возрождение социогуманитарной науки в современной России. Среди этих симптомов автор указывает такие чуткие индикаторы, как, например, возрастание общей численности специалистов и количества научных центров; наиболее высокая стоимость платного обучения и вместе с тем высокий спрос на него; постоянный интерес и внимание СМИ к проблематике социогуманитарного знания.

Это значит, что востребованность социогуманитарного знания является следствием приоритетов, запросов и потребностей, складывающихся в обществе, в его сознании, а не какой-то осмысленной политики властей. В пользу такого вывода говорит следующее обстоятельство. При сопоставлении различных «секторов» отечественной социогуманитарной науки: академического, вузовского, отраслевого и «независимого», по таким параметрам, «как уровень доходов их представителей, общественный интерес, благополучие исследовательских центров, достаточно отчетливо обнаруживается, что в наилучшем положении оказалась «независимая» наука, а в худшем – отраслевая и академическая»[107]. К сказанному Юревичем можно добавить, что и те, кто занят в академической и отраслевой гуманитарной науке, все более склонны ориентироваться не столько на мизерное бюджетное финансирование, сколько на поиск возможностей, возникающих в сфере технологических приложений. Между прочим, становление и развитие деятельностных игр как организованной формы применения социогуманитарного знания можно интерпретировать как важный шаг на пути создания – в тех условиях, когда об этом трудно было даже помыслить, – независимых структур в этой области науки.

Таким образом, сегодня мы являемся свидетелями того, как находит свое воплощение многое из того, что в годы активного творчества Г.П. могло видеться лишь как более или менее отдаленная перспектива и вместе с тем чему его творчество весьма способствовало. Социально-гуманитарное знание все чаще выступает в технологических формах, будучи направленным не столько на объяснение, сколько на изменение реальности. Деятельностная установка существенно потеснила натуралистическую.

Сегодня, в начале XXI столетия, оформляется новый тип взаимоотношений и взаимодействия науки и технологии, который получил название technoscience – технонаука. Наиболее очевидный признак технонауки – это существенно более глубокая, чем прежде, встроенность научного познания в деятельность по созданию и продвижению новых технологий.

В целом же создание технологий выступает в качестве лишь одной из промежуточных стадий функционирования объемлющего контура, в который входит еще несколько составляющих элементов. Так, особой сферой деятельности внутри этого контура становится доведение вновь созданной технологии до потребителя. Скажем, по некоторым оценкам, при производстве нового лекарственного препарата собственно его создание отнимает примерно десятую часть всех финансовых затрат, а все остальные расходы ложатся на продвижение препарата до стадии рыночного продукта. Разумеется, деятельность по продвижению новой технологии тоже строится сегодня на технологической основе, причем на этих стадиях основную роль играют именно социально-гуманитарные технологии. А это значит, что разработка некоторого продукта – в данном случае лекарственного препарата – в рамках технонауки есть не более чем часть технологического процесса и что, стало быть, технонаука имеет дело прежде всего не с объектами как таковыми, а с обширными контурами, включающими помимо этих объектов также совместную, согласованную деятельность самых разных людей и социальных структур.

Конечно же, каждый технонаучный контур включает и те структуры, которые обеспечивают его финансовыми ресурсами, а по сути дела порождают его. Но есть и еще одна сторона, благодаря которой контур и обретает смысл – это потребитель тех продуктов, а точнее технологий, которые производит технонаука. Важно при этом, что продукты технонауки в подавляющем большинстве случаев ориентированы на массового, даже самого массового потребителя – на индивидуального человека. Благодаря этому технонаука получает самый широкий рынок. А поскольку в контур включены и весьма эффективные технологии воздействия на потребителя, такие как агрессивная реклама, то рынок этот является и в высшей степени динамичным. Обеспечивая постоянное изменение и расширение потребностей, эти технологии создают не только спрос на непрерывный поток технонаучных инноваций, но и безмерные ожидания научно-технических решений многих, если не всех, человеческих проблем.

Пришествие технонауки свидетельствует о том, что современный человек все более глубоко погружается в мир искусственного.

И здесь особенно существенно то, что новые технологии все в большей мере ориентированы непосредственно на человека. Такого не было еще лет 20–30 назад, когда обсуждалось главным образом опосредованное воздействие научно-технического прогресса на человека: технологически изменяя мир вокруг себя, человек тем самым преобразует не только этот мир, но и самого себя. Но современные технологии – это все чаще технологии воздействия на то, что непосредственно окружает человека, и, более того, прямого воздействия на человека.

Ф. Фукуяма говорит об этих технологиях как о технологиях свободы[108], имея при этом в виду то, что они неизмеримо расширяют возможности человека, а стало быть, укрепляют позиции либеральной демократии. Но и у этого процесса расширения возможностей есть оборотная сторона, которая ныне вызывает все большую озабоченность. Коль скоро направленное изменение человека становится осознанной целью технологических воздействий, возникают вопросы о том, как далеко можно и нужно идти по этому пути.

Инструментальный идеал здесь уже сформулирован. Это – понятие designer baby, т. е. ребенка, созданного в соответствии с предварительно составленным проектом. Безусловно, на пути технической реализации этого идеала существует масса препятствий. Однако сам он сегодня не представляется принципиально недостижимым вымыслом фантастов.

Некоторые существенные шаги на этом пути уже проделаны или делаются. Я имею в виду технологии, позволяющие проводить диагностику тех или иных черт будущего ребенка. Уже сегодня результаты такой диагностики используются для выбора пола (а значит, селективного аборта плодов нежеланного пола) значительно чаще, чем для того, чтобы выявить плоды с серьезными генетическими аномалиями. Существуют и достаточно простые технологии выбора – скажем, при искусственном оплодотворении – некоторых признаков будущего ребенка. Но все это – лишь первые приступы к полномасштабному дизайну ребенка.

Когда говорят о дизайне ребенка, имеется в виду не только то, что некоторые его черты, но и сам ребенок как таковой воспринимается в подобных ситуациях как произведенный, как «созданный» родителями. Причем речь идет о «созданности» не просто в генетическом или социально-психологическом, но и в собственно технологическом смысле. Другими словами, ребенок (а стало быть, и человек) в таких случаях понимается как некое достаточно произвольно проектируемое, конструируемое и даже реконструируемое существо, порождаемое не столько природой, сколько осуществлением человеческого замысла.

Перспективы применения биотехнологий к человеку как в этом, так и во многих других направлениях только начинают осознаваться и осваиваться. Важно то, что задачи улучшения человека стали восприниматься сегодня именно в такой, т. е. технологической, плоскости. И в отличие от евгеники первой половины ХХ в., которая ставила задачи улучшения всего рода человеческого или же отдельной расы или нации, сегодняшние проекты ориентированы на запросы индивидуального (хотя, конечно, и массового) потребителя. И, повторю, существуют достаточно эффективные технологии, позволяющие производить такого потребителя.

Принято считать, что источник технологий изменения и улучшения человека – это биомедицинские науки. Тот же Ф. Фукуяма, к примеру, с пренебрежением отзывается о технологиях прошлого, которые использовали социальные и психологические методы воздействия на человека: «Если, – замечает он, – оглянуться на средства, которые использовали социальные инженеры и планировщики утопий прошлого столетия, они представляются невероятно грубыми и ненаучными. Агитпроп, трудовые лагеря, перевоспитание, фрейдизм, выработка рефлексов в раннем детстве, бихевиоризм – все это было похоже на то, как если бы квадратный стержень природы человека пытались загонять в круглое отверстие социального планирования. Ни один из этих методов не опирался на знание нейронной структуры или биохимической основы мозга; ни у кого не было понимания генетических источников поведения, а если и было, то его нельзя было применить для воздействия на них»[109].

Мне же представляется, что ХХ век многократно демонстрировал высочайшую эффективность технологий индоктринации, а уж современные методы психологического воздействия, формирования стереотипов восприятия и поведения достигают порой редкостной изощренности. Между прочим, то, что общественное мнение сегодня оказывается столь падким на посулы, исходящие от пропагандистов биотехнологий, тоже можно в определенной мере рассматривать в качестве результата такой социально-психологической обработки. И хотелось бы заметить, что для нашей культуры, видимо, более характерен подход, акцентирующий влияние среды и воспитания в формировании личности, в то время как, скажем, американской культуре более свойственно ставить на первый план влияние биологии, генов. А значит, наша почва более благоприятствует социально-гуманитарным технологиям улучшения человека.

Важно то, что в обоих случаях – и при биологическом, и при социально-гуманитарном подходе – сам человек рассматривается, во-первых, как материал для технологических манипуляций и, во-вторых, как материал чрезвычайно пластичный. Замысел изменения мира, таким образом, фокусируется на задачах улучшения человека.

Но здесь-то и встает, уже на фоне реалий XXI столетия, вопрос о соотношении естественного и искусственного. Не случайно в дискуссиях по поводу улучшения человека ключевое место заняла проблема, которая совсем недавно представлялась совершеннейшим архаизмом – проблема природы человека.

Действительно, с точки зрения искусственного человек – всего лишь социальная конструкция:

«Для того чтобы строить эффективную систему образования, приспособленную к потребностям общества, нужно отчетливо представлять себе необходимый “продукт” ее, нужно хорошо знать, каким должен быть обученный и воспитанный индивид. Иначе это можно сказать так: чтобы построить “хорошую” систему обучения и воспитания, мы должны прежде всего задать конкретную “модель” человека будущего общества. Нужно выяснить, какие деятельности он должен будет осуществлять в этом обществе и в каких отношениях он должен будет находиться к другим людям и обществу. Здесь речь идет… о собственно “педагогическом” проектировании человека»[110].

А если человек – не более чем социальная конструкция, то он и должен быть подчинен нормам и т. п., диктуемым закономерностями деятельности. Я, конечно, утрирую, но ведь и в самом деле точка зрения искусственного, деятельностный подход не содержат в себе каких-либо ограничений на такое отношение к человеку, которое позволяет ставить задачи его улучшения; более того, такое отношение вполне вписывается в установку на изменение мира. Тогда и натуралистическая установка, и ориентация на истинность, и попытка определить рамки дозволенного в технологиях воздействия на человека – все это будет трактоваться как издержки недостаточно методологически проработанной позиции.

И напротив, если мы попытаемся задаться вопросами о том, во имя каких целей мы собираемся изменять мир и улучшать человека, каков смысл нашей преобразующей деятельности – смысл, не предписываемый исторической необходимостью, а тот, который мы должны искать сами, на свой страх и риск, – то нам неизбежно придется искать точку опоры в чем-либо находящемся вне самой этой деятельности. Об этом говорил и писал мой старший брат – Эрик Григорьевич Юдин:

«…Из того, например, факта, что человек становится личностью только в деятельности и через деятельность, еще не следует, что понятие деятельности непосредственно объясняет нам все проявления личности… Вывод подобного рода напрашивается и из того простого соображения, что личность есть не только продукт, но и условие деятельности, а это значит, что по крайней мере в известном смысле мы должны и саму деятельность объяснить через личность. Если же от этого отказаться, то мы вместо деятельности получаем Деятельность, при которой личность выступает на правах чисто функционального и, следовательно, в каждом конкретном случае необязательного придатка»[111].

Меня отнюдь не привлекает та трактовка природы человека, которую дает, скажем, Ф. Фукуяма. Я не уверен и в том, что вообще обращение к понятию природы человека позволит решить те этические и ценностные проблемы, которые встают в связи с наступлением технологий улучшения и проектирования человека. Но я считаю необходимыми обсуждение этих проблем и поиски тех оснований, на которые можно будет опираться в мире современных и будущих технологий.

Мне представляется, что сделанное и не сделанное Георгием Петровичем Щедровицким чрезвычайно актуально для понимания нынешней ситуации и продумывания путей в будущее.

Раздел II

Философия технонауки

6. Наука в обществе знаний[112]

Едва ли есть необходимость специально доказывать, что в экономике знаний, в обществе знаний наука играет ключевую роль. Очевидно, что именно наука порождает те высокие технологии, все более широкое распространение которых и является в наши дни основным фактором экономического роста в развитых странах, что именно создание и применение новых научных знаний составляет modus vivendi общества знаний.

В частности, в докладе ЮНЕСКО «На пути к обществам знаний» отмечается: «Можно ли представить себе общества знания, где наука и технологии не обладали бы необходимым приоритетом?.. По-видимому, научное поле призвано стать одной из основных лабораторий, в которых будут создаваться общества знания. И наоборот, расцвет обществ знания способствует преобразованию действующих лиц и мест, где развивается наука. С появлением экономики знания в области научной деятельности все большее место занимает рынок. Такое развитие предъявляет новые требования основным действующим лицам обществ знания, независимо от того, к научным, политическим или экономическим кругам они принадлежат: ведь именно на них будет возложена задача по созданию систем НИОКР, обеспечивающих бурный и долгосрочный рост на стыке науки, экономики и политики»[113].

Однако тривиальность утверждения об определяющей роли науки в обществе знаний – не более чем видимость, в основе которой лежит довольно-таки поверхностное представление о том, что нынешние формы жизни общества отличаются от предыдущих лишь количественно, лишь в той мере, в какой сегодня мы имеем дело с беспрецедентным многообразием новых технологий. Если же говорить об обществе знаний серьезно, то следует прежде всего исходить из своеобразия качественных характеристик как современной науки, составляющей, если можно так выразиться, его базис, так и того социального мира, тех условий жизни людей, которые не только формируются этой наукой, но и во многом определяют ее собственное устройство. Без понимания этих особенностей словосочетания «экономика знаний» и «общество знаний» будут оставаться не более чем новомодными клише.

Действительно, говоря об экономике знаний и обществе знаний, необходимо иметь в виду, что это не просто усиление, повышение роли науки в обществе. Это – глубокие изменения именно в самом обществе, для которого новые научные знания и технологии становятся уже не чем-то факультативным, но его сутью как современного общества, той самой атмосферой, в которой оно обитает[114]. При этом, как мы увидим, речь никоим образом не идет о технологическом детерминизме – все намного сложней и интересней.

Начнем с того, что в этом обществе радикально трансформируются механизмы потребления научных и технических знаний. И, что особенно важно, потребление знаний во все большей мере начинает воздействовать на способы и формы их производства, задавая определенные требования к характеристикам тех (новых) знаний, которые еще только предстоит получить. Один из прародителей самого термина «общество знаний» – американский социальный философ и социолог Питер Дракер – в 1994 г. говорил о предстоящих социальных трансформациях – становлении «общества знаний», которое изменит природу труда, высшего образования и способ функционирования всего общества как сложной взаимосвязанной системы[115].

П. Дракер исходил из того, что, вообще-то говоря, превращение научных знаний в главный источник новых технологий начало происходить, если судить по историческим меркам, сравнительно недавно. По его словам, еще в XVIII в. «никто даже не пытался рассуждать о применении науки для разработки орудий производства, технологий и изделий, т. е. об использовании научных знаний в области техники и технологии. Эта идея созрела лишь… в 1830 году, когда немецкий химик Юстус фон Либих (1803–1873) изобрел сначала искусственные удобрения, а затем – способ сохранения животного белка»[116]. Именно в это время начинается, согласно Дракеру, промышленная революция как процесс глобального преобразования общества и цивилизации на основе развития техники. При этом научные знания начинают выступать в новой, не свойственной им прежде роли – в роли фактора, активно воздействующего на жизнь человека и общества и динамизирующего ее.

В контексте технологического применения науки исследование выступает не только как познание мира таким, каков он есть сам по себе, мира естественного, но и как преобразование этого мира естественного, т. е. как создание мира (а точнее, миров) искусственного. И в этой своей ипостаси исследование оказывается прообразом технологического способа не только освоения, но даже и ви́дения мира.

Исследование, в частности, экспериментальное исследование – это, вообще говоря, создание для изучаемого объекта (или явления, или процесса) таких условий, которые позволяют контролировать оказываемые на него воздействия. При этом внешние воздействия на объект так или иначе ограничиваются, благодаря чему можно бывает абстрагироваться от влияния одних факторов, чтобы определить, какие изменения вызывает действие других, непосредственно интересующих исследователя. Достижение этой цели становится возможным вследствие того, что экспериментатор создает специальный прибор, или аппарат, или устройство – обобщенно будем все это называть экспериментальной установкой, обеспечивающей воспроизводимый и четко фиксируемый, измеримый характер оказываемых на объект воздействий.

Со временем, однако, выясняется, что тот контролируемый и воспроизводимый эффект, который обеспечивает работа экспериментальной установки, может быть интересным не только для решения задач, стоящих перед экспериментальным исследованием. Если, скажем, для проведения эксперимента требуется получение особо чистого вещества или выращивание колонии микроорганизмов, то такое вещество или такие микроорганизмы могут найти применение в производственных процессах, где они позволят получать уже не исследовательский, а потребительский и, следовательно, коммерческий эффект. Таким образом, сама экспериментальная установка и способы работы с ней – разумеется, после соответствующих трансформаций – преобразуются и, попадая в иной контекст, выступают уже в качестве новых производственных установок и новых технологий.

В исследовательском контексте экспериментальная установка проектируется и конструируется в соответствии с определенным замыслом – для проверки, обоснования или подтверждения той или иной научной гипотезы. С точки зрения этой гипотезы конкретные результаты проводимых на установке экспериментов могут быть как положительными, так и отрицательными; однако сама природа этих результатов задана вполне определенно. Установка изначально задумывается и проектируется как средство получения именно таких результатов, т. е. ответов на вопросы, интересующие исследователя. Иными словами, экспериментальная установка есть порождение рациональной и целенаправленной деятельности. И эти же свойства рациональности и целенаправленности являются необходимыми признаками всякой технологии, как и в целом технологического отношения к миру.

Важно, впрочем, отметить и глубокие различия между двумя рассматриваемыми способами использования экспериментальной установки. В первом случае, в контексте исследования, ее созданием и применением движет мотив искания нового, и при том истинного, знания.

Конечно, перед лицом современной философии науки этот тезис требует существенных оговорок и уточнений. Учитывая, к примеру, неоднозначный характер взаимосвязей эмпирического и теоретического уровней познания[117], точнее было бы говорить не об истинности, а о большей или меньшей обоснованности, достоверности знаний, получаемых за счет использования экспериментальной установки.

Те эмпирические данные, достижение которых она обеспечивает, могут, вообще говоря, получить не одну-единственную, а множество различных интерпретаций. Но, как бы то ни было, именно этот мотив достижения новых знаний с определенными качественными характеристиками стоит за ее применением в контексте исследования.

Если же говорить о технологическом контексте, то здесь вопросы истинности, качества знания отходят на задний план. Можно утверждать, что в этом контексте интерес представляет не исследовательский результат как таковой и не та или иная интерпретация эффекта, производимого установкой, а сам по себе этот эффект – те преобразования и превращения, которые он обеспечивает. И по мере того, как осознаются скрытые в экспериментальной установке и, более широко, в исследовательской деятельности технологические возможности, функции лаборатории изменяются. Именно лаборатории становятся обителью прикладной науки как деятельности, ориентированной исключительно на создание и совершенствование технологий. Именно лаборатории выступают в качестве форпоста научно-технического прогресса. Вместе с тем принципы и схемы действия, первоначально отработанные в исследовательской лаборатории, применяются не только для получения новых знаний и разработки новых технологий, но и для рутинного обслуживания многих видов практики, таких, как промышленное или сельскохозяйственное производство, медицина и пр., постольку, поскольку они перестраиваются под воздействием новых технологий.

Таким образом, осознание технологических возможностей науки было процессом двусторонним, в котором участвовали как те, кто занимается наукой, так и те, кто занимается предпринимательством и производством. В результате этого процесса люди не только становятся все более восприимчивыми в отношении тех или иных новых технологий, но и, если можно так выразиться, проникаются технологическим мировосприятием. Любая серьезная проблема, с которой они сталкиваются, начинает осознаваться и мыслиться как проблема существенно технологическая: сначала она расчленяется по канонам, задаваемым технологией, а затем ищутся и используются технологические же возможности ее решения.

* * *

Сегодня технологическая роль науки стала доминирующей, а многие даже видят в создании новых технологий единственную функцию науки. При этом путь практического воплощения научных знаний и основывающихся на них технологий представляется примерно таким. Сначала в голове теоретика и (или) в исследовательской лаборатории делается какое-либо открытие. Затем результат этого исследования в ходе того, что называют разработкой (или развитием), воплощается в новых технологиях. Следующие стадии процесса связаны с тем, что каждая такая новая технология находит – с бо́льшими или меньшими злоключениями – практическую реализацию в производственной или какой-то иной сфере человеческой деятельности. Иными словами, для традиционного порядка вещей характерно следующее: сначала создается технология, а затем для нее ищутся возможности сбыта.

Говоря о злоключениях, мы имеем в виду, в частности, пресловутую проблему «внедрения», копья по поводу которой ломались в нашей стране на протяжении многих десятилетий и которая до сих пор так и не получила сколько-нибудь удовлетворительного решения. В связи с этим имеет смысл задуматься: а может быть, некорректна сама постановка проблемы? Действительно, с позиции наших привычных воззрений появление всякой новой технологии выступает как выход за пределы данного, уже освоенного нами, рутинного порядка вещей. Слово «внедрение» представляется здесь весьма характерным, поскольку в обычном словоупотреблении мы относим его к некоему внешнему воздействию, к вмешательству, нарушающему привычный ход событий, к чему-либо экстраординарному.

Сегодня, однако, можно говорить о превращении самого этого процесса технологических обновлений в рутину, когда новые технологии уже не вторгаются в производственную деятельность, в жизнь людей, а занимают заранее определенные «ячейки». Иными словами, новые технологии изготовляются «на заказ». Все чаще последовательность выстраивается не привычным, а прямо противоположным образом: разработка новой технологии начинается тогда и постольку, когда и поскольку на нее уже имеется спрос.

Ныне, в начале XXI в., есть все основания говорить о наступлении качественно новой стадии развития не только науки и технологии, но и их взаимодействия как между собой, так и с обществом в целом. Одним из выражений этого является становление нового типа взаимоотношений науки и технологии, который получил название «technoscience» – технонаука.

Бельгийский философ Жильбер Оттуа, впервые предложивший этот термин в 70-е гг. прошлого столетия для обозначения особенностей современной науки, столь отличной от античного идеала чисто теоретического знания, пишет: «Я предпочитаю говорить непосредственно о техно-науках или о “техно-научных исследованиях и разработках” (ТНИР), имея в виду сложную реальность, которую нельзя больше описывать парой наука/технология. В лаборатории невозможно увидеть различие между прикладным и фундаментальным исследованием. Все успешные исследования дают знания и приносят нечто полезное. Это не значит, что у тех, кто проводит ТНИР, нет интенций и интересов, реальных или провозглашаемых, различных и расходящихся в диапазоне от любопытства до прибыли. Но мне не ясна значимость этих различий для определения природы современной науки»[118].

Гипотезы и теории, продолжает свое рассуждение Оттуа, – это артефакты, символические конструкции, созданные по тем же причинам, что и технико-физические артефакты: невозможно представить первые без последних. «В нашей техно-научной цивилизации различение между теоретическим и практическим не очень-то действует. На философском уровне мы даже определяем смерть или начало человеческой жизни если не ссылаясь, то по крайней мере обращая внимание на последствия этих определений на уровне практической этики, т. е. на то, является ли, скажем, морально допустимым изъятие органов или проведение экспериментов»[119].

Весьма интересно предлагаемое Оттуа понимание объективности науки: «Если гипотеза демонстрирует свою объективную адекватность, это значит не то, что она отражает реальность (истина как адекватность, наука как зеркало природы), а то, что она позволяет нам предсказывать эффекты или события и с определенностью направлять наши вмешательства и активные действия с миром природы. Объективность современной науки лежит в ее эффективной технической действенности. Она все больше и больше обнаруживается в физико-технической продуктивности и креативности… Техно-науки сами создают те реальности, которые они изучают»[120].

Таким образом, с точки зрения Ж. Оттуа, технонаука – это такое взаимопереплетение науки и технологий, в котором одно становится неотделимым от другого, наука в такой же мере становится технологией, в какой технология – наукой.

Если Оттуа обращает внимание прежде всего на эпистемологические характеристики технонауки, то другие авторы акцентируют ее социальные особенности. Так, английский социолог науки Барри Барнс отмечает: «Термин “технонаука” ныне широко применяется в академических кругах и относится к такой деятельности, в рамках которой наука и технология образуют своего рода смесь или же гибрид… технонауку следует понимать как специфически современное явление»[121].

Самый очевидный признак технонауки – это существенно более глубокая, чем прежде, встроенность научного познания в деятельность по созданию и продвижению новых технологий. По словам немецкого социолога и политолога Вольфа Шефера, «технонаука – это гибрид онаученной технологии и технологизированной науки. Всемирная телефонная связь и генетически модифицированная пища – это технонаучные вещи: своим вторжением в наш мир они обязаны замысловатому переплетению определенных человеческих интересов с современным пониманием электричества, в одном случае, и генетики, в другом»[122]. Здесь, как мы видим, обращается внимание на тот факт, что технонаука – это не только теснейшая связь науки и технологии, но и симбиоз, включающий также человеческие устремления и интересы.

Взаимоотношения науки и техники в этом симбиозе, впрочем, внутренне противоречивы. С одной стороны, наука выступает как генератор новых технологий, и именно в силу устойчивого спроса на эти новые технологии наука пользуется определенной, и подчас весьма щедрой, поддержкой. С другой стороны, производство новых технологий обусловливает спрос на науку определенного, если угодно, ограниченного, одностороннего типа, так что многие потенции науки при таком ее использовании остаются нереализованными. Грубо говоря, от науки не требуется ни объяснения, ни понимания вещей – достаточно того, что она позволяет эффективно их изменять.

Помимо всего прочего, это предполагает понимание познавательной деятельности, включая и научную, как деятельности в некотором смысле вторичной, подчиненной по отношению к практическому преобразованию, изменению и окружающего мира, и самого человека. Тем самым, напомним, открывается возможность для переосмысления, точнее даже сказать, оборачивания сложившегося ранее соотношения науки и технологии. Если традиционно это соотношение понималось как технологическое приложение, применение кем-то и когда-то выработанного научного знания, то теперь оказывается, что сама деятельность по получению такого знания «встраивается» в процессы создания и совершенствования тех или иных технологий.

Интересно не только то, как подобные трансформации происходят, но и то, как они осмысливаются. На поверхности все вроде бы остается по-старому: провозглашается, что наука – это ведущая сила технологического прогресса, который, в свою очередь, использует достижения науки.

На этом фоне, впрочем, пробуждается осознание того, что так называемая прикладная наука занимается теми проблемами, которые диктуются именно развитием технологий, при этом и по количественным масштабам, и по финансовому и иному обеспечению, и по социальному признанию такая «обслуживающая» наука становится определяющей. Как мы уже отмечали, регулятивом научной деятельности становится не получение знания, так или иначе претендующего на истинность, а получение эффекта, который может быть воплощен в пользующуюся спросом технологию – и это отчетливо просматривается, к примеру, в процитированных рассуждениях Оттуа.

Следует отметить, что и в общественных ожиданиях, обращенных к науке, сегодня явно доминируют запросы на новые эффективные технологии, а не на объяснение мира. Итак, и общество, и государство, включая и органы, ответственные за формирование политики в области науки, все в большей мере склонны воспринимать и исследовательскую деятельность, и саму науку почти исключительно в облике машины, способной генерировать новые технологии.

Возвращаясь к технонауке, отметим, что суть ее вовсе не исчерпывается упрочением связей между наукой и технологиями. Само научно-техническое развитие выступает в качестве лишь одного из элементов объемлющего контура, в который входит еще несколько составляющих. Принципиальное значение в этом плане имеет происходящая на наших глазах переориентация научно-технического прогресса.

Один из главных векторов, которым можно охарактеризовать направленность развития науки и технологий в последние десятилетия, – это ее неуклонное приближение к человеку, к его потребностям, устремлениям, чаяниям. В результате происходит все более основательное погружение человека в мир, проектируемый и обустраиваемый для него наукой и технологиями. И дело при этом вовсе не ограничивается одним лишь «обслуживанием» человека – наука и технологии приближаются к нему не только извне, но и как бы изнутри, в известном смысле делая и его своим произведением, проектируя не только для него, но и самого же его. В самом буквальном смысле это делается в некоторых современных генетических, эмбриологических и т. п. биомедицинских исследованиях, например, связанных с клонированием[123].

Сегодня от научных исследований все больше начинают требовать не просто технологических приложений, но и того, чтобы их результаты позволяли удовлетворять вполне конкретные запросы общества и потребности человека. Растущая практическая эффективность науки и технологий в тех областях, которые ближе всего к повседневным нуждам и интересам рядового человека, таким образом, стала действовать как мощный стимул, ориентирующий и ускоряющий развитие науки и технологий.

Параллельно с этими изменениями приоритетов научно-технической политики сходная переориентация происходит и в сфере бизнеса, который весьма преуспел в перенаправлении исследовательских интересов на создание того, что будет привлекательным для массового потребителя. И характерно, что именно те отрасли индустрии, которые теснее других связаны с медициной – фармацевтическая промышленность, медицинское приборостроение, биотехнологические производства – оказались в числе наиболее успешных.

* * *

Таким образом, научно-технический прогресс все более ориентируется на интересы и нужды отдельного человека, который выступает в качестве главного потребителя того, что дает этот прогресс. Новые технологии оказываются теперь таким товаром, который ориентирован на массовый спрос; без этой массовости было бы невозможно обеспечить эффективность лаборатории. В свою очередь, и сами интересы и нужды потребителей становятся мощным стимулом, во многом определяющим направления и подстегивающим темпы научно-технического прогресса. В итоге устанавливается двусторонняя связь между лабораторией, производящей новые технологии, и индивидами, выступающими в качестве их потребителей. Лаборатория и массовый индивидуальный потребитель, иначе говоря, оказываются включенными в единый контур.

В этом чрезвычайно динамичном контуре, в котором технологии должны непрестанно обновляться, производство технологической продукции оказывается не более чем подчиненным моментом, продолжением лаборатории. Оно строится и перестраивается в соответствии с требованиями, диктуемыми лабораторией.

Следующим составным элементом нашего контура является бизнес, предпринимательский капитал. Именно он финансирует лабораторию, обеспечивая тем самым возможности создания новых технологий. В свою очередь, массовый потребитель, оплачивая технологические новшества, позволяет бизнесу не только возмещать произведенные затраты, но и извлекать прибыль, которую чаще всего выгоднее инвестировать опять-таки в лабораторию, в создание все новых технологий. Важно подчеркнуть устойчивый характер связей между тремя рассмотренными элементами – бизнес становится важнейшей структурной составляющей этого постоянно воспроизводящегося и неуклонно разрастающегося контура. В обществе, основанном на знаниях, вложения в лабораторию являются наиболее перспективными.

В качестве связующего звена между всеми названными структурными элементами выступает еще один – средства массовой информации, СМИ. Они выполняют в этом контуре целый ряд функций.

Прежде всего они доводят до потенциального потребителя информацию о появлении на рынке технологических новшеств. Но роль СМИ в данном контуре отнюдь не ограничивается бесстрастным информированием. Напротив, очень часто они формируют потребности в тех или иных технологических продуктах – в этом плане будет достаточно напомнить о том, сколь изощренной, навязчивой и даже агрессивной может быть реклама. Заметим здесь, что рекламировать гидроэлектростанцию или, скажем, шагающий экскаватор было бы бессмыслицей – реклама уместна только там и тогда, где и когда она ориентирована на массового потребителя. Именно СМИ, выступая в этой функции, и позволяют включить в контур потребителя.

Термин «СМИ» используется нами в весьма широком и, быть может, не очень точном смысле. «СМИ» здесь – это по сути дела различные технологии работы с информацией, информационного обеспечения контура. Вообще говоря, этот элемент – информационные и коммуникационные технологии – многие авторы считают ключевым для общества знаний. «Информационные и коммуникационные технологии – одна из опор столь широко обсуждаемых общества знаний и экономики знаний; другие опоры – это растущая важность науки, научных знаний, как и знаний, происходящих из культурных источников»[124]. Можно сказать и так: термин «СМИ» в данном случае относится ко всем тем социальным и гуманитарным технологиям, которые важны, необходимы для функционирования контура.

Сколь бы эффективной ни была реклама, ее не следует демонизировать и считать всемогущей. Потребитель, вообще говоря, далеко не всегда бывает марионеткой, легко поддающейся манипулированию. У него есть и свои собственные, а не только диктуемые извне потребности и предпочтения. Эффективность функционирования контура технонауки во многом обеспечивается тем, что в него встроены механизмы выявления потребительских интересов и ожиданий. Благодаря применению социальных и гуманитарных технологий эти интересы и ожидания, в свою очередь, доводятся до сведения бизнеса и лаборатории и становятся факторами, определяющими стратегию развития технологий.

В целом, таким образом, технонаучный контур включает четыре элемента, связанных между собой прямыми и обратными информационными, финансовыми и товарными потоками. Следует подчеркнуть, что обратные связи внутри этого контура являются положительными: сигнал, проходящий от одного элемента к другому, не ослабевает, как бывает при наличии отрицательной обратной связи, а, напротив, усиливается. Тем самым обеспечивается беспрецедентный динамизм в работе контура.

На практике это выглядит примерно так: лаборатория целенаправленно работает на удовлетворение запросов потребителя, которые становятся известными ей благодаря деятельности СМИ; потребитель готов нести расходы на продукцию, которая отвечает его запросам; благодаря этому предприниматель получает прибыль, которую он, в свою очередь, инвестирует в лабораторию, тем самым запуская новый цикл обновления технологии; СМИ формируют у массового потребителя все новые запросы, вызывая интерес к беспрерывной замене уже имеющихся у него изделий и технологий на новые, которые становятся (или по крайней мере выглядят) все более эффективными, все более полезными, все более привлекательными…

Между прочим бизнес и лаборатория порой охотно инициируют исследования, призванные ответить на самые экзотические ожидания. Ведутся, в частности, исследования, направленные на обеспечение неограниченной продолжительности жизни, на создание ребенка с такими психофизическими характеристиками, которые хотели бы получить их родители, и т. п. СМИ же при этом возбуждают и поддерживают подобные ожидания, как было, например, с «таблетками бессмертия», над которыми якобы работает (что ему приходится постоянно отрицать) академик В.П. Скулачев.

Можно в этой связи заметить, что в 1999 г. в США был создан Фонд максимальной жизни (Maximum Life Foundation), поддерживающий исследования в области старения и борьбы с ним. Миссия этого фонда – ни много ни мало повернуть к 2029 г. вспять процессы старения человека с тем, чтобы в конечном счете добиться неопределенного долголетия в молодом возрасте[125]. Для достижения этих целей предполагается объединить биологические, информационные и нанотехнологии. О взаимодействии в этом проекте бизнеса и технологии более всего свидетельствует тот факт, что в фонде имеется три консультативных совета – предпринимательский, медицинский и научный.

* * *

Понятие технонауки – это лишь одна из многих попыток как-то зафиксировать то качественно новое состояние науки, в котором она оказывается в начале ХХI столетия, когда мир движется по пути к обществу знаний. Среди таких попыток представляет интерес, в частности, то различение двух стилей науки, которое проводит австрийский социолог науки, вице-президент Европейского совета по исследованиям Хельга Новотны[126]. По ее словам, эпистемология, характерная для науки стиля-1, основывается на четком разделении науки и общества. Что касается науки стиля-2, то для нее характерны такие черты:

– во-первых, проблематика исследований определяется в контексте приложений, который выстраивается в ходе диалога – нередко очень непростого – различных сторон, которые так или иначе будут затронуты этими приложениями;

– во-вторых, на смену характерным для университетов иерархическим структурам, жестко разграничивающим отдельные дисциплины, приходят существенно гетерогенные, нежесткие структуры организации исследований;

– в-третьих, трансдисциплинарность науки стиля-2: направленность интеллектуальных усилий в ней определяется не столько интересами тех или иных научных дисциплин, сколько требованиями, задаваемыми контекстом приложений.

Привычное понимание коммуникаций между наукой и обществом заключается в том, что те, кто не является учеными, не знакомы с новейшими достижениями науки, и их необходимо информировать. Что касается науки стиля-2, то в ней наряду с этими существуют и направленные в противоположную сторону потоки информации: общество оказывается в состоянии сообщать науке о своих желаниях, потребностях и опасениях. Это вовлечение человека в процессы производства знаний, необходимость определения его места в них Х. Новотны характеризует как контекстуализацию, затрагивающую и те области производства знаний, которые кажутся чрезвычайно далекими от сферы обитания людей.

Таким образом, наука стиля-2 развивается не только в контексте приложения (аппликации) новых знаний, но и в контексте их человеческих последствий (импликаций). Ученым в лабораториях постоянно приходится задаваться вопросом: каковы последствия того, что мы делаем и того, как мы формулируем проблемы? Речь в данном случае идет не только о том, чтобы предвидеть эти последствия, но и о чем-то более радикальном, а именно о необходимости задаваться этим вопросом в научных лабораториях, имея при этом в виду возможность различных ответов на него[127].

Другая характеристика специфических черт науки ХХI в. принадлежит французскому социологу науки Б. Латуру. Он проводит различие между наукой и исследованием и говорит о переходе от культуры науки к культуре исследований: «Наука – это определенность, исследование – неопределенность. Наука понимается как нечто холодное, безошибочное и беспристрастное; исследование – теплое, путаное и рискованное. Наука порождает объективность, изо всех сил избегая оков идеологии, страстей и эмоций; исследование питается всем этим, чтобы приблизиться к изучаемым объектам»[128] [Латур, 1998: 208].

Следует отметить, что особое внимание проблемам взаимодействия науки и общества уделяется в Великобритании. Одним из значимых шагов в этом направлении стала публикация в 2000 г. доклада, подготовленного по инициативе палаты лордов парламента страны[129]. В начале ХХI в., отмечается в докладе, вопрос о взаимоотношениях науки и общества приобретает новые очертания: теперь становится ясно, что суть его – не в низкой научной грамотности населения, а в том, что наука и базирующиеся на ней новые технологии ставят перед лицом человека новые трудности, новые проблемы. На смену «дефицитной» модели коммуникации науки и общества, в рамках которой главной проблемой считается невежество населения в области науки, приходит другая модель, которая подчеркивает необходимость диалога между ученым и гражданином и самого серьезного отношения к знаниям и верованиям публики.

В этой связи отмечается необходимость целого ряда форм деятельности, включая консультации, проведение опросов, фокус-групп, гражданских жюри, консенсусных конференций и интернет-диалогов. Авторы доклада отмечают, что все эти подходы имеют ценность и дают людям определенную уверенность в том, что их взгляды принимаются в расчет, повышая шансы на то, что будут найдены приемлемые решения[130].

«В современных демократических условиях наука, как и любой другой игрок на публичной арене, может игнорировать установки и ценности людей только во вред самой же себе. Наш призыв ко все более широкому и интегрированному диалогу с публикой направлен на то, чтобы сохранить за наукой лицензию на свою деятельность», – говорится в докладе[131].

В целом же можно сказать, что одной из наиболее значимых отличительных характеристик современной науки становится изменяющееся место в ней того, что относится к ценностной проблематике. На протяжении долгого времени наука отстаивала идеалы беспристрастности, свободы от ценностей как гарантии получения достоверных знаний. Сегодня ситуация существенно усложнилась: речь вовсе не идет об отказе от этих идеалов, тем не менее ценностное измерение начинает восприниматься как существенная характеристика и изучаемой наукой реальности, и самого научного познания. В.С. Степин, в частности, говорит о том, что «трансформируется идеал ценностно нейтрального исследования. Объективно истинное объяснение и описание применительно к “человекоразмерным” объектам не только допускает, но и предполагает включение аксиологических факторов в состав объясняющих положений. Возникает необходимость эскпликации связей фундаментальных внутринаучных ценностей (поиск истины, рост знаний) с вненаучными ценностями общесоциального характера»[132].

* * *

Сказанное можно проиллюстрировать на примере биомедицины – одной из наиболее интенсивно развивающихся сегодня областей научного знания и технологического развития. Именно в ней особенно отчетливо проявляются многие кардинальные изменения, которые претерпевает наука начала ХХI в.

Конечно же, биомедицина вполне может восприниматься как один из локальных – а следовательно, ограниченных разделов научного познания. Однако происходящие в ней изменения интересны и значимы не только сами по себе: их можно понимать и как манифестацию глобальных перемен, значимых для науки в целом. Как уже отмечалось, эти перемены, во многом инициируемые самим же научно-техническим прогрессом, выходят далеко за рамки науки как таковой и захватывают самые разные пласты человеческого существования, которое подвергается глубоким и разнонаправленным воздействиям со стороны науки.

Уже упоминавшееся нами приближение науки к нуждам человека – а эту тенденцию можно считать ведущей в развитии современной биомедицины – оказывается по своим последствиям процессом далеко не однозначным. В частности, возникает необходимость специально исследовать и то, в чем состоят потребности и нужды человека, и то, как именно их можно удовлетворить. А это значит, что сам человек во все большей степени становится объектом самых разнообразных научных исследований. И в той мере, в какой на нем начинает концентрироваться мощь научного познания, в какой наукой разрабатываются все новые, все более тонкие и эффективные средства воздействия на него, неизбежно возрастают элементы риска и опасности, которым он подвергается. Следовательно, актуализируется задача защиты человека, в непосредственных интересах которого теперь осуществляется прогресс науки и техники, от негативных последствий того же самого прогресса. В результате резко обостряется необходимость выявлять такие последствия и тем или иным образом реагировать на них.

Научное исследование, таким образом, во все больших масштабах направляется на познание, с одной стороны, самых разных способов воздействия на человека и, с другой стороны, возможностей самого человека. Наиболее характерным выражением и того, и другого можно считать многочисленные эксперименты, в которых человек участвует в качестве испытуемого. Каждый такой эксперимент, вообще говоря, призван расширить наши познания о свойствах того или иного препарата, устройства, метода воздействия на человека и т. п. Необходимость его проведения при этом бывает обусловлена потребностями развития какого-то конкретного раздела биологии, или медицины, или другой области знания. Если, однако, попытаться представить себе интегральную совокупность таких экспериментов (взятую безотносительно к дисциплинарной определенности каждого из них), то окажется, что она дает нам некое знание о человеке.

Мы можем констатировать: чем больше наука претендует на то, что она служит интересам и благу человека, тем более значительную роль в ней должны играть исследования, в которых человек участвует в качестве испытуемого. Но участие в таких исследованиях по самой своей сути сопряжено с бо́льшим или меньшим риском для испытуемых. Таким образом, возникает ситуация конфликта интересов – с одной стороны, исследователь, стремящийся к получению нового знания; с другой стороны, испытуемый, для которого на первом месте – терапевтический эффект, скажем, излечение недуга, ради чего, собственно, он и соглашается стать испытуемым.

И в той мере, в какой именно на человеке начинает концентрироваться мощь научного познания, в какой наукой разрабатываются все новые, все более тонкие и эффективные средства воздействия на него, неизбежно возрастают элементы риска и опасности, которым он подвергается. Следовательно, актуализируется задача защиты того же самого человека, ради которого и осуществляется прогресс науки и техники, от негативных последствий этого прогресса. В результате резко обостряется необходимость выявлять такие последствия и тем или иным образом реагировать на них.

Нынешние тенденции развития биомедицины делают необходимым непрестанное обновление и совершенствование технологий и препаратов, используемых в медицинской практике, вследствие этого и практика проведения исследований с участием человека в качестве испытуемого приобретает все более широкие масштабы. Сегодня проведение таких исследований поистине перешло на индустриальные рельсы.

В связи с этим встала проблема согласования требований, диктуемых, с одной стороны, необходимостью получения все новых биомедицинских знаний и, с другой стороны, необходимостью защищать права, достоинство, здоровье и жизнь тех, кто выступает в качестве испытуемых. Путем решения этой проблемы стало формирование социальных институтов этического сопровождения биомедицинских исследований. Сегодня уже общепринятой нормой стал этический контроль всех такого рода исследований. Иными словами, в современной научной практике действуют достаточно разработанные механизмы этического контроля исследований.

В биомедицинских исследованиях существует три основных механизма такого регулирования. Это, во-первых, процедура информированного согласия, которое перед началом исследования дает каждый испытуемый.

Во-вторых, биомедицинские научные журналы, в которых печатаются статьи с изложением результатов проведенных исследований, допускают к публикации только такие статьи, авторы которых удостоверяют, что представляемое ими исследование было проведено с соблюдением принятых этических норм. Эти нормы зафиксированы в Хельсинкской декларации Всемирной медицинской ассоциации; одна из норм декларации как раз и гласит: «Сообщения об экспериментах, проведенных с нарушением принципов, изложенных в данной Декларации, не должны приниматься к публикации»[133]. Таким образом, результаты исследования, проведенного с нарушением этических норм, попросту не будут иметь шансов дойти до сведения научного сообщества.

В-третьих, сегодня каждый исследовательский проект может осуществляться, только после того как заявка будет одобрена независимым этическим комитетом. Важно отметить, что в состав этического комитета обязательно входит по крайней мере один непрофессионал, т. е. человек, не являющийся специалистом в биомедицине. Его функция состоит в том, чтобы оценивать исследовательский проект с точки зрения не решаемых в нем научных задач, а тех рисков и той пользы для человека и общества, которые может повлечь реализация этого проекта.

Более того, в последние годы, быстро возрастает количество международных, так называемых многоцентровых, исследовательских проектов, реализуемых в том числе в развивающихся странах. Этическая экспертиза каждого такого проекта включает и оценку того, каковы потенциальные риски и польза от его осуществления для тех популяций, на представителях которых предполагается проводить данное исследование. Для этого к участию в экспертизе привлекаются представители популяции. Участие непрофессионалов в этической оценке исследовательских проектов – одно из первых выражений той тенденции все более активного вовлечения общества в науку, о которой говорилось ранее.

Таким образом, тесное, непосредственное воздействие этических норм на научное познание является сегодня не прекраснодушным пожеланием, но повседневной реальностью, можно даже сказать – рутиной, с которой приходится иметь дело множеству людей. Эту ситуацию, конечно, никоим образом не стоит идеализировать. Сама непрерывная эволюция практики этического регулирования обусловлена тем, что эта практика порождает множество проблем, таких, как противоречие между независимостью и компетентностью членов этического комитета, нередкий формализм в проведении экспертизы и т. п. Вообще говоря, было бы странно, если бы деятельность, которая обрела вполне будничный характер, осуществлялась как нечто вдохновенно-возвышенное.

Вместе с тем необходимо отметить, что само возникновение такой нормы, как обязательность этической экспертизы, влечет за собой принципиально важное для научно-познавательной деятельности следствие. Общепризнано, что квинтэссенцией научного познания и научной деятельности является именно исследование. Обратим теперь внимание на то, что при проведении биомедицинского исследования, точнее, при его планировании, даже при выработке его замысла, общей идеи исследователю необходимо иметь в виду, что возможность практической реализации получит не всякий замысел, будь он даже безупречен в теоретическом, техническом и методологическом отношении. Необходимо еще, чтобы этот замысел вписывался в рамки, задаваемые существующими представлениями о моральной допустимости тех или иных воздействий на испытуемого. Конечно, вовсе не обязательно, чтобы исследователь в явной форме осознавал эту этическую нагруженность своего замысла. В той мере, в какой практика этической экспертизы становится обыденной, эти представления о моральной допустимости тех или иных воздействий могут переходить на уровень априорных посылок.

Во всяком случае, шанс осуществиться будет только у такого проекта, который сможет получить одобрение этического комитета. Но это как раз-таки и значит, что требования, задаваемые этикой, оказываются в числе действенных предпосылок научного познания, что, иными словами, связь между этикой и наукой не только возможна, но и вполне реальна.

* * *

Мы описали некоторые из оформляющихся сегодня тенденций в развитии науки и общественной жизни в целом. В центре этих динамичных процессов – новые механизмы взаимодействия науки и общества, включения науки в ткань общественного бытия. Современный мир быстрыми темпами эволюционирует в направлении общества знаний, что открывает широкий спектр новых возможностей для человека и общества, но вместе с тем порождает немало весьма серьезных проблем. Одной из составляющих этих процессов является возникновение новых, чрезвычайно эффективных форм организации и стимулирования научно-технической деятельности. Получение новых знаний и создание новых технологий сегодня институционализируется, благодаря чему проблема их внедрения во многих случаях попросту теряет актуальность.

Следует особо подчеркнуть многообразие возникающих и действующих форм организации науки, финансирования и стимулирования исследований. Само это многообразие представляет собой важнейший ресурс дальнейшего интенсивного развития и упрочения социальных позиций науки, а потому требует сохранения. Здесь можно провести аналогию со столь высоко ценимым сегодня биологическим разнообразием, сохранение которого определяет возможности выживания как отдельных биологических видов, так и биосферы в целом.

Естественно, каждая из уже существующих, как и вновь создаваемых, форм организации науки имеет свои возможности, но вместе с тем и свои ограничения. Поэтому в высшей степени контрпродуктивно и, более того, чрезвычайно опасно стремление выбрать какую-то одну форму в качестве шаблона и навязывать ее всей науке в целом.

7. Технонаука и «улучшение» человека[134]

Технологии и практики, направленные на улучшение физических, психических, интеллектуальных, моральных и т. п. характеристик человека, становятся сегодня все более востребованными. Одной из главных причин этого можно считать специфику современной стадии научного и технологического развития общества, которую часто обозначают как технонауку. В статье рассматриваются два контура технонауки: внутренний, в основе которого – установление все более тесных и многообразных связей между наукой и технологиями, и внешний, который включает такие составляющие, как бизнес, финансирующий разработку новых технологий, человека как индивидуального и вместе с тем массового их потребителя, и общество, через посредство которого осуществляются взаимосвязи между всеми остальными блоками этого контура. Принципиальным является то обстоятельство, что очень часто именно человек оказывается мишенью разнообразных технологических воздействий. Долгое время эти воздействия носили преимущественно медицинский, терапевтический характер. Однако постепенно спектр применения биомедицинских технологий становится все более широким, в чем сыграли существенную роль процессы медикализации жизни человека и общества. Все это послужило основой для распространения наряду с терапевтическими улучшающих технологических воздействий на человека. Автор рассматривает проблемы разграничения терапевтических и улучшающих воздействий, а также соотношение между проектами «улучшения» человека и его радикального преобразования, предлагаемого трансгуманизмом.

«Улучшение» человека как технологическая проблема

В последние десятилетия проблематика «улучшения» человека (human enhancement)[135] стала привлекать самое пристальное внимание как в научных публикациях, так и в широких общественных дискуссиях. Многие авторы высказываются в том смысле, что сегодняшние исследования и разработки в этой области в значительной мере будут определять перспективы, как ближайшие, так и более отдаленные, человека и человечества. Не только деятельность человека, но даже само его биологическое существование становится во все большей мере опосредованным применением самых разных технологий. Американский философ науки Дж. Кураньи[136] приводит в связи с этим характерные высказывания: улучшение человека называют «наиболее важным разногласием в науке и обществе… в нашем столетии»[137]; «наиболее фундаментальной социальной и политической проблемой, с которой мир сталкивается сегодня и будет сталкиваться завтра»[138]; тем, что, «вероятно, потрясет этические и социальные основы нашей современной цивилизации»[139].

Между тем чуть раньше, в самом начале своей статьи, Кураньи говорит, что «попытки улучшить человека, повысив его когнитивные, эмоциональные и физические возможности, в частности с помощью технологических средств, с самого начала человечества являются частью его существования»[140]: уже Адам и Ева воспользовались древом познания в поисках когнитивного улучшения. Дальше автор иллюстрирует практики улучшения человека примерами из древних Китая, Индии и Египта, из Средних веков и Нового времени.

Вообще говоря, как это очень часто бывает, очертить в истории ту грань, которую можно было бы рассматривать в качестве начала какой-либо новой институции, практики и т. п., оказывается чрезвычайно непросто. Так, Марк Кокельберг, обращаясь к анализу практик улучшения человека, замечает, что «сквозь призму современных дискуссий об улучшении человека вся история медицины представляется историей улучшения»[141].

Тем не менее все авторы, затрагивающие проблемы «улучшения» человека, так или иначе констатируют беспрецедентные масштабы развития этих практик сегодня. Как отмечает Кураньи, «в XXI столетии цели улучшения выходят далеко за пределы того, что было в прошлом. Они направлены не меньше чем на тотальное перепроектирование человека, его тела и разума, чтобы преодолеть все присущие ему ограничения. В этот план включено все то, что мы считаем в себе главным: наши когнитивные способности и таланты, эмоции, строение и границы наших тел, наши отношения друг к другу и к миру вокруг нас, сами наши личности»[142].

Технонаука: вид изнутри

Чем же можно было бы объяснить возможность постановки таких радикальных задач, как наделение человека энциклопедической памятью, уменьшение его потребности в пище и сне, продление его жизни до 150 лет, которые обсуждаются сегодня во вполне практической плоскости? Как представляется, в основе этого лежат две взаимосвязанные причины: во-первых, в наши дни человечество обладает колоссальным научно-техническим потенциалом; во-вторых, этот потенциал обрел особые формы своей организации и векторы своей ориентированности.

Речь идет о феномене технонауки – понятии, которое стало довольно популярным, в силу чего оно получает самые разнообразные трактовки.

Одна из первых трактовок технонауки принадлежит бельгийскому философу Жильберу Оттуа, который в 1979 г. писал о «современном научном исследовании, в котором технологии (окружающие нас повсюду технологические пространство и время) являются как естественной средой, так и перводвигателем развития»[143]. Оттуа здесь рассматривает сложный процесс интернализации технологии наукой: когда речь идет о технологиях как средстве развития науки, то подчеркивается тот факт, что науке для ее развития необходимы технологии, которые выступают при этом в качестве инструментов и артефактов. В свою очередь и сами инструменты становятся объектами исследования. Если же акцентируется роль технологий как движущей силы развития науки, то имеется в виду как ориентация науки на технологические приложения, так и то, что продвижения в области технологий открывают новые направления исследований. В целом же технологии – это далеко не побочный продукт научных исследований, они настолько интернализованы наукой, что становятся неотличимы от нее[144]. Таким образом, в предлагаемой Оттуа трактовке технонауки акцентируется углубление, уплотнение связей между наукой и технологиями.

В целом можно говорить о нескольких формах взаимодействия между наукой и технологиями.

В эмпирических науках проверка той или иной гипотезы требует планирования и проведения эксперимента. С этой целью создается то, что принято называть экспериментальной установкой, которая позволяет контролировать и воспроизводить ход и результат интересующих исследователя процессов или преобразований. В дальнейшем такая экспериментальная установка может выступать как прообраз технического устройства, способного обеспечивать производство продукта, который интересует уже не исследователя, а потребителя. Скажем, экспериментальное устройство, которое позволяет поддерживать в определенном замкнутом пространстве температуру, необходимую для протекания тех или иных физических процессов, может послужить прототипом для конструирования термостата, обеспечивающего постоянство температуры воздуха в жилом помещении.

Наиболее известная форма взаимосвязи науки и технологий заключается в том, что в ходе создания и развития технологий возникают проблемы, для решения которых требуется провести научные исследования. Примерно так возникали термодинамика, гидравлика и многие другие отрасли науки.

Наука привлекается и используется для интерпретации, объяснения и понимания того, что нам удается увидеть благодаря применению новых технологий. Здесь можно сослаться на многочисленные разделы биомедицины, например нейронауку, которые развиваются на основе магниторезонансной, компьютерной, позитронно-эмиссионной и т. п. томографии.

Еще одна форма взаимодействия науки и технологий состоит в том, что развитие технологий открывает возможности для возникновения новых научных направлений. К примеру, по мере создания и освоения нанотехнологий становятся возможны прорывы во многих областях науки – от материаловедения до биомедицины и экологии.

Внешний контур технонауки

Все обозначенные формы взаимосвязи и взаимодействия науки и технологий, безусловно, можно характеризовать как технонауку, но само по себе это едва ли принесет сколько-нибудь ощутимое приращение знаний. Мы, со своей стороны, попробуем выделить в технонауке два контура – внутренний и внешний. При этом все рассмотренные формы будут относиться к внутреннему контуру, в котором чрезвычайно тесно, вплоть до неразличимости переплетаются науки и технологии. Наряду с этим, внутренним, мы будем рассматривать и внешний контур, который образуется за счет помещения внутреннего контура в пространство социальной жизни.

При этом наш внутренний контур будем обозначать как нечто вполне единое – как лабораторию, в которой осуществляются и научные, и технологические манипуляции. Лаборатория, будучи ядром внешнего контура, связана с остальными его составляющими (блоками), которыми являются бизнес, потребитель и общество. Важно иметь в виду, что в рамках современной технонауки эти связи между составляющими внешнего контура носят отнюдь не разовый, случайный, а устойчивый характер. Так, предпринимательский капитал, финансирующий лабораторию, т. е. исследования, разработки и выпуск новой технологической продукции, инвестирует в лабораторию постольку, поскольку в современном обществе эти вложения оказываются чрезвычайно эффективными. Поэтому прибыль, получаемая от реализации того, что произведено лабораторией, с большой долей вероятности будет вновь инвестирована в научные исследования и технологические разработки.

Весьма характерными особенностями обладает еще один блок внешнего контура технонауки – потребитель. Можно утверждать, что современный технологический прогресс во многом обязан именно удачно найденному потребителю, коим является отдельный человек со своими нуждами и запросами. Действительно, львиная доля новых технологических замыслов и свершений адресуется сегодня именно ему. Два наиболее бурных русла научно-технологических новаций – информационные и биомедицинские технологии – по большей части направлены на потребляющего индивида. А поскольку при всей своей отдельности этот индивид является еще и массовым, поскольку совокупных расходов множества индивидов на новый гаджет или лекарственный препарат бывает достаточно, чтобы оправдать затраты на лабораторию и обеспечить прибыль, которая позволит инициировать новый цикл создания технологического продукта.

Таким образом, один из главных векторов, которым можно охарактеризовать направленность развития технонауки, – это ее неуклонное приближение к человеку, к его потребностям, устремлениям, чаяниям. В результате происходит все более основательное погружение человека в мир, проектируемый и обустраиваемый для него наукой и технологиями. При этом дело не ограничивается одним лишь «обслуживанием» человека – наука и технологии приближаются к нему не только извне, но и как бы изнутри, в известном смысле делая и его своим произведением, проектируя не только для него, но и его самого. В буквальном смысле это делается в некоторых современных генетических, эмбриологических и т. п. биомедицинских исследованиях, например, связанных с клонированием или редактированием генома человека[145].

Еще одна составляющая внешнего контура технонауки – общество, которое, конечно, связано со всеми другими блоками контура. В своих предыдущих публикациях мы предлагали рассматривать в качестве этого блока СМИ[146]. Действительно, в контуре технонауки СМИ выполняют важнейшие функции. Прежде всего они доводят (причем зачастую в весьма агрессивных формах) до массового потребителя информацию о новых технологических продуктах, а во многих случаях участвуют и в формировании потребительских предпочтений, т. е. того спроса, на который можно ориентироваться в перспективе. Вместе с тем с их помощью потребители сообщают бизнесу и лаборатории о своих предпочтениях и ожиданиях, что позволяет ориентироваться при планировании будущих инвестиций, исследований и разработок.

Таким образом, технонаучный контур включает четыре элемента, связанных между собой прямыми и обратными информационными, финансовыми и товарными потоками. Следует подчеркнуть, что обратные связи внутри этого контура являются положительными: сигнал, проходящий от одного элемента к другому, не ослабевает, как бывает при отрицательной обратной связи, а, напротив, усиливается. Тем самым обеспечивается беспрецедентный динамизм в работе контура.

На практике это выглядит примерно так: лаборатория целенаправленно работает на удовлетворение потребительских запросов, которые становятся известны ей благодаря деятельности СМИ; потребитель готов нести расходы на продукцию, отвечающую его запросам; благодаря этому предприниматель получает прибыль, которую он в свою очередь инвестирует в лабораторию, тем самым запуская новый цикл обновления технологии; СМИ формируют у массового потребителя все новые запросы, вызывая интерес к беспрерывной замене уже имеющихся изделий и технологий на новые, более эффективные, более полезные, более привлекательные…

В целом роль общества в функционировании контура технонауки отнюдь не ограничивается тем, что связано со СМИ. К этому блоку следует отнести и то, что касается выработки и реализации государственной политики в области новых технологий, и анализ тех рисков, которые могут возникнуть при разработке и применении той или иной технологии, и выстраивание систем нормативного регулирования в этой области, и многое другое.

Человек как мишень технонауки: между улучшением и трансмутацией

С точки зрения интересующей нас темы – разработки и применения новейших технологий для «улучшения» человека – особое значение имеет ориентированность технонауки на отдельного индивида. В предшествующие столетия отнюдь не человек был основной мишенью новых технологий, скорее они были направлены на изменение того мира, который окружает человека, и лишь косвенно – на него самого. Существенным исключение долгое время оставались медицинские (а с некоторых пор – биомедицинские) технологии, которые, впрочем, мыслились в контексте восстановления нарушенной нормы, облегчения болей и страданий, т. е. как технологии терапевтической направленности.

По мере формирования и развития того комплекса, который мы обозначаем как технонауку, терапевтические технологии становились все более эффективными, а вместе с тем и востребованными, они порождали у людей все более широкий спектр надежд и ожиданий. Параллельно с этими изменениями в общественном восприятии нарастала и другая тенденция, которую принято называть медикализацией. Одно из ее проявлений – отнесение к числу нездоровых, требующих медицинского вмешательства и коррекции все большего количества состояний и параметров – физиологических, экономических, поведенческих – человеческого организма.

Сфера применения биомедицинских технологий становилась все более широкой и все менее строго очерченной. Например, за последние десятилетия симптомами нездоровья и соответственно объектами терапевтических воздействий стали излишний вес, повышенная активность и несобранность мальчиков детского и подросткового возраста, повышенное беспокойство или, наоборот, чрезмерно вялая реакция на внешние раздражители. Оборотной стороной такого размывания границ между здоровьем и болезнью оказалось то, что биомедицинские технологии начали применяться в повседневной жизни для решения мало связанных с терапией задач. Со временем все более привычным становился такой ход мысли, согласно которому вскармливаемые технонаукой биомедицинские технологии могут применяться для преодоления свойственных человеческому организму природных ограничений, иными словами – для улучшения человека. Надо сказать, разнообразные технологии улучшения пользуются весьма высоким спросом: впрочем, следует иметь в виду, что этот широкий спектр включает и то, что уже применяется в целях «улучшения», и то, что ближе к другому полюсу спектра, который заполнен преимущественно ожиданиями.

В качестве иллюстрации того, насколько далеко отстоят друг от друга эти полюса, попробуем сопоставить весьма нехитрую технологию «улучшения» с помощью такого фармацевтического препарата, как риталин, с одной стороны, и замысел трансгуманизма – с другой. Препарат риталин был разработан как средство против встречающегося у мальчиков синдрома дефицита внимания и гиперактивности. Такое его применение можно считать вполне терапевтическим. Однако с недавнего времени риталин стали использовать студенты в качестве препарата, который позволяет меньше отвлекаться при подготовке к экзаменам. В этом случае мы, очевидно, имеем дело с технологией «улучшения».

Другим полюсом представляется трансгуманизм в том виде, например, как его характеризует уже упоминавшийся нами Оттуа. Он отмечает, что трансгуманизм, «сосредоточенный вокруг идеи улучшения, отказывается от исключительного господства терапевтической парадигмы как основы для оценки биомедицинских инноваций». Противопоставляя трансгуманизм традиционному гуманизму, Оттуа подчеркивает: «Гуманизм, даже современный и светский, не претендует на то, чтобы коренным образом изменить человеческую природу и ее границы. Для трансгуманизма характерна готовность эффективно бороться с конечностью существования человека и смертью. Он подчеркивает тот факт, что многие техно-научные исследования проводятся в области старения и долголетия животных и человека. Религии и философии никогда не переставали «оправдывать» смерть, поскольку она считалась заранее предрешенной, тем, против чего в действительности невозможно что-либо сделать… Отныне религии и философии, которые оправдывают или защищают конечность человека, становятся негативными силами, поощряющими бездействие и фатализм»[147]. Есть серьезные основания усомниться в обоснованности отнесения результата такого трансгуманистического «улучшения» к человеческому роду.

Мы уже отмечали, что термин «улучшение» несет в себе неизбежный оценочный момент, подразумевая сравнение с некоторым предшествующим улучшению состоянием, качеством и т. п. Коль скоро мы говорим об улучшении именно человека, то пределом такого улучшения будет состояние транс-, пост-, сверхчеловека. В связи с этим имеет смысл обратиться к предложенному философом-трансгуманистом Марком Уолкером различению двух концепций совершенства (понятого как предел, к которому мы стремимся, занимаясь улучшением) – совершенства типа и совершенства свойства[148]. Первая концепция состоит в том, что индивиды, лучше всего реализующие существенные свойства того типа или биологического вида, к которому они принадлежат, являются наилучшими выразителями идеала совершенства. Вторая концепция – индивиды, лучше всего реализующие некоторое свойство или свойства, лучше всего выражают идеал совершенства. Опираясь на это различение, мы можем провести четкую грань между собственно улучшением человека (в этом случае мы остаемся в рамках типа) и трансгуманистическим выходом за пределы типа, когда какие-то свойства «улучшенного» индивида будут столь совершенными, что мы утратим возможность считать его человеком.

* * *

Мы видим, что реальные «физические» улучшения, доступные на сегодня, весьма скромны, особенно на фоне горячо обсуждаемых ожиданий. Но это обстоятельство отнюдь не следует истолковывать в том смысле, что действительно серьезные проблемы, касающиеся «улучшения» человека, тоже находятся в более или менее отдаленном будущем. Напротив, эта проблематика уже с нами, ибо во многом именно от наших оценок и суждений, от наших решений и действий зависит то, каким станет человек завтра и послезавтра. Дискутируя и задумываясь о том, какие технологии его улучшения допустимы, а какие – неприемлемы, мы тем самым вовлекаемся в герменевтический процесс конструирования не только человека (либо постчеловека?) будущего, но и самих себя. Таким образом, изменение, преобразование, т. е. «улучшение», человека может быть понято как метод его познания.

Когда-то Дж. Вико утверждал, что человек может понять лишь то, что сделано им самим. Если попробовать приложить эту максиму к познанию человеком самого себя, то попытки его технологического «улучшения» можно представить как довольно своеобразную методологию его экспериментального изучения. Вопрос в том, насколько далеко мы готовы зайти в этом умопомрачительном эксперименте.

8. Социальные технологии, их производство и потребление[149]

Модус существования современного общества со значительной долей определенности может быть охарактеризован как технологический. Мы все больше привыкаем воспринимать окружающий мир, не только природный, но и социальный, а зачастую и самих себя как поле для осуществления самых разнообразных технологических воздействий. Между тем, укорененная традиция побуждает нас ассоциировать технологии прежде всего с тем, что построено на основе естественнонаучных знаний, хотя такое представление все меньше соответствует сегодняшним реалиям. В данной статье мы попытаемся нащупать некоторые связки, переходы, а вместе с тем и различия между естественнонаучными и социально-гуманитарными технологиями.

Термин «технологии» зачастую понимается чрезвычайно широко, его относят если не к каждой отдельной, то по крайней мере ко всякой более или менее регулярно повторяющейся человеческой деятельности. Учитывая это, имеет смысл найти такие контуры, которые позволяли бы как-то отграничивать то, что следует относить к технологическому. Эта проблема также будет затронута нами.

Начнем со следующей констатации: современная наука все более отчетливо выступает как деятельность, направленная прежде всего на генерирование новых технологий. Применительно к технологиям, возникающим на базе естественных наук, эта констатация представляется едва ли не самоочевидной (хотя далеко не все последствия такой роли науки столь же очевидны).

Для того чтобы уточнить нашу трактовку технологии и технологического, обратимся прежде всего к хорошо известной оппозиции «естественного» и «искусственного». Оба члена этой фундаментальной для всякой культуры оппозиции несут в себе очень мощный ценностный заряд, который для каждого из противопоставляемых понятий бывает либо положительным, либо отрицательным.

1. «Естественное» может восприниматься как дикое, неосвоенное, чуждое, неокультуренное, хаотичное, неорганизованное, неразумное, как источник опасностей и угроз. Тогда «искусственное», напротив, будет представляться освоенным, окультуренным и своим, близким, организованным, упорядоченным, а также и тем, что дает прибежище и защиту.

2. Либо, напротив, «естественное» будет выступать в качестве чего-то существующего вне и помимо нас, обладающего собственными законами и потенциями своего бытия, собственным устроением, порядком и организованностью. Оно, стало быть, может восприниматься не просто как безразличный материал для нашей деятельности, но и как нечто самоценное, а также и то, чему мы можем внимать, в том числе и для извлечения каких-то уроков. При такой трактовке то, что будет пониматься под «искусственным», – это прежде всего вторичное, заведомо несовершенное, не более чем подражание – более или менее удачное – естественному, нечто, быть может, несущее «естественному» (а вследствие этого, между прочим, и самому себе) угрозу разрушения.

Трактовка (1) может показаться не очень популярной для нашего времени, особенно в связи с широким осознанием негативных экологических последствий деятельности человека. Но эта видимая непопулярность никоим образом не отменяет того, что на более глубоких уровнях своего сознания современный человек в целом чрезвычайно привержен деятельностной, или технологической, установке, связанной со стремлением так или иначе упорядочить, организовать и даже поставить на службу своим интересам хаос «естественного».

«Искусственное» в таком случае – не просто сделанное человеком; это не только техническое, но и рационально определенное и опосредованное, спроектированное, замышленное, то, в чем заключена и выражена собственно человеческая деятельность. Таким образом, для раскрытия оппозиции «естественного» и «искусственного» имеет смысл различать натуралистическую и деятельностную установки сознания.

Одним из выражений деятельностной установки можно считать тот пафос, который подчас бывает связан с радикальным отвержением наличной ситуации. Натуралистическое созерцание выступает при этом как синоним некритического отношения к существующей социально-культурной ситуации, признания ее правомерности, согласия с ней, конформизма. Деятельностная же позиция, напротив, будет ассоциироваться с императивом радикального преобразования существующего положения дел. Здесь имеет смысл обратиться к еще одной ценностной (впрочем, не только ценностной) альтернативе: мы можем придерживаться либо ценностей изменения и тогда окажемся в фарватере «искусственного», деятельностного, либо ценностей сохранения и тогда окажемся ближе к установкам «естественного», созерцательного.

Имеет смысл несколько более развернуто провести различение двух ценностных ориентаций в отношении мира природы, включая и живую природу человека и общества. Одна из них выражает ценности сохранения и акцентирует необходимость оберегать, защищать существующий порядок вещей, который может быть легко и необратимо разрушен нашими грубыми и неразумными действиями. Подобные мотивы особенно очевидны в восприятии экологических проблем и того, в каких направлениях ищутся их решения. В частности, они проявляются в настороженном отношении к биотехнологическим вмешательствам, таким, как введение в окружающую среду генетически модифицированных организмов.

Безусловно, во имя сохранения нам приходится производить немало изменений; однако все эти изменения направлены на восстановление некоторых (воспринимаемых в качестве естественных) поврежденных или нарушенных условий, состояний, структур, процессов, функций.

Согласно другой ценностной ориентации, мы можем ставить наши интересы и стремления выше императивов сохранения окружающей нас природы (включая, впрочем, и нашу собственную). Природа воспринимается прежде всего как сырье, которое подлежит преобразованию, более или менее радикальным изменениям в соответствии с нашими замыслами и посредством наших технологий, во имя того, чтобы мы могли достичь своих целей. Это значит, что природа понимается как нечто лишенное собственной внутренней ценности и значимости.

Эту оппозицию двух ценностных систем можно представить и как противостояние позиции натуралиста как наблюдателя (стремящегося как можно ближе подойти к идеалу «чистого» наблюдения) феноменов внешнего и внутреннего мира, с одной стороны, и позиции естествоиспытателя, т. е. исследователя, осуществляющего активные вмешательства и в конечном счете производящего изменения в мире, – с другой.

Ярким выразителем первой позиции является И. Гёте, призывавший «видеть вещи, как они есть». Конечно же, нынешняя философия науки считает такую позицию «чистого наблюдателя» чересчур наивной, не учитывающей конструктивные возможности нашего познания и даже больше – самого нашего восприятия. Тем не менее, эта позиция – позиция «благоговения перед природой» (включая швейцеровское благоговение перед жизнью), несмотря на ее тщательно разобранные слабости, не лишена и некоторых достоинств.

Вторая позиция очень часто воспринимается в качестве наиболее адекватного выражения духа науки как прежде всего исследования. Если наука натуралиста – это наука наблюдения, описания, классификации, постижения природы, наука существующего, то наука исследователя – это наука вмешательства, воздействия, эксперимента как испытания природы, изменения, наука возможного. Одним из наиболее влиятельных выразителей второй позиции стал К. Маркс, в частности в его знаменитом 11-м тезисе о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[150]. Принято – и вполне справедливо – толковать слово «философы» в этом афоризме расширительно, включая всех тех, кто специально занимался объяснением мира, т. е. прежде всего ученых. Критика Маркса, следовательно, направлена здесь против позиции, претендующей на объяснение мира таким, каков он есть сам по себе, до и помимо каких бы то ни было человеческих вмешательств.

В контексте предыдущих тезисов о Фейербахе нетрудно увидеть, что Маркс по сути отождествляет «объясняющую» интенцию с созерцательной установкой предшествующего материализма. Такое отождествление, вообще говоря, не вполне справедливо, поскольку существует немало концепций, согласно которым объяснение и понимание мира (точнее, его отдельных так или иначе выделенных фрагментов) возможно не в форме чистого созерцания, а именно постольку, поскольку мы воздействуем на эти фрагменты, т. е. взаимодействуем с миром, а значит, и изменяем его.

В «Тезисах о Фейербахе», таким образом, совершенно отчетливо противопоставляются две установки: с одной стороны, созерцательная, натуралистическая, нацеленная «только лишь» на объяснение, и, с другой стороны, установка, которая ставит во главу угла изменение мира и которую можно интерпретировать как технологическую, проектную, конструкторскую и т. п., причем совершенно очевидно, что именно последней отдается предпочтение.

Стоит обратить внимание на то, что один, и весьма существенный, вопрос остается у Маркса открытым: коль скоро мы действуем, изменяя мир, будет ли истинное, подлинное объяснение следствием, пусть даже побочным, нашей деятельности по изменению мира, либо же сам поиск такого объяснения лишен смысла? Сам Маркс скорее всего склонялся к первому ответу, но в логике его рассуждений и второй ответ отнюдь не выглядит неприемлемым.

Таким образом, исследование выступает не только как познание мира как он есть сам по себе, мира естественного, но и как преобразование этого естественного мира, т. е. как создание мира (а точнее, миров) искусственного. И в этой своей ипостаси исследование оказывается прообразом технологического способа освоения, более того, видения мира.

Исследование, в частности экспериментальное исследование, – это создание для изучаемого объекта (или явления, или процесса) таких условий, которые позволяют контролировать оказываемые на него воздействия. При этом внешние воздействия на объект так или иначе ограничиваются, контролируются, благодаря чему можно бывает абстрагироваться от воздействия одних факторов, чтобы определить, какие изменения вызывает действие других, непосредственно интересующих исследователя. Достижение этой цели становится возможным вследствие того, что экспериментатор создает специальный прибор, или аппарат, или устройство – обобщенно будем все это называть экспериментальной установкой, обеспечивающей воспроизводимый и четко фиксируемый, измеримый характер оказываемых на объект воздействий.

Со временем, однако, выясняется, что тот контролируемый и воспроизводимый эффект, который обеспечивает работа экспериментальной установки, может представлять интерес и помимо решения задач, стоящих перед экспериментальным исследованием. Если, скажем, для решения этих задач требуется получение особо чистого вещества или выращивание колонии микроорганизмов, то такое вещество или такие микроорганизмы могут найти применение в производственных процессах, где они позволят получать уже не исследовательский, а потребительский и, следовательно, коммерческий эффект. Таким образом, сама экспериментальная установка и способы работы с ней – разумеется, после соответствующих трансформаций – преобразуются и, попадая в иной контекст, выступают уже в качестве новых технологий.

В исследовательском контексте экспериментальная установка проектируется и конструируется в соответствии с определенным замыслом – для проверки, обоснования или подтверждения той или иной научной гипотезы. С точки зрения этой гипотезы конкретные результаты проводимых на установке экспериментов могут быть как положительными, так и отрицательными; однако сама природа этих результатов задана вполне определенно. Установка изначально задумывается и проектируется как средство получения именно таких результатов. Иными словами, экспериментальная установка есть порождение рациональной и целенаправленной деятельности. И эти же свойства рациональности и целенаправленности являются необходимыми признаками всякой технологии, как и в целом технологического отношения к миру.

Необходимо, впрочем, отметить и глубокие различия между двумя рассматриваемыми способами использования экспериментальной установки.

В первом случае, в контексте исследования, ее созданием и применением движет мотив искания нового и притом истинного знания. Конечно, перед лицом современной философии науки этот тезис требует существенных оговорок. Учитывая, к примеру, неоднозначный характер взаимосвязей эмпирического и теоретического уровней познания, точнее было бы говорить не об истинности, а о большей или меньшей обоснованности, достоверности знаний, получаемых за счет использования экспериментальной установки. Но, как бы то ни было, именно этот мотив достижения новых знаний с определенными качественными характеристиками стоит за ее применением в контексте исследования.

Во втором случае, если говорить о технологическом контексте, вопросы истинности, качества знания отходят на задний план. Можно утверждать, что в этом контексте интерес представляет не знание как таковое, не та или иная интерпретация эффекта, производимого установкой, а сам по себе этот эффект – те преобразования и превращения, которые он обеспечивает.

Вывод, к которому приводят наши рассуждения, представляется весьма радикальным: когда речь идет о науке как источнике новых технологий или же о технологиях, порождаемых развитием науки, эти выражения следует понимать не только и, может быть, даже не столько в том смысле, что за новыми технологиями стоят результаты научных исследований, но прежде всего в смысле заимствования из науки тех схем и структур деятельности, которые способны порождать воспроизводимые в тех или иных отношениях полезные эффекты. Опираясь на эти соображения о природе технологического в целом, можно более обстоятельно и содержательно обсуждать специфические характеристики гуманитарных технологий.

Прежде всего, следует уточнить наше понимание терминов «гуманитарные» и «социальные» применительно к технологиям. Различие между ними довольно простое – там, где речь идет о технологических воздействиях на индивида (или на индивидов), имеет смысл говорить о гуманитарных технологиях; там же, где речь идет о воздействиях на социальные общности любого масштаба, имеет смысл говорить о социальных технологиях. По сути дела это означает, что очень часто одни и те же воздействия можно относить и к одному, и к другому виду.

Эффективное использование тех и других технологий, как и их широкое распространение, во многом обязаны тому, что общество вступило в стадию информационного общества: информация является «субстанцией» этих технологий, а возможности их эффективного применения, вообще говоря, тем шире, чем больше людей могут подвергаться их воздействию.

Если обратиться к развитию социальных и гуманитарных технологий в нашей стране, то нельзя пройти мимо творчества видного отечественного философа и методолога Георгия Петровича Щедровицкого (1929–1994). Напомнив рассмотренное ранее различение естественного и искусственного, сразу же отметим, что Щедровицкий был непримиримым противником «естественного» и, напротив, приверженцем «искусственного». Методологическая работа для него и была необходимым условием проектно-конструкторско-технологического отношения к миру. Объектом его резкой критики, в частности, был натурализм, свойственный традиционной науке: «Традиционные науки не дают знаний, необходимых для этой (организационно-управленческой. – Б.Ю.) деятельности; объясняется это прежде всего сложным, синтетическим или, как говорят, комплексным, характером этой деятельности и аналитическим, или “абстрактным”, характером традиционных научных дисциплин (курсив мой. – Б.Ю.)»[151]. Иными словами, существующие научные знания в силу своей абстрактности заведомо не подходят для решения новых задач; необходимы новые формы функционирования науки и новые способы ее подключения к тем сферам деятельности, которые становятся наиболее значимыми для жизни общества. Далее дается характеристика методологической работы как работы, основной смысл которой – генерирование новых средств и инструментов деятельности: «Суть методологической работы не столько в познании, сколько в создании методик и проектов, она не только отражает, но также и в большей мере создает, творит заново…»[152].

А затем еще более четко: «И этим же определяется основная функция методологии: она обслуживает весь универсум человеческой деятельности прежде всего проектами и предписаниями. Но из этого следует также, что основные продукты методологической работы – конструкции, проекты, нормы, методические предписания и т. п. – не могут проверяться и никогда не проверяются на истинность. Они проверяются лишь на реализуемость»[153]. В данном случае речь идет о методологии, о методологической работе, но ясно, что такую работу Щедровицкий понимал чрезвычайно широко. Можно даже утверждать, что, с его точки зрения, она включает в себя едва ли не всю социальную сферу социальных и гуманитарных наук, но, конечно, не аналитических, «абстрактных», а понятых особым образом: «Научно-техническая революция… поставила сейчас, в начале 1970-х гг., задачу синтеза в инженерии, без ориентации на гуманитарные науки, на мой взгляд, просто невозможно. Но синтез такого рода сегодня упирается, как мне кажется, в неадекватность самих гуманитарных знаний»[154].

Перед нами проект создания гуманитарного знания нового типа – знания по своей сути не предметного, а технологического. Вообще говоря, традиционное гуманитарное знание ориентировано на понимание социального и человеческого мира, а выражением его результативности являются прежде всего интерпретации и переинтерпретации этого мира – постольку, поскольку эти интерпретации получают признание. Интерпретации, получившие признание, могут затем становиться основаниями, определяющими человеческие действия (становятся материальной силой, если воспользоваться известным выражением). В таком их функционировании уже заложены элементы технологичности гуманитарного знания, трактуя его не как знание о тех или иных предметах вне нас, а как рецептуру наших действий, направленных на достижение преследуемых нами целей.

Принципиально важным в этом смысле представляется проводимое Щедровицким различение и даже противопоставление результативности и истинности; здесь он прямо апеллирует к Марксу: «продукты и результаты методологической работы в своей основной массе – это не знания, проверяемые на истинность, а проекты, проектные схемы и предписания. И это неизбежный вывод, как только мы отказываемся от узкой, чисто познавательной установки, принимаем тезис К. Маркса о революционно-критическом, преобразующем характере человеческой деятельности»[155].

Хотелось бы обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, Щедровицкий в этих рассуждениях характеризует познавательную установку с ее ориентацией на истинность не только как абстрактно-аналитическую, но и как узкую, стало быть, – ограниченную. Проблема истинности гуманитарного знания отнюдь не является простой и при традиционном его понимании как знания не столько объясняющего, сколько интерпретирующего, понимающего. Тем не менее, познавательная установка с ее необходимостью так или иначе полагать объект, подлежащий пониманию и интерпретациям, пусть даже самым различным, как нечто существующее независимо от конструирующего мышления, задает ограничения, которых нет перед установкой проектно-деятельностной. Теперь же оказывается, что эта познавательная установка ограничивает возможности применения социально-гуманитарного знания.

Во-вторых, речь у Щедровицкого идет – а это для того времени было совершенно новым и в силу такой новизны трудно фиксируемым – о том, что неадекватен сам традиционный процесс (или путь) получения гуманитарных или социально-гуманитарных знаний. Возможность не просто их применения, но и производства в сугубо технологической, утилитарно-функциональной перспективе представляет собой глубокий разрыв с существовавшими тогда представлениями о том, как устроено и как «работает» гуманитарное знание.

Ныне же мы являемся свидетелями того, как находит свое воплощение многое из того, что в 1970-е гг. могло видеться лишь как более или менее отдаленная перспектива. Социальное и гуманитарное знания все чаще выступают в технологических формах, будучи направленными не столько на объяснение, сколько на изменение реальности. Деятельностная установка основательно потеснила натуралистическую.

В наши дни, говоря о социальных и гуманитарных технологиях, нет надобности далеко ходить за примерами: многие из них сегодня стали ходовым товаром. Они, что называется, на слуху, а некоторые даже вызывают самое широкое негодование. Сколько гневных слов, скажем, было обращено в адрес политтехнологов, т. е. тех, кто переводит на технологические рельсы решение каких-либо политических задач. Задачи эти, как правило, носят ограниченный и вполне конкретный характер. Чаще всего речь идет об обеспечении благоприятных для «клиента» итогов выборов.

Эти ограниченность и конкретность – обязательные атрибуты любой технологии. Результат ее применения уже в исходной точке должен быть задан со всей определенностью, позволяющей оценить, действительно ли удалось его достичь.

Характерной особенностью современных социальных и гуманитарных технологий является то, что в большинстве случаев результатом, на получение которого они направлены, является та или иная поведенческая реакция индивида (опять-таки, зачастую массового) – скажем, голосование за определенного кандидата в случае применения выборной политтехнологии. В определенном смысле политтехнологом можно было бы назвать идеологического работника недавнего прошлого; однако между ним и современным технологом имеются серьезные различия.

Задачей идеологического работника было воздействие на глубинные слои личности, формирование или изменение ее ценностей и, таким образом, ее существенное изменение в направлении некоторого идеала. Однако сам этот идеал был выражен весьма расплывчато, что не позволяло сколько-нибудь строго оценивать эффективность воздействий.

Современного же политтехнолога мало волнуют глубокие слои личности – ему важен четко фиксируемый результат, скажем, голосование за кандидата А. Можно говорить о том, что его подход – чисто симптоматический. Его интересует не личность как таковая, а возможности манипулирования ее (так или иначе эмпирически фиксируемым) поведением.

9. Персонализированная медицина как технонаука[156]

Одной из основных предпосылок возникновения персонализированной медицины (ПМ) явилась успешная реализация международного проекта «Геном человека». После того, как удалось расшифровать структуру полного генома человека, возникло множество новых возможностей, а вместе с тем и новых исследовательских проблем, в том числе и проблема перехода от структуры, от порядка следования нуклеотидных оснований в молекулах ДНК, составляющих геном, к функциям, выполняемым теми или иными участками ДНК в процессах развития и функционирования организма. Работа над этой проблематикой привела к появлению, наряду с геномикой, также и других «-омик»: протеомики, метаболомики и т. д., задача которых – выяснение того, как реально работают те или иные гены и их сочетания.

Как известно, по своему набору генов каждый (или почти каждый) организм уникален. Таким образом, зная генетические особенности конкретного организма, мы можем подвергать его индивидуально ориентированным (tailored) терапевтическим вмешательствам, учитывающим не только природу заболевания, но и специфические генетические характеристики больного, в соответствии с восходящим к Гиппократу принципом «лечить не болезнь, а больного», реализуемым с учетом генетической уникальности организма.

Считается, что перспективы ПМ связаны прежде всего с двумя биомедицинскими технологиями: генотипированием на основе однонуклеотидных полиморфизмов (SNP), которое позволяет выявлять подверженность пациента различным заболеваниям и его реагирование на ту или иную лекарственную терапию, и микрочипами, позволяющими хранить и быстро анализировать весь геном пациента. Эти технологии и обеспечивают быстрое развитие диагностики и терапии, основанной на белках[157].

Теперь – о социогуманитарных технологиях, вовлеченных в социальное развитие (продвижение) ПМ. В 2006 г., еще будучи сенатором, Б. Обама выдвинул законопроект «О геномике и персонализированной медицине»[158]. В нем отмечалось, что завершение проекта «Геном человека» в 2003 г. проложило путь к более глубокому пониманию причин болезней, что и привело к возникновению «персонализированной медицины». ПМ при этом понималась как «использование геномных и молекулярных данных для более четко направленного распределения медицинской помощи, открытия и клинического испытания новых продуктов, помощи в определении предрасположенности пациента к тому или иному заболеванию». Далее речь шла о том, что многие из общераспространенных лекарств бывают эффективными только для 40–60 % использующих их пациентов, что в США у 15 % госпитализированных пациентов бывает серьезная негативная реакция на лекарства и что подобные реакции ежегодно приводят к более чем 100 тыс. смертей. Впрочем, ни тогда, ни в последующие годы этот проект, как и его модифицированные версии, не смог получить поддержки законодателей. Одна из таких модификаций – Инициатива точной медицины (Precision medicine initiative) – была выдвинута Обамой в январе 2015 г.[159]

Вместе с тем само внесение этих проектов сделало термин «ПМ» более знакомым, привычным и для политиков, и для общества в целом. Не только в этом, но и во многих других отношениях появление и развитие ПМ можно рассматривать в качестве характерной иллюстрации того, как создается технонаука. Так, одной из специфических черт технонауки является то, что можно называть «человекоориентированностью», т. е. нацеленностью искомых и реализуемых технологических решений непосредственно на человека, при том, что весьма существенно, на человека как массового потребителя этих решений.

Такая массовость представляется необходимым условием для привлечения венчурного капитала, позволяющего финансировать достаточно дорогие и чрезвычайно объемные исследования и разработки в сфере ПМ. Между прочим, само выполнение столь объемных исследований становится возможным только на основе современных информационных технологий, позволяющих собирать, хранить и обрабатывать колоссальные объемы информации. Таким образом, ПМ представляет собой яркий пример конвергенции технологий. В то же время ориентация ПМ на массового потребителя важна и с той точки зрения, что ее развитие, в общем и целом, выступает как всеобщее благо, которое не направлено специфическим образом на отдельные социальные слои или группы, а отвечает интересам общества в целом. В силу этого обстоятельства ПМ имеет основания претендовать на самую широкую общественную поддержку.

Эта массовость и ориентированность на самые широкие интересы общества оригинальным образом ассоциируется с тем началом ПМ, которое выражается термином «персонификация». Когда колоссальное количество индивидов, выступающих в качестве источников генетической, протеомной и т. п. информации, перемножается на громадные массивы информации, касающейся каждого из них, это дает такой неожиданный эффект, как возможность добраться до каждого из них с постановкой диагноза и индивидуальным подбором терапии, соответствующей именно данному конкретному случаю. Достижение такой точности – это, конечно, идеализация, но нам здесь важно отметить, что подобное сочетание направленности на человека, выступающего в качестве массового и одновременно индивидуализированного потребителя, обладающего своими специфическими качествами, интересами, особенностями и т. п., также можно считать одной из характерных черт технонауки.

Отметим теперь, что использование термина «персонализированная» применительно к медицине вызывает немало сложностей, противоречий и дискуссий. В частности, его критики отмечают, что он создает впечатление, будто лекарства или медицинские приборы создаются специально для данного пациента, в то время как на самом деле речь идет о способности классифицировать индивидов по субпопуляциям, которые различаются по своей подверженности некоторому заболеванию, по биологии или прогнозу хода заболевания в этих субпопуляциях или в их реакции на то или иное конкретное лечение.

Еще одно замечание по поводу этого термина можно сформулировать, сопоставив смысл английского термина «personalized» и русского «персонализированный». При всем богатстве и разнообразии оттенков, заключенных в этих терминах, следует отметить, что в русском языке термин «персонализированный» принято относить к тем сторонам человеческого существа, которые касаются социальных, культурных, духовных аспектов его существования. В английском же употреблении этим термином охватываются и биологическая, в частности, генетически заданная обусловленность существования человека. В силу этого выражение «ПМ» в русском языке вольно или невольно несет в себе коннотации, связанные с социально, культурно и т. п. определенными сторонами человеческого существования, что, как мне представляется, вовсе не предполагает смысл оборота «ПМ».

Вообще говоря, можно считать, что уникальность каждого человеческого индивида двояка: с одной стороны, он уникален, неповторим по своей природной, генетической конституции; с другой стороны, он уникален и в силу тех специфических, неповторимых условий, в которых проходило его личностное становление. Едва ли будет правильным говорить о том, что эта вторая сторона никак не соотносится со здоровьем и болезнями человека, но соотношения здесь совсем иные, чем в случае биологической определенности человеческого существа.

Раздел III

Гуманитарная экспертиза

10. От этической экспертизы к экспертизе гуманитарной[160]

В этой статье я намереваюсь сопоставить два типа социальных практик – этическую экспертизу и гуманитарную экспертизу. Сразу же замечу, что первую я рассматриваю как один из частных вариантов второй. Иными словами, этическая экспертиза выступает в качестве вида по отношению к гуманитарной как роду.

Вместе с тем этическая экспертиза представляет собой практику намного более оформившуюся, отработанную и унифицированную, чем экспертиза гуманитарная, а потому я буду обращаться к ней как к своего рода образцу для анализа последней.

Первоначальной сферой применения этической экспертизы стали исследования с участием человека в качестве испытуемого, прежде всего – исследования биомедицинские. В современной практике проведения биомедицинских исследований принято, что каждый исследовательский проект может осуществляться только после того, как заявка будет одобрена независимым этическим комитетом. Эта структура создается и существует именно для того, чтобы проводить этическую экспертизу.

Главная цель такой экспертизы – определить, с каким риском для испытуемых может быть связано их участие в исследовании и оправдан ли этот риск значимостью тех новых научных знаний, ради которых предпринимается исследование. Речь, стало быть, идет об одном из механизмов защиты участников исследований. Таким образом, можно зафиксировать то, что этическая экспертиза – в отличие от гуманитарной экспертизы, – во-первых, проводится в рамках специально для этого создаваемой и существующей структуры – этического комитета и, во-вторых, имеет достаточно четко определенные цели. Этические комитеты существуют в каждом научном учреждении, проводящем биомедицинские исследования с участием человека или животных.

Во многих странах мира (но пока, увы, не в России) необходимость предварительной этической экспертизы исследований закреплена законодательно.

Такие структуры этического контроля, первоначально осуществлявшегося исключительно коллегами-исследователями, впервые возникают в 50-х годах ХХ в. в США, а в 1966 г. официальные власти этой страны делают проведение этической экспертизы обязательным для всех биомедицинских исследований, которые финансируются из федерального бюджета[161]. Впоследствии, впрочем, экспертиза распространяется и на исследования, финансируемые из других источников. Оказалось, что, скажем, сама же фармацевтическая компания, которая испытывает новое лекарственное средство, заинтересована в том, чтобы проект этого испытания получил одобрение этического комитета. Ведь это будет способствовать и укреплению ее авторитета, и улучшению рыночных перспектив испытываемого препарата.

Особой проблемой в проведении этической экспертизы является обеспечение независимости осуществляющей ее структуры, т. е. этического комитета. Эта проблема имеет много аспектов, остановлюсь лишь на одном из них. Независимость экспертизы предполагает, в частности, и то, что оценка риска для испытуемых не должна определяться исключительными интересами науки и общества. Как отмечается в Хельсинкской декларации Всемирной медицинской ассоциации – одном из наиболее авторитетных документов, в которых излагаются этические принципы медицинских исследований[162]:

«В медицинских исследованиях на человеке соображения, связанные с благополучием испытуемого, должны превалировать над интересами науки и общества»[163].

Данная норма фигурирует и в других документах, обеспечивающих этическое и правовое регулирование биомедицинских исследований. Тем самым признается, что их проведение сопряжено с возможным конфликтом интересов, когда на одной чаше весов оказывается здоровье, благополучие, человеческое достоинство и даже сама жизнь испытуемого, а на другой – перспективы получения новых научных знаний, потенциально важных для развития науки и (или) для борьбы с теми или иными болезнями, что может быть важно с точки зрения общества.

Для того, чтобы способствовать соблюдению этого принципа и, более конкретно, обеспечивать – насколько это возможно – независимость позиции этического комитета от интересов исследователей, в числе членов этого комитета обязательно должны быть те, кто не является профессиональными медиками. В этом – существенное отличие нынешних этических комитетов от тех, которые первоначально возникали в США. Грубо говоря, в состав комитета входят как эксперты, компетентные в собственно научном содержании исследовательского проекта, так и «эксперты», не являющиеся профессионалами (по-английски – laypersons) в биомедицине.

Для первых важнее всего научная обоснованность проекта, что имеет весьма существенный этический смысл. Ведь если в силу тех или иных причин исследование не сможет принести достоверных или значимых результатов, то это значит, что испытуемые будут подвергаться необоснованному риску и тяготам. Естественно, речь не идет о том, чтобы загодя гарантировать получение весомого научного результата – исследовательская деятельность по своей природе исключает возможность таких гарантий. И тем не менее, проект исследования должен быть достаточно продуманным и обоснованным, чтобы дать возможность получения значимых результатов.

Что касается непрофессионалов, то они должны представлять интересы не науки и не исследователей, а именно тех, кто участвует в исследовании в качестве испытуемых. Непрофессионал, или человек со стороны, может быть юристом, специалистом по этике, психологом, социальным работником, священником и т. п.[164] Важно только, чтобы он был никак не связан с исследователями и с учреждением, проводящим исследование, и, таким образом, оценивал смысл и содержание исследования именно с точки зрения тех рисков и тягот, которыми оно чревато для испытуемых. Более того, особой проблемой оказывается сохранение у непрофессионалов той «наивности», неискушенности в отношении собственно научных вопросов, которая позволяет им оставаться не ангажированными при участии в экспертизе.

Одним из следствий участия в этической экспертизе непрофессионалов является то, что цели и задачи исследования, связанный с ним риск, наличие альтернативных методов диагностики или терапии и т. д. – все это должно быть объяснено в таких терминах, которые будут понятны непрофессионалу. (Необходимость такого «непрофессионального» объяснения обусловлена и тем, что для привлечения испытуемого к исследованию обязательным является получение его информированного согласия.) Именно то обстоятельство, что непрофессионал в процессе экспертизы представляет интересы того человека, который будет участвовать в исследовании, и позволяет говорить о гуманитарной природе этической экспертизы. Эта экспертиза предназначена не для того, чтобы решать что-то за человека, а для того, чтобы человек сам, и притом осознанно, мог участвовать в принятии затрагивающего его решения.

Мы можем отметить, таким образом, еще одну специфическую характеристику этической экспертизы: достаточно жесткую определенность состава той структуры, которая занимается ее проведением.

Важно отметить, что, несмотря на заданность некоторых основополагающих принципов этической экспертизы, ее вовсе не следует понимать как нечто окончательно сформировавшееся. Напротив, эта область непрерывно эволюционирует в самых разных направлениях, подвергаясь порой весьма глубоким трансформациям. Долгие годы, со времен по крайней мере Нюрнбергского кодекса[165], господствовали такие представления о биомедицинских исследованиях, в которых на первое место ставилось то, что человек, участвующий в них в качестве испытуемого, подвергается риску. Участие в исследовании может создавать угрозу для его здоровья, а то и жизни, для его прав, достоинства, благополучия и т. п. Смысл регулирования, сначала этического, а впоследствии и юридического, при этом, естественно, сводится к тому, чтобы защитить испытуемого от такого риска: если не исключить его, то по крайней мере свести к минимуму.

В последние десятилетия, однако, эти представления начинают существенно меняться. Теперь участие в исследованиях связывается не только с вероятными опасностями и тяготами для испытуемых, но и с возможностью того, что они сами смогут извлечь определенную пользу из своего участия. Речь идет о получении ими терапевтического эффекта. Иначе говоря, испытуемый не только подвергается риску, но и претендует на получение того или иного блага – скажем, нового, более эффективного, чем все существующие, средства лечения или диагностики. Более того, очень часто стимулом для участия в исследовании становится возможность получать препарат, который иначе окажется недоступным – то ли в силу того, что он еще не поступил в продажу, то ли из-за его дороговизны.

Следствием этих изменений является то, что становятся более многообразными и сложными и задачи, решаемые в ходе этической экспертизы. Теперь оказывается необходимым не только получать добровольное и информированное согласие испытуемых, не только оценивать и минимизировать тот риск, которому они подвергаются, но и обеспечивать справедливый доступ к пользе для них, проистекающей из их участия в исследовании.

К примеру, прежде было аксиомой, что следует максимально ограждать от участия в исследованиях представителей так называемых уязвимых групп. К ним принято относить детей, беременных женщин, лиц с ограниченными умственными способностями, тех, кто находится под арестом или отбывает уголовное наказание, военнослужащих, представителей национальных меньшинств и т. д. Сегодня же отлучение их от участия в исследованиях нередко воспринимается как дискриминация, как несправедливое ограничение для них доступа к достижениям научно-технического прогресса в области биомедицины. Конечно, речь при этом вовсе не идет о том, чтобы отказаться от мер, призванных защищать эти категории граждан. Тем не менее, объектом экспертизы и регулирования становится не только то бремя, которое ложится на испытуемых, но и распределение пользы, получаемой ими от участия в исследованиях.

Другое направление эволюции этической экспертизы биомедицинских исследований связано со следующим простым обстоятельством. Последние десятилетия стали временем бурного и неуклонного расширения масштабов проведения исследований с участием человека. И дело не только в том, что их проводится все больше и больше, но и в появлении целых новых областей таких исследований, так или иначе затрагивающих здоровье, достоинство и права человека.

Если вновь обратиться к Нюрнбергскому кодексу, то можно заметить, что для него характерна такая трактовка исследования с участием человека, в соответствии с которой оно является морально оправданным только в тех случаях, когда нет никакого другого пути получения важных научных знаний. Иначе говоря, такие исследования фактически представлялись как неизбежное зло, масштабы которого следует минимизировать настолько, насколько это возможно.

Этот принцип, конечно же, никто не отменял, и в каких-то формах он фигурирует и в современных документах, которыми руководствуются при проведении этической экспертизы и правовом регулировании биомедицинских исследований. Тем не менее, сегодня он уже не играет такой выдающейся роли.

Около 40 лет назад известный философ Г. Йонас, обсуждая проблемы исследований с участием человека, прозорливо говорил о необходимости каким-то образом ограничить «непомерные аппетиты индустрии научных исследований». При этом он замечал, что «теперь научному сообществу придется бороться с сильнейшим соблазном – перейти к регулярному, повседневному экспериментированию с наиболее доступным человеческим материалом: по тем или иным причинам зависимыми, невежественными и внушаемыми индивидами»[166]. В то время Йонас – и такова, в целом, была общепринятая точка зрения – мог утверждать, что эксперименты с людьми «мы относим именно к чрезвычайным, а не нормальным способам служения общественному благу»[167].

За прошедшие десятилетия, однако, широкомасштабное проведение биомедицинских исследований с участием человека в качестве испытуемого стало повседневной реальностью, так что сегодня едва ли такое исследование можно счесть чем-то исключительным, чрезвычайным. Напротив, такие исследования превратились в горючее, которое во все возрастающих масштабах жадно поглощает громадная машина одной из наиболее мощных сфер современного бизнеса – фармакологическая промышленность. Ныне мы действительно вправе говорить о становлении индустрии биомедицинских исследований, которая высоко оснащена и технически, и методически. Более того, и сама этическая экспертиза биомедицинских исследований становится родом индустрии с тщательно разработанными процедурами и регламентами[168].

В то же время происходит переосмысление самого понятия «биомедицинское исследование с участием человека в качестве испытуемого». Традиционно участие человека понималось в том плане, что в ходе исследования он подвергается тем или иным медицинским вмешательствам: он принимает какие-то препараты, ему делают инъекции и т. п. Ныне наряду с исследованиями такого рода объектом этической экспертизы и правового регулирования становятся и другие исследования, осуществляемые без медицинского вмешательства. Это, например, исследования, проводимые на изъятых у человека для тех или иных целей (диагностических, терапевтических и т. п.) биологических материалах, и эпидемиологические исследования, в которых используется персональная информация об испытуемых, собираемая и хранимая, например, в поликлинике по месту жительства. Исследования такого рода становятся особенно актуальными и распространенными в свете характерных для современной медицины тенденций генетизации и создания биологических банков, в которых собираются и хранятся генетические данные, касающиеся очень многих людей[169].

Следует отметить, что в подобных исследованиях риск, которому подвергается человек, имеет совершенно другую природу. Здесь нет непосредственной угрозы его здоровью, риск же заключается прежде всего в том, что возможен несанкционированный доступ посторонних к касающейся его конфиденциальной информации. А это, в свою очередь, может привести к нарушению прав и достоинства испытуемого, нанести серьезный ущерб его интересам.

Отметим, далее, и такое обстоятельство. Те технологии этической экспертизы, которые первоначально отрабатываются в сфере биомедицинских исследований, имеют тенденцию распространяться и на другие сферы исследований. В этой связи можно напомнить, что в США, где впервые начали систематически применяться механизмы этической экспертизы, ее объектом изначально стали не только биомедицинские, но и любые другие исследования – психологические, социологические, антропологические и т. п., которые проводятся с участием людей. Ныне такая практика получает распространение и в других странах.

Наряду с этим все чаще приходится привлекать испытуемых и для таких исследований, в ходе которых проверяется безопасность новых пищевых продуктов и биологически активных добавок, косметических средств, материалов и приборов, предназначаемых для использования в повседневной жизни. Конечно же, при всех таких расширениях области применения структур и механизмов этической экспертизы их приходится так или иначе модифицировать, и это – одна из причин того внимания, которое привлекает сегодня эта тематика.

Важно заметить, что этическая экспертиза исследований защищает не только испытуемых, но и самих исследователей, поскольку позволяет им разделять бремя ответственности – очень часто не только моральной, но и юридической. Порой утверждается и, надо сказать, не без оснований, что все эти детальнейшие процедуры и регламенты этического контроля защищают не столько испытуемых, сколько самого исследователя. Ведь если где-то в протоколах есть запись о том, что испытуемые были предупреждены о возможном риске или негативных последствиях, то при наступлении таких последствий к нему трудно будет предъявить претензии. По мере осознания этой защитительной роли экспертизы само научное сообщество начинает относиться к ней – несмотря на то, что ее проведение требует немалых дополнительных затрат времени и энергии – все более терпимо и даже благосклонно.

По мере расширения практики биомедицинских исследований происходит совершенствование и усложнение деятельности субъектов экспертизы – этических комитетов. Ныне вопросы их структуры, функций, статуса, состава, полномочий, контроля над их деятельностью (аудита) и т. п. разработаны до мельчайших деталей.

Таким образом, прямое и непосредственное воздействие этических норм на научное познание является сегодня не прекраснодушным пожеланием, но повседневной реальностью, можно даже сказать – рутиной, с которой приходится иметь дело множеству людей. Эту ситуацию, впрочем, никоим образом не стоит идеализировать. Сама непрерывная эволюция практики этической экспертизы обусловлена тем, что эта практика порождает множество проблем, таких, как противоречие между независимостью и компетентностью членов этического комитета, нередкий формализм в проведении экспертизы и т. п. Вообще говоря, было бы странно, если бы деятельность, которая обрела вполне будничный характер, осуществлялась как нечто вдохновенно-возвышенное.

Попытаемся теперь ступить на гораздо более зыбкую почву гуманитарной экспертизы. Здесь мы оказываемся в ситуации значительной неопределенности. Вот лишь некоторые аспекты этой неопределенности.

1. Что такое гуманитарная экспертиза – особый род, форма деятельности либо социальный институт? Если согласиться с первым, то мы можем трактовать ее как деятельность принципиально незавершенную, как прежде всего форму диалога, взаимодействия, коммуникации (коммуникативная рациональность[170]). При этом во главу угла ставится не столько конечный результат экспертизы, сколько процесс, в ходе которого участники приходят к более глубокому пониманию ценностей, мотивов действий и т. п. – и собственных, и своих оппонентов.

Во втором случае существенной, напротив, оказывается «конечность» экспертизы, которая должна приводить к принятию решений, поскольку сама она встроена в некоторые объемлющие структуры деятельности. При этом каждый отдельный эксперт выступает не столько в качестве одной из сторон диалога, сколько в качестве того, кто наделен определенной частью властных полномочий, распределенных между членами экспертной комиссии (комитета). Очевидно, рассматривавшаяся ранее этическая экспертиза относится ко второму типу ситуаций, когда целью является не столько коммуникация, сколько выработка окончательного решения. А это значит, что этическая экспертиза отнюдь не исчерпывает всех возможностей, которые несет в себе экспертиза гуманитарная.

Вообще говоря, было бы неверно трактовать гуманитарную экспертизу, скажем, какой-либо новой технологии как одноразовое мероприятие. Хотя во многих случаях одноразовой экспертизы и бывает достаточно, однако нередко не удается ограничиться только ею, а приходится отслеживать все новые и новые явления и эффекты, порождаемые данной технологией, оценивать вновь обнаруживающиеся ее возможности, как и факторы вызываемого ею риска.

Характерным примером в этом смысле является история компьютеризации, ее человеческих и социальных последствий. В этой истории можно уже выделять целые этапы, характерные сменой фокуса гуманитарного анализа, в котором последовательно оказывались то опасности порабощения человека машиной, то связанная с компьютеризацией угроза безработицы, то изменения человеческого интеллекта в процессах взаимодействия человека с компьютером и т. д.

2. Эксперт – профессионал или «рядовой обыватель» (layperson)? Вот весьма характерное изложение первой позиции: «Эксперт – это хороший аналитик, подлинный ученый-исследователь, блестящий администратор… Эксперт – это исследователь назначенного предмета, профи в данной области, искусный и мудрый оценщик, знаток нужной сферы, спец в определяемом научном и практическом пространстве, настоящий ас среди родственных профессионалов»[171].

В этой характеристике обращает на себя внимание постулируемая исключительность не только профессиональных, но и личностных качеств. Вместе с тем остается непонятным, кто и как будет оценивать наличие и степень выраженности у конкретного индивида всех этих качеств. Не предполагается ли при этом наличие особого класса экспертов по экспертам, т. е. тех, кто полномочен делать выбор среди совокупности кандидатов? Более того, во власти таких суперэкспертов неизбежно оказывается и установление «назначенного предмета», и выявление «нужной сферы», и задание «определяемого научного и практического пространства».

Мне представляется, что от участника гуманитарной экспертизы, вообще говоря, вовсе не обязательно требовать всех этих исключительных качеств. Более того, во многих случаях именно для гуманитарной экспертизы первостепенное значение имеет способность эксперта адекватно выразить интересы, надежды и опасения того самого «рядового обывателя», о чем уже шла речь при обсуждении этической экспертизы. Например, сегодня в обществе идут острые дискуссии о модернизации или реформировании образования, здравоохранения, социального обеспечения и т. п. На мой взгляд, принципиальная ограниченность многих таких дискуссий обусловлена тем, что в них участвуют только «спецы» с их ведомственно задаваемым и очерчиваемым кругозором. Между тем весьма ограниченными оказываются возможности представить свои позиции у тех, на кого, собственно, эти модернизации и реформы направлены и кто непосредственно на себе будет воспринимать последствия этих реформ.

В качестве конкретного примера более широкого понимания экспертизы мы можем сослаться на опыт проведения в 1994–1995 гг. междисциплинарной экспертизы, объектом которой было содержание гуманитарного образования в средней школе[172]. Экспертиза проводилась в рамках программы «Трансформация содержания гуманитарного образования», осуществлявшейся фондом «Культурная инициатива». В качестве экспертов намеренно были привлечены специалисты-гуманитарии, не связанные непосредственно со школьным преподаванием. Это было сделано для того, чтобы выявить представления не столько профессиональных педагогов (на которых не может не сказываться груз устоявшихся стереотипов), сколько более широкого, «экстрапедагогического» гуманитарного сообщества, так как в условиях глубоких реформ, переживаемых нашим образованием, необходим более широкий и объемный взгляд на содержание гуманитарных знаний, преподаваемых будущим поколениям россиян.

Экспертам, представлявшим такие дисциплины, как история, экономика, этика, политология, культурная география, экология, право, философия и т. д., было предложено ответить на вопросы, касающиеся:

– общей оценки сложившейся системы гуманитарного образования и его содержания;

– определения того, что в рамках учебных курсов утратило актуальность, а также «лакун», т. е. тех фрагментов гуманитарного знания, которые, по мнению экспертов, обязательно должны быть усвоены школьниками, но отсутствуют в нынешних программах и учебных курсах;

– выявления «сквозных» тем, освещение которых не может быть ограничено рамками какого-то одного учебного предмета.

Благодаря проведенной экспертизе удалось сформулировать конкретные предложения по поводу изменений, которые необходимо внести в содержание школьного гуманитарного образования. В частности, были намечены темы новых учебных пособий, а также отдельных блоков для включения в содержание существующих предметов. В то же время был получен опыт проведения многоступенчатой гуманитарной экспертизы, определены некоторые важные параметры междисциплинарного взаимодействия специалистов.

Еще один пример подобного рода – гуманитарная экспертиза технологий психодиагностики, применяемых в педагогической практике[173]. В этом случае важным было то, что в экспертизе наряду с профессионалами – психологами и педагогами участвовали и непрофессионалы, функцией которых являлось представление интересов как детей, проходящих тестирование и так или иначе испытывающих на себе влияние поставленного им диагноза, так и их родителей.

3. С только что рассмотренной неопределенностью тесно связана еще одна. Коль скоро мы говорим о гуманитарной экспертизе, естественно задаться вопросом: является ли она гуманитарной в смысле применяемого инструментария либо в смысле решаемых ею задач?

В первом случае имеется в виду следующее: экспертизу делает гуманитарной то, что в качестве экспертов выступают представители различных областей гуманитарного знания. Аргументация при этом бывает примерно такой. Каждая из гуманитарных (или, может быть, социально-гуманитарных) дисциплин так или иначе изучает человека, но при этом каждая из них воспринимает его в своем контексте. Иначе говоря, каждая из них по-своему конструирует человека как предмет изучения. В результате в дисциплинарных рамках человек выступает как «Homo economicus», «Homo sociologicus» и т. п. Таким образом, та или иная в общем-то частная по отношению к нему квалификация мыслится как его всеобщее определение, как differentia specifica. Гуманитарная же экспертиза, будучи междисциплинарной, позволяет преодолеть эти ограничения.

Вызывает, однако, сомнения то, удастся ли при этом отойти от предметного (будь оно даже «межпредметным») восприятия человека. Мне представляется, что гуманитарный характер экспертизы можно и нужно понимать иначе – в смысле ее отнесенности к человеку как таковому, который выступает в этом случае как своего рода «точка отсчета».

При этом, разумеется, возникает вопрос о том, можно ли и если да, то какими средствами, отойти от предметного восприятия человека. У меня нет готового ответа на этот вопрос, но я думаю, что средством выхода за рамки такого сугубо предметного понимания человека является открытая – и, разумеется, методологически проработанная – апелляция к ценностным установкам эксперта. Взаимодействие экспертов при этом будет выступать как сопоставление и взаимодействие не только различных сфер знания, но и различных (и притом эксплицированных!) ценностных позиций в отношении к человеку. В таком случае можно надеяться, что гуманитарная экспертиза будет экспертизой не по поводу человека, а экспертизой для человека.

4. Что является объектом гуманитарной экспертизы – тот или иной предмет, который воздействует на человека и с которым человеку приходится так или иначе взаимодействовать, либо технология как нечто включающее не только предмет, но прежде всего – возможные способы взаимодействия с ним?[174]

Наиболее естественно понимать в качестве объекта гуманитарной экспертизы прежде всего научно-технические или социальные новации. Однако здесь необходимы некоторые уточнения и пояснения. Вообще говоря, всякое новшество, входящее в нашу жизнь, в социальную практику, можно рассматривать как некоторый «предмет» (даже при фигуральном понимании этого термина применительно, скажем, к социальной жизни). Такое «предметоцентрическое» понимание, впрочем, нередко оказывается чересчур узким, теперь уже в силу не столько того, что человек при этом отодвигается на второй, если угодно, служебный, план, сколько того, что это новшество, помимо того, что оно есть определенный предмет, предполагает также и определенные способы, практики его применения, оперирования с ним и т. п.

И на личностном, и на социальном уровне именно эта сторона дела и является наиболее существенной, поскольку последствия для человека и общества обычно порождает не сам предмет, а сопряженные способы взаимодействия с ним, те результаты, к которым ведут эти наши взаимодействия, и, наконец, те изменения в нас самих, которые вызываются этими взаимодействиями. Иначе говоря, мы имеем дело не столько с самими по себе предметами, сколько с сопряженными технологиями.

Впрочем, не только в онтологическом, но и в методологическом отношении в процессе гуманитарной экспертизы имеет смысл обращаться не к предметам, а к технологиям, поскольку при таком подходе мы только и можем осмысленно выделять и факторы риска, и те параметры, на которые можно воздействовать и которые можно изменять. Именно технологии – в отличие от изолированных предметов – обладают теми свойствами комплексности и целостности, которые и позволяют их рассматривать в качестве объектов при проведении гуманитарной экспертизы. (Замечу, что в качестве технологий, подвергающихся экспертизе, могут выступать и социальные нововведения, например, решения законодательной или исполнительной власти, дающие начало новым социальным практикам, т. е. новым формам взаимоотношений между людьми и социальными институтами, причем таких, которые носят не разовый характер, а воспроизводятся в сходных ситуациях.)

Следующее уточнение касается того, что выше речь шла преимущественно о новых технологиях. Вообще говоря, это условие вовсе не является обязательным – объектом экспертизы могут быть и существующие технологии, особенно в том случае, если при своем практическом применении они обнаруживают негативные эффекты. При этом задачей экспертизы может быть поиск непосредственных причин таких эффектов и выявление альтернативных подходов и решений, позволяющих ликвидировать либо ослабить их действие.

Имеет смысл, далее, обсудить вопрос о происхождении, если угодно, об источниках тех технологических новаций, которые могут быть объектами гуманитарной экспертизы. Ясно, что одним из таких источников является научно-технический прогресс, который, безусловно, вносит немало нового в жизнь человека. Но и эти новшества воздействуют не сами по себе, а в тех социально и культурно опосредованных формах, в которых они и доходят до человека. Именно эти опосредующие формы во многом и определяют воздействие научно-технических новаций на человека, на его развитие и на его потенциал, именно они поэтому и являются главным объектом экспертизы.

Другой источник технологических новаций – сама социальная практика. Здесь имеет смысл особо выделить технологии, порождаемые решениями и действиями властных структур. По отношению к ним применение предваряющей гуманитарной экспертизы представляется вполне естественным, а во многих случаях – и просто необходимым, поскольку позволяет предвидеть и скорректировать как прямые, так и опосредованные, отдаленные неблагоприятные последствия.

Таким образом, гуманитарная экспертиза сегодня – это феномен, имеющий множество неопределенностей. Именно это обстоятельство я и стремился подчеркнуть в данной статье. Более того, мне представляется принципиально важным исходить из максимально широкого понимания гуманитарной экспертизы, налагая на него там и тогда, где и когда это необходимо, те или иные ограничения. В конечном счете любой анализ, направленный на оценку всех тех воздействий, которые оказывает на человека новая технология, можно воспринимать именно в таком качестве. А это значит, что, вообще говоря, каждый, кто начинает размышлять о социальных и человеческих последствиях применения новой технологии, выступает в роли эксперта.

При таком оперировании с понятием гуманитарной экспертизы какие-то из описанных в статье, как и многих других, неопределенностей, видимо, в дальнейшем будут разрешены. Вместе с тем многие из них, на мой взгляд, внутренне присущи гуманитарной экспертизе как особому виду деятельности. Сомнений в том, что эта деятельность становится и будет становиться все более социально значимой, у меня нет. Более того, осуществляемая в тех или иных формах гуманитарная экспертиза уже сегодня представляется мне необходимой составляющей нашего человеческого бытия.

11. Человеческий потенциал: основы гуманитарной экспертизы[175]

В предыдущей главе были показаны некоторые факторы риска, которому подвергается человеческий потенциал России в современных условиях. При этом речь шла преимущественно о таких факторах, действие которых уже стало ощутимым в масштабах всего общества. Мы, однако, никоим образом не застрахованы и от возникновения новых факторов риска, новых угроз человеческому потенциалу.

При этом можно, конечно же, достаточно грубо различить два типа социальных и научно-технических новаций – те, что оказывают непосредственное воздействие в массовых масштабах (как, скажем, законодательное изменение сроков прохождения действительной военной службы), и те, которые, хотя бы на первых порах, затрагивают сравнительно узкий круг людей (пример – новые репродуктивные технологии). Следует, однако, подчеркнуть, что характеристики риска и возможных угроз, связанные с новациями второго типа, проявляются не только в непосредственных, но также и в опосредованных формах. Они, в частности, могут обнаруживать либо даже провоцировать глубокие и далеко идущие изменения в системе ценностей личности и общества, выступать в качестве основания для новых культурно-ценностно обусловленных размежеваний и конфликтов между людьми и социальными группами и т. п.

Наряду с этим имеет смысл говорить и о тех социальных и научно-технических новшествах, о которых сегодня человечество может даже и не догадываться, и об обусловленных ими воздействиях на человеческий потенциал, в том числе и несущих ему те или иные угрозы. Но действительно ли общество, находящееся в условиях непрерывных изменений, пронизываемое нисколько не убывающим, а напротив, постоянно усиливающимся потоком все новых и новых технологий, в том числе и социальных, обречено реагировать на эти угрозы с запаздыванием, тогда, когда они уже обозначились более или менее отчетливо?

Думается, вполне возможно ставить вопрос и об опережающем реагировании, которое начинается не после, а до того, как риск для человеческого потенциала становится очевидным. Возможность такого опережающего реагирования предполагает принятие как минимум двух исходных посылок:

– любое социальное или научно-техническое новшество можно считать источником негативных последствий, рисков, угроз для человеческого потенциала, пока в отношении него не показано обратное;

– нередко эти угрозы, риски и негативные последствия оказываются непредвиденными не в силу принципиальной невозможности их спрогнозировать, а просто в силу того, что на предваряющих или на начальных стадиях их внедрения не было предпринято требуемых для этого специальных усилий.

Из этих посылок можно сделать такой вывод: сегодня социально необходимой становится особого рода систематически организованная деятельность, направленная на прогнозирование вновь возникающих угроз для человеческого потенциала. Ядром такого рода деятельности, на наш взгляд, должна быть гуманитарная экспертиза.

1. Общее понятие гуманитарной экспертизы

Разнообразные методы экспертизы, вообще говоря, достаточно разработаны в современной науке и получили широкое распространение в различных сферах практики. В этой связи можно отметить, например, экспертизу научно-технического прогресса, основные задачи которой – во-первых, выявление наиболее перспективных, прорывных его направлений и, во-вторых, выдвижение, оценка и выбор одного из альтернативных проектов решения конкретных научно-технических задач.

Наряду с этим экспертиза сегодня является необходимым этапом деятельности по решению тех или иных народнохозяйственных задач, чем занимаются специальные экспертные службы. Все более широко применяется ныне и экологическая экспертиза, предваряющая внедрение новых промышленных и сельскохозяйственных технологий, строительство новых производственных и транспортных систем. В России сегодня существует государственная экологическая экспертиза, положение о которой утверждено правительством. Еще одна область экспертной деятельности (которая, к сожалению, до сих пор не обрела развитых, систематически организованных форм) – это предваряющий комплексный анализ как законопроектов, так и проектов постановлений и решений органов исполнительной власти. Поэтому многие методологические и методические подходы и средства, наработанные, скажем, при организации и проведении экологической экспертизы, с соответствующими модификациями применимы и для экспертизы гуманитарной.

В целом, однако, следует отметить, что основная концептуальная и методологическая работа по определению как общих принципов, так и средств осуществления гуманитарной экспертизы – это то, что еще надлежит проделать. В этой сфере и в отечественной, и в мировой литературе пока что, к сожалению, больше деклараций пожеланий, чем конкретных результатов.

Именно с точки зрения конкретики обращает на себя внимание концепция, предложенная норвежским философом Г. Скирбекком[176], характеризующим свои воззрения как «прагматический мелиоризм». В противовес технологической экспертизе, при которой используются термины, которые «касаются лишь некоторых дисциплин, что не позволяет увидеть более широкий и адекватный спектр проблем», причем «предпочтение отдается недемократическому по своей сути выбору экспертов из числа других специалистов и анонимным силам рыночной экономики»[177], Скирбекк предлагает расширительное толкование понятия «экспертиза». В частности, он говорит о необходимости «укрощения» технократических подходов «в пользу экологически просвещенной гуманитарной экспертизы»[178].

Сама по себе гуманитарная экспертиза понимается при этом весьма широко – как переход от технологической экспертизы к мульти- и междисциплинарной экспертизе и далее – к широкой публичной дискуссии. В интеллектуальном смысле, отмечает далее Скирбекк, это означает «переход от узкотехнологической экспертизы к дискурсивной рациональности (т. е. к диалогической рефлексии, к совместному обсуждению. – Б.Ю.). В моральном смысле – это отказ от узкой системы “затрата – выгода”, в основе которой лежат не долговременные, а ближайшие приоритеты, и переход на позиции глобальной этики. И наконец, в политическом смысле – это отказ от ограниченных бюрократических интересов рынка и переход к такой политической культуре, которая базируется на совместной ответственности»[179].

Фактически гуманитарная экспертиза по Скирбекку – это не только и не столько процесс выработки конкретных решений, сколько непрерывный и широкий диалог, в ходе которого наряду с обоснованием и критикой тех или иных предлагаемых решений происходит также и процесс выявления, обсуждения и согласования посылок (нередко скрытых) и ценностных позиций различных социальных групп.

В целом, скирбекковская концепция гуманитарной экспертизы, при всех ее несомненных достоинствах, представляется нам недостаточно операциональной, что, между прочим, косвенно признает и он сам. Предполагаемый ею широкий диалог, конечно, является важным средством достижения общественного консенсуса, однако он же делает затруднительным принятие окончательных решений по оценке той или иной технологии. Само по себе это имеет и определенный позитивный смысл – до некоторых пределов важно оставлять решение открытым, имея в виду процедуры его оптимизации или же то, что при изменении обстоятельств оно может быть пересмотрено и скорректировано. И все же бывают ситуации, когда принятие решений и осуществление соответствующих действий не может откладываться, даже если эти решения и действия заведомо не оптимальны.

Тем не менее концепция Скирбекка позволяет обратить внимание на одно принципиально важное обстоятельство: основные процедуры гуманитарной экспертизы, такие как широкое междисциплинарное обсуждение конкретных решений и проектов, согласование разнонаправленных интересов и т. п., не есть нечто неведомое и экзотическое; напротив, они чрезвычайно широко используются людьми во множестве самых разнообразных практических ситуаций. Эффективность же гуманитарной экспертизы во многом объясняется тем, что эти процедуры используются:

а) на систематической основе и б) целенаправленно.

Обратимся теперь к основным составляющим гуманитарной экспертизы.

2. Объект гуманитарной экспертизы

В предыдущем изложении в качестве объекта гуманитарной экспертизы мы имели в виду прежде всего научно-технические или социальные инновации. Однако здесь необходимы некоторые уточнения и пояснения. Прежде всего, сферу ее приложения, исходя хотя бы из аналитических (но также и из содержательных) соображений, имеет смысл трактовать и намного более широко. В частности, объектом экспертизы может быть состояние (а также и динамика изменения) человеческого потенциала России в целом.

Будем называть такого рода экспертизу, направленную на оценку состояния и динамики изменения человеческого потенциала в масштабах всей страны, фундаментальной гуманитарной экспертизой. Если же теперь вернуться к гуманитарной экспертизе на более частном уровне – на уровне отдельных технологий, то здесь необходимо отметить следующее. Понятие «технологии» мы здесь употребляем в самом широком смысле, отнюдь не сводя его, как это свойственно традиционной трактовке, лишь к цепочке взаимосвязанных производственных операций.

Вообще говоря, всякое новшество, входящее не только в производственный процесс, но и в наш быт, и в социальную практику, можно рассматривать как некоторый «предмет» (даже при фигуральном понимании этого термина применительно, скажем, к социальной жизни). Однако такое «предметоцентрическое» понимание нередко оказывается чересчур узким, ибо это новшество есть не только определенный предмет, но и определенные способы, практики его применения, оперирования с ним и т. п. И с человеческой, и с социальной точки зрения именно эта сторона дела и является наиболее существенной, поскольку последствия для человека и общества обычно порождает не сам предмет, а те способы, которыми мы взаимодействуем с ним, те результаты, к которым ведут эти наши взаимодействия, и, наконец, те изменения в нас самих, которые вызываются этими взаимодействиями. Иначе говоря, мы имеем дело не столько с самими по себе предметами и вещами, сколько с технологиями.

Впрочем, не только в онтологическом, но в методологическом отношении в процессе гуманитарной экспертизы имеет смысл обращаться не к предметам, а к технологиям, поскольку при таком подходе мы только и можем осмысленно выделять и факторы риска, и те параметры, на которые можно воздействовать и которые можно изменять. Именно технологии – в отличие от изолированных предметов – обладают теми свойствами комплексности и целостности, которые и позволяют их рассматривать в качестве объектов при проведении гуманитарной экспертизы. В качестве технологий, подвергающихся экспертизе, могут выступать и социальные нововведения, например, решения законодательной и исполнительной власти, дающие начало новым социальным практикам, т. е. новым формам взаимодействия между людьми и социальными институтами, причем таким, которые носят не разовый характер, а воспроизводятся в сходных ситуациях.

Наше следующее уточнение касается того, что выше речь шла преимущественно о новых технологиях. Вообще говоря, это условие вовсе не является обязательным – объектом экспертизы могут быть и существующие технологии, особенно в том случае, если при своем практическом применении они обнаруживают негативные эффекты. При этом задачей экспертизы может быть поиск непосредственных причин таких эффектов и выявление альтернативных подходов и решений, позволяющих ликвидировать либо ослабить их действие.

Имеет смысл, далее, обсудить вопрос о происхождении, если угодно, об источниках тех технологических новаций, которые могут быть объектами гуманитарной экспертизы. Ясно, что одним из их источников является научно-технический прогресс, который, безусловно, вносит немало нового в жизнь человека. Но и эти новшества воздействуют не сами по себе, а в тех социально и культурно опосредованных формах, в которых они и доходят до человека. Именно эти опосредующие формы во многом и определяют воздействие научно-технических новаций на человеческий потенциал, именно они поэтому и являются главным объектом экспертизы.

Другой источник технологических новаций – сама социальная практика. Здесь имеет смысл различать, во-первых, технологии, порождаемые решениями и действиями властных структур.

По отношению к ним применение предваряющей гуманитарной экспертизы представляется вполне естественным, а во многих случаях – и просто необходимым, поскольку позволяет предвидеть и скорректировать как прямые, так и опосредованные, отдаленные неблагоприятные последствия. Чаще всего, подчеркнем, эти неблагоприятные последствия являются результатом не какого-то злого умысла, а именно того, что в процессе подготовки и принятия решений недостаточное внимание уделяется тому, каким будет их гуманитарное воздействие и последствия. Здесь-то, напомним еще раз, и оказывается особенно существенным то систематическое начало, которое заложено в гуманитарной экспертизе.

Но, во-вторых, новые социальные технологии могут возникать и оформляться и спонтанно в том смысле, что их порождение не есть результат чьих-либо преднамеренных действий. Примером здесь могут служить хотя бы возникающие в нашей стране в последнее время разнообразные сектантские и псевдорелигиозные объединения, порой весьма агрессивные и несущие серьезные угрозы для человеческого потенциала. Конечно, в конкретных случаях у них бывают вполне определенные лидеры, но само их распространение едва ли можно всецело объяснять одними лишь харизматическими, гипнотическими и т. п. свойствами отдельных личностей, пусть даже и самых ярких. Гуманитарная экспертиза и призвана вскрыть тот комплекс причин и факторов, которыми обусловлено появление и распространение этих социальных практик.

Очевидно, однако, что предваряющая экспертиза спонтанно возникающих социальных технологий затруднена, если вообще возможна. Исключением, пожалуй, являются те ситуации, когда эти технологии заимствуются из-за рубежа – экспертное изучение их эффектов в тех странах, где они уже получили распространение, позволит оценить и спрогнозировать как перспективы их укоренения на нашей почве, так и те модификации, которые они могут претерпеть при их прорастании в социально-культурных условиях России.

И наконец, последнее соображение об объекте гуманитарной экспертизы. Было бы неверно трактовать экспертизу всякой новой технологии как одноразовое мероприятие. Хотя в каких-то случаях одноразовой экспертизы и бывает достаточно, однако нередко не удается ограничиться одним лишь этим, а приходится опять-таки на систематической основе отслеживать все новые и новые явления и эффекты, порождаемые ею, оценивать вновь обнаруживающиеся ее возможности, но и факторы вызываемого ею риск. Характерным примером в этом смысле является та же история компьютеризации, ее человеческих и социальных последствий. В этой истории можно уже выделять целые этапы, характерные сменой фокуса гуманитарного анализа, в котором последовательно оказывались то опасности порабощения человека машиной, то связанная с компьютеризацией угроза безработицы, то изменения человеческого интеллекта в процессах взаимодействия человека с компьютером.

3. Характеристики субъекта гуманитарной экспертизы

Если вернуться к концепции Г. Скирбекка, то в ней представление о субъекте гуманитарной экспертизы оказывается довольно-таки размытым – фактически она выступает как непрестанный диалог различающихся по своим интересам и ценностным установкам социальных групп. Однако при более операциональном подходе необходимо каким-то образом ограничивать процедуру экспертизы, а вместе с тем и более четко обозначить ее субъекта. (Понятно, что речь в данном случае идет не об индивидуальном субъекте, а о рабочей группе, организуемой для проведения экспертизы.)

С этой точки зрения прежде всего следует обратить внимание на междисциплинарный характер гуманитарной экспертизы. Существует, во-первых, немало научных дисциплин, для которых человек является непосредственным объектом изучения. Важно отметить при этом, что к их числу относятся не только области гуманитарного знания, но и многие естественные (например, генетика человека, физиология человека, экология человека) и даже технические науки (в частности, те, которые имеют дело с изучением рабочего места человека, и др.). Но, далее, в ходе гуманитарной экспертизы могут оказаться существенными и знания из тех областей науки, которые не занимаются непосредственно человеком.

В этой связи необходимо отметить такое обстоятельство. Россия имеет достаточно внушительный научный потенциал, в том числе и, может быть, прежде всего – квалифицированные научные кадры. Между прочим, исторической особенностью российской науки все время была слабость материально-технической базы исследований, которая, однако, всегда в какой-то мере компенсировалась именно благодаря наличию изобретательных и умелых кадров высокой квалификации. Участие этих кадров в гуманитарной экспертизе, безусловно, позволило бы повысить качество решений, в той или иной форме сказывающихся на человеческом потенциале страны.

Вместе с тем уже многие десятилетия беспрерывно раздаются сетования по поводу низкой практической отдачи нашей науки. И в этой связи широкое и постоянное привлечение в деятельность по гуманитарной экспертизе научного сообщества, особенно гуманитарного, является тем по сути дела лежащим на поверхности резервом, который, с одной стороны, повысит его реальную отдачу обществу и, с другой стороны, ослабит то ощущение невостребованности, которое болезненно переживается сегодня очень многими учеными-гуманитариями. Это, наконец, послужит противоядием по отношению к чрезвычайно широко распространенным как в нашем обществе в целом, так и среди политических элит технократическим установкам и умонастроениям.

В качестве конкретного примера мы можем сослаться на опыт проведения в 1994–1995 гг. междисциплинарной экспертизы, объектом которой было содержание гуманитарного образования в средней школе[180]. Экспертиза проводилась в рамках программы «Трансформация содержания гуманитарного образования», осуществлявшейся фондом «Культурная инициатива». В качестве экспертов намеренно были привлечены специалисты-гуманитарии, не связанные непосредственно со школьным преподаванием. Это было сделано с тем, чтобы выявить представления не столько профессиональных педагогов (на которых не может не сказываться груз устоявшихся стереотипов), сколько более широкого, «экстра-педагогического» гуманитарного сообщества, так как в условиях глубоких реформ, переживаемых нашим образованием, необходим более широкий и объемный взгляд на содержание гуманитарных знаний, преподаваемых будущим поколениям россиян.

Экспертам, представляющим такие дисциплины, как история, экономика, этика, политология, культурная география, экология, право, философия и т. д., было предложено ответить на вопросы, касающиеся:

– общей оценки сложившейся системы гуманитарного образования и его содержания;

– определения того, что в рамках учебных курсов утратило актуальность, а также «лакун», т. е. тех фрагментов гуманитарного знания, которые, по мнению экспертов, обязательно должны быть усвоены школьниками, но отсутствуют в нынешних программах и учебных курсах;

– выявления «сквозных» тем, освещение которых не может быть ограничено рамками какого-то одного учебного предмета.

Благодаря проведенной экспертизе удалось сформулировать конкретные предложения по поводу изменений, которые необходимо внести в содержание школьного гуманитарного образования. В частности, были намечены темы новых учебных пособий, а также отдельных блоков для включения в содержание существующих предметов. В то же время был получен опыт проведения многоступенчатой гуманитарной экспертизы, определены некоторые важные параметры междисциплинарного взаимодействия специалистов.

Но, кроме того, гуманитарная экспертиза не может ограничиваться одними лишь научными знаниями. Существуют, скажем, такие явления, как правовая или юридическая культура, как политическая культура, как, наконец, общегуманитарная культура. Те, кто в большой мере обладает такой культурой, естественно, будут особенно чуткими к возможным правовым, политическим или общекультурным воздействиям новых технологий на человеческий потенциал.

Другая характеристика субъекта гуманитарной экспертизы связана с тем, что задачи, решаемые при ее проведении, носят, как правило, комплексный характер. Здесь следует подчеркнуть нередко упускаемое из виду различие между понятиями междисциплинарности (или мультидисциплинарности) и комплексности.

Первое из них фиксирует то обстоятельство, что проблемы, возникающие перед людьми в их практической жизни, как правило, не могут быть решены средствами одной научной дисциплины, одной области знания. В этой ситуации возникают задачи определения круга дисциплин, специалистов из которых необходимо привлечь для поиска решения, и организации продуктивного взаимодействия между ними.

Понятие же комплексности применяется с тем, чтобы показать, что решаемая проблема лежит на стыке разных областей практической деятельности человека – она, скажем, не является ни сугубо экономической, ни сугубо политической, а включает в себя, допустим, и демографические, и социокультурные, и иные составляющие. Соответствующие сферы практики, естественно, должны быть сначала выявлены, а затем представлены или по крайней мере приняты во внимание при организации гуманитарной экспертизы.

Совершенно очевидно, что проблемы, связанные с человеческим потенциалом, в этом смысле являются комплексными, поскольку в обществе нет такой отдельной сферы деятельности и такого отдельного социального института, которые замыкали бы на себя все эти проблемы. Здесь уместно привести пример такой комплексной проблемы, связанной с еще одним объектом (на этот раз потенциальным) гуманитарной экспертизы. Речь пойдет о валеологии – науке о комплексном, системном подходе к проблеме здорового образа жизни.

«Валеология» – термин отечественного происхождения, он был введен для систематизации определений понятия здоровья[181]. Составляющие признаки здоровья и вообще здорового образа жизни широко варьируют от отсутствия болезни и нормальной функции до полного физического, духовного, умственного и социального благополучия. В соответствии с этим осуществляются различные валеологические подходы от узкомедицинского до культурологического. Валеология на современном этапе фактически не является самостоятельной научной дисциплиной с разработанной методологией и четко очерченным объектом исследования, а обозначает собой только попытку системного подхода к проблемам здоровья. Причем системность здесь не подкреплена методологически обоснованными междисциплинарными взаимодействиями. Валеологические исследования – это скорее «встречное» движение от практических задач здравоохранения и образования и поэтому работы здесь имеют, как правило, узкопрофессиональный характер – медико-диагностический, психолого-педагогический и пр.

Это, безусловно, нарушает уже на концептуальном уровне междисциплинарные системные связи, изначально заложенные в основу валеологии как науки. Так, например, как уже показывает практика, в случае медицинского акцента в валеологическом подходе методы, впрямую заимствованные из арсенала медицинской диагностики, ориентированы в основном на определение уровня заболеваемости, а не здоровья. В этом случае валеология мало чем отличается от традиционной профилактической медицины и эпидемиологии. Аналогичные потери научно-практических возможностей валеологии происходят и при педагогическом уклоне. Школьная гигиена, соответствующие учебные курсы, борьба с перегрузкой учебного процесса и т. д. целенаправлены на здоровый организм, а не на здоровую личность.

Конечно, комплексный подход к здоровью человека – далеко не новость, он разрабатывался и до появления валеологии[182]. Но ведомственные барьеры и профессиональные различия не позволяли выработать методологически и концептуально единое представление о здоровье человека как о комплексе физических, духовных, психологических и социальных факторов. Валеология, по сути своей, призвана снять эти препятствия, но именно они и мешают окончательно оформиться валеологии как самостоятельной науке. Разорвать этот порочный круг можно, на наш взгляд, применив процедуры гуманитарной экспертизы.

Являясь механизмом согласования подходов и решений, она в то же время и, пожалуй, в первую очередь должна проявлять и актуализировать фундаментальные уровни любого комплексного проекта и его комплексной реализации. Именно междисциплинарный и «надведомственный» характер гуманитарной экспертизы может придать понятию «здоровье человека» значение компонента человеческого потенциала. Это, во-первых, сформирует или, точнее, деформирует валеологию как истинно комплексную фундаментальную науку и, во-вторых, позволит объединить ведомственные усилия в этой области, предотвратив тем самым распыление ресурсов и средств.

Кроме того, здесь с необходимостью проявится эффект опережающего реагирования. Как любая новая комплексная наука (а тем более связанная с человеческим здоровьем), валеология неизбежно притягивает к себе сторонников всяческих «нетрадиционных» методов диагностики и терапии. Как всегда в таких случаях, относительный вакуум междисциплинарности заполняется «вне-дисциплинарной» некомпетентностью, а недостаточно проработанные теоретические положения вытесняются таинственной «эзотерической» фразеологией – притягательность подобной эзотерики и вред, приносимый ею, хорошо известны. С помощью выводов и оценок, полученных здесь в ходе гуманитарной экспертизы, специалисты будут вооружены необходимым теоретическим и методологическим аппаратом, а население будет защищено от шарлатанства соответствующим образом разработанными механизмами государственного лицензирования.

Завершая рассмотрение этого примера, заметим, что валеология может не только стать объектом гуманитарной экспертизы, но и содержательно обогатить ее методологию. Если, как уже говорилось выше, здоровье – это компонент человеческого потенциала, то из определения самой сути и гуманитарной экспертизы как процедуры, и валеологии как науки следует, что к любому объекту гуманитарной экспертизы применимы исследовательские и диагностические методы валеологии.

4. Цели и задачи гуманитарной экспертизы

Цели фундаментальной гуманитарной экспертизы были охарактеризованы при ее описании выше. Для реализации этого замысла, однако, потребуется определенное время. В данном же разделе мы попытаемся в обобщенном виде представить цели гуманитарной экспертизы, проводимой на уровне отдельных технологий.

Очевидно, основной целью такой экспертизы является определение, оценка и возможности корректирующих воздействий на факторы риска, которые потенциально или актуально несет в себе данная технология. Не менее важно, однако, и то, чтобы одновременно экспертиза была нацелена и на выявление заложенных в этой технологии новых возможностей для развития и реализации человеческого потенциала. С этой – методической – точки зрения результатом экспертизы является итоговый баланс, суммирующий взвешенные положительные и отрицательные оценки различных аспектов технологии и сопровождающийся представлением возможных корректирующих воздействий.

Исходя из высказанных соображений об объектах, субъекте, целях и задачах гуманитарной экспертизы, остановимся теперь специально на вопросе о возможном ее месте и статусе в структуре решений и действий органов государственной власти.

В настоящее время в стране осуществляется корректировка курса реформ, направленность которой – усиление социальной значимости проводимых преобразований, улучшение условий жизни человека, соответствующее обновление экономического и социального законодательства. Если в общей оценке сложившегося в стране положения попытаться отвлечься от того, что говорится под влиянием политических пристрастий или диктуется идеологическими предпочтениями, то можно будет констатировать наличие угрожающе высокого уровня риска, которому подвергается сегодня человеческий потенциал страны. Обычно, впрочем, примерно то же самое выражается в другой форме, когда говорят о возросшем уровне социальной напряженности.

Говоря о причинах, порождающих этот высокий уровень риска, следует прежде всего подчеркнуть, что далеко не все здесь обусловлено неудачами в определении и ошибками в проведении политического курса. Во-первых, население страны живет своей жизнью, в которой действуют как объективные закономерности развития современной цивилизации (и необходимость адаптации к ним порождает свои трудности и проблемы), так и стихийные начала. Поэтому по многим параметрам она не зависит, да и не должна зависеть от решений властных органов и структур. Во-вторых, сами эти органы и структуры не обладают сегодня такими управляющими возможностями, какие были характерны для тоталитарного режима (хотя, стоит заметить, в последние советские десятилетия реально эти возможности становились все меньше и меньше), и вместе с тем еще мало приспособлены к сколько-нибудь эффективному осуществлению управляющих функций в новых условиях.

Все это, на наш взгляд, чрезвычайно актуализирует задачу научного обоснования и введения в стране в широких масштабах гуманитарной экспертизы принимаемых государственных решений, федеральных и региональных программ, проектов, инициатив. Такая экспертиза могла бы стать эффективным инструментом стратегической и тактической корректировки всей социальной (и культурной – в той мере, в какой о ней вообще можно говорить) политики государства и ее жизненно важных направлений. При этом существенно, что такая экспертиза позволит систематически различать и разграничивать то, что:

а) государство может сделать уже сейчас;

б) оно может сделать в обозримой перспективе;

в) ему неподвластно в принципе ни сейчас, ни в перспективе. В настоящее время накоплен определенный опыт государственной экспертизы в сфере деятельности министерств и ведомств, в различных (в том числе и независимых) аналитических и экспертных центрах. Однако достигнутый уровень социальной экспертизы проектов решений высших органов государственной власти и государственного управления с точки зрения прогнозирования всего комплекса социальных и особенно гуманитарных, человеческих последствий не соответствует ни современным задачам реформирования общества, ни возможностям того научного потенциала, которым располагает страна.

Государственная экспертиза (социально-экономическая, научно-техническая, экологическая и др.) в значительной степени остается ведомственной как по организации, так и по исполнению и не решает главной задачи – обеспечения социальной и гуманитарной направленности всего комплекса реформаторских действий, особенно в сфере исполнительной власти. Действующие формы экспертизы очень часто носят узкоспециальный и частный характер и не влияют на обеспечение социального развития, не ориентируют на учет проблематики человеческого потенциала как важнейшего национального приоритета. В повестку дня со всей остротой встает вопрос о необходимости введения гуманитарной экспертизы в структуру органов исполнительной власти как единой государственной системы.

Единая система государственной гуманитарной экспертизы могла бы решать комплекс взаимосвязанных задач, включая такие, как:

– анализ государственных решений с точки зрения их влияния на жизнедеятельность различных социальных и возрастных групп населения;

– прогноз ближайших и отдаленных последствий принимаемых решений в плане их воздействия на состояние человеческого потенциала;

– разработка научно обоснованных экспертных заключений по принципиальным проектам решений органов государственной власти и управления с точки зрения их воздействия на социальные процессы и психологический климат в обществе;

– прослеживание соответствия принимаемых решений целям и задачам государственной социальной политики;

– разработка механизмов эффективной реализации приоритетов государственной социальной политики.

Введение гуманитарной экспертизы как единой государственной системы будет способствовать выявлению и решению неотложных социальных проблем, снижению социальной напряженности. Это послужит очевидным сигналом того, что сохранение и развитие человеческого потенциала становится не декларируемым только, но действительным приоритетом государственной политики, подлинной ценностью в глазах как общества, так и государства, а вместе с тем станет важным шагом в преодолении достигающего критического уровня отчуждения человека от власти.

Гуманитарная экспертиза призвана не «пугать», не «запрещать и не пущать», а вооружать общество более глубокими знаниями о тенденциях и направлениях развития человеческого потенциала. Экспертное заключение должно давать комплекс оценок, которые могут составить основу корректировки принимаемых властными структурами социально-экономических мер.

5. О средствах, методах и процедурах гуманитарной экспертизы

В своей технической части средства, методы и процедуры, характерные для гуманитарной экспертизы, принципиально не отличаются от аппарата, используемого в других видах и формах экспертизы. Поэтому здесь мы сосредоточимся лишь на том, в чем выражается ее специфика.

С этой точки зрения прежде всего следует обратить внимание на то, что по сравнению со всеми другими видами экспертизы для гуманитарной экспертизы характерно особое соотношение специальных, технических моментов, с одной стороны, и того, что относится к сфере ценностей, – с другой. Было бы неверно утверждать, что результаты гуманитарной экспертизы не могут быть столь же объективными и обоснованными, как, скажем, результаты технико-экономической экспертизы. В тех случаях, когда это обнаруживается, можно не сомневаться, что при проведении экспертизы были допущены процедурные и методические ошибки – допустим, в составе экспертной группы не были в должной мере представлены интересы различных слоев общества.

Проблема, однако, в том, что сама, так сказать, материя, с которой имеет дело гуманитарная экспертиза, – это именно интересы и ценности, т. е. то, что определяется человеческой субъективностью. Поэтому, между прочим, для гуманитарной экспертизы принципиальное значение имеет то, что она строится как диалог, как коммуникация индивидов и групп, обладающих существенно разными интересами и ценностными установками. В этом смысле она выступает как механизм согласования, выработки компромиссных решений и, помимо всего прочего, выхода на, как правило, более фундаментальные уровни общих интересов, выработки платформ, на которых возможен переход от логики противостояния к логике объединения и взаимодействия. Данное обстоятельство, несомненно, имеет особый смысл применительно к современным российским реалиям.

Более того, гуманитарная экспертиза – это не просто средство для перехода к такой логике, в ней же самой этот переход и начинает осуществляться. Поэтому прилагательное «гуманитарная» в ее названии имеет не только тот смысл, что речь идет о человеке и человеческом, но и о ее возможностях в смысле гуманизации человеческих взаимоотношений и взаимодействий, об особом типе этих взаимоотношений и взаимодействий.

С этой точки зрения мы обнаруживаем, что результат гуманитарной экспертизы никоим образом не ограничивается итоговым заключением, к которому пришла группа экспертов. Не менее важен и еще один результат – установление каналов, по которым и в дальнейшем может осуществляться взаимодействие и формирование самих участников этого взаимодействия, осознающих и умеющих использовать его конструктивные возможности.

Отсюда следует еще и такой вывод. При всем нынешнем несовершенстве и неотработанности методик и процедур гуманитарной экспертизы ее конкретная реализация не должна откладываться «на потом», до тех времен, когда кто-то где-то (а кто и где?) создаст необходимый инструментарий, отвечающий самому взыскательному вкусу. Напротив, подобно, кстати, многим другим видам человеческой деятельности, мы сможем совершенствовать методически-процедурные стороны гуманитарной экспертизы только тогда, когда непосредственно будем заниматься ею и одновременно с этим будем осмысливать свои собственные шаги, достигнутое и неудавшееся. Последовательное накопление такого опыта будет еще одним значимым результатом гуманитарной экспертизы.

12. Технологии участия общества в сфере научно-технической и образовательной политики[183]

В статье рассматриваются социальные технологии, основанные на механизмах совещательной демократии и призванные обеспечить эффективное участие общественности в обсуждении и решении проблем, связанных с реформированием науки, техники, образования.

В настоящей статье речь пойдет о целом спектре формирующихся в наши дни социальных технологий, призванных обеспечить эффективное участие общественности в обсуждении и решении проблем, связанных с реформированием тех или иных сторон жизни общества; при этом прежде всего нас будут интересовать сферы науки, технологий и образования. Характерной чертой этих технологий является то, что все они опираются на механизмы совещательной демократии (deliberative democracy).

Сегодня мы все чаще сталкиваемся с тем, что решения, принимаемые на разных, вплоть до самых верхних, уровнях административной иерархии, встречают порой неявное, а порой и открытое сопротивление со стороны тех самых граждан, регулировать жизнь которых и призваны эти решения. В этом смысле самым ярким примером стало принятие в августе 2004 г. пресловутого Федерального закона № 122 о монетизации льгот. Поспешное принятие Закона № 122 породило резкое недовольство граждан, протестные настроения и акции, явно оказавшиеся неожиданными для властей, которым в итоге пришлось на ходу штопать обозначившиеся прорехи.

Важно отметить, что до принятия Закона он достаточно широко освещался проправительственными СМИ, но это освещение сводилось к подчеркиванию того, насколько хорошо станет гражданам после его принятия. Даже и после того, как закон вступил в силу, главной причиной недовольства граждан по его поводу власти считали недостаток информированности общества и именно на это направляли основные усилия. Как мы увидим, такое поведение властей лежит в русле определенной модели взаимодействия экспертов и общества – так называемой «дефицитной модели».

Несколько иначе разворачивались события в связи с попыткой властей уже в 2010–2011 гг. резко реформировать систему образования. В этом случае обществу также был предложен разработанный неведомыми экспертами проект. Правда, теперь, в отличие от предыдущего случая, бурное недовольство заинтересованных кругов общества проявилось еще до того, как были приняты соответствующие решения. И здесь разработчики проекта, вынужденные вступить в публичные дискуссии, в своей аргументации воспроизводили установки все той же дефицитной модели. Они доказывали, что все возражения против проекта объясняются одной лишь недостаточной информированностью оппонентов относительно тех благ, которые принесут всему обществу предлагаемые реформы.

Сегодня подобного рода истории разворачиваются в связи с реформированием опять-таки образования, а также и здравоохранения. Эти проекты, касающиеся буквально всех граждан страны, были подготовлены кулуарно, так что начавшаяся реализация принятых таким образом решений оказалась совершенно неожиданной не только для граждан, но и для специалистов, работающих в этих областях.

И эти, и множество других подобных примеров, за которыми далеко ходить не надо, свидетельствуют о том, что ни политики, ни ассоциированные с ними эксперты в нашей стране, увы, не склонны сколько-нибудь серьезно считаться с суждениями и мнениями рядовых граждан. Эти суждения и мнения, очевидно, представляются им необоснованными, неграмотными, неразумными и т. п. Следствием же такой позиции оказывается то, что в глазах граждан принимаемые политиками решения нередко не обладают необходимой легитимностью.

Конечно, выявлять и в полной мере учитывать позиции рядовых граждан при подготовке и принятии тех или иных решений – дело трудоемкое, хлопотное и затратное. Ведь и в самом деле эти суждения и мнения часто представляются недостаточно продуманными и рациональными, к тому же у различных групп граждан они могут существенно разниться.

Однако по сравнению с мнениями экспертов, сколь бы ни были эти мнения тщательно выверенными, мнения граждан нередко несут в себе одно существенное преимущество. Они базируются не столько на отвлеченном знании, сколько на непосредственном жизненном опыте и идущем от него восприятии, зачастую весьма эмоциональном, того положения дел, на которые призвано воздействовать принимаемое экспертами и политиками решение.

Именно для выявления и учета, нередко – корректировки и согласования спектра мнений по тем или иным значимым для общества проблемам и оказываются необходимыми механизмы совещательной демократии, в рамках которой центральное место при разработке легитимных законодательных норм занимает не голосование, а публичное обсуждение. Сам термин был предложен в 1980 г. американским философом и юристом Джозефом Бессетом[184]. Не вдаваясь в разбор многочисленных на сегодня концепций совещательной демократии, следует отметить, что она включает в себя элементы и представительной, и прямой демократии.

Механизмы совещательной демократии направлены на то, чтобы обеспечивать совместное участие в выработке и принятии ответственных решений представителей самых разных, вплоть до напрямую конфликтующих друг с другом, точек зрения. Но для того чтобы эти разнообразные голоса могли быть услышаны и приняты во внимание, необходимы особого рода социальные технологии. Эти технологии призваны обеспечивать, во-первых, выявление тех социальных слоев и групп, которые эти решения затрагивают (стейкхолдеров), а во-вторых, значимое участие (а не просто номинальное представительство!) в процессах выработки общественно значимых решений представителей всех этих слоев и групп.

Необходимо отметить, что разработка и использование таких технологий – это двунаправленный процесс. С одной стороны, в их применении заинтересованы политические силы, коль скоро они претендуют на рационально выстроенную выработку решений, приемлемых для самых разных социальных групп. С другой стороны, современные средства массовой коммуникации, и прежде всего – интернет, открывают широкие возможности для консолидации общественных групп и движений, заинтересованных в тех или иных вариантах решения социально значимых проблем. Сегодня мы уже имеем в России немало примеров такого рода консолидированных действий, участники которых (как, впрочем, и окружающие) начинают все больше осознавать себя в качестве весьма серьезных и влиятельных социальных акторов. В конце концов, как мы все хорошо знаем сегодня, новые технологии несут с собой и множество новых рисков, включая такие, которые характеризуются очень высокой неопределенностью. И бремя этих рисков ложится отнюдь не на одних лишь инноваторов, создающих и доводящих до рядовых граждан новейшие технологии, но и на самих этих граждан. А раз так, то и мнению этих граждан должен придаваться значимый вес.

* * *

Обратимся теперь к применению механизмов совещательной демократии и соответствующих им социальных технологий в формировании научно-технической и образовательной политики. Участие в ее формировании тех, кто не является экспертами, зачастую представляется совершенно непродуктивным. Ситуация, однако, такова, что возникающие в этих сферах проблемы оказываются все более близкими к уровню ожиданий и интересов живущего своей обычной жизнью рядового человека, а потому должен быть выслушан и его голос.

Сегодня не только от рядовых обывателей, но и от искушенных политиков нередко можно услышать призывы приостановить, а то и запретить те или иные направления научных исследований. Таким образом, связанные с наукой общественные ожидания носят не только позитивный, но и негативный характер. Иначе говоря, на стадии технонауки[185] механизмы взаимосвязи науки с обществом становятся все более сложными, многогранными и, что особенно важно, во многом определяющими конкретные судьбы тех или иных инноваций.

* * *

На прежних стадиях развития науки ее взаимодействие с обществом ограничивалось, в общем и целом, популяризацией науки и ее достижений. Ныне, по мере движения к обществу знаний, решение такого рода задач, деятельность научного сообщества по популяризации научных достижений, с одной стороны, становится все более важной. Но, с другой стороны, самой по себе такого рода деятельности оказывается недостаточно. Поэтому во многих развитых странах в последние годы уделяется значительное внимание поиску путей и механизмов, выработке технологий (социальных!) более активного вовлечения общества, в частности, многочисленных неправительственных организаций, в определение приоритетных направлений научно-технической и образовательной политики. Особую актуальность приобретает изучение и критическое освоение этого опыта.

* * *

В этом отношении особый интерес представляет опыт Великобритании, в которой на протяжении ряда лет проводится целенаправленная политика по укреплению социальной поддержки науки.

Так, в 2006 г. фондом Wellcome Trust – одной из крупнейших организаций, финансирующих исследования (его годовой бюджет – около 600 млн фунтов стерлингов) был обнародован доклад под названием «Включаясь в науку: мысли, дела, анализ и действие»[186].

Авторы доклада отмечают, что корни участия общества в науке уходят в глубь времен. Однако в отличие, скажем, от времен Ньютона природа взаимоотношений между учеными и непрофессионалами сегодня существенно изменилась.

С момента возникновения Лондонского королевского общества джентльмены считали важным присутствовать при проведении экспериментов, а публика всегда была в сфере интересов науки, хотя формы ее участия не всегда оставались постоянными. Популяризация науки – отнюдь не феномен одной лишь сегодняшней реальности. Так, работы Ньютона популяризировались не только в книгах для взрослых, но и в текстах, написанных для детей. Первые газетные журналисты, специализирующиеся на научной тематике, появились в Великобритании в 30-е годы ХХ в. Один из основоположников этой специализации, журналист Дж. Кроусер писал: «Сто лет назад людям было желательно иметь представление о науке; сегодня это необходимо им для выживания»[187]. Параллельно с этим в газетах постоянно публиковались и статьи видных ученых, таких, например, как Дж. Хаксли или Дж. Холдейн. В 1920-е годы начинается научная журналистика на радио, а с появлением телевидения и это средство массовой информации начинает участвовать в популяризации науки.

Вскоре после Второй мировой войны, впрочем, наряду с преклонением перед наукой в общественном мнении возникают и новые нотки разочарования, враждебности или просто недоверия по отношению к науке. Вместе с тем ученые предпочитали прятаться в своих раковинах, осуждая в своей среде тех, кто рискует обращаться к публике.

Ситуация начала меняться после того, как в 1985 г. был опубликован подготовленный сэром У. Бодмером (sir Walter Bоdmer) доклад Королевского общества, озаглавленный «Понимание науки обществом». Вскоре после этого под эгидой Королевского общества был создан комитет по этой проблеме, а затем возникло и общественное движение, ставящее своей целью повышение научной грамотности общества. Доклад Бодмера отразил беспокойство влиятельных научных кругов по поводу того, что отступление ученых от контактов с обществом достигло таких масштабов, которые ставят под угрозу финансирование научных исследований. После выхода в свет этого доклада в Великобритании в беспрецедентных масштабах начинают поощряться ученые, стремящиеся делать свои дисциплины открытыми для общественности и общаться с нею.

В 1995 г. комитет, возглавляемый астрономом сэром Арнольдом Уолфендэйлом (Arnold Wolfendale), подготовил для Бюро по науке и технике парламента Великобритании доклад, посвященный пониманию науки обществом[188]. Одна из рекомендаций доклада состояла в том, что ученые, которые получают финансирование для своих исследований из государственных фондов, обязаны сообщать о результатах этих исследований общественности. В 2005 г. Совет по науке и технике при премьер-министре Великобритании опубликовал универсальный этический кодекс поведения ученых, в котором говорится, что ученые должны «стремиться к обсуждению проблем, которые наука ставит перед обществом»[189].

Теперь ученых, подающих заявки на финансирование исследований, спрашивают об их планах взаимодействия с общественностью, и организации, которые осуществляют такое финансирование, используют различные схемы, призванные способствовать взаимодействию с общественностью.

Впрочем, как показывали результаты социологических опросов, к 2000 г., несмотря на все усилия и затраты, научная грамотность граждан не повысилась. В этом контексте комитетом по науке и технологиям палаты лордов парламента Великобритании была инициирована подготовка нового доклада[190]. В начале ХХI в., отмечается в этом докладе, вопрос о взаимоотношениях науки и общества приобретает иные очертания: теперь становится ясно, что суть его – не в низкой научной грамотности населения, а в том, что наука и базирующиеся на ней новые технологии ставят перед лицом человека новые трудности, новые проблемы. На смену «дефицитной» модели коммуникации науки и общества, в рамках которой главной проблемой считается невежество населения в области науки, приходит другая модель, которая подчеркивает необходимость диалога между ученым и гражданином и самого серьезного отношения к знаниям и верованиям публики.

В этой связи подчеркивается необходимость целого ряда форм деятельности, включая консультации, проведение опросов, фокус-групп, гражданских жюри, консенсусных конференций и интернет-диалогов. Авторы доклада отмечают, что все эти подходы имеют ценность и дают людям определенную уверенность в том, что их взгляды принимаются в расчет, повышая шансы на то, что будут найдены приемлемые решения[191].

«В современных демократических условиях наука, как и любой другой игрок на публичной арене, может игнорировать установки и ценности людей только во вред самой же себе. Наш призыв ко все более широкому и интегрированному диалогу с публикой направлен на то, чтобы сохранить за наукой лицензию на свою деятельность», – говорится в докладе[192].

В 2002 г. начинают говорить о кризисе самой методологии, на которой базируется концепция понимания науки обществом. На смену ей постепенно приходит другая концепция, название которой можно перевести как «включенность общества в науку и технологию»[193].

Английские ученые, настаивающие на такой смене акцентов, подчеркивают, что акроним PUS (Public understanding of science, рус. – понимание науки обществом) стал синонимом дистанции между учеными и публикой и что за ним кроется патерналистский подход. Это ведет к прогрессирующему отчуждению, недоверию или даже враждебности публики в отношении к науке, что и заставляет говорить о необходимости именно вовлечения (engagement) публики, общества в науку.

Как отмечают авторы одного из посвященных этой проблематике исследований, «учитывая то, какая важность придается привлечению внимания общественности к науке и выдвижению соответствующих инициатив, можно только удивляться тому, что до сих пор столь мало изученной остается проблема факторов, влияющих на решение ученого участвовать (или не участвовать) во взаимодействии с обществом»[194].

Ученые идут на контакты с общественностью по ряду причин. Первая и наиболее очевидная – это то, что наука сегодня ищет пути решения многих проблем, с которыми сталкивается глобальное общество, таких, как терроризм и насилие, устойчивое развитие и здоровье, а это накладывает на научное сообщество обязанность устанавливать разнообразные и более тесные связи со всем населением[195].

Во-вторых, возможны несоответствия между тем, как изображают науку СМИ, и действительными результатами науки. Например, согласно опросу, проведенному Бюро по науке и технике и фондом Wellcome Trust в 2000 г., 7 из 10 взрослых респондентов считают, что СМИ раздувают сенсации при обсуждении научных проблем.

В-третьих, деятельность по вовлечению общества важна в том смысле, что она может изменять восприятие ученых общественностью и способствовать большей поддержке ею научных исследований. Наконец, деятельность по вовлечению общества может приносить удовольствие тем, кто в нее вовлекается, и делать жизнь богаче.

Взаимодействие ученых с общественностью включает такие формы, как участие в дискуссионных форумах, в выставках, проводимых в торговых центрах, публикации в СМИ, проведение дней открытых дверей, визиты в школы для общения с учениками и т. п. Таким образом, ученые и инженеры сегодня имеют финансовые и иные возможности, а также и желание взаимодействовать с общественностью. Поэтому становится жизненно важным изучение того, как они осмысляют и обсуждают идеи «общественности» и публичной коммуникации. Более 20 лет назад Леви-Леблон утверждал, что «понимание учеными общественности» – столь же важная область изучения, как и «понимание обществом науки»[196].

Сложность коммуникации между наукой и обществом и ее зависимость от контекста означает, что она есть не просто просвещение и передача информации. Общественность в процессе коммуникации получает возможность понять, что исследователи занимаются чем-то действительно важным не только для себя, но и для общества. Люди тем самым становятся более подготовленными к активному и информированному участию в принятии решений, касающихся их самих.

В отдельных случаях коммуникация может принимать характер диалога, когда существенная информация исходит не только от ученых, но и от их аудитории. Такой тип диалога позволяет ученым понять, что беспокоит общественное мнение; вместе с тем участие в диалоге общественности будет оказывать определенное влияние и на позиции самих ученых.

Совещательная демократия закладывает основы для легитимного осуществления коллективной власти в контексте морального плюрализма. Ее главный теоретический элемент состоит в том, что всякий политический порядок легитимен только в том случае, если он может быть оправдан в ходе публичных консультаций со всеми теми, кого затрагивают его законы, институты и политические решения. С. Чемберс[197] подчеркивает, что в рамках совещательной демократии происходит сдвиг от голосования к публичной сфере и практикам подотчетности и обоснования. Социальная политика при этом обретает нормативный вес в той мере, в какой обеспечивается широкое общественное участие и взаимный обмен доводами между равными гражданами в контексте публичных консультаций, не допускающих принуждения. Существуют разные способы обеспечения совещательной демократии, например, гражданские жюри, совещательные форумы, совещательные опросы и т. д.

За последнее десятилетие некоторые из самых оживленных общественных дискуссий и политических акций в сфере отношений между наукой и обществом фокусировались на проблемах, связанных с питанием – сначала в связи с болезнью коровьего бешенства, затем – с генетически модифицированными организмами[198]. Однако редко внимание уделялось потреблению пищи как уникальной и значимой сфере встречи общества с наукой. Почему пища заслуживает особого внимания? В конце концов, публичные интересы сосредоточиваются вокруг целого спектра проблем, от энергии и окружающей среды до медицины и здоровья, репродукции и сексуальности. Но питание уникально: оно глубоко проникает в отношения, касающиеся многих сторон жизни, от нашего телесного благополучия до целостности экологических систем и более широких проблем, таких как доверие по отношению к тем, кто нами управляет. Вместе с тем питание часто уходит от внимания ученых в силу его приземленности и обыденности.

Оживление интереса к вовлеченности общества в науку совпало, особенно в Великобритании и континентальной Европе, с рядом событий, связанных с пищей и сельским хозяйством. Это – официальное заявление правительства Великобритании в середине 1990-х годов о связи между болезнью коровьего бешенства и поражающей человека болезнью Крейтцфельда – Якоба, прибытие в европейские порты выращенных в США генетически модифицированных зерновых и соевых бобов, рождение в Великобритании клонированной овцы Долли, направление в ВТО жалобы США и Канады на запрет в Европе говядины, выращенной с применением гормонов, и предпринятая фирмой Монсанто юридическая акция против Европейской комиссии, не одобрившей использование созданного фирмой генетически спроектированного гормона rBGH.

Особую роль сыграл кризис в Великобритании в связи с болезнью коровьего бешенства, который открыл регуляторный аппарат страны непривычно пристальному взору публики. В результате пришло осознание того, что политика правительства, особенно в вопросах, касающихся безопасности пищи и общественного здоровья, может стать чрезвычайно политизированной сферой вследствие пристального внимания и недоверия общества.

Центральное место, занимаемое пищей в этих формах участия общества, связано с более широкими контекстуальными сдвигами, которые были обусловлены недавней политизацией пищи. Хотя пища всегда была так или иначе вопросом политики, политика в области пищи за последние двадцать лет изменилась. Двадцать лет назад она концентрировалась вокруг проблем доступности пищи. В 1990-е годы произошел поворот – публичное внимание стало фокусироваться на вопросах риска, включая инфекционные микробы (сальмонелла, листерия, E. Coli), химические токсины (диоксины, антибиотики, гормоны, меламин), новые технологии (ГМО, клонированные животные) и вновь возникающие зоонозные болезни (коровье бешенство, птичий грипп). Потребление пищи – это область, в которой риск является объектом переговоров: во-первых, промышленность, правительственные органы и потребительские организации стремятся убедить потребителей в безопасности пищевых продуктов и методов их производства, во-вторых, потребители на индивидуальном уровне контролируют то, что они хотят допускать в свое тело.

В процессы политизации пищи все больше вовлекаются СМИ и Интернет, открывающие новые возможности для выдвижения и отстаивания различных позиций. Некоторые социальные движения, отчасти возникшие в 1960-е годы, тоже стали ставить вопросы пищи в центр своих интересов. Это относится к экологическим и феминистским движениям, а также к движению сторонников альтернативного питания.

Г. Блю ставит своей целью рассмотрение пересечений между вопросами питания, обществом и наукой. Потребление пищи – это «невидимая» форма участия общества, поскольку оно не подпадает под доминирующие определения участия в политике (голосование, лоббирование, протестная активность, участие в дебатах, консультирование), и потому часто выпадает из поля зрения. К примеру, в США потребители выражали свои опасения по поводу гормона rBGH не участием в традиционных формах политической вовлеченности, а тем, что они стали предпочитать органическое молоко. Иначе говоря, голос потребителей реализуется через то, что они покупают и что они едят.

Сегодня интересы граждан все чаще выражаются в таких формах, как потребительская активность и стиль жизни. Политические тенденции 1980–1990-х годов (так называемых «новых времен») благоприятствовали дерегулируемой политической среде, когда происходило уменьшение власти политических организаций, построенных по классовому принципу, таких, как профсоюзы. Теряют почву такие традиционные якоря идентичности и общности, как церковь, семья и т. п.

Этот поворот к политическому консюмеризму связан с растущей неудовлетворенностью общества в способности правительственных институтов реагировать на нужды и запросы граждан. Потребители получают больше власти, чем прежде, благодаря имеющемуся у них доходу и растущим возможностям выбора. Глобальные сети коммуникации позволяют людям быть лучше информированными о своих правах и иметь больше возможностей для участия в коллективных акциях против корпораций и правительства, если их права не соблюдаются. Масштабы политического консюмеризма значительно расширились и выходят за пределы таких привычных форм, как бойкоты, байкоты (массовые отказы покупать тот или иной продукт) и социально ответственное инвестирование.

Создаются широкие коалиции различных групп, которые организуют кампании против корпораций с тем, чтобы сделать их более подотчетными обществу и ответственными перед ним. В свою очередь, правительственные чиновники и корпорации вынуждаются, хотя бы в принципе, принять более строгие нормы в отношении окружающей среды, прав человека и трудовых стандартов с тем, чтобы удовлетворять требованиям потребителей.

К сожалению, теоретические рамки социальных и гуманитарных наук часто не приспособлены для того, чтобы понять эти формы участия в политике, поскольку потребление ассоциируется с индивидуалистическими, частными и пассивными устремлениями. Это в полной мере относится и к исследованиям в области понимания обществом науки. Большинство этих исследований фокусируется на дискурсивных или диалоговых формах участия, когда внимание исследователей привлекает то, как наука представлена в СМИ, а также место общественных обсуждений и консультаций, либо же то, как понимают науку рядовые граждане, как люди конструируют свое понимание науки.

Питание самым тесным образом связано со сложными технологическими инновациями, которые в ходе ХХ столетия радикально преобразовали обеспечение, заготовку, распределение и потребление сельскохозяйственных продуктов. По мере превращения сельского хозяйства в агробизнес благодаря инновациям возрастает его производительность, используются все более эффективные технологии транспортировки, хранения и т. п. сельскохозяйственной продукции. В то же самое время система питания быстро глобализуется.

Глобализация и индустриализация сельского хозяйства увеличивает дистанцию между производителями пищи и ее потребителями. Молоко, конечно, до сих пор получают от коров, а яблоки растут на деревьях, но в какой мере фермерство, которое для обыденного понимания является символом производства пищи, соответствует еде, приготовленной в микроволновой печи, генетически модифицированным растениям и животным или синтетической пище?

Этот разрыв между производством и потреблением наряду с уменьшающимся пониманием и контролем процессов производства пищи порождает политизированный дискурс относительно рисков, связанных с пищей и ее потреблением. Пища – это та арена, на которой к понятию риска прибегают и рядовые граждане, и ученые, и политики. Как показал Брайан Уин[199], в сфере политики сложные многогранные проблемы, связанные с технологическими и социальными инновациями, часто сводятся к вопросам риска. При этом понятие «наука» часто выступает как синоним управления риском. То, что вредно в пище, часто ускользает от наших чувств: токсические субстанции не всегда можно распознать по вкусу или запаху. В результате люди полагаются на те оценки риска, которые исходят от профессионалов. Но если люди связывают интересы этих профессионалов с интересами тех, кто производит риск, то профессионалы теряют доверие. Так, в результате недавних скандалов, связанных с пищей, публичное доверие к регулирующим органам резко снизилось.

В начале 1990-х годов различные неправительственные движения, в частности, Гринпис и Друзья земли, развернули международную кампанию против ГМО, которая, в свою очередь, спровоцировала публичное беспокойство относительно безопасности пищи. Эти действия были в значительной мере реакцией на попытки биотехнологической промышленности обеспечить рынок для своей продукции. Эта промышленность встретила неожиданно мощную политическую оппозицию и была вынуждена реагировать соответствующим образом. Поскольку биотехнологии связаны с производством пищи, это дало возможность связать и усилить прежде разрозненные группы интересов, включая защитников окружающей среды, фермеров и зарождающиеся пищевые движения.

Правительства и корпоративные агентства в Северной Америке, Европе и Австралии провели опросы общественного мнения для оценки отношения к биотехнологиям. Хотя в качестве основания для их проведения называлось демократическое участие, фактически они были направлены на то, чтобы убедить потребителей в безопасности и неизбежности биотехнологий, особенно для зерновых культур. Однако огромное количество потребителей, особенно в Европе, убедить не удалось. В результате Европейская комиссия ввела мораторий на посадку и использование ГМО, который длился до мая 2004 г. И хотя длился он недолго, мораторий стал свидетельством власти потребительской активности в политической сфере.

Лица, вовлеченные в эту политику, совсем не обязательно активисты. Это каждодневные потребители, которые собирают информацию из разных источников и основывают свои акции на том, что выдвигают вполне законные с их точки зрения требования. Их беспокойство может быть весьма смутным – скорее они покупают органические продукты, поскольку считают их более безопасными, даже если и не знают определенно, почему именно. Выбор, который они делают при покупке пищевых продуктов, может быть связан с неотчетливыми опасениями по поводу безопасности продуктов, деградации окружающей среды и более широкой динамики технологических изменений в системах обеспечения пищей. Все это ведет к такому результату, как изменение потребительских практик.

Раздел IV

Биоэтика

13. «Био-этика» Фрица Яра[200]

До недавнего времени было принято считать, что термин «биоэтика» появился в конце 1960-х – начале 1970-х годов, сначала в работах американского биохимика, профессора онкологии Ван Р. Поттера (Мэдисон, штат Висконсин, США)[201], а вскоре, независимо от него, – у основателя Института этики им. Джозефа и Роуз Кеннеди при Джорджтаунском университете (Вашингтон, округ Колумбия, США) гинеколога А. Хеллегерса[202].

При этом концепции обоих авторов существенно различались. Поттер видел в биоэтике, по сути дела, новую философию, или даже идеологию, призванную объединить биологию, экологию, медицину и человеческие ценности, и характеризовал ее как этику выживания и вместе с тем – как мост, который сможет вывести человечество в будущее. В центре его внимания находились многообразные воздействия современного человека на все живое. Иными словами, Поттера интересовали взаимоотношения общества с окружающей средой, то, что впоследствии стало пониматься как экологическая этика. Не случайно он называл своим предшественником одного из прародителей экологической этики, биолога и философа Олдо Леопольда, работавшего в том же университете в Мэдисоне, штат Виконсин.

Что касается Хеллегерса, то его трактовка биоэтики концентрировалась вокруг этических проблем, порождаемых научно-техническими достижениями в области здравоохранения и медицины, разнообразным и при этом далеко не всегда позитивным воздействием этих достижений на человека. Дальнейшее развитие биоэтики шло в основном по пути, намеченному Хеллегерсом, так что впоследствии Поттер для того, чтобы подчеркнуть оригинальность своей позиции, стал говорить о глобальной биоэтике[203]. В книге «Глобальная биоэтика» он определял биоэтику как «биологию, соединенную с различными областями гуманитарного знания во имя того, чтобы выковать науку, устанавливающую систему медицинских и экологических приоритетов, которые смогут обеспечить приемлемые условия выживания».

И хотя сегодня понимание биоэтики, предложенное Поттером, имеет немало приверженцев, намного бо́льшее распространение получило то истолкование биоэтики, которое сближает ее с биомедицинской и даже медицинской этикой. Как отмечают хорватские исследователи А. Музур и И. Ринчич, «благодаря некоторым современным авторам биоэтика столкнулась с опасностью того, что исходная широкая концепция Поттера будет сведена к одной лишь медицинской этике»[204]. Правда, и такое, более узкое, понимание биоэтики не остается неизменным: в наши дни в фокусе внимания все чаще оказываются те этические проблемы, которые возникают вследствие применения био(медицинских) технологий за пределами медицины. Речь идет об обсуждении таких задач, которые имеют мало общего с традиционно понимаемыми целями медицины – восстановлением или сохранением здоровья человека, а относятся к улучшению, совершенствованию человека, его физических, психических и интеллектуальных характеристик. Эта тенденция в развитии биоэтики, впрочем, не будет затрагиваться в данной статье[205].

Вместо этого обратимся к недавним публикациям ряда зарубежных, прежде всего немецких, исследователей, в особенности – профессора философии Рурского университета в Бохуме Х.-М. Сасса, специализирующегося в области биоэтики[206]. Эти изыскания заставляют отодвинуть рождение термина «биоэтика» на сорок с лишним лет назад, во вторую половину 1920-х годов. В то время на востоке Германии в Саксонии, в городе Галле, жил протестантский пастор Фриц Яр (1895–1953). Он уделял много внимания просветительской деятельности и публиковал немало эссе, в которых затрагивал широкий круг этических проблем, таких, например, как защита животных и этика, социальная этика, эгоизм и альтруизм, этика полового воспитания, вера в загробную жизнь и христианская этика и т. п.

Жизнь Яра не была отмечена особенно яркими событиями. Как пишут в послесловии к сборнику его статей по этике И. Миллер и Х.-М. Сасс[207], он не получил ни профессионального, ни публичного признания в сменявшие друг друга бурные годы как Веймарской республики, так и нацистского режима, и сталинизма. Пауль Фриц Макс Яр родился в семье страхового агента 18 января 1985 г. С 1913 г. и до конца жизни он жил в одной и той же квартире в Галле. В 1914–1921 гг. Яр изучал в университете Галле экономику, музыку, историю и протестантскую теологию. В 1921 г. был рукоположен протестантским пастором и в последующие годы преподавал в разных школах в Галле, служил викарием и помощником пастора, а с 1932 г. стал пастором в одной из церквей близ Галле. В том же году Яр женился на Берте Элизе Нейхольц, которая скончалась в 1947 г., а до этого долгие годы была привязана к инвалидной коляске.

Сам Ф. Яр тоже не отличался крепким здоровьем. Во время Первой мировой войны он, проучившись всего один семестр в Галльском университете, в мае 1915 г. добровольно пошел на воинскую службу, однако уже в августе того же года был уволен по болезни. Пробыв пастором совсем недолго, уже в начале 1933 г., вскоре после прихода к власти Гитлера, он оставил этот пост. Последние годы Яр жил в крайней нищете. Ради приработка к скудной пенсии ему приходилось давать уроки игры на виолончели. Вот красноречивый отрывок из его письма от 23 февраля 1946 г., адресованного ректору Галльского университета профессору Д. Эйссфельдту:

«Мне 51 год. Моя пенсия теперь составляет 84 марки. На эти деньги я живу вместе со своей больной женой, у которой с 7 лет парализованы обе ноги. Понятно, что наша жизнь протекает в совершенной нищете, в скудных и жалких условиях. Если вскорости я не получу помощи, то мы вместе с женой будем обречены на гибель. Этой помощью была бы подходящая дополнительная работа для меня, которая вместе с моей пенсией позволила бы нам с женой вести вполне приемлемую жизнь. Не могли ли бы Вы помочь мне найти такую работу? Умоляю Вас от всего сердца!..

Также сообщаю Вам, что я не вступал в НСДАП[208] и что мое здоровье, без всяких сомнений, позволяет мне работать. Еще раз умоляю Вас от всего сердца и со всей настоятельностью: пожалуйста, помогите мне, ведь хотя я и несчастен, но отнюдь не недостоин или неумел»[209].

Неизвестно, было ли это письмо отправлено адресату, но, во всяком случае, до конца своих дней Яр жил в нищете и вынужден был подрабатывать уроками музыки. Он умер 1 октября 1953 г.

* * *

Весьма интересна история переоткрытия биоэтической концепции Ф. Яра. Вот как об этом рассказывают уже упоминавшиеся хорватские авторы[210]. В 1997 г. на конференции, проходившей в университете немецкого города Тюбингена, выступал с докладом профессор Рольф Лётер, философ из Берлинского университета им. Гумбольдта. В своем докладе он в первый раз упомянул имя Фрица Яра как создателя слова «био-этика» в 1927 г. По словам Лётера, когда он впервые услышал это слово где-то в 90-е годы, оно показалось ему знакомым. Поэтому он начал рыться в оставшихся ему от деда и лежавших на чердаке пачках журнала «Космос». Именно там он и нашел номер этого журнала со статьей Яра, которая называлась «Био-Этика»[211].

Конференция в Тюбингене была организована Евой-Марией Энгельс, философом из Германии. Именно она способствовала распространению информации об открытии Лётера. В 1999 г. в статье «Биоэтика», опубликованной в теологическом лексиконе Метцлера, она отметила значимость идей Яра для различных разделов биоэтики.

После того как творческое наследие Ф. Яра стало объектом повышенного интереса, была обнаружена и его более ранняя публикация, в которой он использовал термин «биоэтика» (у самого Яра было другое написание этого термина, через дефис – «био-этика»), – это статья «Науки о жизни и преподавание этики» (декабрь 1926 г.). Она имела характерный подзаголовок: «Старое знание в новых одеждах»[212] и была опубликована в журнале «Средняя школа».

Биоэтические идеи Ф. Яра развивались под сильным влиянием происходившего в тот период бурного прогресса науки, особенно биологических дисциплин, таких, как физиология, а также экспериментальной психологии. Е.-М. Энгельс особо отмечает влияние на Яра идей Ч. Дарвина[213], прежде всего – идеи о том, что человек по своему положению в мире ближе к животным, чем к богам. А вот что писал в этой связи сам Яр:

«Философия, которая прежде выдвигала перед естествознанием руководящие идеи, теперь сама вынуждена выстраивать свои системы, опираясь на те или иные результаты естественных наук, и когда Ницше рассматривал человека как очень несовершенную переходную стадию в процессе развития, как “канат, протянутый между животным и сверхчеловеком”, то это было лишь поэтически-философским выражением озарений Дарвина»[214].

Контекст наук о жизни Яр выстраивает и в статье из журнала «Средняя школа», которую он начинает с рассуждения о том, что современная биология не ограничивается ботаникой и зоологией, но связана также и с антропологией. В качестве одного из примеров практической значимости этой связи для медицины он упоминает эксперименты австрийского физиолога Э. Штейнаха по трансплантации человеку половых желез приматов[215].

Яр апеллирует к развитию современной ему науки, не проявляя при этом какого-либо трепета по отношению к границам между отдельными дисциплинами. В этот период особенно бурно развивались биологические науки, а также психология. Современная психология, продолжает он, больше не имеет дело только с человеком. Так, сравнительные анатомические исследования приводят к поучительным сопоставлениям души человека и животного. Более того, закладываются даже начала психологии растений. В этой связи Яр отмечает работы немецкого философа и психолога Густава Фехнера[216], австро-венгерского ботаника, микробиолога и философа Рауля Генриха Франсе[217] и автора работы о разуме растений Ад. Вагнера[218]. Благодаря им, продолжает Яр, современная психология стала исследовать все живые существа, так что Р. Эйслер[219] начал говорить о био-психологии, стремясь исследовать «психические факты как биологические факторы»[220]. Как мы видим, речь при этом шла не просто о взаимодействии психического и биологического, но и о том, что роль психического первична, биологическое же выступает лишь в качестве факторов, находящихся под влиянием психического.

Эйслер, в частности, писал:

«Если мы хотим утверждать единство естественной причинности также и в области органической материи, мы должны добавить к биофизике и биохимии (но не вместо них) также и биопсихологию и признать, что психические движения более низкой или более высокой формы, простые или усложненные волевые акты, тенденции к защите органического единства и побуждения и стремления… являются средствами для достижения наивысшей цели – направления или видоизменения, прямого либо косвенного, действий жизни… Вместо того, чтобы представлять волю как продукт механических рефлексов, лучше понимать рефлексы как остаточные явления, порождаемые волевыми процессами»[221].

Мысль об отсутствии жесткой грани между животным и человеком Яр проводит и в начале статьи «Био-этика»: «Сегодня уже невозможно поддерживать то резкое разделение между животным и человеком, которое господствовало со времен начала нашей европейской культуры до конца XVIII века. Вплоть до Французской революции европейцы всей душой стремились к объединению религиозного, философского и научного познания мира, но теперь под давлением полученного знания нам приходится отказываться от такого объединения»[222].

Следующим шагом после биопсихологии, согласно Яру, должна стать био-этика, которую он понимает как «принятие этической ответственности по отношению не только к людям, но и ко всем живым существам»[223]. Один из истоков таким образом истолкованной био-этики он усматривает в работах Ф. Шлейермахера, который считал неэтичным разрушение жизни и всего того, что имеет структуру, без разумной цели. А еще раньше него И.Г. Гердер настаивал на том, что люди должны пытаться поставить себя на место других творений: это позволит им проникнуться глубоким сочувствием к каждому из таких творений. Яр ссылается и на философа К.Кр. Ф. Краузе (1781–1832), требовавшего уважать каждое живое существо как таковое и не разрушать его без цели. Согласно Краузе[224], растения и животные, как и люди, наделены равными, но не идентичными правами, которые необходимы каждому для того, чтобы выполнить свое предназначение.

Яр полагает, что по отношению к животным такое этическое обязательство уже стало самоочевидным, по крайней мере в том смысле, что их не следует подвергать напрасным мучениям. В этом отношении особенно показательным он считает пример Франциска Ассизского, который стал образцом любовного отношения к животным. Что касается растений, то для многих людей было бы трудно говорить об этических обязательствах по отношению к ним. Впрочем, Яр находит поддержку у апостола Павла: «…Тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне»[225].

Далее в этой статье Яр предлагает своеобразную градацию этических обязательств по отношению к живым организмам. «Требования в отношении животных, – пишет он, – значительно менее сложны как в количественном отношении, так и в содержании, – чем требования в отношении людей. Это еще более справедливо применительно к растениям, так что этические обязательства в отношении растений, которые (если не вообще, то, по крайней мере, в практическом смысле) меньше, чем требования в отношении животных, являются и менее трудными для их выполнения»[226].

В этом практическом смысле этика выражается в сочувствии, которое предостерегает, например, от того, чтобы во время прогулки размахивать тростью направо и налево, сбивая верхушки растений, или от того, чтобы сначала срывать цветы с тем, чтобы вскорости без всякого сожаления их выбрасывать. В своих действиях, заключает Яр, мы должны руководствоваться тем, что он называет био-этическим императивом: «Уважай каждое живое существо исходя из того, что оно является целью само по себе, и по возможности относись к нему соответствующим образом!»[227]

В основном своем содержании статья «Науки о жизни и преподавание этики», хотя она и была опубликована в журнале «Средняя школа», никак не касается проблем школьного образования. Лишь в ее названии да в последнем абзаце Яр обращается к этой теме: складывается впечатление, что название и этот абзац служат лишь чем-то вроде формальной привязки для публикации статьи именно в этом журнале. Но это не совсем так, поскольку в этом абзаце Яр высказывает два важных соображения.

Во-первых, он полагает, что преподавание естественнонаучных дисциплин на основе биоэтического императива позволит превратить и эти дисциплины, наряду с гуманитарными, в средство формирования личности. В частности, это позволит своевременно привлечь внимание учащихся к проблемам охраны природы. Во-вторых, отмечает Яр, охрана природы важна не только с эстетической точки зрения, т. е. во имя присущей ей красоты, но и с точки зрения налагаемых в этой связи на человека обязательств морального характера.

* * *

Таким образом, Яр переосмысливает кантовский категорический императив, выводя область его приложения за рамки взаимодействий между людьми, в сферу отношений человека к животным и растениям. Свой вариант императива, как мы видели, Ф. Яр именует био-этическим. Сравнивая два этих императива, Х.-М. Сасс отмечает, что если для императива Канта «характерна роскошь одной лишь формальности», то императив Яра очень богат по своему содержанию[228].

По словам Сасса, «моральный императив Канта был категорическим и только формальным. Биоэтический императив Яра условный и ситуативно ограниченный, в той мере, в какой Яр признаёт различия в силе обязательств и сострадания по отношению к собратьям-людям, с одной стороны, и нечеловеческим формам жизни, с другой: его императив призывает рассматривать последние как “по мере возможности, цели сами по себе”. Эта оговорка “по мере возможности” и является условием, ограничивающим сферы применимости императива Яра. Объединяет же Яра и Канта признание того, что этика и биоэтика категоричны, в том смысле, что обе они не зависят от взаимности. Для Канта моральный императив безусловен безотносительно к тому, отвечают ли собратья-люди взаимностью. По Яру, мы не можем ожидать взаимности от нечеловеческих форм жизни, а, к несчастью, подчас и от людей. И для Канта, и для Яра именно человеческое достоинство, выражающееся в достоинстве личного сознания, требует морального действия и отношения, в плане как сострадания, так и связывания этики с экспертизой»[229].

Богатство содержания биоэтического императива Яра Сасс видит в том, что этот императив предполагает сочувствие, любовь и солидарность со всеми формами жизни, в то время как золотое правило нравственности, а также и категорический императив Канта, говорят лишь о взаимности и носят формальный характер. Обе эти максимы, согласно Яру, являются формальными, потому что ничего не говорят о мотивах наших действий, так что мотивом благого действия может оказаться «даже грубый эгоизм, то есть взаимный контракт: не делай ничего мне, и я не сделаю ничего тебе»[230].

В целом, как нетрудно убедиться, яровское понимание биоэтики гораздо ближе к поттеровскому, чем к тому, которое было предложено Хеллегерсом. Действительно, в своих размышлениях Яр совсем не касается этических проблем медицины и здравоохранения, его интересы сосредоточены на этике отношения человека к животным и растениям.

Интересна в этом смысле его интерпретация заповеди «не убий». Яр отмечает, что «термин “убийство” всегда обозначает убийство чего-то живого. Однако живыми существами являются не только люди, но также животные и растения. Поскольку пятая заповедь не содержит в явном виде запрета на убийство исключительно людей, не было ли логичным ее применение также к животным и растениям?»[231].

К сожалению, в 1934 г., когда Яр переосмысливал эту заповедь, он никак не мог знать о работе Льва Толстого «Путь жизни», которая была написана в 1910 г., но впервые опубликована лишь в 1956 г. Толстой писал: «Не убий относится не к человеку только, но и ко всему живому. Заповедь эта была записана в сердце человека прежде, чем она была записана на скрижалях»[232].

Такая трактовка моральных обязательств по отношению к животным, согласно Яру, диктуется отнюдь не утилитаристскими соображениями, то есть не тем, что они полезны и необходимы для существования человека. Далее он замечает: «Потенциальная осуществимость таких моральных обязанностей по отношению ко всем живым существам может показаться утопией. Но мы не можем игнорировать того, что моральные обязательства по отношению к живому существу связаны с его “потребностями” (по Гердеру) либо “предназначением” (по Краузе). Но у животного потребностей намного меньше, а их содержание менее сложно, чем у людей»[233].

Еще меньше потребности у растений, так что и удовлетворить их легче. «Необходимо, – продолжает Яр, – принимать во внимание и принцип борьбы за существование, который ограничивает наши моральные обязательства даже к людям, не говоря уж о животных и тем более растениях. Но и при этих ограничениях остается достаточно много пространства для биоэтических действий»[234].

Здесь, как мы видим, Ф. Яр вводит понятие «биоэтического действия», под которым он понимает действие, осуществляемое в соответствии с биоэтическим императивом. Думается, это понятие вполне применимо и безотносительно к яровскому императиву. Оно может быть полезно в тех случаях, когда требуется обратить внимание на то, что действие, о котором идет речь, было произведено на основе его предварительного осмысления с использованием концептуальных средств, наработанных в биоэтике. Следует только иметь в виду, что охарактеризовать то или иное действие как биоэтическое – это еще не значит поддержать его. Ведь биоэтический дискурс никоим образом не перекрывает возможности для существования множества различающихся по своим ценностным и культурным основаниям позиций.

Хотелось бы обратить внимание еще на один момент. В ряде своих статей Яр говорит о том, что идеи защиты животных, а в значительно меньшей мере – также и растений, получают все большее распространение и признание. В качестве одного из показателей этой тенденции он ссылается на появление в уголовных кодексах культурных стран статей о защите животных. Ближайшим примером при этом оказывается «новый закон о защите животных, принятый германским рейхом»[235]. Действительно, такой закон был принят в нацистской Германии 24 ноября 1933 г. Вообще, как свидетельствует статья Википедии «Animal welfare in Nazi Germany», лидеры нацистского режима, включая Гитлера, Гиммлера и особенно Геринга, были страстными защитниками животных. Геринг, будучи премьер-министром Пруссии, в августе 1933 г. провел закон о полном запрете вивисекции – первый в мире. При этом нарушителям закона он грозил не меньше чем заключением в концентрационные лагеря. Статья из Википедии воспроизводит карикатуру, опубликованную в немецком сатирическом журнале «Kladderadatsch» (Трах-тарарах), на которой животные отвечают Герингу нацистским приветствием[236]. Парадоксальным образом принятие самых решительных мер по защите животных может сочетаться с полным пренебрежением к страданиям и жизням людей, в том числе тех, кого нацисты использовали в жестоких и зачастую смертельных экспериментах.

* * *

Бросается в глаза то обстоятельство, что развиваемые Яром биоэтические соображения во многом близки к установкам этики благоговения перед жизнью, которую на несколько лет раньше начал развивать другой немецкий протестантский теолог – Альберт Швейцер. К сожалению, Ф. Яр, судя по отсутствию упоминаний имени и работ А. Швейцера, не был знаком с его работами[237].

Вообще же судьба биоэтики Яра удивительным образом напоминает судьбу открытия Г. Менделя – в обоих случаях должны были пройти десятилетия, прежде чем новая идея получила признание.

Правда, авторство законов Менделя никогда не отрицалось, между тем как появление биоэтики на протяжении нескольких десятилетий связывалось с именами Поттера и Хеллегерса.

Законы Менделя, первая публикация о которых увидела свет в 1866 г., были, как известно, переоткрыты в начале ХХ в. одновременно немецким ботаником К.Э. Корренсом, австрийским генетиком Э. Чермаком и голландским ботаником Х. де Фризом. Если же говорить о биоэтике Ф. Яра, то ее, как мы уже отмечали, вернули из небытия Р. Лётер и Е.-М. Энгельс. В этом случае, правда, временной разрыв между первым появлением термина «биоэтика» и его вторым рождением оказался больше примерно на десятилетие[238].

14. Этика жизни в России: путь к глобальной биоэтике?[239]

Памяти моего друга Александра Огурцова

8 мая 2014 года на семьдесят восьмом году жизни скончался замечательный российский философ Александр Огурцов. Он был исключительно продуктивен как исследователь: список его публикаций включает сотни книг и статей по исключительно широкому кругу проблем во многих областях науки. Среди своих российских коллег Александр получил признание как энциклопедически образованный человек, который обладал редким даром извлекать из своего богатого запаса знаний именно те данные, факты и имена, которые наиболее соответствовали рассматриваемой проблеме.

Одной из главных черт его творческой личности был подчеркнутый интерес к вновь возникающим темам и областям исследования. Поэтому для меня не стало неожиданностью, когда в конце восьмидесятых Александр оказался среди тех, кто начал заниматься в СССР/России проблемами биоэтики. В 1989 году Александр вместе с группой коллег получил возможность посетить ведущие центры по биоэтике в США, включая Гастингс-Центр и Институт этики им. Кеннеди в Джорджтаунском университете. Там А. Огурцов впервые (и из первых рук) получил представление о биоэтических проблемах. Через несколько лет он организовал и провел круглый стол по биоэтике для ведущего российского философского журнала «Вопросы философии»[240]. Публикация этой дискуссии стала первым шагом в знакомстве широкой публики в России с биоэтической повесткой.

Его постоянное участие в исследованиях по истории науки и философии привело его к поиску истоков идей и концепций, которые можно было бы считать предвестниками биоэтики. В частности, Огурцов изучал некоторые достаточно оригинальные направления русской мысли конца XIX – начала ХХ вв., которые были связаны с «этикой жизни». Таким образом, по сути, он изучал приблизительно тот же период времени, который рассматривал и Фриц Яр, когда развивал свою концепцию биоэтики. В статьях Яра, посвящённых биоэтике[241], мы можем найти отсылки преимущественно к немецким источникам. Яр упоминал многих авторов, философов, биологов и т. д., которые рассуждали о необходимости защищать жизнь животных и растений.

Сходным образом, А. Огурцов обсуждал идеи русских философов об этике применительно к живому миру в целом. В статье «Этика жизни или биоэтика: аксиологические альтернативы» он сравнивал, с одной стороны, биоэтику как она понималась прежде всего в США, как исследование этических проблем, которые ставит медицинская практика и новые биомедицинские технологии, и с другой стороны – более широкое понимание биоэтики, восходящее к Ван Ренселлару Поттеру. «Прежде всего, – писал он в статье, – биоэтику пытаются отождествить с биомедицинской этикой, ограничив ее содержание этическими проблемами отношений «врач-пациент». Существует и более широкое понимание биоэтики, включающее в себя ряд аксиологических проблем профессиональной деятельности, смежной с врачебной, ряд социальных проблем, связанных с системами здравоохранения и, наконец, проблем, выражающих отношение человека к животным и растениям. Тем самым биоэтика включает в себя этические регулятивы отношения к животным и тот круг проблем, который ранее относился к экологической этике. Кроме того, термин «биоэтика» указывает на то, что она ориентируется на исследования живых существ независимо от того, находят ли они свое применение в терапии или нет»[242]. Огурцов принимает это широкое понимание биоэтики; более того, он утверждает, что нечто сходное может быть распространено на русскую этическую мысль в целом, которую «можно назвать этикой жизни. Для нее характерно прежде всего осознание самоценности жизни, нравственное освящение жизни как фундаментальной ценности»[243].

Александр различал два направления в русской мысли по этому вопросу. Одно из них основывается главным образом на предпосылках, заимствованных из религиозных и философских источников, а другое движимо достижениями естественных наук. Разумеется, каждое из них включает в себя множество мыслителей с совершенно разными взглядами. Некоторые из них основывали свои идеи на идеях Русской Православной Церкви, но впоследствии пришли к совсем иным взглядам: философы Владимир Соловьёв (1853–1900), который разработал космистскую этику всеединства (соборности), христианский экзистенциалист Николай Бердяев (1874–1948), Николай Фёдоров (1829–1903), который выдвинул проект воскрешения умерших («отцов») и победы над смертью, христианский социалист прот. Сергий Булгаков (1871–1944).

В. Соловьёв, обсуждая отношение человека к природе, писал: «Цель труда по отношению к материальной природе не есть пользование ею для добывания вещей и денег, а совершенствование ее самой – оживление в ней мертвого, одухотворение вещественного… В общей жизни человечества борьба с внешнею, земною природой и покорение ее есть только необходимый переход, а не окончательная норма деятельности: нормальная деятельность здесь есть культивирование земли, ухаживание за нею ввиду ее будущего обновления и возрождения»[244]. На мой взгляд, эти слова достаточно живо выражают те же интуиции, которые можно обнаружить в биоэтических статьях Ф. Яра.

Другой линией русской философской мысли, которую обсуждает Огурцов, была так называемая «жизненная этика», которая близка к буддизму. Она была представлена прежде всего живописцем, писателем, археологом и философом Николаем Рерихом (1874–1947). «Согласно Рериху, наша планета вступила в эпоху Огня, в которой возрастает роль психических и космических энергий. Овладение психической энергией предполагает нравественное преобразование природы. Сердце – средоточие психической энергии, которая является частью общей, космической, энергии. Необходимо объединить сердца и, соответственно, психические энергии в «хоровод согласия». Поэтому духовное преображение человека совершается не в одиночестве, а в общине, в сотрудничестве с космической иерархией»[245]. Таким образом, согласно А. Огурцову, этика Н. Рериха была «этикой взаимной солидарности, милосердия и справедливости, основанной на религиозных и философских ценностях буддизма»[246].

Интересно, что отец-основатель космонавтики Константин Циолковский (1857–1935) «также связывал свою «космическую этику» с буддизмом… Он разработал философию панпсихизма, которая исходит из идеи одушевленности Вселенной, допущения бессмертия духовных атомов, блуждающих в мире и переселяющихся в разные организмы»[247]. Согласно Огурцову, «Циолковский рассматривает этику как путь преодоления смерти и человеческих страданий, как путь одухотворения природы. Ведущим принципом этики является требование, чтобы «все живое благоденствовало», ведь «жизнь непрерывна, смерти нет»[248]. Как можно видеть, как и в случае Ф. Яра, развитие идей «этики жизни» в России также получило некоторый импульс из восточных религиозных и философских источников.

* * *

Огурцов обсуждает также еще одно направление в русской «этике жизни», которое он назвал «натуралистическим», имея в виду его ориентацию на естественные науки, и прежде всего – на биологию. Все эти концепции объединяло то, что они «осмысляли жизнь как природно-исторический феномен и обосновывали этику из идеи борьбы со смертью»[249].

Российский физик и математик Николай Умов (1846–1915) был одним из наиболее интересных представителей этого направления. Умов настаивал на том, «что жизнь специфична по своей организации, и для ее постижения недостаточно физикалистских понятий и методов»[250]. Специфика жизни состоит в ее постоянной борьбе с энтропией, «с тем, что Умов называет «нестройностью».

Этот термин по своей сути тождествен тому, что в современной физике называют хаосом, неорганизованностью, беспорядком»[251]. Как писал Умов, «нестройность есть то вероятное состояние, к которому стремится неорганизованная природа. Напротив, стройность движений есть основа организованной материи… Картину превращения нестройности в стройность представляет и историческая жизнь человеческого общества… Прирожденные нам стройности заключают уже в себе элементы этики. Нравственные принципы не могли бы руководить поведением существ, природа которых была бы образована из нестройностей»[252].

Умов критиковал неокантианское ограничение этики «анализом нравственного поступка личности и нравственных отношений между людьми, разрыва между теоретическим и практическим разумом. Умов проводит мысль о том, что этика должна основываться на осмыслении специфичности жизни, что этика неразрывно связана с естествознанием… Сохраняя ориентацию на науку, на естествознание (высоко оценивая, в частности, значение теории эволюции Дарвина), Умов настаивает на том, что основная цель этики – в стремлении устранить бедствия человеческой жизни с помощью деятельного вмешательства в жизнь природы, в превращении хаотических сил природы в организованные, «стройные». Он выдвигает новую заповедь новой этики: «Твори и созидай на основе научного знания»[253]. Этические идеалы не противопоставляются жизни, подобно тому, как это делали неокантианцы, противопоставляя сферу должного сфере сущего. Наоборот, они должны быть выведены из жизни, из первичных форм стройностей, существующих в органической жизни и развивающихся до высшей формы – этических идеалов добра и любви»[254]. «Величественная задача гения человечества – охранение, утверждение жизни на земле»[255].

Стоит отметить несколько сходств, а также и различий между подходами Н. Умова и Ф. Яра. Оба стремились обосновать более широкое понимание этики, чем считалось принятым; оба были настроены включить жизнь в целом, а не только человеческую жизнь, в сферу компетенции этики. Что же касается различий между этими авторами, мы можем обратить внимание на противоположные направления их рассуждений: Умов начал с жизни как наиболее общего этического понятия, в то время как Яр отталкивался от этики, понимаемой как область межличностных, межчеловеческих отношений, и расширил ее до более общей, если угодно, более глобальной, путем включения в нее отношений человека ко всей сфере животных и растительных организмов.

* * *

Еще один хорошо известный представитель «натуралистического» направления в «этике жизни», идеи которого обсуждает Огурцов – русский философ, анархист, географ, биолог, историк природы, который стал одним из наиболее активных сторонников дарвинизма в России, князь Пётр Кропоткин (1842–1921). Я укажу некоторые важные элементы его этической концепции. Подобно многим российским мыслителям, пытавшимся выработать разные версии этики жизни, и подобно Ф. Яру[256], Кропоткин находился под сильным влиянием Ч. Дарвина. Для Яра наиболее важным элементов дарвиновского учения было родство людей с животными и растениями. Кропоткин относился к Дарвину серьезнее: он описывал и обсуждал взаимоотношения не только между людьми и другими видами, но и между различными не-человеческими видами, а также выводил из этих взаимоотношений основания этики. Он развил этику альтруизма, которая должна была основываться на естествознании, и прежде всего – на теории эволюции Дарвина.

Я хотел бы обратить внимание, что дарвиновская концепция происхождения видов путем естественного отбора не только оказала глубокое влияние на научное понимание жизни, но и была источником, или опорой, для разных версий натуралистической этики. Весьма интересная черта этих интеллектуальных процессов состоит в том, что бросаются в глаза межкультурные различия в принятии и распространении этих вариантов натуралистической этики. Прежде всего, интересно, что распространение дарвинизма в России часто было связано с резким отторжением идей «борьбы за существование» и «выживания наиболее приспособленного».

Наиболее характерный пример такого отторжения можно найти в концепции эволюции Кропоткина. Согласно Кропоткину, эволюция происходит не столько посредством борьбы за существование, сколько через взаимную помощь: он признавал борьбу за существование только в форме исключительно тяжелой «борьбы за существование, которую большинству животных видов приходится вести здесь против безжалостной природы»[257]. Однако взгляды Кропоткина представляли собой лишь одно из множества выражений тех же идей, которые были широко распространены среди русских зоологов, ботаников и биологов в целом, а также и среди широкой публики. Многие русские биологи были яростными оппонентами идеи преобладания этоса борьбы, и в то же время поддерживали идеи гармонии во взаимоотношениях между не только биологическими организмами, но прежде всего между людьми[258].

В своей работе «Взаимная помощь как фактор эволюции» (1902) Кропоткин сам ссылался на «очень известного русского зоолога, бывшего декана Петербургского университета, профессора К.Ф. Кесслера». Как писал Кропоткин, прочитав лекцию Кесслера, он «увидал, что она проливает новый свет на весь этот вопрос. По мнению Кесслера, помимо закона Взаимной Борьбы, в природе существует еще закон «Взаимной Помощи», который для успешности борьбы за жизнь, и в особенности для прогрессивной эволюции видов, играет гораздо более важную роль, чем закон Взаимной Борьбы»[259]. Взгляды Карла Кесслера (1815–1881) были впервые представлены в лекции «О законе взаимопомощи», прочитанной на съезде русских естествоиспытателей в январе 1880 года. Кропоткин упоминает также и других русских зоологов, которые собрали множество свидетельств взаимной помощи в отношениях между видами, в особенности между птицами.

Некоторые аргументы Кропоткина относятся к особенностям российской живой природы, в особенности в наиболее отдаленных и суровых частях России – таких, как Восточная Сибирь и Забайкалье, где наблюдатель может по-настоящему уловить важность взаимопомощи и социальных инстинктов (общительности) для борьбы за выживание в таких природных условиях. Этот аргумент Кропоткин использовал для того, чтобы обосновать не только собственные взгляды на предмет, но и заключения, к которым приходили многие русские зоологи. Соревнование и межвидовая борьба могут быть более подходящими для условий изобилия, в то время как кооперация и взаимная помощь необходимы в менее благоприятных условиях, характерных для многих частей России. Эти соображения интерпретировались как доказательства (эволюционного) превосходства взаимной помощи.

Другая линия аргументации в работах Кропоткина относится к пониманию межвидовых отношений у животных как модели для объяснения отношений между людьми. Эти соображения исключительно важны не только вообще для натуралистической этики, которая набрала популярность после Дарвина, но и для особой ее версии, которую развивал сам Кропоткин. В то же время, в других случаях аргументы, которые были заимствованы из описания социальных взаимоотношений между людьми, использовались как возможный способ построения объяснений эволюции у животных. К примеру, ссылаясь на исследование французского философа и социолога А. Эспинаса, Кропоткин замечает: «Эспинас обратил внимание на такие общества животных (муравьев и пчел), которые основаны на физиологическом различии строения в различных членах того же вида и физиологическом разделении между ними труда; и хотя его работа дает превосходные указания во всевозможных направлениях, она все-таки была написана в такое время, когда развитие человеческих обществ не могло быть рассматриваемо так, как мы можем сделать это теперь, благодаря накопившемуся с тех пор запасу знаний»[260]. В этом наблюдении мы можем видеть, как Кропоткин на самом деле воспринимает прогресс в науке о человеческом обществе (и даже понятий из неё) как необходимое условие для понимания и объяснения феноменов животного поведения.

Другой ключевой аспект аргументации Кропоткина состоит в том, что он различает два подхода к исследованию живой природы: «Едва только мы начинаем изучать животных – не в одних лишь лабораториях и музеях, но также и в лесу, в лугах, в степях и в горных странах, – как тотчас же мы замечаем…»[261]. Кропоткин проводит здесь четкое различие между двумя позициями – позицией исследователя, который получает знание с помощью экспериментов в лаборатории, и, следовательно, вмешивается в природу, и позицией натуралиста (или историка природы), который проводит свое время в экспедициях и обретает знание через «чистое», не вмешивающееся наблюдение природы. Очевидно, Кропоткин предпочитает именно вторую позицию. Та же ценность проявляется, когда Кропоткин обращается к авторитету выдающегося натуралиста Гёте: «Важность фактора Взаимной Помощи, «если только его общность может быть доказана», – не ускользнула от внимания Гёте, в котором так ярко проявился гений естествоиспытателя. Когда Эккерман рассказал однажды Гёте, – это было в 1827 году, – что два маленьких птенчика королька, убежавшие от него, после того, как он подстрелил их мать, были найдены им на следующий день в гнезде реполовов, которые кормили птенчиков-корольков наравне со своими собственными, Гёте был очень взволнован этим сообщением. Он видел в нем подтверждение своих пантеистических взглядов на природу и сказал: «Если бы оказалось справедливым, что подобное кормление чужаков присуще всей природе, как нечто, имеющее характер общего закона, – тогда многие загадки были бы разрешены». Он возвратился к этому вопросу на следующий день и упрашивал Эккермана (он, как известно, был зоолог) заняться специальным изучением этого вопроса, прибавляя, что Эккерман, несомненно, сможет таким образом приобрести «драгоценные неоцененные результаты»[262].

Строго говоря, рассуждение Кропоткина в данном случае некорректно, поскольку наблюдение Гёте касается помощи не индивиду того же вида, а чужаку. Тем не менее, этот пример дорог Кропоткину, поскольку он демонстрирует «естественность» такого благородного и, можно сказать, этического поведения в животном мире.

* * *

Представив некоторые концепции «этики жизни», разработанные российскими мыслителями второй половины XIX – начала ХХ вв., я хотел бы привлечь внимание к тому, что слово «биоэтика» имеет греческое происхождение, и в английском будет звучать именно как «этика жизни». Этот факт можно интерпретировать в том смысле, что русские философы и ученые предложили целый ряд разных перспективных подходов к глобальной и интегративной биоэтике.

В работах Фрица Яра я обнаружил лишь одну ссылку на русского автора. В опубликованной в 1928 году работе Яр писал: «слова Льва Толстого: «от убийства животного до убийства человека – один шаг», возможно, слишком сильны; однако его позиция выражает в себе подход и взгляд Канта»[263].

К сожалению, ни в 1928, ни в 1934 году, когда Ф. Яр пытался переосмыслить пятую заповедь[264], он не мог знать другого изречения Толстого, которое тот сделал в 1910 году в работе «Путь жизни», опубликованной лишь в 1956 году. Толстой писал: «Не убий относится не к человеку только, но и ко всему живому. Заповедь эта была записана в сердце человека прежде, чем она была записана на скрижалях»[265]. Кажется, разница между узким и широким пониманием биоэтики похожа на разницу между более традиционным пониманием заповеди «не убий!» и более широким пониманием, предложенным Л. Толстым и Ф. Яром.

15. Смерть в эпоху высоких технологий[266]

В мире, в котором мы живем, едва ли есть что-то более близкое нам, чем собственная смерть, – ведь до сих пор, несмотря на все усилия, никому из живших не удалось уйти от встречи с ней, притом встречи, которая длится вечность. Конечно, человек придумывает и применяет множество самых разнообразных психотехник, призванных вытеснить из сознания, как можно дальше отогнать от себя мысль о ее неизбежности. Одна из таких техник была выражена в блестящем афоризме Эпикура, учившего, что «смерть не имеет к нам никакого отношения, ибо когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет». Казалось бы, такое истолкование смерти позволяет отодвинуть ее в безмерную даль. Немного задумавшись, однако, мы поймем: притягательность этой жизнеутверждающей формулы во многом обусловлена тем, что мы воспринимаем ее на фоне уже имеющегося у нас горького понимания собственной бренности.

Как и всякий живой организм, человек смертен. Отличает же его ото всех других живых существ то, что он осознает эту свою смертность. Вовсе не лишена смысла та точка зрения, согласно которой именно осознание конечности своей жизни и является главной гранью, отделяющей человека от животных. Такое осознание было присуще людям во все времена и всюду, где бы они ни жили, так что его можно считать универсальной характеристикой человеческого способа существования в мире. Эта универсальность, впрочем, проявляется через удивительное многообразие вырабатываемых культурой ритуалов и норм, посредством которых люди переживают и осмысливают смерть, будь то кончина кого-то из близких или же перспектива собственного ухода из жизни. Далеко не случайно культурологи рассматривают отношение к смерти как одну из определяющих характеристик любой культуры.

Культура, в частности, нормирует то, в какой мере и каким образом врач сопровождает уход человека из жизни. В нашей современной культуре едва ли не хрестоматийной представляется роль врача, который самоотверженно борется за жизнь своего пациента, до последнего дыхания находясь у изголовья его постели и вселяя в него надежду. Вполне естественным продолжением этой роли выглядит и то, что именно врач оказывается первым, кто констатирует поражение в этой борьбе, то есть факт наступления смерти. И лишь после того как врач подготовит и подпишет свидетельство о смерти, этот факт станет не только биологическим, но и юридическим. Врач, таким образом, выступает как обязательный посредник между человеком и его смертью.

Если же врач не признает за своей профессией эти роли и обязанности, то он будет, скорее всего, выглядеть в наших глазах нарушителем своего врачебного долга, или, как нередко говорят, отступником от клятвы Гиппократа. А между тем, парадоксальным образом именно такой врач и будет действовать в соответствии с предписаниями Гиппократа.

Дело в том, что наделение врачей такими функциями, как борьба за спасение жизни умирающего пациента и определение момента его смерти, – явление по историческим масштабам совсем недавнее, относящееся примерно к середине XIX столетия. И связано оно было с тем процессом, который историки медицины и историки культуры называют медикализацией смерти.

Толчком к нему послужили панические настроения, продолжавшиеся в разных странах, особенно во Франции и в Германии, на протяжении двух предшествующих столетий. «…И в искусстве, и в литературе, и в медицине XVII–XVIII вв., – отмечает в этой связи французский историк культуры Филипп Арьес, – царили неуверенность и двусмысленность в отношении жизни, смерти и их пределов. Постоянно присутствующей стала сама тема живого трупа, мертвеца, который на самом деле жив…Впоследствии эта тема захватила и повседневную жизнь, так что, как пишет в 1876 г. в “Энциклопедическом словаре медицинских наук” Амедей Дешамбр, умами овладела “всеобщая паника” – страх быть похороненным заживо, очнуться от долгого сна на дне могилы»[267]. Далее Арьес пересказывает множество приводивших в ужас людей того времени историй о похороненных заживо. Немало новелл с такого рода сюжетами принадлежит, в частности, перу Эдгара По.

Дело доходило до того, что, например, во Франции люди стали оговаривать в своих завещаниях проведение после смерти таких тестов, как надрезы на конечностях и т. п., чтобы удостовериться в действительной кончине, либо обязательность определенного временного интервала – примерно одних-двух суток – между смертью и похоронами. Другие заказывали себе гробы, оборудованные сигнальными колокольчиками или флажками, переговорными трубами и даже устройствами автоматической эвакуации!

В те времена от врача вовсе не требовалось находиться у постели больного вплоть до его смерти. Напротив, врач, убедившись, что пациент безнадежен, считал свою миссию законченной. Умиравший чаще имел дело со священником, который и констатировал смерть. Более того, даже когда государственные власти в стремлении совладать с паникой попытались узаконить медицинское освидетельствование смерти, им пришлось преодолевать сопротивление медиков. Арьес цитирует в этой связи статью «Погребение» из вышедшего в Париже в 1818 г. «Словаря медицинских наук в 60 томах» и приводит следующее красноречивое высказывание: «врачей редко зовут констатировать смерть, эта важная забота отдана наемным людям или тем, кто совершенно чужд знанию физического человека. Врач, который не может спасти больного, избегает находиться при нем после того, как тот издаст последний вздох, и все практикующие врачи, кажется, прониклись этой аксиомой одного великого философа: не подобает врачу навещать мертвеца»[268].

Вполне вероятно, что под «великим философом» здесь понимается не кто иной, как Гиппократ, учивший, что «к тем, которые уже побеждены болезнью, она (медицина. – Б.Ю.) не протягивает своей руки, когда достаточно известно, что в данном случае медицина не может помочь»[269]. Врачей, напротив, еще с древних времен учили распознавать знаки смерти – показатели не самой кончины, а ее приближения, – но не для того, чтобы диагностировать смерть, а как раз для того, чтобы сразу после их обнаружения прекращать лечение. Это мотивировалось как опасением повредить репутацию и даже навлечь немилость родственников человека, которого не удалось спасти, так и тем, что попытки продлить жизнь пациента, который не сможет выздороветь, попросту неэтичны[270].

Как бы то ни было, под влиянием широко распространившихся опасений относительно преждевременного захоронения ситуация начала меняться. Постепенно медицинская профессия обрела исключительное право, а вместе с тем и обязанность констатировать смерть. «В большинстве стран, – отмечается уже в наши дни в Декларации Всемирной медицинской ассоциации, – определение времени смерти является юридической обязанностью врача, и такое положение должно сохраняться»[271].

Интересно, что когда в 1957 г. Международный конгресс анестезиологов, озабоченный тем, что развитие технологий искусственного поддержания жизни делает проблематичным медицинское определение момента смерти, обратился к тогдашнему главе католической церкви папе Пию XII с просьбой разъяснить, чем им следует руководствоваться, проводя границу между жизнью и смертью человека, тот ответил, что уточнять определение смерти – дело не церкви, а врачей[272]. Таким образом, ныне и церковь вполне согласна с тем, что именно на врачах, а не на священниках лежит ответственность за констатацию смерти.

Американский историк медицины Мартин Перник подчеркивает, что в результате определение момента смерти стало вопросом, требующим применения технических средств, методов и критериев, известных только специалистам. Тем самым, рассуждает он, медики обрели новую монополию, а стало быть – и новую власть в обществе. В этой связи Перник приводит такое высказывание, сделанное в 1870 г. основателем парижского морга Эженом Бушю: «Предположим на мгновение, что открыт знак смерти, очевидный всему миру. К чему это приведет? Люди перестанут обращаться к врачу, чтобы удостоверить смерть. <…> Поэтому лучше отказаться от неудачной мысли о том, что знаки смерти должны быть упрощены»[273].

Сама сложность диагностирования смерти, отмечает далее Перник, позволила медицинской профессии укрепить свое влияние в обществе: «Врачи, которые представляли медицинское свидетельство о смерти как превентивную меру против преждевременных похорон, претендовали не только на небольшой дополнительный приработок от инспектирования трупов. Власть определять смерть давала докторам также и власть очерчивать границу вокруг самой последней и страшной тайны жизни, а следовательно, укреплять, по крайней мере символически, статус медицинской профессии»[274].

Другая сторона процесса медикализации смерти, проявившаяся значительно позднее и до сих пор еще утверждающаяся в разных странах мира, это то, что местом, где человек расстается с жизнью, все чаще становится больница. В результате многие люди, оказываясь дома близ умирающего родственника, просто не знают, как им себя вести и что следует делать.

Эта тенденция ведет также к тому, что в отличие от предшествующих времен врачам, вообще медицинским работникам все чаще приходится непосредственно иметь дело со смертью и с процессом умирания. Говоря об умирании как процессе, необходимо обратить внимание на следующее: если сама по себе констатация смерти – это по существу одномоментный акт, то смерть, протекающая под наблюдением медиков, имеет длительность, подчас довольно большую. При этом в определенной – и в ходе прогресса биомедицины все большей – мере процесс умирания контролируется медицинским персоналом. А это значит, что смерть (и умирание) становится не просто естественным событием, но таким событием, которое опосредуется имеющимися у медиков техническими возможностями и средствами, то есть в определенной мере – событием искусственным, обусловленным теми решениями, которые принимаются людьми. Еще раз процитируем Арьеса, который пишет, что сегодняшняя смерть «укорачивается или продлевается в зависимости от действий врача: он не может ее предотвратить, но часто в состоянии регулировать ее длительность – от нескольких часов до нескольких недель, месяцев или даже лет. <…> Бывает, оттягивание смертного часа становится самоцелью, и медицинский персонал не жалеет усилий, чтобы продлевать жизнь человека искусственными методами…Медицина, организованная в форме больницы, в принципе может позволить неизлечимому больному продолжать существование неопределенно долго»[275].

Таким образом, медикализация смерти привела к тому, что медики оказались непосредственно вовлеченными в трагическую, сложную и наделенную глубочайшим культурным смыслом область человеческого существования. И если Перник говорит, что благодаря этому медицинская профессия обрела новый источник власти в обществе, то в любом случае это навлекло на нее и новую, чрезвычайно серьезную ответственность, породило сложнейшие моральные проблемы, с какими не приходилось сталкиваться традиционной медицине.

Вот одна из этих проблем: традиционно смерть определялась по таким критериям, как необратимая остановка дыхания и кровообращения. Однако бурный научно-технический прогресс биомедицины в прошлом столетии (прежде всего – успехи реаниматологии и анестезиологии) привел к тому, что теперь можно поддерживать процессы дыхания и кровообращения, а также снабжать организм пищей и водой с помощью искусственных средств поддержания жизни, к числу которых относится, скажем, аппарат искусственной вентиляции легких (ИВЛ).

Тем самым появилась возможность спасать жизни множества пациентов, которые прежде были обречены. Именно таким, в высшей степени благородным и морально достойным побуждением – как можно дальше отодвинуть роковую черту смерти – и руководствовались ученые и врачи, работавшие в этой области.

Однако эти же научно-технические достижения привели к появлению новых трудностей. Действительно, если дыхание и кровообращение могут поддерживаться с помощью искусственных средств, то мы уже не можем считать естественное прекращение того и (или) другого четким и однозначным критерием смерти.

Когда у врачей появилась возможность очень и очень долго продлевать жизнь человеческого организма с помощью тех же систем ИВЛ, перед ними встал совершенно новый вопрос: а до каких пор надо бороться за продление жизни? Именно в этом, между прочим, состоял смысл того обращения анестезиологов к папе Пию XII, о котором мы уже говорили. Этот вопрос, впрочем, имеет и другую сторону – искомый критерий смерти определяет и тот момент, когда врачи обязаны констатировать ее наступление, а значит – должны закончить жизнеподдерживающее лечение.

Дело в том, что, с одной стороны, коль скоро констатируется смерть, тем самым признается, что дальнейшее лечение бесполезно. Вследствие этого становится возможным высвободить и персонал, который его проводит, и используемые для этого препараты и оборудование, с тем чтобы всем этим смогли воспользоваться другие пациенты, которых еще можно вернуть к полноценной жизни.

С другой же стороны, этот критерий важен и с точки зрения того, о чем говорит Арьес, – он призван ограничить усилия медиков и тем самым предотвращать ситуации, когда оттягивание смертного часа превращается в самоцель.

Рассматривать умирание как процесс – это значит мысленно выделять пограничную зону между тем состоянием, когда человек определенно жив и когда он определенно умер. И чем более пристально современная биомедицинская наука всматривается в эту пограничную зону, тем больше открывается возможностей для того, чтобы с помощью мощнейших технологических средств и методов контролировать происходящее в ней. Оказывается, что видевшееся при поверхностном взгляде как мгновенный переход предстает теперь как целая цепь взаимосвязанных явлений и процессов, а на месте того, что казалось нам точечным событием, обнаруживается обширная область, в пределах которой биомедицинские технологии позволяют осуществлять разного рода манипуляции.

Один из примеров подобных манипуляций, которые производятся в пограничной зоне между жизнью и смертью, – это постановка такого диагноза, как «смерть мозга». Смерть мозга фиксируется тогда, когда мозг перестал функционировать, причем остановка функционирования приняла необратимый характер. Дело, однако, в том, что современные биомедицинские технологии позволяют в течение довольно длительного времени, исчисляемого часами и днями, поддерживать в организме какие-то биологические процессы и функции. Если пациент подключен к аппарату «искусственное сердце – легкие», то у него могут поддерживаться дыхание и кровообращение, при том что сердце и легкие свои функции не выполняют. Это – такое искусственное состояние, которое природа сама по себе не обеспечивает. Оказывается, что различные манипуляции с организмом, находящимся в таком состоянии, позволяют получать чрезвычайно интересные результаты.

Возможность сохранять жизнь человека в условиях, когда естественное кровообращение и дыхание прерваны, означает, что те состояния, которые прежде ассоциировались со смертью, теперь оказываются в существенных пределах обратимыми. А тем самым и смерть человека отодвигается, так что при наших попытках ответить на вопрос, жив ли данный человек, мы уже не можем так легко и просто указывать в качестве одного из неотъемлемых признаков наличие самопроизвольного дыхания и (или) кровообращения.

Но более того – создаются технологии, направленные на то, чтобы, с одной стороны, обеспечивать искусственное прерывание кровообращения и дыхания, останавливая нормальное функционирование сердца и легких, и, с другой стороны, напротив, искусственно же запускать их нормальное функционирование. Тем самым открывается возможность проводить такие хирургические манипуляции, как, скажем, аортокоронарное шунтирование, которое позволяет восстанавливать кровоснабжение сердечной мышцы. У пациента вырезается кусок кровеносного сосуда, скажем, вены из ноги, который затем вшивается ему же в качестве обводного канала (шунта) в коронарную артерию. При этом на время проведения всех хирургических манипуляций, занимающих несколько часов, естественный кровоток у пациента останавливается, так что с точки зрения традиционных критериев смерти этого пациента следовало бы считать умершим. За последние десятилетия аортокоронарное шунтирование позволило на целые десятилетия отодвинуть грань, отделяющую жизнь от смерти, для миллионов людей.

Возможность осуществления всех этих манипуляций свидетельствует о том, что пограничная зона между жизнью и смертью человеческого существа расширяется, причем не столько в физическом, сколько в технологическом смысле. Еще одна сфера ее расширения связана с использованием органов и тканей пациента, которому поставлен диагноз «смерть мозга», для аллотрансплантации, то есть их пересадки другим пациентам. С принятием этого критерия только и стало возможным изымать из тела человеческого существа, которому поставлен диагноз «смерть мозга», такие органы, как сердце, легкие, печень. Ведь извлечение этих органов из тела живого пациента, то есть того, у которого смерть мозга не диагностирована (и не оформлена юридически), будет квалифицироваться как убийство. А коль скоро такой диагноз поставлен, то изъятие этих, и не только этих, но и многих других органов и тканей становится вполне приемлемой манипуляцией: изъятые органы и ткани могут быть использованы в терапевтических целях – для того, чтобы помочь другим пациентам.

Получение органов и тканей от умершего – это совершенно новая область биомедицины. Дело обстоит таким образом, что процедуры, направленные на то, чтобы вернуть к жизни пациента, попавшего в тяжелую аварию (чаще всего именно таким бывает источник донорского материала, коль скоро речь идет об умершем доноре), в какой-то момент радикально меняют свою направленность.

После того как поставлен диагноз «смерть мозга», целью усилий реаниматологов становится не спасение пациента, а сохранение в надлежащем состоянии его органов и тканей – это является необходимым условием успеха последующей трансплантации. При этом приходится проводить мероприятия, которые по своей сложности ничуть не уступают собственно реанимационным процедурам. Такого рода мероприятия называют «кондиционированием», а на медицинском жаргоне – даже «лечением» (!) трупа. Тело пациента, после того как ему поставлен диагноз «смерть мозга», становится своего рода фабрикой, продукция которой – донорский материал приемлемого качества.

Появление и последующее расширение зоны манипуляций в пространстве между жизнью и смертью порождает множество этических проблем. При этом, как показывает история последних десятилетий, довольно редко они получают окончательное, устраивающее всех решение. Как правило, эти проблемы, относятся ли они к донорству и пересадке органов, к возможности отключения пациента от жизнеподдерживающих устройств и тд., снова и снова становятся ареной столкновения противоборствующих позиций и поиска приемлемых решений. При этом одним из главных оснований в таком поиске является наше понимание того, где именно пролегают границы зоны, разделяющей живого и мертвого человека. Можно ли считать, что существо, у которого диагностирована смерть мозга, уже перестало быть человеком, если учесть, что мы можем наблюдать воочию многие признаки биологического функционирования его организма?

Очевидно, нашими поисками ответа на этот вопрос руководит вовсе не праздное любопытство, а вполне практические соображения. Только в силу того, что мы признаем, что это существо уже не является человеком, живым человеком, мы и можем совершать такие манипуляции, как извлечение и последующее использование органов и тканей этого существа или как отключение жизнеподдерживающей аппаратуры.

Ведь когда мы говорим, что это вот существо – человек, тем самым мы не просто фиксируем какие-то объективные показатели, которые позволяют поставить диагноз «смерть мозга». Мы еще и выражаем нашу ценностную позицию, на основании которой и определяем, какие манипуляции будут морально приемлемыми, а какие – нет. И постольку, поскольку у людей бывают разные, порой диаметрально расходящиеся ценности, в таких ситуациях бывает очень непросто найти решение, которое удовлетворило бы всех.

Это со всей очевидностью демонстрирует характер дискуссий, касающихся определения границ зоны, находящейся между жизнью и смертью. Действительно, когда в 60-е годы ХХ в. впервые в дополнение к традиционным критериям, по которым фиксировалась смерть, был предложен новый критерий смерти, далеко не все готовы были его принять. Известно, что в Советском Союзе В.П. Демихов проводил пионерные исследования в области трансплантологии, экспериментируя на собаках. В частности, уже в 1946 г. он осуществил пересадку сердца, а затем – и комплекса сердце-легкие. А вскоре после того как южноафриканский врач Кристиан Барнард в 1967 г. провел первую в мире успешную пересадку донорского сердца от человека человеку, и в нашей стране была предпринята подобная операция, оказавшаяся, правда, неудачной. Затем, однако, работы по пересадке сердца у нас были прерваны почти на 20 лет. И причиной такого перерыва было то, что тогдашний министр здравоохранения СССР академик Б.В. Петровский, сам, кстати, выдающийся кардиохирург, по моральным основаниям не мог принять критерия «смерть мозга». Он рассуждал примерно так: «Как это – у человека, пусть искусственными средствами, но поддерживаются дыхание и кровообращение, а мы будем считать его мертвым?» В результате в Советском Союзе первая успешная операция по пересадке сердца была проведена лишь в 1987 г. академиком В.И. Шумаковым. Сам же критерий «смерть мозга» был в полной мере узаконен уже в России в 1992 г. с принятием закона «О трансплантации органов и (или) тканей человека».

В этом отношении наша страна отнюдь не уникальна. Так, в Японии тоже были немалые сложности с юридическим, а точнее сказать – с моральным одобрением этого критерия. А есть люди, которые до сих пор не хотят его принимать. Но давайте теперь попробуем задаться вопросом: а что и кто может обязать такого неверующего принять критерий «смерть мозга»?

Да, ученые, биологи и медики, утверждают, что человеческое существо, оказавшееся в таком состоянии, является мертвым. Но вот когда один из таких несогласных – назовем его Фомой неверующим, – рядовой человек, видит, что, скажем, его близкий, который лежит на больничной койке, дышит (пусть и с помощью искусственного устройства), у него пульсирует кровь и т. п., а врачи говорят Фоме, что его родственник мертв, Фома с ними не соглашается, предпочитая верить не чужим словам, а своим глазам.

Пойдем теперь дальше: к делу подключились юристы, за ними – законодатели. Принят соответствующий акт, узаконивающий этот критерий. Отныне за ним стоит авторитет не только ученых, но и государства. Значит ли это, что теперь наш Фома обязан с ним согласиться, так сказать, внутренне, по своим убеждениям? Я в этом не уверен.

И действительно, есть люди, которые не хотят принимать этот критерий. Их, конечно, можно счесть отсталыми, темными, но вопрос все-таки остается: а можно ли заставить их согласиться с критерием смерти мозга, заставить считать мертвым человеческое существо, у которого поддерживаются дыхание и кровообращение?

Здесь напрашивается сравнение нашего Фомы с невеждой, отказывающимся признавать, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Мы, конечно, можем посмеяться над таким человеком, но будет ли иметь смысл принятие закона, заставляющего признавать гелиоцентрическую систему? Не окажется ли еще более смешным сам такой закон? В самом деле, до тех пор, пока представления и верования Фомы не причиняют ущерба кому-нибудь другому, они остаются его частным делом.

Возвращаясь теперь к критерию мозговой смерти, можно заметить, что в некоторых странах закон не настаивает на его всеобщности. В том случае, если кто-то отказывается признавать критерий смерти мозга, его позиция получает признание, так что смерть его близкого будет определяться в соответствии с традиционными критериями.

Как мы видим, все начинается с того, что создаются биомедицинские технологии, позволяющие бороться за продление человеческой жизни, за то, чтобы отодвинуть какие-то состояния, которые раньше были терминальными, чтобы человеческая жизнь могла продолжаться дальше. Едва ли кто-то будет спорить, что цель, которая при этом преследуется, – самая благая. А затем, когда эти технологии уже начинают применяться, обнаруживаются и какие-то новые возможности, которые вначале не были видны. И в результате открываются такие пути развития, такие траектории, которые порождают не только новые заманчивые перспективы, но и новые морально-этические проблемы.

16. Из истории биомедицинских исследований на человеке: хабаровский процесс 1949 г.[276]

В статье рассматривается история организации и проведения в Хабаровске 60 лет назад судебного процесса над японскими военнослужащими, принимавшими участие в разработке бактериологического оружия и проведении бесчеловечных экспериментов на узниках «отряда 731» – особого военного исследовательского и производственного центра, находившегося близ китайского города Харбина. Обсуждаются этическая сторона этих экспериментов и социально-психологические технологии, применявшиеся для того, чтобы свести до минимума влияние моральных ограничений на исследователей и персонал.

Шестьдесят лет назад, в самом конце 1949 г., в Хабаровске состоялся судебный процесс по делу японских военнослужащих, участвовавших в разработке и испытании бактериологического оружия. В отличие от обстоятельно изученного Нюрнбергского процесса над немецкими медиками и биологами, в литературе, посвященной истории Второй мировой войны, этому судебному расследованию уделяется значительно меньше внимания. Сказанное относится как к зарубежным, так и к отечественным исследованиям.

В настоящей статье будут рассмотрены события, которые предшествовали процессу, он сам и его последствия. В центре внимания при этом будут медицинские эксперименты на людях, осуществлявшиеся японскими учеными. Во всей истории человечества найдется не так много зверств, сравнимых с теми «исследованиями», которые проводились неподалеку от Харбина. Речь у нас пойдет, в частности, о том, как стало возможным – с моральной точки зрения – проводить такие эксперименты.

Дорога к Хабаровску

Хабаровскому процессу предшествовало весьма длительное судебное разбирательство, официально называвшееся Международным военным трибуналом для Дальнего Востока. Этот трибунал проходил в Токио с 3 мая 1946 г. по 12 ноября 1948 г. В его состав входили обвинители от 11 стран, так или иначе причастных к войне с Японией. Председателем трибунала был назначен представитель Австралии – сэр Уильям Уэбб, главным обвинителем – американский адвокат Джозеф Кинан[277].

В ходе Токийского трибунала обозначились признаки усиливающегося конфликта между двумя сверхдержавами – СССР и США. Так, выступавший государственным обвинителем на процессе в Хабаровске Л.Н. Смирнов отмечал, что прокурор нанкинского городского суда представил Токийскому трибуналу отчет о деятельности отряда «Тама», одного из

«…наиболее секретных учреждений японской армии, систематически производивших зловещие эксперименты над живыми людьми, делая им прививки отравленными сыворотками…

Вскоре после этого советское обвинение в Международном военном трибунале передало американскому главному обвинителю Джозефу Б. Кинану письменные показания Кавасима и Карасава (впоследствии оба оказались на скамье подсудимых Хабаровского процесса – Б.Ю.), с достаточной полнотой раскрывавшие преступления японской правящей клики по производству злодейских опытов над живыми людьми при испытании бактериологического оружия.

Но, по-видимому, какие-то влиятельные лица были заинтересованы в том, чтобы воспрепятствовать разоблачению чудовищных преступлений японской военщины, и документы о деятельности отряда «Тама» и об аналогичных опытах, производившихся в отряде Исии, Трибуналу не были представлены»[278].

Многие исследователи соглашаются с тем, что в ходе Токийского трибунала США, игравшие на нем главную роль, не были склонны выдвигать обвинения в военных преступлениях против тех, кто был связан с проведением этих экспериментов. Японский историк науки Кэйити Цунейси[279] отмечает, что американские военные начали расследовать эту деятельность уже в сентябре 1945 г. Однако их расследование было направлено не на поиск доказательств для обвинения, а на сбор научных данных, полученных в ходе проводившихся японцами исследований в области биологического и химического оружия. Никто из японских военных, предоставивших такую информацию, впоследствии не был обвинен в военных преступлениях. «Другими словами, в обмен на передачу имеющихся у них исследовательских данных им был предоставлен иммунитет от судебного преследования»[280].

Однако, продолжает Цунейси, в конце 1946 г. советские представители на Токийском трибунале обозначили свое намерение расследовать данные об экспериментах на людях и о разработке биологического оружия. В ответ американцы приступили к более тщательному изучению этих проблем. Одним из результатов этого нового расследования стал доклад патологов Эдвина Хилла и Джозефа Уиктора, работавших в американской военной биологической лаборатории Форт-Детрик. В октябре 1947 г. они побывали в оккупированной Японии, где встречались с Сиро Исии, возглавлявшим японские работы по созданию бактериологического оружия. В подготовленном ими докладе, заключение которого воспроизводит Цунейси, подчеркивалась научная ценность японских экспериментов:

«Свидетельства, собранные в ходе этого расследования… представляют собой данные, которые были получены японскими учеными, затратившими миллионы долларов и годы работы. Была получена информация о восприимчивости человека к болезням, вызываемым определенными дозами инфекционных бактерий. Такую информацию невозможно получить в наших лабораториях из-за щепетильного отношения к экспериментам на человеке (курсив мой. – Б.Ю.)»[281].

Согласно Г.Г. Пермякову, который был главным переводчиком на Хабаровском процессе, советские власти были разочарованы некоторыми итогами Токийского трибунала. Он вспоминал, что в 1946 г. официальный советский обвинитель С.А. Голунский предложил передать трибуналу большое количество документов, описывающих «бактериологические преступления» Квантунской армии в Маньчжурии. Однако американские обвинители не захотели приобщать к делу эти материалы. Вследствие этого в ноябре 1948 г. советские власти решили провести новое судебное разбирательство[282].

Со своей стороны, советские представители также проявляли интерес к японской программе биологического оружия. После окончания войны с Японией СССР и США вступили в жесткую конкуренцию за получение японских научных данных. Кен Алибек, известный советский специалист по биологическому оружию, ныне живущий в США, пишет:

«Документацию, захваченную у японцев, отправили в Москву для более тщательного изучения. В ней содержались чертежи комплексов заводов по производству биологического оружия, которые были и больше, и совершеннее тех, что имелись в то время в нашей стране. В Свердловске в 1946 г. по приказу Сталина был построен новый военно-исследовательский комплекс. При его создании советские инженеры и конструкторы активно использовали чертежи и знания японцев»[283].

Э.И. Колчинский отмечает, что советские ученые, участвовавшие в разработке биологического оружия, не были склонны вспоминать об этом, и отмечает, что их молчание нельзя объяснить одной лишь секретностью проводившихся ими исследований.

«Как и их американские коллеги, участвовавшие в разработке биологического оружия <…> советские ученые, помня о судьбе экспериментаторов над людьми в Японии и Германии, сами предпочитали помалкивать о своих заслугах в деле повышения обороноспособности страны. В этом они резко отличались от отечественных и западных создателей атомного и водородного оружия, ракет и т. д.»[284]

В ходе войны и после ее завершения Красная Армия взяла в плен около 600 тыс. японских военнослужащих.

«Советскими органами госбезопасности была проведена огромная работа по «фильтрации» всей этой массы пленных и выявлению среди них лиц, имевших отношение к японским исследованиям в области БО. <…> Были выявлены даже жандармы, занимавшиеся «спецотправками» и расстрелами подопытных людей[285]».

По воспоминаниям Пермякова, которые цитирует биолог М.В. Супотницкий,

«В 1946 г. из Москвы пришла шифровка – просили Хабаровский краевой центр МВД собирать материал о бактериологическом оружии, то есть допрашивать военнопленных и брать письменные показания. И тут мы «раскопали» 731-й отряд. И установили, что в нашем лагере для военнопленных находятся три генерала, которые руководили этой работой. Они стали давать показания. Но не сразу.

Всего мы беседовали с 1000 военнопленных. От показаний рядовых солдат мы шли к допросам старших чинов и, в конце концов, с помощью очных ставок «раскололи» этих трех генералов. Мы выезжали в Харбин, опрашивали китайцев. Мы собрали огромный материал, которым гордились <…> Весь этот материал мы готовили для Токийского процесса – восточного «Нюрнберга». Но там он не был использован[286]».

И вот в октябре 1949 г., вспоминал Пермяков, он был вызван к начальнику УМВД по Хабаровскому краю генералу Долгих, где были собраны и другие переводчики.

«Совещание вел полковник Карлин, которого МВД СССР уполномочило провести процесс над офицерами японской армии, применявшими бактериологическое оружие. В интересах его личной безопасности он был надолго засекречен. Был засекречен и я – главный переводчик этого процесса <…>

Уже на следующий день после совещания началась изнурительная для следователей и переводчиков работа. Мы допрашивали 12 обвиняемых, среди которых были генералы, старшие офицеры и младшие чины[287]».

Предварительное следствие длилось чуть больше двух месяцев, при этом из Москвы были присланы следователи высокого ранга. Допросы шли с 9 утра до 12 ночи. Выматывались все – и следователи, и переводчики, и заключенные. Чем же был вызван такой аврал после нескольких лет достаточно неспешного расследования?

Хабаровск, Окружной дом офицеров

В ходе процесса перед судом предстало 12 японских военнослужащих: главнокомандующий Квантунской армией генерал Отозоо Ямата, начальник санитарного управления той же армии генерал-лейтенант медицинской службы Рюдзи Кадзицука, начальник ветеринарной службы той же армии генерал-лейтенант ветеринарной службы Такаацу Такахаси, начальник отдела бактериологического отряда № 731 генерал-майор медицинской службы Киоси Кавасима, начальник отделения отряда № 731 майор медицинской службы Томио Карасава, начальник отдела отряда № 731 подполковник медицинской службы Тосихидэ Ниси, начальник филиала отряда № 731 майор медицинской службы Масао Оноуэ, начальник санитарной службы 5-й армии генерал-майор медицинской службы Сюндзи Сато, научный работник бактериологического отряда № 100 поручик Дзенсаку Хиразакура, сотрудник того же отряда старший унтер-офицер Кадзуо Митомо, санитар-практикант филиала № 643 отряда № 731 ефрейтор Норимицу Кикучи, санитар-лаборант филиала № 162 отряда № 731 Юдзи Курусима.

Все они обвинялись по статье 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и для их пособников»[288]. Необходимо отметить крайнюю суровость этого указа. В статье 1 отмечалось, что приговоры по ранее действовавшим правовым актам (которые включали и наказание в виде смертной казни) недостаточно строги, и была введена смертная казнь через повешение. Кроме того, указ вводил такую меру наказания, как каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. Впрочем, 26 мая 1947 г. был принят другой Указ Президиума Верховного Совета СССР, приостановивший смертную казнь.

Вопрос о сроках проведения процесса заслуживает особого внимания. Хабаровский процесс проходил в декабре 1949 г. По утверждению Пермякова, было необходимо закончить процесс до Нового года:

«Москва торопила следователей. В высоких кругах МВД знали, что в следующем, 1950 году в СССР снова будет введена смертная казнь. Поэтому сверху было дано указание провести Хабаровский бактериологический процесс еще до конца 1949 г.: в то время между Москвой и Токио шли нелегкие переговоры о судьбе японских военнопленных. И ясно, что Япония особенно беспокоилась о высших чинах Квантунской и Корейской армий[289]».

Последнее вечернее заседание суда, проходившее 30 декабря, закончилось поздно ночью, когда был зачитан приговор. Очевидно, еще до начала подготовки процесса было решено, что подсудимые не получат суровых приговоров. И действительно, уже 12 января 1950 г. был опубликован указ, возвращавший смертную казнь для тех, кто совершил особо опасные преступления против государства.

Дело рассматривалось в открытых судебных заседаниях Военным трибуналом Приморского военного округа под председательством генерал-майора юстиции Д.Д. Черткова. В процессе участвовала и экспертная комиссия, дававшая заключение по бактериологическим и медицинским вопросам. В нее входило шесть специалистов по проблемам эпидемиологии, иммунологии, микробиологии, паразитологии и ветеринарным наукам. Возглавлял ее Николай Николаевич Жуков-Вережников, действительный член Академии медицинских наук с 1948 г.; во время процесса он был вице-президентом АМН. Областью его научных интересов была профилактика чумы и холеры. В те годы, как известно, доминирующее положение в отечественной биологической науке занимали Т.Д. Лысенко и его сторонники, к числу которых принадлежал и Жуков-Вережников. Лысенковцы выдвигали довольно-таки экзотические теории; соавтором одной из них – о переходе возбудителя чумы в псевдотуберкулез – был Жуков-Вережников[290].

Процесс проходил в Окружном доме офицеров. По словам Пермякова, попасть на слушания было довольно легко. Впрочем, журналист Е.П. Шолох утверждает, что для посещения суда было необходимо специальное разрешение: «Процесс был показательным… для советских граждан, которых по разнарядке посадили в зал заседаний. Для тех, кому не хватило места, вывели на зимнюю улицу громкоговорители»[291].

Обвинение, выдвинутое на Хабаровском процессе, включало четыре пункта: организация специальных формирований для подготовки и ведения биологической войны, преступные опыты над живыми людьми, применение бактериологического оружия в войне против Китая, активизация подготовки бактериологической войны против СССР. В данной статье нас будет интересовать главным образом второй пункт. Четверо подсудимых – Кавасима, Карасава, Ниси и Митомо – обвинялись в непосредственном личном участии в опытах над живыми людьми[292]; еще трое – Ямада, Кадзицука и Такахаси – в том, что они «сознательно допускали производство преступных и бесчеловечных опытов над живыми людьми»[293].

Преступление и наказание

Девять подсудимых обвинялись в преступлениях, совершенных ими во время службы в печально известном отряде 731. Отряд был создан в 1936 г. в соответствии с секретным указом императора Хирохито главным идеологом бактериологической войны, впоследствии генерал-лейтенантом медицинской службы Сиро Исии. Первоначально в целях конспирации ему было присвоено название «Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии», а в 1941 г. он стал именоваться отрядом 731. Отряд размещался близ железнодорожной станции Пинфань в 20 км от Харбина. Согласно обвинительному заключению, здесь «к 1939 году был отстроен большой военный городок с многочисленными лабораториями и служебными зданиями»[294]. В отряде было около 3000 сотрудников.

Отряд состоял из восьми отделов. Эксперименты на людях проводились в отделе № 1, который

«…специально занимался исследованием и выращиванием для бактериологической войны возбудителей: чумы, холеры, газовой гангрены, сибирской язвы, брюшного тифа, паратифа и других, в целях их использования в бактериологической войне[295]».

В ходе этих исследований проводились опыты над животными и над живыми людьми, для чего на территории отряда была создана внутренняя тюрьма на 300–400 человек. Помимо опытов, проводившихся в «лабораторных» условиях, отдел № 2 производил проверку бактериологического оружия в условиях полигона (для этих целей также использовались заключенные и животные) и в боевой обстановке.

Согласно показаниям одного из обвиняемых, Киоси Кавасимы, некоторое время возглавлявшего отдел № 1, с 1940 по 1945 г.

«Через эту фабрику смерти было пропущено не менее 3 000 человек, уничтоженных путем заражения смертоносными бактериями. Какое количество погибло до 1940 г., мне неизвестно»[296].

Наряду с экспериментами, направленными на разработку бактериологического оружия, проводились и другие эксперименты, такие, как лишение испытуемых пищи и воды, намеренное обморожение рук, инъекция людям крови животных и т. п. В ходе допроса на предварительном следствии Кавасима показал:

«В 731-м отряде постоянно велись опыты над живыми людьми – заключенными из числа китайцев и русских, которые специально для этой цели доставлялись в отряд из органов японской жандармерии в Маньчжурии. Для содержания подопытных заключенных отряд 731 имел специальную тюрьму <…> где в условиях строгой изоляции содержались подопытные, именуемые сотрудниками отряда «бревнами» (по-японски – марута – Б.Ю.). Такое название подопытных я сам неоднократно слышал от начальника 731-го отряда генерала Исии»[297].

В ходе допроса на суде Кавасима еще раз употребил применительно к испытуемым слово «бревна». Когда его спросили, почему именно Маньчжурия, а не Япония была выбрана для подготовки бактериологической войны, он ответил: Маньчжурия очень удобна для экспериментов по изучению средств бактериологической войны «потому, что там было достаточно подопытного материала» – людей, доставлявшихся для опытов и именовавшихся «бревнами». Кавасима объяснил также, что эти люди содержались в тюрьме не под их именами, а под номерами[298]. В другой раз Кавасима заметил, что подопытных называли бревнами «в целях конспирации»[299]. Позже мы еще вернемся к этой теме.

Другой обвиняемый, Тосихидэ Ниси, в ходе предварительного следствия показал:

«…Мне было известно, что с целью испытания бактериологических средств проводились опыты по насильственному заражению смертоносными бактериями людей русской и китайской национальности (в том числе военнопленных, содержавшихся в тюрьме отряда)…

Опыты эти проводились в течение всего года, причем после того, как люди, насильственно зараженные бактериями, погибали, их сжигали в имевшемся для этой цели крематории.

Так, мне известно о том, что в январе – марте 1945 года в тюрьме были проведены опыты по заражению русских и китайцев сыпным тифом; на полигоне ст. Аньда в октябре 1944 года был проведен опыт по заражению чумой (чумными блохами) пяти военнопленных китайцев; зимой 1943/44 года в отряде на русских и китайцах проводились опыты по обмораживанию конечностей…

Кроме того, в январе 1945 года при моем участии был произведен опыт по заражению десяти военнопленных китайцев газовой гангреной. Целью опыта было выяснить возможность заражения людей газовой гангреной в условиях мороза в 20°.

<…> 10 китайцев-военнопленных были привязаны к столбам на расстоянии 10–20 метров от бомбы шрапнельного действия, зараженной газовой гангреной.

Чтобы люди сразу не были убиты, их головы и спины защищались специальными металлическими щитами и толстыми ватными одеялами, а ноги и ягодицы оставлялись незащищенными. После включения тока бомба разрывалась, засыпав площадку, где размещались подопытные, шрапнелью с бактериями газовой гангрены. В результате все подопытные были ранены в ноги или ягодицы и по истечении 7 дней умерли в тяжелых мучениях»[300].

Выступая на процессе, государственный обвинитель Смирнов отмечал:

«Доказано, что в отряде № 731 производились на живых людях бесчеловечные эксперименты, не только связанные с подготовкой бактериологической войны, но и другие не менее бесчеловечные и мучительные опыты <…> велись в широких масштабах. Эти опыты преследовали цели изучения пределов выносливости организма человека в определенных условиях, изучения отдельных вопросов профилактики и лечения неинфекционных заболеваний <…>

Для производства подобных опытов <…> отряд № 731 имел барокамеру, в которой выяснялись пределы выносливости организма человека на больших высотах <…> Помещаемый в барокамеру человек умирал медленной смертью, в невероятных мучениях»[301].

В обвинительном заключении описывалась судьба тех заключенных, которым довелось выжить в ходе эксперимента:

«Если заключенный, несмотря на заражение его смертоносными бактериями, выздоравливал, – показал обвиняемый Кавасима, – то это не спасло его от повторных опытов, которые продолжались до тех пор, пока не наступала смерть от заражения. Лиц, подвергшихся заражению, лечили, исследуя различные методы лечения, нормально питали и после того, как они окончательно поправлялись, их использовали для следующего эксперимента, заражая другим видом бактерий. Во всяком случае живым из этой фабрики никто никогда не выходил»[302].

Трое из подсудимых обвинялись в проведении опытов над живыми людьми в другом подразделении – отряде № 100, располагавшемся в местечке Могатон в 10 км южнее города Чанчунь, также на северо-востоке Китая. В отряде № 100, помимо всего прочего, проводилось изучение новых возможностей использования бактерий в военных целях и разработка сильнодействующих ядов для массового уничтожения людей. С этой целью проводились исследования как на животных, так и на живых людях.

В ходе процесса обвиняемый Кадзуо Митомо, бывший сотрудник отряда № 100, свидетельствовал о проведении экспериментов на живых людях в августе-сентябре 1944 г. В ходе этих экспериментов подопытным – русским и китайцам, которых было 7–8 человек, – незаметно от них давали снотворные средства и яды. Каждый испытуемый в течение двух недель пять-шесть раз получал отравленную пищу. Через две недели все подопытные ослабевали настолько, что их больше нельзя было использовать для экспериментов. «С целью конспирации» все они были умерщвлены.

После этих показаний Митомо был подвергнут тщательному допросу:

«Вопрос: Каким путем (умерщвлялись испытуемые. – Б.Ю.)?

Ответ: Один подопытный русский по приказу научного сотрудника Мацуи был умерщвлен путем введения ему одной десятой грамма цианистого калия.

Вопрос: Кто его умертвил?

Ответ: Я ввел ему цианистый калий.

Вопрос: Что вы сделали с трупом этого русского, которого вы умертвили?

Ответ: Я анатомировал труп на скотомогильнике в отряде.

Вопрос: Что вы сделали потом с этим трупом?

Ответ: Зарыл этот труп.

Вопрос: Где была вырыта яма?

Ответ: На скотомогильнике на задах отряда.

Вопрос: Там же, где хоронились туши скота?

Ответ: Место одно и то же, но ямы другие. (В зале движение, гул возмущения.)

Вопрос: Расскажите, каким способом был убит вами этот человек, как вы осуществили это убийство?

Ответ: Для введения этому подопытному человеку цианистого калия у него, по указанию Мацуи, был вызван понос, это и послужило предлогом для введения цианистого калия.

Вопрос: Это значит, что вы обманули этого человека? Говоря ему, что вы сделаете ему укол с целью лечения, вы в действительности ввели цианистый калий, это было так?

Ответ: Правильно»[303].

На основании определения суда от 28 декабря перед судебно-медицинской комиссией было поставлено четыре вопроса. В заключении комиссии, в частности, было отмечено:

«Все <…> изыскания (проводившиеся в отрядах 731, 100 и 1641) завершались опытами на полигоне, направленными на оценку эффективности того или иного вида бактериологического оружия или способа его применения. В процессе осуществления этих опытов, точно так же, как и в лабораторных условиях, в качестве «подопытных объектов» использовались живые люди. Бактериологическое оружие считалось пригодным для испытания его в боевой обстановке, если уже в условиях полигона применение этого оружия приводило <…> к насильственному заражению и гибели людей. Так, испытывались бомбы, начиненные микробами чумы и сибирской язвы, изучалась эффективность бомб, снаряженных чумными блохами»[304].

Вечером 30 декабря был объявлен приговор суда. Все обвиняемые были признаны виновными и приговорены к различным срокам заключения в исправительно-трудовом лагере. В своей заключительной речи государственный обвинитель предложил приговорить Ямаду, Кадзицуку, Такахаси, Кавасиму и Сато к 25 годам лишения свободы, Карасаву, Ниси, Оноуэ, Хиразакуру и Митомо – к срокам от 15 до 20 лет, а Кикучи и Курусиму – к 3 годам лишения свободы. Для некоторых из подсудимых приговор суда оказался более мягким. Так, Сато был приговорен к 20 годам, Оноуэ – к 12, Хиразакура – к 10, а Кикучи – к 2 годам.

Наблюдатели предлагали различные объяснения столь необычной мягкости приговоров Хабаровского суда. По воспоминаниям Пермякова, которые цитирует Супотницкий, когда в начале 1950 г. вышел указ о введении смертной казни, «мне стало понятно, что бактериологических преступников просто спасли от высшей меры, которую они заслуживали. Значит, они были нужны живыми»[305]. Но почему же был необходим такой мягкий приговор?

Журналисты Р. Уоркинг и Н. Чернякова в 2001 г. предложили такое объяснение: «Очевидно, Сталин боялся, что Япония расправится с советскими военнопленными, если в Хабаровске будут казнены ее военные врачи»[306]. Такое объяснение, впрочем, не представляется сколько-нибудь убедительным. Во-первых, во время войны с нацистской Германией Сталин считал всех военнопленных (включая своего собственного сына) предателями, и большинство из тех советских военнопленных, которые были освобождены Красной армией, из немецких лагерей попадали прямиком в советские. Поэтому трудно представить Сталина испытывающим страхи по поводу советских военнопленных в Японии. Во-вторых, не менее трудно представить и то, что в Японии в конце 1949 г., через четыре с лишним года после ее капитуляции, могли оставаться какие-либо советские военнопленные.

Несколько позже, уже в 2004 г., Е. Шолох задался вопросом:

«Почему же лютый сталинский трибунал так мягко обошелся с теми японскими «спецами» из отряда 731, которых удалось-таки отловить? Думается, здесь кроется та же причина, как и в случае, когда янки «взяли под микитки» руководство этого отряда. В обмен на полезную информацию трибунал в Хабаровске сначала «пожурил» их небольшими сроками и вполне сносными условиями содержания в лагере, а затем их и вовсе отпустили на историческую родину <…> Иначе трудно понять такую гуманность советского правосудия и спецслужб»[307].

Такое объяснение выглядит намного более убедительным.

Медицина для нападения

Рассмотрев несколько примеров экспериментов над людьми, представленных в ходе Хабаровского процесса, мы можем теперь обратиться к вопросу о том, чем обосновывались эти деяния, осуществлявшиеся японскими военными медиками и прежде всего Сиро Исии. Юрист М.Ю. Рагинский приводит фигурировавшее на процессе весьма характерное свидетельство. Описывая деятельность противоэпидемической лаборатории Вакамацу-Цио в Токио, Рагинский ссылается на показания бывшего сотрудника этой лаборатории, капитана медицинской службы, свидетеля, выступившего «на Хабаровском процессе под псевдонимом Накагава Посирии»[308]. По словам Посирии, Исии говорил сотрудникам лаборатории, что «военная медицина состоит не только в лечении и превентизации, подлинная военная медицина предназначена для нападения»[309].

Это в высшей степени своеобразное понимание медицины нашло свое воплощение в обширной программе исследований, включавшей жестокие эксперименты на живых людях. Правда, японские попытки разработать эффективное бактериологическое оружие оказались не очень-то успешными. Например, генерал-лейтенант Кадзицука вспоминал о своей встрече с Исии в феврале 1941 г.:

«…Исии сказал мне, что после всех проведенных под его руководством исследований он пришел к выводу, что умышленное распространение эпидемии – не такая легкая вещь, как кажется некоторым людям и как ранее считал он сам. В природе естественное распространение эпидемии происходит очень легко, но искусственное распространение эпидемии встречает целый ряд препятствий, которые приходится преодолевать иногда с большим трудом. Успех подобных предприятий зависит, по его мнению, от индивидуальной подверженности людей различным инфекционным болезням, и он решил заняться изучением этой проблемы»[310].

Ясно, что изучение «индивидуальной приверженности» требует проведения исследований на множестве испытуемых.

Главной целью экспериментов, проводимых в отряде № 731, было определение наиболее эффективных методов доставки патогенных организмов к предназначенным целям. В ходе проводимых в отряде исследований, свидетельствовал Кадзицука, Исии говорил:

«Недостаточно иметь одни только патогенные возбудители, чтобы при помощи их можно было создать эпидемию, нужно хорошо знать физиологические условия и физиологические особенности людей. И он говорил, что только при условии изучения физиологических особенностей человека можно узнать условия возбуждения искусственной эпидемии»[311].

Разработка бактериологического оружия (в особенности изучение физиологического действия различных типов патогенов) требовала подготовки и проведения дополнительных экспериментов и, следовательно, вовлечения все большего количества испытуемых. Проводилось, в частности, изучение действия патогенных бактерий на различные этнические группы. Помимо исследований, проводившихся на испытуемых китайского, русского, корейского и монгольского происхождения, к участию в экспериментах привлекались и американские военнопленные. Согласно свидетельствам одного из обвиняемых, майора Карасавы, эксперименты на них проводились в маньчжурском городе Мукдене:

«Вопрос: Скажите, занимался ли отряд 731 выяснением иммунитета американцев к заразным болезням?

Ответ: Насколько я припоминаю, это было в начале 1943 года. <…> Ко мне приехал навестить меня научный сотрудник отряда Мината, который… рассказал о том, что он находится в Мукдене для изучения вопроса об иммунитете американцев. Мината специально командировался отрядом 731 в лагеря союзных военнопленных для исследования иммунитета англосаксов к заразным болезням»[312].

Таким образом, руководимые Исии японские исследователи, определяя уязвимость различных этнических групп к различным типам бактерий, стали развивать то, что можно обозначить как «антропологию подверженности человека инфекционным болезням».

Несмотря на все эти обширные испытания, успех попыток Исии создать эффективное бактериологическое оружие оказался весьма сомнительным. Супотницкий в своих «Очерках истории чумы» обсуждает некоторые трудности искусственного вызывания эпидемий в человеческих популяциях. Он пишет, что в начале 1930-х годов идея использовать опасных возбудителей инфекционных болезней для массового поражения людей буквально носилась в воздухе. Была большая уверенность в том, что использование патогенных агентов для распространения инфекционных заболеваний может быть очень эффективным: достаточно только научиться подталкивать эпидемический процесс, после чего он будет развиваться сам по себе. Лабораторные эксперименты по аэрогенному инфицированию модельных животных, продолжает Супотницкий, породили в среде военных ученых убеждение в том, что массовое заражение людей можно вызвать с помощью так называемого «бактериального тумана» или «дождя», создаваемого либо с помощью специальных боеприпасов, либо летящим на определенной высоте самолетом[313].

По мнению Супотницкого, «неудача Исии кроется не в отсутствии смертоносного потенциала у бактерий и вирусов, а в том, что он у них слишком глубоко запрятан природой». Он добавляет далее, что японские экспериментаторы выбрали самый тупиковый путь в развитии своего биологического оружия – керамические бомбы, начиненные чумными блохами.

«На полигоне, на ровной местности с какого-то раза у японцев получалось подорвать керамическую бомбу на заданной высоте над привязанными к столбам пленниками. Те, в свою очередь, «ждали», когда на них заползут чумные блохи и т. п. Но в условиях противодействия противника и на пересеченной местности такой прием уже не проходил»[314].

Оценивая суммарный военный эффект японских усилий в этой области, Супотницкий замечает, что даже

«…официальные коммунистические китайские историки, заинтересованные в «сгущении красок», указывали на то, что бактериологическому нападению со стороны японцев было подвергнуто 11 уездных городов <…> В 1952 г. китайцы исчисляли количество жертв от искусственно вызванной чумы с 1940 по 1944 г. приблизительно в 700 человек <…> Оно оказалось даже меньше количества загубленных «бревен»! В советских же войсках вообще не было ни одного заболевшего чумой, хотя они вели боевые действия в ее природных очагах и входили в города, охваченные чумой»[315].

Уже цитировавшийся Кэйити Цунейси приходит к аналогичным выводам о весьма низкой эффективности программы Исии. Описывая одну из ее ранних стадий, крупномасштабную атаку на город Ниньбо 27 октября 1940 г., он отмечает:

«В ходе этой атаки было убито более ста людей, она стала одной из наиболее смертоносных в этой серии атак на китайские города. Однако если учесть, что эта атака была проведена тяжелыми бомбардировщиками, летевшими на рискованно низких высотах, эти результаты следует счесть военной неудачей. Две главные причины привели к этой неудаче. Во-первых, используемые бактерии были столь инфекционными, что это немедленно вызвало тревогу среди жертв нападения. Во-вторых, попытка не удалась из-за преувеличенных ожиданий способности искусственно вызвать эпидемию <…> Ожидалось, что патогены, сброшенные над густонаселенной областью, такой, как Ниньбо, будут быстро распространяться от человека к человеку, но эти ожидания не оправдались»[316].

Затем Цунейси дает сходную оценку и некоторых из последующих стадий программы:

«В апреле [1942 г.] Япония начала операцию Чжецзян, в ходе которой Исии и его сотрудники проводили массированные атаки с помощью биологического оружия. Главным используемым патогеном были бактерии холеры, результатом атак стали более 10 тыс. жертв. Сообщалось также, что некоторые из жертв были заражены дизентерией и чумой. Умерло более 1700 солдат, главным образом от холеры. Все это можно было бы рассматривать как большой успех группы Исии, но дело в том, что все жертвы были японскими солдатами»[317].

В этой связи имеет смысл заметить, что некоторые авторы говорили о высокой эффективности японских испытаний биологического оружия. Согласно оценке, которую приводит Ш. Харрис в «Фабриках смерти», «к концу 1942 г. счет жертв проведенных открытых испытаний безусловно шел на сотни тысяч»[318]. Однако один из рецензентов «Фабрик смерти» отметил, что Харрис заимствовал сведения о количестве жертв из ненадежного источника, журналистской и ненаучной книги Д. Бергамини, опубликованной в 1971 г.[319]

Как отмечает Супотницкий, Исии откровенно преувеличил военную значимость своего отряда в глазах командования Квантунской армии. Действительно, один из свидетелей на процессе в Хабаровске, бывший начальник отдела кадров Квантунской армии полковник Тамура, прибывший в мае 1945 г. с инспекционной проверкой, показал следующее:

«Исии рассказал мне, что эффективность бактерий проверена в опытах над живыми людьми как в лабораторных условиях, так и в полевых, и что бактериологическое оружие является наиболее мощным оружием в руках Квантунской армии. Он информировал меня о том, что отряд находится в полной боевой готовности, и в случае необходимости <…> в состоянии обрушить непосредственно на войска противника громадные массы смертоносных бактерий, что отряд может также при помощи авиации провести операции по бактериологической войне в тылу противника над его городами»[320].

После этого Тамура, по его словам, сообщил в докладе главнокомандующему Квантунской армии Ямаде о том, что отряд находится в полной боевой готовности. Супотницкий реагирует на эти слова с очевидной издевкой:

«Это Исии говорил так о своих 10 старых самолетах, когда советская армия уже готовила для войны с Японией 3800 самолетов новейших моделей.

Теперь посмотрим, могло ли японское бактериологическое оружие нанести ущерб советским войскам. Предположим, японский самолет прорвался через систему ПВО и нанес удар бактериологическими бомбами по позициям советских войск. Причем температура и влажность воздуха были оптимальными для максимальной активности блох. Блохи были «блокированы», а при взрыве бомбы у них не оторвались лапки. Допустим и то, что наши солдаты не видели расползающихся чумных блох и подверглись их укусам. Все равно результат бактериологической атаки для японских военных был бы не тем, которого они ожидали. Еще до войны многим русским и китайским жителям Харбина было известно назначение «госпиталя» у поселка Пинфань. Информация о нем регулярно поступала в Генконсульство СССР. Секрета в том, что Япония ведет бактериологическую войну, в 1945 г. ни для кого не было. <…> Поэтому нет ничего удивительного в том, что к бактериологическим атакам советская армия заблаговременно и тщательно готовилась. Весь личный состав Дальневосточного округа был проиммунизирован высокоэффективной <…> вакциной»[321].

Итак, мы приходим к выводу о том, что, во-первых, японцы не могли вести разработку бактериологического оружия без непрерывного увеличения количества подопытных людей и, во-вторых, что весь проект был обречен на неудачу.

Технология марута

Обратимся теперь к вопросу о том, каковы были этические ценности и моральные посылки, позволявшие без какой-либо щепетильности проводить эти эксперименты в массовом, или даже индустриальном масштабе. Этот вопрос можно сформулировать и таким образом: а как вообще понимали человека те, кто считал допустимым подвергать жестокостям и пыткам большое количество людей? Если единичный акт такой жестокости можно было бы считать случайностью, то эксперименты, проводимые в таких огромных масштабах, должны были опираться на некоторые обоснования, позволяющие считать приемлемым их проведение. Увы, этот случай далеко не уникальный: человеческая история изобилует примерами массовых зверств. Здесь мы коснемся этой темы лишь в той мере, в какой подобные зверства реализовывались в сфере биомедицинских исследований.

Прежде всего злоумышленникам необходимо было найти способы провести различия между «мы» и «они». «Мы» – это те, кто проводили эксперименты наряду с теми, кого экспериментаторы относили к той же самой категории.

«Они» принадлежат к другой категории и в какой-то мере могут рассматриваться как «нелюди». На моральном уровне такая предпосылка дает предлог для того, чтобы отстраниться от «золотого правила» морали или по крайней мере смягчить его действенность.

Чаще всего основанием для такого противопоставления бывают расовые или этнические различия. Дж. Д. Доуэр пишет о теории расовой иерархии, которая доминировала в то время в Японии. Согласно этой теории, в Азии существует три уровня существ:

«Первая – это раса господ, к которой принадлежат японцы; вторая – родственные расы, такие, как китайцы и корейцы, и третья – расы переселенцев, составленные из островных народов, таких, как жители Самоа. Все неяпонские расы рассматривались как низшие формы жизни, которые должны быть в подчинении у японцев»[322].

Такое мировосприятие открывает возможность жертвовать людьми, принадлежащими к «низшим» этническим группам.

Мы видели, что расовый вопрос играл существенную роль при выборе подопытных. В материалах процесса нет упоминаний о каком-либо использовании в качестве испытуемых японцев; однако большинство экспериментов в отряде 731 проводилось на китайцах, т. е. членах одной из родственных рас. Следовательно, в распределении людей на «мы» и «они» расовый критерий был не единственным.

Другим критерием был выбор испытуемых из числа врагов нации, актуальных или потенциальных. Так называемые «законы военного времени» очень часто используются в качестве оправдания для всякого рода жестокостей, включая ужасные эксперименты, проводившиеся в отряде 731. Дополнительный аргумент, как мы видели, предложил Исии, который считал, что военная медицина предназначена не только для лечения и предотвращения болезней у людей, но и для того, чтобы нападать на них.

Японские военные медики использовали все эти критерии для различения между «мы» и «они» (включая сюда и такие категории, как пленники и преступники). Что является действительно уникальным и может быть рассмотрено как серьезная инновация в области социально-психологических «технологий» – это создание понятия «марута» (бревно) для обозначения испытуемых.

Как мы видели, Кавасима свидетельствовал о том, что именование «бревна» применялось «в целях конспирации». Представляется, однако, что соображения конспирации были отнюдь не единственной причиной. С. Моримура вспоминает, что один из бывших сотрудников отряда 731 как-то сказал ему:

«Мы считали, что «бревна» не люди, что они даже ниже скотов. Среди работавших в отряде ученых и исследователей не было никого, кто хотя бы сколько-нибудь сочувствовал «бревнам». Все: и военнослужащие, и вольнонаемные отряда – считали, что истребление «бревен» – дело совершенно естественное»[323].

Таким образом, подчеркивалась «нечеловеческая» природа испытуемых – они воспринимались, как всего лишь неодушевленный материал для испытаний. Безусловно, такую категоризацию можно интерпретировать с точки зрения психологической защиты исследователей и служащих отряда. Х. Акияма, служивший в отряде 731, в своей книге вспоминает, что ему, как и его сослуживцам, потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть ко всему и стать равнодушным к чужим страданиям[324]. Однако наряду с психоэмоциональной значимостью «марута-технология» имела и социальный смысл. Конечно, человеку, вообще говоря, было бы трудно всерьез воспринимать другого как бревно, но постоянное и жесткое подкрепление такой идентификации со стороны окружающих может привести к тому, что он действительно станет видеть реальность именно таким образом, то есть отождествлять некоторые категории людей с бревнами.

Известно, что в отряде 731 японцы пользовались такой довольно распространенной для подобного рода ситуаций практикой, как употребление чисел вместо имен пленных, используемых в качестве испытуемых. Такую практику можно назвать деперсонализацией – при этом человек перестает восприниматься как индивидуальная личность. Но марута-технология идет дальше: в этом случае мы можем говорить даже о дегуманизации, в результате которой пленные в некотором существенном смысле вообще перестают восприниматься как человеческие существа. Эта терминологическая инновация – именование пленных бревнами – яркий пример социального конструирования, за счет которого на свет появляются новые сущности, новые объекты. Хотя те, кого обозначают этим термином, и обладают некоторыми свойствами, присущими людям, они не воспринимаются как люди в подлинном смысле слова, скорее в них видят не-совсем-людей. Конечно, сам факт использования определенного слова для обозначения людей, принадлежащих к иной категории, чем «мы», вполне обычен. Можно напомнить, в частности, о том, что нацисты использовали применительно к евреям слово «паразиты». Но наш случай представляется исключительным в том отношении, что термин «марута» применялся именно в контексте биомедицинских исследований.

Моримура дает возможность более отчетливо увидеть этот процесс дегуманизации.

«В жандармерии, до отправки в отряд, каким бы жестоким допросам их ни подвергали, они [пленные] все же были людьми, у которых был язык и которые должны были говорить. Но с того времени, как эти люди попадали в отряд, они становились всего лишь подопытным материалом – «бревнами» – и никто из них уже не мог выбраться оттуда живым»[325].

Среди документов, представленных на Хабаровском процессе, были выдержки из руководства по проведению допросов военнопленных, в которых описывалось использование самых безжалостных пыток для получения достоверной информации[326]. Но в таких случаях допрашивающие все-таки должны были видеть в пленном, пусть даже враге, человека, обладающего знаниями, способного понимать вопросы и отвечать на них и т. д.

Эти специфически человеческие характеристики оказываются излишними, когда людей превращают в бревна для проведения экспериментов. Здесь уже не имеет значения, были ли они врагами Японии. Начиная с этого момента главным, если не единственным, значимым свойством испытуемых становится состояние их здоровья. Персонал отряда 731 прилагал значительные усилия для обеспечения тех, кто выживал при проведении эксперимента, наилучшим лечением и питанием. Но делалось это исключительно с целью восстановить их здоровье для проведения следующего эксперимента. Возникала, таким образом, парадоксальная ситуация: действия, которые в обычной повседневной жизни являются выражением подлинного гуманизма – обеспечение нуждающихся медицинской помощью и пищей – превращаются в свою противоположность, в проявление жестокости и подготовку к новым бесчеловечным экспериментам. Как писал Моримура, «нужны были здоровые “бревна”. От подопытных требовалось только здоровье. Больше ничто человеческое за ними не признавалось»[327]. Здоровье и питание относятся к числу самых фундаментальных человеческих потребностей; и тем не менее нет сомнений в том, что испытуемые едва ли ответили бы согласием, если бы их проинформировали и спросили, хотят ли они пройти курс лечения, но с перспективой последующих новых страданий. Ведь само такое «лечение» представляет собой еще один уровень антигуманности – удовлетворение фундаментальных потребностей с тем, чтобы затем вновь превратить людей в «бревна».

* * *

Эксперименты на человеке, о которых стало известно в ходе Хабаровского процесса, представляют собой показательный пример такой модели антропологии биомедицинского исследования, которая с теми или иными модификациями превалировала в течение долгого времени. Эта модель ограничивает рамки биомедицинского исследования изучением биологического организма. Естественным следствием такой установки является то, что этические соображения рассматриваются только как помеха на пути получения истинного (и предположительно очень полезного) знания. Исследования, проводившиеся японскими медиками и военными в отряде 731 и других подразделениях, представляют собой крайнее выражение подобного подхода.

Однако такая модель антропологии биомедицинского исследования не является единственно возможной. Развитие механизмов этического регулирования этих исследований знаменует собой появление новой модели, когда испытуемые воспринимаются не как всего лишь биологические организмы, а как личности, имеющие собственные ценности, интересы, желания и права. Верно, что этические соображения, которые ныне должны самым серьезным образом приниматься во внимание с самого начала проведения любого биомедицинского исследования, иногда затрудняют получение нового знания. Тем не менее такой подход открывает и новые возможности для исследований и, тем самым, для более глубокого и многомерного понимания человека.

17. Биоэтика в России: история и проблемы сегодняшнего дня[328]

Можно сказать, что в биоэтической проблематике львиная доля приходится на биомедицинские исследования и их этическую оценку. Поэтому мы посвящаем основную часть этой статьи биомедицинским исследования в России и историческому обзору их этического и правового регулирования. Мы начнем с описания некоторых направлений развития медицинской этики в России, которые за рубежом малоизвестны. Рассматривая этику медицинской профессии, мы отмечаем этические проблемы, возникающие из практики биомедицинских исследований. Затем мы обсудим начальные фазы возникновения биоэтики в нашей стране и предложим довольно краткое описание некоторых проблемных зон в сегодняшней российской биоэтике.

Медицинская этика в России до 1991 года

Стоит начать с самого начала прошлого века: в 1901 году в журнале «Мир божий» были впервые опубликованы «Записки врача» доктора и писателя Викентия Вересаева (1867–1945)[329]. Они тут же вызвали огромный интерес, который не стихал многие годы. Вскоре после первой публикации появились переводы на английский, французский, немецкий языки.

В этой книге Вересаев подверг жесткой критике этические нарушения в медицинской практике и медицинских исследованиях. В главе, посвященной медицинским экспериментам (в особенности в венерологии), он подробно рассмотрел случаи неэтичных экспериментов, обнаруженных результате внимательного изучения опубликованных в медицинских журнала статей. Систематический поиск статей был проведён врачом Вячеславом Манассеиным, редактором журнала «Врач». В течение многих лет книга Вересаева была в центре острых дискуссий как в российской, так и в западноевропейской литературе.

Вересаев проявил исключительную беспристрастность и искренность, а главное – редкое гражданское мужество, сообщив широкой читающей публике немало тщательно оберегаемых секретов медицинской профессии. Таким образом он подверг сомнению, помимо прочего, существующие представления о том, что публика должна и что – не должна знать о врачах. Вересаев исходил из того, что сохранение корпоративных секретов – не самоцель, особенно когда дело идет о таких ценностях, как здоровье, права и достоинство пациентов.

Значительная часть затронутого в книге Вересаева ничуть не потеряло значимости сегодня. Его «Записки» могут выступать отличным пособием для изучающих медицинскую этику. Автор проливает свет на многие острые и сложные проблемы, которые встают перед врачами. Позиция, которую он занимает на протяжении всей книги, очень важна и в значительной степени актуальна для нашего времени: он ни в коем случае не берет на себя роль всезнайки, имеющего готовые решения для всех моральных конфликтов интересов, с которыми врач постоянно сталкивается в своей работе. Напротив, он уважительно показывает, что во многих реальных жизненных ситуациях просто не существует варианта, который был бы морально безупречным: врач не способен избежать решений, которые могут не одобрить его коллеги и пациенты, и он должен нести полную ответственность за эти решения.

Одним из основных мотивов книги Вересаева является его решительный протест против того факта, что зачастую сильнее всего пренебрегают правами и достоинством бедного человека, занимающего самое низкое положение в обществе и наиболее беззащитного. Стоит напомнить, что этот мотив вообще в значительной степени свойственен гуманистическим традициям российской медицины.

Проблема медицинских экспериментов на пациентах или, как он выражается, «врачебных опытов на живых людях»[330] занимает заметное место среди обсуждаемых Вересаевым вопросов. Его аргументы и взгляды на этот вопрос особенно актуальны и важны сегодня в качестве базы для сравнения с современными практиками биомедицинских исследований, а также как фундамент для этических стандартов и требований, которые должны соблюдаться при проведении биомедицинского исследования.

Стоит отметить, что книга Вересаева была вновь открыта на Западе в 1972 году, когда американский медицинский эксперт Дж. Кац опубликовал большую сборник статей под названием «Эксперименты над людьми» – по сути, хрестоматию по этическому анализу практики экспериментирования над людьми во всех ее аспектах. Публикация обширных фрагментов из «Записок врача» Вересаева сопровождается особой сноской: «Цитаты из книги Вересаева были по возможности сверены с оригинальными источниками; во всех случаях подтвердилось, что они точны»[331].

Обратимся теперь к нескольким довольно показательным с этической точки зрения случаям из медицинской практики и медицинских исследований. Первый из них, случай доктора Модлинского, также произошел в начале XX века[332]. 15 ноября 1901 года Московский областной суд, основываясь на статье 1468 российского Уложения о наказаниях «о причинении смерти от деяния, законом не воспрещенного, однако же явно неосторожного», признал Модлинского виновным в проведении хирургической операции без получения согласия пациента, несмотря на то, что в соответствующем медицинском кодексе в это время не было требования о получении согласия пациента на медицинское вмешательство. 19 ноября 1902 года Уголовный кассационный департамент Правительствующего Сената подтвердил решение нижестоящей инстанции, отметив, что «неполучение согласия пациента на операцию лишает медицину правового характера и является знаком открытой халатности, придавая деянию врача статус преступного действия». В это время было принято спрашивать согласия пациента на медицинское вмешательство.

Этические и правовые проблемы, связанные с трансплантацией органов и необходимостью получать письменное задокументированное согласие как от донора, так и от реципиента, разбирались в начале двадцатого века доктором Б.В. Дмитриевым[333]. Особенно важно, что этот случай в значительной степени соответствует сегодняшнему взгляду на базовые моральные принципы медицинской практики. В документе содержатся все элементы современной этической концепции информированного согласия в отношении медицинской практики: конфиденциальность, уважение к автономии личности, информирование обо всех связанных с вмешательством рисках, свобода выбора, а также проверка социальной и ментальной зрелости объекта исследования. Все положения, приведённые в статье Дмитриева, были основаны на юридической концепции, выработанной знаменитым российским юристом А.Ф. Кони, который утверждал, что в продаже органов с целью лечения нет преступления, если сделка совершается по контракту между донором (продавцом) и реципиентом (покупателем).

Переходя к более недавнему периоду российской истории, мы можем выделить несколько этапов развития советского законодательства, показывающих, как проблемы этического и правового регулирования медицинской практики и биомедицинских исследований понимались в СССР.

В законе РСФСР от 1 декабря 1924 года «О профессиональной работе и правах медицинских работников» регламентирована необходимость согласия больных, в частности при производстве хирургических операций, установлено что, «в отношении лиц моложе 16 лет или душевнобольных» требуется «согласие их родителей или опекунов», т. е. их законных представителей. Аналогичные законы имели место и в других союзных республиках, представленных в наши дни странами СНГ. Следует специально отметить, что ни в законе от 01.12.1924 г., ни в указаниях министерства здравоохранения вплоть до 1936 года не было уточнено, как оформляется согласие пациента и каким образом следует регулировать условия медицинского исследования с участием человека.

В 1936 году правовое регламентирование научной и моральной стороны медицинского эксперимента нашло отражение в положении «О порядке испытания новых медицинских средств и методов, могущих представить опасность для здоровья и жизни больных», утвержденном Ученым медицинским советом Наркомздрава РСФСР[334].

Побудительные моменты по созданию подобного документа были подробно рассмотрены в статье прив. – доц. И.Я. Бычкова «К вопросу о законодательном регламентировании врачебных экспериментов над людьми»[335]. В статье подчеркивалось, что в медицине «для определения ценности изобретения почти всегда необходимо предварительно изучить его на людях, что, вследствие новизны предлагаемого препарата или прибора, сопряжено с некоторым риском, может вызвать осложнения в здоровье или даже опасность для жизни лица, на котором применяются новый метод или новое средство». Вместе с тем, в статье отмечается, что «медицина не может совершенствоваться без подобных экспериментов. Такие эксперименты производятся, и они неизбежны; если мы от них откажемся, то для медицинской науки создается опасность остаться на точке замерзания, но мы должны обставить эти эксперименты максимумом гарантий для больного. Регламентирование в соответствующем порядке вопроса о применении на живых людях новых методов и средств лечения и диагностики в значительной степени оградит также изобретателей от нареканий и возможных “придирок” к ним». В качестве иллюстративных примеров, автором были приведены несколько случаев медицинского «экспериментирования» врачами в обстановке частной практики, приведшие к конкретным вредным результатам для больных. При этом деятельность «судебно-следственных органов находилась в довольно затруднительном положении, вследствие отсутствия официальных правил, регламентирующих условия врачебного экспериментирования». Для ликвидации правового вакуума Ученый медицинский совет Наркомздрава РСФСР в 1936 году основал специальную комиссию, ответственную за разработку условий испытания на людях новых медицинских средств и методов.

Обращаясь к периоду после Второй Мировой Войны, следует упомянуть Военный трибунал, который был проведен в 1949 в Хабаровске. Двенадцать бывших военнослужащих японской армии были обвинены в подготовке и использовании бактериологического оружия. Один из пунктов официального обвинения касался «преступных экспериментов на живых людях»[336]. Решение Хабаровского трибунала можно сравнить с Нюрнбергским процессом и Нюрнбергским кодексом. В обоих случаях моральные аспекты решений затрагивали не только индивидов, чья вина в совершении преступлений была доказана, но и государственную политику и идеологию тех стран, которые сделали эти преступления возможными.

Стоит отметить, что в период существования Железного занавеса такие важные международные документы, затрагивающие этические проблемы исследований на людях, как Нюрнбергский кодекс (1947) или Хельсинская декларация (1964), в России были неизвестны, и так продолжалось вплоть до конца 1980-х гг., когда были выполнены первые русские переводы.

Фундаментальные этические и правовые требования, касающиеся биомедицинских исследований, изложены в статье 21 Конституции Российской Федерации (1993): «Никто не может быть без добровольного согласия подвергнут медицинским, научным или иным опытам». В дополнение к этому, Конституция объявляет, что достоинство личности должно защищаться государством, и ни при каких условиях не может быть подвергнуто уничижению. В соответствии со статьей 2 Конституции, права и интересы индивида признаются имеющими наивысшую ценность.

Биоэтика в России: рождение и развитие

Российская биоэтика возникла в конце 1980 – начале 1990-х гг., то есть сегодня мы можем отпраздновать её четвертьвековой юбилей. Тогда специалисты в разных областях знания обратились к этическим и правовым проблемам, которые поднимаются новейшими научными открытиями и технологическими прорывами в биологии и медицине.

На самом деле, в России история глубокого исследования социальных и этических последствий научного и технологического прогресса, с одной стороны, и этического измерения медицинской деятельности – с другой, началась гораздо раньше. Однако две эти области исследования всегда существовали обособленно друг от друга, и между ними было мало взаимодействия до тех пор, пока они не начали пересекаться в конце 1980-х, что ознаменовало зарождение биоэтики в России. С тех пор данное поле развивалось благодаря междисциплинарному диалогу и сотрудничеству между биомедиками, врачами, философами и юристами. Русская Православная Церковь почти сразу стала в этом диалоге равноправным партнером.

В первые годы российский биоэтики вызывали широкий интерес и провоцировали активные споры этические и правовые проблемы, связанные с трансплантацией человеческих органов и тканей. Уже в 1990 году Всесоюзный Научный Центр Хирургии при Академии Медицинских Наук СССР организовал круглый стол по трансплантации человеческих органов, на котором присутствовали врачи, философы, юристы и биологи[337]. Вскоре после круглого стола в Москве под эгидой ЮНЕСКО прошла большая конференция, и в ее повестке проблемы трансплантации занимали видное место. В 1992 году в России был принят предметный закон о трансплантации органов и тканей, который придал законную силу многим предложенным биоэтическим мерам.

В то же самое время, быстро развивалось сотрудничество между российскими специалистами и их коллегами в Европе, Канаде, США и Японии. Одна из первых встреч была посвящена этическим проблемам проекта «Геном человека».

Биоэтика в России существенно продвинулась с введением в 2001 году обязательных курсов по биоэтике. В российских медицинских университетах эти курсы часто обозначаются как курсы по биомедицинскому этическому образованию для всех студентов в области медицины и фармакологии. Министерство здравоохранения взяло на себя инициативу и организовало ряд конференций по биоэтике. Подготовка и дальнейшее образование преподавателей в области биоэтики остается чрезвычайно важной задачей.

В течение многих лет активно обсуждался вопрос о том, кто именно должен преподавать биомедицинскую этику – врачи или философы, и разные медицинские школы руководствовались разными подходами. С нашей точки зрения, сотрудничество между врачами и философами по этой проблеме важнее противостояния и конкуренции, и сегодня преобладает именно такой подход.

Другая проблема, которую стоит отметить, состояла в преподавании биоэтики в институтах и на факультетах, дающих высшее образование в области биологии и биотехнологий. Сегодня биоэтические проблемы часто возникают не только в связи с новейшими технологическими достижениями в медицине, но и в контексте применения биотехнологий в сельском хозяйстве и промышленности, в спорте, исследовании космоса и защите биосферы Земли. Граница между биоэтикой и экологической этикой всегда была довольно неопределенной; сегодня же она стерлась. Курсы по биоэтике уже преподаются во многих образовательных учреждениях, которые готовят специалистов по биологическим наукам и технологиям. Однако можно сделать гораздо больше для разработки курсов по биоэтике и их внедрению во всех институтах высшего образования, а также для подготовки преподавателей таких курсов. Некоторые шаги в этом направлении были предприняты в России после того, как ЮНЕСКО выпустило базовый учебный план по биоэтике в 2008 году[338]. На базе этого учебного плана курс по биоэтике был разработан и прочитан на факультете биологии МГУ им. М.В. Ломоносова.

Другой поддержанный ЮНЕСКО проект был нацелен на расширение знаний журналистов, пишущих о биоэтических проблемах, а также на подготовку проекта рекомендаций для освещения этих проблем в средствах массовой информации. Российские медиа уделяют все больше внимания биоэтическим проблемам, и эту информацию с жадностью усваивает публика. К сожалению, медиа удовлетворяют аппетит публики броской, но зачастую неточной информацией по таким вопросам, как потенциал некоторых биомедицинских технологий и связанных с ними рисков. Многие люди принимают ключевые решения о своем здоровье и здоровье своих родственников, основываясь на найденной в медиа информации. Во время выполнения проекта в 2006–2007 гг. в Москве и других российских городах состоялась серия семинаров и мастер-классов для журналистов. Были публикованы путеводители по биоэтическим проблемам для журналистов[339].

В целом, в течение нескольких последних десятилетий наблюдается резкий рост числа регулирующих актов, относящихся к биомедицинской и биотехнологической деятельности. Некоторые акты внутреннего законодательства упомянуты выше. В дополнение к этому, растет и число правовых биоэтических документов, подготовленных и принятых международными организациями, включая такие межправительственные организации, как ООН, ЮНЕСКО, ВОЗ, UNAIDS, Совет Европы, Европейский Союз, а также негосударственные организации – Всемирная Медицинская Ассоциация, Совет Международных Организаций по Медицинским Наукам (CIOMS) и другие. На региональном уровне Межпарламентская ассамблея СНГ, членом которой является Россия, приняла ряд регулирующих актов (модельных законов) по биоэтике.

Российские специалисты по биоэтике сыграли ключевую роль в разработке некоторых международных правовых инструментов. Они активно участвовали в подготовке таких документов, как Всеобщая декларация о геноме человека и правах человека (1997) и Всеобщая декларация о биоэтике и правам человека (2005).

Начиная с 1998 года, российские представители начали принимать участие в работе Руководящего комитета по биоэтике Совета Европы (CDBI). Российские специалисты принимали участие в рабочих группах, организованных под эгидой CDBI для подготовки отдельных правовых актов.

В 2002 году был принят акт, вводящий временный запрет на клонирование человека сроком на пять лет. Акт получил высокую оценку самого Совета Европы, но в 2007 году его действие закончилось, и к настоящему моменту не было принято замещающего его регулирующего документа. Однако в 2009 году на заседании Президиума Правительства РФ было принято решение продлить срок действия запрета, и в мае 2010 года соответствующий закон был принят российским парламентом.

Деятельность биоэтического сообщества в России активизировалась после принятия Всеобщей декларации о биоэтике и правах человека. ЮНЕСКО пошло даже дальше принятия Декларации и поставило задачу облегчения выполнения принципов Декларации в разных странах. При поддержке ЮНЕСКО Россия выполнила (или выполняет в настоящее время) ряд проектов по продвижению биоэтики. Первым из этих проектов стала крупная международная конференция «Социальная справедливость в здравоохранении: биоэтика и права человека», которая прошла в Московском Гуманитарном Университете в декабре 2005 года. Конференция была организована Отделением по этике науки и технологий ЮНЕСКО.

Стоит отметить еще один поддержанный ЮНЕСКО проект – его цель состояла в анализе правовых регулирующих рамок защиты прав человека и достоинства вовлеченных в биомедицинские исследования. Был проведен анализ с целью выявить существующие недочеты и лакуны во внутреннем законодательстве, а также сформулировать рекомендации по его улучшению. Во время выполнения проекта был собраны информационные и аналитические материалы, а также международные материалы (большинство из них было впервые опубликовано на русском языке) и российские законодательные акты, регулирующие биомедицинские исследования. В дополнение к этому, был разработан проект федерального закона о биомедицинских исследованиях[340].

При поддержке ЮНЕСКО и с участием специалистов по биоэтике из стран СНГ был выполнен важный проект, определяющий методы этического регулирования биомедицинских исследований. Проект завершился публикацией книг на русском и английском языках[341].

Вскоре после принятия Всеобщей декларации о биоэтике и правах человека Россия начала подготовку в учреждению Российского комитета по биоэтике (РБК) в рамках национальной Комиссии РФ по делам ЮНЕСКО. Комитет был учрежден решением Общего собрания Комиссии 25 апреля 2006 года. Его возглавляет академик Рэм Петров, в его состав входят биологи, медики, философы и юристы.

РБК – независимый межведомственный орган. Его мандат включает в себя:

– выработку национальной позиции по биоэтическим проблемам;

– оценку международных документов и проектов, относящихся к биоэтике, а также содействие их ратификации Российской Федерацией;

– экспертизу международных правовых документов, а также законодательных и регулирующих актов Российской Федерации на предмет оценки их соответствия биоэтическим обязательствам страны;

– мониторинг соответствия проводимых биомедицинских исследований и практического здравоохранения международным и внутренним биоэтическим нормам;

– выявление и анализ новых трендов в развитии биоэтических норм и международной практики для обеспечения эффективного ответа на изменения со стороны российских министерств и ведомств.

РБК инициировал, организовал и провел Российский конгресс по биоэтике «Биоэтика и права человека» в Казани в сентябре 2008 года. Он также проводит дискуссии об этических и правовых проблемах, связанных с трансплантацией человеческих органов и тканей в России, и формулирует предложения по изменению действующего законодательства.

После того, как один из членов Совета Федерации выступил с предложением по легализации отмены поддерживающего жизнь лечения при определенных обстоятельствах, в мае 2007 года РБК выступил с заявлением об эвтаназии. Заявление широко обсуждалось в средствах массовой информации. В заявлении утверждается: «В российском законодательстве эвтаназия запрещена. Эта норма соответствует позиции отечественного медицинского сообщества. Вместе с тем, в последнее время растет число граждан, в том числе и некоторых врачей, юристов и политиков, которые настаивают на легализации эвтаназии». В некоторой степени такие взгляды можно объяснить текущей демографической ситуацией старения российского населения. Во многих случаях пациенты, страдающие от неизлечимых болезней (в особенности больные раком) не имеют доступа к медицинскому обслуживанию, соответствующему международным стандартам.

Сторонники эвтаназии обосновывают свою позицию ссылками на необходимость признать право человека умереть достойно, распоряжаться своей жизнью и завершить ее, когда она становится непереносимой; они также подчеркивают необходимость заботиться о пациентах, испытывающих тяжелые физические и душевные страдания. С этой точки зрения, проблема эвтаназии имеет целиком объективные корни, и социологические данные показывают, что многие россияне поддерживают ее легализацию.

Позиция РБК состоит в том, что было бы неблагоразумно принимать поспешные решения по вопросу, который может иметь далеко идущие и вредоносные социальные, правовые и моральные последствия. В то же время, решение не может состоять в том, чтобы замолчать проблему или попытаться протолкнуть закулисное решение, основанное на мнении экспертного меньшинства. С точки зрения Комитета, любые правовые меры в этой области должны приниматься только после того, как они будут поняты и приняты российским обществом в целом.

С этой целью РБК предлагает работать с активным участием медиа, чтобы начать широкое публичное обсуждение эвтаназии и вопроса о том, как следует обращаться с пациентами с неизлечимыми болезнями, а также с их семьями. Дискуссия поможет информировать россиян об этих проблемах и прояснить установки медицинского сообщества, социальных и политических движений, религиозных организаций и публики в целом.

Быстро растущее сообщество российских биоэтиков сталкивается с множеством проблем, требующих всестороннего аналитического подхода и широких социальных дискуссий. Со временем число проблем, требующих биоэтического обсуждения, будет возрастать. К примеру, сегодня биоэтический подход используется для анализа проблем, которые ставят новые технологии – не только биомедицинские, но также нано-биотехнологии, вторжение в геном и технологии на стыке когнитивных наук и нейрофизиологии. Наши ожидания от всех этих технологий далеко превосходят те результаты, которых пока удалось добиться, но сейчас уже время оценить потенциальные социальные и моральные последствия – которые зачастую далеки от позитивных – до того, как они станут необратимыми.

Стоит также отметить нынешнюю тенденцию растущего использования биомедицинских технологий для решения проблем, далеко выходящих за традиционные рамки медицины. Это может касаться, к примеру, расширения возможностей в спорте высоких достижений, решения личных проблем с помощью таблеток, а также усиления умственных и физических способностей.

18. Медицина как антропология: уроки В. Вересаева[342]

Одной из наиболее интересных составных частей истории науки является история научных экспериментов. Как и многие другие стороны научного познания и научной деятельности, она может рассматриваться не только с когнитивной[343], но и с социальной точки зрения. Именно в этом, социальном, ключе и будет идти речь об эксперименте в данной статье. Говоря конкретнее, будут обсуждаться не просто социальные, а социально-этические аспекты научного эксперимента, еще более конкретно – социально-этические аспекты экспериментов в медицинской науке, притом таких, когда в роли испытуемого выступает человек.

Эта тематика ныне вызывает все более пристальный и острый интерес, и далеко не только со стороны ученых-медиков, но и со стороны достаточно широких кругов общественности. Именно в сфере медицинских экспериментов с участием человека в качестве испытуемого впервые стали разрабатываться и применяться методы и средства этического контроля за проведением научных экспериментов. К настоящему времени такой контроль стал повседневной, по сути дела, рутинной практикой, при этом его процедуры непрерывно развиваются и усложняются, так что можно говорить даже о возникновении своего рода этической индустрии в сфере медицинских исследований[344].

Но все это – реалии конца XX— начала XXI столетия. Между тем, систематическое историко-научное осмысление тех процессов и явлений, которые их породили, пока еще только начинается. До самого последнего времени эту историю обычно начинали описывать с конца 40-х годов ХХ в., когда в ходе судебного процесса по обвинению нацистских медиков и биологов, проводивших бесчеловечные эксперименты над узниками концлагерей, был сформулирован так называемый «Нюрнбергский кодекс». Он представлял собой перечень этических принципов проведения медицинских исследований с участием человека. Экскурсы же в более далекую историю были крайне редкими. Теперь, однако, ситуация резко изменилась: эта история стала привлекать самое пристальное внимание исследователей. Один из ее эпизодов и будет предметом рассмотрения в настоящей статье.

В 1901 г. в журнале «Мир Божий» впервые были опубликованы «Записки врача», принадлежащие перу Викентия Викентиевича Вересаева (1867–1945). Публикация сразу же вызвала огромный интерес, который не прерывался долгие годы. Достаточно сказать, что на русском языке только при жизни Вересаева «Записки» переиздавались отдельной книгой 14(!) раз. Вскоре после первой публикации появились переводы на английский, французский, немецкий. Немецкая исследовательница Б. Элкелес на конференции, темой которой, между прочим, была история экспериментов на человеке в ХХ столетии (Любек, Германия, май 2001 г.), рассказала мне, что уже в первые годы вышло восемь немецких изданий вересаевских «Записок».

Можно, таким образом, утверждать, что «Записки» вызвали буквально взрыв интереса к медицинской этике, поскольку именно эти проблемы находились в центре внимания автора. С небывалой откровенностью и искренностью, с сильнейшим эмоциональным напором и, что особенно важно, с редким гражданским мужеством Вересаев раскрыл для широкого читателя немало секретов медицинской профессии, до этого тщательно оберегавшихся от посторонних. Тем самым, наряду со всем прочим, были поставлены под вопрос бытовавшие со времен по крайней мере Гиппократа представления о том, что полагается, а что не полагается знать о врачах всем тем, кто рано или поздно оказывается в положении пациентов. Вересаев исходил из того, что сохранение этих корпоративных секретов – вовсе не самоцель, особенно в тех случаях, когда дело касается более значимых ценностей, таких как здоровье, права и достоинство пациентов.

Безусловно, за прошедшие с тех пор 100 лет и практика медицины, и медицинская наука, да и медицинская этика претерпели колоссальнейшие трансформации. И в этой связи столетие появления книги, автор которой в предельно острых формах ставит фундаментальные проблемы медицинской этики, является прекрасным поводом для того, чтобы задаться вопросом: что в этой сфере подлежит изменению, а что может и должно быть сохранено?

* * *

Заметное место среди тем, обсуждаемых Вересаевым, занимает проблематика медицинских экспериментов, или, по его собственным словам, «врачебных опытов на живых людях»[345], на больных. В дальнейшем в этой статье речь будет идти именно об этих сюжетах, которым посвящена отдельная, восьмая, глава «Записок». Мне представляется, что рассуждения и соображения Вересаева по этой тематике особенно уместны и значимы сегодня – и в качестве базы для сравнения с нынешней практикой биомедицинских исследований, и в плане обоснования тех этических норм и требований, которые должны соблюдаться при проведении биомедицинских исследований. В первую очередь эта актуальность обусловлена тем, что и количество, и разнообразие медицинских исследований с участием человека за прошедшее столетие неизмеримо возросли, чем во многом определяется облик современной медицины.

Собственно, сегодня очень часто говорят не просто о медицинских, а о биомедицинских исследованиях. Тем самым подчеркивается то обстоятельство, что порой бывает непросто провести границу между медициной и биологией, что сама медицина в большей мере, чем когда бы то ни было прежде, рассматривается прежде всего в качестве науки[346], и только в следующую очередь – как искусство врачевания. И между прочим, далеко не последнюю роль в этом современном самосознании медицинской практики играет то, что она в очень существенной степени опирается на экспериментальный метод.

Характерно, что, обращаясь к теме медицинских экспериментов на человеке, Вересаев подчеркивает: в отличие от многих других вопросов медицинской этики, «на которые не знаешь, как ответить», на этот вопрос «возможен только один, совершенно определенный ответ». В начале главы он замечает, что будет ограничиваться экспериментами из одной лишь области медицины-венерологии, поскольку венерические болезни свойственны только людям, и ни одна из них не прививается животным. Современные этические нормы проведения исследований, заметим, вполне определенно требуют предварительных экспериментов на животных. Так, в соответствии со статьей 11 Хельсинкской декларации Всемирной медицинской ассоциации (редакция 2000 г.) «медицинские исследования с участием человека должны… основываться на… результатах соответствующих лабораторных исследований и там, где необходимо, экспериментов на животных».

По весьма резкому замечанию автора, в венерологии «каждый шаг вперед… запятнан преступлениями»[347]. В подтверждение этого тезиса он скрупулезно, с точным указанием соответствующих журнальных публикаций описывает около двух десятков аморальных (или, если воспользоваться более жесткой вересаевской характеристикой, преступных) исследований, проведенных в разных странах, включая Россию, во второй половине XIX столетия.

Стоит в этой связи отметить, что на Западе книга Вересаева была переоткрыта в 1972 г., когда американский медик Дж. Катц выпустил огромный том под заглавием «Экспериментирование с человеческими существами» – по сути дела, хрестоматию этического анализа практики экспериментов на человеке во всех ее аспектах. Публикация обширных выдержек из вересаевских «Записок врача» сопровождается весьма характерным примечанием: «Всюду, где было возможно, ссылки из книги Вересаева проверялись по оригинальным источникам; в каждом случае подтвердилось, что они были точными»[348].

Очевидно, нет смысла пересказывать содержание экспериментов, о которых повествует Вересаев. Вместо этого попытаемся вычленить те этические принципы, следование которым он считает необходимым при проведении экспериментов и нарушение которых вызывает столь резкую критику с его стороны. Так, он говорит о таких случаях, когда проводятся эксперименты, изначально лишенные научной ценности. Тем не менее, при их проведении наносится вред – в этом случае абсолютно неоправданный – здоровью испытуемых. «Способ чистой разводки (использованный для прививки гонококка человеку. – Б.Ю.), употребленный Бокгартом, был очень несовершенный, и его опыт большого научного значения не имел»[349]. В частности, одним из оснований для того, чтобы говорить о незначительной научной ценности экспериментов, никак не сопоставимой с тем огромным риском, которому подвергаются испытуемые, является то, что (видимо, вследствие недостаточного знакомства с литературой) снова и снова проводятся исследования, хотя соответствующие данные ранее уже были подтверждены. Вересаев обращает внимание и на то, что во многих случаях прививки, к примеру, сифилиса получает чрезмерное количество испытуемых, вовсе не необходимое даже с собственно научной точки зрения.

Вообще говоря, в науке принято проверять и перепроверять полученные в ходе экспериментов данные. Эта строгая проверка тем более важна, коль скоро получаемые и проверяемые данные имеют отношение к болезням человека и возможностям их лечения. Тем не менее и в этом отношении вересаевский анализ представляет особую ценность, поскольку в медицинской науке речь идет об экспериментах, проводимых с риском для здоровья и даже жизни людей, постольку согласно требованиям этики экспериментатор должен специально продумать вопрос о том, чтобы исключить или по крайней мере свести к минимуму излишние тяготы и неоправданный риск для испытуемых.

Следующей этической нормой, о которой говорит Вересаев, является согласие испытуемого. В этой связи он цитирует резкую оценку одного из экспериментов, которая была дана профессором В.А. Манассеиным. «…Не знаешь, – отмечает Манассеин, – чему более дивиться: тому ли хладнокровию, с которым экспериментатор дает сифилису развиться порезче для большей ясности картины и “чтобы показать больного большему числу врачей”, или же той начальнической логике, в силу которой подчиненного можно подвергнуть тяжкой, иногда смертельной болезни, даже не спросив его согласия»[350]. Добавим, что в современной практике принято различать терапевтические и нетерапевтические исследования. В первом случае предполагается, что испытуемый может получить пользу от участия в исследовании – если изучается, скажем, новая методика лечения имеющегося у него заболевания. Во втором случае такой пользы для испытуемого не ожидается, и в таких ситуациях к обеспечению добровольности участия предъявляются особенно жесткие требования.

Стоит пояснить, что в приведенной цитате речь идет о попытках привить сифилис, осуществленных киевским медиком проф. Х. фон Гюббенетом. Испытуемыми были находившийся, по словам самого экспериментатора, «в цветущем здоровье» 20‐летний фельдшер и солдат, поступивший в госпиталь с заболеванием мочевого пузыря. В этой ситуации, следовательно, не только не было получено предварительное согласие испытуемых, – более того, в соответствии с современными нормами согласие, даже если бы оно и было, не имело бы ни юридической, ни моральной силы, поскольку оба испытуемых находились в подчиненном положении по отношению к экспериментатору.

И коль скоро речь зашла о современных представлениях, хотелось бы обратить внимание вот на что. В описании, сделанном проф. фон Гюббенетом, как и во многих других рассматриваемых Вересаевым случаях, называются имена испытуемых. Очевидно, в те времена такая практика была достаточно распространенной, однако сегодня это воспринимается как грубейшее нарушение правила конфиденциальности, поскольку разглашение такой информации может нанести серьезный моральный вред испытуемым. Между прочим, в одном случае сам Вересаев указывает лишь инициалы совсем молодых девушек, которых пытались заразить сифилисом, отмечая, что «в оригинале все три девушки названы полными фамилиями»[351].

В ряде случаев, когда экспериментаторы сообщали о том, что исследования проводились с согласия испытуемых, Вересаев подвергает эти свидетельства язвительным сомнениям. Вот как он цитирует доцента А.Г. Ге из Казани: «Опыт был произведен над женщиною, страдающей норвежской проказою, никогда не имевшей сифилиса и давшей на опыт свое согласие (sic!)»[352]. Действительно, надо обладать богатой фантазией, чтобы поверить в возможность и, главное, хоть в какую-то значимость такого согласия! Не менее вопиющим выглядит и другой факт, когда экспериментатор якобы получил согласие заразить сифилисом девочек 13, 15 и 16 лет. «Если согласие даже действительно было дано, – с возмущением пишет Вересаев, – то знали ли эти дети, на что они соглашались, можно ли было придавать какое-нибудь значение их согласию?»[353]. Согласие, таким образом, не должно быть простой формальностью, необходимо, говоря современным языком, чтобы оно было осознанным, добровольным, информированным и исходило бы от компетентного лица. Если же дело касается ребенка или умственно некомпетентного человека, то согласие должен давать его законный представитель.

Интересен в этой связи пример, рассматриваемый в статье О.И. Кубарь[354]. Речь идет об операции по пересадке щитовидной железы, которую проводил главный врач больницы Коломенского машиностроительного завода Б.В. Дмитриев, консультировавшийся в этой связи с авторитетнейшим русским юристом А.Ф. Кони[355].

Рассуждая об этической и юридической стороне права врача на пересадку тканей и органов от человека к человеку, Дмитриев задавался вопросом: «имеет ли врач право наносить хотя бы ничтожный и скоропроходящий вред здоровому человеку для пользы другого?» В своем ответе на этот вопрос доктор Дмитриев, по сути дела, сформулировал вполне приемлемые и достаточные даже по самым строгим сегодняшним меркам нормы информированного и осознанного согласия донора. В тексте статьи эти положения представлены следующим образом: врач «должен отказаться брать для пересадки части тела с несовершеннолетних и невменяемых. Как материал для гомопластических пересадок живых тканей может быть только тело взрослого человека, находящегося в состоянии полной вменяемости. Необходимо, чтобы наносимый удалением части тела вред был, по мнению врача, основанному на точных научных данных, скоропроходящим. Врач должен с исчерпывающей полнотой и ясностью объяснить дателю (донору. – Б.Ю.) все возможные случайности и опасности предстоящей операции и получить после этого объяснения его согласие». Характерно, далее, что Дмитриев отмечает и то обстоятельство, что получение письменного согласия, к тому же в присутствии свидетелей, защищает интересы не только пациента, но и самого врача, ограждая его от возможных нареканий в будущем.

Возвращаясь теперь к вересаевским «Запискам», отметим, что особое беспокойство, порой доходящее до отчаяния, у автора вызывает то, как практика жестоких медицинских экспериментов воспринимается врачебным сообществом. Прежде всего он отмечает, что такого рода эксперименты бросают незаслуженную тень на всех врачей. «Сотня-другая врачей, видящих в больных лишь объекты для своих опытов, не дает еще права клеймить целое сословие, к которому принадлежат эти врачи. Параллельно можно привести ничуть не меньшее количество фактов, где врачи производили самые опасные опыты над самими собою»[356]. Вслед за этим автор приводит впечатляющий перечень имен тех врачей, которые поступали подобным образом; многие из них искалечили свою жизнь. Впрочем, такой героизм сотни-другой врачей также, по мнению Вересаева, не дает оснований делать заключение о геройстве всего врачебного сословия.

Чрезвычайно тягостное впечатление на Вересаева производит отсутствие сколько-нибудь ощутимой реакции на факты жестоких, антигуманных экспериментов со стороны медицинского сообщества. С особой горечью он замечает: «Но что безусловно вытекает из приведенных опытов и чему не может быть оправдания, – это то позорное равнодушие, какое встречают описанные зверства во врачебной среде. …Казалось бы, опубликование первого же такого опыта должно бы сделать совершенно невозможным их повторение; первый же такой экспериментатор должен бы быть с позором выброшен навсегда из врачебной среды. Но этого нет»[357]. Единственным исключением, по Вересаеву, была русская газета «Врач», редактировавшаяся Манассеиным. Вплоть до его смерти в 1901 г. газета, по словам Вересаева, упорно и энергично протестовала против каждой попытки экспериментировать над живыми людьми.

В своем неприятии равнодушия врачей Вересаев готов идти столь далеко, чтобы призвать даже к установлению внешнего контроля над медицинской профессией: «…Пора уже и обществу перестать ждать, когда врачи, наконец, выйдут из своего бездействия, и принять собственные меры к ограждению своих членов от ревнителей науки, забывших о различии между людьми и морскими свинками»[358]. В этой связи можно заметить, что подобный стиль отношений медицинского сообщества к практике экспериментов, проводимых над людьми, в общем и целом сохранялся вплоть до середины 60‐х годов, когда была принята Хельсинкская декларация Всемирной медицинской ассоциации. Одним из ее требований стала необходимость при публикации результатов исследования в научных журналах удостоверять то, что исследование проводилось в соответствии с принципами Декларации. Смысл этой нормы заключается в том, что ответственность за негуманные, неэтичные эксперименты ложится не на одного только исследователя, их проводившего, но и на его коллег, коль скоро они согласились с опубликованием его статьи по результатам такого исследования.

И еще одно обстоятельство. В последние десятилетия ХХ в. вопросы этического и юридического регулирования медицинских исследований действительно стали делом не только медицинского сообщества. Во многих странах мира сегодня приняты законы, определяющие порядок проведения таких исследований, защиты здоровья, прав и достоинства испытуемых, а также контроля за подготовкой и ходом экспериментов. Общество, таким образом, осознало, что и оно должно играть немалую роль в защите интересов и благополучия испытуемых.

* * *

Первые отклики на «Записки» стали появляться еще до того, как закончилась их журнальная публикация. Очень многие из этих откликов были отрицательными, и, что характерно, исходили они по большей части от самих же медиков. Примечательно, что значительная часть критических выпадов относилась именно к главе об экспериментах. И в этой ситуации Вересаев проявил себя как блестящий мастер полемики. Уже в декабре в газете «Россия» под заглавием «Моим критикам» публикуется его письмо в редакцию. В июле 1902 г. он готовит обширный текст «По поводу “Записок врача”» с подзаголовком «Ответ моим критикам», который публикуется в № 10 журнала «Мир Божий». Позже, в январе 1903 г., Вересаев пишет существенные дополнения к этому тексту.

Для Вересаева, судя по его обостренной реакции, столь резкая отповедь со стороны множества критиков оказалась, видимо, неожиданной. Он мучительно ищет объяснения этому и в конечном счете приходит к достаточно горькому выводу, что суть такой позиции – отнюдь не в эгоизме отдельных представителей профессии, она лежит гораздо глубже и «заключается в той иссушающей, калечащей душу печати, которую накладывает на человека его принадлежность к профессии. На все явления широкой жизни такой человек смотрит с узкой точки зрения непосредственных практических интересов своей профессии; эти интересы, по его мнению, наиболее важны и для всего мира, попытка стать выше их приносит, следовательно, непоправимый вред не только профессии, но и всем людям»[359]. С такой точки зрения, продолжает Вересаев, если и можно касаться темных сторон профессиональной деятельности, то «нужно делать это чрезвычайно осторожно и келейно, чтоб в посторонних людях не поколебалось уважение к профессии и лежащим в ее основе высоким принципам»[360].

Таким образом, речь идет о столкновении двух противоположных позиций относительно того, каким образом должен поддерживаться авторитет профессии в глазах общества – либо путем сокрытия от общества этих темных сторон, даже если они отзываются на людях страданиями и кровью, либо, напротив, путем открытого осуждения тех представителей профессии, которые нарушают ее этические нормы и именно этим ставят под удар престиж профессии. Эта болезненная для профессионального сообщества проблема, поставленная Вересаевым, особенно широко обсуждается в современной литературе как по биомедицинской этике, так и по этике науки. Те, кто, так сказать, выносит сор из избы, информируя общество о нарушениях этических стандартов теми или иными представителями профессии, даже получили в соответствующей литературе название «свистунов».

В заметках «По поводу…» Вересаев с особой четкостью выражает свое тщательно продуманное понимание того, в чем заключается существо медицинской этики и тех глубоких противоречий, с которыми ей доводится сталкиваться. «Нет ни одной науки, – пишет он, – которая приходила бы в такое непосредственно-близкое и многообразное соприкосновение с человеком, как медицина. …Реальный, живой человек все время, так сказать, заполняет собою все поле врачебной науки. Он является главнейшим учебным материалом для студента и начинающего врача, он служит непосредственным предметом изучения и опытов врача-исследователя; конечное, практическое применение нашей науки опять-таки сплетается с массою самых разнообразных интересов того же живого человека. Словом, от человека медицина исходит, через него идет и к нему же приходит. …Интересы медицины, как науки, постоянно сталкиваются с интересами живого человека, как ее объекта; то, что важно и необходимо для науки, т. е. для блага человечества, сплошь да рядом оказывается крайне тяжелым, вредным или гибельным для отдельного человека. Из этого истекает целый ряд чрезвычайно сложных, запутанных противоречий»[361].

Напомню, что эти слова были написаны в самом начале ХХ столетия, и почти на всем его протяжении, а особенно после того, как мир узнал о жестоких экспериментах, проводившихся в нацистских концлагерях, проблема, так резко сформулированная Вересаевым, чрезвычайно остро стояла не только перед врачами и учеными-медиками, но и перед всем обществом. Чему должен отдаваться приоритет – интересам науки и общества или же благу и интересам отдельного человека? Лишь в самом конце ушедшего столетия в таких основополагающих международных документах, как Хельсинкская декларация Всемирной медицинской ассоциации и Конвенция Совета Европы о биомедицине и правах человека, всеобщее признание получила норма, согласно которой благо и интересы отдельной личности стоят выше интересов науки и общества.

Характерно, что в том же направлении исходя из последовательно гуманистических позиций эту проблему решает и Вересаев: «Общее благо, прогресс, развитие науки, – мы согласны приносить им жертвы лишь в том случае, если эти жертвы являются свободным проявлением нашей собственной воли, – отмечает он и чуть дальше продолжает: – …при таком положении дел вопрос и о правах человека перед посягающею на эти права медицинскою наукою неизбежно становится коренным, центральным вопросом врачебной этики; вопрос о том, где выход из этого конфликта, не может и не должен падать до тех пор, пока выход не будет найден»[362].

Принципиально важна мысль Вересаева о необходимости глубоких преобразований в самой медицинской этике, расширения круга изучаемых ею проблем. В этой связи он пишет: «Как это ни печально, но нужно сознаться, что у нашей науки до сих пор нет этики. Нельзя же разуметь под нею ту специально-корпоративную врачебную этику, которая занимается лишь нормировкою непосредственных отношений врачей к публике и врачей между собою. Необходима этика в широком, философском смысле, и эта этика прежде всего должна охватить во всей полноте… вопрос о взаимном отношении между врачебною наукою и живою личностью…Что же касается указанного общего вопроса, то он, сколько мне известно, даже никогда и не ставился»[363]. Здесь Вересаев на много десятилетий вперед предвосхитил реальное развитие событий. Его «общий вопрос» действительно занял центральное место в биомедицинской этике, но произошло это лишь в последней трети ХХ столетия.

Заметное место в вересаевских заметках «По поводу…» опять-таки отводится проблематике медицинских экспериментов, поскольку этот раздел «Записок» вызвал особенно много критических выпадов. Оппоненты говорили, в частности, о том, что не стоило писать об этих экспериментах, поскольку они и так всеми осуждаются; к тому же они имели место давно, так что это дело прошлого. В ответ на такие упреки Вересаев привел 13(!) выдержек из газеты «Врач» только за 1900 г. и начало 1901 г., в которых сообщалось о неэтичных экспериментах. В их числе – информация об опытах немецкого профессора Штинтцинга, который пробовал лечить сахарное мочеизнурение сухоядением. По своей жестокости этот эксперимент вполне сопоставим с тем, что делали нацистские врачи: больного, чтобы он не имел возможности пить воду, держали в запертой комнате, а когда выяснилось, что он пьет воду, даваемую для мытья, он был лишен возможности мыться. Он был доведен до того, что стал пить собственную мочу. Дело кончилось тем, что ему удалось выломать оконную решетку и убежать в поисках воды для питья. Интересно, что проф. Штинтцинг в свое оправдание написал, будто больной добровольно согласился на опыты и во всякое время мог их прекратить!

Стоит привести характерный комментарий редакции «Врача» к описанию одного из экспериментов, которое «заставляет нас подчеркнуть, казалось бы, не требующее доказательств положение, что больные – не материал для опытов, как бы интересны эти опыты сами по себе ни были, и все, что не прямо необходимо для помощи им, допустимо лишь с полного ведома и согласия их самих»[364]. Здесь, как мы видим, об информированном согласии при проведении экспериментов, не являющихся терапевтическими, говорится как об очевидной и обязательной этической норме. И с глубочайшим сожалением Вересаев констатирует, что почти сразу после смерти Манассеина в феврале 1901 г. со страниц газеты «Врач» исчезают критические комментарии по поводу жестоких и опасных экспериментов. Увы, за прошедшие 100 лет в России так и не появился тот, кто продолжил бы серьезное дело, которое было начато Манассеиным.

Принципиальное значение для прояснения коренных расхождений между различными трактовками медицинской этики, как и позиции самого В.В. Вересаева, имеет его полемика с доктором М.Л. Хейсиным, опубликовавшим в 1902 г. в Красноярске брошюру «К вопросу о врачах». Брошюра, изданная в соответствии с постановлением Енисейского общества врачей, была направлена против вересаевских «Записок». Столкновение позиций Вересаева и Хейсина, однако, по своему смыслу выходит далеко за рамки полемики по поводу конкретной книги или личностных характеристик ее автора.

Вересаев воздает должное откровенности оппонента и отмечает, что «д-р Хейсин подходит вплотную именно к той стороне моей книги, которая только и может быть предметом серьезного спора, именно к “этико-философской” стороне ее. Вполне правильно он отмечает, что центральным вопросом является здесь вопрос об отношении между живою человеческой личностью и прогрессом науки, вполне правильно также он видит “объединяющую точку зрения” моей книги в том, что я на первый план выдвигаю интересы этой человеческой личности»[365].

Характеризуя позицию Вересаева как выражение «обывательской», «сантиментальной» гуманности, Хейсин предлагает смотреть на этот вопрос под «более широким углом зрения»[366]. С этой более широкой точки зрения центральной идеей становится «поступательный ход прогресса», который требует других критериев. «Поступательное движение жизни человечества совершается ценою постоянного жертвования частных интересов и личного страдания»[367].

Но кто же эти люди, которые приносятся в жертву и которым надлежит страдать во имя «поступательного хода прогресса»? И кто определяет, кому быть жертвой? Ответить на эти вопросы позволяет классификация, предлагаемая Хейсиным. Согласно ей, в первую очередь, «подавляющее большинство опытов производится над идиотами, прогрессирующими паралитиками в последней стадии болезни, когда едва ли чем-нибудь отличается человек от животного, над саркоматическими больными в самой последней стадии развития и т. п. Но, скажут, какое право имеет человек сокращать хоть на один день жизнь другого? Я думаю, что если польза от этого эксперимента велика, то приходится этою теоретическою гуманностью (позже на протяжении долгих десятилетий употребляли несколько иной оборот – клеймили абстрактный гуманизм, но суть оставалась той же самой. – Б.Ю.) пожертвовать. …Не знаю, какая польза будет от того, что общество заступится за таких больных»[368].

Где-то в 20‐е годы в Германии нашлись врачи и биологи, развивавшие сходные идеи. Они стали говорить о том, что бывает «жизнь, которая не стоит того, чтобы ее жить». Под эту категорию у них попадали примерно те же группы, которые перечисляет Хейсин. Впоследствии гитлеровский режим принял эти идеи как руководство к действию, и нашлись не только врачи, письменно удостоверявшие, что жизнь данного человека не стоит того, чтобы ее жить, но и палачи, проводившие эвтаназию. При этом, правда, стало выясняться, что рамки данной категории склонны расширяться чуть ли не беспредельно, а следовательно, чуть ли не беспредельно увеличивается и количество «жизней, которые не стоит жить». Очевидно, сама по себе тенденция оценивать чью-либо жизнь с точки зрения ее пользы для общества, адепты которой вовсе не перевелись и сегодня, неизбежно ведет если не к разрушению, то к озверению общества.

Поэтому нельзя не согласиться с сарказмом Вересаева, когда он отвечает Хейсину: «…Умирать, г. Хейсин, тяжело, и тяжелы смертные страдания; и для каждого члена общества нужна гарантия, что в один прекрасный день, под маскою врача, к нему не придет г. Хейсин и не скажет: “Едва ли теперь этот человек отличается чем-нибудь от животного, – несите его в лабораторию!”»[369].

Следующее место в классификации Хейсина занимают «опыты на здоровых людях вообще», и здесь он выдвигает весьма своеобразное обоснование: «…При обсуждении вопроса об экспериментах мы не должны забывать психологию людей, ищущих истину… Что делать такому человеку? Он не может себя, допустим, сделать объектом. Он убеждает других, или, наконец, он разрешает себе перейти границу дозволенного (здесь курсив мой. – Б.Ю.). Кто дозволяет? Какое право сильнее, – право ли своего глубокого, могучего побуждения или формальное право?»[370]. Очевидно, последний вопрос представляется Хейсину чисто риторическим: с его точки зрения, более сильным будет право того, кто действует по праву сильного. Впрочем, этот пассаж можно истолковать и в том ключе, что преступление моральных норм окажется не виной, а бедой человека, который не в силах справиться с охватившим его побуждением… Приводит в изумление лишь то, что такое рассуждение принадлежит врачу, самый смысл профессии которого – помогать слабому, больному, страждущему, ставить во главу угла именно его интересы, а отнюдь не собственное безграничное своеволие.

Наконец, в классификации Хейсина есть еще одна категория экспериментов, или, как он сам выражается, «небольшая группа прививок, сделанных без всякого оправдания. Такие опыты – это симптомы современного разврата мысли, и, конечно, к ним не может быть двойного отношения»[371]. Можно, конечно, задаться вопросом о том, кто и как будет различать, какой случай относится к разряду дозволяемого своеволия, а какой – к разряду ничем не оправдываемого «разврата мысли». Дело, однако, не в этом. Во всяком случае, Вересаева, когда он вступает в столь обстоятельную полемику с чрезвычайно слабой работой Хейсина, интересует совсем другое. Подробно раскрывая цинизм позиции последнего, он надеется на то, что брошюра Хейсина сыграет роль своеобразного зеркала: «Может быть, не один из моих критиков, взглянувши в это “зеркало”, почувствует, что г. Хейсин только оформляет и откровенно высказывает то, что в полусознанном состоянии было и у него самого в душе…»[372].

* * *

Безусловно, за прошедшие 100 лет практика проведения медицинских исследований с участием человека изменилась и продолжает изменяться в самых разных аспектах. В этой связи хотелось бы отметить прежде всего то, что в течение последних десятилетий в мире была создана довольно-таки сложная система этического и правового регулирования таких исследований, основными механизмами которой являются, во-первых, сплошная предварительная этическая экспертиза всех исследовательских заявок и, во-вторых, получение добровольного информированного согласия участников исследований или их законных представителей. На сегодня эта система далеко еще не обрела сколько-нибудь законченной формы, она быстро усложняется и развивается, притом отнюдь не без сложностей и противоречий. Практика проведения исследований сталкивается со все новыми проблемами.

Так, со времен Нюрнбергского трибунала исследования долгое время понимались почти исключительно как источник риска для их участников. При этом задачи этического контроля, очевидно, были достаточно однозначными – как можно тщательнее оградить испытуемых от риска. В последние годы, однако, ситуация стала быстро меняться: все чаще участие в исследованиях рассматривается и как возможность получения испытуемыми определенных благ. Такими благами могут быть новые, предположительно более эффективные, чем все существующие, методы диагностики и лечения, доступ к дорогостоящим лекарственным препаратам и т. д. В соответствии с этим усложняются и задачи этического регулирования. С одной стороны, возникает необходимость соизмерения возможных рисков и благ для участников исследований. С другой стороны, коль скоро участие в исследованиях становится своего рода привилегией, встает и новая задача обеспечения социально справедливого доступа к этой привилегии. Теперь, скажем, считается, что доступ к такого рода исследованиям, от которых можно ожидать пользы, должен быть гарантирован представителям так называемых уязвимых групп – детям, беременным и кормящим женщинам, представителям национальных меньшинств, заключенным и др., которых прежде старались оберегать от участия в исследованиях.

Отмечу еще одно обстоятельство. Во времена вересаевских «Записок» в исследованиях затрагивались (и очень часто сталкивались) интересы всего двух сторон: врача (экспериментатора) и больного (испытуемого). Постепенно, однако, число вовлеченных сторон возрастало: стали появляться этические комитеты, проводящие экспертизу исследовательских заявок; на сцену вышел такой мощный игрок, как фармацевтические фирмы, которые сегодня являются основными заказчиками и спонсорами исследований; наконец, в последнем варианте Хельсинкской декларации в качестве еще одной стороны, интересы которой должны учитываться при планировании и проведении исследований, выступает популяция, среди которой рекрутируются испытуемые. Более того, появились сообщения о том, что ныне в США, к примеру, биомедицинские исследования все чаще проводятся не университетами, а коммерческими организациями, специализирующимися на поиске мест проведения исследований, вербовке участников, составлении исследовательского проекта и анализе результатов[373].

Таким образом, характер, по сути дела, индустриального производства приобрело проведение не только самих биомедицинских исследований, но и их этической экспертизы. И тем не менее, несмотря на все эти колоссальные перемены, мы никоим образом не можем говорить, будто те проблемы, которые ставил Вересаев, тот нравственный заряд, который исходит от его «Записок», та оригинальная и вместе с тем глубокая трактовка проблем медицинской этики, которую он развивает и отстаивает, – будто все это осталось в прошлом. Можно не сомневаться в том, что «Записки» будут закладывать основы морального чувства, умения выявлять, переживать, анализировать, решать этические проблемы еще у многих поколений врачей и исследователей.

19. Новые итоги давнего исследования[374]

Этическое сопровождение биомедицинских исследований (БМИ) с участием человека – это, пожалуй, самый разработанный раздел биоэтики. Ему посвящено множество нормативных документов как национального, так и международного масштаба.

Характерно, что развитие такого регулирования в последние 70 лет во многом стимулируется критическим осмыслением существующей практики БМИ. При этом объектом особого внимания становились прежде всего те исследования, которые проводились с грубыми нарушениями требований морали, причем не только и не столько профессиональной, сколько общечеловеческой.

Так, первый в новейшей истории документ международного права, в котором были изложены этические нормы проведения БМИ, – Нюрнбергский кодекс (1947) – появился в результате судебного расследования тех бесчеловечных экспериментов над узниками концлагерей, которые проводились нацистскими медиками в годы Второй мировой войны. Принципы Нюрнбергского кодекса впоследствии были детализированы в Хельсинкской декларации Всемирной медицинской ассоциации (первая редакция – 1964 г.).

В 1966 г. американский анестезиолог Генри Бичер опубликовал статью «Этика и клинические исследования»[375]. В ней было представлено 22 примера неэтичных исследований, проводившихся с риском для здоровья и даже жизни пациентов. Статья породила острые дискуссии, одним из результатов которых стало создание при Национальных институтах здоровья США Бюро по защите участников исследований (Office for protection of research subjects). Бюро разработало правила проведения этической экспертизы исследовательских проектов, для осуществления которой рекомендовалось создание исследовательских этических комитетов.

В 1979 г. в США был опубликован так называемый «Бельмонтский доклад». Он был подготовлен Национальной комиссией по защите человека при проведении биомедицинских и поведенческих исследований, действовавшей под эгидой Министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения в 1974–1978 гг., и носил заглавие «Этические принципы и рекомендации по защите человека при проведении исследований»[376]. Одной из причин как создания этой комиссии, так и подготовки «Бельмонтского доклада» явилось то, что в 1972 г. общественности стало известно о так называемом «эксперименте в Таскеги». С 1932 по 1972 г. в этом городе штата Алабама проводилось лонгитюдное (то есть долгосрочное) исследование, в ходе которого изучалось естественное, то есть происходящее при отсутствии какой-либо терапии, развитие у испытуемых такого заболевания, как сифилис. В исследовании участвовало 399 чернокожих мужчин, 201 из которых составляли контрольную группу. Начиная с 1947 г. стало стандартным весьма эффективное лечение сифилиса пенициллином, но испытуемым его не назначали и скрывали от них, что появилась такая терапия. В 1972 г., после того как произошла утечка информации об этом исследовании в прессу, оно было прекращено. За 40 лет его проведения 28 испытуемых умерло от сифилиса, еще 100 – от осложнений; было инфицировано 40 жен испытуемых, и родилось 19 детей, зараженных сифилисом.

История исследования, начавшегося в городе Таскеги (штат Алабама) в 1932 г., оказала такое влияние на политику проведения экспериментов с участием человека, как никакая другая. Когда в 1972 г. это исследование приобрело широкую известность, произошел взрыв негодования, который привел к политическим изменениям в сфере медицинских исследований.

Впрочем, как отмечает историк медицины профессор колледжа Уэллсли (Массачусетс, США) Сьюзен Ревербай[377], автор серии публикаций по истории экспериментов в Таскеги, с течением времени эти события все больше мифологизировались. В действительности доктора Службы общественного здравоохранения (СОЗ) США, проводившие исследование, просто-напросто наблюдали за ходом уже приобретенного и нелеченного заболевания сотен мужчин-афроамериканцев на поздней скрытой стадии в округе Макон (Алабама), в который входит и город Таскеги. В первые месяцы 1932 г. было проведено некоторое лечение, а затем не проводилось ни лечения тяжелыми металлами, ни лечения пенициллином даже после того, как оно доказало свою эффективность.

Между тем в фольклоре, который сложился вокруг этих исследований, утверждается, что доктора скрыто инфицировали мужчин бактериями, вызывающими сифилис. Это до сих пор постоянно воспроизводится в тех или иных формах во множестве книг, статей, писем и т. д., нередко этот миф сопровождается фотографиями, на которых шприц, находящийся в белой руке, вонзается в черную.

Историки этого исследования сделали многое для того, чтобы исправить ошибочные толкования, распространенные как среди широкой общественности, так и в научной среде. Ведь само по себе происходившее в Алабаме возмутительно даже без этих неверных деталей[378].

Впрочем, миф по поводу умышленного заражения в исследовании Таскеги в определенном смысле отражает реальные обстоятельства. «В расово разделенной стране, – отмечает С. Ревербай, – мысль о том, что правительственные ученые, упиваясь своей властью над доверчивыми издольщиками, которые отчаянно нуждаются в медицинской помощи, могут намеренно и тайно заразить чернокожих мужчин изнурительной и даже смертельной болезнью, кажется вполне возможной»[379]. Подозрение в том, что мужчин намеренно инфицировали, близко к укорененным в коллективном культурном сознании страхам перед экспериментами. Допустить, что испытуемых в Таскеги заражали, а не просто наблюдали за ними, – значит представить расизм в наихудшем свете, хотя более отталкивает сама обыденность того, что им не предлагалось лечения.

«Впрочем, – продолжает С. Ревербай, – горькая ирония заключается в том, что мифологизированная версия исследования в Таскеги может оказаться более точным изображением этики СОЗ середины ХХ в., чем, по-видимости, самый строгий анализ. Ведь исследователи из СОЗ действительно проводили умышленное инфицирование сифилисом бедных и уязвимых мужчин и женщин с тем, чтобы изучать эту болезнь. Только происходило это не в Алабаме, а еще южнее, в Гватемале»[380]. Об этом, впрочем, несколько позже.

В Бельмонтском докладе были сформулированы три основополагающих этических принципа проведения БМИ:

– уважение личности, ее автономии;

– благодеяние: «не причиняй вреда» и «сделай максимальной возможную пользу и минимальным возможный вред»;

– справедливость – необходимость использовать рациональные процедуры, позволяющие избегать эксплуатации испытуемых и обеспечивать справедливое распределение рисков и благ, проистекающих от исследования.

Очевидно, каждый из этих принципов, в особенности третий, нарушался при проведении экспериментов в Таскеги, так что Бельмонтский доклад можно рассматривать как результат критического осмысления этих экспериментов.

В последние десятилетия все более широкий размах приобретают так называемые многоцентровые БМИ, которые проводятся одновременно в целом ряде исследовательских центров разных стран мира. Многоцентровые исследования позволяют обеспечить существенную экономию как времени, так и финансовых затрат на пути медицинских новаций к рынку. В то же время, однако, они порождают серьезные этические проблемы. Среди них то, что такие исследования, когда проводятся в развивающихся странах, могут вести к эксплуатации испытуемых, на долю которых при этом выпадают риски, связанные с испытанием нового препарата или метода, тогда как польза от этого новшества достается пациентам из развитых стран. Это может быть связано с высокой стоимостью препарата либо с его недоступностью для пациентов из бедных стран.

Такого рода этические проблемы многоцентровых исследований в последние десятилетия все чаще оказываются в фокусе критической рефлексии. Попытки найти приемлемые решения этих проблем нашли отражение, в частности, в двух последних (2000 и 2008 г.) редакциях Хельсинкской декларации, в ряде других международных юридических и этических документов. А совсем недавно повышенное внимание к ним было привлечено событиями почти семидесятилетней давности.

* * *

В октябре 2010 г. высшему руководству США стало известно о том, что в период с 1946 по 1948 г. соответствующими ведомствами поддерживалось исследование в Гватемале, связанное с изучением заболеваний, передавающихся половым путем (ЗППП). В ходе него осуществлялось преднамеренное инфицирование испытуемых.

Материалы этого исследования были обнаружены С. Ревербай в архивах Питтсбургского университета. Ее уже упоминавшаяся статья в «Журнале политической истории» о жестоких медицинских исследованиях в Гватемале, проводившихся вскоре после Второй мировой войны, породила целую цепь событий.

Так, 1 октября 2010 г. госсекретарь Х. Клинтон и министр здравоохранения и социального обеспечения К. Себелиус принесли Гватемале официальные извинения за эти исследования, назвав их «мерзкими», «неэтичными» и «достойными осуждения». В свою очередь президент США Б. Обама позвонил президенту Гватемалы А. Колому, выразив «свое глубокое сожаление». По требованию Б. Обамы Комиссией по изучению биоэтических проблем при президенте США было проведено расследование научно-медицинской и этической стороны гватемальских экспериментов.

Комиссии было предложено изучить существующие меры защиты участников исследований для определения того, насколько регулирующие документы федеральных органов США и международные стандарты обеспечивают должную охрану здоровья и благополучия участников научных исследований, поддерживаемых федеральным правительством. Президент Обама предписал Комиссии запросить мнение международных экспертов и проконсультироваться по этим вопросам с зарубежными коллегами.

В свою очередь Комиссия созвала международную рабочую группу, в которую вошли эксперты по биоэтике и клиническим исследованиям из десяти стран. В ходе своих консультаций рабочая группа должна была провести консультации по таким вопросам:

а) каковы доминирующие нормы и конкурирующие альтернативы в этике медицинских исследований в различных регионах мира;

б) имеются ли конфликты между нормами, действующими в США, и международными стандартами;

в) с какими проблемами сталкиваются исследователи, проводящие международные исследования, финансируемые США;

г) каковы возможные стратегии учета различий в региональных нормах проведения медицинских исследований.

Международная рабочая группа провела три заседания, в ходе которых был выявлен ряд критически важных проблем, имеющих фундаментальное значение для обеспечения здоровья и благополучия участников исследований. К числу ключевых были отнесены такие проблемы, как информированное согласие испытуемых, снижение риска, соотношение риска и пользы, участие изучаемой популяции в принятии решений о проведении исследования и особенности этической экспертизы в многоцентровых исследованиях. Эксперты согласились с тем, что сегодня важно не столько создание новых регулирующих норм, сколько гармонизация и четкая интерпретация уже существующих. Члены рабочей группы пришли к выводу о том, что, учитывая рост количества и расширение проблематики международных исследований, обсуждение этических проблем, возникающих в связи с их проведением, следует продолжать и в будущем, для чего было рекомендовано создание соответствующего форума.

* * *

Целью исследования в Гватемале было выяснение того, может ли пенициллин, открытый за несколько лет до этого и тогда еще бывший довольно-таки дефицитным, предотвращать развитие сифилиса.

Исследование проводилось под руководством доктора Джона Катлера (John C. Cutler) из Службы общественного здравоохранения (СОЗ) США. Международно признанный исследователь и администратор, эксперт по заболеваниям, передающимся половым путем, и репродуктивному здоровью, Катлер был помощником главного хирурга СОЗ и заместителем директора Панамериканского санитарного бюро, предшественника Панамериканской организации здравоохранения. Он работал в Гватемале, Индии, на Гаити и, как отмечалось в его некрологе (2003 г.), закончил свою карьеру «горячо любимым профессором магистратуры по общественному здоровью и магистратуры по общественной и международной деятельности»[381] в Питтсбурге. Катлер опубликовал свыше 50 статей по различным венерическим заболеваниям, профилактике болезней с помощью химических контрацептивов и т. д. Впрочем, современные исследования позволяют увидеть Катлера в совсем ином свете.

Позднее, в 1960-е гг., Катлер оказался среди участников исследования, происходившего в Таскеги. А почти за 20 лет до этого СОЗ назначила его руководителем продлившегося около двух с половиной лет эксперимента в Гватемале. От проекта в Таскеги это исследование, по словам С. Ревербай, отличалось в двух главных моментах: «правительственные врачи действительно заражали людей сифилисом (а также гонореей и шанкром), а затем действительно их лечили пенициллином. В этой исследовательской программе, включавшей ряд тщательно подготовленных экспериментов, доктора подвергали испытуемых воздействию с помощью инфицированных проституток или непосредственно, вводя им инокуляты из тканей, полученных из сифилитических гумм и шанкров животного или человеческого происхождения, либо вводя гной гонореи или шанкра. Затем, изучив, что происходит с испытуемым, коль скоро его удавалось заразить, ему назначали пенициллин и смотрели, излечивается ли у него инфекция»[382]. Гватемальскую историю раскрывают рабочие записи, сделанные Дж. Катлером между 1946 и 1948 гг., которые хранятся в архивах Питтсбургского университета.

К концу Второй мировой войны пенициллин стал сравнительно доступным и продемонстрировал свою эффективность в лечении разных фаз сифилиса и многих других болезней. Но при этом недостаточно изученными оставались немало вопросов относительно дозировки и противопоказаний. Успехи в лечении были столь стремительны, что, как сокрушался д-р Дж. Мур (Joseph Earle Moore), возглавлявший подкомитет по венерическим болезням при Национальном исследовательском совете, «биологически мыслящий клиницист сожалеет… что сифилис, видимо, исчезает, тогда как многие из его пленительных и более фундаментальных загадок остаются нерешенными»[383].

В 1944 г. СОЗ проводила эксперименты по профилактике гонореи в федеральной тюрьме Тере-Хот (штат Индиана). «Добровольцев» из числа заключенных умышленно заражали гонореей, но исследователям было очень трудно добиться инфицирования испытуемых, так что исследование пришлось прекратить. Для продолжения этих изысканий и распространения их на сифилис, отмечает С. Ревербай, взоры СОЗ обратились дальше на юг, за границы США[384].

Еще в XIX в. СОЗ активно участвовала в деятельности за рубежом США, что выражалось в ее участии в международных карантинах и конференциях, фокусирующихся на борьбе с инфекционными заболеваниями. Международное сотрудничество было направлено прежде всего на страны Центральной и Южной Америки. В свою очередь, многие из них искали помощи от СОЗ и фонда Рокфеллера, которая направлялась на развитие инфраструктуры общественного здравоохранения. В первой половине ХХ в. Гватемала в значительной мере контролировалась United Fruit Company и была типичнейшей «банановой республикой».

Когда СОЗ обратила свой взор на Гватемалу, в стране был период относительной свободы, закончившийся в 1954 г. после того, как ЦРУ организовало заговор с целью свержения выбранных властей. Проект СОЗ предполагал, что после завершения исследований лабораторные материалы, полученные умения и знания будут переданы в распоряжение местных специалистов по общественному здоровью.

По целому ряду причин Гватемала представлялась отличным местом для проведения исследований. Получивший подготовку в СОЗ д-р Хуан Фунес (Juan Funes), ведущий гватемальский специалист по венерическим болезням, немало сделал для обеспечения тесной кооперации американских и гватемальских исследователей и правительственных учреждений с тем, чтобы способствовать созданию в стране инфраструктуры общественного здоровья.

В отличие от Алабамы, где СОЗ находила множество субъектов на поздней скрытой фазе заболевания, Гватемала предлагала возможность использовать испытуемых, еще не заболевших сифилисом. Проведенные ранее в этой стране исследования позволяли считать, что сифилис в Гватемале распространен незначительно и чаще встречается у лиц испанского или европейского происхождения, чем у индейцев, у которых он если и бывает, то в мягких формах. А это значит, что в социальном отношении проводившиеся в Гватемале исследования были значимы не столько для гватемальцев, сколько для североамериканцев, прежде всего для вооруженных сил США. Расовые допущения, столь характерные для исследований в Алабаме, давали о себе знать и в Гватемале, в частности, при выборе испытуемых.

Грант на исследование был выдан Национальными институтами здоровья Панамериканскому санитарному бюро для исследовательской лаборатории венерических болезней СОЗ. СОЗ сотрудничала в исследовании с министерством здравоохранения Гватемалы, национальной революционной армией, национальной больницей психического здоровья и министерством юстиции в проведении того, что было осторожно названо «серией экспериментальных исследований сифилиса у человека». В ходе экспериментов важно было понять, могут ли различные препараты помимо тех, что уже были доступны, использоваться для профилактики сифилиса при его передаче половым путем, почему серологические тесты часто дают ложнопозитивные результаты, а также определить дозировку пенициллина для различных форм болезни.

Руководство проектом было возложено на Катлера, а Фунес стал его заместителем. Перед ними стояло две цели: во-первых, использовать то, что они называли «сифилизацией» (т. е. провоцирование заболевания сифилисом), для проверки реакции человека на «свежий инфицирующий материал с тем, чтобы усилить реакцию на болезнь»; во-вторых, найти средства, позволяющие предотвратить передачу инфекции сразу после экспозиции.

Исследователи из СОЗ хотели провести эксперименты, в которых было бы достаточно того, что они аккуратно именовали «нормальной экспозицией», т. е. инфицированием такой степени, которая обычно вызывает заболевание у людей. В качестве испытуемых, пишет Ревербай, «был выбран обычный квартет тех, кого сегодня принято относить к “уязвимым категориям”, кого легко привлечь к участию в исследовании и кто ограничен в возможностях отказаться от него. Это были заключенные из национальной тюрьмы, пациенты единственной в стране психиатрической больницы, дети из национального приюта и солдаты из столичных казарм»[385].

Проституция в стране была легализована, а проституткам было разрешено регулярно посещать мужчин, находящихся в карательных учреждениях. В данном случае тем из них, которые, как показывали результаты анализов, были заражены сифилисом или гонореей, было разрешено предлагать свои услуги заключенным центральной столичной тюрьмы. Эти услуги оплачивались налогоплательщиками США через фонды СОЗ.

В другой серии экспериментов неинфицированным проституткам перед их визитом в тюрьму на шейку матки прикреплялся болезнетворный инокулят. Заключенных подвергали серологическим тестам перед и после контактов с проститутками с тем, чтобы определить, произошло ли заражение. После этого на них проверялись различные методы профилактики. Если результат оказывался позитивным, они получали лечение пенициллином.

Хотя испытуемые находились в тюрьме и не было никаких упоминаний об информированном согласии, исследователи зачастую встречали сопротивление. Заключенные были по большей части неграмотными и суеверными. Большинство из них считало, что частый забор крови ослабляет их. И хотя им обещали пенициллин и железосодержащие пилюли, «в их умах не было связи между потерей большой пробирки крови и возможной пользой от маленькой пилюли»[386].

С помощью правительства Гватемалы исследователи привлекли из национального приюта 438 детей в возрасте от 6 до 16 лет, которых, правда, использовали для изучения анализов крови, а не для инфицирования. Троим детям, у которых обнаружился врожденный сифилис, после повторной проверки назначили пенициллин.

Всего в исследовании участвовало около 1500 испытуемых, некоторые – неоднократно. 696 из них были подвергнуты заражению сифилисом, 722 – гонореей, 142 – шанкром. 14 % участников исследования по сифилису, видимо, не получили адекватного лечения, тогда как из зараженных гонореей было вылечено 99,5 %, а шанкром – 93 %[387].

* * *

На обширном фактическом материале исследования, проводившиеся в Гватемале, анализируются в книге[388], подготовленной Комиссией президента США по изучению биоэтических проблем по запросу Б. Обамы.

Комиссия поставила перед собой четыре взаимосвязанных вопроса:

– что именно происходило в Гватемале в период 1946–1948 гг., когда состоялась серия экспериментов по заражению ЗППП, финансировавшихся СОЗ?

– в какой мере правительственные чиновники и представители медицинского руководства США были осведомлены о протоколах этих исследований и активно способствовали их проведению?

– каким был исторический контекст этих исследований?

– как эти исследования согласовывались или расходились с принятыми тогда медицинскими и этическими стандартами и правилами?

Интересен такой приводимый в книге факт. В апреле 1947 г. научный редактор газеты «Нью-Йорк Таймс» Вальдемар Кемпферт (Waldemar Kaempffert) опубликовал заметку, в которой описывались эксперименты по профилактике сифилиса, проводившиеся на кроликах. В ходе экспериментов животные намеренно инфицировались этим заболеванием. Эксперименты оказались успешными: если через несколько дней после экспозиции кроликам вводился пенициллин, то заражение можно было предотвратить. Это обещало снизить распространение сифилиса среди людей, но для подтверждения такого предположения были необходимы исследования на людях.

Кемпферт считал, что проведение таких экспериментов «этически невозможно», поскольку оно предполагало бы инъекцию в тело человека живых бактерий сифилиса. Но, как оказалось, в то же самое время исследователи уже были готовы к проведению таких «этически невозможных» экспериментов в Гватемале.

С началом Второй мировой войны медики США стали искать меры для борьбы с распространением ЗППП среди военнослужащих. По оценке Дж. Мура, «приблизительно 350 тыс. случаев заражения гонореей военнослужащих будут приводить к потере 7 млн человеко-часов в год, что эквивалентно выводу из боевых действий на весь год двух полностью вооруженных дивизий или десяти авианосцев»[389]. Мур оценивал стоимость лечения ожидаемых инфекций в 34 млн долл., что эквивалентно нынешним 440 млн[390].

В этом контексте были начаты разнообразные исследования по профилактике венерических заболеваний. Одно из них, как мы уже отмечали, проводилось в 1943–1944 гг. в тюрьме Тере-Хот. В нем принял участие 241 заключенный[391]. В ходе этого исследования испытуемые намеренно заражались гонореей. Однако исследователи столкнулись с необходимостью получения добровольного и информированного согласия испытуемых. Практика получения такового была принята в самих США в отличие от того, как проводились исследования в Гватемале, и получение согласия оказалось довольно сложным, что и стало одной из причин как довольно быстрого завершения эксперимента в Тере-Хот, так и поиска новой площадки для исследований, которая и была найдена в Гватемале.

Сами эксперименты в этой стране проводились с июля 1946 по декабрь 1948 г. В столице страны, городе Гватемала, была построена и оборудована исследовательская лаборатория по венерическим заболеваниям. Были заключены соглашения, которые позволяли руководителям исследования получать поддержку со стороны официальных лиц и правительственных структур Гватемалы, включая центры лечения венерических заболеваний, правительственные больницы, медицинские учреждения для военнослужащих, заведения пенитенциарной системы, а также приюты для сирот и психически больных.

Комиссия уточнила данные, приведенные в статье С.Ревербай (см. выше), и обнаружила, что всего в ходе исследования было проведено намеренное заражение ЗППП 1308 испытуемых – заключенных, солдат и психически больных пациентов. Из них, как явствует из исследовательской документации, те или иные формы лечения получили 678 испытуемых[392]. Для передачи заболеваний использовались проститутки, которых во многих случаях также намеренно заражали.

Руководители СОЗ, Национального исследовательского совета, Национальных институтов здоровья, директор и заместитель директора лаборатории по изучению венерических заболеваний, как и ведущие ученые США, поддерживали этот проект. В число исследователей входили руководители и ведущие ученые из медицинских учреждений Гватемалы. В книге приведены имена и должности 26 официальных лиц и ученых из США и Гватемалы, так или иначе связанных с проведением исследования[393].

Хранящиеся в архивах записи демонстрируют применявшиеся иногда недобросовестные методы. Такие, к примеру, как обман испытуемых, которые рассматривались всего лишь в качестве средств для прогресса того, что Катлер в одном из писем называл «чистой наукой». 17 сентября 1947 г. он писал: «Учитывая открывающуюся здесь (в Гватемале. – Б.Ю.) возможность изучать сифилис с точки зрения чистой науки… проект был бы оправдан и в случае невозможности решения задач, поставленных в программе профилактики»[394].

Эксперименты в Гватемале со всей очевидностью показывают, что, несмотря на знание и осознание правительственными чиновниками и независимыми экспертами-медиками существовавших основополагающих этических стандартов, призванных защищать испытуемых, эти стандарты нарушались. Так, описывая свои эксперименты в тюрьме Тере-Хот, д-р Катлер и его коллеги отмечали, что со стороны испытуемых предполагалось «основательное понимание целей исследования и возможных рисков от участия в нем»[395]. Однако в Гватемале исследователи не проявляли какой-либо озабоченности таким пониманием.

Период с 1946 по 1948 г. был особенно важным в развитии этики исследований на человеке. Именно в это время Нюрнбергский трибунал рассматривал обвинения в соучастии в экспериментах над узниками концлагерей, выдвинутые против 23 немецких врачей и чиновников. Многие из этих экспериментов были предназначены для поддержки военных усилий Третьего рейха. Ключевым свидетелем обвинения был д-р Э. Иви (Andrew C. Ivy), ведущий американский исследователь-медик. На Нюрнбергском процессе он выступал в качестве консультанта, назначенного Американской медицинской ассоциацией (АМА) в помощь обвинению. Когда процесс начинался в 1946 г., д-р Иви подготовил доклад по этическим и правовым конвенциям, или «правилам», экспериментирования на человеке[396]. АМА одобрила доклад Иви и его коллеги Л. Александера (Leo Alexander), и в декабре 1946 г. он был утвержден палатой делегатов АМА. В правилах подчеркивалась необходимость получать добровольное и информированное согласие и избегать неприемлемого риска. В мае 1947 г. Иви, характеризуя в информационном бюллетене Федерации государственных медицинских органов (Federation of State Medical Boards) свою оценку медицинских экспериментов нацистских докторов, заключил, что эти деяния «были преступлениями, поскольку они проводились на заключенных без их согласия и в полном пренебрежении их правами человека. При их проведении не предусматривалось избегание излишней боли и страдания, а в ряде экспериментов изначально предполагалась смерть испытуемых»[397]. Очевидно, многие из этих упреков могут быть адресованы и Катлеру и его коллегам по исследованиям в Гватемале. Фактически, впрочем, на судебном процессе нацистские врачи были признаны виновными в участии в массовых убийствах, а не в отступлениях от медицинской этики[398].

Д-р Катлер был знаком с упоминавшейся ранее статьей Кемпферта в «Нью-Йорк Таймс». Прочтя ее, он привлек к ней внимание своего начальника, д-ра Махони (John F. Mahoney). В своем письме последнему он высказывал опасение, что в свете «безграмотного этического суждения», высказанного Кемпфертом, публичное упоминание экспериментов в Гватемале может вызвать нежелательную критику. Катлер подчеркивал также необходимость повысить секретность и информировать о программе исследований только тех, «о ком с уверенностью можно утверждать, что они не проболтаются»[399].

Как показывает анализ экспериментов, проводившихся в Гватемале в 1946–1948 гг., стремление к научным знаниям, если оно не сдерживается принципами и нормами этики, может ослеплять исследователей, перекрывая для них возможность гуманного отношения к тем, кого они вовлекают в свои эксперименты.

20. Социогуманитарное обеспечение проектов персонализированной медицины: философский аспект[400]

В статье рассматриваются философские аспекты социогуманитарного обеспечения (СГО) инновационных проектов в области персонализированной медицины (ПМ). ПМ на основе новейших достижений молекулярной биологии (геномики, протеомики, метаболомики) и биоинформатики ставит своей целью разработку индивидуализированных (personalized) методов точного предсказания (prediction) и предупреждения (prevention) развития болезней, предполагающих активное соучастие (participation) «пациентов». Проекты в области ПМ являются не только биомедицинскими, но и социогуманитарными, предполагающими для успешной реализации решение широкого круга этико-правовых, социальных, экономических, политических и других проблем.

Теоретическими основаниями концепции СГО являются разрабатываемые авторским коллективом представления о роли социогуманитарных технологий в биологии и медицине (в частности, биоэтики и гуманитарной экспертизы); о современных концепциях личности, включающих понятия персонализации, персонификации и индивидуализации; о ПМ как разновидности форсайт-проектов (индивидуальных, семейных, групповых и национальных); об этикополитических процедурах обеспечения социальной справедливости и автономии личности субъектов ПМ; о концепции инновационной деятельности, сочетающей традиционные административные процедуры «внедрения» инноваций и широкое использование современных социогуманитарных технологий, обеспечивающих формирование субъектов ПМ и координацию их взаимодействия (образовательные, PR, социальное проектирование, фандрайзинг, аутсорсинг, трансфер знаний и умений и др.).

Социогуманитарное обеспечение ПМ является условием позитивного восприятия новой парадигмы медицины обществом, залогом того, что сложнейшие социальные проблемы, лежащие на ее пути, будут своевременно диагностированы и преодолены. Практическая реализация ПМ, как и любого человеческого начинания, с неизбежностью будет сопровождаться не только достижениями, но и определенными издержками. Именно поэтому принципиально важным аспектом СГО ПМ должен выступить мониторинг возможных позитивных и негативных социальных и гуманитарных последствий реализации этого проекта.

Введение

На протяжении всей истории медицины в ней так или иначе сосуществовали и взаимодействовали две составляющие. Одна из них касается понимания врачом причин и природы болезни, а также методов ее обнаружения и лечения. Врач при этом выступал как специалист, наделенный особого рода знаниями и умениями, которые он применяет во благо страждущему пациенту, обычно этих знаний, пониманий и умений полностью лишенному. Вторая составляющая основывается на том, что каждый пациент – это не только отягощенный болями и недугами организм, но и человек, личность. Поэтому действия врача по отношению к пациенту несут в себе еще и гуманное начало.

Нельзя сказать, что взаимоотношения между этими составляющими всегда были образцом гармонии. Скорее, напротив, едва ли не каждое новое достижение медицинской науки и технологий, по крайней мере на первых порах, воспринималось как торжество естественнонаучного подхода, который только и может обеспечить подлинное благо больного. Лишь после того, как это достижение окуналось в пучину повседневной медицинской практики, выяснялось, что без должного гуманитарного сопровождения эта практика зачастую оказывается не только жестокой по отношению к пациенту, но и неэффективной.

На этом фоне примечательным представляется то обстоятельство, что предложенная и развиваемая в последние годы модель персонализированной медицины (ПМ) уже в своих истоках наполняется гуманитарным содержанием. Такое содержание воспринимается как совершенно необходимая составляющая медицины, которая в будущем не просто придет на смену традиционной медицине, но станет оказывать самое глубокое влияние едва ли не на все стороны жизни человека и общества. Коллектив отечественных авторов, работающих в этом направлении, утверждает:

«В настоящее время мы находимся на грани глобальных перемен, которые иллюстрируют переход от системы здравоохранения, ориентированной на лечение заболеваний, к системе, сосредоточенной на защите индивидуального здоровья путем управления собственным. Не исключено, что следующие поколения будут говорить о XXI в. как о времени, когда лечение стало превентивным и персонифицированным, а его результаты – предсказуемыми и гарантированными»[401].

Речь идет о переходе от традиционной, всем нам хорошо знакомой медицины к медицине, базирующейся на персонализированном, предиктивно-превентивном и партиципационном подходах, обещающих революционизировать всю медицинскую практику, которая должна будет фокусироваться не вокруг уже начавшегося заболевания, а вокруг охраны здоровья человека от тех опасностей, которые заложены в его природной конституции. Вместо реактивной она станет про-активной – основывающейся на достижениях геномики, протеомики, метаболомики и биоинформатики. Вместе с тем, формирование ПМ не может быть сведено к биомедицинским новациям. По сути, оно предполагает глубинные изменения в системе здравоохранения и образования, серьезную модернизацию ее этико-правовой нормативной базы, необходимость формирования новых моделей образа жизни граждан, трансформацию индивидуальных практик решения гражданами проблем здоровья, серьезные изменения в экономике медицины. Именно поэтому мы считаем, что ПМ для своего успеха нуждается в комплексном социогуманитарном обеспечении (СГО)[402].

С нашей точки зрения, СГО – это не патерналистский взгляд со стороны. Это осуществляемое междисциплинарными командами сопровождение инновационных технологических проектов с целью оптимизации условий их внедрения, в нашем случае проектов ПМ. СГО ПМ может обеспечить позитивное восприятие новой парадигмы медицины обществом, стать залогом того, что сложнейшие социальные проблемы, лежащие на ее пути, будут своевременно диагностированы и преодолены. Мы считаем необходимым для оценки условий развития ПМ и отслеживания ее последствий сотрудничество медиков с представителями гуманитарных профессий, использование позитивного опыта, который накоплен в области биоэтики и гуманитарной экспертизы[403] инновационных биомедицинских проектов.

Терминологическое уточнение. Поскольку речь идет об относительно новом направлении биомедицины, понятийный аппарат которого находится на начальных стадиях развития, а также с учетом тематики статьи, мы используем термин «персонализированная медицина» как общий, предполагая его синонимичность с другими – «персональная, предиктивная, превентивная медицина» (ПППМ, или 3П М), «персональная, предиктивная, превентивная, партиципационная медицина» (ППППМ, или 4П М), «прецизионная медицина», «геномная медицина», «стратификационная медицина», «индивидуализированная медицина» и т. п.

ПМ и социогуманитарные технологии

Практически все авторы, пишущие о персонализации медицины, обращают внимание на то обстоятельство, что переход к этой новой парадигме потребует создания и использования не только биомедицинских, информационно-коммуникационных и других подобных технологий, но и разработки соответствующих знаний и технологий в сфере социально-гуманитарных наук. В частности, академик РАМН Н.Ф. Герасименко отмечает, что:

«Перед обществом встает ряд этических проблем, связанных, например, с составлением персонального генома и вопросами его безопасного использования. Научные исследования в области регенеративной медицины, разработка и применение клеточных технологий порождают многочисленные правовые и морально-этические проблемы. Междисциплинарный характер новых биомедицинских технологий и быстрая интеграция научных достижений в клиническую практику создают многочисленные правовые коллизии, следовательно, нужна хорошо проработанная законодательная база»[404].

Инновации в современной науке не могут быть сведены к одним только научно-техническим открытиям и изобретениям. Они эффективны лишь в той мере, в какой поддерживаются социальными инновационными проектами, широким использованием технологий СГО, способствующих формированию заинтересованных субъектов инновационного процесса – стейкхолдеров (от англ. stakeholder – заинтересованное лицо), развитию коммуникативной сети взаимовыгодных партнерско-конкурентных отношений между наукой, бизнесом, образованием, государством, обществом и отдельными индивидами.

При этом важнейшим регулятивом должна выступать некоторая общая для разработчиков ПМ идеология, центральным звеном которой должно быть понимание жизни человека как сверхсложного феномена. Любое оперативное вмешательство в процесс человеческой жизнедеятельности предполагает известные (подчас весьма серьезные) упрощения, отбрасывание того, что, на взгляд ученых, видится случайным и субъективным. Владение философской культурой помогает выстраивать баланс между существенным и случайным в конкретных условиях решаемой проблемы, не упускать контекст «целого» в многообразии объективных данных, показателей и прогнозов, которые с необходимостью ограничены. Они носят существенно вероятностный характер. Поэтому необходим мониторинг эффективности предиктивно-превентивных практик в каждом конкретном (персонализированном) случае. С неизбежностью практики ПМ будут нести значительную долю рисков (в том числе и социогуманитарных), связанных с непредсказуемыми и неконтролируемыми последствиями как этих действий, так и собственных тенденций постоянно преобразующейся жизнедеятельности человеческого организма (например, в плане возрастных изменений).

СГО ПМ должно включать деятельность на перцептивном уровне. Ведь для налаженного мониторинга позитивных и негативных последствий реализации практик ПМ необходима разработка не только соответствующих биомедицинских индикаторов, но и специфической социогуманитарной «оптики», позволяющей отслеживать и оценивать эффекты как на социальном, так и на биографическом уровне жизнедеятельности конкретной личности. Особенность «оптики» СГО обусловлена также и тем обстоятельством, что приходится учитывать сложный рефлексивный характер двойной оценки результатов – с точки зрения регулятивных идей, задающих стратегическое видение, и с точки зрения более формальных показателей конкретных социогуманитарных технологий, посредством которых как раз и совершается практическая реализация ПМ. Например, при использовании биоэтических технологий мониторинг осуществляется двупланово – на уровне основополагающих этических принципов и на уровне конкретных правил и норм, воплощенных в регуляциях, рекомендациях и протоколах конкретных исследований и медицинских процедур. Сложный рефлексивный характер СГО выражается, в частности, в том, как в контексте ПМ человек воспринимается и оценивается в качестве личности.

Человек (пациент) как личность, биологический индивид и персонификация

Знания, которые позволяют получить различные молекулярно-биологические (геномика, протеомика, метаболомика) и биоинформационные познавательные методологии, помимо собственного дисциплинарно и междисциплинарно определенного содержания, в сфере ПМ приобретают человекомерное наполнение, раскрываемое, а в определенной мере и конструируемое социогуманитарными когнитивно-коммуникативными технологиями. Категории персонализации, индивидуализации и персонификации имеют в этом отношении особое значение.

Персонализация. Существенным аспектом ПМ является активная вовлеченность личности человека, обладающего в принципе правом и способностью принимать ответственные решения, которые связаны с обеспечением его собственного здоровья. Личностное содержание ПМ, которое подчеркивается иногда добавлением четвертого «P» (от англ. participation – участие), обеспечивается биоэтическими технологиями информированного согласия, защиты персональных данных, конфиденциальности и т. д.

Индивидуализация медицинского вмешательства предполагает специфицированный для каждого человека исходя из физической конституции и его актуального состояния способ медикаментозного или иного лечения (фармакогенетика).

В случае ПМ персонификация предполагает перенос личностных качеств на результаты того или иного клинического обследования человека. Личностные качества «опредмечиваются» в физическом состоянии человеческого тела или «теле» информационного носителя. Например, данные в биобанке или биоматериалы могут быть персонифицированными или неперсонифицированными (анонимизированными) с точки зрения их отнесенности или неотнесенности к конкретному человеку. В категориальном смысле персонификация играет кентаврическую роль промежуточной сущности между уникальностью личности и уникальными чертами биологической организации человеческого тела. Биоматериалы или биомедицинская информация, хранящиеся в биобанках, отделены от тела конкретной личности. Они существуют в онтологическом смысле на уровне «вещей». Однако эти вещи как артефакты «вещают» о личности, способны сообщить другим нечто существенно важное о ней и тем самым поставить под угрозу моральное и телесное благополучие человека, их «собственника». Поэтому существенным аспектом социогуманитарного обеспечения ПМ является использование таких социогуманитарных технологий (прежде всего биоэтических), которые одновременно гарантируют свободу научного поиска и защиту личной свободы (морального благополучия) человека как субъекта и объекта ПМ. Наиболее существенную роль играют технологии, гарантирующие уважение автономии личности.

ПМ и автономия личности

Уважение автономии пациента – это признание за его личностью права на принятие самостоятельного решения на основании надлежащего информирования о сути того или иного биомедицинского вмешательства.

В то же время именно жесткое требование уважать личностную самодетерминацию является одной из самых острых проблем современной медицины[405]. Вынужденная неполнота информированного согласия – это реальность многих биомедицинских ситуаций: невозможность получения информированного согласия у пациентов, находящихся без сознания, неумение пациентов различать лечение и биомедицинское исследование, нежелание подвергаться биомедицинскому вмешательству по той или иной причине (в силу определенной мировоззренческой позиции или вероисповедания) – все это относится к комплексу уже существующих вопросов.

В недавнем прошлом результаты генетических исследований, связывавших содержание генома и высокий риск генетических заболеваний (например, рака груди), стали причиной информирования о подобных опасностях в обход добровольного согласия на получение такого рода информации внутри семей[406].

Современный подход к медицине, основанный преимущественно на «поголовном» генетическом профилировании и оцифровывании генетических данных, может еще более усложнить соблюдение принципа автономии. Основные проблемы – соблюдение приватности, условий информированного согласия в отношении полученных генетических образцов, использование генетических образцов на условии анонимности[407]. Согласно результатам проведенного Английским королевским обществом социологического обследования того, как реагируют различные социальные группы на проведение фармакогенетических тестов, более трети респондентов высказали тревогу в отношении того, как повлияют данные генетического тестирования на членов их семей[408].

Результаты генетических тестов, если они будут доступны пациенту, способны повлиять на формирование его личностного горизонта, проектирование жизни с точки зрения выбора нагрузок, рода деятельности[409]. Это совершенно новая перспектива, расширяющая персональную автономию, опирающаяся на индивидуальный цифровой медицинский «профиль». Однако это обстоятельство может стать и бременем для пациентов. С одной стороны, врачи (а вслед за ними и страховые компании) получают право возлагать на пациентов больше ответственности за выбор образа жизни, рода деятельности и за подбор лечения, основывающийся на генетическом профиле. С другой стороны, сами пациенты оказываются вовлеченными в процесс «ослабления патернализма», что подразумевает выход на рынок медицинских компаний, предлагающих услуги по созданию индивидуальных генетических профилей, подходов и различных стратегий лечения. Однако эффект от подобного ухода пациента в «свободное плавание» неочевиден[410] в отличие от возрастания стоимости лечения.

Этика и биобанки

Важным условием успешного развития ПМ как области исследований является создание биобанков, в которых аккумулируются огромные коллекции биоматериалов, с одной стороны, и персональные данные граждан, включая сведения, хранящиеся в электронных медицинских картах, информацию об особенностях образа жизни и условий труда, этнической принадлежности и т. д., – с другой. Только сопряжение данных из этих двух источников информации сможет обеспечить ПМ необходимым объемом сведений, позволяющих устанавливать конкретную связь геномных и прочих «-омных» особенностей индивида или группы с предрасположенностью к развитию различных форм патологии. Создание биобанков и их интеграция на национальном и международном уровне являются решающим условием успеха ПМ.

В отечественной медицине система биобанков только складывается. В качестве примера можно упомянуть о том, что в 2012 г. получил государственную регистрацию Биобанк НИИ медицинской генетики СО РАМН. В конце 2013 г. было объявлено о создании биобанка биофармацевтической компанией «AstraZeneca», Биофондом РВК и Федеральным центром сердца, крови и эндокринологии им. В.А. Алмазова (Санкт-Петербург). Богатые коллекции биоматериалов и клинической информации созданы во многих научно-исследовательских медицинских и биологических институтах. Юридический статус существующих биобанков и коллекций в нашей стране пока не определен. В настоящее время они существуют как при государственных учреждениях, так и в качестве самостоятельных коммерческих структур. Этико-правовая неопределенность деятельности биобанков может стать источником серьезных конфликтов между врачами и «хозяевами» биологических материалов и информации. Поэтому одной из центральных задач социогуманитарного обеспечения ПМ является разработка нормативной базы этического и правового регулирования в этой области. Естественно, что нормативная база в каждом случае требуется различная, но можно выделить некоторые универсальные аспекты защиты граждан (пациентов), предоставляющих биоматериалы и доступ к своей персональной и медицинской информации.

В качестве проблемных узлов, которые нуждаются в подробном обсуждении и, далее, нормативном регулировании, можно выделить следующие: проблема коммерциализации деятельности биобанков; обеспечение автономии личности донора биоматериалов (процедуры получения информированного согласия); защита от несанкционированного доступа к персональным данным; защита неприкосновенности частной жизни доноров; обеспечение справедливости в распределении благ от научных открытий между исследователями и донорами (обществом); защита от опасности дискриминации при найме на работу, в сфере медицинского страхования и страхования жизни; защита от дискриминации по расовым признакам и еще весьма значительная совокупность проблем[411].

Принцип признания автономии личности, по сути дела, конкретизирует качественно новую роль, которую начинают играть пациенты в современной медицине. Защита автономии предполагает прежде всего использование процедуры получения информированного согласия от донора на забор у него биоматериалов, их хранение и последующее использование. Биоматериалы и связанная с ними информация персонифицированы. Акт донорства может иметь различный смысл. К примеру, донорство крови может осуществляться на безвозмездной основе в качестве благородного дара, диктуемого соображениями межличностной солидарности. Поэтому при информировании потенциального донора крови можно ограничиться достаточно небольшим объемом информации. Другое дело, когда донорство биоматериалов и передача связанной с ними медицинской и персональной информации осуществляются в интересах частной компании. Должен ли донор знать о том, как конкретно будет использована его персонифицированная «собственность»? Для проведения каких именно исследований? Может ли биобанк продавать эту собственность другим компаниям? Передавать другим учреждениям и организациям (например, фармацевтическим компаниям)? Государственным органам? Какова судьба базы данных и материалов в случае банкротства предприятия? Имеет ли донор право отозвать у исследователей данное прежде согласие на то или иное использование изъятых у него биоматериалов и потребовать их уничтожения? Должен ли биобанк информировать его о содержании полученной научной информации, которая может быть полезна донорам или их родственникам с точки зрения ПМ?

Важнейшим условием получения валидного информированного согласия является образование как доноров, так и врачей, осуществляющих забор донорского материала. Доноры, чтобы давать согласие осознанно, должны обладать элементарными познаниями о генетическом смысле будущих исследований и их значении для ПМ, в том числе и в отношении самого донора. Для создания релевантной базы данных в национальном масштабе необходима серьезная образовательная работа с населением. Рекрутирование потенциальных доноров – это специфическая сфера деятельности, которая потребует создания особой профессии, напоминающей профессию координаторов в трансплантологии (transplant coordinators). Наряду с этим необходимы целевые программы этико-правового образования врачей и ученых, повышения уровня их гуманитарной грамотности.

Принцип уважения человеческого достоинства в отношении работы биобанков создает новый блок нерешенных в Российской Федерации проблем. В окружающем нас мире присутствуют два разных по своему статусу класса существ: подобные нам, или «люди», и отличные от нас одушевленные существа (животные) и неодушевленные предметы (вещи). К «нечеловеческим» существам человек может относиться как к средству для достижения своих целей, удовлетворения своих потребностей. Он может по своему усмотрению прерывать их существование, трансформировать, использовать в качестве «запчастей» и т. д.

В то же время каждый человек, уже в силу того, что он рожден человеком, является членом морального сообщества, или моральным субъектом. Самое главное – он обладает правом на жизнь и охрану здоровья. Именно этот факт применительно к ситуациям в современной биомедицине и выражает принцип уважения человеческого достоинства. Одной из форм неуважения, или унижения, человеческого достоинства является проведение экспериментов на людях без их согласия. Международное право и Конституция Российской Федерации категорически запрещают подобное отношение. Более того, в Конституции РФ недобровольное экспериментирование фигурирует в одном контексте с пытками и другими формами насилия.

Достоинство – базовая моральная ценность, лежащая в основании нашего отношения к человеку как личности. Несмотря на ее очевидность, вопрос о защите человеческого достоинства, в частности в связи с проектом ПМ, сталкивается с существенной сложностью. Дело в том, что не всякое человеческое существо имеет статус человека. В полной мере человек его получает лишь после рождения. Этот статус постепенно вызревает, что сопровождается соответствующим расширением собственных прав и ограничением прав других (родителей, врачей, ученых) на исследовательское, медицинское или иное вмешательство в начавшуюся жизнь. Предиктивное генетическое знание, которое может стать основанием превентивных мер, может возникать до вступления родителей в брак в качестве результатов медико-генетического консультирования или данных о генетических заболеваниях кровных родственников. С момента возникновения генетической индивидуальности после зачатия объем этих знаний качественно усложняется и индивидуализируется; в то же время быстро расширяется арсенал диагностических и лечебных процедур, используемых до рождения человека. Без преувеличения можно сказать, что пренатальная биология и медицина создают плацдарм ПМ, надежно закрепиться на котором, однако, препятствует отсутствие четкого морально обоснованного регламента как для научных исследований, так и для проведения различного рода лечебно-диагностических процедур.

Кто является донором биоматериалов в пренатальный период? Кто и на каких основаниях должен иметь право ими распоряжаться? Каковы возможные «имущественные права» несовершеннолетних доноров и должны ли они подтверждать свое согласие по достижении совершеннолетия? Развитие индустрии биобанков как ресурсной базы ПМ нуждается в надлежащей защите достоинства человека на всех стадиях его индивидуального развития.

Принцип «Твори добро и не причиняй вреда!». В ПМ реализация этого принципа будет сталкиваться со своими особыми трудностями. Безусловно, благо гражданина (пациента) как стейкхолдера ПМ является центральным. Но его невозможно обеспечить в том случае, если в расчет не будут приняты легитимные интересы и ценности других лиц. ПМ как радикальная инновация сможет успешно реализоваться лишь в том случае, если все вовлекаемые в нее участники смогут полноценно осуществлять свое собственное «благо». Причем осуществлять так, чтобы по возможности не препятствовать осуществлению блага других. Само по себе благо граждан (пациентов) от внедрения в практику ПМ – необходимое, но недостаточное условие ее развития. В контексте ПМ должны найти реализацию своих интересов еще и такие социальные акторы, как государство, наука, фармацевтические компании, медицинские профессии, страховые компании и т. д. Естественно, что и оценка успешности-неуспешности реализации проектов ПМ должна проводиться комплексно, с учетом различных мер и оценок.

Существенная особенность, которая определяет уязвимость позиции гражданина (пациента) в отношениях с остальными агентами ПМ, заключается в том, что реализация его блага отнесена на будущее. Речь прежде всего идет о превентивных действиях, поскольку индивидуализированная на основе данных фармакогенетики терапия укладывается в обычную модель реактивного врачевания. В то же время остальные агенты реализуют свое благо в настоящем. Виртуальность блага гражданина (пациента) может поставить его в положение сказочного голого короля. Поэтому требуют переосмысления такие понятия, как врачебная ответственность и врачебная ошибка. Эффект превентивного действия отсрочен на годы, а в ряде случаев и на десятилетия. Говорить об успехе или нанесенном ущербе, связывая его с конкретным превентивным действием, будет достаточно сложно, тем более что благо для гражданина (пациента) не сводится к отсутствию или предотвращению риска формирования конкретной патологии. Участие человека как субъекта ПМ в принятии решений, касающихся проактивной защиты его здоровья, выступает первым шагом на пути «авторского» выстраивания своей жизненной траектории (биосоциальной биографии).

Будущее как проект (форсайт-технологии)

ПМ реализует один из главных векторов, которыми можно охарактеризовать направленность развития науки (да и техники) в современную эпоху, – это ее неуклонное приближение к человеку, к его потребностям, устремлениям, чаяниям. В результате происходит, если можно так выразиться, все более плотное «обволакивание» и погружение человека в мир, проектируемый и обустраиваемый наукой и технологиями. Последние приближаются к нему не только извне, но и как бы изнутри, в известном смысле делая и его своим произведением, проектируя не только для него, но и его же самого. В таком контексте ПМ можно рассматривать как одну из ключевых тенденций развития современной биомедицины, которая оказывается способной влиять не только на актуальное состояние человека, но и на его будущее, делать это будущее более контролируемым, более благоприятным для самореализации.

Вместе с тем в настоящее время говорить о переходе от одной модели медицины к другой, на наш взгляд, преждевременно. Востребованность таких новых методов, которые ориентированы на лечение уже возникшей патологии, останется и будет расширяться по мере прогресса биологии и медицины. Корректней связывать перспективы новой медицины с усовершенствованием, апгрейдом (в компьютерном смысле) традиционной программы медицинской деятельности за счет широкомасштабного, поэтапного включения предиктивно-превентивных и персонализированных моделей. Поэтому создание новых моделей в медицине будет идти как за счет создания новых структур ПМ, так и за счет переструктурирования уже существующих связей и отношений:

«…развитие персонализированной медицины, особенно на начальных этапах, должно происходить внутри существующей структуры здравоохранения. Поэтому существенно важно понять, какую роль различные медицинские специальности могут играть в этом процессе <…> Естественно, различные профессиональные сообщества будут реагировать различно в зависимости от понимания и заинтересованности»[412].

Переоценка горизонтов будущего с учетом открывающихся возможностей медицины требует соответствующих стратегий и подходов. В частности, в ряде западных стран уже реализованы форсайт-проекты, нацеленные на понимание роли и места ПМ в системе здравоохранения, ее влияния на биомедицинские исследования, сложившуюся практику профилактики и лечения, взаимоотношения между врачом и пациентом, а также отношение пациента к собственному здоровью и т. п. Традиционно технологии форсайта (foresight – взгляд в будущее) рассматриваются как способ комплексного социального прогнозирования, учитывающего характерные для той или иной социальной группы интересы, ожидания и образы, а также экспертные мнения и оценки специалистов. При этом социальные параметры не менее значимы, чем уровень индивидуального проектирования будущего, который дает предиктивная медицина (во всеоружии многообразия «-омик»), создавая «материю» («биопрофиль») будущей жизни человека, указывая на мощные природные силы, которые с необходимостью будут влиять на характер реализации его жизненных планов. Таким образом, одной из наиболее интригующих перспектив, открывающихся в связи с развитием ПМ, является потенциальная возможность планирования собственной (или даже чужой?) жизни путем создания того, что получило название форсайт-проекта.

Началом биосоциоперсональной истории индивида является встреча будущих родителей. И уже на этой стадии за счет изучения родословных, использования различных методов генетического тестирования и клинических обследований возможно начать первый этап построения желанной для будущих родителей жизненной траектории своего ребенка, которая станет реализацией жизненных планов и предпочтений самих родителей. По мере прохождения последовательных возрастных этапов жизненного цикла индивида массив знаний о его предпочтениях, потенциальных возможностях, способностях, ограничениях и т. п. будет изменяться, побуждая переосмысливать оптимальную для него жизненную траекторию с учетом новой информации о возможных рисках и благоприятных биологических возможностях. По сути, предиктивные возможности оказываются основой для построения сценариев будущего, показывая ресурсы и границы возможностей индивида и тем самым делая более отчетливыми альтернативы выбора будущего. Этот выбор, в свою очередь, определяет параметры актуальной жизненной программы, так что мы можем говорить о том, что будущее в рамках форсайт-проекта определяет настоящее.

Естественно, по мере взросления ребенка должна происходить авторизация (автономизация) его индивидуального биосоциальноличностного форсайт-проекта. Другими словами, индивид должен становиться не заложником уже предзаданного будущего, а активным оператором перемен. Понятно, что реализация установок на активное целеполагание возможна только при правильном понимании индивидом информации, данной генетиками, а также соблюдении этических норм, обеспечивающих конфиденциальность такого рода сведений. При этом имеющаяся информация не должна становиться предпосылкой для втягивания человека в систему здравоохранения, расширения каналов медикализации общества.

Таким образом, геномные исследования, помимо того что они послужат выявлению рисков наступления неблагоприятных для индивида последствий, откроют возможность получать, как ожидается многими, важную информацию о творческих задатках человека, что позволит вначале родителям, а потом и ему самому осознанно выстраивать собственную траекторию жизни, технологически реализуя позитивные задатки и предотвращая развитие негативных. Предпосылки биотехнологического совершенствования человеческих качеств (human enhancement) закладываются в современных генетических, эмбриологических и других биомедицинских исследованиях одновременно с разработкой собственно медицинских методов диагностики болезней и терапевтических вмешательств. Однако «обволакивание» человека технологиями и естественная зависимость от них не лишают его личностных качеств – прежде всего, личной свободы, творческой открытости жизненного горизонта инновационным преобразованиям. С точки зрения учета личностной природы человека принципиальным моментом является ориентированность ПМ на то, чтобы быть превентивной практикой. Если обычное терапевтическое действие в определенном смысле направлено на предшествующие (т. е. локализованные в прошедшем времени) причины, вызвавшие то или иное страдание, то персонализация несет в себе необходимость освоения будущего, осуществляемой здесь и теперь превентивной деятельности. Реальное действие приобретает дополнительное измерение – актуальное просматривается через перспективу потенциального, приобретает модус «может быть». Существенно, что речь идет о действии, которое «открыто» разным вариантам в зависимости от вероятностной оценки наступления тех или иных благоприятных или неблагоприятных последствий и факторов. Причем пациент получает возможность выступить не только в качестве пассивно переносящего страдания (что заложено в исходном смысле слова «пациент»), но и в качестве субъекта – личности, обладающей способностью занять активную позицию в том, что касается текущих и будущих обстоятельств своего здоровья.

ПМ и проблема справедливости

Проблема справедливости в отношении перспектив развития ПМ может анализироваться на разных – социальном и индивидуальном – уровнях. Так, понятие справедливости связано с системой государственных гарантий и выработкой государственной политики в области охраны здоровья граждан. Однако развитие ПМ поднимает вопрос о том, насколько государство и общество способны понести бремя дополнительных расходов на здравоохранение (в частности, на расширение программ генетического скринирования населения), даже если в будущем ожидается их резкое сокращение в связи с осуществлением профилактических мер системного характера с целью предотвращения конкретного заболевания.

Вместе с тем если обозначить персональный план справедливости, то он оказывается связан с уровнем личностных отношений между врачом и пациентом, между генетиком-консультантом и пациентом, на котором возникают нравственные отношения доверия, взаимопонимания, любви к ближнему, сострадания. В период становления ПМ этот план оказывается особенно актуальным, поскольку, как отмечалось выше, реализация блага пациента отнесена на будущее, и это порождает возможности для манипулирования образом будущего у пациента, будь то нагнетание страха или неуверенности в будущем либо формирование ответственного подхода к своему здоровью с учетом информации о рисках развития того или иного заболевания.

Для западной медицинской этики зачастую бывает характерной утилитаристская этическая ориентация при решении проблем в медицине и определении приоритетных направлений в здравоохранении. Она выражена широко известной формулой, отражающей принцип максимизации общего блага: необходимо «принести наибольшее благо наибольшему количеству людей». Однако что подразумевается под максимизацией пользы в медицине? Как правило, с этим понятием связаны такие параметры, как продолжительность и качество жизни пациента (качество, сопровождающее годы жизни, или инвалидность, сопровождающая годы жизни). Эти характеристики, в свою очередь, соотносятся с проблемой распределения ресурсов. Распределение ресурсов с точки зрения утилитаристского подхода должно осуществляться пропорционально нуждам (потребностям), под которыми подразумевается способность выиграть от лечения, в идеале – обрести трудоспособность.

Утилитаристский подход оказывается очень чувствительным к экономическим параметрам оценки проводимого лечения и клинических исследований новых препаратов, которые в случае производства «персонализированных» препаратов требуют огромных капиталовложений. Здесь уместной, на наш взгляд, является аналогия с производством орфанных препаратов, исследование безопасности которых осложняется относительно небольшим количеством пациентов, страдающих от редкого заболевания.

Кроме того, создание препаратов – это линейно не предсказуемый процесс: терапевтический эффект далеко не всегда сопутствует проведенным клиническим испытаниям и вложенным средствам. В случае лечения небольшого числа людей (пациентов с орфанными заболеваниями) фармакологические компании без соответствующей государственной поддержки окажутся незаинтересованными в разработке и производстве новых лекарственных препаратов. Такое отсутствие заинтересованности может сыграть роковую роль и в отношении производства препаратов для ПМ.

Как отмечает К.К. Джайн, «цель ведущих фармацевтических компаний состоит в том, чтобы выводить ресурсоемкие препараты, которые используются наибольшим числом пациентов с конкретной болезнью, на мировой рынок. Однако разделение одного большого рынка на несколько небольших сфер сбыта может оказаться невыгодным, а персонализированная медицина, возможно, повысит стоимость лекарств. Действительно, клинические испытания стоят дорого, а процент неудачных результатов высок, что ведет к еще большему удорожанию»[413]. Однако автор отмечает возможность изменения ситуации во времени: уменьшение числа пациентов и сокращение времени для проведения клинических испытаний понизит их стоимость, кроме того, возможности фармакогенетики позволят проводить испытания более прицельно, заранее исключая тех пациентов, у которых высока вероятность появления побочных эффектов. Проведение фармакоэкономического анализа – насущная задача ближайшего будущего. Ученым еще предстоит решить вопрос, во что обойдется обществу создание тех или иных персонализированных средств, а также определить соотношение эффективности и стоимости альтернативных методов лечения и в целом оценить будущие издержки и выгоды от развития нового направления медицины.

Заключение

Социогуманитарное обеспечение ПМ является условием позитивного восприятия новой парадигмы медицины обществом, залогом того, что сложнейшие социальные проблемы, лежащие на ее пути, будут своевременно диагностированы и преодолены. Практическая реализация ПМ, как и любого человеческого начинания, с неизбежностью будет сопровождаться некоторыми издержками, о которых мы не раз говорили в этой статье. Именно поэтому принципиально важным аспектом СГО ПМ должен выступить комплексный мониторинг возможных негативных последствий реализации этого проекта.

Раздел V

Проблемы «улучшения» человека

21. Гуманитарный анализ биотехнологических проектов «улучшения» человека[414]

Предисловие

В начале XXI в. отчетливо обозначилась тенденция применения новейших технологий, прежде всего биомедицинских и информационных, для непосредственного воздействия на человека в целях улучшения, расширения, совершенствования его физических, психических, интеллектуальных и моральных качеств. Уже сегодня очевидно, что эти новые, только еще раскрывающиеся технологические возможности оказывают и будут оказывать глубочайшее влияние на представления человека о себе и своем месте в мире, на фундаментальные ценности человека и общества, да и на само существование человека. Для того чтобы быть подготовленным к жизни в этом мире новых возможностей, человеку и человечеству необходимы не только знания о назначении и способах применения новейших технологий, но и понимание социально-гуманитарных предпосылок и последствий их распространения, того, как их использование может сказываться на взаимоотношениях между людьми.

Вокруг этих новых научно-технологических возможностей сегодня разгораются острейшие дискуссии, направленность и содержание которых, в свою очередь, оказывает и будет оказывать самое существенное влияние на то, какие из них становятся объектом основательной разработки и практической реализации. В этой связи можно говорить о формировании в современной технонауке целого слоя социально-гуманитарных знаний, которые выступают в качестве посредствующего звена между научно-технологическими возможностями воздействия на человека, с одной стороны, и ожиданиями и опасениями как отдельных индивидов, так и общества в целом – с другой. К нему можно отнести, в частности, биоэтику, оценку технологий, область анализа этических, правовых и социальных проблем (ELSI, ELSA) новых технологий, проблематику ответственных исследований и инноваций (RRI) и т. п. Этот слой знаний выполняет аналитические и нормативные функции, позволяя «социализировать» расширяющиеся биотехнологические возможности, оценивать их с гуманитарной точки зрения и регулировать их разработку и применение.

Фундаментальной проблемой исследования, таким образом, будет комплексный философско-методологический анализ средств и механизмов гуманитарной оценки тех многообразных последствий, к которым ведет создание и применение новейших «человекоориентированных» технологий. Прикладным аспектом решения научной проблемы явится анализ того, как общество воспринимает эти технологии и как его отношение к ним воздействует на характер и направления их разработки и применения.

Конечно, и ранее технологии создавались для обеспечения тех или иных потребностей и интересов человека, но их воздействие на человека было опосредованным – при том, что прямым было воздействие этих технологий на окружающий его мир. Сегодня же такие воздействия все чаще направляются непосредственно на человека.

Наиболее отчетливо эта тенденция проявляется в разработке и использовании биомедицинских и информационных технологий. В частности, изначально создание новых биомедицинских технологий имело целью коррекцию тех или иных болезненных состояний человеческого организма, восстановление его нарушенных функций и структур, то есть то, что принято относить к сфере медицины. Такая цель служила естественным и убедительным оправданием затрат материальных, интеллектуальных и иных ресурсов на ее достижение.

В настоящее время, однако, эта тенденция создания и применения «человекоориентированных» технологий обретает новые черты. Все больший интерес не только ученых и инженеров, но и широкой общественности привлекают идеи улучшения, усовершенствования человека (human enhancement), наделения его исключительными способностями и свойствами, как физическими, так и психическими, и интеллектуальными, и даже моральными.

Многие из такого рода проектов получают серьезную поддержку в СМИ и в сфере бизнеса. Немало внимания эта тематика привлекает и в религиозных кругах, и среди политических деятелей. Вокруг нее разгорается множество весьма острых и напряженных дискуссий. Их отличительной особенностью является то, что в них сталкиваются, противопоставляются друг другу различные системы ценностей и моральных стандартов. Как правило, реальными разработчиками такого рода проектов могут быть лишь те исследователи и инженеры, которые работают в наиболее развитых в научном и технологическом отношениях регионах мира. Вместе с тем в обсуждении связанных с ними морально-этических проблем может участвовать и реально участвует общественность самых разных, не только развитых, но и развивающихся стран.

Итак, отметим еще раз: актуальность проблемы проекта определяется тем, что в настоящее время происходит формирование новой области социогуманитарных исследований, нацеленной на анализ и оценку как перспектив, так и последствий развития новейших технологий для человека и общества. Особое место в этом, по сути, трансдисциплинарном направлении исследований занимает проблематика технологий «улучшения» человека. Изучение этой проблематики имеет ярко выраженную прикладную ориентацию на критическое изучение и применение отечественного и зарубежного опыта как оценки, так и этико-правового регулирования развития новейших технологий, на разработку практических механизмов, учитывающих комплексный характер воздействия технологических инноваций на человека, а также необходимость развития форм и методов превентивного, по возможности упреждающего, гуманитарного анализа технонаучных проектов.

Особой исследовательской задачей становится классификация «улучшающих» биотехнологий по таким основаниям, как структура или функция организма, которая подвергается улучшающему воздействию, ожидаемые эффекты и характер предполагаемого улучшения, примерные сроки практической доступности данной технологии и т. п. На основе такой классификации можно будет с большей степенью теоретико-методологической подготовленности переходить к решению следующей задачи, а именно изучению возможных социально-гуманитарных последствий разработки и применения каждой из такого рода технологий, выявлению и уточнению тех преимуществ и рисков, которые она порождает.

Понимание и восприятие этих преимуществ и рисков, впрочем, исходит не только от специалистов – разработчиков новых технологий, но и от других социальных акторов, так или иначе вовлекаемых в сети тех социальных взаимодействий, в результате которых в конечном счете определяется вектор развития каждой конкретной технологии. Именно в этих взаимодействиях впервые закладываются представления о многообразных рисках, отрабатываются различные формы публичной коммуникации и механизмы разрешения возникающих сложных проблем. Таким образом, изучение общественных ожиданий и оценок становится важным аспектом гуманитарного анализа новых человекоориентированных технологий. Не следует считать ограниченным круг потенциальных участников дискуссий, мнение которых должно быть значимым при принятии решений о разработке и практическом применении той или иной технологии улучшения человека. Эта проблематика важна не только для непосредственных разработчиков таких технологий и их спонсоров, не только для политиков и юристов, определяющих правовые рамки применения этих технологий, не только для гуманитариев, способных раскрывать ценностные и этические аспекты проблематики улучшения человека, но и для рядовых граждан, так или иначе интересующихся и испытывающих беспокойство относительно того, какое будущее ждет их самих и их детей.

Сегодня проблематика улучшения человека обсуждается в разных странах и регионах мира, и при этом в зависимости от преобладающих культурных норм и ценностных установок формируется отношение общества к проектам улучшения человека, которое может варьировать в самом широком диапазоне – от восторженного энтузиазма до резкого неприятия. В этой связи представляется перспективным кросскультурное изучение факторов социальной акцептации технологических инноваций и последующий регулярный мониторинг отношения общественности к подобного рода проектам. Есть все основания полагать, что данные такого мониторинга были бы интересны как для создателей новых технологий, так и для предпринимателей как потенциальных спонсоров.

Наряду с этим теоретическое исследование и изучение мнений общественности будет способствовать выработке этико-аксиологических принципов и регулятивов, а следовательно, средств и механизмов для нормативно-правового регулирования деятельности в этой новой, весьма перспективной и вместе с тем несущей в себе серьезные риски, сфере исследований и разработок.

Хотелось бы обратить внимание на такое обстоятельство. Как заметит читатель, существительное «улучшение» и производные от него термины иногда заключаются в кавычки, а иногда – нет. Мы обрамляем его кавычками в тех случаях, когда хотим подчеркнуть следующее. Относительно любого конкретного биотехнологического воздействия на человека, даже если оно, по замыслу его разработчиков, направлено на то, чтобы сделать человеку лучше, далеко не все и не всегда согласятся, что данное воздействие действительно является улучшающим, и притом во всех аспектах. Эта нехитрая мысль выражена и в названии этой статьи. В тех же контекстах, когда нет необходимости фиксировать на этом внимание, термин не выделяется кавычками.

22. Трансгуманизм: сверхгуманизм или антигуманизм?[415]

Вот уже более полувека по Европе, да не только по ней, а едва ли не по всему миру, бродит призрак трансгуманизма. Его зарождение можно датировать 1957 г., когда выдающийся биолог, один из творцов синтетической теории эволюции и гуманист[416], немало сделавший для создания Организации объединенных наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) и ставший ее первым Генеральным секретарем, сэр Джулиан Хаксли опубликовал эссе с таким названием[417]. В нем он набросал общую картину развития Вселенной с позиций того, что сегодня принято называть глобальным эволюционизмом. Согласно Дж. Хаксли, важнейший итог эволюции, происходившей в течение миллиардов лет, состоит в том, что Вселенная начинает осознавать саму себя, обретает способность понимать нечто, относящееся к ее прошлой истории и возможному будущему. Такое космическое самоосознание впервые осуществляется, по крайней мере на нашей планете, именно в наше время и притом посредством одного из тончайших фрагментов Вселенной, который составлен из немногих человеческих существ.

Такое новое понимание Вселенной, рассуждает далее Дж. Хаксли, открывается благодаря новым знаниям, накопленным за последние столетия психологами и биологами, а также учеными других специальностей, прежде всего археологами, антропологами и историками. И обладание этими знаниями определяет новую меру ответственности и предназначение человека: он должен выступать от имени всего остального мира в деятельности, направленной на то, чтобы с максимально возможной полнотой реализовать внутренние потенции этого мира. Человек, продолжает Дж. Хаксли, совершенно неожиданно получил новое назначение: он стал управляющим самым крупным из всех возможных предприятий – эволюцией; притом его не только никто не спрашивал, хочет ли он этого, но даже не предупредил и не дал возможности приготовиться. Более того, человек не может отказаться от этого предприятия: согласен ли он с этим или нет, осознает ли он то, что делает, или нет, фактически именно он определяет будущее направление эволюции на нашей планете.

И первое, что надлежит делать человечеству для того, чтобы подготовить себя к этой выпавшей ему космической роли, – это исследовать природу самого человека, раскрывать, какие возможности заложены в ней, включая, естественно, и ее ограничения, как присущие ей изначально, так и налагаемые окружающим миром. Мы в общем и целом завершили изучение географии нашей планеты, довели научное исследование природы, как неживой, так и живой, до той стадии, когда более-менее четко видны ее общие контуры; в то же время исследование природы и возможностей самого человека едва началось. «Громадный Новый Мир неизведанных возможностей, – пишет Дж. Хаксли, – еще ждет своего Колумба»[418].

Интересно, что автор употребляет здесь тот же самый оборот, «новый мир», который фигурирует в названии знаменитого романа, написанного в 1931 г. его братом Олдосом. В свою очередь О. Хаксли заимствовал выражение «прекрасный новый мир» из «Бури» Шекспира. Но если и у Шекспира, и у О. Хаксли новый мир прекрасен лишь в саркастическом смысле, то новый мир в представлении Дж. Хаксли должен быть действительно прекрасным – это то, в стремлении к чему он видит достойную цель и для каждого человека, и для всего человечества.

«Человеческий род, – завершает свое эссе Дж. Хаксли, – может, если того захочет, превзойти самого себя, и делать это не только спорадически: кто-то в чем-нибудь одном, кто-то – в чем-нибудь совсем другом, а совершенно иначе, в масштабах человечества в целом. Нам необходимо дать название этому новому убеждению. Возможно, здесь подойдет слово “трансгуманизм”: человек останется человеком, но превзойдет себя, реализуя новые возможности своей собственной природы. Коль скоро найдется достаточно людей, которые смогут твердо сказать: “Я верю в трансгуманизм”, род человеческий достигнет порога новой формы существования, и она будет столь же отличной от нашей, как наша отлична от пекинского человека. Тем самым человечество наконец-то приступит к осознанному выполнению своего подлинного предназначения»[419].

Как мы видим, Дж. Хаксли говорит о грядущем переходе к новой форме человеческого существования если не с полной, то с очень большой долей уверенности. Очевидно также его позитивное отношение к такому переходу, возможность которого, по Хаксли, уже заложена в природе человека, как мы ее знаем; реализацию же этой возможности он характеризует как выполнение человечеством своего предназначения.

Впрочем, при всех отличиях будущей новой формы от существующей обе они относятся к одному роду: «человек остается человеком». В своем эссе Дж. Хаксли весьма скупо говорит о специфических чертах будущего человека. Как можно понять, эти черты для него близки тем свойствам, которые уже проявились в лучших представителях рода человеческого. Дж. Хаксли при этом остался достаточно осторожным и обошелся без конкретных имен таких представителей, в отличие, к примеру, от американского генетика Г.Дж. Мёллера, который сначала составил список выдающихся людей, заслуживающих того, чтобы их сперма использовалась в евгенических целях, а затем был вынужден этот список пересматривать, поскольку это диктовалось переоценкой роли некоторых из них в свете текущих политических событий.

Мы можем полагать, таким образом, что в целом Дж. Хаксли имел в виду не столько радикальную переделку человека, о которой говорят многие из современных приверженцев трансгуманизма, сколько максимально полную реализацию тех потенций, которые уже заложены в его природе. Вместе с тем есть один существенный вопрос, в отношении которого его позиция представляется двойственной. С одной стороны, по словам Дж. Хаксли, «человек останется человеком». Но, с другой стороны, «новая форма существования» человека «будет столь же отличной от нашей, как наша отлична от пекинского человека».

* * *

Эта двойственность, впрочем, характеризует не столько позицию Дж. Хаксли, сколько саму обсуждаемую им проблему. Последняя же заключается в определении границы между человеческим существом и гипотетическим созданием, которое можно обозначить как «постчеловек», в выяснении того, можно ли и если да, то до какой степени считать постчеловека человеком.

Проблема эта имеет вполне очевидную ценностную составляющую, которая обнаруживается тогда, когда мы задаемся вопросом: а является ли создание постчеловека благом? Или, говоря несколько иначе, как следует относиться к концепции трансгуманизма в целом? Действительно, в ценностном отношении он может трактоваться либо как продолжение и развитие традиций гуманизма (коль скоро человек остается человеком), либо, напротив, как преодоление ценностей гуманизма, отказ от гуманистических традиций (если учитывать предполагаемые глубокие отличия новой формы человека от нашей). Соображения по поводу трансгуманизма, высказанные Дж. Хаксли, оставляют открытыми обе возможности.

Надо сказать, что это столкновение двух противостоящих ценностных установок особенно актуально для современных дискуссий по поводу трансгуманизма. Ведь сегодня, в отличие от 50-х годов прошлого столетия, когда последний был, по большому счету, всего лишь дерзкой мечтой, мы имеем немало конкретных трансгуманистических проектов, в том числе и разработанных весьма детально. Это и иммортализм, то есть обеспечение бессмертия индивидуального человеческого существа, и создание нейропротезов, и разработка ноотропов, т. е. средств, активирующих память и улучшающих когнитивные способности, и создание экзокортекса, т. е. по сути дела размещаемого вне организма усилителя мозга, и – как венец всех усилий в этой области – создание постчеловека[420]. Американский философ Ф. Фукуяма обсуждает четыре класса технологий, которые могут быть использованы для создания постчеловека. Это, во-первых, технологии манипулирования с мозгом человека с целью изменить его поведение; во-вторых, нейрофармакологические воздействия, то есть применение лекарственных препаратов, позволяющих модифицировать эмоции и поведение человека; в-третьих, разнообразные технологии, направленные на существенное продление жизни человека; в-четвертых, технологии генной инженерии, с помощью которых может осуществляться самая радикальная переделка человека[421].

Важно зафиксировать и еще одну отличительную черту современных дискуссий вокруг трансгуманизма. Во времена Дж. Хаксли трудно было бы помыслить, что публикация статьи даже такого авторитетного ученого с обоснованием идей трансгуманизма может привести к финансовой поддержке исследований в этой области. Между тем в наши дни не то что победа, которую одержали бы сторонники трансгуманизма в дискуссиях со своими оппонентами, но даже само по себе оживленное обсуждение этой темы выступает в качестве важного фактора, обеспечивающего как социальную, так и финансовую привлекательность выдвигаемых в этой области проектов.

Дело в том, что сегодняшняя наука в значительной своей части выступает как технонаука – своеобразный контур, в котором тесно взаимосвязаны научные исследования и технологические разработки, финансирующий их бизнес (предпринимательский капитал), а также массовый потребитель. Именно на него ориентирована преобладающая доля производимых в ходе этих исследований и разработок технологических продуктов[422].

Важнейшим элементом этого контура являются средства массовой информации, которые не только доносят до потребителя (привлекают его внимание) сведения о новейших технологических продуктах и активно возбуждают его интерес к ним, то есть заранее формируют спрос на то, чем еще только собираются заняться в лаборатории. Наряду с этим СМИ выявляют, а в то же время и формируют ожидания массового потребителя и доводят эту информацию до сведения как бизнеса, так и исследователей и разработчиков. А затем она становится одной из важных детерминант в определении тематики будущих исследований и разработок.

Формирование технонауки, помимо всего прочего, меняет мотивы и установки бизнесмена, финансирующего лабораторию. Современный предприниматель не может пассивно ждать разработчика, который станет убеждать его в коммерческой привлекательности подготовленного проекта научно-технологического новшества. Напротив, сегодня предпринимателю приходится искать разработчика, способного предложить и реализовать перспективные идеи. Впрочем, в роли того и другого зачастую выступает одно и то же лицо, когда специально для реализации проекта создается венчурное предприятие.

Таким образом, информация об ожиданиях массового потребителя, поступающая в технонаучный контур, оказывается той субстанцией, без которой невозможно обеспечить согласованную работу всего контура. Принимая в расчет эти ожидания, СМИ продуцируют «образы будущего, создаваемые в связи с новейшими технологиями. Эти образы являются не “просто назойливой рекламой”, а играют фундаментальную роль в порождении технонаучных проектов. Их можно рассматривать как форму повествований, которые описывают воображаемое будущее, обычно выстраиваемое с точки зрения социально желаемых исходов, таких как более эффективная обработка информации, лечение серьезного заболевания и т. п., и “средств попасть туда” путем разработки новых или улучшенных технологических решений»[423].

Как отмечают далее авторы, в экономике знаний, наиболее ярким примером которой является биотехнологическая промышленность, местом осуществления инноваций становятся коммерчески ориентированные структуры, такие, как стартапы. Они «основываются на открытиях, полученных в фундаментальных исследованиях, зачастую финансируемых из бюджета, затем они привлекают капитал в форме спекулятивных инвестиций, позволяющий преобразовать эти открытия в коммерческие продукты и услуги. При этом рыночная стоимость… биотехнологических фирм перестает отражать их прибыльность в прошлом, а определяется ожидаемыми в будущем прибылями, которые оцениваются аналитиками рынка. В результате этой усиливающейся ориентации на будущее возрастает как интенсивность конкуренции между текущими технонаучными ожиданиями, так и объем их распространения, что позволяет говорить о наступлении качественно новой эры в сегодняшней экономической среде»[424].

Как отмечает Р. Таттон, «исследования науки и технологий, посвященные современному взаимодействию науки и бизнеса, все в большей мере рассматривают динамику надежд, предвосхищений, видений, обещаний и ожиданий как центральный пункт для понимания политической экономии. В то же время в социологии ожиданий утверждается, что ожидания и иные подобные “творения будущего времени” являются перформативными, иначе говоря, сами ожидания имеют экономическую и эпистемическую ценность, а спекулятивные заявки играют фундаментальную роль в динамических процессах, порождающих новые социотехнические сети»[425].

Безусловно, эти соображения о новой роли ожиданий в определении перспективных направлений исследований и разработок относятся и к трансгуманистической проблематике. Есть определенные основания говорить о том, что современный трансгуманизм – это продукт, который в значительной степени порождается человеческими ожиданиями. Следовательно, его можно (и даже нужно!) оценивать не только с точки зрения того, насколько обоснованы и реалистичны ожидания, направленные на создание постчеловека, но и с точки зрения эффективности этих ожиданий как стимула для поддержания исследовательских проектов транс-гуманистической направленности.

* * *

В Манифесте Российского трансгуманистического движения трансгуманизм характеризуется как «новое гуманистическое мировоззрение, которое утверждает не только ценность отдельной человеческой жизни, но и возможность и желательность – (выделено мной. – Б.Ю.) с помощью науки и современных технологий – безграничного развития личности, выхода за считающиеся сейчас “естественными” пределы человеческих возможностей»[426]. В этом определении, как мы видим, трансгуманизм понимается как гуманистическое мировоззрение. Здесь, впрочем, обнаруживается существенная нестыковка. Дело в том, что латинский префикс «транс-» имеет значение «за-, пере-, через, по ту сторону», то есть в данном случае говорит о преодолении гуманизма, но никак не о гуманистическом мировоззрении.

В этом отношении другие определения трансгуманизма представляются более откровенными и вместе с тем более точными. Вот некоторые примеры[427].

Один из лидеров трансгуманизма Макс Мор определяет его как «такого рода философии жизни, которые стремятся к продлению и ускорению эволюции разумной жизни за пределы ее нынешней человеческой формы и человеческих ограничений с помощью науки и технологий, направляемых такими принципами и ценностями, которые содействуют жизни». Здесь, как мы видим, в качестве верховной ценности понимается не человек, что характерно для гуманизма, а разумная жизнь.

Митч Портер дает такое определение: «Трансгуманизм – это такая доктрина, согласно которой мы можем и должны стать больше, чем людьми».

С точки зрения Наташи Вита-Мор, «трансгуманизм – это приверженность преодолению поставленных человеку пределов во всех их формах, включая растущую продолжительность жизни, усиление интеллектуальных способностей, постоянно возрастающие объемы знаний, достижение полного контроля над своей личностью и индивидуальностью и завоевание способности покинуть свою планету».

Согласно Робину Хэнсону, «трансгуманизм – это идея о том, что новые технологии способны в течение ближайших столетий изменить мир настолько, что наши потомки во многих отношениях уже не будут больше людьми».

Очевидно, из всех этих определений следует, что движение трансгуманизма нацелено на преодоление тех ограничений, которые присущи человеку, на выход за пределы собственно человеческого существования вплоть до того, чтобы вообще перестать быть людьми.

А вот о чем гласит один из принципов Декларации, принятой Всемирной трансгуманистической ассоциацией: «Мы защищаем благополучие всего того, что наделено чувствительностью, включая людей, других животных и любые будущие искусственные интеллекты, модифицированные формы жизни либо иные виды разума, которые могут возникнуть благодаря научным и технологическим достижениям»[428]. Здесь статус человека приравнивается к статусу животных и различных искусственно создаваемых форм жизни и разума. Иными словами, человек выступает в качестве лишь одной из возможных форм, одного из носителей жизни, интеллекта или разума. Именно последние, а не человек, как это принято в гуманизме, и наделяются высшей ценностью. Между тем в предыдущей версии Декларации говорилось о том, что трансгуманизм «включает в себя многие принципы современного гуманизма», однако в дальнейшем это утверждение было опущено. Можно допустить, что в этом проявляется стремление более основательно и недвусмысленно размежеваться с гуманизмом.

* * *

Вообще говоря, нервом противостояния между сторонниками трансгуманизма и их оппонентами можно считать расхождение двух ценностных установок в отношении к природе человека. Для того чтобы эксплицировать их, имеет смысл обратиться прежде всего к хорошо известной оппозиции «естественного» и «искусственного». Отметим, что оба члена этой фундаментальной для всякой культуры оппозиции несут в себе очень мощный ценностный заряд, который для каждого из противопоставляемых понятий бывает положительным либо отрицательным.

(1) «Естественное» может восприниматься как дикое, неосвоенное, чуждое, неокультуренное, хаотичное, неорганизованное, неразумное, как источник опасностей и угроз. Тогда «искусственное», напротив, будет представляться освоенным, окультуренным и своим, близким, организованным, упорядоченным, а также и тем, что дает прибежище и защиту.

(2) Либо, напротив, «естественное» будет выступать в качестве чего-то существующего вне и помимо нас, обладающего собственными законами и потенциями своего бытия, собственным устроением, порядком и организованностью, тем, что может восприниматься не просто как безразличный материал для нашей деятельности, но и как нечто самоценное, а также и то, чему мы можем внимать, в том числе и для извлечения каких-то уроков. При такой трактовке то, что будет пониматься под «искусственным», – это прежде всего вторичное, заведомо несовершенное, всего лишь подражание – более или менее удачное – естественному, нечто, быть может, несущее «естественному», а вследствие этого, между прочим, и самому себе угрозу разрушения.

Трактовка (1) может показаться не очень популярной для нашего времени, особенно в связи с широким осознанием негативных экологических последствий деятельности человека. Но эта видимая непопулярность никоим образом не отменяет того, что на более глубоких уровнях своего сознания современный человек в целом чрезвычайно привержен деятельностной или, иначе говоря, технологической установке, связанной со стремлением так или иначе упорядочить, организовать и даже поставить на службу своим интересам хаос «естественного».

«Искусственное» в таком случае – не просто сделанное человеком; это не только технически, но и рационально определенное и опосредованное, спроектированное, замышленное, то, в чем заключена и выражена собственно человеческая деятельность. Таким образом, для раскрытия оппозиции «естественного» и «искусственного» имеет смысл различать натуралистическую и деятельностную установки сознания.

В частности, одним из выражений деятельностной установки можно считать тот пафос, который подчас бывает связан с радикальным отвержением наличной ситуации. Натуралистическое созерцание выступает при этом как синоним некритического отношения к существующей социально-культурной ситуации, признания ее правомерности, согласия с ней, конформизма. Деятельностная же позиция, напротив, будет ассоциироваться с императивом принципиального несогласия с существующим положением дел и, следовательно, его радикального преобразования.

Здесь, таким образом, имеет смысл обратиться к еще одной ценностной (впрочем, не только ценностной) альтернативе: мы можем ориентироваться либо на ценности изменения – тогда окажемся в фарватере «искусственного», деятельностного. Либо же мы можем исходить из приоритета ценностей сохранения – при этом будем ближе к установкам «естественного», созерцательного.

Попробуем теперь чуть более развернуто провести различение двух ценностных ориентаций в отношении мира природы, включая и живую, и, что для нас особенно важно, природу человека. Одна из этих ориентаций выражает ценности сохранения и акцентирует необходимость оберегать, защищать существующий порядок вещей, который может быть легко и необратимо разрушен нашими грубыми и неразумными действиями. Подобные мотивы особенно очевидны в восприятии экологических проблем и того, в каких направлениях ищутся их решения. В частности, они проявляются в настороженном отношении к биотехнологическим вмешательствам, таким, как введение в окружающую среду генетически модифицированных организмов.

Безусловно, во имя сохранения нам приходится производить немало изменений; однако все они направлены на восстановление некоторых (воспринимаемых в качестве естественных) поврежденных или нарушенных условий, состояний, структур, процессов, функций.

Согласно другой ценностной ориентации, мы можем ставить наши интересы и стремления выше императивов сохранения окружающей нас природы, впрочем, не только окружающей, но и нашей собственной. В таком случае природа воспринимается прежде всего как сырье, которое подлежит преобразованию, более или менее радикальным изменениям в соответствии с нашими замыслами и посредством наших технологий во имя того, чтобы мы могли достичь своих целей. Это значит, что в конечном счете природа понимается как нечто лишенное собственной внутренней ценности и значимости.

Эту оппозицию двух ценностных систем можно представить и как противостояние позиции натуралиста как наблюдателя, стремящегося как можно ближе подойти к идеалу «чистого» наблюдения феноменов внешнего и внутреннего мира, с одной стороны, и позиции естествоиспытателя, т. е. исследователя, осуществляющего активные вмешательства и в конечном счете производящего изменения в мире – с другой.

Ярким выразителем первой позиции был И. Гёте, призывавший «видеть вещи, как они есть». Конечно же, нынешняя искушенная философия науки полагает такую позицию «чистого наблюдателя» чересчур наивной, поскольку она не учитывает конструктивных возможностей нашего познания и, даже больше, самого нашего восприятия. Тем не менее эта позиция «благоговения перед природой» (включая швейцеровское благоговение перед жизнью), несмотря на ее тщательно разобранные слабости, не лишена и некоторых достоинств.

Согласно установкам, характерным для наблюдателя, мы познаем природу для того, чтобы постичь ее красоту, либо восхититься ее совершенством, либо (в более современных версиях) попытаться спасти ее. Природа существует на своих собственных основаниях и как таковая заслуживает уважения безотносительно к нашим желаниям и намерениям.

Вторая позиция очень часто воспринимается в качестве наиболее адекватного выражения духа науки как прежде всего исследования. В самом деле наука натуралиста – это наука наблюдения, описания, классификации, постижения природы, существующего. В то же время наука исследователя – это наука вмешательства, воздействия, эксперимента как испытания природы, изменения, наука возможного. Одним из наиболее влиятельных выразителей второй позиции стал К. Маркс, в частности, в его знаменитом 11-м тезисе о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[429].

Принято – и вполне справедливо – толковать слово «философы» в этом афоризме расширительно, включая всех тех, кто специально занимается объяснением мира, то есть прежде всего ученых. Критика Маркса, следовательно, направлена здесь против позиции, претендующей на объяснение мира таким, каков он есть сам по себе, до и помимо каких бы то ни было человеческих вмешательств.

В контексте предыдущих тезисов о Фейербахе нетрудно увидеть, что Маркс по сути отождествляет такую «объясняющую» интенцию с созерцательной установкой предшествующего материализма. Такое отождествление, вообще говоря, не вполне справедливо, поскольку существует немало концепций, согласно которым объяснение, а также и понимание мира, точнее, его отдельных так или иначе выделенных фрагментов возможно не в форме чистого созерцания, а именно постольку, поскольку мы воздействуем на эти фрагменты, т. е. взаимодействуем с миром, а значит, и изменяем его.

Можно, между прочим, заметить, что сам Маркс отнюдь не гнушался, особенно после того, как его попытка изменить мир оказалась безуспешной, тем, чтобы этот мир объяснять. И в этом, надо сказать, он весьма преуспел. Но как бы то ни было, в «Тезисах о Фейербахе» совершенно отчетливо противопоставляются две установки. С одной стороны, это установка созерцательная, натуралистическая, нацеленная «только лишь» на объяснение; с другой стороны, такая, которая ставит во главу угла изменение мира и которую можно интерпретировать как технологическую, проектную, конструкторскую и т. п. При этом совершенно очевидно, что именно последней Маркс отдает предпочтение.

Стоит обратить внимание далее на то, что один и весьма существенный вопрос остается у Маркса открытым: коль скоро мы действуем, изменяя мир, будет ли истинное, подлинное объяснение следствием, пусть даже побочным, нашей деятельности по изменению мира, либо же сам поиск такого объяснения лишен смысла? Сам Маркс, скорее всего, склонялся к первому ответу, но, подчеркнем, в логике его рассуждений и второй ответ отнюдь не выглядит неприемлемым.

* * *

Теперь мы можем вернуться к противостоянию сторонников трансгуманизма и их оппонентов, вооруженные различением ценности изменения и ценности сохранения. В качестве объекта изменения либо сохранения при этом выступает человек, каким мы его знаем из нашего не столько даже научного, сколько повседневного опыта. И, соответственно, интересовать нас будет уже не окружающая природа, а природа человека и ее изменение/сохранение.

Очевидно, для трансгуманистов природа человека – это прежде всего объект преобразования, вплоть до самого радикального. С точки зрения их оппонентов, напротив, природа человека обладает самоценностью и заслуживает бережного отношения.

Одним из наиболее последовательных выразителей этой позиции является уже упоминавшийся Ф.Фукуяма. Когда в 2004 г. журнал «Foreign policy» обратился к восьми авторитетным мыслителям с предложением назвать идею, которая более всего угрожает благополучию человечества, Фукуяма остановил свой выбор именно на трансгуманизме, охарактеризовав его так:

«В последние десятилетия в развитых странах возникло странное освободительное движение. Цель у его крестоносцев намного превосходит цели борцов за гражданские права, феминисток или защитников прав геев. Они хотят не более и не менее чем освободить род человеческий от присущих ему биологических ограничений. Согласно “трансгуманистам”, люди должны вырвать свою биологическую судьбу из рук слепого эволюционного процесса, основанного на случайных вариациях и адаптации, и перейти на следующую стадию развития вида»[430].

Стоит подчеркнуть, что Фукуяма при этом предостерегает от широко распространенного насмешливо-пренебрежительного отношения к трансгуманизму, считая необходимым относиться к нему с полной серьезностью. Нередко, отметил он, от трансгуманистов отмахиваются как от приверженцев какого-то странного культа, какой-то чересчур серьезно воспринимаемой научной фантастики. На первый взгляд кажется, что планы некоторых транс-гуманистов подвергнуться криогенетической заморозке в надежде ожить в будущем только подтверждают место этого движения на интеллектуальной обочине.

«Но действительно ли, – продолжает он, – фундаментальный принцип трансгуманизма, согласно которому мы некогда применим биотехнологии, чтобы сделать себя сильнее, умнее, менее склонными к насилию и более долго живущими, так уж нелеп? Какие-то формы трансгуманизма неявно присутствуют в тематике исследований, проводимых в современной биомедицине. Новые процедуры и технологии, идущие из исследовательских лабораторий и больниц, такие, как таблетки, изменяющие настроение, препараты для накачивания мышц или селективной очистки памяти, пренатальный генетический скрининг или генная терапия, легко могут быть использованы не только для облегчения или излечения болезни, но и для “улучшения” человеческого вида»[431].

Конечно, пишет далее Ф. Фукуяма, род человеческий довольно жалок, с нашими тяжелыми болезнями, физическими ограничениями, краткостью жизни. А если добавить еще столь свойственные людям зависть, страсть к насилию, постоянную озабоченность, то трансгуманистический проект начнет выглядеть вполне разумным. Будь это технологически возможным, почему бы не выйти за наши нынешние видовые пределы? «Эта кажущаяся разумность проекта, особенно когда мы воспринимаем только малые приращения, сама является опасной. Едва ли общество внезапно попадет под чары трансгуманистического мировоззрения. Вполне возможно, однако, что мы будем понемногу отщипывать искусительные дары биотехнологий, не осознавая, что за них придется платить ужасную моральную цену»[432].

Даже учитывая все многочисленные несовершенства рода человеческого, мы тем не менее должны с чрезвычайной осторожностью относиться к проектам его биотехнологической (как, впрочем, и всякой иной) переделки. Представляется, что в той мере, в какой мы считаем, что природа человека есть ценность, что она требует защиты, мы остаемся на позициях гуманизма. Если же мы считаем, что высшей ценностью являются сами по себе долголетие, либо здоровье, либо физические, психические или интеллектуальные свойства, во имя которых можно переделывать человека, создавая постчеловека, то мы оказываемся ближе не к сверхгуманизму, а к антигуманизму.

23. Человек как объект технологических воздействий[433]

Пограничные зоны человеческого существования

Предметом обсуждения в статье станет фундаментальный, без всякого сомнения, вопрос: что есть человек? Конечно, я отнюдь не собираюсь претендовать на то, чтобы дать какое-то новое определение человека, – было бы верхом самонадеянности покушаться на это. Моя задача намного скромнее – просто зафиксировать тот факт, что развитие биомедицинских технологий делает этот извечный философский (нередко считают, абстрактно отвлеченный) вопрос вполне прагматическим вопросом нашей повседневной жизни. С ним приходится сталкиваться не только исследователям, занимающимся разработкой новых биотехнологий, но и рядовым гражданам, которые с этими технологиями соприкасаются.

Мой подход будет основываться на понятии предельной, или пограничной, ситуации. Это понятие носит междисциплинарный характер, широко используется как в естественных, так и в гуманитарных науках. Существуют такие предельные ситуации, когда мы оказываемся на границе между двумя средами. Очевиднейший пример – переход воды из одного агрегатного состояния в другое, скажем, из твердого в жидкое (таяние льда). В термодинамике подобного рода превращения называют фазовыми переходами.

Если рассматривать подобный переход без излишней детализации, с высоты птичьего полета, то мы различим лишь некоторый скачок – то, что было куском льда, через некоторое время превратится в определенный объем жидкости. Но более пристальный взгляд позволит увидеть немало интересного, того, что с величайшим вниманием и тщательностью изучается во многих областях естествознания (коль скоро речь идет о природных явлениях). Фазовый переход – обычно процесс быстротечный, характеризующийся нестабильным состоянием системы. Важное следствие такой нестабильности заключается в том, что зависимость между интенсивностью входных воздействий на систему и ее реакциями на эти воздействия бывает нелинейной, так что относительно слабые воздействия могут вызывать весьма серьезные последствия, вести к кардинальным изменениям состояния системы.

С аналогичными явлениями приходится иметь дело и в науках, изучающих человеческое общество и его историю. И здесь мы фиксируем такого рода «фазовые переходы», когда относительно стабильное существование социального организма сменяется периодом быстрых и резких, революционных изменений. В условиях нестабильности вполне возможно, что какие-то процессы, протекающие на микроуровне, повлекут глубокие последствия, которые проявятся в весьма заметных, вплоть до глобального, масштабах.

Необходимо специально подчеркнуть это обстоятельство: и в естественных, и в социальных системах слабые возмущения, происходящие на стадии фазового перехода, способны вызывать значительные изменения. Принимать во внимание специфику переходных процессов важно не только при изучении таких систем, но и при поиске эффективных технологий воздействия на них. Именно в этом во многом и заключены основания быстро растущего в современной науке внимания к состояниям и ситуациям такого рода. В свою очередь, повышенным интересом к открывающимся здесь технологическим возможностям определяются приоритетные направления научного познания и самих таких систем и состояний.

Возвращаясь к вопросу, поставленному в начале статьи, необходимо отметить, что сказанное о переходных ситуациях применимо и к человеку. Сегодня он все чаще оказывается объектом самых разных воздействий, осуществляемых с помощью соответствующих технологий[434]. Есть основания утверждать, что создание новых, более эффективных технологий воздействия на человека стало в наши дни одной из наиболее значимых тенденций научно-технического прогресса. А это значит, что особое внимание привлекают пограничные зоны, в пределах которых технологические вмешательства могут быть особенно результативными.

Применительно к познанию человека такие пограничные зоны значимы еще и потому, что обращение к ним позволяет нам лучше понять, что есть человек. Ведь именно в предельных ситуациях зачастую наиболее отчетливо проявляются какие-то определяющие черты интересующего нас объекта. В данном же случае нас будут интересовать предельные ситуации, которые представляют собой грань между собственно человеческим существом и тем, что таковым не является. Сделав такие предельные ситуации своего рода точками отсчета, мы можем попытаться увидеть, что такое человек, с одной стороны, как бы находясь внутри этого человеческого, а с другой – глядя на него извне.

Постоянным поставщиком подобных предельных ситуаций применительно к человеку оказываются сегодня биомедицинские технологии. Они особенно активно развиваются и используются для осуществления манипуляций в пограничных зонах, которые чреваты самыми разными возможностями. Думается, именно то, что биомедицинские технологии внедряются в такие зоны, во многом и делает сегодня чрезвычайно актуальным вопрос о том, что такое человек, определяет, если угодно, специфические формы постановки и осмысления этого вопроса.

Вот несколько тому примеров. Принятая в 1997 г. Советом Европы «Конвенция о защите прав человека и достоинства человеческого существа в связи с использованием достижений биологии и медицины: Конвенция о правах человека и биомедицине» стала первым юридически обязывающим документом, призванным регулировать создание и применение биомедицинских технологий. Согласно ст. 1 этого документа, раскрывающей его объект и цель, «стороны настоящей Конвенции обязуются при использовании достижений биологии и медицины защищать достоинство и индивидуальность каждого человеческого существа и гарантируют каждому, без дискриминации, уважение целостности и неприкосновенности его личности и соблюдение других прав и основных свобод»[435].

Как видно из содержания этой статьи, ее смысл самым существенным образом зависит от того, что будет пониматься под «человеческим существом» и «каждым» (человеком). А между тем, Конвенция не дает определения понятий «человек» и «человеческое существо». В этой связи в Пояснительном докладе, где толкуются положения Конвенции, отмечается: «В Конвенции не дается определения термина “каждый” (во французском языке “toute реrsоnnе”). Два термина эквивалентны и употребляются в английском и французском вариантах Европейской конвенции о правах человека, в которой, однако, тоже нет их определения. В отсутствии единодушия среди государств – членов Совета Европы относительно определения этих терминов было принято решение, что для целей применения настоящей Конвенции их определение отдается на усмотрение национального законодательства стран»[436]. Таким образом, Совет Европы не взял на себя смелость давать юридически обязывающее определение понятий «человек» и «человеческое существо»[437].

Еще один пример. Линда Гленн, американский специалист по биоэтике, несколько лет назад заметила: «За последние годы произошло несколько научных достижений, которые прежде мы относили к области научной фантастики. От переноса клеточных ядер до беременности вне организма, от чипов, имплантируемых в мозг, до трансгенных организмов, от киборгов до химер – таковы следующие шаги в нашей собственной эволюции. Будущие открытия, вероятно, изменят наше понимание того, “что есть человек”. Сегодня патентовать человеческие существа нельзя, но само понятие “человеческого существа” еще должно быть определено судами или законодателями»[438]. Я согласился бы с этими словами, но с одним уточнением: на мой взгляд, определение этого понятия требует участия не только юристов и законодателей, но более широкого круга экспертов, в том числе и философов.

Далее речь пойдет о четырех пограничных зонах, хотя это совсем не значит, что их не может быть больше. Наверное, найдутся и другие пограничные зоны, в отношении которых будет уместно задаваться тем же самым вопросом. По мере того, как мы приближаемся к какой-либо из пограничных зон, так сказать, изнутри, у нас становится меньше оснований с определенностью утверждать, что мы все еще имеем дело с человеком. А когда мы пересекаем внешнюю границу этой зоны, то получаем право уверенно утверждать, что «это» – уже не человек. Находясь же внутри пограничной зоны, мы лишены четких ориентиров, позволяющих однозначно решать, имеем ли мы дело с человеком или нет. С этой точки зрения можно говорить о пограничных зонах как о зонах неопределенности.

Человек между жизнью и смертью

Итак, каковы же эти зоны? Первая – это зона, которая располагается между жизнью и смертью индивидуального человеческого существа. Вторая зона предваряет рождение индивидуального человеческого существа. Третья разделяет (или, может быть, соединяет?) человека и животное. И четвертая – это зона, тоже, может быть, разделяющая, а может быть, объединяющая человека и машину.

В каждой из этих зон, если мы пытаемся внимательно в них всматриваться, обнаруживаются весьма интересные, зачастую весьма бурные процессы, которые люди мало-помалу начинают контролировать с помощью биомедицинских технологий. Оказывается, то, что виделось при поверхностном взгляде как мгновенный переход, предстает теперь как целая цепь взаимосвязанных явлений и процессов, а на месте того, что казалось нам точечным событием, обнаруживается обширная область, в пределах которой биомедицинские технологии позволяют осуществлять разного рода манипуляции.

Один из примеров подобных манипуляций, относящийся к первой из обозначенных выше пограничных зон, – это диагноз «смерть мозга». Последняя фиксируется тогда, когда мозг перестал функционировать, причем ситуация приняла необратимый характер. Дело, однако, в том, что современные биомедицинские технологии позволяют в течение довольно длительного времени, исчисляемого часами и днями, обеспечивать в организме какие-то биологические процессы и функции. Если пациент подключен к аппарату «искусственное сердце – легкие», то у него может поддерживаться дыхание и кровообращение, притом что сердце и легкие свои функции не выполняют. Это – такое искусственное состояние, которое природа сама по себе не обеспечивает. А коль скоро мы научились вызывать и поддерживать это искусственное состояние, то оказывается, что с организмом, находящимся в нем, можно производить различные манипуляции.

Прежде всего возможность сохранять жизнь человека в условиях, когда естественное кровообращение и дыхание прерваны, означает, что те состояния, которые прежде ассоциировались со смертью, теперь предстают в существенных пределах обратимыми. А тем самым и смерть человека отодвигается, так что при наших попытках ответить на вопрос «что такое человек?» мы уже не можем так легко и просто указывать в качестве одного из неотъемлемых признаков наличие самопроизвольного дыхания и (или) кровообращения.

Более того, создаются технологии, направленные на то, чтобы, с одной стороны, прерывать это искусственное кровообращение и дыхание, останавливая нормальное функционирование сердца и легких, а с другой – напротив, искусственно же запускать их нормальное функционирование. Тем самым открывается возможность проводить такие хирургические манипуляции, как, скажем, аортокоронарное шунтирование, которое позволяет восстанавливать кровоснабжение сердечной мышцы. У пациента вырезается кусок кровеносного сосуда, скажем, фрагмент вены из ноги, который затем вшивается ему же в качестве обводного канала (шунта) в коронарную артерию. При этом на время проведения всех хирургических манипуляций, занимающих несколько часов, естественный кровоток у пациента останавливается, так что, с точки зрения традиционных критериев смерти, этого пациента следовало бы считать умершим. За последнее время аортокоронарное шунтирование позволило на целые десятилетия отодвинуть грань, отделяющую жизнь от смерти для миллионов людей.

Возможность осуществления всех этих манипуляций свидетельствует о том, что пограничная зона между жизнью и смертью человеческого существа расширяется, причем не столько в физическом, сколько в технологическом смысле. Еще одна сфера ее расширения связана с использованием органов и тканей пациента, которому поставлен диагноз «смерть мозга», для аллотрансплантации, то есть их пересадки другим пациентам. С принятием этого критерия только и стало возможным изымать из тела человеческого существа, которому поставлен упомянутый диагноз, такие органы, как сердце, легкие, печень. Ведь извлечение этих органов из тела живого пациента, то есть того, у которого смерть мозга не диагностирована (и не оформлена юридически), будет квалифицироваться как убийство.

А коль скоро такой диагноз поставлен, то изъятие не только этих, но и многих других органов и тканей становится вполне приемлемой манипуляцией: изъятые органы и ткани могут быть использованы в терапевтических целях, чтобы помочь другим пациентам.

Появление и последующее расширение зоны манипуляций в пространстве между жизнью и смертью порождает и множество проблем морального порядка, изучением которых занимается биоэтика. При этом, как показывает история ее развития, довольно редко поднимаемые проблемы получают окончательное, устраивающее всех решение. Как правило, эти проблемы – относятся ли они к донорству и пересадке органов, к возможности отключения пациента от жизнеподдерживающих устройств, допустимости различных генетических тестов или же вмешательств в гены человека и т. д. – снова и снова становятся ареной столкновения противоборствующих позиций, неустанного поиска приемлемых решений. И одним из главных оснований, на которые опираются предлагаемые решения, как раз и является наше понимание того, «что такое человек?». Можно ли считать, что существо, у которого диагностирована смерть мозга, уже перестало быть человеком, если мы воочию наблюдаем многие признаки биологического функционирования его организма?

Очевидно, нашими поисками ответа на этот вопрос руководит вовсе не праздное любопытство, а вполне практические соображения. Только в силу того, что мы признаем, что это существо уже не является человеком, живым человеком, мы и можем совершать такие манипуляции, как извлечение и последующее использование органов и тканей этого существа или отключение жизнеподдерживающей аппаратуры.

Ведь когда мы говорим, что вот это существо – человек, тем самым мы не просто фиксируем какие-то объективные показатели, которые позволяют поставить диагноз смерти мозга. Мы также выражаем нашу ценностную позицию, на основании которой и определяем, какие манипуляции будут морально приемлемыми, а какие – нет. И поскольку у людей бывают разные, порой диаметрально расходящиеся ценности, в таких ситуациях очень непросто найти решение, которое удовлетворило бы всех.

Это с очевидностью демонстрирует наш пример, в котором речь идет о пограничной зоне между жизнью и смертью. Действительно, когда в 60-е годы ХХ в. впервые в дополнение к традиционным критериям, по которым фиксировалась смерть, был предложен новый критерий смерти, то далеко не все готовы были его принять. Известно, что в Советском Союзе В.П. Демихов проводил пионерские исследования в области трансплантологии, экспериментируя на собаках. В частности, уже в 1946 г. он осуществил пересадку сердца, а затем – и комплекса сердце-легкие. А вскоре после того, как южноафриканский врач К. Барнард в 1967 г. провел первую в мире успешную пересадку донорского сердца от человека человеку, и в нашей стране была предпринята подобная операция, оказавшаяся, правда, неудачной. Работы по пересадке сердца у нас были прерваны почти на 20 лет. И причиной послужило то, что тогдашний министр здравоохранения СССР, академик Б.В. Петровский, сам, кстати, выдающийся кардиохирург, по моральным основаниям не мог принять критерий смерти мозга. Он рассуждал примерно так: «Как это – у человека, пусть искусственными средствами, но поддерживается дыхание и кровообращение, а мы будем считать его мертвым?» В результате в Советском Союзе первая успешная операция по пересадке сердца была проведена лишь в 1987 г. академиком В.И. Шумаковым. Сам же критерий смерти мозга был в полной мере узаконен уже в современной России (Закон РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека», 1992 г.).

В этом отношении наша страна отнюдь не уникальна. Так, в Японии тоже были немалые сложности с юридическим, а точнее сказать – с моральным одобрением этого критерия. А есть люди, которые до сих пор не хотят его принимать.

Но давайте теперь попробуем задаться вопросом: а что и кто может обязать такого неверующего принять критерий смерти мозга?

Да, ученые, биологи и медики, утверждают, что человеческое существо, оказавшееся в таком состоянии, является мертвым. Но вот один из таких несогласных – будем называть его Фомой неверующим, – рядовой человек, видит, что, его близкий, который лежит на больничной койке, дышит (пусть с помощью искусственного устройства), у него пульсирует кровь и т. п. И когда врачи говорят, что его родственник мертв, Фома с ними не соглашается, предпочитая верить не чужим словам, а своим глазам.

Пойдем дальше: к делу подключились юристы, за ними – законодатели. Принят соответствующий акт, узаконивающий этот критерий. Отныне за ним стоит авторитет не только ученых, но и государства. Значит ли это, что теперь наш Фома обязан с ним согласиться, так сказать, внутренне, по своим убеждениям? Не уверен в этом.

И действительно, есть люди, которые не хотят принимать этот критерий. Их, конечно, можно счесть отсталыми, темными, но вопрос остается: а можно ли заставить их согласиться с критерием смерти мозга, заставить считать мертвым человеческое существо, у которого поддерживается дыхание и кровообращение?

Здесь напрашивается сравнение нашего Фомы с невеждой, отказывающимся признавать, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Мы, конечно, можем посмеяться над таким человеком, но будет ли иметь смысл принятие закона, заставляющего признавать гелиоцентрическую систему? Не окажется ли еще более смешным сам такой закон? В самом деле, до тех пор, пока представления и верования Фомы не причиняют ущерба кому-нибудь другому, они остаются его частным делом.

Возвращаясь к нашему критерию, можно заметить, что в некоторых странах закон не настаивает на его всеобщности. В том случае, если кто-то отказывается признавать критерий смерти мозга, его позиция получает признание, а смерть его близкого будет определяться в соответствии с традиционными критериями.

Как мы видим, все начинается с того, что создаются биомедицинские технологии, позволяющие бороться за продление человеческой жизни, чтобы отодвинуть какие-то состояния, которые раньше были терминальными, чтобы человеческая жизнь могла продолжаться дальше. Едва ли кто-то будет спорить, что цель, которая при этом преследуется, – самая благая. А затем, когда эти технологии уже начинают применяться, обнаруживаются и какие-то новые возможности, которые вначале не были видны. И в результате открываются такие пути развития, такие траектории, которые порождают не только новые возможности, но и новые морально-этические проблемы.

Зона репродукции

Перейдем теперь к другой пограничной зоне, которая предшествует рождению нового индивидуального человеческого существа. Грубо говоря, этот интервал можно ограничить моментом слияния сперматозоида и яйцеклетки, с одной стороны, и моментом выхода ребенка на свет из материнской утробы – с другой. Здесь тоже в последние десятилетия основательно поработали биомедицинские технологии. Весь этот период, как известно, длится 38 недель, которые, впрочем, неравнозначны в отношении эффективности микровоздействий на развивающийся организм: чем ближе к начальной стадии, тем более результативны эти воздействия. Вместе с тем в ценностно-этическом отношении дело обстоит так: чем ближе к окончанию внутриутробного развития, темпорально менее допустимыми считаются внешние технологические воздействия на организм.

Следует отметить немаловажное обстоятельство. Подобно тому, как в зоне окончания человеческой жизни некоторые технологически важные воздействия приходятся на время, когда смерть уже зафиксирована, так и в зоне начала жизни многие значимые воздействия на мужские и женские половые клетки производятся еще до момента их соединения.

Нобелевскую премию по медицине за 2010 г. получил британский физиолог Роберт Эдвардс, который явился одним из отцов-основателей вспомогательных репродуктивных технологий, в частности, направления, которое принято называть экстракорпоральным оплодотворением. И эта зона тоже оказалась предметом самого пристального интереса, как научного, так и общественного, породившего массированный поток научных исследований.

Исследования в области искусственной репродукции привели к возникновению множества новых технологий. И естественно, с развитием таких технологий стали возникать и новые проблемы: а является уже человеческим существом то, с чем ученые манипулируют в пробирке, или еще не является?

О проблеме эмбриональных стволовых клеток в наши дни говорят особенно много. Чтобы их получить, надо, скажем так, употребить на это зарождающуюся человеческую жизнь. Или еще одна проблема: можно ли (с этической, а не с технической точки зрения, – техническая возможность этого очевидна) создавать человеческие эмбрионы для исследовательских целей? Статья 18, ч. 2 упомянутой Конвенция о правах человека и биомедицине (часто ее именуют просто Конвенцией о биоэтике) гласит: «Запрещается создание эмбрионов человека в исследовательских целях». Но, скажем, Великобритания не присоединяется к этой Конвенции, потому что там считают, что манипуляции с эмбрионами в определенных пределах допустимы. Конечно, проведение этих манипуляций регулируется, и не «все дозволено». Нет, однако, и жесткого запрета.

В Великобритании действует специальная структура – Управление, регулирующее вопросы оплодотворения и эмбриологии человека (Human Fertilisation and Embryology Authority – HFEA). Оно занимается лицензированием и мониторингом клиник искусственного оплодотворения и всех проводимых в стране исследований на человеческих эмбрионах, а также обеспечивает информирование общества по этой проблематике.

Запрета на создание эмбрионов в исследовательских целях нет и в нашем законодательстве, и это – одно из оснований, по которым Правовой департамент Министерства здравоохранения и социального развития РФ выступает против присоединения России к Конвенции о биоэтике. Правда, нет у нас и органа, аналогичного HFEA, так что, с юридической точки зрения, дозволены если не все, то очень многие манипуляции с зародышевым материалом независимо от того, как они оцениваются в этическом плане.

Появление технологий, позволяющих подобные манипуляции, первоначально обосновывалось целью медицинской помощи супружеским парам, которые по тем или иным причинам бесплодны. Иными словами, речь шла о терапевтическом использовании этих технологий. Между тем их развитие открывало новые возможности, в том числе и не терапевтические.

Рассмотрим в качестве примера преимплантационную диагностику. Сама ее возможность возникла тогда, когда была разработана технология оплодотворения в пробирке. Если оплодотворение происходит в пробирке, начинает развиваться сразу несколько протоэмбрионов, которые потом могут быть имплантированы женщине для того, чтобы у нее развивалась беременность. Преимплантационная диагностика первоначально разрабатывалась для того, чтобы отбирать из числа этих протоэмбрионов таких, у которых нет дефектов.

А дальше технология начинает развиваться по своей логике: выясняется, что можно не просто отбирать протоэмбрионы без дефектов, а выбирать того, который в процессе своего развития превратится в ребенка с какими-то определенными характеристиками, привлекательными для его родителей. Получается, что к этой вспомогательной репродуктивной технологии (оплодотворения в пробирке) можно прибегать не потому, что у женщины или у мужчины какие-то дефекты репродуктивных органов, а потому, что появляется возможность селекции. Иными словами, становится практически осуществимой реализация – пока на уровне отдельной семьи – евгенических проектов улучшения потомства. И тогда оказывается, что люди могут идти на оплодотворение в пробирке не ради терапевтических целей, а чтобы получить возможность такого выбора.

Начинает обсуждаться следующий сюжет: допустим, эти технологии получили широкое распространение и можно производить преимплантационный отбор протоэмбрионов по генам, которые обеспечат высокий уровень интеллекта. В этом контексте можно помыслить сценарий из сравнительно недалекого будущего: с тех пор, как технологии такого отбора стали общепринятыми, проходит 20 лет, и вот ребенок, уже юноша, который был рожден, так сказать, обычным путем, без оплодотворения в пробирке, обращается к родителям: «Что же вы в свое время не позаботились обо мне как следует? Все вокруг меня такие интеллектуально одаренные, такие развитые, а я один серый и ограниченный, потому что вы либо пожалели денег на оплодотворение в пробирке и диагностику, либо вообще об этом не задумывались». Возникает, таким образом, ситуация, когда технология оплодотворения в пробирке становится преобладающей, но уже не по медицинским, а совсем по иным основаниям.

Рассмотренный пример на сегодня является все-таки гипотетическим, да и сами технологии оплодотворения в пробирке и преимплантационной диагностики пока что не очень-то надежны. Есть, однако, примеры и вполне реальные, относящиеся, правда, не к преимплантационной, а к пренатальной диагностике (проводится уже на стадии внутриутробного развития плода). Эта технология применяется для обнаружения генетических дефектов развивающегося эмбриона, и ее возможности быстро расширяются, поскольку она позволяет выявить все больше генетических аномалий.

Но сегодня широкое применение пренатальной диагностики в основном связано с тем, что во многих странах она используется для селекции по признаку пола. При этом за диагностикой следует аборт, коль скоро пол будущего ребенка не удовлетворяет родителей. Известно, что обычно на 100 рождений девочек приходится 105–106 рождений мальчиков. Девочки по природе более жизнеспособны, так что к репродуктивному возрасту соотношение полов выравнивается, становится 100 к 100. А сейчас в некоторых странах (в основном в Юго-Восточной Азии, хотя не только там) это отношение доходит до 122 к 100. Значит, на 100 девочек рождается 122 мальчика.

И причина – в том, что часто родители, узнав, что беременность должна разрешиться рождением девочки, прибегают к аборту.

«В большинстве стран мира закон запрещает использовать тесты на определение пола ребенка, – пишет американский биофизик, один из наиболее энергичных пропагандистов идей перехода от человека к трансчеловеку постчеловеческого будущего Г. Сток, – для целей выбора пола, но такая практика является общепринятой. Исследование, проведенное в Бомбее, дало удивительный результат: из 8000 абортированных зародышей 7 997 были женского пола. А в Южной Корее подобные аборты получили такое распространение, что около 65 % детей, рождающихся третьими в семье, – мальчики, видимо, из-за того, что супруги не хотят появления еще одной девочки»[439].

В Китае подобные практики используются уже довольно долго. Последствия их применения накладываются на результаты государственной политики сокращения рождаемости, основывающейся на принципе «одна семья – один ребенок». Поэтому там существует сильная мотивация в пользу того, чтобы проводить пренатальную диагностику и, в случае надобности, делать аборт. И страна уже столкнулась с острой проблемой: юношей, находящихся в репродуктивном возрасте, существенно больше, чем девушек, потенциальных невест. Это – источник серьезных социальных напряжений и проблем, потому что юноша, которому трудно найти спутницу жизни, будет, скорее всего, более склонен к тем или иным формам асоциального поведения.

Вообще же следует заметить, что пограничная зона, через которую проходит рождающееся человеческое существо, является, пожалуй, наиболее чреватой этическими проблемами. Для иллюстрации можно напомнить о том, что в свое время в рамках Руководящего комитета по биоэтике Совета Европы была создана рабочая группа международных экспертов. Перед группой была поставлена задача разработать юридически обязывающий документ, направленный на защиту эмбрионов и зародышей человека. Спустя несколько лет, однако, группа пришла к выводу, что создание подобного документа сегодня не представляется возможным. Эксперты оказались не в состоянии прийти к согласованному решению о том, с какого момента начинается человеческая жизнь. В результате группа ограничилась лишь представлением доклада, в котором были зафиксированы наиболее распространенные позиции по этому вопросу[440].

Между человеком и животным

Теперь более кратко о двух других пограничных зонах, которые также заставляют задаваться вопросом «что такое человек?» Одна из них – зона между животным и человеком. Существа, населяющие эту зону, называют гибридами, организмами, полученными в результате скрещивания генетически различающихся видов, или химерами, то есть организмами (или частями организмов), состоящими из генетически разнородных тканей.

В 50-е годы был популярен (и у нас, в Советском Союзе) роман французского писателя Жана Веркора «Люди или животные?» (в оригинале – «Неестественные животные»[441]). Сюжет таков: в Австралии обнаруживаются существа, которых антропологи называют Paranthropus. Непонятно, являются эти существа обезьянами или людьми. И нашлись те, кто стал использовать их для выполнения тяжелых работ, эксплуатировать. Сторонники, естественно, обосновывали свою позицию тем, что эти существа – не люди, эксплуатация которых не предосудительна. Оказалось, для ответа на вопрос о том, являются ли Paranthropus людьми или животными, необходимо дать определение, «что есть человек?». А затем выяснилось, что нет какой-то одной области знаний, которая обладала бы монополией на единственно верное решение этой проблемы.

В 1974 г. Дж. Флетчер, американский теолог и специалист по биоэтике, в книге «Этика генетического контроля: конец репродуктивной рулетки» предложил термин «паралюди» для обозначения химер и киборгов. По его словам, паралюдей можно будет создавать для использования на грязных и опасных работах[442]. Впрочем, эти идеи Флетчера были встречены критически и коллегами, и широкой публикой.

Сейчас интерес к пограничной зоне между человеком и животным обострился в связи с появлением таких технологий, как, скажем, ксенотрансплантация, использование для пересадки человеку донорских органов животных. Дело в том, что с развитием трансплантологии операций по пересадке становится все больше, а дефицит необходимых для этого органов и тканей человека неуклонно возрастает. В связи с этим и возникает идея использовать для трансплантации органы животных[443]. Но если какой-то орган животного пересаживается человеку, граница между человеком и животным оказывается размытой. В современных дискуссиях по поводу этических проблем, порождаемых ксенотрансплантацией, преобладают два мотива. Первый из них – риск, связанный с тем, что в теле животного, из которого будут изыматься органы или ткани для пересадки их человеку, могут содержаться такие микроорганизмы, такие вирусы, которые в процессе эволюции стали совершенно безвредными для своего естественного хозяина. Эта безвредность может делать их трудно обнаруживаемыми. Однако при попадании в иную среду – в генетически сильно отличающийся организм человека – вирусы могут стать чрезвычайно опасными, патогенными для нового хозяина, организм которого не имел возможности выработать механизмы защиты от них.

Второй мотив дискуссий по поводу ксенотрансплантации связан с культурной значимостью границы между человеком и животным. Отметим, что по целому ряду научных и практических соображений из всех видов животных наиболее подходящим с точки зрения возможностей использования в целях ксенотрансплантации является свинья. Между тем в некоторых религиях (исламе, иудаизме и др.) свинья воспринимается как нечистое животное, потому пересадка органа, изъятого у свиньи, будет рассматриваться совершенно неприемлемой. Кроме того, в любой культуре существует грань между человеком и животным. Наличие такой грани (при всех особенностях конкретных культур) является одной из универсалий культуры. Но коль это так, мы можем полагать, что человеку психологически по меньшей мере будет некомфортно, если ему предложат – даже во имя спасения жизни – поместить в его тело фрагмент какого-либо животного. А если пойти немного дальше и помыслить человека, у которого не один, а целый ряд жизненно важных органов будут животного происхождения?

Таким образом, и в этой пограничной зоне встает все тот же вопрос: «Что такое человек?», который в данном случае можно переформулировать так: «Где кончается животное и начинается человек?» Опять-таки, этот вопрос несет в себе вполне практический смысл, поскольку возникает необходимость решать, что является допустимым (с этической, а может быть, и с юридической точки зрения), а что – недопустимым. Но далее о комбинациях человека и животного приходится говорить не только в связи с ксенотрансплантацией. Сегодня гибриды и химеры человека и животных создаются для исследовательских целей, для получения каких-то ценных продуктов, лекарственных препаратов и т. д.

Человек искусственный?

Наконец, еще одна зона неопределенности – между человеком и машиной. Эту зону не так-то просто локализовать, поскольку в широком понимании любой артефакт, любое орудие, любое приспособление, создаваемое и (или) используемое человеком, можно представить как его искусственное продолжение.

Можно полагать, что не будет выглядеть чрезмерным такое ограничение, в соответствии с которым рассматриваются только устройства, которые являются структурными или функциональными аналогами, заместителями тех или иных органов человека. Технологические воздействия в этой зоне также могут носить терапевтический характер. Простейший пример – очки, которыми мы пользуемся, когда у нас возникают проблемы со зрением. При этом очки выступают в качестве искусственного устройства, призванного усилить глаз, функционально ослабленный естественный орган зрения. Другой пример – протез, который замещает ногу у человека, потерявшего ее в автомобильной аварии, и может существенно улучшить качество его жизни. Здесь уже мы имеем дело не только с функциональным, но и со структурным подобием естественного органа и заменяющего этот орган искусственного устройства.

С точки зрения голландского философа американского происхождения Дж. Андерсона, различие между двумя этими примерами можно провести на основе «критерия инвазивности»: вторгается ли то или иное устройство внутрь тела человека. В отличие от первого, во втором примере речь идет об устройстве, которое «нарушает границу между тем, что находится внутри человека, и тем, что вне него»[444]. Дж. Андерсон пользуется этим критерием при обсуждении вопроса о том, как можно различить технологические воздействия на человека, имеющие терапевтическую направленность, и воздействия евгенического толка, направленные на его улучшение. Нетрудно заметить, вопрос находится в непосредственной близости к тому, который был поставлен в начале статьи. Действительно, когда мы даем тот или иной ответ на вопрос, носит некоторое технологическое воздействие на человека терапевтический характер или же оно направлено на улучшение человека (естественно, улучшение, понятое в евгеническом или, если угодно, трансгуманистическом смысле), мы опираемся при этом на определенное понимание того, «что есть человек». В данном случае этот вопрос можно переформулировать так: каковы пределы, перейдя которые, мы уже имеем дело не с человеком, а с кем-то (или чем-то) другим.

Андерсон вполне справедливо, на мой взгляд, выступает против попыток открыть в самих явлениях разграничительные линии, которые позволят отличить терапию от улучшения либо управление идентичностью человека с помощью фармакологических средств от восстановления аутентичного «я». Действительно, такие разграничительные линии мы не столько извлекаем из самих по себе явлений, сколько проводим, руководствуясь установлениями своей культуры, своими ценностными и этическими системами. А там, где эти установления и системы не позволяют прийти к однозначным решениям, мы вынуждены вступать в диалог, искать компромиссы.

Вместе с тем Андерсон относится критически и к критерию инвазивности, считая его неудовлетворительным как с метафизической, так и с этической точки зрения. В этом отношении его позиция представляется мне неубедительной. В самом деле, даже признавая метафизическую и этическую сомнительность критерия инвазивности, мы вовсе не обязаны полностью от него отказываться. Ведь он обладает определенной мерой убедительности, по крайней мере на уровне обыденного сознания, и при всей его нестрогости может быть полезным в эвристическом плане. Правда, в таком случае он будет уже не столько критерием, сколько своего рода указателем, подсказывающим перспективные направления поиска ответов на интересующий нас вопрос.

Статья Андерсона рассматривает этические проблемы, связанные с использованием нейропротезов, устройств, которые позволяют индивиду выполнять некоторые присущие человеку функции. В качестве простейшего примера здесь выступает трость, выполняющая для слепого индивида роль нейропротеза, поскольку дает возможность восстановить отчасти утерянную способность пространственной ориентации[445]. Впрочем, Андерсон анализирует в этом плане и намного более изощренные устройства, такие, как компьютеры, позволяющие фиксировать, различать и воспринимать тончайшие нюансы в исполнении оркестром музыкальных произведений.

Обращение к нейропротезам, вообще к устройствам, так или иначе связанным с переработкой информации, позволяет нам вполне естественным образом перейти от сугубо биомедицинских технологий к так называемым конвергирующим технологиям, поскольку здесь мы видим совместное использование наряду с биомедицинскими и информационных, и когнитивных технологий. В этой связи следует отметить, что взаимодействие, даже взаимопроникновение человека и машины – наверное, одна из наиболее заметных тенденций научно-технического прогресса сегодня. При этом особое внимание привлекают технологии, которые направлены на усиление интеллектуальных возможностей человека. В этой связи имеет смысл обратиться к такой экстравагантной личности, как профессор университета Рединг (Великобритания) Кевин Уорвик, который однажды сказал: «Я хочу что-то сделать со своей жизнью. Я хочу стать киборгом». В 1998 г. он был первым, кто пережил опыт существования в качестве кибернетического организма, отчасти человека, отчасти машины.

С этой целью ему хирургическим путем был вживлен в руку электронный микрочип, который позволял на расстоянии управлять дверями и электричеством, а также взаимодействовать с находящимся в здании компьютером[446]. На второй стадии эксперимента, в 2002 г., нервная система Уорвика, который находился тогда в Колумбийском университете в США, через Интернет была связана с роботом-манипулятором в университете Рединг. При этом Уорвик был в состоянии управлять манипулятором[447].

В последние годы обсуждается вопрос, можно ли вставить человеку чип, в котором будет записана Британская энциклопедия – наиболее авторитетное энциклопедическое издание в мире? Если это произойдет, человеку не надо будет идти в библиотеку или сидеть за компьютером, все будет у него в памяти. Проблему может представлять извлечение этой информации из памяти. В целом же в подобного рода проектах имеется в виду обеспечение человека протезами, которые поначалу задумывались для того, чтобы компенсировать какую-то отказавшую естественную функцию. Затем, однако, как и в рассмотренных ранее примерах, возникают и более далеко идущие замыслы, нацеленные на выполнение функций, которые выходят за рамки естественных возможностей человека.

Мы видим, таким образом, что во всех рассмотренных примерах на первых стадиях идет поиск терапевтических возможностей, но затем, по мере совершенствования технологий, люди начинают задумываться о задачах уже не излечения человека, а именно его улучшения. Это задачи неоевгенического характера: усовершенствование и физических, и интеллектуальных способностей человека. И здесь мы можем к четырем обозначенным пограничным зонам добавить еще одну, которая в некотором смысле является продолжением переходной зоны между человеком и машиной. Это – граница между человеком и трансчеловеком (если воспользоваться термином Ф. Фукуямы – постчеловеком). Впрочем, взаимоотношения между двумя этими существами – особая тема, которая выходит за рамки данной статьи.

В заключение необходимо отметить следующее. Никто не даст нам определения, что есть человек, с которым мы все согласимся. К этой проблеме нам придется обращаться снова и снова – по мере того, как будут развиваться, все более основательно входить в нашу жизнь биомедицинские технологии. И даже если мы найдем определение, которое устроит всех, то и оно будет меняться со временем. На это мы обречены в век бурного прогресса биомедицинских технологий.

24. Институционализация биоэтики и «улучшение» человека[448]

Биоэтика рассматривается в статье как дисциплина, во многом обеспечивающая возможности «мягкого» нормативного регулирования в контексте создания и применения новых биомедицинских технологий. Во многом такие возможности возникают вследствие того, что биоэтика выступает в качестве особого социального института. Модель нормативного регулирования, опирающаяся на биоэтику, оказывается востребованнойи в других областях массированного применения новых технологий, за рамками биомедицины. Одной из таких областей является применение биомедицинских технологийдля улучшения человека. В этой области, впрочем, возможности биоэтики сегодня остаются ограниченными в силу того, что по отношению к ней биоэтика не выступает в качестве легитимированного социального института.

В данной статье речь будет идти о биоэтике как социальном институте и о том, как и в каких сферах жизни общества биоэтика выполняет эту роль. Выступая в этой роли, биоэтика, в частности, позволяет осуществлять нормативное регулирование тех новых форм социальной практики, которые порождаются бурным развитием биомедицинских технологий. Тем самым становится возможным управление (как правило, мягкое управление в смысле governance) инновационной деятельностью в этой сфере и развитием этой сферы в целом.

Биоэтику в смысле Андре Хеллегерса[449] (в отличие от биоэтики в смысле Фрица Яра[450] и Ван Поттера[451]) можно понимать как специфическую форму рефлексии, объектом которой является медицинская практика, в частности, разнообразные целенаправленные вмешательства в организм и психику человека, предпринимаемые во имя восстановления, сохранения, укрепления и т. п. его здоровья. Медицинская практика при этом рассматривается как поле, усеянное множеством этических и юридических проблем. Цель же биоэтической рефлексии можно охарактеризовать как поиски соответствия между моральным опытом, интуициями и размышлениями так или иначе вовлеченных в эту практику людей, с одной стороны, и стремительно растущими возможностями биомедицинского воздействия на них – с другой.

В социальном смысле биоэтическая рефлексия необходима для выявления и уточнения, а также согласования интересов различных стейкхолдеров, вовлеченных в разработку и использование той или иной новой биомедицинской технологии. Результатом биоэтической рефлексии в каждом конкретном случае должно быть обоснование и установление моральных и правовых норм, которые регулируют взаимодействия между людьми во многих сложных жизненных ситуациях, порождаемых этими технологиями.

В последние десятилетия такая рефлексия стала институционализированной формой реагирования на многие вызовы в сфере терапии человека, которые в изобилии порождают новые биомедицинские технологии. Это значит, что биоэтическая рефлексия стала принятой практикой, занявшей определенные позиции в данной области. Благодаря этому этическая оценка любой новой биомедицинской технологии может начинаться еще до того, как люди сталкиваются с какими-либо рискованными или негативными последствиями ее применения. Более того, очень часто биоэтическая рефлексия бывает изначально встроена в процессы создания и разработки таких технологий в качестве необходимой составляющей. Ближайший пример такой рефлексивной деятельности – это многочисленные обсуждения, дискуссии и заявления по поводу моральных проблем, порождаемых технологиями редактирования генов[452].

Между прочим, существование в форме социального института является одним из важных отличий между биоэтикой «по Хеллегерсу» и биоэтикой «по Яру – Поттеру». Вторая выступает в качестве некоторого идейного течения, может быть (хотя и с натяжкой), социального движения экологической направленности. При этом постоянно предпринимаемые сторонниками такого понимания биоэтики попытки упрочить ее социальный статус не приносят сколько-нибудь ощутимых результатов. В этой связи можно упомянуть немецкого специалиста по биоэтике Х.-М. Сасса, немало сделавшего и делающего для признания Ф. Яра основоположником биоэтики. Сасс предлагает расширить концепцию биоэтики Ф. Яра до интегративной биоэтики и, далее, даже до геоэтики, которая призвана «применять разум и ответственность в ответ на глобальные естественные и порождаемые человеком изменения с целью защищать человеческие жизни и культуры и способствовать им»[453]. Отталкиваясь от сформулированного Ф. Яром биоэтического морального императива, Сасс выдвигает его геоэтическую версию: «Уважай мать-Землю со всеми ее формами жизни, естественными или созданными человеком, прежде всего как цели в себе и, насколько возможно, относись к ним соответствующим образом»[454].

Нисколько не ставя под сомнение значимость такого рода попыток развить и даже расширить трактовку биоэтики как этики отношения к живому, следует, тем не менее, отметить, что социально институционализированными становятся другие трактовки биоэтики.

В целом же можно констатировать, что биоэтическая рефлексия как рефлексия относительно биомедицинской практики стала одной из ключевых составляющих процессов признания и принятия обществом новых технологий в области терапии человека. В дальнейшем подобного рода рефлексия стала, во-первых, оформляться в особый слой знаний, по преимуществу социально-гуманитарного характера, а во-вторых, выходить за рамки терапевтических технологий, охватывая всю сферу того, что сегодня принято называть технонаукой.

В этой связи интересным представляется своего рода пограничный случай: биоэтическое регулирование исследований, в которых испытуемыми выступают люди, при том, что сами исследования являются социологическими, антропологическими, психологическими и т. п. и не имеют отношения ни к медицине, ни к терапии человека. Такие исследования уже давно стали объектом биоэтического регулирования, обязательной биоэтической экспертизы в США, тогда как практики их этического регулирования в большинстве европейских стран не являются столь же устоявшимися и единообразными. Эти различия можно объяснить разницей культурно-исторических обстоятельств, в которых происходила институционализация биоэтики в США и в странах Западной Европы.

Как оказалось, те образцы, методологии и средства рефлексии, которые были наработаны в биоэтике, стали востребованными и в других областях инновационно-технологической деятельности. И во всех случаях задачи их разработки и применения несут в себе отчетливо выраженные нормативные элементы. Было бы, конечно, упрощением считать, что именно биоэтика задает канон для таких бурно развивающихся социально-гуманитарных методологий практик, как оценка технологий (technology assessment), ответственные исследования и инновации (responsible research and innovation), вовлеченность общества в науку (public engagement), гуманитарная экспертиза, исследования науки и технологий (science and technology studies) и т. п.

Можно отметить даже появление своеобразной конкуренции в этой сфере социально-гуманитарных методологий. Представители такой новой области, которая именует себя социологией биознания (sociology of bio-knowledge), считают, что она должна прийти на смену биоэтике.

Как пишут австралийские социологи Э. Коуэл и А. Петерсен, «объявление о клонировании овцы Долли в 1996 г. и завершение картирования генома в 2000 г. наряду с нарастающим оптимизмом вокруг геномики, изучения стволовых клеток, репродуктивной медицины и нейронауки, породило много шума относительно того, что науки о жизни неизбежно “революционизируют общество”. Однако споры вокруг последствий этих достижений обычно вели ученые, философы, специалисты по биоэтике и правоведы, т. е. те, кто находится за пределами социологии. Вопросы, касающиеся нормативного сопровождения этих достижений, часто называли “биоэтическими”. Социологи же были в стороне от этих дискуссий об “общей картине” последствий этих достижений, оставляя их объяснение другим, например, специалистам по биоэтике»[455].

В другой своей публикации А. Петерсен говорит о том, что недостатки биоэтики, прежде всего ее «принципализм», то есть опора на абстрактные принципы, ограничивают ее возможности продуктивно участвовать в дискуссиях и определении политики относительно новых технологий. В этой связи автор предлагает «альтернативный нормативный подход, а именно социологию био-знания, фокусирующуюся на правах человека»[456]. Не вдаваясь в более детальный разбор этой позиции, хотелось бы, тем не менее, отметить, что концептуальный арсенал биоэтики отнюдь не исчерпывается четырьмя принципами Т. Бичампа и Дж. Чилдресса, да и эти принципы вовсе не обязательно понимать как нечто ограничивающее рамки возможных дискуссий относительно нормативного регулирования новых технологий.

Тем не менее во всех этих рефлексивных методологиях есть нечто общее: их социально-гуманитарная направленность, заметная роль в них нормативного начала, необходимость выявления и согласования интересов различных стейкхолдеров, а также вовлечения в процессы выработки и принятия решений тех, кто в дальнейшем станет потребителем этих инновационных продуктов и технологий и представителей широкой общественности. Мы можем зафиксировать, следовательно, то обстоятельство, что формирующийся сегодня слой социально-гуманитарных знаний становится органическим элементом технонауки.

Второе обстоятельство, побуждающее расширять сферу применения биоэтической рефлексии, связано с тем, что более объемным становится круг проблем, к решению которых начинают привлекаться биомедицинские технологии. Все чаще они используются за пределами сферы собственно терапии, ради того, что называют улучшением человека. Вопрос о соотношениях между терапией и улучшением порождает немало дискуссий[457], некоторые авторы предлагают вообще не делать различий между двумя этими понятиями. Мне, однако, это различие представляется принципиально значимым. Во многом его значимость проистекает как раз из того обстоятельства, что с точки зрения биоэтической рефлексии область терапии намного более институционализирована, чем область улучшения.

Если в первой мы имеем более или менее определенный набор стейкхолдеров с более или менее определенными интересами, то во втором случае такой определенности нет. Ни потенциальный набор стейкхолдеров, ни специфические интересы каждого из них не являются четко установленными. Поскольку биоэтическая рефлексия в области технологий улучшения человека не институционализирована, у нас нет ни достаточных концептуальных средств, ни достаточно легитимизированных моральных практик для того, чтобы выносить обоснованные оценки и принимать взвешенные решения относительно различных технологий улучшения человека. Недостаточная легитимизированность практик улучшения человека находит свое выражение, в частности, в том, что сама применимость биоэтической рефлексии к такого рода практикам требует специального обоснования, которое еще только предстоит разработать.

Если попробовать рассуждать на самом общем уровне, то можно отметить следующее обстоятельство: оставаясь в рамках биомедицины, мы имеем дело с достаточно четко выстроенной иерархией ценностей, в которой первое место со значительным отрывом от всех остальных занимает ценность здоровья. Такой преобладающей ценности нет во всех тех областях, применительно к которым обсуждается проблематика биотехнологического улучшения.

Обратимся в этой связи к дискуссиям относительно «улучшения» физических возможностей человека, более конкретно – к чрезвычайно остро дискутируемой теме допинга. Один из главных аргументов противников допинга заключается в том, что применение стимулирующих препаратов, которые позволяют на короткий период улучшать функционирование тех или иных систем и органов, в более или менее отдаленной перспективе приводит к ухудшению здоровья. Было бы наивно полагать, будто спортсмены, принимающие такие препараты, их тренеры и врачи ничего не знали о том, что допинг наносит вред здоровью. Однако для спорта высоких достижений характерны иные ценности, чем для области биомедицины, так что ценность здоровья здесь занимает намного более скромные позиции. Спортсмен жертвует своим здоровьем для того, чтобы установить рекорд или добиться победы.

В дискуссиях по этическим проблемам применения допинга в спорте сталкиваются разные биоэтические принципы. Сторонники применения допинга считают, что в соответствии с принципом уважения автономии спортсмен вправе предпочесть победу над соперниками (и обычно сопровождающие ее моральные и материальные бонусы) сохранению своего здоровья. Их оппоненты опираются на принцип непричинения вреда (здоровью спортсмена) и на этом основании считают необходимым запрет допинга. Еще один аргумент противников допинга основывается на принципе справедливости: поскольку спортивные соревнования носят состязательный характер, употребление допинга дает незаслуженное преимущество его пользователю.

Таким образом, возможности использования биоэтической рефлексии для кратковременного «улучшения» функционирования некоторых систем организма при действии определенных нагрузок – это задача, которую еще предстоит решать. Отнюдь не случайно то обстоятельство, что биоэтические органы межправительственных организаций, таких, как Комитет по биоэтике Совета Европы, Международный комитет по биоэтике ЮНЕСКО, отнюдь не спешат включать проблематику допинга в орбиту своих интересов.

А в более общем плане остается открытым и вопрос о применимости биоэтической рефлексии ко всем другим биомедицинским технологиям «улучшения» человека. Ведь сегодня отсутствуют даже сколько-нибудь широко принятые классификации этих технологий. Это не значит, что биоэтическая рефлексия, направленная на технологии улучшения человека, бесполезна. Напротив, это значит, что такая рефлексия чрезвычайно необходима.

25. Человек и машина: интимные связи?[458]

Дискуссии последних лет вокруг трансгуманизма интересны далеко не только, а скорее всего, даже совсем не только возможностью (или невозможностью) в ходе них решить вопрос, есть ли в трансгуманизме нечто стоящее, либо его надо отвергать с порога. На мой взгляд, намного более интересная сторона этих дискуссий – открывающаяся благодаря им перспектива более основательного и многопланового понимания природы человека.

В данной статье я не берусь за обоснование этого тезиса. Свою задачу здесь я считаю намного более узкой – представить некоторые из предложенных в литературе концепций и подходов к уяснению того, чем различаются, а в чем пересекаются и даже сливаются воедино человек и машина, либо человек и технология, либо человек и робот. Безусловно, между тремя этими контрпозициями можно обнаружить существенные различия, которые я оставлю в стороне, поскольку меня будет интересовать то общее, что проявляется при обсуждении всех этих пар понятий.

В этой связи обращает на себя внимание работа бельгийского исследователя Йони Ван ден Эде[459]. Автор обращается к одному из старейших и традиционных философских вопросов: «Что такое человек?» и отмечает, что в нынешнем «сотканном из технологий» (выражение Дона Айди)[460] мире этот вопрос часто задают, имея в виду то, какую роль играют или должны играть технологии в нашей жизни. «Что такое природа человека в отношении к технологиям?» – спрашивает Ван ден Эде и отмечает, что это – интригующий вопрос, особенно в жестко поляризованных дебатах по поводу улучшения человека. Эта проблема захватывает и тех, кто занимается гуманитарными и социальными науками. А еще важнее то, что вопрос становится актуальным и в нашей повседневной жизни, поскольку в нее проникают био-, нано- и информационные технологии.

Попытки предложить так или иначе систематизированное понимание этого вопроса применительно к современным реалиям были предприняты в двух недавно опубликованных книгах, отмечает далее Вар ден Эде. Оба автора, и Тамар Шарон[461], и Марк Кокельберг[462], стремятся подойти к спорам об улучшении человека не изнутри, а как бы со стороны. Это позволяет им выйти за рамки данного спора и разработать последовательные концептуальные рамки, в которых человек и технологии взаимно определяют друг друга. Тем самым становится очевидным, что любая попытка «определить точно», раз и навсегда изначально обречена на неудачу.

Теоретики различных направлений ищут человека в гуще технологических и социальных эволюций, ниспровергающих старые способы определения. Поиски приобретают самые разные формы: критика и переформулировка старых гуманистических понятий и ценностей, искренняя защита их либо амбициозная смесь того и другого. Но во всех случаях, отмечает Ван ден Эде, понятие человеческого существа возникает как нечто, что еще предстоит найти.

В противоположность этому в допостмодернистском мышлении человек уже был найден, хотя вопрос о технологиях требует прояснения. По сути дела, технология часто определялась исходя из некоторой прямолинейной, по большей части механистической модели родового человеческого существа. Э. Капп, к примеру, определяет технологии как «органопроекции»[463]. С этой точки зрения технология служит для того, чтобы облегчить человеку действия и достижение целей. Онтологически человек предшествует технологии, которая выступает как средство по отношению к цели.

Сегодня, подчеркивает Ван ден Эде, такую позицию называют инструментализмом.

В ХХ в. предлагались различные трактовки технологии, что в рамках феноменологии и структурализма сопровождалось отказом от наследия Просвещения. Началась дезинтеграция рационального субъекта Нового времени. В то же время и технология перестала рассматриваться как нечто нейтральное, лишь способствующее человеческим целям. Она стала пониматься как особая сила, область или система, оказывающая глубокие воздействия, прежде всего на «наше» бытие. В качестве примеров такого субстантивистского видения в этой связи часто цитируются работы Ж. Эллюля[464] и М. Хайдеггера[465]. Технология, по словам Ван ден Эде, при этом онтологизируется, переходит на уровень, который ранее отводился человеческим существам. Угроза, исходящая от техники, становится неизмеримо больше. Человек больше не может быть само собой разумеющимся, он оказывается в оборонительной позиции, переосмысливается как нечто требующее специальной защиты и заботы.

С конца ХХ в., продолжает ден Эде, начинается новый поворот. Теперь размываются и контуры технологий, а границы между человеком и технологией вообще оказываются неразличимыми и обманчивыми. Философия техники, возникающая в 80 и 90-е годы, стремится найти средний путь между инструментализмом и субстантивизмом, рассматривая людей и технологии как внутренне взаимосвязанные. При этом в ней возникают различные течения, которые проблематизируют человеческого субъекта и технологический объект до такой степени, что становится осмысленным и необходимым понимать их совместно как нечто единое.

Во многих других, близких к философии техники областях знания происходят сходные сдвиги. Общее в них – это критика антропоцентризма, неявно присутствующего и в инструменталистском, и в субстантивистском анализе. Такая критика характерна, например, для того дискурса о киборгах, который возник после публикации Д. Харауэй «Манифеста киборгов»[466]. В свою очередь, в социологии науки, как она представлена у Б. Латура[467] или Э. Пикеринга[468], постулируется «симметрия» между людьми и нелюдьми либо их взаимное переплетение. Далее, когнитивная наука в качестве альтернативы картезианской модели мозга предлагает понятие воплощенного и распределенного познания[469]. Наиболее радикальна в критике антропоцентризма объектно ориентированная онтология: с ее точки зрения, люди – такие же «вещи», как и любые другие объекты[470]. Сюда же можно отнести и теорию «второго я» Ш. Тэркл[471], в которой человеческая субъективность понимается как то, в формировании чего участвуют информационные технологии. Во всех этих дисциплинах и направлениях, подчеркивает Ван ден Эде, обнаруживается, что «мы», люди – не автономные, трансцендентальные субъекты, предпочтительно мужского рода, в качестве каковых мы некогда решили себя представлять. Теперь же вместо этого мы должны учиться видеть в себе гибридов, состоящих из плоти, мозга, материалов, машин, информации, ценностей, институтов, отношений и процессов.

Это, впрочем, не значит, будто поиски человека вообще прекратились, свидетельство тому – непрекращающиеся споры вокруг улучшения человека. Смысл дискуссий заключается именно в том, до какой степени люди должны смешиваться с технологиями. Должны ли технологии «только» лечить болезни, как это происходит сейчас? Или нам следует подтолкнуть их дальше, ожидая более радикального вмешательства в человеческую жизнь, т. е. элиминации человеческих «изъянов», вплоть до такого, как смерть? Сторонников такого, наиболее радикального, улучшения человека обычно называют трансгуманистами, среди которых ден Эде называет Х. Моравеца[472], Н. Бострома[473] и Р. Курцвейла[474]. Они утверждают, что в неотвратимом будущем человеческое существо, каким мы знаем его сегодня, смешавшись с технологиями, уступит место постчеловеку. Те, кто выступает против них, так называемые биоконсерваторы, в их числе – Ф. Фукуяма[475] и М. Сэндел[476], отстаивают необходимость сохранения и защиты некоторого человеческого (или гуманистического) ядра. Они не считают постчеловеческое будущее тем, к чему надо стремиться: в человеческом существе помимо всяких технологий остается некоторая внутренняя ценность, которую надо сохранять.

В этой связи чрезвычайно интересно такое наблюдение Ван ден Эде: если перечисленные ранее концепции так или иначе говорят о фундаментально гибридном строении человеческого существа, в котором собственно человеческое каким-то образом переплетено с технологическим, то трансгуманисты, как и биоконсерваторы, продолжают видеть в человеке и в технологическом объекте (в машине) сущности, которые могут быть так или иначе отличены друг от друга, будь они размещены раздельно или сплавлены воедино[477].

Т. Шарон в своей книге[478] задается вопросом о том, как такие биотехнологии, как отбор эмбрионов, преимплантационная диагностика, методы клонирования и нейронные импланты, влияют на наше понимание природы человека. Для обсуждения этого вопроса и упорядочения возникших в этой связи различных концепций она обращается к понятию постчеловека, которое использует не как идеологический, а как общий технический термин. Проанализировав некоторые рассуждения, призванные дать определение человеческого существа, она отмечает, что, как сегодня становится ясно, биотехнологии наталкиваются именно на это существо и делают его проблематичным.

Далее Шарон рассматривает четыре типа постгуманистического дискурса: дистопический, либеральный, радикальный и методологический. При этом дистопический постгуманизм она связывает с биоконсерватизмом, а либеральный – с трансгуманизмом. Два других типа являются оппозицией как к трансгуманизму, так и к биокосерватизму. Радикальный постгуманизм объединяет сторонников феминистских исследований, теоретиков культуры, исследователей киборгов и тех, кто занимается изучением науки и технологий (STS). Он назван радикальным, поскольку поддерживает «радикальное переосмысление онтологии человека в свете новейших биотехнологий»[479]. Эти подходы часто продолжают линию критики гуманизма, начатую постструктурализмом и постмодернизмом. Сторонники этой позиции отстаивают ту точку зрения, что фундаментальная взаимопереплетенность людей и технологий несет с собой освобождение, поскольку открывает возможности для новых форм участия в политической власти сопротивления модернистско-гуманистическим дисциплинарным матрицам.

Методологический постгуманизм объединяет некоторых сторонников STS и философии техники. Они стремятся к «разработке более совершенных концептуальных средств для изучения науки и технологий в обществе, а не к созданию новой постгуманистической онтологии»[480]. В этом случае в центре внимания оказываются не политические последствия радикально новых онтологий, а то, как те ли иные конкретные технологии в конкретных контекстах «опосредуют» наше поведение, опыт, познание и идентичность.

Таким образом, в позиции трансгуманизма все-таки предполагается, пусть даже неявно, что человек, при всех его слабостях и ограниченностях, есть нечто обладающее самостоятельным существованием. А это является чрезвычайно важным не только в онтологическом и мировоззренческом, но и в методологическом, и аксиологическом смысле. Между тем концепции, исходящие из так или иначе понятого симбиоза человека и машины, лишены такого основания, а потому последовательное их применение требует некоторой предварительной аналитической работы, установления логических и методологических правил оперирования такого рода концептуальными средствами.

Различные аспекты взаимодействия, вплоть до взаимопроникновения, человека и (современной) машины рассматривает голландский исследователь Рини ван Эст[481]. Ван Эст работает в Отделе оценки технологий института Ратенау – исследовательского центра, входящего в Королевскую академию искусств и наук Нидерландов и финансируемого главным образом Министерством образования, культуры и науки Нидерландов. Институт Ратенау изучает развитие науки и технологий и то влияние, которое они оказывают на общество и политику. Книга ван Эста и его коллег носит довольно-таки вызывающее название: «Интимные технологии: битва за наши тела и поведение».

В предисловии к книге, написанном директором института Ратенау Яном Стаманом (Jan Staman), отмечается та же самая тенденция, которую отмечает и Ван ден Эде: современные технологии начинают гнездиться между нами, очень близко от нас и даже внутри нас. Мы сами становимся смесью человека и машины, киборгами. Вот примеры: компьютеры эволюционируют от настольных к переносным, далее к смартфонам, а вскорости – и к компьютеру-очкам. Благодаря глубинному анализу данных Гугл быстрее экспертов-медиков определяет наступление пандемии гриппа. А маркетологи при измерении вкусов потребителей больше доверяют технологиям распознавания эмоций, чем тому, что говорят сами потребители. Мы вступаем в новую фазу развития информационного общества, когда информационные технологии становятся интимными по своей природе. Воздействуя на людей непосредственно, на личностном уровне, интимные технологии порождают множество этических и социальных вопросов. Часто они затрагивают фундаментальные права, такие, как право на частную жизнь, на физическую целостность, на безопасную окружающую среду, на собственность, а также свободу мысли и свободу совести. Политические и административные органы ныне стоят перед таким вызовом, как необходимость своевременно разработать моральные и правовые основания, которые позволили бы направить это развитие в правильном направлении.

Мы живем, отмечают авторы в первой главе «Момент интимных технологий», в переломный момент, когда быстро уменьшается расстояние между технологиями и нами самими. Мы впускаем их внутрь себя. Мы помещаем их между нами самими. В результате технологии получают все больше знаний о нас и даже могут действовать совсем как мы, подражая каким-то чертам нашего поведения. Человек и машина обретают способность все больше смешиваться между собой, так что едва ли будет метафорой выражение, что мы становимся все более интимными в отношении технологий. Технологии все в большей мере будут делать нас индивидуальностями, личностями. В книге ван Эста и его соавторов рассматриваются такие фундаментальные вопросы: каким образом интимные технологии влияют на нашу человеческую природу? Будут ли они делать нас ближе к самим себе и друг к другу?

Вторая глава носит название «Технологии внутри нас, между нами, о нас и совсем как мы». Если говорить об имплантах, вживляемых в мозг, или биокультивируемых сердечных клапанах, то эти технологии становятся частями нашего тела, а следовательно, и нашей идентичности. Технологии во все большей мере проникают и между нами, например, в виде средств массовой коммуникации. Они собирают знания о нас: так, умные камеры, направленные на нашу кожу, могут измерять наш пульс, а будучи направлены на лицо женщины, определять, фертильна ли она, даже если сама она не знает этого. Наконец, некоторые технологии ведут себя «прямо как мы»: они обретают человеческие черты, проявляют разумное поведение или бывают похожими на нас своим внешним видом. В целом же технологии становятся все более миниатюрными, все более умными и все более персонализированными.

Мобильный телефон является в этом отношении удачным примером. Тот объем вычислительной мощности, который требовался для доставки человека на Луну в 1969 г., теперь помещается в нашем кармане или футляре. К этому привел целый ряд событий. Так, произошла революция в области материалов. В XIX в. мы могли изучать и производить материалы на микроуровне, теперь же мы можем действовать на уровне в тысячу раз меньше, проектируя объекты наноразмеров. Эта техника способствовала и информационной революции, позволив хранить в цифровой форме большие объемы информации о наших телах и поведении, а затем и имитировать и моделировать тело и поведение. С другой стороны, без мощных компьютеров не удалось бы создать машины, способные производить наноматериалы и продукты. Это – характерный пример того явления, которое принято называть конвергенцией технологий. В данном случае нано- и информационные технологии переплетаются в виде направленной вверх спирали.

Наряду с этим обе области стимулируют развитие наук о жизни, причем не только биологии, включая генетику, и медицины, но и когнитивной нейронауки. Современное оборудование, от чипов ДНК до сканов магнитно-резонансной томографии, открывает все больше возможностей для изучения тела и мозга и для вмешательства в них. Открытия в области наук о жизни, в свою очередь, становятся основой для строительных достижений, таких, как нейронные сети, ДНК-компьютеры и саморемонтирующиеся материалы. В целом же, четыре технологические революции в областях нано-, био-, информационных и когнитивных технологий подстегивают друг друга. Этот динамический квартет, именуемый НБИК-конвергенцией, разгоняет огромную технологическую волну до состояния урагана. И значительную часть этой волны составляют интимные по своей природе технологии.

Некоторые мыслители считают это поворотной точкой не только в наших взаимоотношениях с технологиями, но и в человеческой истории в целом. Вот типичная цитата: «В течение всех предыдущих тысячелетий наши технологии были направлены вовне, на контроль окружающей среды… Ныне, однако, мы в массовом порядке начали направлять технологии вовнутрь себя. Они стали соединяться с нашим мозгом, нашей памятью, нашими метаболическими процессами, нашими личностями, нашим потомством, а может быть, и с нашими душами»[482]. Первым шагом в этом направлении можно считать период сразу после Второй мировой войны, когда ученые начали пристально изучать человеческую природу, контролировать ее и подражать ей. В этом участвовали такие дисциплины, как генетика, неврология, фармакология, информационные технологии и искусственный интеллект. Тогда они были в младенческом возрасте, сегодня же занимают главенствующие позиции. НБИК-конвергенция есть непосредственное продолжение этой относительно молодой традиции, базирующейся на нынешней технической изобретательности и растущей взаимозависимости между физическими науками (нано- и информационными технологиями) и науками о жизни (био- и когнитивные технологии). Цель же остается той же самой, что и в 40-е годы прошлого столетия: понять человека и его социальный мир, контролировать его и подражать ему. Она лишь стала намного ближе. Переплетение физических наук и наук о жизни находит выражение в двух технологических мегатрендах: «Биология все в большей мере становится технологией», а «технология все больше становится биологией»[483]. Первое означает, что живые системы все чаще изготавливаются человеком. Это – генетически модифицированные быки, клонированные овцы, искусственно выращенные сердечные клапаны или реконструированные бактерии. Речь идет не только о биологических вмешательствах, поскольку используются также вмешательства, базирующиеся на информационных технологиях, например, воздействующие на мозговые процессы. Примером может служить глубокая стимуляция мозга, направленная на ослабление тремора у пациентов с болезнью Паркинсона.

Противоположная тенденция отражается в артефактах, которые становятся все больше похожими на живые объекты или представляются способными вести себя как человек. Так, во Франции есть банкоматы, которые распознают голландские банковские карты и показывают пользователю тексты на голландском языке. Другие устройства способны распознавать человеческие эмоции и учитывать их в своем поведении. При изучении человека эти два мегатренда могут преобразоваться в три тенденции. Во-первых, человеческие существа во все большей мере выглядят как машины, которые можно разбирать для проверки и ремонта, а можно подвергать апгрейду или улучшать каким-то иным образом. Во-вторых, машины становятся все более гуманоидными, или, по крайней мере, инженеры стремятся наделить их человеческими чертами, чтобы они становились социальными, эмоциональными, а может быть, даже моральными и любящими творениями. В-третьих, изменяются взаимодействия между людьми, именно вследствие того, что машины все больше проникают в нашу частную и социальную жизнь.

В этой связи возникает вопрос о том, насколько совместимы интимность и технологии. Некоторые авторы считают выражение «интимные технологии» внутренне противоречивым: интимность – это человеческое чувство конфиденциальности и внутренней связанности с кем-то, и такое понятие никак не совместимо с понятием технологии, относящимся к безжизненным устройствам, собранным с помощью шурупов и болтов. Но действительно ли это так? Действительно ли мы склонны воспринимать себя как машину, в значительной мере изготовляемую? И можем ли мы видеть в машинах гуманоидов, даже романтических партнеров? От подобных вопросов уже нельзя отмахнуться чистосердечным «нет» или «полная бессмыслица», мы достигли момента, когда приходится искать новые ответы.

Третья глава книги ван Эста и соавторов носит название «Человек как машина». Эту идею развивал Р. Декарт в XVII в. в рамках своего механистического мировоззрения, при этом природа рассматривалась им наподобие зубчатого механизма, не имеющего какой-либо цели или внутреннего смысла. Это открыло возможность поиска чудес, таких, как способы ремонта наших тел. Современник Декарта У. Гарвей обнаружил, что сердце – это насос. Впрочем, после обнаружения этого понадобилось больше трех с половиной веков, чтобы в 1982 г. кардиохирурги смогли поставить человеку искусственное сердце. И даже тогда пациент смог прожить после операции всего 112 дней. Пока что реципиенты с искусственным сердцем могут надеяться продлить свою жизнь лишь на несколько лет.

В свете сегодняшних открытий и их приложений мы все чаще обращаемся к метафоре машины. В таком ракурсе мы рассматриваем мозг, считая его центральным регулятором нашего поведения и эмоций. И на выполнение им этих функций мы можем влиять извне. Так, М. Киндт, профессор экспериментальной клинической психологии из Амстердама, обнаружила, что своевременно назначаемое лечение антигипертоническими препаратами может помочь пациентам, страдающим от ослабления памяти. Более инвазивный метод – уже упоминавшаяся глубокая стимуляция мозга. Нейронный стимулятор, помещаемый под ключицей, посылает электрические импульсы на электрод, хирургически вживленный в определенный участок мозга. Эта технология уже помогает десяткам тысяч пациентов с болезнью Паркинсона. Есть сведения о том, что она помогает и при депрессии.

Высказывается беспокойство по поводу возможности с помощью электронных устройств на расстоянии влиять на мозг человека. Сценарий Судного дня – это контролируемая на расстоянии робо-крыса. С помощью электродов части мозга крысы связаны с ее усами и контролируются беспроводной связью, заставляя ее двигаться вправо или влево. Для того чтобы животное подчинялось безусловно, электроды соединяются также с центром удовольствия[484]. Что остается человеку, сокрушаются критики, если мы можем изменять его эмоции и настроение простым нажатием кнопки? Они считают, что глубокая стимуляция мозга, обещая сделать нас менее зависимыми от судьбы, вместо этого накрепко привяжет нас к технологии. Впрочем, пока что надежных кнопок счастья еще не существует.

В то время как некоторые чересчур спешат с опасениями относительно этих новшеств, другие не могут дождаться той поры, когда новшества реализуются: каждый, полагают они, вправе контролировать свое тело и мозг с помощью технологий, превзойдя таким образом человеческие ограничения. Они хотят выйти за пределы человеческого существования, и потому их называют трансгуманистами.

Конвергенция НБИК-технологий развивается именно в этом направлении. Не только официальная наука вовлечена в транс-гуманистические изыскания. Многие люди – их называют биохакерами или гриндерами – пытаются воплотить свои замыслы в гаражах, на чердаках и в сараях. Они в буквальном смысле слова хотят проникнуть внутрь своего тела, добиться, чтобы тело могло делать то, что не дано ему природой, выступая в качестве подопытных морских свинок. Они без тени сомнения берутся экспериментировать с транскраниальной стимуляцией постоянным током[485]. А поскольку некоторые потребители хотят улучшить работу своего мозга, находятся предприниматели, которые пользуются этими новыми возможностями для своего бизнеса. Так, компания Foc.us уже выпустила на рынок наушники, которые должны стимулировать деятельность префронтальной части мозга.

Биохакеры стремятся также обрести новые чувства. Один из наиболее известных – это художник-дальтоник Нейл Харбиссон. Он носит на голове прибор, айборг (eyeborg), который воспринимает цвета и преобразует их в звуки. Харбиссон теперь не дальтоник, он чрезвычайно чувствителен к цветам, благодаря айборгу он может воспринимать даже инфракрасный и ультрафиолетовый цвета. Харбиссон считает себя киборгом, смесью человека и машины. В 2010 г. он основал Фонд Киборг для того, чтобы поощрять людей к превращению в киборгов и отстаивать их права.

Такие эксперименты не остаются достоянием одних лишь художников и биохакеров. В течение многих десятилетий культура допинга доминирует в мире велосипедного спорта. Профессиональные игроки в покер глотают модафинил, чтобы сохранять бодрость и не ослаблять внимание. Риталином пользуются не только те, кто страдают синдромом гиперактивности: в Университете Эразма 3 % студентов используют его для усиления концентрации, а 5 % – как наркотик для вечеринок. Тем не менее в целом большинство голландцев не хотят превращаться в киборгов. Они боятся принуждения и погони за улучшением: будут ли работодатели требовать обязательного употребления таблеток концентрации и сможет ли кто-то остаться в стороне, если коллеги станут принимать такие таблетки?

Четвертая глава – «Машины во взаимодействиях между людьми». Технологии играют все более важную роль в интимных межличностных взаимодействиях. Общение лицом к лицу, без технологических средств – это только один из многих способов, которыми мы совместно социализируемся. Но даже и при таком общении технологии оказывают свое действие на нас, тормозя наши разговоры.

Интернет и социальные сети порождают фундаментальную путаницу относительно ценности и места интимной жизни. Область интимного – это прежде всего то, что связано с телом и с вопросами, которыми мы можем делиться только с людьми, которые традиционно считаются близкими нам: с нашими возлюбленными, ближайшими членами семьи и подлинными друзьями. Эпоха Интернета вытесняет это простое определение «интимного».

Социальные сети и Интернет, хотя они почти невидимы, могут оказывать разрушительное влияние на пространство нашего внимания, нашу социальную интуицию и наше мышление. Некоторые утверждают, что мы становимся поверхностными, поскольку блуждание в сети позволяет нам извлечь только малое количество информации, тогда как добрая старая книга способствовала бы тому, чтобы мы мыслили в более широких контекстах[486].

Изменяется даже наш способ обретения опыта. Если прежде надо было стоять тихо и фокусировать свое внимание на чем-то, чтобы реально впитать опыт, сегодня мы обретаем опыт, находясь в движении. Люди ищут такие области, которые, подобно Интернету, порождают и предполагают движение.

Еще один пример влияния технологий на интимность взаимоотношений обсуждается в связи с дебатами относительно дронов – беспилотных летательных аппаратов, способных наносить бомбовые удары. Они управляются дистанционно, с расстояний в тысячи миль. Оператор решает вопрос о жизни и смерти, основываясь на образе, который он видит на экране. Такой офисный воин живет в двух мирах: в рабочее время он убивает врагов, а вечером приходит домой, в семью. Риск заключается в том, что вражда кажется менее реальной. Вот слова одного из операторов: «Это похоже на видеоигру. Она, эта игра, кажется немного кровожадной. Но она чертовски холодна»[487].

Наряду с этим технологии могут применяться для того, чтобы передавать на расстояние чувства и переживание интимности.

Следующая, пятая глава – «Машина как человеческое существо». Авторы отмечают, что машины выступают не только в качестве начинки в бутерброде между двумя людьми; многие из нас уже философски и эмоционально подготовлены к тому, чтобы, как пишет американский социолог науки Ш. Тэркл, «серьезно видеть в них потенциальных друзей, конфидентов и даже романтических партнеров»[488]. Она считает, что мы стоим на пороге того времени, когда социальная кампания технологических артефактов и их мнение станет нормальной частью нашей жизни. Где бы мы были без советов Rain Radar, точно предсказывающего выпадение осадков, или навигатора GPS? Это – наши цифровые конфиденты. Аппарат Tone Check помогает пользователю контролировать состояние своего здоровья.

Некоторые философы полагают вероятным, что в близком будущем мы будем считать технологические артефакты «значимыми другими». Постепенно технологии станут играть ту же роль, как интимно близкие люди и как таковые станут важными для формирования и выражения нашей идентичности. Именно потому, что мы столь интенсивно пользуемся своими портативными устройствами, они, в свою очередь, участвуют в выстраивании нашего профиля. Они становятся зеркалом нас самих; они позволяют нам понять, кто мы есть, или по крайней мере воссоздают наш технологический образ.

Создание все новых типов роботов побуждает к серьезному обсуждению вопросов о взаимодействии людей с ними, о тех функциях, которые они будут выполнять в этих взаимодействиях. Так, несколько лет назад на рынке появился секс-робот Roxxxy, выполненный в виде женщины ростом 170 см, весом 25 фунтов. Она двигается, у нее есть сердцебиения, она реагирует на прикосновения и может говорить о вещах, которые нравятся ее пользователю. Шахматист Дэвид Леви считает, что к 2050 г. станут нормой даже свадьбы между людьми и роботами. Но действительно ли мыслимо такое, чтобы мы передоверили любовь и заботу машинам и что в будущем самые интимные отношения у нас будут с роботами?

В шестой главе – «Поле политической битвы» – авторы книги подводят итог рассмотрения трех мегатрендов в предыдущих главах и отмечают, что их объединение приводит к развертывающейся на наших глазах интимно-технологической революции. Как мы реагируем на нее? Иногда встречаем ее результаты с колебаниями, но чаще пылко принимаем технологии, которые участвуют в формировании нашего тела, нашего мозга и социального окружения. Воспринимая машины все более серьезно, мы все больше ощущаем самих себя как изготавливаемых и впускаем технологии в наше интимное окружение. Мы становимся киборгами, человеко-машинными смесями.

Мы сами оказываемся передовым рубежом науки и главным сырьем информационного общества. Неспроста исследователи Массачусетского технологического института придумали термин «глубинная обработка реальности» (reality mining), а основатель Фейсбука М. Цукерберг в фильме «Социальные сети» обозначил свои амбиции как «раскопки всего социального опыта, который накоплен в колледже, и перевод его в онлайновое состояние». Глубинная обработка с помощью социальных сетей, начатая американскими студентами в 2004 г., ныне охватывает более миллиарда человек во всем мире. Таким образом, наши тела, наш мозг и социальная среда теперь не могут избежать законов науки и рынка.

Подобно тому, как промышленные технологии кардинально изменили нашу естественную среду обитания, интимные технологии радикально изменят саму нашу человеческую природу. Поэтому вопрос о том, что значит быть человеком, становится одной из центральных моральных и политических проблем этого столетия[489]. Жизненно важно уже сейчас начать коллективно рассуждать о том, какого будущего мы хотим и какие элементы мы не хотим потерять.

Главная политическая и моральная проблема – до какой степени люди должны быть свободны в своей самореализации и технологическом улучшении. Эта проблема включает и вопрос обоснования: в какой мере люди будут иметь равный доступ к таким ресурсам?

Надо задуматься, хотим ли мы передать тяжелую задачу социальной и эмоциональной заботы технологиям? Если сделать это в больших масштабах, мы утратим часть нашей человечности. Точно так же, как интимные отношения с другими формируют нас, забота о других помогает нам расти. Действительно ли мы ждем, когда робот или машина станут «значимым другим», нашим другом или партнером? Это навсегда гарантирует нас от семейных ссор, однако будет ли нас устраивать такая жизнь?

26. Медицина и конструирование человека[490]

Все мы привыкли к тому, что медицина занимается восстановлением и поддержанием здоровья человека. Иными словами, в общем и целом усилия служителей медицины направлены на то, чтобы вернуть человека в некоторое естественное, то есть в нарушенное тем или иным недугом состояние нормы[491]. С этой целью медики разрабатывают и применяют определенные средства и методы – то, что можно назвать медицинскими технологиями. Применение этих технологий является всеобщей деятельностью – всеобщей в том смысле, что каждый человек в течение своей жизни так или иначе оказывается в роли их пользователя.

Примерно та же степень всеобщности характерна и для средств и методов, то есть технологий, используемых в практиках образования и воспитания. Отличает же эти практики от практик медицины то, что они изначально ориентированы на изменение – формирование, развитие и т. п. индивида.

Разумеется, и в этих сферах деятельности существуют определенные нормы, в частности нормы, которым должен соответствовать образованный, воспитанный человек. Но в отличие от тех норм, по которым мы оцениваем здоровье индивида, для достижения этих норм мы должны не восстанавливать нечто уже бывшее, а так или иначе трансформировать, изменять, переделывать того, кого мы воспитываем и образовываем. Говоря более резко, в первом случае речь идет о воссоздании, здесь же – о создании заново.

Стало быть, по отношению к индивиду медицинские практики есть практики прежде всего реконструктивные (в широком смысле слова – терапевтические), тогда как образовательно-воспитательные – это практики конструирования. Вместе с тем, если подходить с точки зрения социума, то и те, и другие практики выступают как практики воспроизводства того, что сегодня принято называть человеческим капиталом или человеческим потенциалом[492]. Действительно, с этой точки зрения вся образовательно-воспитательная деятельность, вся работа социализации значима не в том смысле, что в каждом конкретном случае конструируется уникальный человеческий индивид, а лишь постольку, поскольку она обеспечивает упорядоченную смену поколений таких индивидов, которые – безотносительно к их уникальности – призваны выполнять те или иные социально значимые функции.

Но далее, резкость нашего противопоставления этих двух видов практик может быть смягчена и в другом ракурсе. Дело в том, что в современном обществе круг применения медицинских технологий быстро расширяется. И эта тенденция проявляется двояко.

Во-первых, сегодня очень много говорят о феномене медикализации. Суть его – в том, что те или иные характеристики, состояния, свойства человеческого организма и (или) поведения, которые прежде никак не связывались с оценкой здоровья человека и не предполагали медицинского вмешательства, начинают восприниматься и описываться в медицинских терминах.

Вот характерный пример. В последние десятилетия объектом пристального внимания медиков стал синдром, получивший название «дефицит внимания – гиперактивность». Его признаки обнаруживаются чрезвычайно часто у мальчиков школьного возраста, которым бывает трудно тихо сидеть на занятиях в классе, которые часто отвлекаются и отвлекают окружающих, не могут сосредоточиться и т. п. С 1980 г. этот синдром фигурирует в официальном перечне психических расстройств, составляемом Американской психиатрической ассоциацией. Между тем, несмотря на многолетние исследования, причины его не установлены, и диагностируется он только по весьма субъективно определяемым симптомам, таким как затрудненная концентрация и гиперактивность моторных функций. По некоторым оценкам, ту или иную форму этого расстройства можно обнаружить у 15 млн жителей США – а это значит, что страна переживает эпидемию ошеломляющих размеров[493].

Таким образом, те особенности характера и поведения, которые прежде было принято корректировать педагогическими средствами, теперь попадают в область медицинских вмешательств. В результате случается так, что и сами страдающие этим расстройством, и их близкие впадают в отчаяние, полагая, что неспособность концентрироваться обусловлена не всего лишь слабостью характера или отсутствием воли, а более глубокими, органическими причинами. Вместе с тем сама квалификация таких поведенческих особенностей как медицинского диагноза дает им основания снимать с себя ответственность за собственные действия.

Другим примером медикализации может служить все более широкое использование методов пренатальной (предродовой) диагностики, которая нередко применяется для выявления и селективного аборта будущих детей, те или иные свойства которых (сегодня это чаще всего пол) не удовлетворяют родителей.

Во-вторых, сферой если не практических действий, то, по крайней мере, весьма острых дискуссий становятся разработка и применение медицинских технологий не в традиционных – реконструктивных целях, а для реализации замыслов, направленных на конструирование человека. Иными словами, в этом случае имеется в виду не воссоздание (существующей) нарушенной нормы, а осуществление новаторского проекта. Когда мы ориентируемся на норму, мы стремимся воспроизвести нечто уже сущее или бывшее; выстраивая проект и действуя в соответствии с ним, мы стремимся привнести в мир что-то принципиально новое.

В данной статье мы будем обсуждать возможность представить медицину в нетрадиционном качестве – в качестве сферы деятельности, руководствующейся не столько нормой, сколько проектом. Особо отметим, что понятия и нормы, и проекта в этом случае относятся к человеческому индивиду, что задает специфический ценностный контекст обсуждения интересующей нас проблемы.

* * *

Вообще говоря, до недавнего времени идеи конструирования человека обсуждались главным образом создателями разного рода утопических замыслов. Поэтому и мы попробуем теперь обратиться к миру утопии. В нем, как и везде, сегодня происходят кардинальные перемены. Время социальных утопий, видимо, уходит в прошлое. Одной из главных причин этого, на наш взгляд, является то, что утратил актуальность сам замысел построения идеального социального порядка. Он представляется ныне не только недостижимым, но и, что более важно, не особенно привлекательным. Ключевую роль в его развенчании сыграли антиутопии ХХ в. – как художественные вымыслы (или прозрения) Евг. Замятина, А. Платонова, Дж. Оруэлла, О. Хаксли и других авторов, так и те, не менее жуткие, которыми обернулась практическая реализация некоторых утопических проектов. Поэтому наши искушенные современники бывают не очень-то склонны уповать на социальный порядок – к нему, как правило, предъявляются минимальные требования: только бы не мешал жить.

Сам же импульс, питающий утопическое мышление, отнюдь не иссяк. Теперь оно прорастает на иной почве – место социальных утопий занимают утопии индивидуальные. Разумеется, мы здесь имеем в виду не проекты создания идеального человека – таковые всегда были главной составной частью социальных утопий. Объектом же индивидуальных утопий является будущее не общества, а самого «утопающего», его детей, вообще близких, вплоть даже до генетических копий, получать которые можно будет путем клонирования. В пространственном отношении такая утопия ограничивается непосредственным окружением, оказывается локальной. Вожделения же направляются на такие объекты, как крепкое здоровье, способность добиваться высших достижений в тех или иных областях деятельности, комфортная, счастливая, активная, долгая (в пределе, и сегодня уже отнюдь не только абстрактно мыслимом, – бесконечная) жизнь. Такого рода проекты, ориентирующиеся на достижения (чаще чаемые, чем реальные) генетики, именуют «приватной», «семейной», «домашней» евгеникой.

Ориентиром и мерой прогресса при этом выступает непрестанное, в идеале даже безграничное, расширение индивидуальных возможностей человека. Что касается средств, которые предполагается использовать для реализации этих упований, то основные надежды теперь возлагаются отнюдь не на социальные преобразования, а на достижения науки и технологии. Действительно, неисчерпаемым источником, питающим утопическое мышление наших дней, являются биологические и медицинские науки, прежде всего – генетика. Они выступают в этой роли вовсе не впервые, но в контексте современных утопических умонастроений их роль оказывается весьма своеобразной.

* * *

Утопический проект создания ребенка с заранее предопределенными характеристиками и качествами или, иными словами, замысел конструирования человека вполне можно считать некоей сверхидеей, которой вдохновляются многие из тех, кто так или иначе вовлечен в биотехнологическую революцию. Этот замысел действительно выступает как новое, современное выражение воззрений, которые акцентируют ведущую роль биологических, генетических начал в определении природы человека.

Для более обстоятельного анализа истоков и предлагаемых путей реализации этого замысла обратимся к уже упоминавшейся книге Ф. Фукуямы «Наше постчеловеческое будущее: Последствия биотехнологической революции»[494]. В предисловии к ней автор соглашается с теми своими оппонентами, которые оспаривали идею «конца истории». И причина такого изменения позиции, по словам Фукуямы, – вовсе не события 11 сентября 2001 г. Он не склонен интерпретировать атаку террористов в духе «столкновения цивилизаций» – западной и исламской – по С. Хантингтону. «Я считаю, – пишет Фукуяма, – что эти события вовсе не были проявлением чего-либо подобного и что исламский радикализм, стоящий за этими событиями, есть всего лишь отчаянная арьергардная акция, которая со временем будет подавлена более широкой волной модернизации» (р. XII).

Основанием же для того, чтобы не просто отрицать конец истории, но и более того, говорить о ее возобновлении, являются, с точки зрения Фукуямы, происходящая ныне биотехнологическая революция и те вызовы, которые она ставит перед человеком, перед обществом, перед политикой. Эта революция – не просто нарушение или ускорение размеренного хода событий; она приводит к тому, что будущее человечества вовсе не является предопределенным, как это утверждалось в концепции «конца истории». Напротив, оно оказывается открытым и притом в решающей мере зависящим от наших нынешних решений и действий.

Фукуяма рисует несколько довольно мрачных сценариев «пост-человеческого будущего»; при этом он отмечает, что некоторые из такого рода тенденций отчетливо просматриваются уже сегодня. Пути же в это постчеловеческое будущее как раз и прокладывает биотехнологическая революция. Человечество, впрочем, отнюдь не обречено на такое будущее, однако, для того чтобы избежать его, людям надлежит прилагать специальные усилия, усилия целенаправленные и скоординированные.

Исходное представление о постчеловеческом обществе автор очерчивает путем сопоставления двух популярнейших антиутопий – «1984» Дж. Оруэлла и «Прекрасный новый мир» О. Хаксли. Обе они, по мнению Фукуямы, предвосхитили две большие технологические революции: базисом первой антиутопии являются информационные, а второй – биологические технологии. Но если технологические прогнозы оказались довольно точными в обоих произведениях, то в политическом отношении предвидения Дж. Оруэлла безнадежно уступают тем, которые были сделаны О. Хаксли.

В целом различные модели «жесткого» тоталитаризма, который живописал Оруэлл, ненамного пережили установленную им сакраментальную дату – 1984 г. В то же время технологические возможности, многие из которых уже 75 лет назад предвидел Хаксли, такие, как оплодотворение в пробирке, суррогатное материнство, психотропные лекарства и т. п., в ходе их все более расширяющегося применения заложили основы для более «мягких», однако и более основательных, глубинных способов воздействия на человека.

Как писал в этой связи в 1946 г. сам Хаксли, его интересовали в романе «лишь те научные успехи, те будущие изысканья в сфере биологии, физиологии и психологии», результаты которых могут быть непосредственно применены к людям. И далее: «Жизнь может быть радикально изменена в своем качестве только с помощью наук о жизни. Науки же о материи, употребленные определенным образом, способны уничтожить жизнь либо сделать ее донельзя сложной и тягостной; но только лишь как инструменты в руках биологов и психологов могут они видоизменить естественные формы и проявления жизни»[495].

В противоположность «1984» в «Прекрасном новом мире», как отмечает Фукуяма, «зло не столь очевидно, поскольку никто не страдает; действительно, в этом мире каждый получает то, что он хочет…В этом мире нет болезней и социальных конфликтов, нет депрессий, душевных расстройств, одиночества или эмоционального страдания, секс всегда качественный и легко доступный» (р. 5). Но хотя люди в «Бравом новом мире» здоровы и счастливы, они, продолжает Фукуяма, перестают быть человеческими существами. Они больше не борются, у них нет желаний, любви, они не чувствуют боли, не встречаются с ситуациями сложного морального выбора, у них нет семей, и вообще они не делают ничего из того, что мы традиционно связываем с человеческим существованием.

«Прекрасный новый мир», таким образом, – это вовсе не грубое насилие над человеческой природой. Это – радикальное ее преобразование, которое можно интерпретировать даже как полный отказ от нее во имя чего-то другого.

Сегодняшнее развитие науки и техники открывает такие возможности реализациии утопий, которые были недоступны во времена Хаксли и Оруэлла. «Если, – пишет Фукуяма, – оглянуться на средства, которые использовали социальные инженеры и планировщики утопий прошлого столетия, они представляются невероятно грубыми и ненаучными (курсив наш. – Б.Ю.). Агитпроп, трудовые лагеря, перевоспитание, фрейдизм, выработка рефлексов в раннем детстве, бихевиоризм – все это было похоже на то, как если бы квадратный стержень природы человека пытались забивать в круглое отверстие социального планирования. Ни один из этих методов не опирался на знание нейронной структуры или биохимической основы мозга; ни у кого не было понимания генетических источников поведения, а если и было, то его нельзя было применить для воздействия на них» (р. 15).

По правде говоря, сам по себе недостаток научных знаний редко ограничивает утопически-конструкторскую мысль, и едва ли изобретатели и пользователи перечисленных Фукуямой методов воспринимали такой дефицит как серьезное препятствие. Напротив, каждый из этих методов считался, а в известной мере и был, воплощением самых последних достижений научного гения, которые тогда было попросту невозможно оценивать и критиковать с наших сегодняшних позиций. Вместе с тем не стоит переоценивать научную обоснованность и практическую эффективность сегодняшних, безусловно, намного более изощренных, технологий воздействия на человека. Вполне вероятно, что через полстолетия и они будут восприниматься как ужасно грубые, неэффективные и малонаучные. На наш взгляд, различия между утопизмом тогдашним и нынешним лежат совсем в другой плоскости.

Обращаясь к вопросу о том, насколько реальны опасности, порождаемые современной биотехнологией, Фукуяма рассуждает следующим образом. Возможно, замечает он, со временем мы обнаружим, что последствия биотехнологии исключительно благоприятны и что зря мы из-за них теряли спокойный сон. Возможно также, что биотехнология окажется не столь могущественной, как это представляется сегодня, или что люди проявят достаточную умеренность и осторожность в обращении с нею. Но эти оптимистические ожидания подрывает то обстоятельство, что, в отличие от многих других научных достижений, биотехнология создает неразделимую смесь очевидных благ и трудноуловимого вреда. «Во многих случаях, – отмечает Фукуяма, – медицинские технологии предлагают нам сделки с дьяволом: более продолжительная жизнь, но с пониженными умственными способностями; освобождение от депрессии с одновременным освобождением от творчества и от духовной жизни; лечение, которое размывает грань между тем, чего мы достигаем сами по себе, и тем, чего мы добиваемся за счет воздействия на наш мозг различных химикатов» (р. 8).

* * *

Нетрудно заметить, что современного человека все больше тяготит зависимость от неподконтрольных ему факторов – окружающей среды, времени, собственных психофизических данных. Болезни, старческая немощь, недостаточная физическая и психическая выносливость, ограниченный объем памяти, ограниченность наших интеллектуальных и физических способностей – все это начинает осознаваться в качестве проблем, которые допускают и даже требуют технологических решений.

Природа человека, таким образом, оказывается полигоном для самых разнообразных манипуляций и модификаций. Технологии таких вмешательств в природу человека разрабатываются в широком спектре научных дисциплин: генетике человека, когнитивных науках, нейрофизиологии и нейрофармакологии, психологии и других науках о поведении. Чаще всего импульс для разработки этих технологий модификации исходит из медицины, занятой поиском новых путей излечения болезней и восстановления здоровья. Однако нередко на этих путях задачи исцеления человека трансформируются в задачи его улучшения.

Выстраивается такого рода последовательность. Сначала в биомедицинских науках ищутся и разрабатываются методы лечения тех или иных заболеваний. Затем ставятся более широкие задачи – скажем, генетические тесты позволяют выявлять многие дефекты не тогда, когда они проявляются воочию, а на более ранних стадиях, когда они существуют еще, так сказать, в потенции, на уровне наследственной предрасположенности. Речь при этом идет уже не столько о терапии, сколько о профилактике. А потом оказывается, что эти методы могут быть применены и для того, что по-английски называется enhancement, а если перевести на русский язык – для улучшения человека. При этом имеется в виду не устранение у него каких-либо дефектов, не их профилактика, а то, чтобы сделать его в каких-то параметрах лучше. Это может быть, скажем, более высокий рост, или более высокий коэффициент интеллекта, или развитые музыкальные способности и т. п. Таким образом, наряду с терапией и профилактикой начинают задумываться о возможностях улучшения.

Следующий шаг в этом направлении ведет нас к тому, что можно называть радикальной модификацией человека. Такая модификация – это уже не просто «улучшение» человека, а создание человека с заранее заданными свойствами. При этом один человек становится не только в биологическом, но и в некотором всеобъемлющем смысле слова творцом другого человека. Сначала человек А составляет для себя план творения, согласно которому будущий человек Б должен обладать таким-то и такими-то свойствами. Одно из расхожих выражений, используемых в этой связи в английском, – designer baby, то, что можно перевести на русский как «дитя проекта». То есть прежде всего разрабатываются как бы чертежи или даже «техническое задание»: будущие творцы-родители обсуждают со специалистами-генетиками то, какими чертами и свойствами должен обладать будущий ребенок. И уже после того, как техзадание согласовано, специалисты-генетики составляют планы, чертежи, в соответствии с которыми будет проектироваться ребенок.

Предполагается, таким образом, что генетики сначала определят «гены, ответственные за» такие свойства, как интеллект, рост, цвет волос, агрессивность или самооценка, а затем на основании этих знаний создадут «наилучшую» версию ребенка. При этом не обязательно даже, чтобы тот или иной потребный ген был человеческим.

Конечно, такой путь чреват многими опасностями, часть из которых сегодня обсуждается в дискуссиях по поводу клонирования человека. Действительно, модификация существующих или введение новых генов может привести ко множеству самых разнообразных и неожиданных последствий. Важно поэтому, чтобы практическое применение любой формы генетической инженерии, которая может привести к значительным эффектам на индивидуальном и популяционном уровнях, предварялось убедительной демонстрацией ее желательности, безопасности и относительной дешевизны. Однако такой рациональный ход событий вовсе не является предзаданным.

Уже есть прецеденты того, что новые медицинские технологии порождают популяционно значимые эффекты в результате миллионов решений, которые люди принимают на индивидуальном уровне. «Достаточно, – пишет Фукуяма, – всего лишь взглянуть на современую Азию, где сочетание дешевых радиограмм и легкодоступного аборта привело к резкому изменению в соотношении полов. В Корее, например, в начале 1990-х годов рождалось 122 мальчика на 100 девочек при нормальном соотношении 105 к 100. Соотношение в КНР лишь немногим меньше, 117 мальчиков на каждые 100 девочек, а в северной Индии существуют места, где это соотношение еще более смещено[496]. Это привело к дефициту девочек в Азии, который экономист Амартья Сен оценил в 100 млн. Во всех этих обществах аборт в целях выбора пола незаконен; но, несмотря на давление правительств, желание отдельных родителей иметь наследником мальчика порождает сильно деформированное соотношение полов» (р. 80–81).

По словам Г. Стока, «в большинстве стран мира закон запрещает использовать тесты на определение пола ребенка для целей выбора пола, но такая практика является общепринятой. Исследование, проведенное в Бомбее, дало удивительный результат: из 8000 абортированных зародышей 7997 были женского пола. А в Южной Корее подобные аборты получили такое распространение, что около 65 % детей, рождающихся третьими в семье, – мальчики, видимо, из-за того, что супруги не хотят появления еще одной девочки»[497].

Этот перекос в соотношении полов может привести к серьезным социальным последствиям. Так, уже во втором десятилетии нашего века Китай столкнется с ситуацией, когда пятая часть мужского населения, находящегося в брачном возрасте, не сможет найти невест. Ясно, что такой переизбыток неприкаянных молодых людей породит немало проблем.

Неизвестно, станет ли когда-либо генетическая инженерия столь же дешевой и доступной, как радиограммы и аборты. Но если, к примеру, ее методы позволят производить детей с более высоким уровнем интеллекта, то это, скорее всего, породит новую евгеническую волну. Речь пойдет не о том, чтобы предотвратить появление детей у людей с низким коэффициентом интеллекта (задача негативной евгеники), а о том, чтобы помочь таким людям повысить этот коэффициент (задача позитивной евгеники) как у себя, так и у своих детей. И именно государству придется обеспечивать доступность этой технологии, что и приведет к значимым последствиям на популяционном уровне. Пока что такого рода сюжеты относятся к области фантастики, тем не менее сегодня они уже широко обсуждаются не только в научно-фантастической литературе, но и в серьезных философских, да и не только философских, исследованиях.

Следующий вопрос – это вопрос о том, какие именно технологии могут быть применены для улучшения и для модификации человека. Разумеется, прежде всего это те технологии, которые разрабатываются в генетике, на уровне манипуляций с отдельными генами или с геномом в целом. Второй тип технологий базируется на достижениях и перспективах того, что сегодня получило название neuroscience – нейронаука, нейрофизиология, манипуляции, осуществляемые на уровне нейронов. Эта область привлекает все более пристальное внимание; объектом острых дискуссий становятся и возникающие здесь этические проблемы – некоторые авторы выделяют их в отдельную сферу, получившую название нейроэтики.

В последнее время в качестве весьма перспективного направления модификации человека начинают рассматриваться нанотехнологии[498]. Здесь речь идет о манипуляциях, осуществляемых в масштабах нанометров, то есть отдельных молекул. Представляется, что можно говорить и еще об одной сфере, где разрабатываются такие технологии, – это сфера психологических, психотерапевтических, психиатрических и т. п. воздействий на человека.

* * *

Конечно, человек начал воздействовать на самого себя отнюдь не сегодня. Сколько он существует на Земле, столько он воздействует и на окружающий мир, и на самого себя. В общем и целом, воздействуя на окружающий мир, он тем самым воздействует, хотя и опосредованно, и на самого себя, модифицирует не только окружающую, но и свою собственную природу. Но в нашем случае речь идет не о воздействии на окружающую природу, а о непосредственном воздействии на человека.

Хотелось бы обратить внимание на такое обстоятельство. Когда человек изменяет окружающую природу, то изменение его собственной природы выступает как нечто вторичное и, вообще говоря, непреднамеренное. А те воздействия, которые интересуют нас здесь, – это воздействия преднамеренные. Так вот, есть одна весьма существенная разница между тем, как мы воздействуем на окружающую природу и как воздействуем на свою собственную природу.

В первом случае, при наших воздействиях на окружающую природу, у нас есть нечто вроде масштаба, точки отсчета, если угодно. Потому что мы изменяем ее, исходя из своих желаний, нужд, потребностей и интересов. Конечно, у разных людей эти желания, нужды, потребности, интересы могут быть совершенно разными, но тем не менее есть какие-то общие рамки, позволяющие их так или иначе соотносить, соизмерять.

Во втором же случае, когда мы воздействуем на человека, то есть на самих себя, мы лишены такой мерки. В самом деле, сначала мы хотим как-то изменить существующее состояние, поскольку обнаруживаем какие-то отклонения от нормы, которые хотели бы ликвидировать или по крайней мере минимизировать, то есть имеем в виду терапию. Далее возникает вопрос об улучшении каких-то существующих свойств. Но затем, когда речь заходит о радикальной модификации человека, то оказывается, что здесь никакого общепринятого масштаба нет, что каждый сам по себе задает для себя этот масштаб, а потому единственным, что может определять эти планы и проекты, является, наверное, человеческая фантазия.

В ситуации такой неопределенности особую значимость приобретает вопрос о ценностных, моральных аспектах того выбора, перед которым сегодня оказываются люди. Не случайно вокруг проблем модификации человека разгораются острые идейные споры. По-видимому, на сегодня преобладающей является позиция осторожного отношения к различным технологиям модификации человека. Тем не менее все большую силу набирает довольно-таки радикальное международное и междисциплинарное движение, которое называет себя трансгуманизмом. Приведем несколько положений из его декларации:

«– В будущем технологии радикально изменят человечество. Мы предвидим возможность переконструирования человеческого существа, включая такие параметры, как неизбежность старения, ограниченность человеческого и искусственного интеллекта, невозможность выбора собственной психологии, страдание и нашу ограниченность планетой Земля.

– Для понимания этих грядущих перемен и их долгосрочных последствий необходимы систематические исследования.

– Трансгуманисты считают, что, будучи широко открытыми по отношению к новым технологиям и приемля их, мы имеем больше шансов обратить их себе на пользу, чем если мы будем пытаться запрещать их или им препятствовать.

– Трансгуманисты отстаивают право тех, кто того желает, использовать технологии для расширения своих умственных и физических (включая репродуктивные) способностей и усиления контроля над собственной жизнью. Мы стремимся к личностному росту за гранью наших нынешних биологических пределов.

– При планировании будущего необходимо учитывать перспективы поразительного прогресса технологических возможностей. Будет трагедией, если технофобия и излишние запреты не позволят обрести потенциальные блага. Вместе с тем трагедией окажется и уничтожение разумной жизни вследствие катастрофы или войны, вызванной применением передовых технологий.

– Трансгуманизм защищает благополучие всего того, что наделено способностью чувствовать (включая искусственные интеллекты, людей, постлюдей или животных) и включает в себя многие из принципов современного гуманизма»[499].

Пока еще трудно судить, является ли трансгуманизм развитием, современной фазой гуманизма либо же с позиций трансгуманизма гуманизм должен быть вообще отброшен как нечто архаичное. Во всяком случае, мы можем констатировать, что замыслы, направленные на конструирование человека, в чем-то существенном оказываются трудноотличимыми от замыслов полного разрыва с природой человека и выхода в мир совершенно неведомых нам существ. Так, может быть, занимаясь сегодня науками о человеке, мы изучаем уходящую натуру? Хотелось бы надеяться, что это не так.

27. Образ машины как средство для понимания феноменов жизни[500]

В нашем повседневном восприятии машина обычно выступает как нечто противопоставленное живому организму. В самом деле, под машиной мы понимаем то, что замыслено и скомпоновано человеком, что действует единообразно и (до тех пор, пока не пойдет вразнос) в соответствии с его волей. Живой организм, напротив, подчиняется законам биологии, существует, развивается и действует независимо от наших замыслов и волений (по крайней мере до тех пор, пока не попадает в сферу человеческой практики). А между тем, метафора машины достаточно часто и продуктивно используется в познании феноменов жизни.

В данном тексте мы попытаемся показать, как с помощью этой метафоры объясняются явления, принадлежащие миру живой природы. При этом сама процедура объяснения будет рассматриваться в тесной связи с другой познавательной процедурой, с пониманием. Говоря более конкретно, процедуры объяснения и понимания мы будем интерпретировать как своего рода коммуникацию. Подчеркнем в этой связи, что процедуры объяснения и понимания всегда и с необходимостью строятся целенаправленно, причем целенаправленность задается тем, что объяснение должно обеспечивать понимание. До середины ХХ в. к проблемам понимания обращалась главным образом герменевтическая традиция, интересовавшаяся не естествознанием, а гуманитарными науками и нередко противопоставлявшая объяснение и понимание.

По-видимому, переосмысление этой тенденции в нашей философии началось с работы Б.С. Грязнова и В.Н. Садовского. В предисловии к книге «Структура и развитие науки»[501] они указывали на необходимость сопоставления процедуры объяснения с процессом понимания. Они отмечали, в частности, что понимание при этом не обязательно должно интерпретироваться в психологическом духе и противопоставляться естественнонаучному объяснению так, как это присуще традиции, идущей от Дильтея и неокантианцев Баденской школы. Действительно, объяснить нечто – значит сделать данное нечто понятным некоему В. Таким образом, объяснение предполагает отношение по крайней мере между двумя индивидами – А и В. Конечно, в качестве В здесь следует иметь в виду не некую конкретную личность, а обобщенного абстрактного представителя научного общества – «generalized other», по терминологии Дж. Г. Мида, причем этот В всегда предположен при построении объяснения.

Присмотримся к этому персонажу более внимательно. Отметим прежде всего, что он, как и сама процедура объяснения, фигурирует и в процессах получения, и в процессах обоснования знания, и в процессах его изложения как в научном, так и в учебном тексте. В каждом из этих случаев он представлен отнюдь не как tabula rasa и не как машина, обладающая лишь способностью к выполнению элементарных логических операций. В нем всегда предполагается наличие некоторого содержания знаний – представлений, образов, понятий, концепций, смыслов и т. п. Он имеет определенность как дисциплинарно-проблемную, так и историко-культурную; и ту и другую, как мы полагаем, можно выявлять путем сравнительного анализа различных научных текстов.

Таким образом, понимание отнюдь не сводится к усвоению одних лишь логических связей между понятиями и соответствующего формального аппарата. Согласно предлагаемой нами трактовке, понимание, а следовательно, и объяснение может быть рассмотрено как обладающее трехмерной структурой, составляющие которой таковы: 1) собственно рациональная составляющая, которая включает логико-математический аппарат; 2) операциональная составляющая – операции и нормы оперирования; 3) модельная, или образная, составляющая – наглядность, образность в достаточно широком смысле.

Составляющая (1) достаточно ясна: она относится, вообще говоря, к усвоению исходных положений некоторой теоретической конструкции, выраженных в явной форме, и к дедукции из них остальных положений этой конструкции. Здесь, однако, задается практически неограниченный спектр возможных направлений логического движения, и ориентироваться в этом спектре можно, лишь опираясь на какие-то дополнительные средства.

Составляющая (2) – это нечто вроде описания устройства и принципа действия экспериментальной установки и правил работы с ней; это вместе с тем и нормы оперирования с понятиями, те связи и переходы между ними, которые формируются в процессе работы с данным исследователю конкретным содержанием. Этот аспект научного знания обстоятельно рассмотрен В.С. Степиным, который, в частности, отмечает: «На эту сторону теоретических схем часто не обращается внимание потому, что в большинстве случаев сама форма теоретической модели как бы маскирует ее «операциональную природу». Однако, если провести соответствующий анализ, эта природа сразу предстает в отчетливой форме»[502]. Автор приводит далее множество примеров, показывающих, что в самых абстрактных теоретических построениях физики всегда так или иначе представлено содержание, которое исходит от оперирования с объектом в экспериментальной ситуации.

Логическое движение в процессе объяснения-понимания в определенной мере организуется относительно этой составляющей. Эти знания операционного плана имеются и у того, кто строит объяснение (у А), и у того, кому оно адресовано (у В), кто понимает это объяснение. Далеко не всегда при этом то, что касается составляющей (2), излагается в научном тексте в развернутом виде; часто здесь бывает достаточно простого указания, намека. Наличие в структуре объяснения-понимания составляющей (2) позволяет задать, приписать терминам и понятиям теоретической конструкции нечто близкое к тому, что А.Н. Леонтьев[503] называл личностным смыслом, но понимаемым не в психологическом плане (то есть не через мотивы, потребности и т. п.), а как усвоение, освоение нового для В знания, которое при этом вступает в определенные содержательные связи с уже наличествующими у В знаниями. Освоив это новое знание, В обретает способность оперировать им.

Составляющую (3) можно рассматривать как некоторый образ, некоторое модельное представление, рабочую аналогию. Говоря о физической картине мира, В.С. Степин замечает, что «в ней присутствует не только “операционально оправданная” структура… но и некоторое “заполнение” этой структуры наглядными образами и представлениями о свойствах и взаимодействии предметов природы»[504]. В качестве примеров он упоминает ньютоновское представление о корпускулах с неизменным количеством материи, представления Франклина и Кулона о содержащемся в телах электрическом флюиде и т. д.

Характерен и пример, который рассматривает П.П. Гайденко в книге «Эволюция понятия науки». Излюбленной аналогией в концепции движения Аристотеля была стрела: «Сравнительно легкая стрела, видимо, казалась наиболее наглядно подтверждающей концепцию движения брошенного тела, поддерживаемого с помощью движущейся среды. Но уже в эпоху эллинизма начинается пересмотр гипотезы Аристотеля: в IV в. н. э. Иоанн Филопон положил начало теории, получившей впоследствии название “теории импетуса”. Вполне допустимо, что в этот период определенную роль в объяснении движения могло сыграть, помимо чисто теоретических аргументов, и развитие техники, а именно появление катапульт. То, что могло казаться приемлемым для стрелы, стало совсем не столь очевидным после изобретения катапульты: воздух уже слишком легок для того, чтобы двигать тяжелое ядро»[505]. И далее, переходя уже к механике Галилея, П.П. Гайденко отмечает, что диалог галилеевских персонажей Симпличио и Сальвиати «хорошо демонстрирует, каким образом развитие техники оказывает влияние на научное мышление: техника как бы предлагает каждый раз новые и для каждой эпохи свои примеры, те самые, которые служат своего рода наглядными моделями для определенной научной программы»[506].

Остановимся теперь более подробно на соотношении составляющих. Прежде всего следует подчеркнуть, что если составляющая (1) представляет собой логический каркас теоретической конструкции, то посредством составляющих (2) и (3) в значительной степени обеспечивается содержательное наполнение этого каркаса. При этом мы понимаем не только первую, но и две другие составляющие как совершенно необходимые и обязательные компоненты научного объяснения. Речь идет о том, что они не просто привески, нужные только для того, чтобы разъяснить, растолковать некоторое содержание знания, а опорные точки, регулирующие движение мышления по мере того, как строится объяснение. О роли метафор, аналогий и т. п. в научном познании говорится довольно часто, но обычно они рассматриваются как относящиеся к собственно процессу познания (или даже к психологии познавательной деятельности), но не к содержанию знания. Что касается, однако, тех элементов, которые мы имеем в виду, говоря о составляющих (2) и (3), то они относятся не только к процедурам получения знания, но и к содержанию уже полученного знания.

Вместе с тем, в каждом отдельном случае связь между данными конкретными составляющими не является необходимой: одна и та же составляющая (1), например, может сочетаться в объяснении с разными составляющими (2) и (3). Именно это обстоятельство, между прочим, и позволяет различать три составляющие объяснения-понимания, выделять их и анализировать относительно независимо друг от друга. Тем не менее, в каждом случае в объяснении должны присутствовать все три составляющие, которые могут быть выявлены путем соответствующего анализа. Отметим также и то, что сочетаемость различных составляющих в содержательном отношении отнюдь не произвольна: например, каждому типу составляющей (1) соответствует ограниченный спектр составляющих (2) и (3). В то же время, и каждому типу составляющих (2) или (3) также соответствует определенный и ограниченный спектр возможных типов составляющей (1).

Рассмотрим теперь различия между операциональной (2) и образной (3) составляющими. Составляющая (2) восходит к тем или иным структурам деятельности, уже осуществленным в практике и осмысленным. Это может быть деятельность как в сфере науки, так и в других сферах. Известен тезис, согласно которому мышление может понять лишь то, что сконструировано им же самим. Этому тезису можно дать несколько иную интерпретацию: пониманию индивида доступно лишь то, что осуществлено в его деятельности – не только в познавательной, но и в практической. Таким образом, существующие в обществе структуры деятельности и отдельные элементы этих структур (разумеется, в тех формах и в той мере, в какой они осмыслены, отрефлектированы) образуют поле возможных и доступных в данном историческом контексте моделей действия, применимых для построения операциональной составляющей. Благодаря этой составляющей познавательная деятельность становится связанной, соотнесенной с совокупной деятельностью общества в целом; вместе с тем, операциональная составляющая обеспечивает и эмпирическую отнесенность, эмпирическую проверяемость (конечно, только в принципе) соответствующей теоретической конструкции.

Если составляющую (2) можно назвать моделью действия, то составляющую (3) – моделью воображения. На ее основе объясняемое и понимаемое содержание знания оформляется и фиксируется в виде целостного, т. е. единого и отграниченного, образа изучаемой ситуации. Этот образ, или аналогия, метафора, символ и т. п., заимствуются из имеющегося арсенала культуры. Следовательно, культура на каждом этапе своего развития задает поле возможных моделей воображения. Итак, при построении научного объяснения ученый опирается на некоторую, хотя и широкую, но отнюдь не безграничную совокупность (поле) образов и представлений, заимствуемых из социокультурного контекста. Именно это и позволяет говорить об упорядоченности, структурированности социокультурных факторов, влияющих на развитие научного знания.

Таким образом, условием понимания, притом условием, которое полагается и в процессе построения объяснения, служит принадлежность А и В к некоторой общей социокультурной ситуации, наличие у них общих представлений, мыслительных стереотипов и т. п. Если же мы пытаемся понять научный текст, созданный в другой социокультурной ситуации, то мы можем достичь полного понимания лишь в той мере, в какой нам удастся воспроизвести эти элементы в нашей ситуации. Естественно, мы можем подставить на их место элементы, заимствованные из нашей социокультурной ситуации, тем самым соединив прежнюю составляющую (1) с новыми составляющими (2) и (3), но мы получим тем самым уже новое в каких-то отношениях знание, не содержащееся в исходном тексте. Понимание научного текста, созданного в иной социокультурной ситуации, следовательно, всегда сопряжено либо с его реконструкцией, либо с переинтерпретацией, причем последняя может актуализировать ранее не выявленные возможности текста.

Рассматриваемая схема позволяет различить две социокультурные характеристики научного знания. О первой из них – об определенности знания, задаваемой социокультурным контекстом, – мы уже говорили. Речь в данном случае идет о том, что деятельность по построению научного объяснения – а таковой в известном смысле является вся теоретическая деятельность – есть вместе с тем и диалог, коммуникация, хотя и свернутая, своего рода «приглашение к деятельности» со стороны А. В самом акте презентации знания, следовательно, уже задан момент деятельности не только создающего это знание, но и того, кто это знание воспринимает, усваивает и анализирует в плане содержания.

Вместе с тем, и в процессе выработки нового теоретического знания положена также презентация этого знания, которое по своей природе должно обладать возможностью быть переданным и воспринятым в процессах человеческой коммуникации. Поэтому и объяснение по своей интенции есть не только работа с непосредственным содержанием, но одновременно и построение структуры понимания. Более того, в реальности эти моменты неотделимы один от другого, поскольку научное исследование не может быть направлено на получение некоммуницируемого результата. Если же, далее, познавательная деятельность обязательно включает коммуникативный аспект, то это значит, что в определенных отношениях социологическое есть нечто внутреннее по отношению к ней, хотя в методологических абстракциях оно и представлено лишь в снятом виде.

Составляющие объяснения-понимания могут быть выявлены путем специально ориентированного на это анализа, особой интерпретации научных текстов. Такой анализ позволяет эксплицировать те элементы знания, которые обеспечивают его коммуникацию и в конечном счете необходимы для того, чтобы развиваемая автором концепция могла быть понята. Читая текст под этим углом зрения, мы прежде всего будем обнаруживать стилевые особенности, характерные для языка автора: он может писать более или менее образно, чаще или реже прибегать к аналогиям, метафорам, сравнениям и т. п. Однако наличие этих моментов существенно для объяснения-понимания, и они, как можно предположить, будут особенно заметны, когда объясняется принципиально новое научное содержание, когда, если воспользоваться терминологией Т. Куна, задается новая парадигма. И напротив, если объяснение строится всецело в пределах принятой научным сообществом парадигмы, эти моменты могут не выражаться в явном виде.

Таково одно из возможных направлений сравнительного анализа структуры объяснения-понимания – сопоставление текстов, задающих парадигму, и текстов, опирающихся на существующие парадигмы.

Другое направление – это сравнение работ, выполненных в рамках одной дисциплины, но разделенных между собой более или менее значительным временным интервалом. Исходя из общих соображений, можно было бы предположить, что в силу углубляющейся специализации научной деятельности в более современных текстах в целом будет менее явно выражено то, что относится к операциональной и образной составляющим.

Еще одно направление – сравнение текстов, написанных в различных национально-культурных традициях. Интересные исследования такого рода проводил Г.Д. Гачев[507].

Проверка всех этих предположений, впрочем, требует анализа обширного конкретно-научного материала. Здесь мы попытаемся дать лишь общее представление о характере этой работы.

Объяснение в эволюционных концепциях: Ч. Дарвин и Л.С. Берг

Для того чтобы охарактеризовать предлагаемый подход, попытаемся сопоставить две биологические концепции – учение Ч. Дарвина о происхождении видов путем естественного отбора и разработанную Л.С. Бергом концепцию номогенеза, т. е. эволюции на основе закономерностей.

Оговорим, что в нашу задачу здесь не входит оценка тех или иных сторон обеих концепций с позиций современной биологии или методологии. Речь будет идти лишь о том, что связано со структурой объяснения-понимания.

Авторы обеих рассматриваемых концепций вполне отчетливо представляли себе, что излагаемая каждым из них существенно новая система взглядов неизбежно будет встречена с большим или меньшим сопротивлением. В этой ситуации их задачей было обоснование того, что предлагаемая концепция является по крайней мере приемлемой с точки зрения действующих идеалов и критериев научности, не противоречит последним. Вместе с тем, как Дарвину, так и Бергу приходится уделять специальное внимание не только подробному изложению и рассмотрению большого количества подтверждающих эмпирических свидетельств, но и преодолению некоторых из сложившихся стереотипов биологического мышления.

Так, Дарвин в своем «Происхождении видов» постоянно противопоставляет предлагаемые им объяснения явлений наследственной изменчивости принятым в то время объяснениям через отдельные творческие акты. «Обширные ряды фактов, – пишет он, – необъяснимых с иной точки зрения, объясняются теорией изменения посредством естественного отбора»[508].

Дарвин признает, что некоторые из предлагаемых им объяснений не вполне убедительны, но всякий раз подчеркивает, что они более приемлемы, чем объяснения через внезапные скачки, или, что по тем временам было фактически синонимом, через творческие акты.

Дарвин предвидел, что со временем его взгляды «на происхождение видов сделаются общепринятыми»[509]. Однако он вполне осознавал, что мышлению его современников будет трудно освоиться с этой теорией. Он писал, например, что «затруднение, возникающее при мысли о происхождении сложно построенного и совершенного глаза путем естественного отбора», является непреодолимым для нашего воображения[510]. Поэтому «необходимо, чтобы наш разум руководил воображением, впрочем, – добавляет Дарвин, – я сам слишком живо испытывал это затруднение, чтобы удивляться тому, что и другие могут колебаться при мысли о применении принципа естественного отбора в таких широких размерах»[511].

Здесь, возможно, точнее было бы говорить не о том, что разум должен взять верх над воображением, а о том, что воображение должно перестроиться для того, чтобы освоиться с новой теорией.

Остро ощущая необходимость перестроить, заставить в полную силу работать воображение читателя, т. е. убедить его, Дарвин в своей книге очень широко использует метафоры и аналогии. В его рассуждениях, следовательно, на операционную и образную составляющие структуры объяснения-понимания ложится значительная нагрузка. Это делает «Происхождение видов» особенно показательным и ярким объектом для проводимого нами анализа.

Примерно то же самое можно сказать и о концепции Берга, направленной против учения Дарвина, ставшего к тому времени господствующей парадигмой биологического мышления. В предисловии к своему «Номогенезу» Берг пишет: «К излагаемым в этой книге выводам я пришел совершенно самостоятельно, в результате своих работ по систематике и географическому распространению рыб»[512].

За этими словами нетрудно увидеть, помимо обычного указания на эмпирико-индуктивное происхождение его концепции, также и намек на ту свежесть восприятия, то есть свободу от предвзятых взглядов, навязываемых некритическим принятием теории Дарвина, которая необходима как для построения, так и для понимания концепции номогенеза. Интересно в этом плане и то место предисловия, где Берг задается вопросом, окажет ли его книга влияние на умы современников. Он надеется, что критика теории естественного отбора будет встречена достаточно спокойно; если же это будет не так, то не потому, что защищаемая в книге «идея неверна, и не потому, что почва для восприятия этой идеи не подготовлена, а исключительно потому, что я не как следует выполнил свою задачу»[513] (Курсив мой – Б.Ю.). Отмечая, что почва для восприятия идеи номогенеза подготовлена, Берг, таким образом, видит свою задачу прежде всего в убедительном изложении этой идеи, в том, чтобы обеспечить ее понимание со стороны читателей.

Если Дарвину приходится тратить много сил в борьбе с объяснениями через творческие акты, то для Берга такой проблемы не существует. В этом, между прочим, можно видеть не только изменение стандартов биологического мышления, но и одно из проявлений того глубокого воздействия, которое учение Дарвина оказало на социокультурный контекст развития биологии и естествознания в целом.

Перейдем теперь к вопросу о том, как выражены в рассматриваемых концепциях составляющие структуры объяснения-понимания. В логической структуре эволюционной теории Дарвина (что соответствует составляющей (1) в нашей схеме) ключевую роль играют понятия естественного отбора, наследственности и изменчивости. «Так как рождается, – пишет он, – гораздо более особей каждого вида, чем сколько их может выжить, и так как, следовательно, постоянно возникает борьба за существование, то из этого вытекает, что всякое существо, которое в сложных и нередко меняющихся условиях его жизни хотя незначительно изменяется в направлении для него выгодном, будет иметь больше шансов выжить и таким образом подвергнется естественному отбору. В силу строгого принципа наследственности отобранная разновидность будет стремиться размножаться в своей новой измененной форме»[514]. В этих словах Дарвина по существу резюмируются связи и соотношения между основными понятиями его теории.

Логическая структура теории номогенеза выражена не столь четко и последовательно. Как пишет Берг, «происхождение одних форм из других подчинено законностям и протекает в определенном направлении, а не находится в зависимости от игры случайностей… Но каким образом совокупность… многих… причин ведет к выявлению тех или иных органических форм, это пока остается для нас тайной. Какая причина заставляет организм изменяться в определенном направлении, это пока для нас скрыто»[515].

Берг склонен подчас искать основную причину направленной наследственной изменчивости в физико-химическом строении организмов. Он отмечает, например, что «жизненная сила в качестве рабочей гипотезы оказывается совершенно бесплодной. Плодотворно работать в естествознании можно только с помощью сил, известных в физике»[516]. В другом месте он пишет, что, «ставя некоторые группы организмов в системе не очень далеко друг от друга, мы выражаем этим то, что химическое строение белков их клеток имеет сходные свойства, а потому законы эволюции этих организмов сходны. Когда линии эволюции будут прослежены для большего числа органических групп, можно будет построить естественную систему животного и растительного мира, естественную не в смысле филогенетического родства, а в смысле “химической” близости их друг к другу. Явится возможность сгруппировать организмы в ряды и системы подобно химическим соединениям или кристаллографическим комбинациям»[517] (курсив мой. – Б.Ю.). И хотя Берг различает внутреннюю, или автономическую, закономерность появления новых признаков и внешнюю, географическую, или хорономическую, закономерность, в целом определяющей для него, видимо, служит автономическая закономерность, обусловленная стереохимическими свойствами белков[518].

Вместе с тем, Берг фиксирует и то, что для объяснения целесообразных действий организма, его приспособлений, одних лишь физико-химических закономерностей недостаточно. И вот, заявив о том, что «выяснить механизм образования приспособлений и есть задача теории эволюции»[519], он через несколько страниц пишет о целесообразности как основном, далее неразложимом и недоступном объяснению свойстве живого: «Без целесообразности вообще немыслимо ничто живое. Выяснить происхождение целесообразностей в живом – значит выяснить сущность жизни. А сущность жизни столь же мало умопостигаема, как и сущность материи, энергии, ощущения, сознания, воли»[520]. Несколько дальше говорится даже о том, что «принимаемый нами постулат изначальной целесообразности живого позволяет излагать учение об эволюции без всякого привлечения каких бы то ни было метафизических предположений»[521].

Берг, таким образом, констатируя специфику живого, считает ее не только необъяснимой, но и непознаваемой. Если Дарвин стремится объяснить целесообразность, то Берг постулирует ее. В этом сказывается различное понимание идеалов научности. Берг здесь находится под несомненным влиянием позитивизма, видевшего задачу науки не в объяснении (почему?), а в описании (как?) явлений и признававшего единственно надежной основой рационального научного познания физику и химию. Биология же с этой точки зрения выступает как суммирование физико-химических знаний и непознаваемого начала целесообразности. Показательна в этом отношении берговская трактовка естественнонаучного закона: «В самом деле, – спрашивает он, – что такое в естествознании закон? Наблюдая природу, мы подмечаем последовательность или связь явлений, состоящую в том, что при повторении одних и тех же обстоятельств наблюдаются те же самые явления. Вероятие, что эта последовательность сохранится и в будущем, мы называем законом»[522]. Как видим, закон здесь интерпретируется в классически индуктивистском, эмпиристском и феноменалистском духе.

Но далее, в различных подходах Дарвина и Берга к целесообразности сказывается различие не только в идеалах научности, но и в самих исходных представлениях о живом. Если Дарвин подчеркивает, что необходима работа воображения, чтобы от акцента на целесообразности, упорядоченности живых организмов и их проявлений перейти к акценту на борьбу за существование, то для Берга, напротив, именно целесообразность есть исходная характеристика живого.

С известным огрублением можно сказать, что дарвиновское представление о живом более популяционно[523], экологично, в то время как берговское – более физиологично, организмично. Для Дарвина отдельный организм – прежде всего нечто, всегда находящееся в окружении себе подобных и имеющее ограниченный доступ к необходимым средствам существования; для Берга же отдельный организм – нечто, характеризующееся в первую очередь своей внутренней организованностью. Не случайно Берг, говоря об изначальной целесообразности живого, постоянно ссылается на физиолога К. Бернара, уделявшего в своих работах так много внимания функциональным взаимоотношениям органов и систем биологического организма.

Это различие исходных представлений станет еще более ощутимым при рассмотрении операциональной и образной составляющих.

Социокультурные детерминанты в объяснении эволюции

Схема действия естественного отбора, т. е. операциональная составляющая, у Дарвина строится на основе анализа практики искусственного отбора. Сам Дарвин ссылается на Г. Спенсера, который в очерке, опубликованном впервые в 1852 г., сопоставляет теории творения и развития органических существ. «Исходя из аналогии с домашними животными и культурными растениями… он заключает, что виды изменялись, и приписывает их изменение изменению условий существования»[524]. Вообще, сопоставление естественного и искусственного отбора имеет принципиальное значение в теории Дарвина. «…В высшей степени важно, – пишет он, – получить ясное представление о способах изменения и взаимоприспособления организмов. В начале моих исследований мне представлялось вероятным, что тщательное изучение домашних животных и возделываемых растений представило бы лучшую возможность разобраться в этом темном вопросе. И я не ошибся; как в этом, так и во всех других запутанных случаях я неизменно находил, что наши сведения об изменении при одомашнении, несмотря на их неполноту, всегда служат лучшим и самым верным ключом. Я могу позволить себе высказать свое убеждение в исключительной ценности подобных исследований, несмотря на то, что натуралисты обычно пренебрегали ими»[525]. Если, следовательно, для традиционного натуралиста искусственность отбора выступала лишь как препятствие для наблюдения явления в чистоте, в природной первозданности, то Дарвин существенно расширяет рамки наблюдательной биологии, обращая внимание на подчиненность искусственно производимых изменений закономерностям естественного протекания процессов. Воспользовавшись искусственным отбором как схемой для понимания естественного отбора, он фактически ввел в изучение эволюции квазиэкспериментальную процедуру. Это было существенно для построения такой концепции, которая в значительно большей мере, чем ее предшественницы и современницы, соответствовала бы нормам научности. Осмыслению практики искусственного отбора посвящена первая глава «Происхождения видов», а четвертая глава – «Естественный отбор или переживание наиболее приспособленных» – начинается с анализа сходств и различий между естественным и искусственным отбором. Интересно рассуждение Дарвина, в котором отмечается, что отбор применялся человеком еще в глубокой древности, однако он «практикуется строго методически едва ли более трех четвертей столетия: в последние годы он, конечно, более обращает на себя внимание, и по этому вопросу появилось немало сочинений; соответственно этому и результаты получились быстрые и замечательные»[526]. Речь здесь, как мы видим, идет о том, что селекционная работа стала осознаваться как особая и специфическая сфера целенаправленной практической деятельности; благодаря такому осознанию, сопровождающемуся выявлением и рационализацией методических характеристик этой деятельности, иными словами, благодаря тому, что она стала объектом рефлексии, и появилась возможность использовать представление о структурах этой деятельности в качестве аналога при объяснении механизмов действия естественного отбора.

Как показывают подготовительные материалы к «Происхождению видов», и в частности «Очерк 1842 г.» и «Очерк 1844 г.», Дарвин долго обдумывал возможности и пути перехода от искусственного отбора к естественному. В его рассуждениях появляется гипотетическое отбирающее существо – нечто промежуточное между человеком, производящим искусственный отбор, и творцом, производящим изменения посредством отдельных творческих актов. Так, в «Очерке 1842 г.» читаем: «Но если каждая часть растения или животного может изменяться… и если существо, бесконечно более прозорливое, чем человек (но не всезнающий творец), в течение тысяч и тысяч лет стало бы отбирать все изменения, которые ведут к определенной цели… например, если бы оно предвидело, что животному из семейства собак в стране, производящей больше зайцев, выгоднее иметь более длинные ноги и более острое зрение, – произошла бы борзая… Кто, видя, как растения изменяются в саду, чего слепой и ограниченный человек достиг в немногие годы, будет отрицать то, чего могло бы достичь всевидящее существо в течение тысячелетий (если бы творцу это было угодно)»[527]. Как видно, это существо квазителеологическое, квазицеленаправленное, то есть Дарвин ищет нечто способное выступать в качестве целеполагающей причины, деятельного агента. Характерно, что это существо обладает разумом, способностью предвидения: Дарвин пока еще не может допустить, что это – слепой отбор.

Определенное беспокойство у Дарвина вызывает и вопрос о временных масштабах видообразования, о том, достаточно ли было у гипотетического существа времени для того, чтобы создать все нынешнее разнообразие столь приспособленных организаций? Поэтому он то очень высоко оценивает возможности проводимого человеком искусственного отбора, то, напротив, подчеркивает непостоянство и слепоту человека: «Видя, что слепой и непостоянный человек мог действительно достигнуть при помощи отбора в течение немногих лет и что без какого-либо систематического плана было им, вероятно, достигнуто за время его примитивного состояния на протяжении последних нескольких тысячелетий, надо обладать большой смелостью, чтобы поставить определенные границы тому, что это гипотетическое существо могло бы произвести в течение целых геологических периодов»[528]. Таковы некоторые шаги пути, приведшего Дарвина к трактовке искусственного отбора как модели, позволяющей понять действие естественного отбора.

Берг в своей полемике с Дарвином резко противопоставляет естественный отбор искусственному: естественный отбор, с его точки зрения, в состоянии лишь уничтожать то, что отклоняется от нормы, тогда как созидать новые полезные или целесообразные формы может только отбор искусственный, в котором действует разумная воля человека[529]. Соответственно, и операциональная составляющая структуры объяснения-понимания выражена у него существенно иначе. Обратимся в этой связи к аналогии организма и машины, которую тщательно разбирает и широко использует Берг. Разумеется, он далеко не первый в длинном ряду тех, кто прибегал к этой аналогии, восходящей по крайней мере к Декарту, но именно это, впрочем, облегчает использование данной аналогии в качестве средства для объяснения и понимания. Машина – это создание человека, и принцип ее действия вполне умопостигаем. Данное обстоятельство, учитывая непрерывно возрастающую в течение ряда столетий роль машин в производственной и социальной практике человека, было ко времени Берга в достаточной степени осознано и отрефлектировано, так что аналогия с машиной была в высшей степени удобна для погружения соответствующей познавательной конструкции в текущий социокультурный контекст.

Берг, впрочем, не ограничивается аналогией, а идет дальше, рассматривая организм как один из видов машин: «Машина есть родовое понятие, организм – видовое. Организм есть машина плюс еще нечто такое, чего нет у машины и что называется жизнью»[530]. И далее, приведя определение машины, принадлежащее механику Рело, он особо выделяет то обстоятельство, что машина – это искусственно созданный механизм, предназначенный для определенной цели – для передачи работы и превращения тепла в работу[531].

Живой организм представлен у Берга в виде специфической по своим термодинамическим свойствам, антиэнтропийной машины. Впрочем, представление о жизни как некоем всеобъемлющем, недифференцированном начале, очевидно, плохо согласуется с машинной аналогией. Поэтому Берг как бы дискретизует, квантует жизнь: «…Выражение “живая материя” неточно: нет живой материи, а есть живые организмы. Живая материя мыслима только как организм. Комочек белков… чтобы сделаться живым… должен предварительно превратиться, как это ни парадоксально звучит на первый взгляд, в машину, т. е. получить соответственную организацию… Живого вещества вообще нет, есть живые организмы»[532]. Таким образом, операциональная составляющая в структуре объяснения-понимания у Берга – это представление об организме как антиэнтропийной машине, позволяющее посмотреть на организм сквозь призму практической деятельности человека.

Обратимся теперь к третьей – образной – составляющей и к тому, как она выражена в концепциях Дарвина и Берга. У Дарвина в этом качестве, на наш взгляд, выступает «борьба за существование, проявляющаяся между всеми органическими существами во всем мире и неизбежно вытекающая из их (способности) размножаться в геометрической прогрессии с высоким коэффициентом. Это – учение Мальтуса, распространенное на оба царства, – животных и растений»[533]. Сам Дарвин указывает, что он применяет выражение «борьба за существование» в широком и метафорическом смысле»[534]. И здесь же он отмечает, что нужна специальная работа воображения для понимания всей значимости борьбы за существование. «Нет ничего легче, – пишет он, – как признать на словах истинность этой всеобщей борьбы за жизнь, и нет ничего труднее, по крайней мере я нахожу это, – как не упускать никогда из виду этого заключения. И тем не менее, пока оно не укоренится в нашем уме, вся экономия природы, со всеми сюда относящимися явлениями распределения, редкости, изобилия, вымирания и изменений, будет представляться нам как бы в тумане или будет совершенно неверно нами понята»[535]. Мы видим, что Дарвин не только апеллирует к способности воображения; он метафорически переносит на природу, на ее экономию (!) такие понятия, как распределение, редкость, изобилие, явно подсказанные контекстом общественной жизни.

С нашей точки зрения, это представление было важно для Дарвина не только в логическом отношении, но и плане его метафоричности, образности, а следовательно, общепринятости и понятности в социокультурном контексте того времени.

Собственно говоря, и у самого Мальтуса его пресловутый закон народонаселения был не более чем метафорой – и геометрическая прогрессия роста народонаселения, и арифметическая прогрессия роста средств существования попросту постулировались им, а не явились результатом сколько-нибудь строгого анализа. Но именно броский характер этой метафоры позволил ей занять столь видное место в общественном сознании того времени. После Мальтуса это представление оказалось четко зафиксированным в культуре, так что в процессе объяснения-понимания к нему можно было апеллировать как к чему-то самоочевидному.

Таким образом, использование заимствований из социокультурного контекста было у Дарвина необходимым для построения теории средством. И конечно, содержание концепции отнюдь не ограничивается этой аналогией и этой метафорой. Кстати, сам Дарвин, как мы видели, четко сознавал, что искусственный отбор выступает в роли аналогии для объяснения и понимания действия естественного отбора и что заимствованное у Мальтуса представление о борьбе за существование он использовал метафорически и никоим образом не сводил к ним всю свою теорию. Эти средства нужны были ему для того, чтобы сделать представимой, умопостигаемой достаточно трудную для неподготовленного воображения (сначала собственного, а затем и воображения читателей) трактовку происхождения резко отличающихся друг от друга видов, как и чрезвычайно тонких и сложных адаптивных структур, путем постепенного накопления незначительных изменений.

Остановимся теперь на том, как выражена образная составляющая в концепции Берга. В этой функции, как и в функции операциональной составляющей, у него, на наш взгляд, выступает образ машины. Теперь, однако, на переднем плане оказывается не «сотворенность» машины человеком и умопостигаемость ее принципа действия, а ее целостность, внутренняя организованность, упорядоченность. В этом смысле показательна даваемая Бергом классификация форм материи в природе. Она включает: 1) агрегаты – беспорядочные случайные скопления материи; 2) системы – агрегаты, приведенные в порядок, такие, как кристалл или солнечная система; 3) машины. «Машина, – пишет Л. С. Берг, – есть такая система тел, в которой отдельные элементы образуют единое целое, т. е. являются органами, служащими для выполнения известной цели. Одним из видов машин является организм»[536].

Именно образ машины позволяет Бергу оформить и выразить (путем сопоставления, а иногда и противопоставления) свое понимание жизни и эволюции в виде единого, целостного представления, которое выступает в качестве исходного по отношению к развиваемой в дальнейшем концепции. В свою очередь, сам этот образ, поскольку он уже получил достаточно широкое распространение в культуре, мог восприниматься как нечто самоочевидное, а следовательно, и как надежная основа для объяснения и понимания.

Раздел VI

Интервью

28. У человека было ядро… но и оно «поплыло»[537]

Интервьюер: Борис Григорьевич, первый вопрос такой: настал ли момент, когда после постмодерна, после некой культурной паузы приходится снова возвращаться к базовым вещам, к исходным проблемам, касающимся онтологии человека и его существа? Или это уже вчерашний день, великие концепции прошли, и мы наступаем на новые грабли? Ведь после Освенцима остается только пепел. Не зря Агамбен в одной из последних работ «Что нам остается после Освенцима?» писал, что остается только свидетельствовать, но даже и свидетели молчат, потому что сказать нечего и некому или им было страшно сказать. Но с другой стороны, ведь это не освобождает нас от некоей онтологической ответственности. Как Бахтин говорил: «У нас нет алиби в бытии». Настал ли момент снова возвращаться к каким-то базовым вещам или мы будем говорить о том, что новые технологии, человек меняется?

Б.Г. Юдин: Я думаю, что, с одной стороны, такой момент настал, а с другой – мы еще не доросли до этого момента. Мы только собираемся с силами. Я бы так определил нынешнюю ситуацию: очень трудно понять, где мы сейчас находимся. И когда вы сказали про Освенцим, про Холокост, ГУЛАГ, я подумал, что сейчас действительно технологии на передний план выступают, а это прошлое как-то в стороне. И как будто люди предпочитают закрывать глаза. Хотя какая-то связь есть между этими нынешними технологическими исканиями по поводу человека и тем, что было тогда, и есть какой-то единый исток. Но он заключается в том, что все очень хотят поэкспериментировать с человеком.

Интервьюер: Причем, как правило, с телом: импланты, таблетки, генная инженерия.

Б.Г. Юдин: Да, да, да.

Интервьюер: Мы же экспериментируем-то с телом, а не с душой.

Б.Г. Юдин: Нет, я бы так не говорил. Тут, во-первых, не всегда разведешь – с телом или с духом, с душой, а во-вторых, экспериментирование идет и с душой, и это начинает очень здорово ощущаться.

Интервьюер: Но если говорить о психике, например, о восприятии, о том, что чуть ли не ребенка можно делать под заказ и т. д. – это, конечно, уже серьезные вещи, но за этим какая модель человека стоит?

Б.Г. Юдин: Это для меня вопрос очень сложный. В последнее время я как-то вокруг этого боюсь рассуждать. Года три-четыре назад я к такому пришел пониманию, что есть «пограничные зоны человеческого существования» – это зона между жизнью и смертью, зона перед рождением, имеется в виду индивидуальное человеческое существо. Дальше, зона между машиной и человеком, зона между животным и человеком. Есть еще работы по синтезированию человека… Есть синтетическая биология, которую можно помыслить как проект. И зона между человеком и трансчеловеком. Мне казалось, вплоть до недавнего времени, что есть какое-то такое ядро в человеке. А вокруг некая зона неопределенности, где не все ясно. Но дальше ясно, что это не человек. А есть вот такое ядро сугубо человеческого. Сейчас я в сомнении некотором пребываю, что вроде бы эта картинка у меня рушится.

Интервьюер: Ядро «плывет».

Б.Г. Юдин: Да, ядро «поплыло». И вот здесь как раз чувствуется влияние этих технологий. Смотрите, какая штука: трансгуманизм я трактовал как одну из попыток поиска, работы с этими зонами. Каждая из них – это не только зона каких-то манипуляций с человеческим существом, но и точка наблюдения, точка зрения, с которой можно попытаться понимать человека. Каждая из них меняет наше понимание человека. Вроде бы так все и складывалось, а в самое последнее время приходит в голову мысль, что вообще-то нет этого ядра и все является этими зонами. И трансгуманизм я стал по-новому понимать, раньше я относился к нему критически, сейчас вижу то достоинство (я считаю это достоинством), что в нем по крайней мере есть представление об этом ядре, есть какой-то все же человек, который не очень состоятельный, но какой есть – такой есть. И можно его совершенствовать, улучшать. Это что-то такое исходное, что можно совершенствовать, улучшать. А сейчас, повторюсь, у меня уже происходит затуманивание.

Интервьюер: Хорошо, но если ядро «поплыло», а что имелось в виду под ядром? Что он там разумный, что он с душой, что он меняющийся? А что под ядром классики все понимали в проекте Просвещения, потом Мишель Фуко прокричал о смерти, потом пошел к древним грекам?…

Б.Г. Юдин: Нет, мне интересна сама вот эта конструкция, предположение, что есть ядро.

Интервьюер: То есть сама конструкция? Есть некоторое ядро и вокруг него некие полигоны?

Б.Г. Юдин: Да. Ядро действительно по-разному определялось у разных мыслителей. Но сейчас у меня все же сильные сомнения…

Интервьюер: Что оно «плыло» или было ли оно?

Б.Г. Юдин: Это вопрос, который…

Интервьюер: Потому что мы привыкли, естественно, допускать, что оно, по идее, должно быть. У нас есть онтологическая идентичность какая-то.

Б.Г. Юдин: Оно было в том смысле, что люди считали, что оно есть. Но было ли на самом деле – это вопрос такой уже… чересчур философский. А сейчас… У меня было представление, опять же, до недавнего времени, что трансгуманизм разрушает существо человека, для него неприемлемо старое представление.

Интервьюер: Но исходно же он был гуманистичен и провозглашал усовершенствование природы человека.

Б.Г. Юдин: Это для меня вопрос открытый – насколько он гуманистичен?

Интервьюер: То есть, как это говорилось у Хаксли-старшего, это не про то?

Б.Г. Юдин: Нет, это одна из трактовок. Но вот насчет гуманистичности трансгуманизма… Знаете, мне приходилось даже доклады какие-то такие слушать и читать тексты по этому поводу. Рассуждения на тему: вот интеллект возьмем и будем его усиливать.

Интервьюер: Мы его даже сканируем.

Б.Г. Юдин: Да, трансчеловек вот будет… И получается, что человек сам по себе, немножечко…

Интервьюер: Становится пассивным материалом?

Б.Г. Юдин: Что он нужен только как носитель интеллекта с другими какими-то характеристиками, про совершенствование которых говорят трансгуманисты. И человек-то у них пропадает в том смысле, что он им интересен только как объект.

Интервьюер: Некий материал для экспериментов, такой биоид, носитель интеллекта.

Б.Г. Юдин: Да, да, да. А есть какие-то призывы, лозунги, что мы сделаем вот это вот существо, усилим его физические возможности, будем совершенствовать и долголетия еще достигнем.

Интервьюер: Но тогда логика такая: давайте заменим этого бренного носителя, смертного, больного. Не обязательно носителю быть двуногим и бескрылым.

Б.Г. Юдин: Да, да, да.

Интервьюер: Носителем может быть совершенное техническое устройство с прекрасным интеллектом, ведь так получается?

Б.Г. Юдин: Я совсем недавно читал одну книгу про робота Люси. Робот Люси – это такое существо, действительно робот, который в себе несет черты, с одной стороны, человека, но которому надо еще расти и развиваться, такого ребеночка, с другой – это машина. Никакой такой телесной оболочки у нее нет, там датчики всякие…

Интервьюер: Ну, киборг.

Б.Г. Юдин: Да, да, да. И еще такой вот орангутанг – животное, которое тоже на пути к человеку. И исследования с этой Люси проводили, некое естественнонаучное наблюдение за тем, как происходит эволюция. Причем в трех самых разных направлениях.

Интервьюер: Это же кибернетическая модель, за которой наблюдают. Они сделали машинку, запустили…

Б.Г. Юдин: Она изначально кибернетическая, но дальше мыслится как модель растущего человека и как модель животного, которое предшественник, вроде бы, человека. И здесь тоже у меня возникает опасение, что человек как таковой становится не очень-то и нужен.

Интервьюер: То есть тренд ухода все-таки наблюдается?

Б.Г. Юдин: Да. И еще я вот что хочу сказать, это для меня важно: начинается все в сфере биомедицины, где такое экспериментирование с человеком изначально заложено. Но в этой сфере по крайней мере есть то, что я раньше называл ядром (несколько минут назад), есть какое-то там представление о норме – каким должен быть человеческий организм, человеческая психика. И то, что делается в биомедицине, для чего применяются технологии, это если эта норма нарушена, то к ней надо человека вернуть. Это очень важно, как точка отсчета. А дальше начинается самый поворот, когда человек становится объектом экспериментирования. Это поворот такой, который где-то американец Грэм описал, историк советской науки, где-то я впервые у него это вычитал, что в начале XX века естественные науки начали изучать человека. И изучать в таком ключе экспериментирования. Это, может быть, были какие-то первые стадии, а дальше эта волна нарастала, и когда появляется Скиннер, то человека уже надо в какие-то рамки пытаться ввести. И Скиннер – это как один из примеров, конечно. И это такой какой-то коренной поворот, который мы только сейчас, может быть, начинаем осмысливать.

Интервьюер: Но у Скиннера необихевиористская модель человека. А по поводу Выготского так не скажешь.

Б.Г. Юдин: Нет, в данном случае это детали, это частность. А сам вот этот все-таки заход, что человек становится объектом…

Интервьюер: Полигоном для большого эксперимента…

Б.Г. Юдин: Да, естественнонаучного преобразования.

Интервьюер: Но при этом берется реальность такая, биомедицинская. А такие реальности, как социальная, культурная, с душой как?

Б.Г. Юдин: С этого начинается – с биомедицины. А дальше дебаты идут по поводу границы терапии и совершенствования человека. Терапия означает возврат к норме, а совершенствование – выход за пределы.

Интервьюер: За пределы нормы.

Б.Г. Юдин: Да. За пределы нормы, некоего ориентира. А там уже ориентира и нет твердого.

Интервьюер: Значит, получается, ядро связано с иным понятием нормы или запредельности нормы – в этом смысле?

Б.Г. Юдин: Еще только предстоит начать искать, где эти нормы.

Интервьюер: Вернемся к границе – вас интересует пограничность в разных формах, разрезах. Но есть так называемая онтологическая граница. Например, когда Хоружий обсуждает проблему границы «я и иное», он имеет в виду Бога. Там же у них граница такая, онтологического типа, а не физически-телесного или психического. Это как-то обсуждается в современных экспериментах? Я имею в виду проблему иного, которое человеку уже и не подвластно. Или это в принципе не обсуждается? Ну, например, Эйнштейн тоже был верующим, хоть он и физик, но верующий. Вот ученый, ставящий эксперимент над человеком, он рамку иного держит или нет?

Б.Г. Юдин: То, что сейчас происходит, – в другой плоскости.

Интервьюер: Или проблема безграничности это все снимает?

Б.Г. Юдин: Вот эта граница – то ли она снята, то ли эти ученые не знают о ее существовании.

Интервьюер: Они все же в определенной реальности работают. А реальность иного, онтологически Иного? Я опять возвращаюсь к базовым концептам, там же все-таки они пытаются как будто онтологию делать.

Б.Г. Юдин: Этого нет. Может быть, это тоже надо как-то осознавать и осмысливать. Пока ставится задача выйти за границы, за пределы, усовершенствовать.

Интервьюер: Тогда запредельность требует иного, запредельной онтологии иной?

Б.Г. Юдин: Да. Но это, скорее, пока заказ, а не реальные работы. Я не видел таких работ серьезных.

Интервьюер: Я тоже серьезных пока не видел – не нашел.

Б.Г. Юдин: Поэтому сейчас какое-то такое состояние поиска идет, не осознанного даже, не отрефлексированного.

Интервьюер: Но можно ли тогда говорить, очень примерно, что мы попадаем в ситуацию неклассической антропологии, неклассической философии человека в любом случае? То есть возможны допущения, что так, как раньше думали и мыслили о человеке, – это уже предмет истории?

Б.Г. Юдин: Я думаю, что будет через какое-то время ясно, какую из версий классичности вот эта линия трансгуманизма продолжает. Пока это какая-то такая стадия неклассичности, которая сама себя осознает и потом когда-то сможет поместить в этот вот контекст. Это такая обычная ситуация, когда какие-то новые идеи появляются, они разрывают связь с прошлым, потом возникает задача встроиться, показать, что мы продолжили то, а мы продолжили это.

Интервьюер: То есть новая классика еще грядет?

Б.Г. Юдин: Она, может быть, даже будет новая-старая.

Интервьюер: Хорошо. Если обозреть ключевые имена, которые пытались философскую антропологию запускать. Ну, вот Фуко объявил о смерти человека, потом пошел к древним грекам. Хоружий говорит о неклассической антропологии, пошел опять к древности в исихазм. Что ни имя, то обязательно попытка все равно обратиться к корням, для того чтобы сделать новое. Но в этом смысле эти новые эксперименты, с одной стороны, новые с использованием передовых технологий, но, с другой стороны, им как-то укореняться надо, им надо как-то к традиции присоединяться? Вот здесь какая ориентация? Потому что лично меня не совсем устраивает обращение к исихазму или древним грекам. И то, и другое – ушедший горизонт. И брать это как образец для подражания и повторять все – это невозможно, в монастырь все не запишутся.

Б.Г. Юдин: Я не знаю, эти творцы технологий, они, по-моему, пока что этими вопросами не особенно задаются.

Интервьюер: Просто некому?

Б.Г. Юдин: Да. И сейчас такая интересная штука формируется – некая, как многие называют (и я в том числе), технонаука. Это не просто там какой-то гибрид техники и науки, хотя, безусловно, и это есть, а еще помещено в социальный мир, в том числе и такой коммерческий, что ли. Есть такая социология ожиданий, допустим, что вот эти вот проекты транс- или постчеловека, они что-то такое обещают. И ожидания становятся мотором. Обещания не просто какие-то такие, маниловские упования.

Интервьюер: То есть сильного типа, мотив для действия.

Б.Г. Юдин: Да. То, за что потом готовы платить. И другое дело, что получится из этого. Допустим, какой-то цикл уже пройден, и уже следующее ожидание, есть при этом технологические достижения, которые вполне оказываются полезными, востребованными рынком и т. д., но в целом это какая-то такая машина… И этой машине не до того, чтобы озаботиться корнями.

Интервьюер: Да, но она будет мультипликатором тогда. Эта техномашина становится еще машиной социальной инженерии, она запускает новые социальные процессы.

Б.Г. Юдин: Безусловно. Да.

Интервьюер: Вот про это речь. Просто другое дело, что в проектном плане это как бы не совсем выстроено или как бы не до этого. Это же невозможно увидеть. Насколько реален здесь тогда в этом смысле антропологический форсайт? То есть если есть технологические форсайты, будущее люди прогнозируют, вот там будет это. Хотя Интернет никто не спрогнозировал – не успели, никто не думал, что он будет. Но техномашина заставляет просто делать необходимую работу, посвященную этому форсайту. Что, если она радикально меняет ситуацию? Насколько реально думать про то, что меняется и социальная ситуация, и сам человек? Знаете ли вы какие-либо работы касательно таких вот социальных инженерий и форсайтов? Есть ли уже попытки это сделать? Я вот лично не нашел.

Б.Г. Юдин: Попыткой можно считать проект «Россия 2045».

Интервьюер: Это да. Такие форсайты есть, но они же такие, чисто прогнозные и очень спекулятивные.

Б.Г. Юдин: Нет, они не считаются чисто прогнозными. Их авторы рассказывают, сколько уже много лабораторий участвует в этом…

Интервьюер: То есть этот проект можно называть?

Б.Г. Юдин: Да. Наверняка в том, что они рассказывают, есть какие-то перегибы, преувеличения, но, тем не менее, это построено именно так. Я даже выяснял у людей, которые к этому подключены: действительно, много самых разных лабораторий, не только в России – и в Японии есть, и в Штатах. По крайней мере авторы проектов получают какое-то финансирование, разрешение, указывают, что лаборатория вовлечена в этот проект. Там занимаются вполне какими-то технологическими вещами, типа моделирования, технологий…

Интервьюер: Протезы, импланты и прочие дела?

Б.Г. Юдин: Да. Чтобы робот был с такой рукой, как у человека, шарниры все эти были. И я думаю, что и лабораториям, которые этим занимаются, тоже интересно под этой крышей, под этим зонтиком, они способствуют созданию человека и его безграничных возможностей.

Интервьюер: Все равно у них человек сводится к индивиду.

Б.Г. Юдин: Безусловно. Есть там, конечно, анализы, которые социальную сторону пытаются учесть, но все сводится к тому, что есть угроза использовать технологии в неблаговидных целях. Есть первые попытки с помощью передовых технологий моделировать новые типы социальности, но это пока лишь робкие попытки.

Интервьюер: То есть через проблему социальных сетей, новых информационных технологий мы выходим все-таки за рамки индивидности, и какие-то новые типы намечаются – это новые типы, собственно, и социальной идентичности. Я к чему? К тому, что тут концепт субъектности и субъекта, который в классике доминировал и который потом все дружно стали критиковать, он же не сводим к индивидности и социальности. Потому что субъектное качество человека – это то, что относится к его активности, целеполаганию, осознанности и, в конце концов, ответственности, если он субъект действия. Вот эту реальность субъектности, ее же не вставишь ни в индивидность, ни в технику, ни в тело, ни в биоидность, никуда. Это некое деятельностное образование, которое как-то формируется. Например, поставим мы третий глаз этому биоиду, скажем: теперь ты видишь с помощью кибернетического устройства. Но научим ли мы его видеть так, как ребенка учим. Вот мало поставить искусственный глаз.

Б.Г. Юдин: Приведем пример: человек (можно считать, что он человек) – художник и при этом дальтоник. И он с чьей-то помощью сконструировал такой аппарат, который позволяет ему различать цвета. Сам себя этот человек называет киборгом. И создает ассоциацию или лигу киборгов. Вот этот прибор, который он поставил себе, позволяет цвета различать, но не просто как цвета, а как разные типы музыки. И он себя называет киборгом.

Интервьюер: Потому что он и устройство его – в одном.

Б.Г. Юдин: Да. И дальше такая линия, чтобы эти роботы-киборги не просто какие-то решали задачи, а проявляли какие-то эмоции. И уже в этом направлении идет работа. Это к субъектности имеет отношение в том смысле, если понимать субъект не как такой вот классический, чистый, ничем не замутненный. Ну, это не только у Маркса было…

Интервьюер: Все эти классики: у Фихте и т. д.

Б.Г. Юдин: Какие-то работы в этом направлении тоже есть.

Интервьюер: То есть как некое управляющее действие: он формирует устройство и совершает какие-то инструментальные действия, тем самым он некий субъект по самоорганизации.

Б.Г. Юдин: Есть знаменитый тест Тьюринга, речь идет о создании киборгов – таких устройств, которые даже и в эмоциональном смысле, если его не видишь, то…

Интервьюер: Ну, здесь граница-то как раз «плывет». Человек перестает понимать, с кем общается – то ли с машиной, то ли с человеком. И вроде бы в Питере что-то типа этой машины уже показали, сделали такую машинку. Но распознают ли эти машины смыслы, к примеру? То есть это вопрос будущего или есть принципиальная граница?

Б.Г. Юдин: Неизвестно. Если вернуться к роботу Люси, то, вроде, те, кто им занимается, кто его описывает, считают, что они на этом пути.

Интервьюер: Кого бы вы все-таки назвали, кто пытается отрефлексировать подобные эксперименты, технологии, киборгизации, какие-то концепты? Ну, не Рэя Курцвейла, хотя он как бы известный. Я имею в виду все-таки попытку какую-то философскую рефлексию по этому поводу построить, какую-то новую антропологию разработать. Или пока мы в стадии разработок?

Б.Г. Юдин: То, что я встречаю, больше похоже на дискуссии между трансгуманистами и биоконсерваторами. Биоконсерваторы, типа Фукуямы…

Интервьюер: Фукуяма продолжает искать природу человека?

Б.Г. Юдин: Да. Он считает это самой серьезной угрозой, которая стоит перед человечеством.

Интервьюер: А из трансгуманистов?

Б.Г. Юдин: Курцвейл, Бостром. Был еще некто Численко, но он давно уже умер. Выходец из России, в Штатах последние годы жил, считается одним из основоположников трансгуманизма, но уже не хакслиевского, а современного. Есть интересные авторы Бруно Латур, допустим, Донна Харауэй, очень интересные работы тоже. То, что я про Люси говорил, это в значительной мере ее исследования. И она пишет, что это после Второй мировой войны началось, когда этология начала развиваться. Это естественное наблюдение. Это наука не экспериментирующая, которая врезается, а наблюдающая. Вот то, что, допустим, Кропоткин или Вернадский видели как идеал науки. Наука не столько воздействия, сколько наблюдения – чтобы не помешать.

Интервьюер: Но какими глазами смотреть?

Б.Г. Юдин: Донна Харауэй говорит, что, когда начала развиваться этология – это было наблюдение за животными, тоже без вмешательства. И какие-то есть параллели и в антропологии.

Интервьюер: Да, как этнографы выезжали в полевое исследование, садились и наблюдали за диким племенем, как оно ведет себя.

Б.Г. Юдин: И она считает, что это совершенно новая волна пошла, где начинают переплетаться естественное наблюдение (естественной историей в классике это называлось), с одной стороны. А с другой – экспериментальное исследование, экспериментальная наука.

Интервьюер: Отечественные философы что-нибудь про это говорят или остаются в старых парадигмах? Собственно, философы, которые призваны онтологемы какие-то строить?

Б.Г. Юдин: Я не знаю. У меня такое ощущение, что пока к этому еще надо подойти. Мне ближе и знакомы те, кто работает в области философии науки и близких областях. Но для них это новый вызов.

Интервьюер: Вызов, конечно. Там иной тип науки, соответственно…

Б.Г. Юдин: Который только начинает осмысливаться.

Интервьюер: Ваш брат (Эрик Григорьевич Юдин) здесь был бы, наверное, на переднем крае, и Вы сами этим занимаетесь. Таких-то как раз гибридных работ у нас очень мало, где бы философ всю эту технонауку брал бы как повод и предмет для выстраивания действительно хороших, уже адекватных неклассических концептов человека. А здесь как раз у нас то ли языка не хватает…

Б.Г. Юдин: И языка тоже не хватает. И феномен особый…

Интервьюер: И феномен, да, такой…

Б.Г. Юдин: Который мы не знаем как обозвать и поэтому не можем этим оперировать. Оперировать мыслями. Не обязательно вмешиваться, мыслями.

Интервьюер: Ну и совсем последний вопрос: при этом гарантий-то нет, что не наступит новый Освенцим?

Б.Г. Юдин: Нет, нет, конечно… Меня это смущает.

Интервьюер: Уж там-то была граница, и все равно грохнулось все. А тут и граница поплыла, и норма, и все поплыло.

Б.Г. Юдин: Да, да, да…

Интервьюер: Тем более неизвестно, что и откуда прилетит.

Б.Г. Юдин: Да, и это тоже. Была такая в журнале «Знамя» статья. Тогда я написал, был в этом уверен, что то, что нацисты делали, эти эксперименты, – все это некая точка отсчета, которая останется у человечества. Сейчас я не уверен в этом. Не уверен, потому что сейчас прославляют Сталина, мне когда-то – лет 20–30 назад – казалось это немыслимым…

Интервьюер: Что вот так будет? А вот да, пришло.

Б.Г. Юдин: Миллионами ведь губил людей…

Интервьюер: Но все равно непонятна простая вещь: даже если ситуация безграничности возникает, все равно нужна какая-то онтологическая граница, та же биоэтика это не обсуждает? Как может быть этика без нормативного дискурса?

Б.Г. Юдин: Нет, понимаете, биоэтика…

Интервьюер: Она все равно границу фиксирует.

Б.Г. Юдин: Да. Смотрите, это интересная штука, которую я на себе чувствую: в Совете Европы в Комитете по биоэтике я представляю Россию. И в конце 1990-х годов стал туда ездить, участвовать в этих дискуссиях. Тогда был один из замыслов создать такой документ, юридически обязывающий, который регулировал бы генетическое тестирование на человеке. Стали обсуждать, для каких целей: в целях здоровья – это понятно; в целях страхования; в целях найма на работу. И я тогда предложил, что какие-то, допустим, новые евгенические опыты, которые будут проделываться, разумеется, в целях улучшения человека, надо запрещать. Мне сказали: «Нет, это нас не касается». В этот комитет, когда я появился там, входило несколько философов, а потом из философов остался я один, а все остальные – медики, биологи и юристы.

И вдруг в прошлом году заказывают одной голландской команде доклад подготовить, посвященный проблемам улучшения и усовершенствования человека. То есть произошел отрыв от этой технологической экспериментальной медицины. В прошлом году – это голландский доклад, в этом году – уже норвежский доклад. И меня на самом деле смущает, что и в том, и в другом докладе все больше видят преимуществ в этих технологиях. Они говорят, конечно, про риски, но, мне кажется, что они все же, может быть, чересчур увлечены технологиями. Может быть, я уже старый и как бы все это «не секу». Но я говорю это к тому, что меняется там повестка дня. Далее будет конференция в будущем году, чтобы тоже начать разработку нормативных документов, которые будут определять границу.

Интервьюер: А она все сдвигается и сдвигается. Ну что ж, спасибо большое! Было интересно.

29. Может ли этика ограничить науку[538]

Любовь Борусяк: Сегодня мы пришли в гости к Борису Григорьевичу Юдину, философу, социологу, члену-корреспонденту РАН, директору Центра биоэтики Института фундаментальных и прикладных исследований Московского гуманитарного университета и главному редактору журнала «Человек».

Борис Григорьевич, прежде чем мы начнем разговор о биоэтике, мне хочется начать со следующего. На Болотной площади в Москве есть замечательный комплекс Михаила Шемякина под названием «Дети – жертвы пороков взрослых». Все пороки подписаны двумя названиями: на английском языке и на русском. Один из них по-русски называется «лжеученость», но это неправильный перевод с английского. По-английски он называется «безответственная наука».

Почему-то терминологического аналога этому понятию на русском языке не существует. А вот в англоязычной версии под этим пороком понимается примерно то, чем вы занимаетесь. Имеется в виду не лжеученость, а действительно наука, только ведущая к непредсказуемым или негативным последствиям. Почему у нас нет такого понятия? У нас слабо понимается опасность такого развития науки, ее опасность для человечества? Или тут какие-то другие причины?

Борис Юдин: Главная причина именно в этом. Эта проблема у нас не очень осознается, она не проработана и не осознана общественным мнением. Года два назад меня пригласили на конференцию в Португалии. Тема конференции на русский переводится примерно как «честность в науке». С этим сейчас в мировой науке большие проблемы. Как добиваться и контролировать, чтобы исследования проводились честно? Как избежать таких бед, как фальсификация и плагиат? Эта тематика представляется мне очень важной и актуальной. В США и в Великобритании есть даже специальные структуры, которые этим занимаются. У нас я пытался привлечь к этому внимание академического начальства и не встретил никакого отклика. Это один из показателей того, что этот круг проблем не проработан. Сюда относятся и проблемы, связанные с проведением исследований, когда в качестве испытуемого выступает человек. Это уже сфера биоэтики. Одно из наиболее быстро развивающихся направлений биоэтики – это этическое сопровождение такого рода исследований. Сейчас в мире уже стало нормой, что исследовательская заявка должна пройти этическую экспертизу. Это и исследования человека в качестве испытуемого, и исследования на животных. У нас это тоже постепенно входит в жизнь. Но часто по форме, а не по содержанию.

Л.Б.: Что значит «этическая экспертиза»? Это безопасность для человека или что-то еще?

Б.Ю.: Чтобы люди не подвергались излишнему риску, чтобы этот риск был оправдан значимостью предполагаемых результатов. И чтобы человек, который привлекается к участию в исследовании, был информирован о рисках. Там есть достаточно длинный список вещей, которые ему обязательно должны быть сообщены. Он должен принимать решение, участвовать в эксперименте или нет, исходя из этой информации, оценивая риск для себя.

Исследователь должен предоставить заявку, протоколы и т. д. в этический комитет, который ее рассматривает и оценивает с точки зрения того, насколько велик тот риск, которому будет подвергаться испытуемый, и насколько он оправдан на фоне предполагаемых результатов. И тут получается одна штука, вокруг которой идет много споров. Должен ли этический комитет интересоваться научной стороной исследования? Есть разные позиции. Одни говорят, что не надо ему туда лезть. Другие говорят, что, если план эксперимента несостоятелен, испытуемые будут подвергаться риску напрасно.

Л.Б.: Но если в комиссии сидят люди, которые не разбираются в этой проблематике, они ведь верят на слово тому, что ученые пишут в своей заявке, а они, конечно, постараются занизить риски.

Б.Ю.: В принципе, да. Поэтому предполагается, что в этом комитете должно быть сочетание тех, кто понимает проблематику и тех, кто в этом не разбирается – «простаков». Они могут судить о заявке с точки зрения обывателя. Иногда я вспоминаю фильм «Девять дней одного года». Помните, когда там на партийном собрании прорабатывают исследователя и он должен оправдываться перед людьми, которые ничего в науке не понимают. Получается, что это становится актуальным в современных биомедицинских исследованиях.

Л.Б.: Мне кажется, что тогда, а это было в начале 1960-х годов, эти проблемы воспринимались так: наука идет вперед, наука несет прогресс. А люди отделены от развития науки, они в ней не разбираются и ничего не могут сказать дельного. Поэтому эта сцена фильма была сатирической. Сейчас, мне кажется, ситуация другая. Человек, «простак», из объекта превращается в субъекта.

Б.Ю.: Безусловно. Я считаю, что наука XXI века очень отличается от науки XX века. То, что вы сказали, – это один из важных параметров. Это называется технонаукой. Последние 100–150 лет наука была связана с техническим прогрессом. Сейчас найдены новые формы, и эта связь становится очень плотной за счет того, что человек становится объектом интересов. Ведь технонаука создает новые технологии, а они ориентированы на индивидуального человека. Индивидуальный человек – это и массовый потребитель. Поэтому такая технология должна окупаться, приносить прибыль. Все устроено так, что потребности человека удовлетворяются, с помощью каких-то средств человек узнает о новых технологиях. И получается такой контур, в котором участвует и бизнес, финансирующий эту технонауку. Она создает технологии, которые воздействуют на человека, их оплачивающего. Бизнес приносит прибыль, которая все чаще инвестируется в создание новых технологий. Это очень интересно и важно с той точки зрения, что новые технологии создают новые степени свободы для человека. Это один из векторов нынешнего развития. Какие-то ограничения, которые были присущи человеку, все больше снимаются.

Л.Б.: Сейчас продукт изначально создается не просто так, а под некую целевую группу, под потребителя. Поэтому обязательно необходима реклама. Но цель рекламы не в том, чтобы ознакомить человека с новым продуктом, а в том, чтобы создать у него потребность в нем. Идет скрытая или открытая манипуляция массовым сознанием. Разве это повышает свободу человека?

Б.Ю.: Конечно, нет. Я как раз хотел к этому перейти. Существуют механизмы, которые хотят отчуждать эти степени свободы. Но тут человеку необходимо искать информацию и принимать решения. Новые степени свободы – это и новые источники риска для человеческого существования. И потому этическая экспертиза получает все более широкое распространение. Это касается не только медицины и биологии. В своих исследованиях психологам, социологам, антропологам тоже все чаще приходится проходить эту экспертизу.

Приведу пример. Недавно с моей супругой произошла такая история. Она занимается детской психологией. И участвует в проекте, в рамках которого проводилось исследование воспитателей дошкольных учебных учреждений. Ей надо было провести анкетный опрос среди российских и американских воспитательниц. Для этого ей в США понадобилось получить одобрение, заполнить несколько разных форм.

Л.Б.: Вы говорили, что этическая экспертиза необходима, чтобы минимизировать риски. Какие же риски в этом случае?

Б.Ю.: В том, что воспитателям могут задаваться интимные вопросы, которые будут вызывать у них психологический дискомфорт.

Л.Б.: При таком раскладе знаменитый Альфред Кинси просто не провел бы своих исследований, и мы бы так ничего и не узнали о сексуальном поведении людей. У него ведь все вопросы были «интимными», сензитивными.

Б.Ю.: В этом я вижу большую проблему. Ведь таких примеров можно привести много. Но мы должны исходить из того, что человек – это существо, у которого есть свои ценности. Это гуманитарная сфера. И если мы этого человека от этой сферы хотим отключать в ходе исследований, кого мы тогда исследуем? Я только сейчас начинаю этим основательно заниматься. Вы говорили про Кинси. Какие-то знания, которые были им получены, могли быть получены и иными путями и методами. Можно найти способы, позволяющие получать знания, не давя на испытуемого. Это ограничение, но если его попробовать осмыслить, можно попытаться найти не обманные, а эффективные пути получения необходимых знаний с учетом этических ограничений. И не факт, что это будут ограниченные знания.

Л.Б.: Возможно. Борис Григорьевич, то, чем сейчас занимаются биотехнологии, как мне кажется, вообще изменило представление о человеке. Это ведь постоянное решение экзистенциальных вопросов: они касаются рождения человека и его смерти, вообще, человека как такового. С другой стороны, та область, которой вы занимаетесь, изменила представление о науке, о прогрессе. Философские идеи Просвещения о том, что прогресс всегда идет вперед и его невозможно остановить, поставлены под вопрос. Этическая комиссия во многих случаях пытается анализировать то, нужен ли в данной области, в данном направлении прогресс науки, не приведет ли он к плачевным, очень опасным результатам. В общем, свободу исследований ограничили.

Б.Ю.: Я бы поменял последовательность. Сначала произошли такие события, связанные с прогрессом науки и техники, которые заставили человечество задуматься.

Л.Б.: Например, атомная бомба?

Б.Ю.: Да. А вот другой пример. В Нюрнберге один из процессов шел над врачами, биологами и медиками, которые проводили эксперименты над людьми. Именно здесь истоки этической экспертизы.

Л.Б.: Таких примеров много. Например, у Ю. Домбровского описана очаровательная девушка-врач, которая ставила эксперименты над заключенными – она предлагала вместо трупной крови переливать (скорее, выливать) кровь живых людей – заключенных тем, кто в ней нуждается. Понятно, что это этически недопустимо.

Б.Ю.: Все эти этические институты возникают как реакция общества, начинающего осознавать, что прогресс науки и техники не всегда, не обязательно и не автоматически ведет к благу. Этическая экспертиза – это институт, с помощью которого общество пытается осуществлять такую рефлексию. Как правило, речь идет не о том, чтобы что-то запрещать, а о том, что общество должно держать руку на пульсе. Опять возвращаемся к эпизоду из «Девяти дней одного года». Необходимо, чтобы общество в этом смысле становилось более просвещенным. Мой коллега, философ Павел Дмитриевич Тищенко, говорит, что какие-то вещи люди в России часто делают, не приходя в сознание. Он это иллюстрирует на примере развития здравоохранения в России.

Л.Б.: Что он имел в виду?

Б.Ю.: Есть проблема недофинансирования, есть черный и серый рынок в здравоохранении. Люди не хотят, боятся признать некоторые вещи. Ведь откуда берется бесплатное здравоохранение? Из их карманов. Если вы хотите, чтобы оно было бесплатным, оно, естественно, будет низкокачественным.

Л.Б.: Или надо резко повышать налоги, чтобы денег стало больше.

Б.Ю: Да. Обществу надо прийти в сознание, представить себе эту сферу. США далеко всех опережают – у них 14 % ВВП идет на здравоохранение. Обама далеко не первый президент, который хочет это как-то затормозить. Но пока не получалось. Там люди понимают, что это дорого. А у нас пока не сложилось этого понимания. Многие, обращаясь к врачу, понимают, что надо доплатить, но это не институализируется.

Л.Б.: В какой-то степени институализируется, очень стихийно. Возникают некие нормы: когда, за что, сколько платить.

Б.Ю.: Я имею в виду, что и власть, и общество должны вступить в диалог по этому поводу. Нельзя, чтобы было бесплатно и чтобы можно было вылечиться. Научно-технический прогресс сейчас все больше направлен на человека. И все время создаются ситуации, когда человек должен выбирать сам. Есть такое понятие – не-директивное консультирование. Имеется в виду консультирование по поводу генетических тестов, которых становится все больше и больше. Это понятие предполагает, что, прежде чем подвергаться тесту, человек должен получить информацию, что этот тест может показать. Не с точки зрения биологии, а с точки зрения биографии. Как это будет сказываться на судьбе, например, ребенка.

Л.Б.: И на их судьбе. Ведь им придется делать выбор: что делать, если тест даст негативные результаты.

Б.Ю.: Да. Это консультирование должно привести к тому, чтобы люди сами принимали решение, сами делали выбор и брали на себя ответственность. И люди должны сами выбирать, проходить ли этот тест.

Л.Б.: У нас в советское время, да и сейчас нередко тоже решение таких вещей пытались взять на себя медики как профессионалы и представители государства. Если у ребенка что-то не так, они очень директивно говорили: «Оставьте его в соответствующем учреждении. Вам его не потянуть». То есть брали ответственность на себя, снимая ее с родителей. Сейчас мы переживаем переходный период. Все-таки в большей степени к людям адресуются, чем раньше.

Б.Ю.: Да, это быстро усваивается.

Л.Б.: Если есть решения этической комиссии, которая может дать добро или установить вето на проведении исследований, как вы считаете, какие-то особо опасные направления науки действительно могут затормозиться? Или все-таки прогресс остановить нельзя? Удастся ли не выпустить джинна из бутылки, ведь в современной биологии таких джиннов очень много.

Б.Ю.: «Прогресс нельзя остановить» – это расхожее выражение. Но если внимательно посмотреть, то видно, что механизмы контроля существуют. Те, кто занимаются наукой, они тоже так или иначе принимают в это расчет. Приведу пример. В первой половине 1970-х гг. только начинались исследования с рекомбинантными молекулами ДНК. Была знаменитая Асиломарская конференция в Калифорнии, где было предложено ввести мораторий на эти исследования, хотя они тогда представлялись колоссально перспективными. Проводить их казалось очень соблазнительным, но был предложен мораторий, поскольку высказывались серьезные опасения.

Что такое рекомбинантная молекула? Это означает создание гибридных молекул, которые неизвестно как себя поведут. Думали, что будут создаваться новые формы жизни, новые формы болезней. И все это расползется по Земле. Сами исследователи решили остановиться и подумать. В Асиломаре было решено, что есть риски и надо провести исследования, чтобы научное сообщество более отчетливо представляло себе эти риски. В результате был объявлен мораторий, который некоторое время выдерживался. Потом были продуманы меры защиты, чтобы эти молекулы не могли выйти из лаборатории и были жизнеспособны только в какой-то искусственной среде.

Л.Б.: Так и получилось?

Б.Ю.: Да. Сейчас рекомбинантные молекулы ДНК стали обычным научным методом, на котором много чего строится. Я это к тому, что механизмы контроля существуют реально. Давайте задумаемся, сколько могли бы ученые в лабораториях насоздавать всяких гадостей, но до сих пор не создали? Но об этом никто не думает, а думают только о гадостях, которые известны. Существует теория, что все технологически возможное будет реализовано. Я в корне с этим не согласен.

Л.Б.: Тем не менее, проект «Геном человека» меняет представление о технологических и медицинских возможностях. Это огромный шаг вперед, но одновременно появилось много этических вопросов, которые, как мне кажется, должны решать не только и не столько ученые, сколько само общество. Это экзистенциальные вопросы: что здесь допустимо, до какой степени можно вмешиваться в существование человека? Как эти вопросы ставятся перед обществом? Оно понимает, что сейчас наступает в какой-то степени другая эра?

Б.Ю.: Проект «Геном человека» был интересен тем, что впервые в истории связанные с ним этические проблемы стали обсуждаться раньше, чем обнаружились негативные последствия. Конгресс принимал решение о финансировании этого проекта, и было поставлено условие, что сначала должны обсуждаться связанные с этим проектом этические, правовые и социальные проблемы. Это был первый прецедент, когда стали об этом задумываться сразу.

Л.Б.: И что стали делать?

Б.Ю.: Было решено 3 или 5 % финансирования этого проекта направить на изучение этой проблематики. На эти деньги проводились исследования, конференции. Я участвовал в двух таких конференциях. Дело не в том, что надо предотвратить что-то конкретное. Изначально возникла атмосфера, что надо быть готовыми к разным проблемам. Ведь сегодня человечество понимает намного лучше, чем 30 лет назад, что новые научно-технические достижения порождают не только новые степени свободы, но и новые риски.

Л.Б.: Мне кажется, что в последние десятилетия в обществе принципиально изменилось отношение к науке. Люди испытывают какой-то смутный страх перед тем, что происходит. Перед клонированием, другими открытиями. Например, не доказано, вредны ли генетически модифицированные продукты, но общественное мнение априорно уверено в их опасности и категорически отрицательно против них настроено. Все уверены, что с ними связаны огромные угрозы. Или прививки. Люди раньше делали их спокойно. А сейчас говорят, что они таят в себе ужасную опасность, гораздо большую, чем потенциальная болезнь. И таких примеров много. Может быть, у нас нет взаимодействия науки и общества, не хватает постоянного диалога?

Б.Ю.: Безусловно, не хватает диалога науки и общества. Разные стороны, вовлеченные в это взаимодействие, должны быть представлены, их голоса должны быть услышаны и т. д. Вот вы упомянули про продукты. Любопытно сопоставить вот с чем. Одно время была реклама в СМИ про лекарства на базе стволовых клеток.

Л.Б.: Да и сейчас это безумно модно.

Б.Д.: Сейчас уже поменьше. Я не замечал такой рекламы на Западе. У нас здесь скрывают, если что-то сделано на основе ГМ-молекул, а стволовые клетки, наоборот, афишируются. СМИ становятся очень важным игроком, но это все не в СМИ придумывают. Кто-то это продвигает или тормозит, как ГМО. Есть эксперты с обеих сторон. Научное сообщество понимает – чтобы эти вещи продвигать, нужна работа с обществом, причем работа в конкурентных условиях.

Л.Б.: Какие институциональные формы нужны для установления этого диалога? Как организовывать эту систему?

Б.Ю.: Я не могу сказать, что с этим все замечательно на Западе, но там осознается, что это серьезная проблема. В Европе есть озабоченность, выделяются средства на то, чтобы выстраивать механизмы взаимодействия, включенности науки в общество. У нас здесь своя специфика – нет серьезного осознания. До сих пор господствует установка, что наука – это такой мешок Деда Мороза.

Л.Б.: Или черный ящик.

Б.Ю.: Да. Такое представление: что-то такое выскакивает, и это что-то – одноразовое. А ситуация такая, что идут волны научных достижений, которые входят в нашу жизнь и меняют ее. Меняют и человека. Опять-таки здесь появляются новые возможности, степени свободы. Последние 10 лет я живу только благодаря успехам биомедицины – 10 лет назад мне сделали шунтирование. 30 лет назад это было немыслимо.

Л.Б.: К сожалению, хотя технологически это реально, для многих у нас это совершенно недоступно. Это дорого, операций делается очень мало, они не поставлены на поток и пр.

Б.Ю.: Да. Но это уже не связано с возможностями науки, это социальные проблемы.

Л.Б.: А лекарства новых поколений? Особенно в области заболеваний системы кровообращения, это же совсем другой уровень, чем прежде. Огромное количество людей их принимает, может жить долго. Другое дело, народ ропщет, что эти лекарства слишком дорогие. В цену, видимо, вложены средства, затраченные на исследования?

Б.Ю.: Да, а кроме того, фармацевтика – это один из самых прибыльных бизнесов.

Л.Б.: Особенно это касается препаратов, которые надо принимать очень долго, в идеале – всю жизнь. В них особенно охотно вкладываются деньги. Ведь если человек принимает препарат в течение 30 лет – отдача очень большая.

Б.Ю.: Конечно. Фармацевтическая промышленность ориентирована на массового потребителя. Несколько лет назад были данные, что разработка нового препарата «от идеи до рынка» обходится в среднем в 800 млн долларов. Из них только небольшая доля идет на создание самой субстанции.

Л.Б.: А остальное?

Б.Ю.: Испытания, проверки, исследования, продвижение на рынок – много чего. Эти новые препараты обычно испытываются в разных странах, разных местах.

Л.Б.: Как раз эти исследования требуют разрешения этической комиссии?

Б.Ю.: Безусловно. И это лучше всего проработано, хотя не скажу, что всегда очень эффективно действует – не всегда. В мире принята практика, что там, где есть лаборатории, где этим занимаются, эти лаборатории должны иметь этический комитет. Подчеркиваю, каждая лаборатория. И все заявки должны через него проходить. А у нас ситуация такая. У нас есть центральный этический комитет, который дает добро на эти исследования. Он сидит в Москве и рассматривает примерно 2500 заявок в год. Очевидно, что они делают там что угодно, только не этическую экспертизу.

Л.Б.: Просто штампуют эти разрешения. Григорий Ревзин рассказывал у нас на «Полит. ру», что в Москве разрешение на возведение архитектурных сооружений делается в среднем за полторы минуты. Здесь, видимо, то же самое. Это, конечно, формальная система. А наверно, еще и коррупционная.

Б.Ю.: Когда я был на обсуждении в Росздравнадзоре, то увидел: для них главное, чтобы срок прохождения заявки был не больше месяца. Все остальное не существенно. Я спросил их, как часто они вызывают исследователей и т. д. Из 2500 рассмотренных заявок они один или два раза вызывали. Да и то не исследователей, а спонсоров. А спонсор обычно – это фармацевтическая компания. Тут тоже много проблем, потому что разные стороны вовлечены во все это.

Л.Б.: Когда создавали Виагру, были сделаны самые большие вложения в разработку лекарства. С этикой там, наверное, все было в порядке. Но потом, когда пошла реклама препаратов этого рода, она оказалась деструктивной с этической точки зрения. Людям внушают страх перед неудачей, говоря, что им не обойтись без этого препарата. На одном этапе есть этические комиссии, на другом – нет. А ведь этап непосредственного продвижения очень важен.

Б.Ю.: Здесь есть динамика. Началось все с Нюрнберга, а это ведь больше 60 лет тому назад. Этические комитеты стали создаваться в 1960-е годы в США и Великобритании. Тут легко вычленить. Есть лекарственный препарат, который надо проверить, провести клинические испытания. Это все понятно. А вещи такого рода как реклама, позиционирование… Сейчас об этом начинают задумываться. Надо исходить из того, что эта проблема будет становиться все острее и драматичнее. Но таков мир в XXI веке, и назад уйти нельзя.

Л.Б.: В своих работах вы неоднократно писали о том, что 90 % средств на разработку препаратов вкладываются в то, что потом будет использовать 10 % человечества, и это воспринимается как нарушение социальной справедливости. Кем и почему это болезненно воспринимается?

Б.Ю.: Для биоэтики проблема глобальной справедливости является сравнительно новой. Есть болезни, которые актуальны для 90 % мировой популяции. Тропическая лихорадка для развивающихся стран, например. Но в разработку препаратов для лечения этих заболеваний вкладывается очень мало средств. Это связано с финансовыми соображениями – сложно будет получить отдачу. Сейчас ищут какие-то пути, чтобы эту пропорцию изменить.

Кем эти проблемы ставятся? Об этом говорят в третьем мире. И на уровне международных организаций это обсуждается. Вчера я сидел на таком заседании на уровне ЮНЕСКО. И мировое биоэтическое сообщество тоже этим озабочено. На одном конгрессе был приведен такой пример. В бедном индийском регионе проводили исследования нового сорта мыла. А потом выяснилось, что люди, которые там жили, и старого-то мыла никогда не видели, им это не надо. И получается такая несправедливость.

Л.Б.: Несправедливо то, что они берут на себя риски и не получают профиты. Это почти как испытания на животных.

Б.Ю.: Знаете, на животных более жесткие меры предосторожности. Так традиционно получилось. Англия была одним из центров мировой науки, и в XIX веке там шли баталии по поводу вивисекционистов. Между прочим, каких-то правил насчет проведения исследований на человеческих детях тогда не было. Это пришло позже.

Л.Б.: Часто приходится читать на косметической продукции, что она разрабатывалась «без экспериментов на животных». А про людей я такого не читала. У нас в обществе вообще болезненней воспринимают эксперименты на животных. Была такая показательная с этической точки зрения история. В программе «Здоровье» показали умирающую девушку и лекарство, которое разрабатывалось для таких больных с мучениями для животных. Это вызвало колоссальное возмущение у телезрителей. Обезьянку ужасно жалели, а девушку никто не пожалел. Почему? Тем более что у нас и к животным отношение не очень гуманное, если сказать очень мягко.

Б.Ю.: Потому что хотя бы потенциально человек может высказать свое информированное согласие. А животное не может.

И оно в этом смысле оказывается более уязвимым. И тут есть свои этические правила. Например, при проведении экспериментов на животных: уменьшение их числа, использование более мягких методов и, по возможности, исключение животных.

Л.Б.: Новая ситуация в биологической науке меняет этические представления или опирается в основном на прежние ценности? Происходят ли существенные изменения в этике?

Б.Ю.: Это испытание в том числе и для этических норм, которые выработало человечество. Сейчас идут дискуссии о переходе от человека к постчеловеку, трансчеловеку. Имеется в виду коренное изменение человеческой природы. И первый вопрос – как к этому отнестись. Я лично настроен достаточно консервативно. Я считаю, что существующая человеческая природа еще себя не исчерпала. Но есть такое движение, как трансгуманизм. Для них этот переход – то, чем они занимаются. Они считают, что надо идти по этому пути, и если мы будем задумываться о том, как бы не натворить беды, мы потеряем возможности.

Л.Б.: Но любые ограничения – это потеря возможностей.

Б.Ю.: Да. В 1992 году в Рио-де-Жанейро на саммите по экологии был предложен такой принцип предосторожности. Его суть в том, что если вы предлагаете новую технологию и кто-то высказывает разумные соображения по поводу того, что она небезопасна, вы, прежде чем продвигать эту технологию, должны дать ответ на эти соображения. В Европе это принятая модель. В частности, при оценке ГМ-продуктов. Поэтому там они не очень-то идут. Надо же доказать, что они безопасны. А поскольку могут быть изменения на уровне генома человека, это только через два поколения будет ясно. Американцы отказываются признавать принцип предосторожности. Поэтому они получают конкурентные преимущества. Они говорят, чтобы им сначала показали беды.

Л.Б.: А если иметь в виду, что половина земного шара голодает, а генные модификации способствуют росту урожая, это сильный аргумент. Ведь люди перестанут умирать с голоду. Это, кстати, тоже существенная этическая проблема. С одной стороны, мы, может быть, «засоряем» у людей гены. С другой стороны, эти люди элементарно выживут. Это вопросы самого высокого уровня.

И еще такой вопрос. Этические нормы традиционно вырабатывала религия. Сейчас приходится решать многие вопросы биоэтики тоже с участием представителей конфессий. Насколько продуктивно здесь идет работа, если учесть, что у разных конфессий разные представления о должном и недолжном?

Б.Ю.: Разные конфессии по-разному выстраивают отношения с этой проблематикой. Католическая церковь во многом стимулирует дискуссии. Протестанты в принципе бывают и очень либеральными. Если говорить о РПЦ… В 2000 году был создан документ, где зафиксирована позиция РПЦ по биоэтическим вопросам. И я должен сказать, что это единственный социальный институт в России, который свою позицию обозначил, причем это взвешенная позиция. Они более строго, чем законодательство, относятся к проблеме донорства органов. Тут есть два возможных механизма, как изымать органы умерших. Один – презумпция несогласия, другой – презумпция согласия. У нас действует презумпция согласия. При этом закон не особо объясняет, как это согласие получать. Что касается позиции РПЦ, то она скорее ближе к позиции презумпции несогласия. Надо получать согласие в обязательном порядке. Либо его дает сам человек при жизни, либо родственники.

Л.Б.: Но системы-то нет, и это не работает.

Б.Ю.: В некоторых странах работает. В США, например. Но везде есть с этим проблемы.

Л.Б.: Конечно. Есть такие вопросы, которые всегда проблемны и не имеют окончательного решения – если не юридического, то этического уж точно. Как с эвтаназией, например. Единой точки зрения тут быть не может.

Б.Ю.: В Голландии есть консенсус по этому поводу.

Л.Б.: И законодательный и общественный?

Б.Ю.: Да. Причем законодательно это было оформлено гораздо позже, чем получила развитие практика.

Л.Б.: Это очень прогрессивная страна, иногда, как мне кажется, чрезмерно. Как вам кажется, Борис Григорьевич, какие сейчас самые актуальные этические проблемы вокруг биотехнологий?

Б.Ю.: Есть интересные проблемы, связанные с подготовкой пилотируемых полетов к планетам Солнечной системы, на Марс, например. Но это надо отдельно обсуждать. А так, проблемы трансплантологии будут обсуждаться на мировом уровне. Тут очень много завязано на культурные традиции соответствующих стран. Люди разных культур неодинаково воспринимают даже сами понятия донорства, дарения органов и т. д. Потом проблематика этической экспертизы исследований, новых технологий, того, как они влияют на человека, и того, как общество должно это воспринимать.

Л.Б.: А специалистов по биоэтике готовят? Если эти процессы институализируются, должна быть подготовка специалистов.

Б.Ю.: В России пока этого нет. Если ввести сейчас эту специальность, то ведь люди должны будут найти работу по этой специальности. А такой постоянной работы в России нет.

Л.Б.: А за рубежом?

Б.Ю.: По-разному. Есть центры, где действительно готовят специалистов по биоэтике. ЮНЕСКО сейчас этим занимается. Но это же междисциплинарная сфера. У нас есть философы, которые идут на эту тематику в аспирантуре. С медиками и биологами посложнее, ведь в биоэтике заработка высокого не будет. Но сфера сама по себе интересная. И находятся энтузиасты.

Л.Б.: То есть пока в России это все на энтузиазме? И люди черпаются из разных специальностей?

Б.Ю.: Да.

Л.Б.: Какие у нас перспективы научного и практического развития этого направления? Идет ли здесь развитие?

Б.Ю.: По каким-то параметрам идет. Но существует проблема с востребованностью. Биоэтика должна стать востребованной обществом, а это процесс небыстрый. Но я занимаюсь этим лет 15, и за это время произошли колоссальные сдвиги. Хотя бы то, что биоэтика стала обязательным предметом для медицинского и фармацевтического образования. И СМИ гораздо больше интересуются этим. Для биоэтики роль СМИ огромна. Это такая тематика, что если она не будет предметом общественного обсуждения, толку будет мало. Когда-то было так, что даже на уровне академического начальства слово «биоэтика» было как коза на афише. А сейчас уже народ оперирует этим словом.

Л.Б.: Спасибо большое. Мы далеко не все проблемы обсудили, не успели. По-моему, это действительно необычайно интересные вещи. Хотелось бы, чтобы общество больше думало на эти темы. Но вы говорите, что прогресс есть, и это радует.

Б.Ю.: В чем-то прогресс, в чем-то регресс. Сейчас надо, чтобы государство к этому проявило интерес. Я понимаю, что это необходимо, но и побаиваюсь этого. Ведь будут выстраивать всех в вертикаль какую-нибудь.

Л.Б.: Спасибо.

30. Избранные места из дискуссии «Философия как экспертиза»[539]

Сначала я должен объяснить, откуда возникла такая тема. В мае прошлого года вместе со своим коллегой Павлом Дмитриевичем Тищенко мы были в Страсбурге, где находится Совет Европы. В Совете Европы есть Комитет по биоэтике, который проводил тогда конференцию под названием «Новейшие технологии и права человека». Идея этой конференции была в том, что сейчас во многих областях биотехнологий, и прежде всего в сфере биомедицинских технологий, имеется множество прорывных достижений, которые, очевидно, оказывают или будут оказывать очень серьезное влияние на проблематику прав человека, которая является ключевой для Совета Европы. Меня на этой конференции поразило то, что все главные доклады были сделаны философами.

Это было особенно удивительно, поскольку я почти 20 лет регулярно езжу в Страсбург на пленарные заседания Комитета по биоэтике как представитель России, и на моих глазах в составе этого Комитета происходили характерные перемены. В первые годы довольно многие страны были представлены философами. Каждую страну в этом комитете представляет как минимум один эксперт, а всего в Совет Европы входит 47 стран, так что обычно приезжает порядка 40 экспертов. Лет 20 назад многие из них были философами, а наряду с ними были и медики, и биологи, довольно много юристов. В последующие годы происходил процесс «вымывания» философов, так что на сегодня я остаюсь единственным философом среди более чем сорока экспертов, работающих в Комитете по биоэтике; всех остальных философов сменили специалисты из других дисциплин.

Осмысливая этот феномен, я пришел к такому выводу: тогда, примерно 20 лет назад, был разработан и принят исключительно важный документ. Он носит очень длинное название: «Конвенция о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины: Конвенция о правах человека и биомедицине», так что в повседневном обиходе его называют Конвенцией Совета Европы о биомедицине и правах человека, либо, еще короче, Конвенцией о биоэтике, либо, наконец, совсем коротко, Конвенцией Овьедо – именно в этом испанском городе 4 апреля 1997 г. она была открыта для подписания.

Когда этот документ создавался, биоэтический дискурс только начинал выходить за узкопрофессиональные рамки и привлекать внимание широкой общественности. И это расширение круга тех, кто вовлекался в обсуждение биоэтических проблем, во многом происходило благодаря участию в этом обсуждении философов – как тех, кто специализировался в сфере этики, так и работавших в области философии науки и технологий. Собственно, саму разработку Конвенции Овьедо можно трактовать не только как подготовку документа, призванного зафиксировать определенные этические и юридические нормы, но и как выработку языка, который позволял бы вести осмысленное обсуждение совершенно нового круга проблем на уровне не только специалистов-экспертов, но и тех, кого принято называть рядовыми гражданами. С одной стороны, бурный прогресс биомедицинских наук и технологий порождал немало моральных и правовых коллизий, с которыми прежде людям не приходилось сталкиваться. С другой стороны, эти коллизии возникали не где-то в заоблачных абстрактных высях, интересующих лишь ученых и философов, а в повседневных жизненных ситуациях.

Таким образом, основная идея документа состояла в том, что многие новейшие открытия и достижения в области биологии и медицины не только расширяют возможности человека, не только помогают лечить заболевания, которые прежде не поддавались лечению, но и порождают немало новых этических и юридических проблем, напрямую затрагивающих права и достоинство человека. Многие из этих проблем отличает то, что для их осмысления и решения оказывается недостаточным накопленный человечеством опыт моральной и правовой рефлексии, так что их бывает трудно не только корректно сформулировать, но даже и выявить. Было понятно, что все эти проблемы носят междисциплинарный характер и что именно с позиций философии можно увидеть их в предельно широкой перспективе, удерживая при этом в фокусе и даже заново обнаруживая их различные дисциплинарные аспекты. Поэтому философы играли существенную роль в разработке основополагающих принципов Конвенции и в подготовке ее текста.

Однако после того, как этот документ был разработан и принят, Комитет по биоэтике Совета Европы занялся работой более технического порядка – разработкой документов, в которых общие принципы Конвенции Овьедо детализируются применительно к различным областям биомедицины, таким как трансплантология, генетическое тестирование, вспомогательные репродуктивные технологии и т. п. Как оказалось, для такого рода деятельности философы не очень-то нужны. На заседаниях Комитета я время от времени пытался говорить о каких-то проблемах более общего, философского характера, но поддержки при этом, как правило, не встречал.

И вот вдруг оказалось, что Совет Европы заинтересовался совершенно новой сферой так называемых эмерджентных технологий. Это технологии, которые только придумываются, конструируются, создаются. Иногда их называют еще конвергентными, имея в виду, что они основываются на взаимодействии нано-, био-, инфо-и когнитивных технологий. Многие из этих технологий нацелены непосредственно на человека, и, как представляется сегодня, их воздействие на человека, с одной стороны, позволит существенно усилить его физические, психические, интеллектуальные способности, но, с другой стороны, чревато очень неопределенными и трудно прогнозируемыми рисками для его здоровья, прав, достоинства и т. п. Таким образом, размышления о возможностях этих технологий заставляют всерьез задумываться и о том, что будет происходить с человеком, на которого они будут воздействовать, вплоть до постановки вопроса о том, можно ли будет вообще наделенных такими сверхъестественными способностями существ относить к человеческому роду. Вполне возможно, что мы сегодня стоим на пороге каких-то кардинальных преобразований, глубоких изменений самой природы человека. Представляется поэтому, что, как и в ситуации с разработкой Конвенции о биоэтике, здесь становится необходимой та широкая и вместе с тем основательно продуманная перспектива, которая задается философией. Такая перспектива предполагает, с одной стороны, наличие богатого воображения, а с другой – способность выстраивать рациональную аргументацию. Именно она и только она в состоянии определить те отправные точки, которые позволят ориентироваться в необозримом пока поле новых технологических возможностей воздействия на человека[540].

В процессе подготовки конференции по эмерджентным технологиям было два доклада. Один был составлен группой философов из Голландии, другой – норвежскими философами. Обе группы попытались представить общую картину того, какие риски возможны, как их классифицировать, насколько они актуальны, какие из них можно ожидать в близком, а какие – в отдаленном будущем. Поучаствовав в конференции, я понял, что в первую очередь именно философы могут и должны выступать экспертами в этой области, для которой сегодня характерна глубокая и многоплановая неопределенность. Разумеется, эту неопределенность не следует понимать как основание для того, чтобы заняться гаданием на кофейной гуще;

тем не менее очевидно, что ни одна из конкретных областей научного знания, ни их междисциплинарное объединение не в состоянии выработать ориентиры для освоения той области неизведанного, к которой мы неуклонно приближаемся. На мой взгляд, философия оказывается незаменимой в деле выработки таких ориентиров. Я не хочу тем самым сказать ничего плохого про философов, наоборот, я хочу сказать, что они здесь оказываются незаменимыми. Может быть, в будущем, когда эти технологии начнут принимать какие-то более осязаемые очертания, необходимость философского осмысления того, что они могут принести человеку и человечеству, сойдет на нет, так что философы смогут вернуться к изучению того, что было сделано Аристотелем, Ницше, другими выдающимися мыслителями. Сегодня же они востребованы именно здесь.

Вот таким образом и возникла проблема философии как экспертизы. Я должен сказать, что далеко не все философы соглашаются с таким видением философии. При этом я подчеркну, что, говоря о философии как об экспертизе, я никоим образом не хочу отбрасывать никаких других характеристик философии. Я имею в виду лишь то, что, помимо всего прочего, философия сегодня нужна и востребована в этой вот функции экспертизы. При этом само понимание экспертизы в нашем секторе гуманитарных экспертиз и биоэтики оказывается более широким по сравнению с традиционными ее трактовками. Согласно таким трактовкам, экспертиза – это то, что делают люди, которые являются специалистами в той или иной области. Перед ними ставится некоторая задача, скажем, выбора наилучшего по тем или иным критериям проекта из числа нескольких предложенных, и они, исходя из своих знаний, опыта и квалификации, определяют наилучший вариант. Наше понимание экспертизы более широкое, оно никоим образом не ограничивается формулированием такого решения, которое стало бы обязательным для всех, кто имеет то или иное отношение к ситуации, потребовавшей экспертизы. С нашей точки зрения, экспертиза – это процесс осмысления того нового, что встречается в нашей жизни, с чем мы еще не привыкли иметь дело, что может нести с собой риски, вызывать опасения и т. д. В этом смысле экспертизу можно охарактеризовать как обживание новых пространств, которые раскрываются перед человеком.

* * *

В экспертизе много может быть субъективного, я совершенно с этим согласен. Более того, по моему мнению, для той гуманитарной экспертизы, которой мы пытаемся заниматься, очень важно, что она не считает такой субъективный опыт отдельного человека чем-то несущественным, тем, от чего надо абстрагироваться, что надо так или иначе корректировать, исправлять, объективизировать и т. д.[541]

Я бы хотел оттолкнуться от одного из сюжетов, которые М.А. Пронин затронул в своей недавно выпущенной замечательной книге воспоминаний о Чернобыле[542]. Чернобыль – это один из таких ярких примеров, может, даже самый яркий пример того, как технологии, которые создаются человеком, становятся враждебными и крайне опасными для человека. В отличие, скажем, от ядерного оружия, которое по самому своему изначальному замыслу направлено на уничтожение человека, технология энергии в ядерном реакторе создавалась во благо человеку, а между тем оказалось, что ее применение чревато такими катастрофическими последствиями для множества людей. Отталкиваясь от этого, я хотел бы пройти немного дальше и обратить внимание на то, что эта технология «мирного атома», когда она разрабатывалась, не была направлена непосредственно на человека. Конечно, имелось в виду, что она позволит увеличить производство дешевой энергии хорошего качества и что таким образом она будет влиять на человека, но при этом было ясно, что такое влияние должно быть только опосредованным. Оказалось, что эта технология может воздействовать на человека и непосредственно, и ее воздействие может вызывать катастрофические последствия, угрожающие самому существованию человека и человечества.

Теперь я хочу сказать о такой весьма характерной тенденции. Начиная примерно с последней четверти XX века все чаще разрабатываются и получают самое широкое применение именно такие технологии, которые направлены непосредственно на человека. Прежде всего это технологии биомедицинские и информационные. Что касается информационных технологий, позволю себе привести такую иллюстрацию. Я по образованию инженер, заканчивал МВТУ им. Баумана в середине 60-х годов. У нас был короткий 6-часовой курс программирования. Заключался он в том, что мы учились писать числа не в десятеричной, а в двоичной системе. В МВТУ был один из первых советских компьютеров, это был огромный агрегат, который занимал площадь двух-трех довольно больших аудиторий. Небольшая часть одной из аудиторий была тем местом, где только и могли находиться люди. В те времена развитие компьютеров только начиналось, и вполне естественно было ожидать, что размеры компьютеров и количество составляющих их элементов будут увеличиваться. Но эта тенденция резко изменилась, когда вдруг появился персональный компьютер, приспособленный для того, чтобы с ним управлялся всего-навсего один человек. В результате компьютеры, ориентированные непосредственно на отдельного индивида, на взаимодействие с этим индивидом, стали незаменимыми помощниками человека во многих сферах его деятельности.

Что касается биологических и медицинских (биомедицинских) технологий, они изначально ориентированы на отдельного человека. В конце 60-х годов начался очень бурный прогресс в области развития таких технологий. Они становились все более и более эффективными, но вместе с тем и все более агрессивными, все глубже внедрялись в тело и психику человека. Затем, уже в начале нынешнего столетия, стал обнаруживаться весьма глубокий сдвиг в том, что касается сферы применения этих технологий.

Когда мы говорим о (био)медицинских технологиях, то имеем в виду, что они разрабатываются и применяются для того, чтобы так или иначе способствовать восстановлению или поддержанию здоровья человека, предотвращению заболевания, облегчению состояния человека, в частности, при неизлечимой болезни и т. п. К примеру, какие-то процессы внутри организма дают сбои, а соответствующие технологии позволяют вернуть их в правильное русло. Предполагается, что есть какие-то нормы функционирования отдельных органов и всего организма в целом, и в случае отклонения тех или иных процессов от этих норм биомедицинские технологии используются для того, чтобы восстановить нормальное функционирование организма.

Однако по мере того, как прогресс биомедицинских технологий становится все более ощутимым, люди начинают задумываться не только о возращении к норме, но и о том, чтобы с помощью технологий попытаться улучшить какие-то физические либо интеллектуальные способности человека. Возникает новая проблемная область улучшения человека, т. е. создания и применения в этих целях биомедицинских технологий.

На мой взгляд, при этом происходит очень существенный сдвиг, значимость и масштабы которого мы только начинаем осознавать. Важно отметить, что осознание и оценка этого сдвига являются очень серьезной философской проблемой. В тех ситуациях, когда технологии воздействуют на внешний мир, человек, который их использует и на которого они воздействуют опосредованным образом, выступает как своего рода точка отсчета, как начало координат. Мы можем считать эту точку неподвижной и, находясь в ней, наблюдать и оценивать все в соотнесении с человеком, который выступает как мерило (включая, между прочим, и ценностные параметры) всего того, что создается технологиями.

Но когда объектом технологических преобразований становится сам человек, мы теряем начало координат, тот ориентир, которым все время пользовались для оценки технологических инноваций. Выбор начала координат становится произвольным, что позволяет обосновывать любые технологические трансформации человека. Здесь возникает проблема, которая обсуждалась на той конференции в Страсбурге, о которой я рассказывал в начале: что же будет дальше с человеком? Мне представляется, что проблематичными становятся ключевые характеристики человеческого существования: его формы, его продолжительность, его смысл.

* * *

Я хочу оспорить тезис о том, что технологическое развитие содержит в себе некую неизбежность, а людям остается лишь принять эту неизбежность и по возможности приспосабливаться к ней. Я считаю, что у людей все же есть возможность не просто плыть в русле научно-технического потока, а как-то еще и ориентироваться в нем. Этот поток течет не помимо нас, вовлекая нас, напротив, мы сами участвуем в формировании этого потока. Одно из оснований идеи гуманитарной экспертизы и, более широко, философской экспертизы состоит в том, чтобы предоставить людям дополнительные возможности ориентироваться в этом потоке и делать свой рациональный выбор в ситуациях, когда открываются те или иные технологические возможности. В действительности современные технологии открывают массу возможностей, и далеко не все их удается реализовать.

Многие технологические инновации возникают в значительной мере потому, что мы, люди, делаем выбор в их пользу. В современной философской литературе используется такое понятие, как социотехнические мнимости. Это то, что не существует, но технологически возможно. Мы сегодня окружены такими мнимостями. Поскольку их достаточно большое число, мы можем делать выбор в пользу одних и против других. А это значит, что в какой-то мере мы сами направляем технологическое развитие. Я вовсе не хочу сказать, что эти возможности выбора делают доступными какие-то простые решения; речь идет о том, что именно нам, ныне живущим людям, надлежит об этом задумываться, заниматься всем этим. Тем самым мы не только прочерчиваем какие-то контуры будущего для тех, кто придет после нас, но и сами начинаем более основательно ориентироваться, разбираться с самими собой.

Сегодня одним из достаточно популярных идейных течений, ориентированных на осмысление будущего человека и человечества, является трансгуманизм. Речь в нем идет о создании существа, которое называют трансчеловеком, постчеловеком, сверхчеловеком; предлагаются самые разные сценарии создания существ, которые будут превосходить нас, и неясно, будут ли вообще существовать люди, какими мы их знаем, и как будут к ним (то есть к нам) относиться эти трансчеловеческие существа.

В свое время Маркс писал: «Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны». Современная наука, правда, не соглашается с тем, что человек произошел от обезьяны – речь идет о наличии общего предка у человека и человекообразных обезьян. Так или иначе, но, изучая эволюционные тенденции, мы лучше понимаем наших предшественников, которыми Маркс считал обезьян. Я думаю, что этот афоризм можно переиначить таким образом, что анатомия постчеловека – ключ к анатомии человека.

Когда мы начинаем разбираться с выдвигаемыми сегодня замыслами постчеловека, то тем самым узнаем что-то новое не столько об этом постчеловеке, сколько о самих себе. С этой точки зрения трансгуманизм представляется мне достаточно интересным, и он возвращает нас к тем проблемам, которых я уже касался. В транс-гуманистическом пространстве мы опять-таки лишаемся того начала координат, которое задается привычным нам человеческим существованием; при этом образ трансчеловека пока никем не был обрисован с такой четкостью, чтобы его можно было принять за новую, альтернативную точку отсчета. Здесь пока крайне мало определенного, на что можно было бы опираться в попытках рационального осмысления этой ситуации. Тем не менее уже сейчас, на мой взгляд, начинаются какие-то кардинальные сдвиги в нашем собственном самопонимании. И в этой ситуации то, что можно было бы назвать философской экспертизой, гуманитарной экспертизой, представляется совершенно необходимым.

* * *

Мне представляется, что нынешние попытки улучшить человека ставят нас перед ценностной дилеммой. С одной стороны, есть ценностные установки, которые говорят, что природа человека, человеческий организм – это продукт длительной многотысячелетней эволюции, это то, что обладает самостоятельной ценностью. Вмешательства в природу человека весьма рискованны, так что действовать здесь надо чрезвычайно осторожно.

В 1932 г. американский физиолог Уолтер Кеннон написал книгу «Мудрость тела»[543]. В ней он впервые сформулировал понятие гомеостаза, говорил о том, что физиологические процессы тела устроены таким образом: когда те или иные системы организма выходят из состояния равновесия, начинают действовать механизмы, стремящиеся восстановить это состояние равновесия. Само выражение «мудрость тела» обозначает такую позицию, согласно которой биологическая человеческая природа есть нечто такое, что заслуживает самого бережного отношения.

С другой стороны, есть позиция, сторонники которой сейчас выступают все более агрессивно. Они говорят об ущербности человеческой природы, которая выражается во множестве самых разнообразных болезней и других дефектов и недостатков, свойственных человеку. Они приветствуют то, что сегодня появляется все больше технологий, позволяющих излечивать, исправлять, улучшать человека. Английский философ Джон Харрис говорит о том, что мы, может быть, уже опаздываем с улучшением, изменением человека, поскольку сейчас окружающий мир будет меняться так быстро, что человек, как он существует ныне, окажется просто нежизнеспособным. Мы сейчас находимся в ситуации резкого противостояния этих позиций. Про себя я могу сказать, что мне ближе первая позиция, но это отнюдь не значит, что я отказываю второй в праве на существование.

Теперь несколько слов о том, как возникла идея философии как экспертизы. Полстолетия назад в сфере биомедицинских исследований (в основной своей массе это исследования, в которых человек выступает в качестве испытуемого) начал формироваться такой институт, как этическая экспертиза. Сегодня он принял вполне развитые формы. На практике это выражается в том, что каждый исследовательский проект, прежде чем он будет одобрен, рассматривается особой структурой – этическим комитетом. При этом основное внимание уделяется тому, насколько велик будет риск для испытуемого от участия в исследовании, оправдан ли этот риск важностью знаний, которые предполагается получить в результате исследования, каким образом будет проинформирован каждый потенциальный испытуемый о сути исследования и о риске, которому он будет подвергаться, и является ли добровольным и осознанным его согласие на участие в исследовании. Разумеется, в состав этического комитета должны входить профессиональные медики, которые понимают, в чем научная суть планируемого исследования. Но наряду с этим обязательным является и участие тех, кто не разбирается в медицине, они могут не разбираться в научной стороне исследования, их роль состоит в том, что они могут увидеть, что значит участие в данном исследовании с точки зрения рядового обывателя. Скажем, я, хотя никоим образом не претендую на то, чтобы считаться специалистом в медицине, тем не менее заседаю в таком комитете, и мое мнение вполне равнозначно мнению специалиста – допустим, если исследование касается сердечно-сосудистых заболеваний, то специалиста-кардиолога. Моя задача состоит в том, чтобы попытаться встать на позицию того пациента, который будет испытуемым в исследовании, и обратить внимание на то, что значимо именно для него.

Этой проблематикой мы начинали заниматься в Институте человека и пришли к выводу, что сферу применения такой этико-гуманитарной оценки имеет смысл расширить и говорить не только о сфере биомедицинских исследований, но о любой новой технологии, особенно человеко-ориентированной, когда она еще только разрабатывается и при этом есть необходимость выявить и оценить возможные риски от ее разработки и применения. Такую процедуру оценивания мы назвали гуманитарной экспертизой. Сейчас, в связи с развитием эмерджентных технологий, возникает, как я уже говорил, необходимость их более широкого и многопланового рассмотрения, то есть именно того, что можно называть философской экспертизой.

Я могу заметить, что лет 20 назад у нас в стране совершенно не было какого-либо понятия об экспертизе, которая проводится этическим комитетом, сейчас же такая экспертиза стала обыденной рутиной. Далеко не все происходит так быстро, как хотелось бы и как бы было надо, тем не менее, как говорится, жизнь заставляет.

Если вернуться к Страсбургской конференции о новейших технологиях и правах человека, там было предложено достаточно много сценариев, которые связаны с тем или иным риском, может, очень серьезным для человека. Сейчас идет обсуждение этих сценариев. В этом случае никак нельзя говорить о запаздывании философии. Как выясняется, человечество бывает способно учиться. Ведь лет 70 назад, когда почти все верили в безграничный прогресс науки, не возникало опасений по поводу того, что какие-либо новые научно-технические достижения бывают чреваты не только благодатными плодами, но и серьезными рисками. Все это происходило на моей памяти: в журнале «Вопросы философии» мы только начинали ставить эти проблемы. Нас тогда обвиняли в том, что мы, такие обскуранты, хотим затормозить прогресс науки. Мы же говорили о том, что далеко не всегда научно-технические достижения несут в себе только положительное начало. Сейчас это стало общераспространенной точкой зрения, так что мало кто оспаривает существование таких проблем.

Насколько философы могут участвовать в создании ценностей? В принципе, они могут это делать точно так же, как и все другие люди. Предполагается, однако, что философ может еще и рефлектировать по поводу ценностей. На мой взгляд, более существенно не создание ценностей, а их артикуляция. Философы обращаются к тем проблемам, о которых я говорил, вовсе не потому, что им больше некуда деться. Философия занимается выявлением и анализом предельных проблем, предельных оснований человеческого бытия. Мне представляется, что сегодняшнее и завтрашнее человеческое бытие будет определяться тем, какие технологии создаются и используются людьми. С моей точки зрения, это не есть какая-то отдельная отрасль философии. Я видел бы суть философского подхода к современной жизни человека и общества именно в том, что некоторые технологические достижения, технологические возможности позволяют и даже заставляют совершенно по-новому смотреть на человека, на его будущее.

Если рассматривать в целом мироздание и космос, то человек может восприниматься как песчинка. Но я хотел бы видеть мироздание несколько иначе, видеть именно в этой песчинке в космосе основное и основополагающее. Судьба человека, его страдания, его искания – мне представляется, что мир строится как раз вокруг этого.

Примечания

1

Юдин Б.Г. Методологический анализ как направление изучения науки. М.: Наука, 1986.

2

Фролов И.Т., Юдин Б.Г. Этика науки: проблемы и дискуссии. М.: Политиздат, 1986.

3

Юдин Б.Г. Результативность и добросовестность в исследованиях: истоки противостояния // Идеи и числа. Основания и критерии оценки результативности философских и социогуманитарных исследований. М.: Прогресс-Традиция, 2016. С. 142–162.

4

Впрочем, и по поводу приемлемости этих моделей для естественных и математических наук высказывается немало серьезных сомнений.

5

В монографии Э.М. Мирского «Междисциплинарные исследования и дисциплинарная организация науки» (М.: Наука, 1980) была представлена другая модель взаимоотношений между научной статьей и монографией. Статья – это сообщение о только что происшедшем «на переднем крае» исследований. Некоторая часть эшелона статей получает освещение в обзоре, рассматривающем результаты нескольких связанных по своей проблематике исследований. Еще дальше от переднего края отстоит эшелон монографий, в котором обобщаются наиболее значимые результаты исследований в данной области знаний за последние годы. И наиболее удален от переднего края эшелон учебников, в которые попадают лишь самые фундаментальные исследовательские достижения последних десятилетий. Так происходит продвижение (а вместе с тем и конденсация, сжатие) знаний от переднего края науки до уровня, на котором они воспринимаются студентами (аспирантами), в противоположном же направлении пролегает путь от студента (аспиранта) до исследователя, способного самостоятельно обнаружить перспективную научную проблему и провести ее исследование. Нетрудно заметить, что СМОН настроена таким образом, что она фиксирует лишь первые два уровня той работы со знаниями, которую приходится выполнять исследователям.

6

Имеет смысл обратить внимание на то обстоятельство, что и система грантовой поддержки исследований, по крайней мере так, как она организована в наших крупнейших фондах – РФФИ и РГНФ, – в целом тоже ориентирована на статью как основной результат исследовательской деятельности. Это только усиливает асимметрию, затрудняющую проведение фундаментальных исследований в гуманитарных науках.

7

From Science and Society to Science in Society: Towards a Framework for 'Co-Operative Research'. Report of a European Commission Workshop Governance and Scientific Advice Unit of DG RTD, Directorate C2 Directorate General Research and Technology Development, Brussels 24th – 25th November 2005.

8

Global Governance of Science. Report of the Expert Group on Global Governance of Science to the Science, Economy and Society Directorate, Directorate-General for Research, European Commission. Brussels, 2009.

9

Global Governance of Science, р. 9.

10

Engaging Science: Thoughts, deeds, analysis and action. Ed. By John Turney. Wellcome trust, 2006.

11

Wolfendale Committee (1995). Final report. London: Office of Science and Technology. Retrieved from http://www.dti.gov.uk/ost/ostbusiness/puset/report.htm

12

Council for Science and Technology (2005). Universal ethical code for scientists: Consultation letter and code. P. 4. Retrieved from www.cst.gov.uk/cst/business/files/ethicalcode-letter.pdf.

13

См.: House of Lords Science and Technology Committee. Science and Society. Third Report of Session 1999–2000. (HL 38) London: The Stationery Office; 2000. www.publications. parliament.uk/pa/ld199900/ldselect/ldsctech/38/3801.htm [accessed 5 June 2006].

14

См.: House of Lords Science and Technology Committee. Science and Society. Third Report of Session 1999–2000. (HL 38) London: The Stationery Office, 2000. Р. 14.

15

Там же.

16

См., напр.: «From PUS to PEST», Science, vol. 298, 4th October 2002. Р. 49; Nico Pitrelli. The crisis of the «Public Understanding of Science» in Great Britain. JCOM 2 (1), March 2003. P. 1–9.

17

Леонтьев А.Н. Деятельность, сознание, личность. Изд. 2-е. М.: Политиздат, 1977. С. 210.

18

http://www.singaporestatement.org/Translations/SS_Russian.pdf

19

http://www.wcri2013.org/Montreal_Statement_e.shtml

20

Nicholas H. Steneck. ORI introduction to the responsible conduct of research. Washington, D.C.: Dept. of Health and Human Services, Office of the Secretary, Office of Public Health and Science, Office of Research Integrity, 2003. р. 12.

21

Integrity in Research – a Rationale for Community Action //, see: http://ec.europa. eu/research/science-society/document_library/pdf_06/integrity-in-research-ec-ex-pert-group-final-report_en.pdf.

22

Integrity in Research – a Rationale for Community Action…

23

См. Brian C. Martinson, Melissa S. Anderson, Raymond de Vries. Scientists behaving badly // Nature, 435, 737–738 (9 June 2005).

24

FP7 – 2007–2013 webpage (http://cordis.europa.eu/fp7/home_en.html).

25

Federal Policy on Research Misconduct // http://www.ostp.gov/cs/federal_policy_ on_research_misconduct.

26

См. там же.

27

Steneck Nicholas. Fostering integrity in research: Definitions, current knowledge, and future directions // Science and Engineering Ethics, Vol. 12. № 1. March 2006. p. 53–74.

28

См.: Kelly L. Wester; John T. Willse; Mark S. Davis. Responsible Conduct of Research Measure: Initial Development and Pilot Study // Accountability in Research. Vol. 15. Issue 2 April 2008. р. 87–104.

29

James Hicks. Opinion: Ethics Training in Science; The NIH has required researchers to receive instruction about responsible conduct for more than 20 years, but misconduct is still on the rise // TheScientist.com. May 14, 2013.

30

Там же.

31

http://www.polit.ru/article/2012/11/09/ostrovki-nauki-rbk/

32

Там же.

33

Юдин Б.Г. Научное познание человека и ценности // Знание. Понимание. Умение. 2014. № 1. С. 35–49. Статья подготовлена при поддержке РГНФ (грант № 13-33-11120).

34

Дильтей В. Описательная психология. СПб.: Алетейя, 1996. С. 16.

35

Юдин Б.Г. Биологическое существование человека: культурные аспекты // Знание. Понимание. Умение. 2004. № 1. С. 87–93; 2005. № 1. С. 79–85.

36

Юдин Б.Г. Методологический анализ как направление изучения науки. М.: Наука, 1986. С. 164.

37

При рассмотрении такого рода ситуаций представляется весьма перспективным обращение к исходным установкам тезаурусного подхода (См. в этой связи, напр.: Луков Вал. А., Луков, Вл. А. Тезаурусы II: Тезаурусный подход к пониманию человека и его мира. М.: Изд-во Нац. ин-та бизнеса, 2013.).

38

Цит. по: Bull J.P. The Historical Development of Clinical Therapeutic Trials // Journal of Chronic Diseases. 1959. Vol. 10. No. 3. Р. 218–248.

39

Иначе говоря, обусловленный не какими-либо специфическими особенностями личности данного исследователя, а самой структурой той регулярно воспроизводящейся ситуации, в которой находятся как он, так и другие исследователи.

40

Моримура С. Кухня дьявола. М.: Прогресс, 1983.

41

Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Государственное издательство политической литературы, 1950. С. 540; Юдин Б.Г. Из истории биомедицинских исследований на человеке: Хабаровский процесс 1949 г. // Вопросы истории естествознания и техники. 2009. № 4. С. 107–125; Yudin B.G. Research on Humans at the Khabarovsk War Crimes Trial: A Historical and Ethical Examination // Japan’s Wartime Medical Atrocities. Comparative Inquiries in Science, History, and Ethics / ed. by Jing-Bao Nie et al. L.; N.Y.: Routledge. 2010. Р. 59–78.

42

Dower J.W. War Without Mercy: Race and Power in the Pacific War. N.Y.: Pantheon Books. 1986. Р. 8.

43

Рагинский М.Ю. Милитаристы на скамье подсудимых (по материалам Токийского и Хабаровского процессов). М.: Юридическая литература, 1985. С. 167.

44

Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Государственное издательство политической литературы, 1950. С. 15.

45

Моримура С. Кухня дьявола. М.: Прогресс, 1983. С. 13.

46

Акияма Х. Особый отряд 731. М.: Изд-во иностранной литературы, 1958. С. 67.

47

Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008.

48

Моримура С. Кухня дьявола. М.: Прогресс, 1983. С. 5.

49

Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М.: Государственное издательство политической литературы, 1950. С. 231–233.

50

Моримура С. Кухня дьявола. М.: Прогресс, 1983. С. 6.

51

Харре Р. Конструкционизм и основания знания // Вопросы философии. 2006. № 11. С. 98.

52

Фуко М. Рождение клиники. М.: Смысл, 1998.

53

Там же. С. 135.

54

Kennedy W.P. The Nocebo Reaction // Medical World. Vol. 95. September. 1961. Р. 203–205.

55

Мирский Э.М., Юдин Б.Г. Чловеческое измерние НТП // Наука. Инновации. Образование. 2011. № 10. С. 25–45.

56

Здесь и далее мы за отсутствием устойчивых русских эквивалентов будем использовать термины «добросовестность в исследованиях» (research integrity) и «ненадлежащее поведение» (research misconduct).

57

Steneck Nicholas H. ORI introduction to the responsible conduct of research. Washington, D.C.: Dept. of Health and Human Services, Office of the Secretary, Office of Public Health and Science, Office of Research Integrity, 2003. P. 12.

58

Свою роль, несомненно, сыграло и стремление к понятной для чиновника формализации «вклада» ученого в виде некого численного показателя, в качестве которого стало выступать число публикаций. Будучи спущен по бюрократической лестнице, этот показатель уже выглядел как: «Публикуйся любой ценой!» Цена обнаружилась достаточно быстро.

59

Integrity in Research – a Rationale for Community Action http://ec.europa. eu/re-search/science-society/document_library/pdf_06/integrity-in- research-ec-expert-group-final-report_en.pdf.

60

Ibid.

61

Martinson Brian C., Anderson Melissa S., de Vries Raymond. Scientists behaving badly // Nature, 435, 737–738 (9 June 2005).

62

FP7 – 2007–2013 webpage (http://cordis.europa.eu/fp7/home_en.html).

63

Zhu Guo-Guang, Ilkka Marjomaa. Recent trends of scientific misconduct in China, and suggestions towards a system of scientific integrity // 2-nd World Conference on Research Integrity. Singapore. July 2010.

64

Federal Policy on Research Misconduct // http://www.ostp.gov/cs/federal_policy_ on_research_misconduct.

65

Federal Policy on Research Misconduct // http://www.ostp.gov/cs/federal_policy_ on_research_misconduct.

66

Steneck Nicholas H. Fostering integrity in research: Definitions, current knowledge, and future directions // Science and Engineering Ethics. Vol. 12. № 1. March 2006. p. 53–74.

67

Kelly L. Wester; John T. Willse; Mark S. Davis. Responsible Conduct of Research Measure: Initial Development and Pilot Study // Accountability in Research. Vol. 15, Issue 2 April 2008. р. 87–104.

68

Federal Policy on Research Misconduct // http://www.ostp.gov/cs/federal_policy_ on_research_misconduct.

69

Steneck Nicholas H. ORI introduction to the responsible conduct of research. Washington, D.C.: Dept. of Health and Human Services, Office of the Secretary, Office of Public Health and Science, Office of Research Integrity, 2003. P. 12.

70

Integrity in Research – a Rationale for Community Action http://ec.europa. eu/re-search/science-society/document_library/pdf_06/integrity-in- research-ec-expert-group-final-report_en.pdf. Р. 8.

71

Юдин Б.Г. Антропологические основания биомедицинского исследования // Философия и этика. Сборник научных трудов к 70-летию академика А.А. Гусейнова. М.: Альфа-М, 2009. С. 680–693.

72

Gibbons Michael, Camille Limoges, Helga Nowotny, Simon Schwartzman, Peter Scott, & Martin Trow. The new production of knowledge: the dynamics of science and research in contemporary societies // London: Sage,1994.

73

Ицковиц Г. Тройная спираль. Инновации в действии // Томск. Издательство Томского ГУ сиcтем управления и радиоэлектроники, 2010. С. 238.

74

Там же.

75

Понятие инновации, как одного из двигателей прогресса, веденное в первой половине ХХ в. Й. Шумпетером, объединяло идею нововведения (технического, организационного, социального и т. п.) и энергию предпринимателя – инициативного индивида, готового рисковать своим временем и капиталом для того, чтобы обеспечить рыночный успех реализации новой идеи. В этом смысле инновационное развитие по ряду существенных характеристик альтернативно традиционному НТП, а в ряде случаев противостоит его организационным схемам.

76

Барботько Л.М., Мирский Э.М. ИТ и модернизация социально-экономических систем // САИТ-2005, Первая Международная конференция «Системный анализ и информационные технологии». 12–16 сентября 2005 г. Переславль-Залесский. С. 15–20.

77

Внимание социологов и науковедов сконцентрировалось на самих особенностях корпоративной этики, которая, как это, в общем-то, было известно, является этикой лишь в очень ограниченном специальном смысле (неслучайно в специальной литературе для ее обозначения используется термин «этос»). Правила поведения в профессиональном сообществе, приверженность его ценностям, идеологии, моральным обязательствам и т. п. действуют лишь тогда и постольку, когда и поскольку человек связывает свое настоящее и особенно свою будущую карьеру с признанием исключительно в границах этого сообщества. Если индивид меняет сферу деятельности, он попадает в зону действия других правил (в данном случае – бизнес-сообщества), причем его нравственный облик, интегрированность личности, отношения с богом и мир в его душе вовсе не разрушаются. Мы чуть ли не каждый день сталкиваемся в жизни и видим в телевизоре политиков, бизнесменов, журналистов и др., некогда пришедших в это профессию из науки. Никаких особых этических реликтов исследовательского прошлого в их поведении не заметно, они, так или иначе, адаптировались к новому окружению.

78

Мирский Э.М., Барботько Л.М., Войтов В.А. Наука и бизнес. Этос фронтира // Этос науки. М.: Academia, 2008. С. 137–151.

79

The National Innovation Act of 2008 http://dst.gov.in/draftinnovationlaw. pdf.

80

Legislative Branch – Research, Development, Demonstration & Deployment (RD&D) (111th Congress) http://www.acore.org/policy/legislative-branch-research-development-demonstration-deployment-rdd-111th-congress.

81

Changing Urban-Rural Infrastructure Development Demonstration Project //Loan-2648 PRC: http://www.adb.org/projects/project.asp?id=42012; Research, development, demonstration, and commercial application activities // 42 USC 13541 – Sec. 13541. http://us-code.vlex.com/vid/demonstration-commercial-application-19244391.

82

Understanding public debate on nanotechnologies. Options for framing public policy. A report from the European Commission Services. Ed. by Rene von Schomberg and Sarah Davies. Luxembourg: Publication office of the European Union, 2010; Public consultation on the needs for EU action related to Nanotechnologies http://ec.europa.eu/ research/consultations/snap/consultation_en.htm.

83

Commission Recommendation on the European Charter for Researchers and on a Code of Conduct for the Recruitment of Researchers // Brussels, 11.3.2005, C(2005) 576 final (Пер. на рус. яз. Э.М. Мирского см. http://www.courier-edu.ru//cour0504/5900.doc).

84

The CITI Program: An International Online Resource for Education in Human Subjects Protection and the Responsible Conduct of Research https://www.citiprogram.org/ rcrpage.asp.

85

Аузан А.А. Как снизить риски модернизационных проектов http://www/courier-edu.ru/cour1103/3600.htm.

86

ыдержки из публикации: Гуманитарные науки: вчера, сегодня завтра (Материалы круглого стола) // Человек. 2015. № 2. С. 6–41.

87

Юдин Б.Г. Точка зрения искусственного // Гуманитарные ориентиры научного познания / под ред. П.Д. Тищенко. М.: ИД «Навигатор», 2014. С. 15–29.

88

Детали кратко описанных здесь событий можно найти в приложениях к книге: Юдин Э.Г. Методология науки. Системность. Деятельность. М., 1997.

89

Оба эти автора, будучи неокантианцами, уделяли значительное внимание той проблематике, которую позже стали именовать методологической.

90

Щедровицкий Г.П. Я всегда был идеалистом. М., 2001. С. 135.

91

См.: Щедровицкий Г.П. Технология мышления // Известия. 1961. № 234.

92

Щедровицкий Г.П. Я всегда был идеалистом. С. 134.

93

Впервые оно появляется в статье «Естественное» и «искусственное» в семиотических системах (1967 г.), которая была написана в соавторстве с В.А. Лефевром и Э.Г. Юдиным. Как бы ни решался вопрос о том, кто из соавторов был прародителем идеи, ясно, что в последующем именно Г.П. обращался к ней наиболее часто.

94

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995. С. 280.

95

См.: Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 143–154.

96

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 145. Хотелось бы обратить внимание на существенное расхождение этой оценки с той, что приведена мною в сноске 8, где цитируется работа 1975 г.

97

Бергер Питер, Лукман Томас. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. С. 16–17.

98

Маркс К. Тезисы о Фейербахе // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. М., 1955. Т. 3. С. 4.

99

Как писал И.В. Кузнецов, «теории, справедливость которых была экспериментально установлена для определенной группы явлений, с появлением новых теорий не отбрасываются, но сохраняют свое значение для прежней области явлений как предельная форма и частный случай новых теорий» // Принцип соответствия. М., 1979. С. 6.

100

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 92.

101

Там же. С. 95.

102

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 439.

103

Там же. С. 96.

104

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 93.

105

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 94.

106

См.: Вопросы философии. 2003. № 12. С. 113–125.

107

Юревич А.В. Звездный час гуманитариев… С. 123–124.

108

See: Fukuyama F. Our Posthuman Future: Consequences of the Biotechnology Revolution. N.Y., 2002. P. 15.

109

See: Fukuyama F. Op. cit.

110

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 344.

111

Юдин Э.Г. Методология науки. Системность. Деятельность. С. 276–277.

112

Юдин Б.Г. Наука в обществе знаний // Вопросы философии. 2010. № 8. С. 45–57.

113

К обществам знания. Всемирный доклад ЮНЕСКО. Париж, 2005. http://unes-doc.unesco.org/images/0014/001418/141843r.pdf.

114

В этой связи необходимы два терминологических пояснения. 1) Термин «общество знаний» представляется более общим, чем часто используемый термин «экономика знаний». Но дело не просто в степени общности. Намного важнее то, что экономика знаний может существовать и развиваться лишь в обществе знаний, т. е. в обществе, в котором получение и применение знаний, прежде всего – научных, определяется не только соображениями экономической эффективности, но и тем, что эти знания в самых разнообразных формах входят в повседневную жизнь «рядовых» людей. 2) Всеобъемлющий, а не только экономический характер понятия «общества знаний» отмечается и в упомянутом докладе ЮНЕСКО: «Понятие информационного общества основывается на достижениях технологии. Понятие же обществ знания подразумевает более широкие социальные, этические и политические параметры» (К обществам знания. Всемирный доклад ЮНЕСКО. Париж, 2005. http://unesdoc.unesco.org/images/0014/001418/141843r.pdf.).

115

Drucker P. The Age of Social Transformation // The Atlantic Monthly 274 (November, 1994). P. 53–80.

116

Дракер П. От капитализма к обществу знания / Новая постиндустриальная волна на Западе. Под ред. В.Л. Иноземцева. М., 1999. С. 82.

117

Швырев В.С. Теоретическое и эмпирическое в научном познании. М., 1978.

118

Hottois G. Techno-sciences and ethics. / Agazzi E. Right, Wrong and Science. Ed. by Craig Dilworth. Poznań Studies in the Philosophy of Science and Humanities. Vol. 81. Amsterdam-NY, 2004. Р. 262.

119

Ibid. р. 263.

120

Ibid.

121

Barnes B. Elusive Memories of Technoscience. – Perspectives on Science: Historical, Philosophical, Social. Vol. 13, Issue 2 – Technoscientific Productivity. Summer 2005. P. 142–165.

122

Schäfer W. Global Technoscience: The Dark Matter of Social Theory. University of Maryland Conference on Globalizations: Cultural, Economic, Democratic. April 2002. http://www.bsos.umd.edu/socy/conference/index.html.

123

Хабермас Ю. Будущее человеческой природы. На пути к либеральной евгенике. М., 2002; Фукуяма Ф. Наше постчеловеческое будущее: Последствия биотехнологической революции. М., 2004; Юдин Б.Г. О человеке, его природе и его будущем // Вопросы философии. 2004. № 2; Касс Л. Нестареющие тела, счастливые души… // Человек. 2003. № 6.

124

Spangenberg J. et al. The knowledge-based society: Measuring sustainability of the information society / Futura, 2002. P. 87.

125

См. информацию о фонде по адресу: http://www.maxlife.org/index.html.

126

Gibbons M., Limoges C., Nowotny H., Schwartzman S., Scott P., Trow M. The new production of knowledge. The Dynamics of Science and Research in Contemporary Societies. London, 1994; Nowotny H., Scott P., Gibbons M. Re-Thinking Science. Knowledge and the Public in an Age of Uncertainty. London, 2001.

127

Проблемам вовлечения общества в науку уделяется все большее внимание в структурах Европейского союза, занимающихся выработкой научной политики. Один из последних документов в этой области – доклад «Глобальное управление наукой» (См.: Global Governance of Science. Report of the Expert Group on Global Governance of Science to the Science, Economy and Society Directorate, Directorate-General for Research, European Commission. Brussels, 2009). Одна из центральных идей доклада – жизненная необходимость взаимодействия, в самых разных формах, научного сообщества и общества в целом.

128

Latour B. From the World of Science to the World of Research? Science, vol. 280, no. 5361, issue of 10 April 1998. P. 208.

129

House of Lords Science and Technology Committee. Science and Society. Third Report of Session 1999–2000. (HL 38) London: The Stationery Offi ce; 2000. www.publications. parliament.uk/pa/ld199900/ldselect/ldsctech/38/3801.htm [accessed 5 June 2006].

130

House of Lords Science and Technology Committee. Science and Society. Third Report of Session 1999–2000. (HL 38) London: The Stationery Offi ce; 2000. www.publications. parliament.uk/pa/ld199900/ldselect/ldsctech/38/3801.htm [accessed 5 June 2006]. P. 14.

131

Ibid.

132

Степин В.С. Теоретическое знание. М., 2000. С. 631.

133

Хельсинкская декларация Всемирной медицинской ассоциации / Кэмпбелл А., Джиллет Г., Джонс Г. Медицинская этика. М., 2004. С. 385.

134

Юдин Б.Г. Технонаука и "улучшение" человека // Эпистемология и философия науки. 2016. Т. XLVIII. № 2. С. 18–27. Статья подготовлена при поддержке РНФ, проект № 15-18-30057.

135

Английское слово «enhancement» может переводиться на русский по-разному. Зачастую его переводят как «совершенствование». На наш взгляд, термин «улучшение» в ценностном отношении более нейтрален, чем термин «совершенствование». Для того чтобы еще усилить этот оттенок ценностной нейтральности, мы будем заключать первый из названных терминов в кавычки, если не явные (их постоянное употребление приведет к утяжелению текста), то по крайней мере подразумеваемые. Кавычки позволяют передать элемент сомнения в том, насколько каждое осуществляемое с этой целью воздействие на человека будет вести именно к улучшению.

136

Kourany J. Human Enhancement: Making the Debate More Productive // Erkenntnis. 2014. Vol. 79. № 5. P. 983.

137

Allhoff F., Lin P., Moor J., & Weckert J. Ethics of Human Enhancement: 25 questions and answers. U.S. National Science Foundation Report, 2009. – http://ethics.calpoly. edu/NSF_report.pdf

138

Gillespie N. Who’s Afraid of Human Enhancement? A Reason Debate on the Promise, Perils, and Ethics of Human Biotechnology. 2006. – http://www.thefreelibrary.com/ Who’s?afraid?of?human?enhancement%3f?A?reason?debate?on?the?promise%2c/// – a0140094313

139

Bess M.D. Icarus 2.0: A Historian’s Perspective of Human Biological Enhancement // Technology and Culture. 2008. № 49 (1). P. 114–126.

140

Kourany J. Human Enhancement: Making the Debate More Productive // Erkenntnis. 2014. Vol. 79. № 5. P. 981.

141

Coeckelbergh M. Human Development of Human Enhancement? A Methodological Reflection on Capabilities and the Evaluation of Information Technologies // Ethics Inf Technol. 2011. № 13. P. 89.

142

Kourany J. Human Enhancement: Making the Debate More Productive // Erkenntnis. 2014. Vol. 79. № 5. P. 983.

143

Hottois G. Le signe et la technique. La philosophie l’epreuve de la technique. P.: Aubier, 1984. P. 60–61.

144

Bensaude-Vincent B. Technoscience and Convergence: A Nranmutation of Values? Summerschool of Ethics of Converging Technologies, Dormotel Vogelsberg, Omrod. Alsfeld, Germany, Sep. 2008.

145

Хабермас Ю. Будущее человеческой природы. На пути к либеральной евгенике. М., 2002; Касс Л. Нестареющие тела, стареющие души… // Человек. 2003. № 6. С. 37–49; Фукуяма Ф. Наше постчеловеческое будущее: последствия биотехнологической революции. М., 2004.

146

Юдин Б.Г. Наука в обществе знаний // Вопросы философии. 2010. № 8. С. 45–57.

147

Оттуа Ж. Трансгуманизм – это гуманизм? // Человек. 2014. № 6. С. 46–53.

148

Walker M. What is Transhumanism? Why is a Transhumanist? 2002. – http://www. transhumanism.org/index.php/th/more/298/

149

Юдин Б.Г. Социальные технологии, их производство и потребление // Эпистемология и философия науки. 2012. № 1. С. 55–64.

150

Маркс К. Тезисы о Фейербахе // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. М., 1955. Т. 3. С. 4.

151

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995. С. 280.

152

Имеет смысл отметить, что Щедровицкий характеризовал методологию как технологию мышления.

153

Щедровицкий Г.П. Указ. соч. С. 95.

154

Там же. С. 439.

155

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. С. 96.

156

ЮдинБ.Г. Пресонализированная медицина как технонаука // Философские проблемы биологии и медицины. Вып. 9: Стандартизация и персонализация. М.: ИД "Навгиатор", 2015. С. 28–32. Исследование проведено при поддержке РНФ, проект 15-03-00822. Философско-антропологические основания персонализированной медицины (междисциплинарный анализ).

157

См.: Кеваль К. Джайн: Персонализированная медицина // TerraMedicaNova 2009. № 1. С. 4–11; Jain K.K. Personalized Medicine // Current Opinion in Molecular Therapeutics. 2002. Vol. 4 (6). P. 548–558; Novelli G. Personalized genomic medicine. Int. Emerg. Med. 2010; 5(Suppl 1): Р. 81–90. doi:10.1007/ s11739-010-0455-9.

158

URL: http://www.personalizedmedicinebulletin.com/wp-content/uploads/sites/205/ 2015/01/3822.pdf

159

Euan A. Ashley. The Precision Medicine Initiative: A New National Effort // JAMA 2015; 313(21): P. 2119–2120. doi:10.1001/jama.2015.3595.

160

Юдин Б.Г. От этической экспертизы к экспертизе гуманитарной // Знание. Понимание. Умение. 2005. № 2. С. 126–135.

161

Об истории создания и практике работы этических комитетов см., напр.: Crawley Francis P. Ethical Review Committees: Local, Institutional and International Experiences. In: International Review of Bioethics. 1999. Vol. 10. № 5. Р. 25–33.

162

В этой статье термины «биомедицинские исследования» и «медицинские исследования» я употребляю как синонимы. Между ними есть, конечно, некоторые различия, но в данном случае их можно оставить в стороне.

163

Хельсинкская декларация Всемирной медицинской ассоциации // А. Кэмпбелл, Г. Джиллет, Г. Джонс. Медицинская этика. М., 2004. С. 382.

164

Так, во Франции этический комитет обычно включает 12 человек, в том числе представителей разных областей медицины, а также младшего медицинского персонала; четыре члена комитета должны быть непрофессионалами.

165

Нюрнбергский кодекс был принят в 1947 г. в ходе судебного процесса над нацистскими врачами и исследователями, обвинявшимися в проведении бесчеловечных экспериментов на людях. В него было включено 10 этических принципов проведения исследований с участием человека в качестве испытуемого.

166

Йонас Х. Философские размышления об экспериментах на людях: Этические и правовые проблемы клинических испытаний и экспериментов на человеке и животных. М., 1994. С. 76, 77.

167

Там же. С. 69.

168

Yudin B. Ethical Industry in Experiments with Humans // Ethics Committees in Central and Eastern Europe / Ed. J. Glasa. Bratislava, 2000. Р. 135–140.

169

К примеру, в таких странах, как Исландия, Эстония и др., создаются банки генетических данных, охватывающие все население.

170

См.: Скирбекк Г. Есть ли у экспертизы этические основы? // Человек. 1991. № 1. С. 86–93; Skirbekk G. Rationality and modernity. Oslo, 1993.

171

Ярская В.Н. Методология конструирующей экспертизы: опыт работы эксперта // Современное российское общество: власть экспертизы. Саратов, 2003. С. 8.

172

Рубцов А.В., Юдин Б.Г. Новые ориентиры гуманитарного образования // Человек. 1995. № 2–4.

173

См.: Психолого-педагогическая диагностика в образовании: опыт гуманитарной экспертизы / под ред. Б.Г. Юдина, Е.Г. Юдиной. М., 2003.

174

Подробнее см.: Ашмарин И., Юдин Б. Основы гуманитарной экспертизы // Человек. 1997. № 3. С. 76–86.

175

Ашмарин И.А., Юдин Б.Г. Человеческий потенциал: основы гуманитарной экспертизы // Челвоеческий потенциал: опыт комплексного подхода / под ред. И.Т. Фролова. М.: Эдиториал УРСС, 1999. С. 39–54.

176

Скирбекк Г. Есть ли у экспертизы этические основы? // Человек. 1991. № 1; Skirbekk G. Rationality and modernity. Oslo: Scandinavian University Press, 1993.

177

Скирбекк Г. Есть ли у экспертизы этические основы? С. 87.

178

Там же. С. 93.

179

Скирбекк Г. Есть ли у экспертизы этические основы? С. 90.

180

Рубцов А.В., Юдин Б.Г. Новые ориентиры государственного образования // Человек. 1995. № 2–4.

181

Брехман И.И. Валеология – наука о здоровье. М.: Физкультура и спорт, 1990; Лисицын Ю.П., Сахно А.В. Здоровье человека – социальная ценность. М., 1988.

182

Лисицын Ю.П., Царегородцев Г.И. Насущные проблемы охраны и укрепления здоровья людей // Политическое самообразование. 1986. № 10; Калью П.И. Сущностная характеристика понятия «здоровье» и некоторые вопросы перестройки системы здравоохранения: обзорная информация // ВНИИМИ. М., 1988; Белехов Ю.Н. Роль психологических и средовых факторов в генезе функциональных заболеваний у школьников. Тезисы докладов Всесоюзного симпозиума «Психопатология, психология эмоций и патология сердца». Суздаль, 1988.

183

Юдин Б.Г. Технологии участия общества в сфере научно-технической и образовательной политики // Высшее образование для XXI века: XI Международная конференция. М.: Издательство МосГУ, 2014. С. 3–16. Статья подготовлена при поддержке РФФИ, грант № 12-06-00208-а.

184

Bessette Joseph. Deliberative Democracy: The Majority Principle in Republican Government, In How Democractic is the Constitution? Washington, D.C., AEI Press. 1980. p. 102–116.

185

Юдин Б.Г. (2010) Наука в обществе знаний // Вопросы философии. № 8. С. 45–57.

186

Engaging Science: Thoughts, deeds, analysis and action / ed. by John Turney. Wellcome trust. 2006.

187

ibid. P. 9.

188

Wolfendale Committee. Final report. London: Office of Science and Technology. 1995. Retrieved from http://www.dti.gov.uk/ost/ostbusiness/puset/report.htm.

189

Council for Science and Technology. Universal ethical code for scientists: Consultation letter and code, 2005. P. 4. Retrieved from www.cst.gov.uk/cst/business/files/ethicalcodeletter.pdf.

190

House of Lords Science and Technology Committee. Science and Society. Third Report of Session 1999–2000. (HL 38) London: The Stationery Office; 2000. Retrieved from www.publications. parliament.uk/pa/ld199900/ldselect/ldsctech/38/3801.htm [accessed 5 June 2006].

191

ibid. Р. 14.

192

ibid.

193

From PUS to PEST. Science, vol. 298, 4th October 2002, p. 49. Pitrelli Nico. The crisis of the-Public Understanding of Science in Great Britain. JCOM 2 (1), March. 2003. P. 1–9.

194

Poliakoff E., Webb Th. What Factors Predict Scientists‘ Intentions to Participate in Public Engagement of Science Activities? // Science Communication. Vol. 29. 2007. No. 2. P. 242.

195

Leshner A.I. Public engagement with science. 2003. Science, 299. Р. 977.

196

Levy-Leblond, J.M. (1992). About misunderstandings about misunderstandings. 1992. Public Understanding of Science, 1(1), 17–21.

197

Chambers S. Deliberative Democratic Theory. Annual Review of Political Science 6: 307–26. 2003.

198

Blue G. Food, publics, science // Public Understanding of Science OnlineFirst, published on April 7, 2009 as doi:10.1177/0963662508098575. 2009.

199

Wynne B. Elephants in the Rooms Where Public Encounter Science‘? A Response to Darrin Durant, Accounting for Expertise: Wynne and the Autonomy of the Lay Public, 2008. Public Understanding of Science 17(1): 21–33.

200

Юдин Б.Г. «Био-этика» Фрица Яра // Биоэтика и гуманиарная экспертиза. Вып. 8. М.: ИФ РАН, 2014. С. 11–24.

201

Potter van R. Bioethics: The Science of Survival // Perspectives in Biology and Medicine. 1970. № 14. P. 127–53; Idem. Bioethics: Bridge to the Future. Englewood Cliffs. N.J., 1971.

202

Hellegers A. Bioethics Center Formed // Chemical and Engineering News. 1971. № 7 (11 Оct.).

203

Potter van R. Global Bioethics: Building on the Leopold Legacy. Michigan State Univ. Press, 1988.

204

Muzur A., Rinčič I. Fritz Jahr: On how he had discovered bioethics and how bioethicists have discovered him / Fritz Jahr and the foundations of global bioethics. Amir Muzur; Hans-Martin Sass (Eds.) Lit Verlag Münster, 2012. P. 169.

205

См., напр.: Юдин Б.Г. Трансгуманизм – наше будущее? // Человек. 2013. № 4. С. 5–17.

206

Sass H-M. Fritz Jahr’s Bioethischer Imperativ. 80 Jahre Bioethik in Deutschland von 1927 bis 2007. Bochum: Zentrum medizinische Ethik; an Adobe pdf file is available at http://www.ethik-in-derpraxis.de/bioethik/MM175.pdf; Fritz Jahr’s 1927 Concept of Bioethics // Kennedy Institute of Ethics J. 2007. Vol. 17. № 4. Р. 279–295.

207

Miller I.M., Sass H.-M. Postscript / Fritz Jahr. Essays in Bioethics 1924–1948. Lit Verl. Münster, B., 2013. P. 126.

208

НСДАП – Национал-социалистическая рабочая партия Германии, в просторечии – нацистская партия.

209

Miller I.M. Ahead of his time: Reflecting on Fritz Jahr’s Recognition / Fritz Jahr and the foundations of global bioethics. Amir Muzur; Hans-Martin Sass (Eds.) Lit Verlag Münster, 2012. P. 165–166.

210

См.: Muzur A., Rinčič I. Fritz Jahr: On how he had discovered bioethics and how bioethicists have discovered him / Fritz Jahr and the foundations of global bioethics. Amir Muzur; Hans-Martin Sass (Eds.) Lit Verlag Münster, 2012. P. 169–178.

211

Löther R. Evolution der Biosphäre und Ethik. 1998 // Ethik der Biowissenschaften: Geschichte und Theorie – Beiträge zur 6. Jahrestagung der Deitschen Gesselschaft für Geschichte und Theorie der Biologie (DGGTB) in Tübingen 1997. Berlin: Verlag für Wissenschaft und Bildung, 61–68. Русский перевод этой статьи: Яр Ф. Био-этика: об этике отношений человека к животным и растениям (Пер. с нем.) // Челове. 2013. № 6. С. 50–53.

212

Fritz Jahr. Wissenschaft vom Leben und Sittenlehre. Die Mittelschule // Zeitschrift fur das Gesamte Mittlere Schulwesen. 1926. № 40 (15 Dezember). S. 604–605. Английский перевод: Life sciences and the teaching of ethics / Fritz Jahr. Essays in Bioethics 1924–1948. Lit Verl. Münster, B., 2013. P. 17–21.

213

Eve-Marie Engels. The importance of Charles Darwin’s theory for Franz Jahr’s conception of bioethics / Fritz Jahr and the foundations of global bioethics. Amir Muzur; Hans-Martin Sass (Eds.) Lit Verlag Münster, 2012. P. 97–120.

214

Яр Ф. Био-этика: об этике отношений человека к животным и растениям (Пер. с нем.) // Человек. 2013. № 6. С. 50.

215

Э. Штейнах занимался проблемами изменения пола у млекопитающих и омоложения. Он разработал нашедшую довольно широкое применение «операцию Штейнаха», или вазолигатуру, т. е. перевязку семявыводящего протока, с целью омоложения мужчин. В апреле 1934 г. такой операции в возрасте 69 лет подвергся ирландский поэт, нобелевский лауреат Уильям Йейтс, переживший после этого, по его собственному признанию, взрыв поэтического творчества и вторую половую зрелость. Эти работы Штейнаха весьма напоминают то, чем занимался профессор Преображенский из «Собачьего сердца» М.А. Булгакова. Впрочем, через несколько лет вера в эффективность методов Штейнаха сошла на нет.

216

G. Th. Fechner. Nanna oder das Seelenbegen der Pflanzen (1848); Elements of Psychophysics (1860).

217

Raoul Heinrich Francé. Pflanzenpsychologie als Arbeitshypotese der Phlanzenphysiologie (1909); Die Welt der Pflanze (1912).

218

Ad. Wagner. Die Vernunft der Pflanze (1926).

219

Рудольф Эйслер (Rudolf Eisler) – австрийский философ. Автор работы «Das Wirken der Seele» (1908), в которой ввел понятие о психике растений.

220

Sass H.-M. Fritz Jahr’s 1927 Concept of Bioethics // Kennedy Institute of Ethics J. 2007. Vol. 17. № 4. Р. 280.

221

Eisler Rudolf. Das Wirken der Seele: Ideen zu einer organischen Psychologie. Leipzig: Kroener. 1909. S. 32.

222

Яр Ф. Био-этика: об этике отношений человека к животным и растениям (Пер. с нем.) // Человек. 2013. № 6. С. 50.

223

Life sciences and the teaching of ethics / Fritz Jahr. Essays in Bioethics 1924–1948. P. 17.

224

K.Chr.Fr. Krause. Das System der Rechtsphilosophie. (Röder) Leipzig. 1874.

225

Послание к Римлянам святого Апостола Павла, 8: 19–22.

226

Life sciences and the teaching of ethics / Fritz Jahr. Essays in Bioethics 1924–1948. P. 20.

227

Ibid. P. 21.

228

Sass H.-M. Op. cit. Р. 284.

229

Sass H.-M. Op. cit. P. 287.

230

Fritz J. Three studies on the fifth commandment. 1934 / Essays in Bioethics 1924–1948. Lit Verl. Münster, 2013. Р. 77.

231

Ibid. Р. 80.

232

Толстой Л.Н. Путь жизни. Полн. собр. соч. Т. 45. М.: Государственное издательство художественной литературы. С. 52.

233

Fritz J. Three studies on the fifth commandment. 1934 / Essays in Bioethics 1924–1948. Lit Verl. Münster, 2013. P. 83.

234

Ibid.

235

Fritz J. Three studies…

236

Пользуясь случаем, хочу выразить благодарность специалисту по биоэтике из г. Хьюстона (США) С. Миллер, которая рассказала об этом эпизоде в своем докладе на 5-м Украинском национальном конгрессе по биоэтике в Киеве (сентябрь 2013 г.).

237

См. в этой связи: Jose Roberto Goldim and Marcia Santana Fernandes. From reverence for life to bioethics: Albert Schweitzer, a bioethics precursor / Fritz Jahr and the foundations of global bioethics. Amir Muzur; Hans-Martin Sass (Eds.) Lit Verlag Münster, 2012. P. 125–130.

238

Автор выражает благодарность профессору Х.-М. Сассу за предоставленные материалы о жизни и творчестве Ф. Яра.

239

Boris Yudin. Ethics of Life in Russia: Is It the Way to Global Bioethics? // Fritz Jahr (1895–1953): From the Origin of Bioethics to Integrative Bioethics. Ed. by Christian Byk and Hans-Martin Sass. Paris: MA Editions – ESKA. P. 195–204. Перевод Г.Б. Юдина. На русском языке публикуется впервые.

240

Огурцов А.П. Биоэтика: проблемы, трудности, перспективы. Материалы Круглого стола. Вопросы философии. 1992. № 10. С. 3–29.

241

Jahr F. Life Sciences and the teaching of Ethics / Fritz Jahr. Essays in Bioethics 1924–1948. Lit Verl. Münster, B., 2013. P. 17–21; Jahr F. Bio-Ethics / Ibid. P. 23–28; Jahr F. Animal Protection and Ethics / Ibid. P. 35–40.

242

Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика: аксиологические альтернативы. Вопросы философии. 1994. № 3. С. 49.

243

Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика. С. 49.

244

Соловьёв В.С. Сочинения. СПб., 1913. Т. 8. С. 384–385.

245

Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика. С. 49.

246

Там же.

247

Там же. С. 55.

248

Там же.; Циолковский К.Е. Грёзы о земле и небе. Тула, 1986. С. 365.

249

Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика. С. 56.

250

Там же.

251

Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика. С. 56.

252

Умов Н.А. Собрание сочинений. М., 1916. Т. 3. С. 162.

253

Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика. С. 56; Умов Н.А. Собрание сочинений. С. 312.

254

Огурцов А.П. Этика жизни или биоэтика. С. 57.

255

Умов Н.А. Собрание сочинений. С. 312.

256

См.: E.-M. Engels. The importance of Charles Darwin’s theory for Fritz Jahr’s conception of bioethics / Fritz Jahr and foundations of global bioethics: the future of integrative bioethics. Ed. by A. Muzur, H.—M. Sass. Munster, 2012. P. 97–120.

257

Кропоткин П.М. Взаимопомощь как фактор эволюции. СПб.: Товарищество «Знание», 1907. С. 1.

258

Ср.: Галль Я.М. Борьба за существование как фактор эволюции. Ленинград: Наука, 1976. В особенности первая глава книги, названная «Проблема борьбы за существование в теории эволюции ХХ века».

259

Кропоткин П.М. Взаимопомощь как фактор эволюции. С. 4.

260

Кропоткин П.М. Взаимопомощь как фактор эволюции. С. 6.

261

Там же. С. 17.

262

Кропоткин П.М. Взаимопомощь как фактор эволюции. С. 5.

263

Jahr F. Animal Protection and Ethics / Fritz Jahr. Essays in Bioethics 1924–1948. Lit Verl. Münster, B., 2013. P. 37.

264

Jahr F. Three Studies on the 5th Commandment / Ibid. P. 77–84.

265

Толстой Л. Путь жизни // Полное собр. соч… Т. 45. М., 1936. С. 52.

266

Юдин Б.Г. Смерть в эпоху высоких технологий // Отечественные записки. 2013. № 6. С. 265–272.

267

Арьес Ф. Человек перед лицом смерти / Пер. с фран. М.: Прогресс, 1992. С. 332.

268

Арьес Ф. Указ. соч. С. 336.

269

Гиппократ. Об искусстве. В кн.: Гиппократ. Избранные книги. М.: Сварог, 1994. С. 130.

270

См.: Amundsen Darrel W. Prolonging life and passive euthanasia. In: Encyclopedia of Bioethics, rev. ed., 1995. V. 3. P. 1514–1515.

271

Сиднейская декларация относительно смерти. В кн.: Врачи, пациенты, общество. Права человека и профессиональная ответственность врача в документах международных организаций. Киев: Ассоциация психиатров Украины, 1966. С. 16.

272

См.: Pius XII. The prolongation of life. In: The Pope Speaks. 1958. No. 4. P. 393–398.

273

Pernick M.S. Back from the grave: Recurring controversies over defining and diagnosing death in history. In: Death: Beyond whole-brain criteria. Ed. by R.M. Zaner. Kluwer Acad. Publishers, 1988. P. 43.

274

Ibid. P. 44.

275

Арьес Ф. Указ. соч. С. 480–481.

276

Юдин Б.Г. Из истории биомедицинских исследований на человеке: Хабаровский процесс 1949 г. // Вопросы истории естествознания и техники. 2009. № 4. С. 107–125.

277

См.: Голунский С.А. Суд над главными японскими военными преступниками. М., 1947. С. 4.

278

Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М., 1950. С. 441–442.

279

Здесь и далее в японских именах на первом месте стоит личное имя, на втором – фамилия.

280

Tsuneishi Keiichi. Unit 731 and the Japanese Imperial Army’s Biological Warfare Program (см.: http://www.japanfocus.org/-Tsuneishi-Keiichi/2194).

281

Там же.

282

Пермяков Г. Зона смерти // Тихоокеанская звезда. 11 февраля 2000 г. (см.: http:// www.toz. khv.ru/page.php?page=1249&date_id_num=2000-02-11).

283

Алибек К. Осторожно! Биологическое оружие! М., 2003. С. 60.

284

Колчинский Э.И. Биология Германии и России – СССР в условиях социально-политических кризисов первой половины ХХ века. СПб., 2007. С. 397.

285

Супотницкий М.В., Супотницкая Н.С. Очерки истории чумы: В 2-х кн. Кн. 2. Чума бактериологического периода. М., 2006, Очерк 34. Чума от дьявола в Китае (1933–1945) (см.: http:// www.supotnitskiy.ru/book/book3-34.htm).

286

Там же.

287

Пермяков. Указ. соч.

288

См., напр.: Улицкий С.Я. Борьба с преступностью в период Отечественной войны. Владивосток, 2000.

289

Пермяков. Указ. соч.

290

См.: Домарадский И.В. Перевертыш. М., 1995 (см. http://www.domaradsky.ru/ life.htm).

291

Шолох Е. Адская кухня папаши Исии Сиро (часть 2) // Конкурент. 21 декабря 2004 г. № 50 (см.: http://www.konkurent.ru/starii_print.php?id=3328).

292

Материалы судебного процесса… С. 36.

293

Там же. С. 35.

294

Материалы судебного процесса… С. 8.

295

Там же. С. 10.

296

Там же. С. 19.

297

Материалы судебного процесса… С. 55–56.

298

Там же. С. 259.

299

Там же. С. 15.

300

Материалы судебного процесса… С. 61–62.

301

Там же. С. 431.

302

Там же. С. 17.

303

Материалы судебного процесса… С. 322–323.

304

Там же. С. 396.

305

Цит. по: Супотницкий М.В., Супотницкая Н.С. Указ. соч.

306

Уоркинг Р., Чернякова Н. Преступления и наказание японских врачей // Владивосток (газета). 12 октября 2001 г. № 1058.

307

Шолох Е. Указ. соч.

308

Рагинский М.Ю. Милитаристы на скамье подсудимых: По материалам Токийского и Хабаровского процессов. М., 1985. С. 166.

309

Там же. С. 167.

310

Материалы судебного процесса… С. 102.

311

Материалы судебного процесса… С. 297–298.

312

Там же. С. 265.

313

См.: Супотницкий М.В., Супотницкая Н.С. Указ. соч. С. 545.

314

Там же. С. 547.

315

Там же.

316

Tsuneishi Keiichi. Op. cit.

317

Ibid.

318

Harris Sh.H. Factories of Death: Japanese Biological Warfare, 1932–1945, and the American Cover-up. 2nd ed. New York, 2002. Цит. по: Nie Jing-Bao. The West’s Dismissal of the Khabarovsk Trial as ‘Communist Propaganda’: Ideology, Evidence and International Bioethics // Journal of Bioethical Inquiry. 2004. Vol. 1. No. 1. P. 36.

319

См.: Fouraker L. Review of Sheldon H. Harris. Factories of Death: Japanese Biological Warfare, 1932–1945, and the American Cover-Up. H-Japan. H-Net Reviews. February, 2004/ P. 2 (см.: http://www.h-net.msu.edu/reviews/showrev.cgi?path=2218610 80297858).

320

Материалы судебного процесса… С. 349.

321

Супотницкий М.В., Супотницкая Н.С. Указ. соч. C. 549–550.

322

Dower J.W. War Without Mercy: Race and Power in the Pacific War. N. Y., 1986. P. 8.

323

Моримура С. Кухня дьявола. М., 1983. C. 13.

324

Акияма Х. Особый отряд 731. М., 1958. С. 66.

325

Моримура С. Указ. соч. С. 5.

326

Материалы судебного процесса… С. 231–233.

327

Моримура С. Указ. соч. С. 5.

328

Olga Kubar and Boris Yudin. Bioethics in Russia: History and Present-day Problems // Asian Bioethics Review. December 2015. Vol. 7. Issue 5. P. 481–490. Перевод на русский Г.Б. Юдина. На русском языке публикуется впервые.

329

Вересаев В.В. Записки врача // Вересаев В.В. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1985. Т. 1.

330

Вересаев В.В. Записки врача // Вересаев В.В. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1985. Т. 1. С. 285.

331

Katz, J. Experimentation with Human Beings (N.Y.: Russel Sage Foundation, 1972). p. 284.

332

Судебные драмы. № 2. 1902.

333

Медицинское обозрение. Т. LXXXVII. № 13–16. 1917.

334

Постановление бюро УМС от 23 апреля 1936 года // Сборник Постановлений Наркомздрава РСФСР – Ученый медицинский совет. М., изд. УМС. № 1–4. С. 37–38.

335

Бычков И.Я. К вопросу о законодательном регламентировании врачебных экспериментов над людьми. Советский врачебный журнал. 1939. № 1. С. 61–68.

336

Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М., 1950; Yudin B. Research on Humans at the Khabarovsk War Crimes Trial: A Historical and Ethical Examination // Japan's Wartime Medical Atrocities. Comparative Inquiries in Science, History, and Ethics / ed. by Jung-Bao Nie et al. New York: Routledge, 2010.

337

Возьмите мое сердце – я умер! Круглый стол. Человек. № 4. 1991. С. 93–101.

338

UNESCO Bioethics Core Curriculum, UNESCO. Paris, 2008.

339

Тищенко П.Д., Юдин Б.Г. Проблемы биоэтики в СМИ. М.: Эслан, 2006; Тищенко П.Д., Юдин Б.Г. Биоэтика и СМИ: рекомендации для журналистов. М.: Издательство Союза российских журналистов, 2008; Тищенко П.Д., Юдин Б.Г. Биоэтика и журналистика. М.: Адамант, 2011.

340

Аналитические материалы по проекту «Анализ нормативно-правовой базы в области прав человека в контексте биомедицинских исследований и выработка рекомендаций по ее усовершенствованию». М.: МосГУ, 2007.

341

Кубарь О. (ред.) Этическая экспертиза биомедицинских исследований в государствах-участниках СНГ (социальные и культурные аспекты). СПб.: Феникс, 2007.

342

Юдин Б.Г. Медицина как антропология: уроки В. Вересаева // Гуманитарные ориентиры научного познания / под ред. П.Д. Тищенко. М.: ИД “Навигатор”, 2014. С. 226–235.

343

См. в этой связи, напр.: Ахутин А.В. История принципов физического эксперимента: от античности до XVII в. М., 1976.

344

См.: Yudin B. Ethical industry in experiments with humans // Ethics Committees in Central and Eastern Europe / Ed. by J. Glasa. – Bratislava: Charis – IMEB Fdn., 2000. P. 135–140.

345

Вересаев В.В. Записки врача // В.В. Вересаев. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1985. Т. 1. С. 285.

346

Примечательным выражением этой тенденции является все более широкое распространение так называемой «доказательной (evidence-based) медицины», претендующей на высокую степень объективности медицинского знания, на то, что чуть ли не каждый шаг врача при лечении пациента выверен в соответствии с канонами научности.

347

Вересаев В.В. Записки врача. С. 285.

348

Katz J. Experimentation with human beings. N.Y.: Russel Sage Foundation, 1972. P. 284.

349

Вересаев В.В. Записки врача. С. 286.

350

Там же. С. 292.

351

Вересаев В.В. Записки врача. С. 296.

352

Там же. С. 295. Курсив и примечание в скобках принадлежат Вересаеву.

353

Вересаев В.В. Записки врача. С. 296. Курсив Вересаева.

354

См.: Кубарь О.И. Этические и правовые нормы в исследованиях на человеке: из истории России ХХ века // Человек. 2001. № 3.

355

Статья Б.В. Дмитриева и комментарий А.Ф. Кони, а также формуляр информированного согласия, полученного Дмитриевым, были опубликованы в журнале «Медицинское обозрение» (1917. Т. LXXXVII. № 13–16. С. 618–631).

356

Вересаев В.В. Записки врача. С. 298. Курсив Вересаева.

357

Там же. С. 299.

358

Вересаев В.В. Записки врача. С. 300.

359

Вересаев В.В. По поводу «Записок врача» // В.В. Вересаев. Соч.: В 4 т. Т. 1. С. 426, 427.

360

Там же. С. 427.

361

Вересаев В.В. По поводу «Записок врача» С. 411.

362

Там же. С. 443.

363

Вересаев В.В. По поводу «Записок врача». С. 429.

364

Вересаев В.В. По поводу «Записок врача» С. 420.

365

Там же. С. 437.

366

Хейсин М.Л. К вопросу о врачах. Красноярск, 1902. С. 24.

367

Хейсин М.Л. К вопросу о врачах. Красноярск, 1902. С. 21.

368

Там же. С. 34.

369

Вересаев В.В. По поводу «Записок врача». С. 440.

370

Хейсин М.Л. Указ. соч. С. 35, 36.

371

Там же. С. 36.

372

Вересаев В.В. По поводу «Записок врача». С. 444.

373

См.: Rothman D.J. The shame of medical research // New York Review of Books, 2000. Nov. 30.

374

Юдин Б.Г. Новые итоги давнего исследования // Биоэтика и гуманитарная экспертиза. Выпуск 6. М.: ИФ РАН, 2012. С. 12–26.

375

Beecher H.K. Ethics and Clinical Research // New England Journal of Medicine. June 1966. Vol. 274. № 24. Р. 1354–1360.

376

См.: Аналитические материалы по проекту «Анализ нормативно-правовой базы в области прав человека в контексте биомедицинских исследований и выработка рекомендаций по ее усовершенствованию» / под ред. Б.Г. Юдина. М., 2007. С. 271–288.

377

Reverby S. «Normal Exposure» and Inoculation Syphilis: A PHS «Tuskegee» Doctor in Guatemala, 1946–148 // Journal of Policy History. 23 (Winter 2011). Р. 6–28.

378

Детальную информацию об этом исследовании можно найти на сайте: http:// www.examiningtuskegee.com.

379

Reverby S. Op. cit. Р. 7.

380

Reverby S. Op. cit. Р. 9.

381

Ackerman J. Obituary: John Charles Cutler/Pioneer in Preventing Sexual Diseases // Pittsburgh Post-Gazette. 12 February 2003. www.post-gazette.com.

382

Reverby S. Op. cit. P. 9.

383

Ibid. P. 10.

384

Reverby S. Op. cit.

385

Reverby S. Op. cit. P. 12.

386

Reverby S. Op. cit. P. 13.

387

Ibid. P. 16.

388

«Ethically impossible». STD research in Guatemala from 1946 to 1948. Presidential commission for the study of bioethical issues. Wash. (D.C.), Sept. 2011.

389

Цит. по: «Ethically impossible». Р. 12.

390

Ibid..

391

Ibid. Р. 21.

392

См.: «Ethically impossible». Р. 6, 41.

393

См.: Ibid. Р. 112–115.

394

«Ethically impossible». Р. 63.

395

Mahoney J.E. et al. Experimental gonococcic urethritis in human volunteers // Am. J. of Syphilis, Gonorrhea, and Venereal Diseases. 1946. 30:3.

396

См.: «Ethically impossible». Р. 99.

397

Ivy A.C. Nazi war crimes of a medical nature // Federation Bulletin 33:133. May, 1947.

398

«Ethically impossible». Р. 100.

399

Ibid.

400

Белялетдинов Р.Р., Гребенщикова Е.Г., Киященко Л.П., Попова О.В., Тищенко П.Д., Юдин Б.Г. Социогуманитарное обеспечение проектов персонализированной медицины: философский аспект // Знание. Понимание. Умение. 2014. № 4. С. 12–26.

401

Бодрова Т.А., Костюшев Д.С., Антонова Е.Н., Гнатенко Д.А., Бочарова М.О., Лопухин Ю.М., Пальцев М.А., Сучков С.В. Введение в предиктивно-превентивную медицину: опыт прошлого и реалии дня завтрашнего // Вестник Российской академии медицинских наук. 2013. № 1. С. 63.

402

Гребенщикова Е.Г. Ответственные исследования и инновации биотехнологий // Аспирантский вестник Поволжья. 2014. № 3–4. C. 115–117; Киященко Л.П. ПППМ – медицина для человека? Вызов времени // Аспирантский вестник Поволжья. 2014. № 3–4. C. 130–132; Попова О.В. Проблемы смерти мозга и донорства органов: мифы и предубеждения в социокультурном контексте // Аспирантский вестник Поволжья. 2014. № 3–4. C. 164–166; Тищенко П.Д. Социогуманитарные технологии инноватики в медицине (казус персонализированной медицины) // Аспирантский вестник Поволжья. 2014. № 3–4. С. 181–182.

403

Ашмарин И.И., Юдин Б.Г. Основы гуманитарной экспертизы // Человек. 1997. № 3. С. 76–86; Юдин Б.Г. Технонаука, человек, общество: актуальность гуманитарной экспертизы [Электронный ресурс] // Центр гуманитарных технологий. 28 сентября. 2008. URL: http://gtmarket.ru/laboratory/expertize/5936 [архивировано в WebCite] (дата обращения: 23.08.2014).

404

Герасименко Н.Ф. 4П медицина – новое направление развития здравоохранения // Федеральный справочник. Здравоохранение России. 2012. Т. 13. С. 95.

405

Белялетдинов P.Р. Дивный новый спорт // Человек. 2005. № 5. С. 169–173.

406

Personalised Medicines: Hopes and Realities [Электронный ресурс] // The Royal Society. 2005. URL: https://royalsociety.org/~/media/Royal_Society_Content/policy/ publications/2005/9631.pdf [архивировано в WebCite] (дата обращения: 23.08.2014).

407

Там же.

408

Там же.

409

Белялетдинов Р.Р. Человек трансгуманистического периода: новые концепции человека в эпоху биотехнологий // Глобальное будущее 2045. Конвергентные технологии (НБИКС) и трансгуманистическая эволюция / под ред. Д.И. Дубровского. М.: ООО Издательство МБА, 2013. С. 228–236.

410

Juengst E.T., Flatt M.A., Settersten R.A., Jr. Personalized Genomic Medicine and the Rhetoric of Empowerment // Hastings Center Report. 2012. Vol. 42. Issue 5. P. 34–40.

411

Recommendation of the Committee of Ministers to Member States on Research on Biological Materials of Human Origin. 2006. [Электронный ресурс] // Council of Europe. URL: https://wcd. coe.int/ViewDoc.jsp?id=977859 [архивировано в WebCite] (дата обращения: 23.08.2014).

412

Forward Looks [Электронный ресурс] // European Science Foundation. URL: http://www.esf. org/index.php?id=54 [архивировано в WebCite] (дата обращения: 23.08.2014).

413

Джайн К.К. Персонализированная медицина [Электронный ресурс] // Terra Medica Nova. 2009. № 1. С. 8.

414

Юдин Б.Г. Предисловие // Рабочие тетради по биоэтике. Вып. 20. Гуманитарный анализ биотехнологических проектов «улучшения» человека. М.: Издательство МосГУ, 2015. С. 5–8.

415

Юдин Б.Г. Трансгуманизм: сверхгуманизм или антигуманизм? // Биоэтика и гуманитарная экспертиза. М.: ИФ РАН, 2013. С. 10–24.

416

См., напр.: Фролова М.И. «Эволюционный гуманизм» Джулиана Хаксли в «век глобализации» // Человек. 2013. № 3.

417

Huxley J. Transhumainsm // New Bottles for New Wine. London: Chatto & Windus, 1957. P. 13–17.

418

Transhumanism. P. 15.

419

Transhumanism. P. 17. Впрочем, Дж. Хьюз относит эту цитату к работе Дж. Хаксли «Религия без откровения», опубликованной в 1927 г. См.: Hughes J. Citizen Cyborg: why democratic societies must respond to the redesigned human of the future. Cambridge (MA), 2004. Подробнее об этом см.: Bostrom N. A history of transhumanist thought // Journal of evolution and technology. 2005. Vol. 14. Issue 1.

420

Подробнее см. на сайте Российского трансгуманистического движения (http:// www.transhumanism-russia.ru/).

421

Fukuyama F. Our Posthuman Future: Consequences of the Biotechnology Revolution. Farrar, Straus and Giroux, 2002. Ch. 1.

422

О технонауке см., напр.: Юдин Б.Г. Наука в обществе знаний // Вопросы философии. 2010. № 8. С. 45–57.

423

Morrison M., Cornips L. Exploring the Role of Dedicated Online Biotechnology News Providers in the Innovation Economy // Science, Technology, & Human Values Online First. 2011. 24 November (DOI: 10.1177/0162243911420581).

424

Ibid.

425

Tutton R. Promising pessimism: Reading the futures to be avoided in biotech // Social Studies of Science. 2011. Vol. 41. P. 411–430.

426

http://www.transhumanism-russia.ru/content/view/10/8/.

427

Нижеследующие определения приводит А. Сандберг: Sandberg A. (undated). Definitions of Transhumanism (http://www.aleph.se/Trans/Intro/definitions.html).

428

Transhumanist Declaration (http://humanityplus.org/philosophy/transhumanist-declaration/).

429

Маркс К. Тезисы о Фейербахе // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 3. М., 1955. С. 4.

430

Fukuyama F. Transhumanism // Foreign Policy. 2004. September 1.

431

Ibid.

432

Fukuyama F. Transhumanism.

433

Юдин Б.Г. Человек как объект технологических воздействий // Человек. 2011. № 3. С. 5–20.

434

См.: Юдин Б.Г. Человек в обществе знаний // Вест. Моск. ун-та. Сер. 7. Философия. 2010. № 3.

435

http://conventions. coe.int/Treaty/en/Treat ies/Html/164.htm. (Курсив мой. – Б.Ю.).

436

http://conventions. coe.int/Treaty/EN/Rep orts/Html/164.htm.

437

См. в этой связи также: Резниченко Л.А. Долгий спор о защите эмбрионов // Человек. 2011. № 3.

438

MacDonald Glenn L. When Pigs Fly? Legal and Ethical Issues in Transgenics and the Creation of Chimeras // The Physiologist, 2003. Vol. 46. № 5. October. P. 251.

439

Stock G. Redesig- ning Humans. Choosing our Genes, Changing our Future. Mariner Books. Boston, N.Y., 2003. P. 14.

440

См.: The protection of the human embryo in vitro – Report by the Working Party on the Protection of the Human Embryo and Fetus: http://www.coe. int/t/dg3/healthbioeth-ic/texts_and_docu- ments/default_en.asp

441

Веркор Ж. Люди или животные? (1952) / Пер. с фр. Р. Закарьян, Г. Сафронова // Веркор Ж. Молчание моря. Люди или животные? Сильва. Плот «Медузы». М., 1990.

442

Fletcher J. The Ethics of Genetic Control: Ending Reproductive Roulette. N.Y., 1988. Р. 135–139.

443

Согласно Википедии, в первой операции по пересадке сердца человеку, выполненной в 1964 г. Джеймсом Харди, было использовано сердце животного.

444

Anderson J. Neuro-Prosthetics, the Extended Mind and Respect for Persons with Disability / M. Düwell, Chr. Rehmann-Sutter and D. Mieth (eds.) // The Contingent Nature of Life: Bioethics and Limits of Human Existence Heidelberg: Springer, 2008. P. 259.

445

Anderson J. Op. cit. P. 261.

446

http://news.bbc. co.uk/2/hi/in_depth/uk/2000/newsmak- ers/1069029.stm

447

Warwick K., Gasson M., Hutt B., Goodhew I., Kyberd P., Andrews B., Teddy P. and Shad A. The Application of Implant Technology for Cybernetic Systems // Archives of Neurology. 2003. 60 (10).

448

Юдин Б.Г. Институционализация биоэтики и «улучшение» человека // Рабочие тетради по биоэтике. Вып. 23: Гуманитарный анализ биотехнологических проектов «улучшения» человека. М.: Издательство МосГУ, 2016. С. 5–11. Данное исследование поддерживается Российским научным фондом, проект № 15-18-30057.

449

Hellegers A. Bioethics Center Formed // Chemical and Engineering News. 1971. № 7 (11 Оct.); Reich W.T. The «wider view»: André Helleger’s passionate, integrating intellect and the creation of bioethics // Kennedy Institute of Ethics Journal. 1999. March; 9(1). P. 25–51.

450

Fritz Jahr (1885–1953): From the Origin of Bioethics to Integrative Bioethics. Ed. by Christian Byk and Hans-Martin Sass. Paris, 2016; Яр Ф. Биоэтика: об этике отношений человека к животным и растениям // Человек. 2013. № 6. С. 50–53; Юдин Б.Г. Биоэтический императив Фрица Яра. Там же. С. 46–49.

451

Поттер В.Р. Биоэтика. Мост в будущее. Киев, 2002.

452

См. в этой связи: Юдин Б.Г. Редактирование человека // Человек. 2016. № 3. С. 5–19.

453

Hans-Martin Sass. Fritz Jahr’s 1927 Concept of Bioethics / Fritz Jahr (1885–1953): From the Origin of Bioethics to Integrative Bioethics. Ed.by Christian Byk and Hans-Martin Sass. Paris, 2016. P. 34.

454

Там же.

455

Kowal E., Petersen A. Sociology of bio-knowledge at the limits of life // Journal of Sociology. 2015. Vol. 51(1) P. 4–5.

456

Petersen A. From bioethics to a sociology of bio-knowledge // Soc Sci Med. 2013. Dec; 98:264-70. doi: 10.1016/j.socscimed.2012.12.030. Epub 2013 Feb 1. P. 264.

457

См. напр.: Beyond therapy: biotechnology and the pursuit of happiness / President’s Council on Bioethics (United States) (2003) https://bioethicsarchive.georgetown.edu/ pcbe/re- ports/beyondtherapy/index.html

458

Юдин Б.Г. Человека и машина: интимные связи? // Рабочие тетради по биоэтике. Вып. 18: Человек – NBIC машина (философско-антропологические и биоэтические исследования). М.: Издательство МосГУ, 2014. С. 103–118. Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, грант № 12-03-00625.

459

Van den Eede Y. Where Is the Human? Beyond the Enhancement Debate // Science, Technology & Human Values. Published online 21 September 2014. DOI: 10.1177/0162243914551284

460

Ihde D. Technology and the Lifeworld: From Garden to Earth. Bloomington: Indi-anaUniversity Press, 1990.

461

Sharon T. Human Nature in an Age of Biotechnology: The Case for Mediated Posthumanism. Dordrecht, the Netherlands: Springer, 2014.

462

Coeckelbergh M. Human Being @ Risk: Enhancement, Technology, and the Evaluation of Vulnerability Transformations. Dordrecht, the Netherlands: Springer, 2013.

463

Kapp E. Grundlinien einer Philosophie der Technik. Dusseldorf, Germany: Stern- Verlag Janssen, 1877.

464

Ellul J. The Technological Society. Translated by John Wilkinson. New York: Vintage Books, 1964.

465

Heidegger M. The Question Concerning Technology and Other Essays. Translated by William Lovitt. New York: Harper Perennial, 1977.

466

Haraway D. Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature. London, UK: Free Association Books, 1991.

467

Latour B. Science in Action: How to Follow Scientists and Engineers through Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987.

468

Pickering A. The Mangle of Practice: Time, Agency, and Science. Chicago: University оf Chicago Press, 1995.

469

Varela F.J., Thompson E. and Rosch E. The Embodied Mind: Cognitive Science and Human Experience. Cambridge, MA: MIT Press, 1991.

470

Harman G. Tool-Being: Heidegger and the Metaphysics of Objects. Chicago, IL: Open Court, 2002; Bogost I. Alien Phenomenology, or What It’s Like to Be a Thing. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2012; Morton T. The Ecological Thought. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.

471

Turkle Sh. Life on the Screen: Identity in the Age of the Internet. New York: Simon & Schuster, 1995.; Turkle, Sh. The Second Self: Computers and the Human Spirit. Cambridge, MA: MIT Press, 2005.

472

Moravec H. Mind Children: The Future of Robot and Human Intelligence. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

473

Bostrom N. «Transhumanism: The World’s Most Dangerous Idea?» http://www. nickbostrom.com. 2004; Transhumanism: The World’s Most Dangerous Idea? Accessed November 27, 2009. http://www.nickbostrom.com/papers/dangerous.html.

474

Kurzweil R. The Singularity Is Near: When Humans Transcend Biology. New York: Viking, 2005.

475

Fukuyama F. Our Posthuman Future: Consequences of the Biotechnology Revolution. New York: Picador, 2002.

476

Sandel M.J. The Case against Perfection: Ethics in the Age of Genetic Engineering. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2007.

477

Van den Eede Y. Op. cit. P. 4.

478

Sharon T. Op. cit.

479

Sharon T. Op. cit. P. 6.

480

Ibid.

481

Est R. van, with assistance of Rerimassie V., van Keulen, Dorren G. Intimate technology: The battle for our body and behavior. The Hague, Rathenau Instituut, 2014. 86 p.

482

Garreau J. Radical evolution: The promise and peril of enhancing our minds, our bodies – and what it means to be human. New York: Doubleday, 2004.

483

Arthur W.B. The nature of technology: What it is and how it evolves. London: Allen Lane, 2009.

484

Meek J. Live rats driven by remote control. The Guardian, May 2, 2002.

485

Sinicki A. The biohacking and grinding movement: How to become a transhuman? http://www.the-biomatrix.net/grinders-biohackers.htm. 2013.

486

Carr N. The shallows: How the internet is changing the way we think, read and remember. London: Atlantic Books, 2010.

487

Singer P. Wired for war: The robotics revolution and conflict in the twenty-first century. New York: The Penguin Press, 2009. Р. 308–309.

488

Turkle S. Alone together: Why we expect more from technology and less from each other. New York: Basic Books, 2011.

489

Toffler A. What moral standards we have? USA Today January 7, 2000; Broadbent S., Dewandre N., Ess C., Floridi L., Ganascia J.-G., Hildebrandt M., Laouris Y., Lobet- Maris C., Oates S., Pagallo U., Simon J., M. Thorseth & P.-P. Verbeek. The onlife manifesto: Being human in a hyperconnected era. Brussels: European Commission, 2013.

490

Юдин Б.Г. Медицина и конструирование человека // Знание. Понимание. Умение. 2008. № 1. С. 12–20. Статья подготовлена при поддержке РФФИ, грант № 06-06-80309.

491

См.: Юдин Б.Г. Здоровье: факт, норма, ценность // Мир психологии. 2000. № 1 (21).

492

См. в этой связи, напр.: Генисаретский О.И., Носов Н.А., Юдин Б.Г. Концепция человеческого потенциала: исходные соображения // Человек. 1996. № 4; Основы изучения человеческого развития / Под ред. Н.Б. Баркалова, С.Ф. Иванова. М., 1998; Человеческий потенциал: опыт комплексного подхода / Под ред. И.Т. Фролова. М., 1999; Человеческий потенциал как критический ресурс России / Под ред. Б.Г. Юдина. М., 2007.

493

См. об этом, напр.: Fukuyama F. Our Posthuman Future: Consequences of the Biotechnology Revolution Farrar. N.Y.: Straus and Giroux, 2002. P. 43–56.

494

См.: Fukuyama F. Oр. cit. В дальнейшем цитируемые страницы этой работы будут указываться в тексте в скобках.

495

Хаксли О. О дивный новый мир // Утопия и антиутопия ХХ века. М., 1990. С. 300.

496

В рабочем докладе «Этические аспекты выбора пола», подготовленном аппаратом Совета по биоэтике при Президенте США (январь 2003 г.), приводятся несколько другие данные: Венесуэла – 107,5; Югославия – 108,6; Египет – 108,7; Гонконг – 109,7; Южная Корея – 110; Пакистан – 110,9; Дели, Индия, – 117; Китай – 117; Куба – 118; в Азербайджане, Армении и Грузии эта величина достигает 120. Авторы доклада считают, что если соотношение количества мальчиков и девочек при рождении превышает 106 к 100, это свидетельствует о реальном применении практики выбора пола. См.: Staff Working Paper: Ethical Aspects of Sex Control (http://www.bioethics.gov/).

497

Stock G. Redesigning Humans. Choosing our Genes, Changing our Future. Boston— New York: Mariner Books, 2003. P. 14.

498

См., напр.: Nanotechnology: Risk, Ethics and Law // Ed. by Geoffrey Hunt and Michael D. Mehta., L.: Earthscan, 2006; Белялетдинов Р.Р. Нанотехнологии – много шума из ничего? // Человек. 2007. № 5.

499

См.: http://transhumanism.org/index.php/WTA/declaration

500

Юдин Б.Г. Образ машины как средство для понимания феноменов жизни // Рабочие тетради по биоэтике. Вып. 13: Человек-NBIC-машина: исследование метафизических оснований инновационных антропотехнических проектов. М.: Издательство МосГУ, 2012. С. 4–16. Статья подготовлена при поддержке РГНФ (проект 12-03-00625а).

501

Грязнов Б.С., Садовский В.Н. Проблемы структуры и развития науки // Структура и развитие науки. М.: Прогресс, 1978.

502

Степин В.С. Становление научной теории. Минск, 1976. С. 83.

503

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

504

Степин В.С. Указ соч. С. 77.

505

Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (VI в. до н. э. – XVI в.) // М., 1980. С. 344.

506

Там же. С. 346.

507

Гачев Г.Д. Наука и национальные культуры: гуманитарный комментарий к естествознанию. Ростов, 1992; Гачев Г.Д. Национальные образы мира. Космо-психологос. М., 2007.

508

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора / Пер. с англ. под ред. К.А. Тимирязева. М., 1986. С. 403.

509

Там же. С. 603.

510

Там же. С. 402.

511

Там же. С. 404.

512

Берг Л.С. Труды по теории эволюции. Л., 1977. С. 95. Ср. в этой связи его слова о том, что «к своему взгляду на отбирающую (селективную) роль борьбы за существование Дарвин пришел не опытным путем, не посредством наблюдений и эксперимента, а – чисто спекулятивным…» (Там же. С. 82).

513

Там же. С. 96.

514

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора / Пер. с англ. под ред. К.А. Тимирязева. М., 1986. С. 272.

515

Берг Л.С. Труды по теории эволюции. Л., 1977. С. 135.

516

Там же. С. 100–101.

517

Берг Л.С. Труды по теории эволюции. Л., 1977. С. 219.

518

Там же. С. 92.

519

Там же. С. 99.

520

Там же. С. 101.

521

Там же. С. 107.

522

Берг Л.С. Труды по теории эволюции. С. 171.

523

См. в этой связи: Чайковский Ю.В. Истоки открытия Дарвина // Природа. 1982. № 6. С. 87–94.

524

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора / Пер. с англ. под ред. К.А. Тимирязева. М., 1986. С. 6–7.

525

Там же. С. 271–272.

526

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. С. 292.

527

Там же. С. 84.

528

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. С. 134–135.

529

Берг Л.С. Труды по теории эволюции. Л., 1977. С. 125, 131–132.

530

Берг Л.С. Труды по теории эволюции. С. 46.

531

Там же. С. 46–47, 98.

532

Там же. С. 47.

533

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора / Пер. с англ. под ред. К.А. Тимирязева. М., 1986. С. 272.

534

Там же. С. 316.

535

Там же. С. 315.

536

Берг Л.С. Труды по теории эволюции. Л., 1977. С. 46.

537

Юдин Б.Г. У человека было ядро… Но и оно «поплыло». Интервью // Человек. RU. 2015. № 10. С. 189–197. Беседу вел проф. С.А. Смирнов.

538

Юдин Б.Г. Может ли этика ограничивать науку. Интервью // Полит. ру. 19.08.2009. Беседу вела Л.Ф. Борусяк.

539

Философия как экспертиза. Дискуссия из цикла "Реплики" состоялась 9 июня 2016 года в библиотеке им. Ф.М. Достоевского. Участники – М.А. Пронин и Б.Г. Юдин. Дискуссию провела Ю.В. Синеокая. Материалы дискуссии опубликованы: Философия как экспертиза // Философский журнал. 2017. Т. 10. № 2. С. 79–96. Приводятся выдержки из беседы – реплики Б.Г. Юдина.

540

См.: Тищенко П.Д., Юдин Б.Г. Звездный час философии // Вопросы философии. 2015. № 12. С. 198–203.

541

См. в этой связи: Юдин Б.Г. Необходимость и возможности гуманитарной экспертизы // Знание. Понимание. Умение. 2006. № 4. С. 186–194.

542

Пронин М.А. Экзистенция: забытый Чернобыль. Записки ликвидатора. Философско-антропологический очерк. М., 2016.

543

Cannon W.B. The wisdom of the body. N.Y., 1932.

Content

Человек: выход за пределы

Предисловие Философский проект Б.Г. Юдина

Раздел I Этика и методология науки

1 Результативность и добросовестность в исследованиях: истоки противостояния

2. Научное познание человека и ценности

3. Человеческое измерение НТП

4. Гуманитарные науки: вчера, сегодня, завтра (Выступление на Круглом столе)

5. Точка зрения искусственного

Раздел II Философия технонауки

6. Наука в обществе знаний

7. Технонаука и «улучшение» человека

8. Социальные технологии, их производство и потребление

9. Персонализированная медицина как технонаука

Раздел III Гуманитарная экспертиза

10. От этической экспертизы к экспертизе гуманитарной

11. Человеческий потенциал: основы гуманитарной экспертизы

12. Технологии участия общества в сфере научно-технической и образовательной политики

Раздел IV Биоэтика

13. «Био-этика» Фрица Яра

14. Этика жизни в России: путь к глобальной биоэтике?

15. Смерть в эпоху высоких технологий

16. Из истории биомедицинских исследований на человеке: хабаровский процесс 1949 г.

17. Биоэтика в России: история и проблемы сегодняшнего дня

18. Медицина как антропология: уроки В. Вересаева

19. Новые итоги давнего исследования

20. Социогуманитарное обеспечение проектов персонализированной медицины: философский аспект

Раздел V Проблемы «улучшения» человека

21. Гуманитарный анализ биотехнологических проектов «улучшения» человека

22. Трансгуманизм: сверхгуманизм или антигуманизм?

23. Человек как объект технологических воздействий

24. Институционализация биоэтики и «улучшение» человека

25. Человек и машина: интимные связи?

26. Медицина и конструирование человека

27. Образ машины как средство для понимания феноменов жизни

Раздел VI Интервью

28. У человека было ядро… но и оно «поплыло»

29. Может ли этика ограничить науку

30. Избранные места из дискуссии «Философия как экспертиза»

Примечания