Сомерсет Моэм

Луна и шестипенсовик

SOMERSET MAUGHAM

«The Moon and Sixpence», 1919

Перевод с английского Зинаиды Вершининой

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава I

Признаюсь, когда я впервые встретился с Чарльзом Стриклэндом, я не заметил в нем ничего необыкновенного. Однако теперь никто не станет отрицать, что он был действительно необыкновенным и великим человеком. Я не говорю о величии, которое приобретает счастливый политик или победоносный воин: в этом случае величие принадлежит не человеку, а скорее месту, и перемена внешних условий низводит его к очень скромным размерам. Первый министр вне своего министерства часто оказывается напыщенным болтуном, а генерал без армии – скромным героем провинциального городка. Величие Чарльза Стриклэнда было подлинное. Возможно, что вам не нравятся его произведения, но вы не можете пройти мимо них, не заинтересовавшись художником. Он волнует и приковывает к себе.

Прошло то время, когда над Стриклэндом издевались; теперь уже не считается признаком эксцентричности защищать его или признаком развращенности – восхищаться им. Его ошибки принимаются как необходимое дополнение к его заслугам. Возможно еще спорить о его месте в искусстве, и льстивые похвалы его поклонников, может быть, не менее пристрастны и беспочвенны, чем хула его клеветников, но одно несомненно: Стриклэнд гениален.

По моему мнению, самое интересное в искусстве-личность художника, и, если она самобытна, я готов простить ему тысячи ошибок. Думаю, что Веласкес, как живописец, был лучше, чем Эль Греко, но, привыкая, Веласкесом перестают восхищаться, а гениальный критянин, чувственный и трагический, предлагает нам тайну своей души, как вечный, неизменный дар. Артист, живописец, поэт или музыкант своим произведением, величественным или прекрасным, удовлетворяет эстетическое чувство, родственное сексуальному инстинкту и столь же мучительное и жестокое как этот инстинкт: художник, таким образом, приносит вам самый ценный дар – самого себя. Проследить его тайну – в этом таится нечто увлекательное, как в детективном рассказе. Это – загадка, разделяющая со вселенной право оставаться всегда без ответа. Самые незначительные работы Стриклэнда приоткрывают странную, тревожную и сложную личность: в этом-то, вероятно, и заключается причина, почему даже те, кому не нравятся его картины, не могут оставаться равнодушными к нему самому: в этом – причина того странного интереса, который проявляют все к его жизни и его характеру.

Прошло четыре года после смерти Стриклэнда, когда в «Mercure de France» появилась статья Мориса Гюра, спасшая неизвестного художника от забвения и проложившая путь к дальнейшему изучению его творчества. По этому пути писатели с той поры и следовали с большим или меньшим подчинением. Давно уже ни один критик не пользовался во Франции таким авторитетом, и невозможно было не поддаться силе его соображений. Они казались парадоксальными, однако позднейшие исследования подтвердили его оценку, и репутация Чарльза Стриклэнда теперь прочно установлена именно на основе взглядов, высказанных Гюрэ. Рост славы Стриклэнда – одна из самых романтических страниц в истории искусства.

Но в мою задачу не входит разбирать произведения Чарльза Стриклэнда: я коснусь их только в связи с его характером. Кроме того, я решительно не могу согласиться с художниками, надменно заявляющими, будто просто зритель ничего не понимает в живописи и что свою оценку их работ он может проявить всего лучше молчанием или чековой книжкой. Разумеется, это утверждение нелепо. Высказывающие подобное мнение, грубое и ошибочное, видят в искусстве лишь ремесло, понятное только представителям этого ремесла. Между тем искусство есть проявление эмоций, а эмоции говорят языком, понятным каждому. Впрочем, допускаю, что критик, не обладающий практическими познаниями в технике искусства, едва ли может сказать что-либо действительно ценное о художественном произведении, а я к тому же совершенный невежда в живописи. К счастью, мне нет надобности пускаться в рискованные рассуждения после того, как мой друг, Эвард Леггатт, талантливый писатель и прекрасный художник, дал исчерпывающую характеристику работ Чарльза Стриклэнда в небольшой книжке, являющейся одновременно и образцом прекрасного стиля, над которым в Англии работают гораздо меньше, чем во Франции[1].

Морис Гюрэ в своей знаменитой статье дал беглый очерк жизни Чарльза Стриклэнда, весьма искусно возбудив аппетит к дальнейшему изучению художника. Его бескорыстная страсть к искусству диктовала ему одно желание: привлечь внимание истинных знатоков к таланту, необычайному по своей оригинальности; но Гюрэ был слишком хорошим журналистом и потому не мог не знать, что, возбудив «интерес» к человеку, он легче достигнет своей цели. И когда те, кому приходилось раньше сталкиваться со Стриклэндом – писатели, знавшие его в Лондоне, художники, встречавшие его в маленьких кафе на Монмартре, – открыли, к своему удивлению, что тот, в ком они видели простого художника-неудачника, подобного многим другим, был подлинный гений, живший с ними плечо, к плечу, – во всех французских и американских журналах появился ряд статей разных авторов: одни выступали с воспоминаниями, другие – с оценкой работ Стриклэнда. Это увеличивало известность Стриклэнда, разжигало, не удовлетворяя полностью, любопытство публики. Тема была благодарная, и трудолюбивый Вейтбрехт-Ротхольц в своей внушительной монографии[2] мог привести большой список литературы о Стриклэнде.

Способность творить мифы – прирожденное свойство человека. Люди с жадностью хватаются за всякий удивительный или таинственный случай в жизни тех, кто отличается от своих ближних, и создают легенду, в которую затем фанатически верят. Это – протест романтики против пошлости жизни. Отдельные эпизоды подобных легенд составляют вернейший паспорт на бессмертие. Философ с иронической улыбкой размышляет о том, как сэр Уолтер Раллей прочно врезался в память человечества тем, что расстелил перед королевой – девственницей[3] по грязи свой плащ, а не тем, что он водрузил английский флаг в неизвестных до того времени странах.

Чарльз Стриклэнд жил замкнуто. Он легче приобретал врагов, чем друзей. Неудивительно поэтому, что те, кто писал о нем, постарались приукрасить свои скудные воспоминания пылкой фантазией; но, очевидно, то немногое, что было известно о его жизни, давало достаточный повод для романтических измышлений. В его жизни было много странного и ужасного, в характере было нечто неистовое и жестокое; вообще его судьба трагична. И вот легенда, разрастаясь, обвила его жизнь такими выразительными подробностями, перед которыми останавливается в колебании рука даже наиболее объективного историка.

Пастор Роберт Стриклэнд как раз не был таким объективным историком. Он написал биографию своего отца[4] явно с целью устранить некоторые утвердившиеся ложные представления относительно последних лет жизни Стриклэнда, «причиняющие большое страдание лицам, оставшимся в живых». Разумеется, многое из того, что сообщалось о жизни Стриклэнда, должно было смущать его почтенную семью. Я прочел труд Роберта Стриклэнда, искренне забавляясь, но в то же время подумал: хорошо, что книга бесцветна и скучна. Пастор начертал портрет прекрасного мужа и отца – человека мягкого характера, трудолюбивого и строго нравственного. Современный богослов при изучении своей науки, которая, если не ошибаюсь, зовется «экзегетика»[5], приобретает обычно удивительную способность разъяснять все вещи, и ловкость, с какой его преподобие Роберт Стриклэнд «истолковал» факты из жизни своего отца, казавшиеся почтительному сыну неудобными для воспоминаний, должна несомненно привести его в свое время к высокому положению в церкви. Я уже вижу его мускулистые икры, обтянутые епископскими гетрами. Он совершил рискованный, хотя, может быть, и благородный поступок, так как легенда, сложившаяся вокруг имени Стриклэнда, немало содействовала росту его известности. Многих произведения Стриклэнда привлекали потому, что их или возмущала его жизнь или вызывала сострадание его смерть. А благонамеренные старания его сына только охладили поклонников Стриклэнда. И когда одно из самых замечательных его произведений: «Самаритянка»[6] появилось на аукционе Кристи вскоре после издания вышеуказанной биографии, то не случайно оно было продано на 235 фунтов стерлингов дешевле, чем девять месяцев назад, когда оно было приобретено знаменитым коллекционером, смерть которого привела картину вновь на аукцион.

Может быть, сила и оригинальность Стриклэнда оказались бы недостаточными, чтобы поправить дело, если бы замечательная склонность человечества к мифотворчеству не отбросила нетерпеливо этой биографии, ни в какой степени не удовлетворявшей стремления людей к необычайному, а затем доктор Вейтбрехт-Ротхольц не выпустил работу, окончательно рассеявшую сомнения всех любителей искусства. Доктор Вейтбрехт-Ротхольц принадлежит к той школе историков, которые считают, что человеческая натура не только плоха в той мере, как ее обычно изображают, но на самом деле даже гораздо хуже. Однако читатель получает от их работ более удовлетворения, чем от тех писателей, которые находят удовольствие в том, чтобы выставлять великие романтические фигуры образцами домашних добродетелей. Что касается меня, я очень огорчился бы, если бы оказалось, что связь Антония и Клеопатры покоилась исключительно на экономическом интересе, и потребуются доказательства особенной и чрезмерной силы, чтобы убедить меня, будто Тиберий был таким же безупречным монархом, как и король Георг V.

Доктор Вейтбрехт-Ротхольц в таких выражениях раскритиковал невинную биографию, написанную преподобным Робертом Стриклэндом, что трудно не поддаться некоторому чувству симпатии к злосчастному пастору. Его благопристойную сдержанность Вейтбрехт клеймит как лицемерие, его уклончивость называет ложью, а замалчивания поносит как предательство. И на основании этих погрешностей, недопустимых у серьезного биографа, но извинительных у сына, Вейтбрехт-Ротхольц обвиняет англо-саксонскую расу в жеманстве, лицемерии, самонадеянности, плутовстве, лукавстве и недобросовестности. Лично я думаю, что было опрометчиво со стороны пастора, желая положить конец слухам о некоторых «неприятностях» между его отцом и матерью, утверждать, будто Чарльз Стриклэнд в письме, написанном из Парижа, называет свою жену «превосходной женщиной». Доктор Вейтбрехт-Ротхольц печатает факсимиле того же письма, из которого явствует, что приведенные слова вставлены в следующую фразу: «Будь проклята моя жена, хоть она и превосходная женщина. Хотел бы, чтобы она отправилась в ад!»

Доктор Вейтбрехт-Ротхольц был восторженным поклонником Чарльза Стриклэнда, и потому нельзя было опасаться, что он постарается обелить Стриклэнда. Вейтбрехт безошибочно угадывал неблаговидные мотивы в самых невинных по виду поступках. Он был таким же хорошим психопатологом, как и знатоком искусства, и в подсознательной области для него почти не было тайн. Ни один мистик не проникал глубже его в смысл обыденных вещей. Мистик видит неисповедимое, психопатолог – не сказуемое. Очаровательно увлечение, с которым ученый автор выкапывает разные черточки, способные бросить тень на его героя. Его сердце отогревается, когда он может привести какой-нибудь пример жестокости или низости, и он ликует, как инквизитор на ауто-да-фе еретика, когда, открывая какую-нибудь забытую историйку, может смутить сыновний пиетет пастора Стриклэнда. Прилежание его изумительно. Ничто не могло ускользнуть от него, как бы ни был мелок факт, и будьте уверены, что, если Чарльз Стриклэнд оставил неоплаченный счет прачки, документ будет приведен in extenso[7]; а если Стриклэнд уклонился от уплаты занятой им полкроны, то ни одна подробность этой сделки не будет пропущена.

Глава II

Но если о Чарльзе Стриклэнде написано так много, то не может ли показаться, что мои воспоминания о нем не нужны? Памятник художника – его работа. Правда, я знал Стриклэнда более близко, чем многие другие. Я встретился с ним в первый раз, когда он еще не был художником, видел его довольно часто и во время трудных лет, проведенных им в Париже. Но все же не думаю, чтобы я выступил с воспоминаниями о нем, если бы война случайно не забросила меня на острова Таити. Там, как известно, Стриклэнд провел последние годы своей жизни. Там мне пришлось столкнуться с людьми, близко его знавшими. Я получил возможность пролить свет как раз на ту часть его трагической жизни, которая оставалась наиболее темной. Если те, кто верит в гениальность Стриклэнда, правы, – личные рассказы людей, близко соприкасавшихся с ним, вряд ли могут быть излишними. Чего бы мы не дали теперь за воспоминания лиц, знавших Эль Греко так близко, как я Стриклэнда?

Но я не пробую оправдываться. Кто-то, – не помню, кто, советовал людям для блага души делать ежедневно две вещи, которых они не любят. Это был мудрый человек, и я с точностью следовал его совету: каждый день я вставал и каждый день ложился в постель. Но в моем характере есть склонность к аскетизму, и я раз в неделю подвергал свою плоть еще более суровому испытанию. Я всегда читал «Литературное приложение» к «Таймсу». Целительная дисциплина созерцать громадное количество новых книг, светлые надежды, с какими авторы смотрят на них при их выходе в свет, судьбу, подстерегающую их. Есть ли шансы для книги быть замеченной среди этого множества? И даже те книги, на долю которых выпадет успех, пользуются успехом в течение лишь одного сезона.

Одному небу известно, какие муки выносит автор, какой горький опыт преодолевает он, чтобы дать случайному читателю развлечение на несколько часов или смягчить ему скуку путешествия… А, судя по рецензиям, многие из этих книг хорошо и тщательно написаны; мысль напрягалась для их сочинения; некоторые из них потребовали упорного труда в течение всей жизни. Мораль, которую я вывожу из этого: автор должен искать себе награды в удовольствии от своей работы и в освобождении от тягости своей мысли. Ко всему остальному он должен быть равнодушен – к похвале, порицаниям, к успеху или неудаче.

Пришла война и принесла большие перемены. Молодежь обратилась к богам, которых мы, люди старого поколения, не знали, и уже можно угадывать то направление, по которому устремятся идущие за нами. Молодое поколение, сознающее свою силу и мятежное, уже не стучит в наши двери, а врывается внутрь и усаживается на наших местах. Воздух наполнен криками. Некоторые из стариков подражают кривлянию молодежи и стараются убедить себя, что их день еще не прошел; они кричат вместе с наиболее голосистыми, но их воинственные крики звучат надрывно. Старички напоминают жалких кокоток, которые при помощи карандаша, румян и пудры пытаются с деланным веселием вернуть иллюзию своей весны. Более мудрые держатся своего пути с благопристойным спокойствием, и в их сдержанной улыбке мелькает снисходительная насмешка. Они помнят, как в свое время с таким же шумом и презрением они вытесняли усталое поколение, и они предвидят дни, когда и нынешние бравые факельщики принуждены будут уступить свои места. И их слово не есть последнее слово. Наше новое евангелие было уже старо, когда Ниневия возносила свое величие к небу. Смелые слова, которые кажутся столь новыми для тех, кто их говорит, были уже сказаны почти без изменения сотни веков назад. Маятник качается взад и вперед. Движение совершается снова и снова по кругу.

Иногда человек переживает свое время, в котором он занимал определенное место, и попадает в чуждую ему эпоху. Тогда получается одно из любопытнейших зрелищ в человеческой комедии. Кто, например, вспоминает теперь о Джордже Краббе? А он был в свое время знаменитым поэтом, и мир признал его гениальным с единодушием, которого наше сложное время почти не знает. Крабб вышел из школы Александра Попа и писал нравоучительные рассказы рифмованными куплетами. Затем пришла французская революция, разразились наполеоновские войны, и поэты запели новые песни. Крабб продолжал писать нравоучительные рассказы рифмованными куплетами. Вероятно, он читал стихи тех юношей, которые вызвали великое волнение в мире, и думаю, что эти стихи казались ему жалкими. Конечно, многие из них такими и были. Но оды Китса и Вордсворта, одна-две поэмы Кольриджа и стихи Шелли открыли обширные области духа, которых никто не исследовал раньше. Крабб был туп, как баран. Крабб продолжал писать нравоучительные рассказы рифмованными куплетами… Я читаю урывками писания нового поколения. Может быть, среди них какой-нибудь более пылкий Китс и более возвышенный Шелли уже опубликовали произведения, которые мир будет благодарно помнить. Ничего не могу сказать. Я любуюсь их тщательной отделкой, их юность использована с такой полнотой, что кажется абсурдом говорить об обещаниях. Я удивляюсь легкости их стиля (их словарь доказывает, что они перелистывали в детстве «Сокровищницу» Роджета), но, несмотря на все их словесные богатства, они ничего не говорят мне; по-моему, они знают слишком много и чувствуют слишком просто. Я не выношу их сердечности, с какой они похлопывают меня по спине, или их волнения, с которым они бросаются ко мне на грудь. Их страсть кажется мне анемичной, а их мечты чуточку скучными. Нет, они не нравятся мне. Признаю себя устаревшим. Я буду продолжать писать поучительные рассказы рифмованными куплетами. Но я был бы трижды глупцом, если бы стал делать это ради чего-либо иного, кроме собственного развлечения.

Глава III

Но все это, между прочим. Я был очень молод, когда написал свою первую книгу. По счастливой случайности она возбудила внимание, и разные лица искали знакомства со мной.

Не без грусти блуждаю я среди своих воспоминаний о литературном мире Лондона и оживляю те дни, когда я, застенчивый, но пылкий, впервые был введен туда. Давно я перестал посещать его, и, если романы точно описывают современные особенности литературных кругов, – многое изменилось в них теперь. Обстановка иная. Кварталы Хамстед, Ноттинг-Хилл-Гейт и Хай-Стрит, Кенсингтон уступили место Челси и Блумсбери. Тогда считалось почетным быть сорокалетним, а теперь возраст старше двадцати пяти лет признается нелепым. Мне помнится, в те дни мы несколько стеснялись наших чувств, и страх показаться смешным умерял даже легкие проявления самонадеянности. Я не думаю, чтобы среди скромной богемы того времени господствовал чрезмерный культ целомудрия, но я не помню такой беспорядочной неразборчивости, какая, видимо, практикуется теперь. Мы не считали лицемерием набросить покров благопристойного молчания на наши безрассудства. Мы не стремились во что бы то ни стало называть вещи прямыми именами. Женщина также не была еще введена в круг этой беззастенчивой откровенности.

Я жил около станции «Виктория» и помню долгие переезды в омнибусе в те кварталы, где находились гостеприимные дома литераторов. Охваченный робостью, ходил я взад и вперед по улице, пока, наконец, набирался храбрости дернуть звонок; а затем, больной от страха, входил в душную комнату, наполненную гостями. Меня знакомили с одной знаменитостью, с другой, и любезные слова, которые они роняли о моей книге, приводили меня в мучительное смущение. Я чувствовал, что они ожидали от меня умных замечаний, но мне приходили в голову удачные ответы только после окончания вечера. Я пытался скрыть свое смущение, передавая соседям чай и плохо нарезанный хлеб с маслом. Мне хотелось, чтобы никто не замечал меня и чтобы я мог спокойно наблюдать этих знаменитых особ и слушать умные вещи, которые они говорят.

Мне вспоминаются крупные, точно окоченевшие дамы с большими носами и хищными глазами, которые носили платья точно кольчугу, и маленькие, похожие на мышек, девицы с нежными голосами и колючими взглядами. Меня поражала их настойчивость, с которой они пожирали поджаренные ломтики хлеба с маслом, не снимая перчаток; и я с восхищением наблюдал беспечность, с какой они вытирали пальцы о кресло, когда думали, что на них никто не смотрит. Это было нехорошо для мебели, но, вероятно, хозяйка мстила мебели своих друзей, когда, в свою очередь, навещала их. Некоторые из дам одевались по моде и говорили, что не могут понять, почему «вам следует быть неряхой, если вы написали роман, и что если у вас красивая фигура, то нужно пользоваться этим возможно лучше, а изящная обувь на маленькой ножке никогда не мешала редактору взять вашу вещь». Другие дамы считали подобный взгляд легкомыслием и потому носили платья фабричного производства и аляповатые драгоценности. Мужчины редко стремились к эксцентричности в своей наружности. Они старались как можно меньше походить на писателей. Они желали, чтобы их принимали за светских людей, и кое-где могли сойти за старших конторщиков торговой фирмы. Они всегда казались немного утомленными. Я никогда не встречался с писателями раньше, и они казались мне немного странными.

Помню, что их беседу я находил блестящей, и с удивлением слушал их ядовитый юмор, с которыми они терзали сотоварища-автора, как только он поворачивался к ним спиной. У художника есть преимущество перед остальными людьми: его друзья дают ему пищу для его сатиры не только своей внешностью и характером, но и своей работой. Я приходил в отчаяние от своей неспособности так ловко и легко выражать свои мысли. В те дни уменье вести разговор культивировалось еще как искусство. Остроумный быстрый ответ ценился больше, чем скрытое глубокомыслие, а эпиграмма, еще не превратившаяся в автоматическое пособие, с помощью которого тупость может казаться остроумием, придавала оживление светской болтовне. К сожалению, я ничего не могу припомнить из этого словесного сверкания. Но помню, что беседа становилась особенно приятной и оживленной, когда касалась чисто коммерческих вопросов, что было оборотной стороной нашей профессии. Когда мы заканчивали обсуждение достоинств только что вышедшей в свет книги, было естественно заинтересоваться, сколько экземпляров ее разошлось, какой аванс получил автор и на какой доход он может рассчитывать. Затем мы говорили об издателях, сравнивая щедрость одного со скаредностью другого, и обсуждали, что лучше – идти ли к тому, кто великолепно платит, или к тому, кто умеет «проталкивать» книгу, чего бы это ни стоило. Одни издатели плохо пользовались рекламой, другие – хорошо. Одни улавливали современность, другие были старомодны. А потом разговор переходил на комиссионеров и их покушения на нас, на редакторов газет, на то, какие статьи они предпочитают, сколько платят за тысячу слов и как выдают гонорар быстро, или с задержкой. Все это звучало для меня романтично. Я чувствовал себя сочленом какого-то таинственного братства.

Глава IV

Никто не был со мною в те дни так любезен, как Роза Уотерфорд. Она соединяла в себе мужской ум с женской изворотливостью, а романы, которые она писала, смущали публику своей оригинальностью. В ее доме я встретил однажды жену Чарльза Стриклэнда. У Розы Уотерфорд был званый чай, и ее маленькая комната была набита людьми более обыкновенного. Казалось, все говорили одновременно, и я, все время молчавший, чувствовал себя неловко: я был слишком конфузлив, чтобы вмешаться в разговор той или иной группы, по-видимому, весьма увлеченной своей темой. Роза Уотерфорд была хорошей хозяйкой и, видя мое смущение, подошла ко мне.

– Я хочу, чтобы вы побеседовали с миссис Стриклэнд. – Она без ума от вашей книги.

– А что она делает? – спросил я.

Я сознавал свое неведение, и если миссис Стриклэнд была известной писательницей, я хотел узнать об этом прежде, чем вступить с ней в беседу.

Роза Уотерфорд опустила глаза с притворной серьезностью, чтобы придать особый эффект своим словам.

– Она устраивает званые завтраки, сказала она. – Если вы постараетесь помычать немного, она пригласит вас.

Роза Уотерфорд была циником. Она смотрела на жизнь как на подходящий случай для писания романов, на людей – как на свой сырой материал. По временам она приглашала к себе тех, кто ценил ее талант, и щедро угощала их. Она потакала их тяготению к знаменитостям и с добродушным пренебрежением и с достоинством играла перед ними роль известной писательницы.

Она подвела меня к миссис Стриклэнд, и мы поговорили минут десять. Я не заметил в ней ничего особенного, кроме приятного голоса. Обнаружилось, что ее квартира была в Вестминстере и выходила окнами на недостроенный собор, и мы почувствовали симпатию друг к другу, так как оказались соседями. Магазин «Армии и Флота» является звеном, соединяющим всех, кто живет между Темзой и Сент-Джемским парком. Миссис Стриклэнд спросила мой адрес, и через несколько дней я получил от нее приглашение на завтрак.

Приглашений я получал немного и с радостью ответил согласием. Когда я вошел с маленьким опозданием (из страха прийти слишком рано, я обошел три раза кругом собора), я нашел уже всех в сборе. Здесь были: миссис Уотерфорд, миссис Джей, Ричард Туайнинг и Джордж Роуд. Все – писатели. Выдался прекрасный день ранней весны, и все мы находились в отличном настроении. Говорили о тысяче вещей. Мисс Уотерфорд, колеблющаяся между эстетизмом своей юности, когда она являлась на обеды в строгом зеленом платье с нарциссом в руках, и легкомыслием зрелых лет, влекущим ее к высоким каблукам и парижским платьям, – была в новой шляпе. Это делало ее чрезвычайно остроумной. Я никогда не слыхал от нее более злых замечаний о наших общих друзьях. Миссис Джей, убежденная, что неприличие – душа остроумия, произносила почти шепотом свои остроты, способные окрасить румянцем даже белоснежную скатерть. Ричард Туайнинг бормотал какой-то причудливый вздор, а Джордж Роуд, зная, что ему незачем выставлять блеск своего остроумия, вошедшего почти в поговорку, открывал рот лишь за тем, чтобы положить туда еду. Миссис Стриклэнд говорила мало, но у нее был счастливый дар – поддерживать общий разговор. Когда наступало молчание, она бросала удачное словечко, и беседа закипала снова. Миссис Стриклэнд была женщина лет тридцати семи, довольно высокая, полная, но не толстая; она не была красива, но лицо ее было очень приятное, вероятно, от добрых карих глаз. Темные волосы были тщательно причесаны. Из трех присутствующих дам у нее одной лицо не было намазано, и по контрасту с другими она казалась простой и безыскусственной.

Столовая была обставлена в хорошем вкусе того времени. Все – очень строго. Высокая панель из белого дерева, зеленые обои, гравюры Уистлера в изящных черных рамах. Зеленые портьеры с узором павлиньих перьев, висевшие прямыми линиями, и зеленый ковер, на котором были изображены белые кролики, резвящиеся среди покрытых листьями деревьев; рисунок намекал на влияние Вильяма Морриса. На полке камина виднелся синий голландский фаянс. В то время в Лондоне, вероятно, было пятьсот столовых, убранных совершенно таким же образом: скромно, артистично и скучно.

Я вышел от миссис Стриклэнд вместе с мисс Уотерфорд. Великолепный день и ее новая шляпа убедили нас побродить по парку.

– Приятный дом, сказал я.

– A завтрак по-вашему, был хорош? – спросила она. – Я сказала ей, что если она хочет созывать писателей, то должна хорошо кормить их.

– Прекрасный совет, – ответил я: – Но на что ей нужны писатели?

Мисс Уотерфорд пожала плечами.

– Находит их забавными. Не желает отставать от современности. Она довольно простенькая, бедняжка, и считает нас всех удивительными. В конце концов ей доставляют удовольствие приглашать нас на завтраки, а нам это не вредит. Она нравится мне за это.

Оглядываясь назад, я думаю, что миссис Стриклэнд была самой невинной из всех охотников за знаменитостями, преследовавших свою дичь от разреженных высот Хамстада до низменных студии на Чейн-Уок. Она провела тихую юность в провинции, и книги, которые она получала из лондонской библиотеки, приносили ей не только романтику героев этих книг, но и романтику самого Лондона. У нее была настоящая страсть к чтению, редкая черта в людях ее типа, которые обычно больше интересуются авторами, нежели их книгами, самими художниками-нежели их картинами. Она создала себе воображаемый мир и жила в нем с той свободой, которой не могла достичь в повседневной жизни. Когда она познакомилась с писателями, она словно попала на сцену, которую раньше видела лишь из зрительной залы. Она драматизировала их, и ей казалось, что она жила теперь более широкой жизнью, потому что, угощая писателей, проникала за крепостные стены их домашней обстановки. Она считала правила, которыми они руководились в своей жизненной игре, законными для них, но ни на одну минуту не думала приспособить к ним свое собственное поведение. Духовная эксцентричность писателей, подобно странностям в их одежде и их диким теориям и парадоксам, были для нее развлечением, забавлявшим ее, но не оказывавшим ни малейшего влияния на ее убеждения.

– А мистер Стриклэнд существует? – спросил я.

– О, да! Кем-то, чем-то в Сити. Кажется, биржевой маклер. Тупой человек.

– А живут дружно?

– Обожают друг друга. Если будете у них обедать, встретитесь с ним. Но она не часто приглашает посторонних к обеду. Он очень скромен, нисколько не интересуется ни литературой, ни искусством.

– Почему приятные женщины выходят за тупых мужчин?

– Потому что умные мужчины не женятся на приятных женщинах.

Я не мог найти быстрого ответа на это замечание, а потому спросил, есть ли у миссис Стриклэнд дети.

– Как же, мальчик и девочка. Оба в школе.

Тема была исчерпана, и мы заговорили о другом.

Глава V

В течение лета я встречал миссис Стриклэнд довольно часто. Я бывал на ее приятных маленьких завтраках или на более торжественных званых чаепитиях. Мы чувствовали симпатию друг к другу. Я был очень молод, и ей, может быть, нравилась мысль, что она направляет мои первые шаги на трудном пути литератора. А мне было приятно чувствовать, что есть кто-то, к кому я мог пойти с моими маленькими заботами, уверенный, что меня выслушают внимательно и дадут рассудительный совет. У миссис Стриклэнд был дар сочувствия. Очаровательная способность, но ею иногда злоупотребляют те, кто сознает себя обладателем ее: с жадностью, напоминающей вампира, вцепляются они в несчастья своих друзей, чтобы только поупражнять свою ловкость. Сочувствие бьет из них, как нефтяной фонтан, и они изливают свою симпатию с таким самозабвением, которое порой ставит в затруднение их жертвы. Есть сердца, на которые столько пролилось слез, что я не могу оросить их своими. Миссис Стриклэнд пользовалась своим даром тактично. Вы чувствовали, что оказываете ей одолжение, принимая ее сочувствие. Когда с энтузиазмом юности я упомянул об этом Розе Уотерфорд, она сказала:

– Молоко очень приятно, особенно с несколькими каплями бренди, но домашняя корова только рада избавиться от него: разбухшее вымя – весьма стеснительная вещь.

У Розы Уотерфорд был язык вроде нарывного пластыря. Никто не мог наговорить более язвительных слов, но, с другой стороны, никто не знал и более очаровательных слов, чем она.

Миссис Стриклэнд нравилась мне еще одним качеством. Она изящно управляла своим хозяйством. В ее квартире было всегда очень чисто и уютно, весело пестрели цветы; кретон на обивке гостиной, несмотря на строгий рисунок, сиял светлыми тонами. Завтраки в маленькой артистической столовой были очень приятны: стол убран красиво, две горничные – нарядные и смазливые: кушанья вкусно приготовлены. Трудно было не заметить, что миссис Стриклэнд превосходная хозяйка. И вы были уверены, что она – превосходная мать. В гостиной были портреты ее сына и дочери. Сын – его звали Роберт-юноша шестнадцати лет, учился в Регби; на одной фотографии он был снят во фланелевом костюме и спортивной кепке для крикета, а на другой рядом – во фраке и тугом стоячем воротничке. У него был высокий чистый лоб и красивые задумчивые глаза, как у матери. Он производил впечатление аккуратного, здорового, нормального юноши.

– Не знаю, очень ли он умен, – сказала миссис Стриклэнд однажды, когда я рассматривал фотографию ее сына, – но знаю, что он очень добрый мальчик. У него очаровательный характер.

Дочери было четырнадцать лет. Ее волосы, густые и темные, как у матери, падали пышными локонами на плечи. И у нее было такое же ясное лицо, спокойные, безмятежные глаза.

– Они оба – ваш портрет, – сказал я.

– Да, они, пожалуй, больше похожи на меня, чем на отца.

– Почему вы не познакомите меня с ним? – спросил я.

– А вы хотели бы?

Она улыбнулась, – у нее была действительно очень милая улыбка, – и покраснела немного; было удивительно, что женщина ее возраста так легко краснела. Возможно, что ее наивность была главным ее очарованием.

– Он, знаете ли, совсем не литературный человек: совершенный обыватель.

Она сказал это без пренебрежения, скорее любящим тоном, как бы желая защитить его от осуждения своих друзей.

– Он работает на бирже, типичный биржевой маклер. Я думаю, что вам будет с ним смертельно скучно.

– Разве вам скучно с ним? – спросил я.

– Но мне случилось стать его женой. Я очень привязана к нему.

Она улыбнулась, чтобы прикрыть свое смущение. Я подумал, не испугалась ли она, что я воспользуюсь ее признанием для колких шуток в будущем, как, вероятно, поступила бы Роза Уотерфорд. Миссис Стриклэнд помедлила в нерешительности. Глаза ее стали нежными.

– Мой муж не претендует быть гением, – сказала она. Он даже на бирже зарабатывает немного. Но он ужасно мил и добр.

– Я уверен, он мне очень понравится.

– Как-нибудь я попрошу вас скромно пообедать с нами. Но помните, вы сделаете это на ваш собственный риск. Не браните меня, если вам придется провести скучный вечер.

Глава VI

Когда я, наконец, встретил Чарльза Стриклэнда, обстоятельства позволили мне лишь поверхностно познакомиться с ним. Однажды утром миссис Стриклэнд прислала мне записку, в которой говорилось, что она устраивает сегодня вечером обед и что один из ее гостей не может прийти. Она просила меня заполнить пустое место и тут же добавляла: «Считаю долгом хозяйки предупредить вас, что вам придется жестоко поскучать. Общество чрезвычайно скучное, но я буду вам особенно признательна, если вы придете. Мы с вами сможем немножко поболтать отдельно».

Я принял приглашение только потому, что был соседом миссис Стриклэнд.

Когда миссис Стриклэнд представила меня своему мужу, он довольно небрежно пожал мне руку. Весело обратясь к нему, она пыталась пошутить:

– Я пригласила его, чтобы показать, что у меня действительно есть муж. Мне кажется, он начинал уже сомневаться.

Стриклэнд вежливо засмеялся, как обычно смеются в ответ на шутку, в которой не видят ничего смешного, но ничего не сказал. Новые гости отвлекли его внимание, и я был предоставлен самому себе. Когда наконец мы были все в сборе и ждали приглашения к столу, я, разговаривая с какой-то дамой, которая назначена была моей соседкой, размышлял, что культурные люди проявляют странную изобретательность в способах расходовать свою краткую жизнь на скучные церемонии.

Это был один из тех обедов, когда удивляешься, зачем хозяйка беспокоилась приглашать к себе гостей, и зачем гости утруждали себя приезжать сюда. Было всего десять человек. Встретились равнодушно и разошлись с облегчением. Чистейшая общественная повинность. Стриклэнды должны были пригласить к обеду гостей, которыми они совершенно не интересовались, и они позвали их. Те пришли. Почему? Может быть, потому, чтобы избежать скучного обеда вдвоем, чтобы дать отдых своим слугам, или потому, что не было оснований отказаться, потому что «должны были пойти».

В столовой было тесновато. Здесь находились королевский советник и его жена, правительственный чиновник с женой, сестра миссис Стриклэнд с мужем, полковником Мак-Эндрью и жена одного члена парламента. Я был приглашен именно потому, что члену парламента нельзя было уйти из палаты. Благовоспитанность публики казалась зловещей. Дамы были слишком красивы, чтобы быть хорошо одетыми, и слишком уверены в своем выдающемся положении, чтобы быть занимательными. От мужчин веяло солидностью. Воздух вокруг них дышал абсолютно устойчивым благополучием.

Каждый говорил немного громче обыкновенного, инстинктивно стараясь расшевелить общество, и в комнате гудел изрядный шум. Общего разговора, однако, не было. Всякий разговаривал со своим соседом, – с соседом направо во время супа, рыбы и закуски и с соседом налево во время жаркого, сладкого и овощей. Разговор шел о политическом положении, о гольфе, о детях, о последней модной пьесе, о картинах, о королевской академии, о погоде, о планах на лето. Ни разу не было паузы, и шум становился все громче. Миссис Стриклэнд могла поздравить себя с успехом – обед удался. Ее муж выполнял свою роль с достоинством. Может быть, он говорил не очень много, и мне казалось к концу обеда, что у дам, сидевших по обе стороны от него, были утомленные лица. Они нашли его тяжеловатым. Раз или два глаза миссис Стриклэнд, останавливались на нем с некоторой тревогой.

Наконец хозяйка встала и повела дам в соседнюю комнату. Стриклэнд, закрыв за ней дверь, передвинулся на другой конец стола и сел между королевским советником и правительственным чиновником. Он налил всем нам по рюмке портвейна и предложил сигары. Королевский советник нашел портвейн превосходным, и Стриклэнд сказал нам, где он его купил. Мы начали болтать о винах и табаке. Королевский советник рассказал нам о деле, которое он вел в суде, а полковник заговорил об игре в поло. Мне нечего было сказать, и я сидел молча, стараясь вежливо выказывать свой интерес к разговору, и, так как никто не обращал на меня никакого внимания, я внимательно рассматривал Стриклэнда. Он был гораздо крупнее, чем я думал. Я почему-то представлял его себе худощавым и незначительным. На самом деле он был широкий и тяжелый, с большими руками и ногами, и вечерний костюм сидел на нем неуклюже. Он немного напоминал кучера, наряженного для торжественного случая. Ему было около сорока лет, он был некрасив, хотя и не безобразен; черты его лица были довольно благообразны, но тоже казались несколько крупнее обычного; впечатление получалось странное. Он был гладко выбрит, и его большое лицо казалось до неловкости голым. Рыжеватые коротко подстриженные волосы и маленькие голубые или серые глаза. В общем – вид заурядного обывателя. Я больше не удивлялся, что миссис Стриклэнд чувствовала некоторое смущение за него; едва ли он мог внушать доверие женщине, которая жаждала закрепить свое положение в литературном и художественном мире. Было ясно, что в нем не скрывалось никаких общественных талантов, но такого рода мужчины могут обойтись и без них; не замечалось у него и никаких эксцентричных вкусов, которые выделяли бы его из среднего уровня. Просто порядочный, честный, скучный, обыкновенный человек. Все обыкновенно ценят превосходные качества такого человека, но избегают общения с ним. Просто – нуль. Возможно, что он был достойным членом общества, прекрасным мужем и отцом и честным биржевым маклером. Но не было никакого смысла тратить на него время.

Глава VII

Сезон приближался к своему пыльному концу, и все, кого я знал, приготовлялись к отъезду. Миссис Стриклэнд увозила свою семью на побережье у Норфолька, где дети могли подышать морским воздухом, а муж поиграть в гольф. Мы попрощались и условились встретиться осенью. Но в мой последний день перед отъездом, выходя из какого-то магазина, я встретил миссис Стриклэнд с дочерью и сыном. Она, как и я, делала последние закупки в Лондоне. Мы все устали. Было жарко, все утомились. Я предложил пойти в парк и съесть там мороженого.

Должно быть, миссис Стриклэнд была рада случаю показать мне своих детей; она охотно приняла мое предложение. Дети были даже привлекательнее, чем на фотографиях, и она могла с полным правом гордиться ими. Я был достаточно молод, чтобы они не стеснялись меня, и они весело щебетали. Чрезвычайно милые, здоровые, воспитанные дети.

Было очень приятно в тени деревьев.

Когда через час они взгромоздились в кэб и отправились домой, я лениво побрел в свой клуб. Я почувствовал себя немного одиноким. Меня слегка кольнула зависть, когда я думал о приятной семейной жизни, в которую я мельком заглянул. По-видимому, они были очень привязаны друг к другу. У них были свои маленькие особые шутки, непонятные для постороннего, но очень забавлявшие их. Возможно, что Чарльз Стриклэнд был скучный человек, если его сравнивать с блестящим обществом. Но он достаточно был умен для своей среды, а в этом – гарантия не только умеренного успеха, но еще более личного счастья. Миссис Стриклэнд – очаровательная женщина, и она его любит. Я рисовал себе их приличную размеренную жизнь, без досадных шероховатостей, с подрастающими прелестными детьми, явно предназначенными продолжать нормальные традиции расы и занять в обществе видное положение. Они, муж и жена, нечувствительно состарятся и увидят, как их дети созреют, возмужают и вступят в свое время в брак: один – с хорошенькой девушкой, будущей матерью здоровых детей, другая – с красивым достойным юношей, вероятно, бравым военным. И, цветущие в своей почтенной старости, обожаемые внуками, после счастливой и небесполезной жизни, они спокойно сойдут в могилу.

Такова должна быть история бесчисленного количества супружеских пар; в такой жизни есть первобытное очарование. Она напоминает вам тихий ручеек, затененный прелестными деревьями, плавно извивающийся среди зеленых пастбищ, пока он не впадает, наконец, в огромное море. Но море так спокойно, так молчаливо, так равнодушно, что вас вдруг тревожит смутное беспокойство: может быть, это особенность и даже недостаток моей натуры, проявлявшийся во мне даже и в те дни, но такое существование – обычный удел большинства – казалось мне печальным и незавидным. Я признавал его социальные достоинства, видел в нем упорядоченное счастье, но лихорадка в моей крови требовала жизни более бурной. Наслаждения спокойной мирной жизнью внушали мне неясную тревогу. В моем сердце таилось желание прожить более опасную жизнь. Я был готов к скитаниям среди острых скал и предательских отмелей, лишь бы впереди были перемены и острое ожидание непредвиденного.

Глава VIII

Перечитывая написанные мною строки о Стриклэндах, я сознаю, что их образы должны казаться читателю смутными. Я не сумел придать им ни одной из тех характерных черт, которые заставляют описанных в книгах людей жить реальной, своей собственной жизнью. И, желая проверить, моя ли в этом вина, я терзаю свой мозг, стараясь припомнить особенности, которые могли бы придать им жизненность. Я чувствую, что если б я мог указать какой-либо оборот их речи или странную привычку, мне удалось бы оживить их образы. В моем изображении они похожи на фигуры старого гобелена, которые не выделяются из общего фона и на расстоянии теряют свои очертания, так что не различаешь почти ничего, помимо приятного цветового пятна. Могу сказать в свое оправдание лишь то, что они на меня производили именно такое впечатление. Они были окружены той неясной мглой, в которую погружаются для вас люди, живущие как часть социального организма: Подобно клеткам тела они важны и необходимы, но до тех пор, пока остаются здоровыми и погруженными в большое значительное целое. Стриклэнды были типичной семьей среднего класса. Приятная гостеприимная дама с безвредной слабостью к литературным знаменитостям второго ранга; довольно скучный мужчина, исполняющий свой долг на той ступеньке жизни, на которую поместила его снисходительная судьба; двое миловидных здоровых детей. Нельзя представить себе ничего более обыкновенного. Не знаю, что в этой семье могло бы возбудить внимание наблюдателя.

Когда я думаю обо всем, что случилось после, я спрашиваю себя: не был ли я тупоумен, если не заметил в Чарльзе Стриклэнде ничего, что выделило бы его из ряда серых людей. За годы, протекшие с тех пор, я как будто накопил опыт и хорошо знаю людей, и все же мне кажется, что если бы я обладал этим опытом и тогда, при первой встрече со Стриклэндами, едва ли я судил бы о них иначе.

Однако если б я знал в, то далекое время, как знаю теперь, что человек полностью непостижим, – я по крайней мере не был бы так удивлен той новостью, которую я услышал ранней осенью, возвратившись в Лондон.

Не прошло и суток после моего возвращения, как я встретил на Джермен-стрит Розу Уотерфорд.

– У вас очень веселый и задорный вид, сказал я. – Что случилось?

Она улыбнулась. Ее глаза заблестели знакомым мне злорадством. Это значило, что она услышала нечто скандальное об одном из своих друзей и инстинкт писательницы заговорил в ней.

– Вы встречали Чарльза Стриклэнда, не правда ли?

Не только лицо, все ее тело казалось напряженным от волнения. Я кивнул и подумал: не прогорел ли бедняга на каких-нибудь финансовых операциях на бирже или не попал ли под омнибус?

– Разве это не ужасно? – продолжала она. – Он сбежал от жены.

Роза Уотерфорд понимала, что она не может обработать эту тему должным образом, стоя на тротуаре на Джерман-стрит; поэтому, как артистка, бросила мне в лицо голый факт, объявив, что не знает подробностей. Я не хотел обижать ее предположением, что такое пустяшное обстоятельство мешало ей поделиться деталями события, но она заупрямилась.

– Говорю вам, что я ничего не знаю, – сказала она в ответ на мои взволнованные вопросы и, весело пожав плечами, прибавила: – Полагаю, что одна из юных девиц, подававшая чай в каком-нибудь кафе в Сити, оставила теперь свою службу.

Она улыбнулась мне и, заявив, что ей надо спешить к дантисту, удалилась легкой походкой. Я был больше заинтересован, чем огорчен. В те дни мое знание жизни было очень не велико, и меня удивило, что с людьми, которых я знал лично, произошло одно из тех событий, о которых я читал в книгах. Признаюсь, что с тех пор опыт приучил меня к событиям такого рода среди моих знакомых. Все же я был немного ошеломлен. Стриклэнду было верных сорок лет, и мне казалось отвратительным, что человек в его возрасте позволил себе увлечься. С надменностью зеленого юноши я считал, что тридцать пять лет – крайний возраст, когда человек может влюбиться, не ставя себя в глупое положение. Кроме того, неожиданное известие несколько расстраивало мои личные планы; из деревни я написал миссис Стриклэнд о своем скором приезде и прибавил, что я хотел бы зайти к ней в такой-то день на чашку чая, это не будет противоречить ее планам. Это был как раз указанный мною день и она ничего не написала мне. Хочет она меня видеть или не хочет? Весьма вероятно, что при таком волнении письмецо моё ускользнуло из ее памяти. Может быть, благоразумнее не идти? Но, с другой стороны, она могла не желать огласки, и я проявил бы грубую неделикатность, показав, что странная весть уже дошла до меня. Я разрывался между страхом оскорбить тонкие чувства женщины и страхом явиться некстати. Я понимал, что она должна была страдать, а мне не хотелось видеть горя, которому я не мог помочь. Но в сердце моем гнездилось желание, которого я немного стыдился: посмотреть, как она приняла происшедшее. Я не знал, на что решиться.

В конце концов я решил пойти, как будто ничего не случилось, и спросить через горничную, могу ли я видеть миссис Стриклэнд. Это даст ей возможность не принять меня. Я был раздавлен смущением, когда говорил горничной приготовленную фразу, и, пока я ждал ответа в темном коридоре, я должен был собрать все мое самообладание, чтобы не убежать. Горничная вернулась. Ее манеры сказали моему возбужденному воображению, что она прекрасно знает о домашнем несчастье Стриклэндов.

– Пожалуйте сюда, сэр, – сказала она.

Я последовал за ней в гостиную. Шторы были немного спущены, чтобы затемнить комнату, и миссис Стриклэнд сидела спиной к окну. Ее зять, полковник Мак-Эндрью, стоял, греясь у камина, в котором не было огня. Мое вторжение казалось неловким. Я представил себе, что мой приход захватил их врасплох и что миссис Стриклэнд приняла меня только потому, что забыла ответить на мое письмо. Полковник, как мне казалось, был возмущен моим неуместным появлением.

– Я не совсем уверен, ожидали ли вы меня, – сказал я, стараясь быть непринужденным.

– Разумеется, я вас ждала. Анни через минуту подаст чай.

Даже в полутемной комнате я не мог не заметить, что лицо миссис Стриклэнд опухло от слез. Цвет кожи, бывший и раньше болезненным, принял землистый оттенок.

– Вы помните моего зятя? Вы встретились у меня на обеде как раз перед каникулами.

Мы обменялись рукопожатием. Я так сконфузился, что ничего не мог сказать, но миссис Стриклэнд, пришла мне на помощь. Она спросила меня, как я провел лето, и с этой поддержкой я завязал кое-как разговор, пока горничная не принесла чая. Полковник попросил себе содовой воды и виски.

– Вам тоже, Элен, не лучше ли выпить виски, – сказал он.

– Нет, я предпочитаю чай.

Это был первый намек на то, что случилось нечто неблагополучное.

Я не подал вида, что понял, и старался изо всех сил вовлечь в разговор миссис Стриклэнд. Полковник продолжал стоять у камина, не принимая участия в нашей беседе. Я соображал, когда прилично будет уйти, и ломал себе голову, чего ради миссис Стриклэнд позволила мне явиться к ней. В комнате не было цветов, и различные безделушки, убранные на лето, еще не были расставлены. Чувствовались какая-то печаль и какая-то принужденность в этой гостиной, обычно такой приветливой и уютной. Было странное ощущение, будто за стеной лежал покойник. Я кончил чай.

– Не хотите ли папиросу? – предложила миссис Стриклэнд.

Она поискала глазами ящик с папиросами, но его не было видно.

– Боюсь, что папирос нет.

Внезапно она разразилась рыданиями и выбежала из комнаты.

Я был напуган. Очевидно, отсутствие папирос, которые обычно приносил муж, снова напомнило ей о нем, и острое ощущение, что даже это маленькое удобство, к которому она привыкла, исчезло, – вызвало внезапный припадок тоски. Она осознала вдруг, что старая жизнь кончилась. Невозможно было продолжать наше светское притворство.

– Пожалуй, мне лучше уйти, – сказал я полковнику, вставая.

– Вы, вероятно, слышали, что этот негодяй бросил ее, – воскликнул он с негодованием. Я помялся нерешительно.

– Вы знаете привычку людей сплетничать, – ответил я. – Мне говорили неопределенно, что в семье что-то неблагополучно.

– Удрал. Бежал в Париж с какой-то девчонкой. Оставил Эми без единого пенни.

– Все это ужасно печально, – сказал я, не зная, что еще прибавить.

Полковник выпил залпом виски. Он был высок, худ, бледно-голубые глаза с повисшими усами и седыми волосами. У него были бледно-голубые глаза и дряблый рот. Вероятно, ему было за пятьдесят. Я помнил, по моей первой встрече с ним, его глуповатое лицо, помнил, как он хвастался тем, что десять лет назад, когда он служил в армии, он три раза в неделю играл в поло.

– Мне не хотелось бы затруднять миссис Стриклэнд своим присутствием, – сказал я. – Вы не откажетесь передать ей мои сожаления. Если я смогу что-нибудь сделать для нее, я буду очень рад помочь.

Полковник не обратил никакого внимания на мои слова.

– Не знаю, что с ней будет, – сказал он. – Двое детей… семнадцать лет…

– Что семнадцать лет?

– Женаты, – фыркнул он. – Я никогда не любил его. Конечно, он был мой зять, и я старался примириться с этим. Вы считаете его джентльменом? Ей не следовало выходить за него замуж.

– И это совершенно непоправимо?

– Одно остается – развестись с ним. Я eй так и говорил, когда вы вошли. «Подавайте прошение о разводе, дорогая Эми, – сказал я. – Вы должны это сделать ради себя самой и ради детей». И пусть он не попадается мне на глаза. Я изобью его до последнего дыхания.

Я подумал невольно, что полковнику Мак-Эндрью, пожалуй, трудненько будет выполнить свою угрозу: Стриклэнд произвел на меня впечатление очень сильного человека, но я ничего не сказал. Прискорбно видеть, когда оскорбленная нравственность не обладает силой немедленно наказать виновного. Я обдумывал новую попытку уйти, когда миссис Стриклэнд вернулась. Она вытерла слезы и напудрила нос.

– Простите, что я не сдержалась, – сказала она. – Я рада, что вы не ушли.

Она села.

Я решительно не знал, что сказать. Мне казалось неловким заговорить о делах, меня не касавшихся. В то время я не знал еще присущей женщинам слабости обсуждать свои личные дела со всеми, кто пожелает их слушать. Миссис Стриклэнд, видимо, сделала над собой усилие.

– Об этом уже говорят? – спросила она.

Предположение, что я знаю о ее несчастье, снова смутило меня.

– Я только что приехал и видел одну Розу Уотерфорд.

Миссис Стриклэнд стиснула руки.

– Скажите мне, что она говорила.

Я колебался, но миссис Стриклэнд настаивала.

– Я хочу знать.

– Вы знаете, как люди болтливы. Вы знаете Розу Уотерфорд и знаете, что ей нельзя особенно верить. Она сказала, что ваш муж оставил вас.

– Это все?

Я не мог повторить прощальный намек. Розы Уотерфорд на девицу, на кафе. Я солгал.

– Она ничего не говорила о том, что он уехал… не один?

– Нет.

– Это все, что я хотела знать.

Я немного растерялся, но все же сообразил, что теперь мне можно уйти. Пожимая руку миссис Стриклэнд, я сказал, что буду рад, если смогу быть ей чем-нибудь полезен. Она слабо улыбнулась.

– Благодарю вас. Вряд ли кто-либо может помочь мне.

Слишком застенчивый, чтобы выразить ей свое сочувствие, я повернулся к полковнику. Он не подал мне руки, сказав:

– Я тоже иду. Если вы идете к Виктория-стрит, пойдемте вместе.

– Хорошо, – ответил я. – Пойдемте.

Глава IX

– Ужасное положение, сказал полковник, когда мы вышли на улицу.

Я понял, что он вышел со мной, чтобы еще раз поговорить о том, о чем уже говорил со свояченицей в течение нескольких часов.

– Понимаете, мы не знаем до сих пор, кто эта женщина, с которой он уехал, – прибавил он, – мы знаем только, что негодяй в Париже.

– Я думал, что они жили счастливо.

– Они жили счастливо. Только что перед вашим приходом Эми сказала, что в течение всей их семейной жизни не произошло ни одной ссоры. Вы знаете Эми. Вряд ли есть другая такая женщина в мире.

Эти откровенности ободряли меня. Я счел возможным задать несколько вопросов.

– Вы хотите сказать, что она ничего не подозревала?

– Ничего. Он провел с ней и детьми август в Норфолке. Был такой же, как всегда. Мы с женой приезжали к ним на два-три дня. Я играл с ним в гольф. Он вернулся в город в сентябре, чтобы сменить своего компаньона, уезжавшего в отпуск. Эми осталась в Норфолке, потому что они взяли дачу на полтора месяца. Затем она написала ему, в какой день возвращается в Лондон. Ответил он из Парижа. Он написал, что решил больше не жить с семьей.

– Какие же объяснения он привел?

– Дорогой мой, он не привел никаких объяснений. Я читал письмо. Не более десяти строк. Странно в высшей степени.

Мы переходили через улицу, и гул движения прервал нашу беседу. То, что рассказал мне полковник, казалось совершенно невероятным, и я подозревал, что миссис Стриклэнд скрыла от него по каким-то своим соображениям некоторые факты. Было ясно, что муж после семнадцати лет счастливой совместной жизни не может оставить свою жену без каких-нибудь предварительных событий, которые должны были бы навести ее на подозрения, что в ее отношениях с мужем не все благополучно. Полковник точно угадал мою мысль.

– Разумеется, есть только одно объяснение: сбежал с женщиной. Но он не написал об этом. Очевидно, предпочел, чтобы Эми сама догадалась. Хороший тип!

– Как же поступит миссис Стриклэнд?

– Ну, сначала надо добыть доказательства. Я поеду в Париж.

– А как его дела в конторе?

– Тут он оказался хитер: он постепенно устраивал свои делишки за последний год.

– И не сказал своему компаньону об отъезде?

– Ни слова.

У полковника Мак-Эндрью было слабое представление о коммерческих операциях, а у меня никакого, – поэтому я совершенно не мог понять, в каком положении Стриклэнд оставил свои дела. Я уяснил только, что покинутый компаньон был очень сердит и грозил судом. Кажется, он терял на этом 400 или 500 фунтов стерлингов.

– Хорошо еще, что мебель в квартире записана на имя Эми. Хоть что-нибудь на первое время. Вы упоминали, что Стриклэнд не оставил ей ничего.

– Ну, да, конечно. Она случайно сберегла двести или триста фунтов стерлингов и мебель.

– Как же она будет жить?

– Бог знает.

История становилась все более запутанной, и полковник с его ругательствами и негодованием больше сбивал меня с толку, чем выяснял дело. Я был рад, когда он, взглянув на часы на магазине «Армии и Флота», вспомнил, что ему пора идти в клуб играть в карты. Распростившись со мной, он пошел через Сент-Джеймсский парк.

Глава Χ

Два дня спустя я получил записку от миссис Стриклэнд; она приглашала меня зайти к ней вечером после обеда. Я застал ее одну. Черное платье, простое и строгое, намекало на понесенную потерю, и я в своей невинности был удивлен, что, несмотря на искреннее волнение, она была способна одеться сообразно той роли, которую должна была играть по требованиям приличия.

– Вы сказали, что если я попрошу вас что-нибудь сделать для меня, вы охотно исполните, – обратилась она ко мне.

– Да, совершенно верно.

– Не съездите ли вы в Париж и не поговорите ли с Чарли?

– Я?!.

Я был поражен. Я соображал, что видел Стриклэнда всего один раз. Я не понимал, чего она хотела от меня.

– Фред хочет ехать, – сказала она (Фред – это полковник Мак-Эндрью). Но я думаю, что его нельзя пускать. Он только ухудшит положение. Кроме вас мне некого попросить.

Ее голос немного задрожал, и я почувствовал, как груб я в моей нерешительности.

– Но я не сказал с вашим мужем и десяти слов. Он, наверное, пошлет меня к черту.

– Это вас не очень огорчит, – сказала Миссис Стриклэнд, улыбаясь.

– Скажите точнее, что же я должен сделать?

Она не ответила прямо на вопрос.

– Я думаю, что это даже удобнее, если он вас не знает. Видите ли, он никогда не любил Фреда и считал его дураком; он не понимает военных. Фред, конечно, вспыхнет, и в результате произойдет ссора, будет хуже, а не лучше. Если вы скажете ему, что приехали от моего имени, он не откажется вас выслушать.

– Но я знаю вас так недавно, – ответил я. – Не представляю себе, как может кто-нибудь помочь в таком деле, не зная всех подробностей. Я не хочу, разумеется, спрашивать о том, что меня не касается. Но почему бы не поехать вам самой?

– Вы забываете, что он не один.

Я прикусил язык. Мне представилось уже, как я приду к Стриклэнду и пошлю ему свою карточку. Я видел его в воображении, как он войдет в комнату, держа карточку между указательным и большим пальцем.

– Чему я обязан такой честью? – спросит он.

– Я приехал поговорить с вами о вашей жене.

– Вот как? Когда вы будете немного постарше, вы, вероятно, узнаете, что полезнее всего заниматься своими делами. Если вы будете добры слегка повернуть голову налево, вы увидите дверь. Желаю вам всего хорошего.

Я предвидел, как трудно мне будет выйти из комнаты с достоинством, и я весьма сожалел, зачем я вернулся в Лондон раньше, чем миссис Стриклэнд не покончила со всеми своими затруднениями. Я украдкой взглянул на нее. Она сидела погруженная в задумчивость. Затем посмотрела на меня, глубоко вздохнула и улыбнулась.

– Все это вышло так неожиданно, – сказала она. Мы были женаты семнадцать лет.

Я никогда не воображала, что Чарли может кому-нибудь вскружить голову. Мы жили очень счастливо. Конечно, у меня было много интересов, которых он не разделял.

– Вы узнали, кто… – я не мог подыскать выражения… кто эта особа, с которой он уехал?

– Нет. И, кажется, никто не знает. Очень странно. Обыкновенно, когда муж влюбляется, его обязательно встречают знакомые вместе с его пассией за завтраком в ресторане или где-нибудь в другом месте, и друзья спешат сообщить жене. Меня никто не предупреждал. Никто ни о чем. Его письмо было как удар грома. Я думала, что он вполне счастлив.

Она заплакала, бедняжка, и мне было очень жаль ее. Но она быстро овладела собой и успокоилась.

– Ну, довольно играть глупую роль, – сказала она, вытирая глаза. – Одно надо решить, что лучше всего сделать.

Она продолжала отрывочно вспоминать, перескакивая то к недавнему прошлому, то к их первой встрече и свадьбе. Теперь у меня стала складываться довольно связная картина их жизни, и мне казалось, что мои первые догадки подтверждались. Миссис Стриклэнд была дочерью чиновника Индии, который по выходе в отставку поселился в провинции, но у него было в обычае каждый год в августе со всей семьей выезжать в Истборн для перемены воздуха. И здесь двадцатилетняя девушка встретила в первый раз Чарльза Стриклэнда. Ему было двадцать три года. Они играли в теннис, гуляли по пляжу, слушали песенки бродячих негров – музыкантов, и она решила выйти за него замуж за неделю до того, как он сделал ей предложение. Они поселились в Лондоне, сначала в Хамстед, а после, когда Стриклэнд обосновался прочнее, в самом городе. У них родилось двое детей.

– Он, казалось, очень любил их. Если даже я надоела ему, удивительно, как он мог забыть о них. Все это невероятно. До сих пор с трудом верю, что это правда.

В конце концов она показала мне его письмо. Мне с самого начала хотелось прочесть его, но я не смел спросить.

Моя дорогая Эми!

Надеюсь, что ты найдешь квартиру в полном порядке. Я передал прислуге твои приказания, и, когда ты с детьми приедешь, обед будет готов для вас. Я не приеду встречать вас. Я решил жить отдельно и сегодня утром уезжаю в Париж. Пошлю это письмо оттуда. Я не вернусь к вам. Решение мое окончательно.

Всегда твой

Чарльз Стриклэнд

– Ни одного слова объяснения или сожаления. Вы не находите, что это бесчеловечно?

– Очень странное письмо, – ответил я. – Есть только одно объяснение: очевидно, он сейчас сам не свой. Я не знаю, кто эта женщина, под влияние которой он попал, но она сделала его другим человеком. По-видимому, это тянется уже давно.

– Почему вы так думаете?

– Фред узнал. Муж ходил по вечерам три или четыре раза в неделю в клуб играть в бридж. Так он говорил мне. Фред знаком с одним из членов этого клуба. При встрече с ним он упомянул, что Чарльз был страстный игрок в бридж. Тот удивился и сказал, что ни разу не видел Чарльза в игорном зале. Теперь совершенно ясно, что все то время, когда я думала, что он сидит в своем клубе, он проводил с ней.

Я помолчал с минуту и вспомнил о детях.

– Вам, должно быть, трудно было объяснить Роберту? – сказал я.

– О, я не говорила ни слова ни ему, ни дочери. На другой же день, как мы приехали в Лондон, им нужно было отправиться в школу. У меня хватило присутствия духа сказать им, что отец уехал по делу.

Не легко ей было, вероятно, сохранять веселый и беспечный вид с такой внезапной тайной на сердце и укладывать с обычным вниманием вещи для детей, стараясь не забыть ничего необходимого. Голос ее вновь задрожал.

– И что будет с ними, бедняжками? Как мы будем жить?

Она старалась овладеть собою и судорожно ломала руки. Было мучительно смотреть на нее.

– Я, конечно, съезжу в Париж, – сказал я, – если вы думаете, что я могу быть полезен. Но вы скажите мне точнее, чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы он вернулся.

– От полковника Мак-Эндрью я узнал, что вы хотите развестись.

– Никогда я не дам ему развода, – ответила она с неожиданной запальчивостью. – Скажите ему это от меня. Он никогда не сможет жениться на этой женщине. Я так же упряма, как и он. Развода ни в каком случае не будет. Я должна подумать о детях.

Видимо, она прибавила последнюю фразу, чтобы пояснить мне свое отношение к делу, но я подумал, что в ней говорила скорее естественная ревность жены, чем материнская забота.

– Вы все еще его любите?

– Не знаю. Я хочу, чтобы он вернулся. Если он вернется, все будет забыто. Ведь мы прожили вместе семнадцать лет. Я женщина без предрассудков. Я же не тревожилась о том, что он делает, пока не знала него. Он должен понимать, что его увлечение скоро пройдет. Если он вернется теперь же, все можно сгладить, и никто ничего не будет знать.

Меня несколько охладило, что миссис Стриклэнд беспокоилась прежде всего о сплетнях; я не знал тогда, какую важную роль играет в жизни женщины мнение других. Это бросает тень неискренности на их самые глубокие чувства.

Теперь уже было известно где остановился Стриклэнд. Его компаньон в резком письме, посланном на его банк, упрекал Стриклэнда за то, что он скрывает свое местопребывание. Стриклэнд ответил циничным и юмористическим письмом, точно указав, где его можно найти. По-видимому, он жил в каком-то отеле.

– Никогда не слыхала о таком отеле, – сказала миссис Стриклэнд. – Но Фред хорошо знает его. Он говорит, что жить там стоит очень дорого.

Она густо покраснела. Я понял, что она представляла себе мужа, живущего в роскошных комнатах, обедающего то в одном, то в другом модном ресторане, проводящего дни на скачках, а вечера в театрах.

– Недопустимо в его возрасте, – говорила она. Ему ведь сорок лет. Я могла бы понять это у юноши, но считаю ужасным для человека в его годы, – человека, у которого почти взрослые дети. Да и здоровье его не выдержит.

Гнев боролся в ней с отчаянием.

– Скажите ему, что его семья плачет о нем. Все здесь осталось без изменения и все стало иным. Я не могу жить без него. Я скорее покончу с собой. Напомните ему о прошлом, обо всем, что мы пережили вместе. Что я скажу детям, когда они спросят о нем? Его комната в том же виде, в каком он оставил ее. Она ждет его. Мы все ждем его.

Затем я получил от нее подробные указания, что я должен сказать ему. Она заранее обдумала даже ответы на возможные с его стороны возражения.

– Вы сделаете для меня все, что сможете, правда? – умоляюще сказала она. – Расскажите ему, в каком я состоянии.

Она, очевидно, желала, чтобы я возбудил его жалость всеми способами, какие были в моих силах. Слезы ручьем лились из ее глаз. Я был чрезвычайно растроган, негодовал на холодную жестокость Стриклэнда и обещал сделать со своей стороны: все, чтобы привезти его назад. Я согласился выехать в Париж на другой же день и прожить там до тех пор, пока не добьюсь чего-нибудь. Затем я распростился с ней, так как было уже поздно и мы оба изнемогали от пережитых волнений.

Глава XI

Во время путешествия я размышлял о взятом на себя поручении со страхом и сомнениями. Теперь, когда я не видел страдающей миссис Стриклэнд, я мог спокойнее обдумать положение и был смущен противоречиями в ее поведении. Она была очень несчастна, но, чтобы возбудить мое сочувствие, она искусно показала свое горе. Очевидно, она заранее приготовилась заплакать, так как запаслась достаточным количеством носовых платков. Я восхищался ее предусмотрительностью, но теперь, ретроспективно, слезы меньше трогали меня. Я не мог решить, почему она желала возвращения мужа: потому ли, что любила его, или потому, что боялась злых языков. Меня тревожило подозрение, что тоска отвергнутой любви смешивалась в ее разбитом сердце с досадой, низменной по моему юношескому мнению, – досадой уязвленного тщеславия. Я тогда еще не научился понимать противоречий человеческой натуры. Я не знал, сколько позерства может быть в искреннем человеке, сколько низости в благородном и сколько доброты в отверженном.

Все же моя поездка походила на приключение, и настроение у меня при приближении к Парижу постепенно поднималось. Я видел себя в центре драмы, и мне нравилась роль верного друга, приводящего назад блудного мужа к его всепрощающей жене. Я решил повидаться со Стриклэндом на другой день вечером, так как понимал, что время для визита нужно выбрать поделикатнее. Обращение к чувствам едва ли может быть успешным до завтрака. В то время я постоянно думал о любви, но не мог себе представить супружеского счастья иначе, как после чая.

Я навел справки в моем отеле о гостинице, где жил Чарльз Стриклэнд. Она называлась «Отель де Бельж». К моему удивлению наш швейцар никогда не слыхал о таком отеле. По словам миссис Стриклэнд, это был большой роскошный отель где-то около улицы Риволи. Мы посмотрели указатель. Единственный отель под таким именем находился на улице де Муан, в квартале не только не аристократическом, но даже не совсем приличном. Я покачал головой.

– Наверное, не то, – сказал я.

Швейцар пожал плечами. Другого «Отель де Бельж» в Париже не было. Мне пришло в голову, что Стриклэнд скрыл свой настоящий адрес. Может быть, он подшутил над своим компаньоном? Не знаю почему, но мне показалось, что это соответствовало бы наклонностям Стриклэнда к юмору – заманить раздраженного биржевого маклера в Париж для дурацких поисков неприличного дома на сомнительной улице. Но все же я решил, что самое лучшее – пойти и посмотреть. На следующий день, около 6 часов вечера, я нанял извозчика на улицу де Муан. На углу я отпустил его и пошел пешком, чтобы взглянуть на отель снаружи, прежде чем войти. По обеим сторонам улицы тянулись маленькие лавчонки, обслуживающие бедноту; на левой стороне находился «Отель де Бельж». Отель, где я остановился, был достаточно скромен, но он был великолепен по сравнению с этим. Высокое обветшалое здание, очевидно, много лет не крашеное, было так забрызгано грязью, что облезшие дома рядом с ним казались чистыми и нарядными. Грязные окна отеля были наглухо закрыты. Нет, не здесь жил Чарльз Стриклэнд в преступной роскоши с неизвестной очаровательницей, ради которой он забыл честь и долг. Я был раздражен, чувствуя, что попал в глупое положение, и готов был уйти без всяких справок. Однако я вошел в отель только за тем, чтобы сказать миссис Стриклэнд, что я исполнил поручение до конца.

Вход в отель был рядом с лавчонкой. Дверь была раскрыта настежь, и на стене виднелась надпись: «Контора во втором этаже». Я поднялся по узкой лестнице и на первой площадке заметил что-то вроде стеклянной будки, где находилась конторка и два стула. Снаружи стояла скамья, на которой, вероятно, ночной коридорный проводил беспокойные ночи. Нигде ни души, но под электрическим звонком было написано: «Garçon». Я позвонил, и скоро появился лакей: молодой малый с бегающими глазами и мрачным лицом. Он был в туфлях и в жилете. Не знаю почему, я задал вопрос самым небрежным тоном:

– Мистер Стриклэнд случайно не живет здесь?

– Номер тридцать второй. Шестой этаж.

Я был так удивлен, что на минуту замолчал.

– Он дома?

Лакей взглянул на доску в конторе.

– Ключа но оставлял. Поднимитесь, посмотрите.

Я счел возможным задать еще один вопрос.

– А мадам дома?

– Мосье один.

Лакей посмотрел на меня подозрительно, когда я стал взбираться наверх. Было темно и душно. Пахло плесенью и чем-то кислым. На третьей площадке женщина в халате с растрепанными волосами открыла дверь и молча смотрела на меня, пока я проходил мимо нее. Наконец я добрался до шестого этажа и постучал в дверь № 32. Послышались шаги, и дверь полуоткрылась. Передо мной стоял Чарльз Стриклэнд. Он не произнес ни слова и, видимо, не узнал меня. Я назвал себя и старался держаться развязно.

– Вы не помните меня? Я имел удовольствие обедать у вас в июле.

– Войдите, – весело сказал он. – Весьма рад все видеть. Берите стул.

Я вошел. Очень маленькая комната была заставлена мебелью в стиле, который известен у французов под именем «Луи-Филипп». Большая деревянная кровать, покрытая стеганым красным пуховым одеялом, большой гардероб, круглый стол, очень маленький умывальник и два мягких стула, обитых красным репсом. Все было грязно и ветхо. Не было никаких следов той грешной роскоши, которую так уверенно описал полковник Мак-Эндрью. Стриклэнд сбросил на пол платье, лежавшее на одном из стульев, и я сел.

– Чем могу служить? – спросил он.

В этой маленькой комнатке он показался еще больше, чем при первом свидании. На нем был старый пиджак. Он не брился уже несколько дней. Когда я видел его в первый раз, он был одет довольно щеголевато, но весь был каким-то неловким и натянутым. Теперь же, неопрятный, непричесанный, он, видимо, чувствовал себя превосходно. Меня охватило сомнение, как он отнесется к приготовленной мною фразе.

– Я приехал поговорить с вами от имени вашей жены.

– Я только что хотел пойти выпить перед обедом. Пойдемте-ка вместе. Вы любите абсент?

– Могу выпить.

– Ну, значит, идем.

Он надел кепку, очень нуждавшуюся в щетке.

– Мы можем вместе пообедать. Ведь вы должны мне один обед. Верно?

– Конечно. Вы один?

Я похвалил себя, что очень ловко и естественно вставил этот важный вопрос.

– О, да. Последние три дня я не говорил ни с одной живой душой. Мой французский язык не очень блестящ.

Я с удивлением спрашивал себя, идя впереди него по лестнице, что же случилось с миленькой леди, служившей раньше в кафе? Поссорились ли они, или его любовь уже испарилась? Вряд ли это могло случиться, если он в течение года готовился к своему отчаянному поступку. Мы дошли до Авеню де Клиши и уселись за столиком на тротуаре у одного большого кафе.

Глава XII

Авеню де Клиши была переполнена в этот час, и пылкое воображение могло в этих прохожих увидеть героев многих подозрительных романов. Здесь были конторщики и продавцы из магазинов; старики, которые, казалось, только что сошли со страниц Оноре Бальзака, мужчины и женщины, занимавшиеся профессиями, живущими за счет слабостей человечества. Шумная уличная жизнь бедных кварталов Парижа возбуждает кровь и приготовляет человека к неожиданному.

– Вы хорошо знаете Париж? – спросил я.

– Нет. Мы приезжали сюда на наш медовый месяц. С тех пор я не был.

– Чего ради попали вы в этот отель?

– Мне его рекомендовали. Я искал подешевле.

Подали абсент, и с должной торжественностью мы капали воду на тающий сахар.

– Не, лучше ли сразу сказать вам, зачем я приехал? – произнес я не без некоторой неловкости.

Его глаза прищурились.

– Я ожидал, что кто-нибудь приедет рано или поздно. Эми засыпала меня письмами.

– Значит, вы хорошо знаете, что я должен сказать вам? – спросил я.

– Я не читал их.

Я закурил папиросу, чтобы дать себе минутку подумать. Я совершенно не знал теперь, как выполнить свою миссию. Красноречивые фразы, которые я приготовил, патетические и негодующие, казались совершенно неуместными на Авеню де Клиши. Вдруг он рассмеялся.

– Тяжкая задача для вас, а?

– О, я просто не знаю, – ответил я.

– Ну, смелее, выпаливайте сразу, а затем мы проведем веселый вечерок.

Я помолчал нерешительно.

– Вам не приходило в голову, что ваша жена страшно несчастна?

– Она переживет это.

Не могу описать того необычайного равнодушия, с которым он ответил мне. Это сбило меня с толку, но я постарался не показать этого. Я заговорил с ним тоном, какой пускал в ход мой дядя Генри, священник, когда он просил кого-либо из своих родных подписаться на благотворительное дело.

– Вы не рассердитесь, если я буду говорить с вами откровенно?

Он покачал головой, улыбаясь.

– Заслужила ли ваша жена то, что вы позволили себе сделать с ней?

– Нет.

– Есть у вас какие-нибудь обвинения против нее?

– Никаких.

– В таком случае разве не чудовищно бросить ее подобным образом после семнадцати лет совместной жизни, без всякой вины с ее стороны?

– Чудовищно.

Я посмотрел на него с удивлением. Его искреннее поддакивание вырывало у меня почву из-под ног. Мое положение становилось затруднительным, если не просто смешным. Я приготовился убеждать, умилять, поучать, увещевать, укорять, упрекать, если нужно – порицать, негодовать и быть язвительным. Но какого черта может сделать проповедник с грешником, если тот покорно признается в своем грехе? У меня не было наблюдений над другими, а моя личная практика сводилась всегда к упорному отрицанию всего, в чем меня обвиняли.

– Что же дальше? – спросил Стриклэнд.

Я попробовал значительно поджать губы.

– Если вы признаете это, то больше нечего говорить.

– Думаю, что нечего.

Я чувствовал что выполняю возложенное на меня поручение не с очень большим искусством. Я стал раздражаться.

– Черт возьми, не оставляют же женщину без единого пенни.

– А почему нет?

– Чем она будет жить?

– Семнадцать лет я работал для нее. Почему бы ей не поработать самой для себя ради разнообразия?

– Она не может.

– Пусть попробует.

Конечно, на это я мог бы возразить многое. Я мог напомнить об экономическом положении женщины, об обязательствах, подразумеваемых и торжественно произнесенных публично, которые мужчина берет на себя, вступая в брак, и многое другое. Но я чувствовал, что важно только одно.

– Вы больше не интересуетесь ею?

– Ни капельки, – ответил он.

Обстоятельства складывались в высшей степени серьезно для обеих сторон, но в его ответах было столько веселого бесстыдства, что я кусал губы, стараясь не расхохотаться. Я твердил себе, что его поведение чудовищно, я принуждал себя возмущаться его безнравственностью.

– Черт побери, но ведь остаются ваши дети, о которых нужно подумать! Они вам не сделали ничего дурного. Они не просили вас производить их на свет. Если вы будете так смеяться над всем, то они окажутся на улице.

– Они многие годы прожили в довольстве и получили гораздо больше, чем большинство детей. Кроме того, кто-нибудь о них позаботится. В крайнем случае Мак-Эндрью заплатит за их ученье в школе.

– Но разве вы их не любите? Такие прекрасные дети! Неужели вы нисколько не беспокоитесь за их судьбу?

– Они мне нравились, когда были маленькие, теперь они выросли, и у меня нет никакой особенной привязанности к ним.

– Бесчеловечно!

– Вероятно.

– Вам, кажется, нисколько не стыдно?

– Ничуть.

Я попробовал другой подход.

– Всякий подумает, что вы совершенная свинья.

– Пусть их.

– Для вас не имеет значения, что люди будут ненавидеть и презирать вас?

– Нет.

Его короткий ответ прозвучал так презрительно, что мой вполне естественный вопрос показался нелепым. Я размышлял минуты две.

– Хотел бы я знать, может ли кто-либо жить безмятежно, сознавая, что все осуждают его. Уверены ли вы, что это не будет тревожить вас? В каждом из нас сидит свой судья и рано или поздно он выскажется. Предположим, что ваша жена умрет, разве вас не будет грызть раскаяние?

Он не отвечал, и я ждал некоторое время, надеясь, что он заговорит. В конце концов я сам прервал молчание:

– Что же вы на это скажете?

– Только то, что вы отчаянно глупы.

– Во всяком случае вас могут заставить давать на содержание жены и детей, – возразил я несколько уязвленный. Полагаю, закон сумеет защитить их.

– А закон может добыть кровь из камня? У меня нет денег. Я сумел скопить себе всего около ста фунтов.

Растерянность моя возрастала. Действительно, его отель указывал на стесненные обстоятельства.

– Что же вы будете делать, когда проживете все эти деньги?

– Заработаю кое-что.

Он был вполне спокоен, и в его глазах таилась насмешливая улыбка, делавшая все мои слова глупыми. Я замолчал, соображая, что еще сказать, но он заговорил первый.

– Почему бы Эми не выйти вторично замуж? Она сравнительно молода и довольно привлекательна. Я могу рекомендовать ее как отличную жену. Если она пожелает развестись, я не откажу дать ей нужные для этого основания.

Теперь была мол очередь улыбнуться. Он очень хитер; ясно, что именно к разводу он и стремился. У него была какая-то причина скрывать факт своего бегства с женщиной, и он принимал всякие предосторожности, чтобы ее местопребывание оставалось неизвестным. Я ответил решительно:

– Ваша жена сказала, что никогда и ни за что не согласится дать вам развод. Это ее твердое решение, выбросьте из головы эту надежду.

Он посмотрел на меня с непритворным удивлением. Улыбка исчезла с его лица, и он заговорил вполне серьезно

– Но, дорогой мой юноша, меня это нимало не тревожит. Мне решительно безразлично, тем или иным путем пойдет все это дальше.

Я засмеялся.

– О, перестаньте! Не думайте, что мы все так уж глупы. Нам известно, что вы уехали с женщиной.

Он вздрогнул, а затем вдруг разразился хохотом. Он хохотал так неудержимо, что сидевшие за другим столиком стали оглядываться, а некоторые тоже засмеялись.

– Я не вижу в этом ничего забавного, – сказал я.

– Бедная Эми! – пробормотал он сквозь слезы.

Затем на его лице появилась презрительная гримаса.

– Как узок кругозор мысли у женщин. Любовь! Всегда любовь! Они думают, что мужчина оставляет их только потому, что желает других. Вы считаете меня таким дураком, чтобы сделать то, что я сделал, ради женщины?

– Вы хотите сказать, что покинули вашу жену не ради другой женщины?

– Конечно, нет.

– Честное слово?

Не знаю, почему я задал такой вопрос. Это вырвалось у меня вполне простодушно.

– Честное слово.

– Но почему вы оставили ее?

– Почему? Я хочу писать картины.

Я долго смотрел на него. Я ничего не понимал.

«Он сошел с ума», решил я. Не нужно забывать, что я был тогда очень молод и считал его пожилым человеком. Я забыл обо всем, кроме моего изумления.

– Но ведь вам сорок лет!

– Поэтому-то я и думаю, что пора уже начать.

– Вы когда-нибудь занимались живописью?

– Я хотел быть художником в юности, но отец заставил меня поступить на службу, потому что, как он говорил, искусство не дает денег. Я начал писать год назад. По вечерам я ходил на курсы.

– А! Вот вы куда ходили, когда ваша жена думала, что вы играете в бридж в вашем клубе!

– Именно.

– Почему же вы не сказали ей?

– Предпочитал не посвящать ее в свои дела.

– И вы уже владеете кистью?

– Пока нет. Но скоро усвою технику. За этим я сюда и приехал. В Лондоне я не мог добиться того, чего желал. Может быть, сумею здесь.

– И вы думаете, что человек может добиться успеха, начав учиться в вашем возрасте? Большинство художников начинали в восемнадцать лет.

– Я теперь научусь быстрее, чем в восемнадцать лет.

– Почему вы решили, что у вас есть талант?

Он с минуту не отвечал. Глаза его следили за проходящей толпой, но вряд ли он видел ее. Ответ его не был ответом.

– Я уже начал писать.

– Не подвергаете ли вы себя страшному риску?

Он взглянул на меня. В его глазах было что-то странное, и мне стало неловко.

– Сколько вам лет? Двадцать три?

Вопрос показался мне неуместным. В моем возрасте было естественно искать риска и приключений. Но его юность прошла, он – биржевой маклер с почтенным общественным положением, с женой и двумя детьми. Путь жизни, естественный для меня, был нелеп для него. Я хотел быть вполне откровенным.

– Конечно, может случиться чудо, и вы сделаетесь великим художником, но вы должны признать, что миллион шансов против вас. Как будет ужасно очнуться от самообмана, и понять в конце концов, что вы искалечили свою жизнь..

– Я уже начал писать, – повторил он.

– Допустим, что вы сделаетесь художником не выше третьего сорта. Стоит ли для этого всем жертвовать? На всяком другом пути жизни не составляет беды, если вы не поражаете блеском, вы все-таки можете существовать вполне спокойно, если соответствуете общему уровню. Но художник – совсем другое дело.

– Глупая канитель, – сказал он.

– Не вижу, что тут глупого. Разумеется, если вы не считаете глупым говорить прямо и искренне.

– Я же сказал вам, что я уже начал писать. Я ничего не могу с собой сделать. Когда человек падает в воду, – не важно, хорошо ли он плавает или плохо. Он должен плыть, иначе он утонет.

Подлинная страсть зазвучала в его голосе, и я невольно был потрясен. Я заметил в нем борьбу каких – то жестоких сил: нечто мощное и неодолимое, что подчинило его своей власти, как бы против его собственной воли. Я ничего не понимал: казалось, что он действительно одержим демоном, который может его вдруг закружить и завертеть. И все же вид у него был довольно заурядный. Я смотрел на него с любопытством, но это нисколько его не смущало. Какой странной фигурой он должен был казаться здесь всем в своем потертом пиджаке и нечищеной кепке; его брюки висли мешками, руки не отличались чистотой; лицо с рыжей щетиной на небритом подбородке, с маленькими глубоко сидящими глазами и большим носом было грубо и неуклюже. У него был большой рот, толстые чувственные губы. Да, трудно было определить по внешнему виду, что это за человек.

– Итак, вы не вернётесь к жене? – сказал я наконец.

– Никогда.

– Она готова забыть все, что случилось, и начать жизнь снова. Она никогда не сделает вам ни единого упрека.

– Может отправляться хоть в ад.

– Вас не трогает, что люди будут считать вас первосортным негодяем? Что ваша жена и дети должны будут выпрашивать себе на хлеб?

– Нисколько.

Я помолчал, чтобы придать больше силы моей следующей фразе. Я сказал, насколько мог сдержанно:

– Вы самый неисправимый бездельник и эгоист.

– Теперь, когда вы облегчили свое сердце, пойдемте обедать.

Глава XIII

Конечно, приличнее было бы отклонить его предложение. Может быть, я должен был выразить ему свое негодование, которое я действительно чувствовал, и полковник Мак-Эндрью, наверное, одобрил бы меня, если бы я мужественно отказался сидеть за одним столом с таким человеком. Но страх не выдержать до конца твердой линии всегда мешал мне брать на себя роль нравственного судьи, а в данном случае уверенность, что все мои высокие чувства не окажут на Стриклэнда никакого влияния, делала отказ особенно затруднительным. Только поэт или святой могут лить воду на асфальтовую мостовую, доверчиво предвкушая, что здесь расцветут лилии и вознаградят их за их труды.

Я заплатил за абсент, и мы отправились в дешёвый ресторан, переполненный и веселый, где с удовольствием пообедали. У меня был аппетит молодости, у него – окаменелой совести. После обеда мы пошли в таверну выпить кофе и ликеру.

Я высказал ему все, что должен был сказать по делу, из-за которого приехал в Париж. И хотя я чувствовал, что поступаю до некоторой степени изменнически по отношению к миссис Стриклэнд, отказываясь продолжать переговоры, я не мог больше бороться с его равнодушием. Нужен женский темперамент, чтобы повторять одно и то же по три раза с неослабным усердием. Я утешал себя, что полезно узнать подробнее о настроении Стриклэнда. Кроме того, я был очень заинтересован им. Но заставить говорить Стриклэнда была нелегкая задача. Он, по-видимому, с трудом находил выражения, как будто слова не были тем посредником, через которого раскрывалась его мысль. Приходилось догадываться о его душевных движениях по избитым фразам, простонародным словечкам и незаконченным жестам. Однако, хотя он не сказал ничего значительного, в его личности было нечто, не позволявшее ему быть скучным. Может быть, его искренность? Он, по-видимому, мало интересовался Парижем, хотя видел его в сущности в первый раз (я не считаю его путешествия с женой). Он принимал все, что видел и что не могло не казаться ему странным, без всякого удивления. Я был в Париже чуть не сто раз, и всегда меня пронизывала дрожь возбуждения, когда я приезжал туда. Я ходил по парижским улицам с постоянным ощущением, что я на грани приключения. Стриклэнд оставался невозмутимым. Оглядываясь назад, я думаю теперь, что он был слеп ко всему, кроме тревожных видений своей души.

В таверне произошел довольно нелепый случай: там было много девиц; некоторые из них сидели с мужчинами, другие отдельно, и я скоро заметил, что одна из них смотрит на нас. Поймав взгляд Стриклэнда, она улыбнулась. Не думаю, чтобы он заметил ее. Через минуту она ушла, но сейчас же возвратилась и, проходя мимо нашего стола, очень вежливо попросила заказать для нее что-нибудь выпить. Она села, и я начал болтать с ней. Но было ясно, что ее интересует Стриклэнд. Я объяснил ей, что он знает не больше двух слов по-французски. Она старалась разговаривать с ним отчасти знаками, отчасти на ломаном французском языке, который она почему-то считала более понятным для Стриклэнда; кроме того она знала несколько английских фраз. Она заставляла меня переводить по-английски то, что она могла сказать только на своем языке, и нетерпеливо допытывалась, что ответил Стриклэнд. Он держался добродушно, слегка забавляясь, но его равнодушие было очевидно.

– Вы одержали победу, посмеялся я.

– Мне это не льстит.

На его месте я был бы более смущен и менее покоен. У девицы были смеющиеся глаза и очаровательный рот. Она была молода. Я удивлялся, что привлекало ее в Стриклэнде. Она не скрывала своих желаний, и я обязан был переводить ее откровенности.

– Она хочет, чтобы вы пошли домой вместе с ней.

– Ну, а я этого совсем не хочу.

Я перевел его ответ, смягчив его по возможности. Мне казалось нелюбезным отклонять такого рода предложение, и я объяснил его отказ тем, что у него нет денег.

– Но он мне нравится, – сказала она. Скажите ему, что деньги тут не при чем. Он нравится мне.

Когда я перевел это, Стриклэнд нетерпеливо пожал плечами.

– Скажите ей, пусть убирается к чертям – проворчал он.

Его жест был очень понятен, и девица быстро подняла голову. Может быть, даже покраснела под румянами. Она встала.

– Monsieur n’est pas poli[8], – сказала она.

Она немедленно вышла из таверны. Я был слегка раздосадован.

– Не было никакой надобности оскорблять ее, – сказал я. В конце концов это был скорее комплимент вам с ее стороны.

– Такие создания вызывают у меня тошноту, – грубо сказал он.

Я с любопытством посмотрел на него. Лицо его выражало искреннее отвращение и в то же время это было лицо грубо чувственного человека. Вероятно, девица и была привлечена чем-то звериным в нем.

– Женщин и в Лондоне достаточно, если захотеть, – сказал он. – Я не за этим приехал сюда.

Глава XIV

Возвращаясь в Англию, я много думал о Стриклэнде. Я пытался привести в порядок то, что должен был сказать его жене. Итог получался неудовлетворительный, и я не мог надеяться, что она будет довольна мной. Я сам тоже не был доволен собой. Стриклэнд смущал меня. Я не понимал его побуждений. Когда я спросил его, откуда у него впервые явилась мысль о живописи, он или не умел, или не хотел объяснить мне. Я ничего не мог добиться. Я старался убедить себя, что смутное чувство протеста постепенно возрастало в его медленном уме, но тогда выступал неоспоримый факт, что он никогда не выражал ни малейшего нетерпения против монотонности своей жизни. Если бы, охваченный невыносимой тоской, он решил стать художником только затем, чтобы отделаться от тяготивших его уз, это было бы понятно и вполне обыкновенно. Но я чувствовал, что обыкновенное к нему неприложимо. Наконец, в силу своих романтических склонностей, я остановился на одном объяснении, хотя и сам считал его немного натянутым: оно одно в некотором смысле удовлетворяло меня. Я спрашивал себя: не было ли в его думе глубоко заложенного инстинкта творчества, затемненного условиями жизни; этот инстинкт неумолимо рос, как разрастается рак в живой ткани организма, пока, наконец, он не подчинил его всецело себе и не принудил действовать. Кукушка кладет свои яйца в чужое гнездо, птенец вырастает, он выталкивает своих названных братьев и разбивает приютившее его гнездо. Но как странно, что творческий инстинкт овладел этим тупым биржевым маклером на его погибель, может быть, и на горе всей его семьи! Однако не более странно, чем то стремление служить богу, которое охватывало иногда людей могущественных и богатых, преследуя их с непреклонной настойчивостью, пока, наконец, побежденные, они не оставляли счастливую жизнь среди людей и любовь женщин для сурового аскетизма пустынь. Обращение совершается в различных формах и ведет различными путями. У некоторых людей это происходит катастрофически, как разбивается камень на мелкие куски яростной силой потока; у других то же самое совершается постепенно, подобно медленному разрушению камня под неустанным падением капли воды. Стриклэнд обладал прямотой фанатика и лютостью апостола. Но моему практическому уму нужны были еще доказательства, что охватившая Стриклэнда страсть может быть оправдана ее творческой силой. Когда я спросил Стриклэнда, какого мнения были о его попытках в живописи его товарищи по работе на вечерних курсах в Лондоне, он ответил с усмешкой:

– Они думали, что я дурачусь.

– А здесь вы уже начали работать в какой нибудь студии?

– Да. Сегодня утром учеников обходил губитель надежд, то есть маэстро. Посмотрел на мой набросок, поднял брови и отошел.

Стриклэнд фыркнул. Он не казался обескураженным. Мнение товарищей его не огорчало. И эта независимость от суждения других в особенности смущала меня. Когда люди говорят, будто им безразлично, как и что о них думают другие, – они большей частью обманывают себя. Обычно они подразумевают, что намерены действовать по своему вкусу, но так, чтобы никто не узнал о их чудачествах, или же что они готовы выступить против мнения большинства, потому что их поддерживает одобрение соседей. Не трудно быть нарушителем условностей в глазах всего света, когда это нарушение является условностью вашего кружка. Тогда вы получаете чрезмерную порцию самоуважения. Вы удовлетворены своим мужеством, не подвергаясь опасностям. Но стремление к похвалам, может быть, один из самых глубоких инстинктов цивилизованного человека. Никто не бежит с такой поспешностью под защиту приличия, как согрешившая женщина, когда она попадает под удары и стрелы оскорбленной благопристойности. Я не верю людям, якобы беспечным к тому рою шпилек, который всаживают в них ближние под видом своего мнения. Это – хвастовство с расчетом на чужое неведение. Это значит лишь, что такие люди не боятся осуждения своих грешков, которых, как они думают, никто не знает.

Но передо мной был человек, искренне не обращавший внимания на то, что о нем думали; условности не держали его в своей власти. Он напоминал собой борца, тело которого вымазано маслом; его не ухватишь; это давало ему свободу, которая была оскорблением. Помню, я ему сказал:

– Послушайте, если каждый будет вести себя так, как вы, то общество распадется.

– Глупости вы говорите. Никогда все не захотят вести себя так, как я. Громадное большинство вполне счастливо, исполнял свои обычные дела.

Я пробовал уязвить его.

– Вы, очевидно, не верите в изречение: поступай так, чтобы каждый твой поступок мог быть обращен в общее правило поведения.

– Никогда не слыхал. Чепуха непроходимая.

– Но это сказал Кант.

– Все равно. Непроходимая чепуха.

Можно ли было взывать к совести такого человека?

С равным успехом вы могли бы искать отражения без зеркала. Совесть – сторож в каждом отдельном человеке, охраняющий правила, выработанные нашим буржуазным обществом; это полицейский в наших сердцах, посаженный туда, чтобы мы не посягали на законы мещанства; это – шпион, сидящий в центральной твердыне нашего «я». Человек так сильно желает одобрения своих ближних, так страшится их осуждения, что сам ввел к себе в сердце своего врага, и этот враг неусыпно следит за ним, всегда на страже интересов своего господина, всегда готовый раздавить в зародыше всякое желание индивида отделиться от буржуазного стада, и человек ставит благо этого стада выше своего личного. Это крепким звеном приковывает отдельную личность к целому. И человек, убедив себя, что есть интересы выше его собственных, подчиняется им, превращаясь в раба своего надзирателя. Он сажает его на почетное место. И, наконец, как царедворец пресмыкающийся перед королевской палкой, бьющей его по плечам, он гордится чувствительностью своей совести. Он не находит тогда достаточно жестоких слов для осуждения человека, не признающего этой власти; он как член этого мещанского стада с достаточной легкостью убедился теперь, что против этой власти он бессилен. Когда я увидел, что Стриклэнд действительно равнодушен к порицанию обществом его поведения, я мог только попятиться от него в ужасе, как от чудовища, в котором почти нет ничего человеческого. При прощании он мне сказал:

– Скажите Эми, что нехорошо гоняться за мной. Во всяком случае я переменю отель, чтобы она не могла найти меня.

– Мое личное впечатление, что она счастливо отделалась от вас, – сказал я.

– Дорогой мой, моя единственная надежда, что вы ей это растолкуете. Но женщины очень бестолковы.

Глава XV

По приезде в Лондон я нашел у себя письмо, настоятельно приглашающее меня прийти в тот же вечер к миссис Стриклэнд. Я застал ее вместе с полковником Мак-Эндрью и его женой. Сестра миссис Стриклэнд была старше ее, похожа на нее, но более поблекшая. У нее был такой внушительный вид, словно она носила всю Британскую империю в своем кармане. Жены старших офицерских чинов частенько приобретают это выражение от сознания своей принадлежности к высшей касте. Манеры ее были решительны, и ее воспитанность с трудом прикрывала убеждение, что если вы не на военной службе, то едва ли не приказчик. Она, ненавидела гвардейских офицеров, считая их заносчивыми, и не желала говорить о их женах, забывающих отдавать визиты. Одета она была богато и безвкусно.

Миссис Стриклэнд заметно нервничала.

– Рассказывайте нам ваши новости, – сказала она.

– Я видел вашего мужа. Боюсь, что он твердо решил не возвращаться. – Я помолчал немного. – Он желает посвятить себя живописи.

– Что вы хотите сказать? – воскликнула миссис Стриклэнд в крайнем изумлении.

– Вы никогда не замечали в нем влечения к таким вещам?

– Окончательно спятил! – воскликнул полковник.

Миссис Стриклэнд слегка нахмурилась. Она старалась припомнить.

– Да, помню, пока мы не поженились, он возился с красками. Но это была неслыханная мазня. Мы обычно потешались над ним. У него абсолютно нет никаких способностей к живописи или чему-нибудь в этом роде.

– Конечно, это только отговорка, – сказала миссис Мак-Эндрью.

Миссис Стриклэнд задумалась. Очевидно, она не знала, как отнестись к моему сообщению. Я оглянулся. Гостиная была приведена в порядок. Инстинкт хозяйки сказался в миссис Стриклэнд, несмотря на ее огорчение. Квартира уже не носила заброшенного вида, словно меблированный дом, ожидающий нового съемщика, как это было в первый мой визит после катастрофы. Но теперь, когда я повидал Стриклэнда в Париже, мне было уже трудно представить себе его в этой обстановке, среди этих людей. Я подумал, что и они сразу бы поняли, насколько он к ним не подходит если б увидали его теперь.

– Но если он хотел быть художником, почему он не сказал этого? – произнесла наконец миссис Стриклэнд. – Уж, конечно, я не стала бы препятствовать такому… такому влечению.

Миссис Мак-Эндрью поджала губы. Очевидно, она никогда не одобряла склонности своей сестры к искусству и к служителям искусства. Она говорила о них презрительно.

Миссис Стриклэнд продолжала:

– В конце концов, если бы у него оказался какой – нибудь талант, я бы первая подбодряла его. Я не остановилась бы перед жертвами. Я вышла бы замуж за художника с большей радостью, чем за биржевого маклера. Если бы не дети, я ни о чем не беспокоилась бы. Я была бы так же счастлива в жалкой студии, как и в этой квартире.

– Дорогая моя, ты выводишь меня из терпения! – воскликнула миссис Мак-Эндрью. – Неужели ты веришь хоть одному слову в этой чепухе?

– А мне кажется, это правда, – кротко заметил я.

Она посмотрела на меня с добродушным презрением.

– Человек не бросает своего дела, не оставляет жены и детей в возрасте сорока лет, чтобы сделаться художником, если только тут не замешана женщина. Наверное, он встретил одну из твоих… художественных подруг, и она вскружила ему голову.

Бледные щеки миссис Стриклэнд покрылись красными пятнами.

– Какой вид у этой женщины?

Я помолчал немного. Я знал, что держу наготове бомбу.

– Никакой женщины нет с ним.

Полковник и его жена недоверчиво фыркнули, а миссис Стриклэнд вскочила.

– Вы хотите сказать, что не видели ее?

– Некого было и видеть. Он живет один.

– Это невозможно! – воскликнула миссис Мак-Эндрью.

– Я знал, что мне самому нужно было поехать, – сказал полковник. – Бьюсь об заклад, что я бы сразу ее откопал.

– Жаль, что вы не поехали, – ответил я несколько колко. – Вы бы убедились, что все ваши предположения не верны. Живет он не в роскошном отеле. Занимает крошечную скверную комнату. Если он уехал отсюда, то не за тем, чтобы веселиться. Денег у него очень мало.

– А не учинил ли он какую-нибудь штуку, о которой мы не знаем, и не прячется ли от полиции?

Это предположение бросило луч надежды в их сердца, но я должен был разочаровать их.

– Но в этом случае едва ли он был бы настолько глуп, чтобы дать свой адрес прежнему компаньону, возразил я кисло. – Как бы то ни было, одно достоверно: он уехал один, без всякой женщины и ни в кого не влюблен. Его мысли очень далеки от этого.

Наступило молчание. Все задумались над моими словами.

– Ну, если так, – сказала, наконец, миссис Мак-Эндрью, – дело еще не так плохо, как я думала.

Миссис Стриклэнд взглянула на нее, но ничего не сказала. Теперь она была очень бледна. На прекрасном лбу появились морщины. Я не мог понять выражения ее лица. Миссис Мак-Эндрью продолжала:

– Если это просто каприз, то, конечно, скоро пройдет.

– Почему бы вам не поехать к нему, Эми, – рискнул посоветовать полковник. – Поживите с ним годик в Париже. Мы посмотрим за детьми. Думаю, с него все скоро соскочит. Рано или поздно он захочет вернуться в Лондон, и все обойдется благополучно:

– Я бы этого не сделала, – сказала миссис Мак-Эндрью. – Пускай перебесится. Сам придет назад, поджав хвост, и водворится на старом месте.

Она холодно посмотрела на сестру:

– Может быть, иногда ты поступала с ним не вполне разумно. Мужчины странные создания, и нужно знать, как с ними обращаться.

Миссис Мак-Эндрью разделяла обычное мнение своего пола, что мужчина – грубое животное, если он оставляет любящую женщину, но что вина за это падает все же на женщину: «Le coeur a ses raisons, que la raison ne connait pas»[9].

Миссис Стриклэнд медленно переводила взгляд с одного на другого.

– Он никогда не вернется к нам, – сказала она.

– О, моя милая, вспомни, что мы только что слышали! Он привык к комфорту, к тому, чтобы за ним кто-нибудь присматривал. Долго ли, ты думаешь, он протерпит жалкую комнату в грязном отеле? Кроме того, он без денег. Вернется, непременно вернется.

– Пока я думала, что он бежал с женщиной, меня не оставляла надежда. Я была уверена, что такое увлечение не может быть продолжительным. Кто бы она ни была, она смертельно надоела бы ему через три месяца. Но если он ушел не из-за любви к другой, то кончено.

– О, что-то чересчур тонко! – сказал полковник, вкладывая в эти слова свое презрение к тому, что было чуждо его армейским традициям. – Вы ошибаетесь, он вернется, и я скажу вместе с Дороти, что ему полезно немного попрыгать на свободе.

– Но я не хочу теперь, чтобы он возвращался, – сказала она.

– Эми!

Миссис Стриклэнд охватил гнев, и ее бледность была бледностью холодной и внезапной ярости. Она говорила быстро, слегка задыхаясь.

– Я могла бы простить его, если бы он отчаянно влюбился в кого-нибудь и бежал с этой особой. Я сочла бы это естественным и не стала бы осуждать его. Считала бы, что его совлекли с верного пути. Мужчины так слабы, а женщины так бессовестны!.. Но, значит, здесь не то. Я ненавижу его. Я никогда не прощу его теперь!

Полковник Мак-Эндрью и его жена начали уговаривать ее в два голоса. Они были изумлены. Они говорили ей, что она сошла с ума. Они ничего не понимали. Миссис Стриклэнд резко повернулась ко мне.

– А вы тоже не понимаете?

– Не совсем. Вы хотите сказать, что могли бы простить его, если бы он покинул вас из-за женщины, но не прощаете, если он ушел из-за идеи? Вы считаете, что можете бороться против одной, но бессильны против другой?

Миссис Стриклэнд бросила на меня взгляд не особенно дружелюбный, но не ответила. Может быть, я попал в точку. Она продолжала низким дрожащим голосом.

– Я никогда не знала, что можно так ненавидеть кого-либо, как я ненавижу его. Вы знаете, я успокоилась на том, что, как бы долго ни продолжалось его увлечение, он почувствует во мне нужду в конце концов. Я знала, что, когда он будет умирать, он пошлет за мной, и была готова пойти к нему. Я ухаживала бы за ним, как любящая мать. Я бы сказала ему, что все это пустяки, что я всегда любила его и прощаю.

Меня всегда немного смущала страсть женщин к трогательным сценам, прекрасно разыгранным у смертного одра тех, кого они любят. Иногда кажется, что они даже недовольны долголетием близких, так как это отнимают у них надежду на эффектную сцену.

– Но теперь, теперь всё кончено! Я равнодушна к нему, как к чужому человеку. Я бы хотела, чтобы он умер несчастным, бедным, голодным, без единого друга. Надеюсь, что он сгниет от какой-нибудь омерзительной болезни. Между нами все кончено.

Я решил, что уместно теперь передать слова Стриклэнда.

– Если вы захотите развестись с ним, он готов сделать всё, что необходимо для развода.

– Зачем я буду давать ему свободу? Не думаю, чтобы он нуждался в ней.

– Он просто полагал, что, может быть, это удобно будет для вас.

Миссис Стриклэнд нетерпеливо пожала плечами.

Признаюсь, я в ней немного разочаровался. Я считал тогда людей более цельными и огорчился, увидав, как много мстительности в такой очаровательной особе. Я еще не знал, из каких различных качеств составляется человеческое существо. Теперь я хорошо знаю, что мелочность и величие души, злобность и милосердие, ненависть и любовь уживаются рядом в одном и том же человеческом сердце. Я спрашивал себя, чем облегчить чувство горького унижения, которое мучило теперь миссис Стриклэнд. Я решил, что должен попробовать.

– Знаете, я не уверен, что ваш муж вполне ответственен за свои поступки. Мне кажется, он не вполне здоров. Им как будто овладела какая-то сила, которая распоряжается им для своих целей, и он беспомощен, как муха в паутине. Словно кто околдовал его. Мне вспоминаются странные рассказы о том, как другая личность входит в человека и вытесняет прежнюю. Дух неустойчив в теле и способен к таинственным превращениям. В старое время сказали бы, что в Чарльза Стриклэнда вселился бес.

Миссис Мак-Эндрью разглаживала складки своего платья, и золотые браслеты свисали с ее запястий.

– Всё это мне кажется очень уж вычурным, – кисло сказала она. Я не спорю, что Эми может быть слишком мало обращала внимания на своего мужа. Если бы она не была так занята своими делами, она, разумеется, знала бы причину того, что произошло. Не думаю, чтобы у Алека мог быть в голове какой – нибудь план в течение целого года, а я ничего не знала бы об этом.

Полковник глядел в сторону с таким невинным видом, точно не знал даже отдаленно, что такое хитрость.

– Но это не меняет факта, что Чарльз Стриклэнд – бессердечное животное.

Она посмотрела на меня сурово.

– Я скажу вам, почему он оставил свою жену: потому что он чистейший эгоист, и ничего больше.

– Это, конечно, самое простое объяснение, – ответил я, но подумал, что оно ровно ничего не объясняет.

Когда я, сославшись на усталость, встал, чтобы попрощаться, миссис Стриклэнд не удерживала меня.

Глава XVI

Миссис Стриклэнд доказала в дальнейшем, что она женщина с характером. Она сумела скрыть свои муки. Она поняла, что людям быстро надоедают жалобы и что они охотно избегают зрелища страданий. Где бы она ни показывалась (а сочувствие к ее несчастью заставило друзей настойчивее приглашать ее), она держалась прекрасно. Она была мужественна, но не подчеркивала этого; весела, но по развязна. Она, казалось, охотнее слушала о несчастьях других, чем говорила о своем. О муже она говорила всегда с сожалением. Ее отношение к нему сначала смущало меня. Однажды она сказала мне:

– Знаете, я убеждена, что вы ошиблись относительно одиночества Чарльза. Судя по тому, что я слышала из некоторых источников, – я не могу вам назвать иx, он уехал из Англии не один.

– В таком случае он положительный гений в умении скрывать следы.

Она посмотрела в сторону и слегка покраснела.

– Я хочу сказать, что если с вами заговорят о Чарльзе и будут утверждать, что он уехал не один, пожалуйста, не возражайте, прошу вас.

– Разумеется, не буду.

Она переменила разговор, как будто не придавала ему никакого значения. Вскоре я узнал, что среди ее друзей передавалась странная история. Рассказывали, что Чарльз Стриклэнд увлекся француженкой-танцовщицей, которую он увидел в балете в Англии, и последовал за ней в Париж. Я не мог установить, откуда идет этот слух, но, странная вещь, это лишь увеличило общее сочувствие к миссис Стриклэнд и укрепило ее престиж. Все это пригодилось ей на том новом жизненном пути, по которому она решила теперь следовать. Полковник Мак-Эндрью не преувеличивал, когда сказал, что у нее нет ни пенни и ей было необходимо как можно скорее зарабатывать себе на жизнь. Она решила воспользоваться своими знакомствами среди писателей и, не теряя времени, начала изучать стенографию и печатанье на пишущей машине. Благодаря своему образованию она могла рассчитывать сделаться машинисткой выше среднего уровня, а ее личная драма, привлекая к ней общее сочувствие, могла привлечь и заказы. Друзья обещали посылать ей работу и рекомендовать ее другим.

Чета Мак-Эндрью, бездетная и обеспеченная, взяла на себя заботу о детях, и миссис Стриклэнд, нужно было зарабатывать только на себя. Она передала квартиру, продала мебель, поселилась в двух тесных комнатках, в Вестминстере, и начала жизнь заново. Она была так энергична, что в успехе можно было не сомневаться.

Глава XVII

Лет через пять после этих событий я решил пожить в Париже. Я завял в Лондоне. Устал, делая ежедневно одно и то же. Жизнь моих друзей также текла без перемены. Ничем неожиданным они не могли удивить меня, и, когда я их встречал, я знал, что они мне скажут. Даже их любовные приключения были до скуки банальны. Мы все походили на трамвайные вагоны, бегающие по своим линиям от станции к станции и перевозящие пассажиров, число которых можно вычислить с большой точностью. Жизнь была распланирована слишком благополучно. Меня охватил страх. Я сдал мою маленькую квартиру, продал кое-какие вещи и решил освежиться.

Перед отъездом я зашел к миссис Стриклэнд. Я довольно долго не видал ее и заметил в ней перемену. Она не только постарела и похудела, не только прибавились морщины на ее лице, но мне показалось, что и характер ее изменился. Она успешно повела свое дело. Теперь у нее была контора переписки на Чансери-Лэйн, и она занималась только проверкой работы четырех девиц, служивших у нее. Она заботилась о щеголеватости работы, не жалела красных и голубых чернил, завертывала рукописи в оберточную муаровую бумагу бледных цветов, похожую на шелк, и приобрела известность чистотой и аккуратностью. Она хорошо зарабатывала. Но все еще не могла отделаться от мысли, что зарабатывать себе на жизнь немного унизительно, и была склонна напомнить вам, что по рождению она – леди. Она не могла удержаться, чтобы во время разговора не вставить имена людей, которых она знала, рассчитывая убедить вас, что она еще занимает известное положение на общественной лестнице. Она немного стыдилась своих деловых способностей и энергии, но была в восторге от того, что в этот вечер ее пригласили обедать с королевским советником, жившим в Южном Кенсингтоне. Она с удовольствием сообщила, что ее сын учится в Кембридже, и со счастливым смешком упомянула о куче балов и вечеров, на которые приглашают ее дочь. Она и сейчас была в гостях. Кажется, я сказал большую глупость:

– Ваша дочь работает с вами?

– О, нет! Я ни за что не согласилась бы на это, – ответила миссис Стриклэнд. – Она так мила. Я уверена, что она удачно выйдет замуж.

– Я думал, что она будет помогать вам.

– Ей многие советовали идти на сцену, но я, конечно, не могла согласиться на это. Я знаю всех крупных драматургов, и мне ничего не стоит завтра же получить для нее хорошую роль, но я не хочу, чтобы она общалась с людьми всякого сорта.

Меня несколько охладила такая разборчивость миссис Стриклэнд.

– Слышали вы что-нибудь о вашем муже?

– Нет, ничего. Кажется, он умер. Так говорили – по крайней мере.

– Возможно, что я встречу его в Париже. Вы разрешите мне сообщить вам о нем?

Она с минуту была в нерешительности.

– Если он действительно бедствует, я готова помочь ему немного. Я пришлю некоторую сумму, а вы будете давать ему частями, по мере надобности.

– Вы очень добры.

Но я знал, что не доброта подсказала ей это предложение. Не верно, будто страдание облагораживает характеры. Счастье, правда, иногда оказывает такое влияние, но страдание по большей части делает людей мелочными и мстительными.

Глава XVIII

И действительно, не прошло и двух недель со дня моего приезда в Париж, как я встретил Стриклэнда. Я быстро нашел себе небольшую квартирку на пятом этаже одного дома на Rue des Dames, и на двести франков купил достаточное количество подержанной мебели, чтобы сделать квартиру обитаемой. Я условился с консьержкой, что она будет подавать мне кофе по утрам и держать в чистоте квартиру. Затем я отправился к моему другу Дэрку Стреве.

Дэрк Стреве был одним из тех людей, о которых вы не можете вспоминать без того, чтобы не рассмеяться или не пожать смущенно плечами. Природа сделала его плутом. Он был художник, но художник очень плохой. Я встретился с ним в Риме и не забыл его картин. Они все отличались ужасающей банальностью. Его душа трепетала от любви к искусству. А писал он копии картин, висящих над лестницей в музее Бернини на Пьяцца ди Спанья, не страшась их яркой живописности. Его студия была полна полотен, на которых он изобразил усатых, большеглазых итальянских крестьян в остроконечных шляпах, мальчишек в лохмотьях и женщин в ярких юбках. Иногда они у него сидели на ступеньках церкви, иногда резвились среди кипарисов под безоблачным небом, иногда он изображал их в любовных сценах у фонтана в стиле «Ренессанс», иногда бредущими через Кампанью рядом с фургонами и волами. Все они были старательно нарисованы и старательно раскрашены. Фотография не могла быть точнее. Один из художников с виллы Медичи назвал его «мастером шоколадных коробок». Глядя на его картины, вы могли подумать, что Моне, Манэ и другие импрессионисты никогда не существовали.

– Я не претендую быть великим художником, – говорил он. – Я не Микель Анджело, но во мне кое-что есть. Меня покупают. Я вношу мечту в дома людей всех сортов. И вы знаете, мои картины продаются не только в Голландии, но и в Норвегии, и Швеции, и Дании. Их покупают главным образом купцы и богатые промышленники. Вы не можете себе представить, какая тяжелая зима в этих странах – долгая, темная и холодная. Им нравится представлять себе Италию такой, какой она изображена на моих картинах. Это как раз то, чего они ждут от нее. Такой же представлял себе Италию и я, прежде чем попал туда.

Я думаю, что это видение осталось у него навсегда, так ослепляя его глаза, что они не могли уже видеть правду. И, несмотря на всю грубость фактов, он продолжал своим духовным взором видеть Италию романтических разбойников и живописных развалин. Он изображал идеал – бедный, пошленький, лавочный, но все же это был идеал. Это придавало его характеру определенное очарование. И так как я это чувствовал, то Дэрк Стреве не был для меня, как для других, только смешным. Товарищи – художники не скрывали своего презрения к его произведениям, но он зарабатывал много, и они не стеснялись пользоваться его кошельком. Он был щедр, и нуждающиеся, смеясь над ним, так как он наивно верил всем рассказам о их нищете, бесстыдно брали у него деньги. Он был очень экспансивен, но что-то нелепое было в его чувствительности, и, пользуясь ого добротой, вы не чувствовали к нему благодарности. Брать у него деньги было все равно, что обкрадывать ребенка, и вы презирали его за глупость. Мне кажется, что карманный вор, гордящийся своими ловкими пальцами, должен чувствовать своего рода негодование против беспечной женщины, забывающей в кэбе ридикюльчик со всеми своими драгоценностями. Природа сделала Стреве мишенью, но не наделила его бесчувственностью. Он корчился под насмешками, непрерывно сыпавшимися на него, и однако никогда не переставал – казалось, намеренно подставлять себя под них. Насмешки всегда больно ранили его, но он не знал гнева; ехидна могла ужалить его, но опыт ничему не научал его, и не успевала еще пройти боль, как он снова нежно укладывал змею на своей груди. Его жизнь была трагедией, написанной водевильным стилем. Я никогда не смеялся над ним, и поэтому он был мне признателен и изливал в мое сочувствующее ухо длинный список своих бед. Самое печальное во всех его бедствиях было то, что все они казались забавными, и чем трагичнее он их переживал, тем больше хотелось вам смеяться.

Плохой художник, он, однако, обладал даром тонкого проникновения в искусство, и осмотр картинных галерей под его руководством доставлял редкое наслаждение. Он умел искренне восхищаться и остро критиковать. Он был широк в своих восприятиях. Он не только ценил и любил старых мастеров, но горячо сочувствовал и современным, быстро открывая новый талант, и не скупился на похвалы. Я не знал никого, чьи суждения были бы более метки и верны. Он был гораздо образованнее большинства художников: не был, как многие из них, невежественным в родственных областях искусства, и его тонкое понимание музыки и литературы придавало глубину и разнообразие его суждениям в области живописи. Для молодого человека, каким был я в то время, его совет и руководство представляли ни с чем не сравнимую ценность.

После моего отъезда из Рима я переписывался с ним и приблизительно раз в два месяца получал от него длинные письма на забавном английском языке, которые живо напоминали мне его восторженную захлебывающуюся речь, сопровождаемую комическими жестами. Незадолго до моего приезда в Париж он женился на англичанке и поселился в студии на Монмартре. Я не видал его четыре года и совсем не знал его жены.

Глава XIX

Я не предупредил Стреве о своем приезде и когда позвонил у дверей его студии, он, открыв дверь, сначала не узнал меня. Затем вскрикнул от радостного изумления и втащил меня в комнату. Приятно, когда встречают вас с такой пылкостью. Его жена сидела с питьем около печки и встала, когда я вошел. Он представил меня.

– Ты помнишь, – сказал он ей, – я тебе о нем часто рассказывал. – И затем мне: – Почему вы не написали о своем приезде? Давно ли вы здесь? Почему не пришли на час раньше, – мы бы пообедали вместе.

Он бомбардировал меня вопросами, усаживал в кресло, похлопывая меня, точно я был подушка, подсовывал сигары, кекс, вино – он не мог оставить меня в покое. Он был в отчаянии, потому что у него не оказалось виски, хотел сварить для меня кофе, придумывая, чем бы еще услужить мне, сиял, хохотал и в пылу восторга, потел всеми порами.

– Вы не изменились, – сказал я, улыбаясь и смотря на него.

У него был все тот же нелепый вид, какой сохранился в моей памяти: маленький, толстенький, с короткими ногами, сравнительно молодой – ему, вероятно, было не больше тридцати лет, – но преждевременно лысый. Лицо – совершенно круглое, с яркими свежими красками, очень белая кожа, яркий румянец на щеках, алые губы, голубые круглые глаза. Он носил громадные очки в золотой оправе; брови его были так светлы, что их почти нельзя было различить. Он напоминал веселых жирных купцов с картин Рубенса. Когда я сказал ему, что решил пожить некоторое время в Париже и снял уже квартиру, он горько упрекнул меня, что я не написал ему об этом заранее. Он сам подыскал бы мне квартиру, снабдил бы меня мебелью и помог бы мне устроиться. Неужели я в самом деле потратился на покупку мебели? Он считал, что я изменил дружбе, не дав ему случая быть мне полезным. А миссис Стреве все время спокойно сидела за штопаньем чулков, не произнося ни слова и слушая все, что говорил ее муж, со спокойной улыбкой.

– Итак, вы видите, я женат, – внезапно сказал он. – Что вы скажете о моей жене?

Он, сияя, взглянул на нее и водворил очки на переносицу: они все время сползали по мокрому от пота носу.

– Ну, как вы думаете, что я могу ответить на это, – засмеялся я.

– В самом деле, Дэрк, как ты можешь… – сказала миссис Стреве, улыбаясь.

– Но разве она не удивительна? Говорю вам, мой дорогой, не теряйте времени. Женитесь как можно скорее. Я счастливейший из смертных. Посмотрите, как она сидит. Разве это не картина? Настоящий Шардэн, а? Я видел много очаровательных женщин в мире, но никого не встречал красивее мадам Стреве.

– Дэрк, если ты не успокоишься, я уйду.

– Mon petit chou[10], – сказал он.

Она покраснела немного, смущенная страстью, звучавшей в его голосе. По его письмам я уже представлял себе, как он влюблен в свою жену, и теперь видел, что он не мог оторвать от нее глаз. Трудно сказать, любила ли она его! Бедный шут вряд ли мог влюбить в себя женщину, но улыбка в ее глазах мерцала нежностью, и возможно, что ее сдержанность прикрывала настоящее, глубокое чувство. Она не была тем восхитительным созданием, каким видела ее влюбленная фантазия Стреве, но действительно очень миловидна, высока и стройна. Ее серое строгое, прекрасно сшитое платье не скрывало превосходной фигуры, которая привлекла бы скорее скульптора, чем портного. Густые каштановые волосы были гладко зачесаны, лицо-бледно, черты лица приятны, хотя не вполне правильны. Спокойные серые глаза. Красивой она как раз и не была, но мила чрезвычайно. И Стреве не без основания упомянул о Шардэне: она действительно напоминала мне ту приятную хозяйку в чепце и передничке, которую обессмертил великий художник. Я легко мог вообразить себе ее степенно хозяйничающей, среди кастрюли и горшков, выполняющей ритуал домашних обязанностей так, что они приобретали моральное значение. Я не мог представить ее остроумной или забавно веселой. Но в ее скромной внимательности было что-то возбуждавшее мой интерес. Ее сдержанность также была несколько загадочной. Я удивлялся, почему она вышла замуж за Дэрка Стреве. Хотя она была англичанка, я не мог сразу определить ее; мне было не ясно, из какого она общественного круга, каково ее воспитание, и как она жила до брака. Она была очень молчалива, но, когда заговорила, я услышал приятный голос; манеры ее были просты и естественны.

Я спросил Стреве, работает ли он.

– Работаю ли я? Я пишу лучше чем когда-либо.

Мы сидели в студии, и он указал на неоконченную картину на мольберте. Я слегка вздрогнул. Он писал группу итальянских крестьян в костюмах Кампаньи, беседующих на ступеньках римской церкви.

– Это то, что вы пишете теперь? – спросил я.

– Да. Я могу доставать натурщиков здесь так же, как и в Риме.

– Правда, это очень красиво? – сказала миссис Стреве.

– Моя глупенькая жена считает меня большим мастером, – пояснил он.

И его снисходительный смешок не мог скрыть его радости. Глаза его были прикованы к картине. Странно, что его критическое чутье, такое острое и безошибочное, когда он глядел на работы других, удовлетворялось этой явной пошлостью и банальностью.

– Покажи свои другие картины, – сказала она.

– Показать?

Хотя Дэрк сильно страдал от постоянных насмешек приятелей, но в горячей жажде похвалы и в наивном самоудовлетворении никогда не мог устоять перед соблазном похвастаться своими произведениями. Он принес мне изображение двух лохматых итальянских мальчишек, играющих в кости.

– Ну, разве они не прелестны? – сказала миссис Стреве.

Дэрк показывал картину за картиной. Я увидел, что в Париже он писал все те же безвкусные крикливо – живописные вещи, какие из года в год писал в Риме. Все было лживо, неискренне, надуманно. И однако трудно было найти человека более честного, искреннего и чистосердечного, чем Дэрк. Кто разрешит такое противоречие? Не знаю почему, мне вдруг пришел в голову вопрос:

– А не встречали ли вы здесь случайно художника Чарльза Стриклэнда?

– Неужели вы его знаете? – вскричал Дэрк.

– Грубый нахал, сказала его жена.

Дэрк засмеялся.

– Ma pauvre cherie![11] – он подошел к ней и поцеловал у нее обе руки. – Он не нравится ей. Как странно, Что Вы знаете Стриклэнда.

– Мне не нравятся дурные манеры, – сказала миссис Стреве.

Дэрк, все еще смеясь, стал объяснять мне.

– Видите ли, я попросил его однажды прийти посмотреть на мои картины. Ну, он пришел, и я стал показывать ему все свои вещи. – Стреве замялся на минутку, сконфуженный. Не знаю, почему он начал рассказывать неприятную для себя историю. Ему было неловко оканчивать ее. – Стриклэнд смотрел на… мои картины и ничего не говорил. Я думал, что он откладывает свое мнение под конец, и говорю ему: «Ну, вот и вся моя куча». А он говорит в ответ: «Я пришел занять у вас двадцать франков».

– И Дэрк действительно дал ему эти деньги, – негодующе сказала миссис Стреве.

– Я был очень удивлен. Я не люблю отказывать. Он положил деньги в карман, кивнул головой, сказал «благодарю» и вышел.

Пока Дэрк рассказывал эту историю, на его круглом глуповатом лице было такое растерянное удивление, что почти невозможно было не рассмеяться.

– Я бы нисколько не обиделся, если бы он сказал, что мои картины плохи, но он не сказал ничего… – ничего.

– И ты рассказываешь об этом, Дэрк, – произнесла жена.

Плачевно было то, что в этой истории более забавляла смешная роль голландца, чем возмущало грубое поведение Стриклэнда.

– Надеюсь, что я никогда более не увижу его здесь, – прибавила миссис Стреве.

Дэрк улыбнулся и пожал плечами. Его добродушная веселость уже вернулась к нему.

– Но одно все же остается несомненным: Стриклэнд – большой художник, великий художник.

– Стриклэнд! – воскликнул я. – Это, значит, не тот.

– Здоровенный парень с рыжей бородой. Чарльз Стриклэнд. Англичанин.

– У него не было бороды, когда я знал его, но, если он отрастил ее, она может быть рыжей. Человек, которого я знал, только начинал писать пять лет назад.

– Он и есть. Большой художник!

– Не может быть!

– Разве я когда-нибудь ошибался? – спросил меня Дэрк. – Говорю вам: он гениален.

Я убежден в этом. Если через сто лет нас с вами будут вспоминать, то только потому, что мы знали Чарльза Стриклэнда.

Я был удивлен и взволнован. Мне вспомнился вдруг мой последний разговор с ним.

– Где можно видеть его работы? – спросил я. – Он добился успеха? Где он живет?

– Нет, он не добился успеха. Не думаю, чтобы он продал хоть одну картину. Когда вы упоминаете о нем среди художников, – все смеются. Но я знаю, я знаю, что он – великий художник. Когда-то смеялись и над Манэ. Коро не мог продать ни одной картины… Я не знаю, где Стриклэнд живет, но вы можете увидеть его. Он бывает в кафе на Авеню де Клиши каждый день в семь часов вечера. Если хотите, мы пойдем туда завтра.

– Я не уверен, желает ли он видеть меня? Я напомню ему прошлое, о котором он, наверное, хочет забыть. Но я пойду во всяком случае. А есть возможность увидеть какую-либо из его картин?

– Только не у него. Он вам ничего не покажет. Есть один мелкий торговец, у которого имеется два или три его полотна. Но вы не должны смотреть их без меня. Вы не поймете. Я вам сам покажу их.

– Дэрк, ты меня выводишь из терпения, сказала миссис Стреве. – Как ты можешь говорить так о его картинах после того, как он тебя оскорбил?

Она повернулась ко мне.

– Знаете, недавно пришли несколько голландцев покупать картины Дэрка, и он стал их убеждать купить картины Стриклэнда. Он настоял, чтобы их принесли сюда и показали им.

– А как вы находите его картины? – спросил я, улыбаясь.

– Они ужасны.

– Дорогая моя, ты не понимаешь.

– Ну, ведь твои голландцы пришли в бешенство. Они думали, что ты смеешься над ними.

Дэрк Стреве снял очки и стал вытирать их платком. Его румяное лицо горело от волнения.

– Ты думаешь, что красота – самая драгоценная вещь в мире лежит, точно камень, на берегу моря, так что беззаботный прохожий может беспечно подобрать ее? Красота есть нечто удивительное и странное, что художник добывает в душевных муках из хаоса мира. И когда он это сделал, не всем дано понять его. Чтобы постичь красоту вы должны повторить весь путь художника. Это – мелодия, которую он поет для вас, и чтобы услышать ее в вашем сердце, вы должны обладать опытом, чувствительностью и воображением.

– А почему я всегда нахожу твои картины, Дэрк, прекрасными? Я восхищаюсь ими с первого раза, как только увидела их.

Губы Дэрка дрожали.

– Ложись спать, моя дорогая. Я немного пройдусь с нашим другом; я скоро вернусь.

Глава XX

Дэрк Стреве условился зайти за мной на следующий день и повести в кафе, где обыкновенно бывал Стриклэнд. С удивлением узнал я, что это было то самое кафе, в котором мы со Стриклэндом пили абсент пять лет назад, когда я приезжал в Париж повидаться с ним по просьбе его жены. Он остался верным этому первому кафе, что указывало на некоторую леность, и равнодушие к окружающему, показавшиеся мне весьма характерными.

– Он здесь, – сказал Стреве, когда мы вошли в кафе.

Несмотря на октябрь, вечер был теплый, и столики на мостовой все были заняты. Я окинул взглядом публику, но не увидел Стриклэнда.

– Смотрите… Там, в углу. Играет в шахматы.

Я увидел человека, склонившегося над шахматной доской, но мог разглядеть только большую войлочную шляпу и рыжую бороду. Мы пробрались между столиками и подошли к нему.

– Стриклэнд.

Он поднял голову.

– Алло, толстяк. Что нужно?

– Я привел к вам старого знакомого, который хотел повидать вас.

Стриклэнд бросил на меня беглый взгляд и, видимо, не узнал меня. Он снова сосредоточился над шахматами.

– Садитесь и не шумите, – сказал он.

Он сделал ход и окончательно погрузился в игру. Бедный Стреве тревожно посмотрел на меня, но я не смутился от такого пустяка. Заказав какой-то напиток, я спокойно ждал, когда Стриклэнд окончит партию. Я был доволен, что мне представлялся случай спокойно рассмотреть его. Конечно, я не узнал бы его. Рыжая всклокоченная борода закрывала почти все его лицо: кроме того, он отрастил длинные волосы на голове; но самая неожиданная перемена в нем была его страшная худоба. Его нос выступал теперь еще надменнее; скулы выдавались, глаза казались громадными. На висках виднелись глубокие впадины. Тело его походило на скелет. На нем был тот же костюм, который я видел пять лет назад, но теперь он был изношен, разорван, в пятнах и висел на Стриклэнде как на вешалке, словно был с чужого плеча. Я обратил внимание на его руки: грязные, с длинными ногтями, они, казалось, состояли только из костей и связок, громадные и сильные; но я только теперь заметил, что они были такой превосходной формы, Стриклэнд, сидевший передо мной, погруженный в игру, произвел на меня впечатление большой силы. Его худоба усиливала как-то это впечатление, я не мог понять почему. Наконец Стриклэнд сделал ход и, откинувшись, с рассеянной усмешкой посмотрел на своего противника. Это был толстый бородатый француз. Он задумался над положением, затем разразился веселыми проклятиями и, смешав фигуры на доске, бросил их в ящик. Он откровенно выбранил Стриклэнда, позвал лакея, уплатил за абсент и ушел. Стреве пододвинул свой стул к столику.

– Теперь, полагаю, мы можем поговорить, – сказал он.

Стриклэнд смотрел на него с недоброй усмешкой. Он как будто приискивал злую шутку, не мог придумать ее и потому молчал.

– Я привел к вам старого знакомого, – повторил Стреве весело.

Стриклэнд внимательно посмотрел на меня. Я ничего не сказал.

– Никогда в жизни не видал его, – промолвил он.

Не знаю, почему он сказал это. Я был уверен по беглому блеску в его глазах, что он узнал меня. Но я уже не так легко конфузился, как пять лет назад.

– Я видел недавно вашу жену, – сказал я. – Уверен, что вам интересно услышать последние новости о ней.

Стриклэнд издал короткий смешок. Его глаза блеснули.

– Да, мы провели с вами когда-то веселый вечерок, – сказал он. – Сколько это лет назад?

– Пять лет.

Он заказал еще абсент. Стреве пустился в многословные объяснения, как и где мы встретились и как случайно мы узнали, что оба знакомы со Стриклэндом. Не знаю, слушал ли его Стриклэнд. Он задумчиво взглянул на меня раз или два, но, видимо, был занят собственными мыслями. Без болтовни Стреве разговор, вероятно, оказался бы трудным. Через полчаса Дэрк, посмотрев на часы, объявил, что ему надо идти. Он спросил, иду ли я. Я подумал, что, оставшись наедине со Стриклэндом, я, может быть, добьюсь от него чего – нибудь, и потому ответил, что осталось. Когда толстяк ушел, я сказал:

– Дэрк Стреве считает, что вы – великий художник.

– На кой черт мне нужно его мнение?

– Не разрешите ли мне взглянуть на ваши картины?

– А зачем я должен вам их показывать?

– Я, может быть, захочу купить одну из них.

– А я, может быть, не хочу продавать ни одной

– Вы хорошо зарабатываете? – спросил я, улыбаясь

Он фыркнул.

– А похоже по моему виду?

– У вас вид голодающего.

– Я и голодаю.

– В таком случае пойдемте, пообедаем.

– Почему вы приглашаете меня?

– Не из благотворительности, холодно ответил я. – Мне безразлично, голодаете вы или нет.

Его глаза снова блеснули.

– Ну, идет в таком случае, – сказал он вставая. – Люблю хорошие обеды.

Глава XXI

Я предоставил ему повести меня в ресторан по своему выбору и по дороге купил газету. Когда обед был заказан, я развернул газету над бутылкой Сент-Гальмье[12] и начал читать. Мы ели молча. Я чувствовал, что он иногда поглядывал на меня, но не обращал на него внимания. Я надеялся заставить его заговорить.

– Есть что-нибудь интересное в газете? – спросил он в конце нашего молчаливого обеда. Мне показалось, что в его тоне прозвучало раздражение.

– Я всегда читаю фельетоны о театре, – ответил я.

Сложив газету, я положил ее рядом с собой.

– Я в восторге от обеда, – заметил он.

– Не выпить ли здесь же и кофе, как вы думаете, – предложил я.

– Хорошо.

Мы закурили сигары. Я молча пускал дым. Его глаза останавливались на мне время от времени со слабой усмешкой. Я терпеливо ждал.

– Что вы делали с тех пор, как мы виделись с вами в последний раз? – спросил он наконец.

Мне не пришлось много рассказывать. Это был краткий отчет об упорной работе и мелких приключениях, об опытах то в одной, то в другой областях, о постепенном приобретении знаний, о книгах, о людях. Я старался не расспрашивать Стриклэнда ни о чем, не выказывал ни малейшего интереса к нему. Наконец я был вознагражден. Он начал говорить о себе. Но при его бедном даре слова он давал лишь слабые указания на то, через что он прошел, и мне приходилось заполнять пробелы своим воображением. Было мучительно улавливать только намеки на его внутреннюю жизнь, чрезвычайно меня интересовавшую. Это напоминало изучение изуродованного манускрипта. Я вынес в общем впечатление, что вся жизнь его была жестокой борьбой со всякого рода препятствиями и лишениями. Но, по-видимому, многое из того, что для других людей, казалось бы, ужасным, нисколько не задевало его. Стриклэнд отличался от большинства англичан полным равнодушием к комфорту. Его не огорчало, что ему приходилось жить в жалкой комнате. Он не нуждался в красивых вещах. Я думаю, что он даже не замечал, как тусклы были обои в его комнате, где я его встретил в первый приезд. Ему не нужны были мягкие кресла, он искренно предпочитал простые кухонные табуреты. Ел он всегда с аппетитом, но был равнодушен к тому, что ел. Для него это была только пища, которую нужно проглотить, чтобы успокоить муки голода. А когда еды не было, он казался способным обходиться и без нее. Я узнал, что в течение полугода он довольствовался булкой и бутылкой молока в день. Он был чувственным человеком и, однако, оставался равнодушным к чувственным соблазнам. Он считал лишения просто небольшой неприятностью. Было что-то внушительное в том, как он переносил все это, живя исключительно духовной жизнью.

Когда небольшая сумма денег, которую он привез с собой из Лондона, была прожита, он остался вполне спокоен. Картин он де продавал. Думаю, что почти не пытался продавать. Пробовал добывать деньги другими путями. С мрачным юмором рассказывал он о том, как исполнял обязанности гида при англичанах-лондонцах, желавших видеть ночную жизнь Парижа. Это занятие соответствовало его насмешливому характеру, он хорошо ознакомился с самыми неприличными кварталами города. Он рассказал мне о долгих часах скитания по бульвару Мадлен в поисках за англичанами, преимущественно полупьяными, которые желали видеть то, что запрещается законом. Иногда, если ему везло, он зарабатывал небольшую сумму. Но его оборванный костюм в конце концов стал отпугивать искателей приключений, и Стриклэнд не мог больше найти таких безрассудных людей, которые рискнули бы ему довериться. Затем нашлась работа по переводу рекламы для патентованных лекарств, предназначенных для распространения через докторское сословие в Англии. Во время стачки он работал в качестве маляра. В то же время он никогда не прерывал работы над своим искусством. Но скоро ему надоело писать в студиях, и он стал работать самостоятельно. Он никогда не был настолько беден, чтобы не иметь возможности купить холста и красок, а больше, в сущности, ему ничего и не было нужно. Насколько я мог понять, писал он с большим трудом, а его нежелание пользоваться чьими-либо указаниями заставляло его терять много времени на разрешение технических задач, уже разрешенных одна за другой поколениями прежних художников. Он стремился к чему-то, чего я не мог понять и что вряд ли было понятно ему самому. Снова он произвел на меня впечатление одержимого. Он казался не вполне нормальным. Ему не хотелось показывать своих картин только потому, что он, по-видимому, нисколько не интересовался ими. Он жил в мечтах, и действительность не существовала для него.

Я чувствовал, что он работал над каждым новым полотном со всей страстью своей пылкой натуры, напрягая все силы, чтобы воплотить видения, носившиеся перед его духовными глазами. А затем, даже не после окончания картины (я был уверен, что он редко доводил свою работу ко конца), а просто когда гасла страсть, сжигавшая его, он терял всякий интерес к работе. Он никогда не был доволен достигнутым результатом. Ему все казалось ничтожным по сравнению с образами, владевшими его воображением.

– Почему вы не посылаете своих работ на выставки? – спросил я. – Ведь вы, вероятно, хотели бы знать мнение публики о своих картинах?

– Вы думаете?

Не могу выразить того безмерного презрения, которое он вложил в эти два слова.

– Вы не хотите славы? Большинство художников не было равнодушно к ней.

– Дети! Как вы можете интересоваться мнением толпы, если вы презираете мнение отдельного человека?

– Мы не всегда следуем логике, – заметил я, смеясь.

– Кто создает славу? Критики, писатели, биржевые маклеры, женщины.

– Но разве вам не доставило бы приятного ощущения сознание, что люди, которых вы не знаете и никогда не видели, получают от работы ваших рук тонкие и яркие эмоции? Каждый человек любит власть. А можно ли вообразить более чудесное осуществление власти, чем то, когда художник по своей воле заставляет трепетать человеческое сердце от жалости или ужаса?

– Мелодрама.

– Как вы можете определить, хорошо вы написали пли плохо?

– А я и не определяю. Я только хочу писать то, что вижу.

– Сомневаюсь, мог ли бы я писать книги на пустынном острове с уверенностью, что ничьи глаза, кроме моих, не увидят того, что я пишу.

Стриклэнд долго молчал, но глаза его странно блестели, как будто он видел нечто, зажигавшее его душу экстазом.

– Иногда я мечтаю об острове, затерянном среди безграничного моря, о жизни там, в долине, закрытой со всех сторон, среди странных деревьев, тишины и молчания. Там, мне кажется, я мог бы найти то, чего хочу.

Он высказал свою мысль не совсем так. Пользовался жестами вместо прилагательных и запинался. Я передаю своими словами то, что он, как я понял, желал высказать.

– Оглядываясь теперь назад, на прошедшие пять лет, – сказал я, – думаете ли вы, что стоило сделать то что вы сделали?

Он посмотрел на меня, и я увидел, что он не понял моих слов.

Я пояснил.

– Вы оставили удобный дом и жизнь в общем счастливую. Вы преуспевали. А в Париже вам, кажется пришлось пережить гадкое время. Если бы можно было начать сызнова, повторили бы вы то, что сделали?

– Непременно.

– А вы заметили, что ничего не спросили меня о вашей жене и детях? Вы о них совсем не думаете?

– Нет. Я бы очень хотел, чтобы вы не были так дьявольски лаконичны. Неужели вы никогда ни на одну минуту не пожалели о том горе, которое причинили им?

Его губы сложились в улыбку, и он покачал головой.

– И все же я уверен, что иногда вы думаете о прошлом. Может быть, не о том прошлом, которое было семь или восемь лет назад, но о прошлом более далеком, когда вы впервые встретили вашу жену, полюбили ее, женились на ней. Неужели вы но помните той радости, когда вы заключали ее в свои объятия?

– Я не думаю о прошлом. Единственно о чем стоит думать, это – вечно продолжающееся настоящее.

Я задумался над этим ответом. Он был не ясен, но мне показалось, что я смутно понимаю его смысл.

– Вы счастливы? – спросил я.

– Да.

Я замолчал и внимательно смотрел на него. Он выдержал мой взгляд, и затем в глазах его появилась насмешка.

– Боюсь, что вы не одобряете меня?

– Пустяки, – быстро ответил я. – Я не осуждаю боа-констриктора. Наоборот, я интересуюсь его умственным процессом.

– Значит, у вас ко мне исключительно профессиональный интерес?[13]

– Исключительно.

– Это правильно, что вы не осуждаете меня. У вас у самого сомнительные склонности.

– Может быть потому-то вам со мной и легко, возразил я.

Он насмешливо улыбнулся, но ничего не сказал. Мне хотелось бы описать его улыбку. Не знаю, была ли она привлекательна, но она ярко освещала лицо, изменяя его обычно мрачное выражение и придавая ему вид добродушной иронии. Улыбка медленно освещала лицо, начинаясь, а часто и кончаясь в глубине глаз. Она была очень чувственна, ни жестокая, ни ласковая, в ней светилось нечто, что можно было бы назвать веселостью сатира. Эта улыбка и заставила меня спросить:

– Влюблялись вы с тех пор, как приехали в Париж?

– У меня нет времени для таких глупостей. Жизнь не столь длинна, чтобы можно было соединять любовь и искусство.

– Но вы не похожи на отшельника.

– Все эти делишки внушают мне отвращение.

– Человеческая натура безнравственна, не правда ли? – сказал я.

– Чего вы потешаетесь надо мной?

– Потому что я не верю вам.

– Ну, значит, вы просто глупы.

Я замолчал и пытливо посмотрел на него.

– Зачем вы стараетесь одурачить меня? – спросил я.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Я улыбнулся.

– Позвольте мне объяснить вам. Я представляю себе, что много месяцев мысль об этом не приходит вам в голову, и вы готовы убедить себя, что покончили с этим навсегда. Вы радуетесь вашей свободе и думаете, что наконец-то можете назвать вашу душу своей собственностью. Вам кажется, что вы идете, касаясь головой звезд. И вдруг вы чувствуете, что не можете больше этого выносить, и видите, что все время ваши ноги шагали по грязи. И вас охватывает желание опрокинуться самому в грязь. Тогда вы находите какую-нибудь женщину, грубую, вульгарную, существо скотских инстинктов, в котором весь ужас пола попросту мычит, и вы накидываетесь на нее, как дикое животное. Вы упиваетесь до исступления.

Он смотрел на меня, точно окаменевший. Я выдержал его взгляд. Медленно я продолжал:

– Скажу вам теперь то, что должно казаться самым странным: когда все проходит, вы чувствуете себя необыкновенно чистым. Вам кажется, что вы бестелесный дух. Вы чувствуете себя способным прикоснуться к красоте, точно она – осязаемая вещь. И вы ощущаете духовное единение с ветерком и деревьями, шелестящими листьями, и с радужным сиянием реки. Вы чувствуете себя богом. Можете ли вы мне объяснить это?

Он не отрывал своих глаз от моих, пока я не кончил, и только тогда отвернулся. На его лице было странное выражение, и я подумал, что такой вид должен быть у человека, когда он умирает под пыткой. Стриклэнд молчал. Я знал, что наш разговор окончен.

Глава XXІІ

Я устроился в Париже и начал писать пьесу. Вел очень правильный образ жизни, работая по утрам, а после обеда гулял по Люксембургскому саду или бродил по улицам. Долгие часы я проводил в Лувре, наиболее приветливой из всех галерей и наиболее удобной для размышлений, или блуждал по набережным, перелистывая у букинистов старые книги без всякого намерения купить их. Я прочитывал по одной странице, наугад раскрывая книгу, и бегло знакомился, таким образом, со многими авторами. По вечерам я посещал друзей, с которыми не искал более близкого знакомства. Часто бывал я у Стреве и разделял иногда с ними их скромный обед. Дэрк Стреве гордился своим уменьем готовить итальянские блюда, и, признаюсь, его «спагетти» были лучше, чем его картины. Можно сказать, что обед бывал прямо «королевский», когда Стреве приносил громадное блюдо спагетти сочно залитых томатами. Дополнением служили превосходный домашний хлеб и бутылка красного вина. Я познакомился ближе с Бланш Стреве, и, так как я был англичанин, а она встречала мало соотечественников, ей было приятно видеть меня. Она была проста и приветлива, но всегда молчалива, и мне казалось, что она хочет что-то скрыть. Но возможно, что это была естественная сдержанность, подчеркнутая болтливой откровенностью ее мужа. Дэрк никогда ничего не скрывал. Он обсуждал самые интимные вопросы, не зная, что такое скрытность. Иногда конфузил свою жену, и лишь один раз она потеряла свою сдержанность, когда он упорствовал в своем желании рассказать мне, как он принял слабительное и пустился при этом в некоторые реалистические подробности. Полнейшая серьезность, с которой он повествовал о своих горестях, заставляла меня корчиться от смеха, а это еще больше раздражало миссис Стреве.

– Тебе, кажется, нравится разыгрывать из себя дурака, – сказала она.

Его круглые глаза стали еще круглей, и лоб сморщился в испуге, когда он увидел, что она рассердилась.

– Дорогая моя, я огорчил тебя? Хорошо, я больше не буду принимать лекарство. Это только потому, что замучила изжога. Я веду сидячую жизнь. Никакой гимнастики. В течение трех дней у меня не было…

– Замолчи, ради бога, – прервала его она со слезами досады на глазах.

Лицо Дэрка потускнело, и он надул губы, как наказанный мальчишка. Он умоляюще посмотрел на меня, призывал на помощь, но я не в силах был сдержать себя и трясся от смеха.

Однажды мы зашли в магазин картин, где Стреве надеялся показать мне три картины Стриклэнда, но нам сказали, что Стриклэнд уже забрал свои произведения. Хозяин магазина не мог объяснить нам, почему Стриклэнд сделал это.

– Не думайте, что меня это огорчило, – сказал он. – Я взял картины в магазин только, чтобы сделать одолжение мосье Стреве, и сказал, что продам их, если смогу. Но на самом-то деле… – он пожал плечами, – Я интересуюсь новыми художниками, но в этом случае… Voyons, мосье Стреве, вы сами знаете, что здесь не видно никакого таланта.

– Даю вам честное слово, что в настоящее время я не знаю ни одной картины, в гениальности которой так уверен, как в гениальности картин Стриклэнда. Помяните мое слово: вы упускаете выгодное дело. Придет день, когда эти картины будут стоить больше, чем весь ваш магазин. Вспомните Монэ, который не мог найти покупателя на свои полотна, отдавая все за сто франков. А сколько они стоят теперь?

– Верно. Но, кроме Монэ, в то время было еще сто художников, которые тоже не могли продать своих картин, и эти картины ничего не стоят и теперь. Как угадать, завоюют ли эти картины успех? Du reste, требуются еще серьезные доказательства, что у вашего друга есть достоинства. Никто его не признает, кроме мосье Стреве.

– Как же вы узнаете, есть ли у художника достоинства? – спросил Дэрк, лицо которого покраснело от гнева.

– Один способ – успех.

– Филистер! – вскричал Дэрк.

– Но вспомните великих артистов прежнего времени – Рафаэля, Микель Анджело, Энгра, Делакруа и других – у них у всех был успех.

– Идем, – сказал мне Стреве, – или я убью этого человека.

Глава XXIII

Я встречал Стриклэнда довольно часто и, случалось, играл с ним в шахматы. Настроение у него было неустойчивое. Иногда он сидел молчаливый, рассеянный, не обращая ни на кого внимания. В другие дни был добродушен и разговаривал, по обыкновению запинаясь, бросая лаконические фразы. Он не был остроумен, но ему был присущ грубый сарказм, довольно меткий, и он всегда говорил то, что думал. Обидчивость других его не трогала, и он забавлялся, когда задевал своих собеседников. Дэрка Стреве он оскорблял постоянно и так жестоко, что тот убегал от него и клялся, что никогда не будет с ним разговаривать. Но в Стриклэнде была внушительная сила, которая притягивала толстого голландца против его воли, и он возвращался, ласкаясь, словно неуклюжая собака, хотя заранее знал, что единственным приветствием будет новый удар, столь страшный для него. Со мною Стриклэнд почему-то сдерживался. Наши отношения носили странный характер. Однажды он попросил у меня взаймы пятьдесят франков.

– Ну, нет, и не подумаю, – ответил я.

– Почему?

– Да мне ничуть не интересно помогать вам.

– Мне пришлось очень туго, вы же знаете.

– А мне это безразлично.

– Вам безразлично, что я умираю с голоду?

– А почему, скажите, мне это должно быть не безразлично? – спросил я в свою очередь. Он посмотрел на меня с минуту, трепля свою лохматую бороду. Я улыбался, поглядывая на него.

– Чему вы смеетесь? – спросил он, и в его глазах блеснул гнев.

– Вы наивны. Сами вы не признаете никаких обязательств, значит, ни у кого нет никаких обязательств и по отношению к вам.

– Разве вы не почувствовали бы неловкости, если бы я пошел сейчас и повесился, потому что меня могут выгнать из комнаты за неплатеж?

– Нисколько.

Он рассмеялся.

– Просто хвастаетесь. Если бы действительно я устроил это, вас бы загрызла совесть.

– Попробуйте, и мы увидим, – ответил я.

В его глазах блеснула улыбка, и он молча мешал свой абсент.

– Не хотите ли сыграть в шахматы? – спросил я.

– Ну, что ж. Не испугаюсь.

Мы расставили фигуры, и, когда доска была в порядке, он с довольным видом посмотрел на нее. Армия пешек, готовых за вас сражаться, вызывает всегда чувство удовлетворения.

– Неужели вы серьезно думали, что я дам вам денег взаймы? – спросил я.

– А почему бы нет?

– Вы удивляете меня.

– Чем?

– Приходится разочаровываться: вы в душе сентиментальны. Мне бы больше понравилось, если бы вы не взывали простодушно к моему сочувствию.

– Я бы возненавидел вас, если бы вы дали из сочувствия, – ответил он.

– Вот это лучше, – засмеялся я.

Мы начали играть и оба погрузились в игру. Когда партия была кончена, я сказал ему:

– Послушайте, если вы нуждаетесь, покажите мне ваши, картины. Понравятся, я куплю.

– Убирайтесь к черту, – ответил Стриклэнд.

Он встал, собираясь уйти. Я остановил его.

– Вы не заплатили за ваш абсент, – сказал я, улыбаясь.

Он выругался, бросил деньги на стол и ушел.

Я не видел его несколько дней, но как-то вечером, когда я сидел в кафе и читал газету, он подошел и сел рядом.

– Вы, однако, не повесились, – заметил я.

– Нет. Я получил работу. Пишу портрет одного удалившегося от дел водопроводчика за двести франков[14].

– Как это вам удалось?

– Женщина, у которой я покупаю хлеб, рекомендовала меня. Водопроводчик сказал ей, что ищет художника, чтобы написать свой портрет. Мне придется дать ей двадцать франков.

– Интересная физиономия?

– Великолепная. Большое красное лицо, как бараний окорок, и на правой щеке громадная бородавка, из которой растет пук длинных волос.

Стриклэнд был в хорошем настроении и осыпал жестокими сарказмами Дэрка Стреве, подсевшего к нам. При этом он выказал изобретательность, которой я в нем не подозревал, находя наиболее уязвимые места у несчастного голландца. Стриклэнд в конце концов пустил в ход не рапиру сарказма, а дубину издевательства. Ничем не вызванное нападение было так неожиданно, что растерявшийся Стреве не мог защититься. Он напоминал испуганную овцу, бестолково мечущуюся, и под конец слезы брызнули у него из глаз. И самое гадкое во всем этом было то, что, хотя вы ненавидели Стриклэнда и все зрелище было отвратительно, все же нельзя было удержаться от смеха. Дэрк Стреве принадлежал к числу тех несчастных людей, самые искренние чувства которых кажутся смешными.

А теперь, когда я оглядываюсь на ту зиму в Париже, мои лучшие воспоминания связаны с Дэрком Стреве. Было что-то действительно очаровательное в его семейной обстановке. Он и его жена, вместе представляли картину, ласкавшую воображение. Простодушная любовь Дэрка к жене была трогательна. Он оставался нелепым существом, но искренность его страсти возбуждала сочувствие. Я старался разгадать чувства его жены и радовался, когда видел ее нежную привязанность к мужу. Если она обладала небольшим чувством юмора, ее должно было забавлять, что Стреве ставил ее на пьедестал и поклонялся ей с чистосердечием идолопоклонника; но даже если бы она и посмеивалась над этим, такое поклонение должно было нравиться ей и трогать ее. Дэрк был преданным возлюбленным, и, хотя она с годами теряла свои округлые линии и миловидность, для него она оставалась неизменной. Для него она всегда была самой восхитительной женщиной на свете. В их жизни царил приятный порядок. Кроме студии у них была спальня и крошечная кухня. Миссис Стреве сама вела хозяйство и, пока Дэрк писал плохие картины, она ходила на рынок, готовила обед, шила, копошилась, точно деловитый муравей. А вечером сидела в студии снова за шитьем, в то время как Дэрк погружался в музыку, далеко превышавшую, я убежден, ее понимание. Он играл со вкусом, но с чувством, более подчеркнутым, чем иной раз требовалось, и вливал в исполнение всю свою сентиментальную, пылкую душу. Жизнь этой четы была по-своему идиллией, и это поднимало ее до своеобразной красоты. Нелепость, которая прицеплялась ко всему, исходившему от Дэрка, вносила в нее курьезную ноту, словно неразрешенный диссонанс, но в то же время делала ее более современной, более бытовой. Как грубая шутка, брошенная в серьезную сцену, она оттеняла остроту, присущую всякой красоте.

Глава XXIV

Незадолго до Рождества Дэрк Стреве пригласил меня провести с ними праздник. У него было особое чувство к этому дню, и он желал встретить его среди друзей с соблюдением должных церемоний. За последние две-три недели мы оба не встречали Стриклэнда, я был занят с приятелями, приехавшими ненадолго в Париж, а Стреве, поссорившись с ним сильнее обыкновенного, решил прекратить с ним общение. Стриклэнд был невыносим, и Стреве поклялся никогда больше с ним не разговаривать. Но наступающее Рождество пробудило его обычную кротость, и ему было тягостно думать, что Стриклэнд должен встретить праздник в одиночестве. Он приписывал ему свои собственные чувства и не мог вынести мысли, что в такой день, когда люди должны веселиться в кругу семьи и друзей, одинокий художник будет предоставлен собственной меланхолии.

Стреве поставил в студии елку, и я подозревал, что мы все получим маленькие глупые подарки, которые будут развешены на ее праздничных ветвях. Но Дэрк боялся встретиться со Стриклэндом один; было немного унизительно так легко простить нанесенные жестокие обиды, и он желал, чтобы я присутствовал при этом примирении.

Мы отравились вместе на Авеню де Клиши, но Стриклэнда не было в кафе. Сидеть снаружи было холодно и мы уселись на кожаных скамьях внутри кафе. Было душно и жарко, воздух посерел от табачного дыма. Стриклэнд не явился, но мы увидели одного французского художника, иногда игравшего со Стриклэндом в шахматы. Я случайно познакомился с ним, и он подсел к нашему столику. Стреве спросил, не видел ли он Стриклэнда.

– Он болен, – отвечал художник. – Разве вы не знаете?

– Тяжело?

– Очень тяжело, как я слышал.

Стреве побледнел.

– Почему же он не написал мне? Как глупо, что я поссорился с ним. Мы должны пойти к нему немедленно. За ним некому присмотреть. Где он живет?

– Понятия не имею, – сказал француз.

Оказалось, что никто из нас не знал, как найти его. Стреве огорчался все больше и больше.

– Он может умереть, и никто об этом не узнает. Это ужасно. Я не могу вынести этой мысли. Мы должны разыскать его немедленно.

Я пытался доказать Стреве, что нелепо бегать по Парижу, ничего не узнав предварительно. Сначала надо выработать какой-нибудь план.

– Да, а он в это время, может быть, умирает, и, когда мы найдем его, будет уже поздно.

– Сидите спокойно, придумаем что-нибудь, – нетерпеливо сказал я.

Единственный адрес, известный мне, был «Отель де Бельж», но Стриклэнд давно уехал оттуда, и о нем, наверное, уже забыли там. При его странной манере скрывать свое местожительство он, уезжая, едва ли сообщил, куда перебирается. Кроме того это было более пяти лет назад. Но я был уверен, что он живет где-нибудь вблизи Отель де Бельж». Если он продолжал бывать в том же кафе, где бывал, когда жил в отеле, то, вероятно, потому, что оно было самым близким. Я вспомнил вдруг, что он получил заказ написать портрет водопроводчика через булочницу, у которой он брал хлеб, и я сообразил, что у нее мы можем узнать его адрес. Я потребовал справочник и стал просматривать список булочников. По соседству было пять булочных, оставалось только обойти их все. Стреве пошел за мной нехотя. Его план состоял в том, чтобы обежать все улицы, ведущие к Авеню де Клиши, и справляться в каждом доме, не живет ли там Стриклэнд. Моя простая схема все же оказалась практичнее, так как во второй булочной женщина, стоявшая за прилавком, сказала, что знает Стриклэнда. Она не знала точно его адреса, но могла сказать, что он жил в одном из трех домов напротив. Нам повезло, и в первом же доме консьержка сказала, что мы найдем Стриклэнда на самом верху.

– Он, кажется, болен, – заметил Стреве.

– Может быть, – небрежно ответила консьержка. – En effet[15], я не видела его уже несколько дней.

Стреве взбежал по лестнице быстрее меня, и, когда я взобрался наверх, я увидел его разговаривающим с рабочим без пиджака, в одном жилете, открывшим дверь на его стук. Рабочий указал на другую дверь. Жилец той комнаты, кажется, художник, он не видел его уже с неделю, объяснил он. Стреве хотел постучать и вдруг обернулся ко мне, сделав беспомощный жест. Я увидел, что он в паническом страхе.

– А вдруг он умер?

– Не умер, – сказал я.

Я постучал. Ответа не было. Я взялся за ручку, дверь не была заперта. Я вошел, и Стреве последовал за мной. В комнате было темно. Я увидел, что это был чердак с покатой крышей. Из слухового окна проникал тусклый свет, то есть даже не свет, а менее глубокий мрак, чем в комнате.

– Стриклэнд, – позвал я.

Ответа не последовало. Действительно было что-то жуткое вокруг, и мне показалось, что Стреве дрожал позади меня. Я не решался зажечь свет. Смутно различал я стоявшую в углу кровать, и мне представилось вдруг, что при свете спички я увижу на ней мертвое тело.

– Разве у вас нет спичек, дураки? – голос Стриклэнда, резко прозвучавший в темноте, заставил меня вздрогнуть.

Стреве воскликнул:

– О, боже, я думал, вы умерли!

Я зажег спичку и стал искать свечу. При беглом свете я увидел тесное помещение, полу комнату, полу студию, где не было ничего, кроме кровати, нескольких полотен, повернутых липом к стене, мольберта, стола и стула. Пол не был ничем покрыт. Печки тоже не было. На столе, заваленном красками, мастихинами[16] и разной дрянью, я нашел огарок свечи. Стриклэнд лежал на кровати в неудобной позе, так как кровать была явно коротка для него; он навалил на себя все платье, какое у него было, чтобы согреться.

С первого же взгляда было видно, что он в сильном жару. Стреве подошел к нему, его голос прерывался от волнения.

– Бедный друг, что случилось с вами? Никак не думал, что вы больны. Почему вы не известили меня? Вы знаете, что я готов для вас сделать все на свете. Неужели вы все еще помните мои слова? Я не то хотел сказать. Я не прав. Это вышло глупо, что я обиделся.

– Идите вы к черту, – сказал Стриклэнд.

– Ну, будьте благоразумны. Позвольте мне услужить вам. Неужели никто не ухаживает за вами?

Он с расстроенным видом оглядел грязный чердак. Затем пытался привести в порядок постель. Стриклэнд, тяжело дыша, хранил сердитое молчание. Он злобно взглянул на меня. Я стоял совершенно спокойно, наблюдая его.

– Если вы хотите сделать что-нибудь для меня, сказал он наконец, – достаньте мне молока. Я не выходил два дня.

Около постели стояла пустая бутылка от молока и в обрывке газеты виднелись крошки хлеба.

– Что вы ели? – спросил я.

– Ничего.

– Сколько времени? – вскричал Стреве. – Неужели, вы хотите сказать, что ничего не ели два дня? Это ужасно!

– Я пил воду.

Его глаза остановились на большой кружке, стоявшей у кровати на расстоянии протянутой руки.

– Я сейчас побегу, – сказал Дэрк. – Чего вы хотите?

Я посоветовал прежде всего купить градусник, хлеба и немного винограда.

Стреве, довольный тем, что может быть полезен, бросился вниз по лестнице.

– Отпетый дурак, – пробормотал Стриклэнд.

Я пощупал его пульс – он бился слабо и быстро. Я задал Стриклэнду два-три вопроса, он не отвечал, а когда я повторил их, он раздраженно повернулся лицом к стене. Оставалось молчать и ждать. Минут через десять вернулся запыхавшийся Стреве. Помимо того, что я посоветовал, он купил свечей, мясного экстракта и спиртовку. Он был практичный человек и, не медля ни минуты, принялся кипятить молоко и резать хлеб. Я смерил температуру Стриклэнда – оказалось свыше 40°. Было ясно, что он очень болен.

Глава XXV

Недолго пробыли мы у него. Дэрк пошел домой обедать, а я хотел привести доктора к больному. Но когда мы вышли на улицу, овеявшую нас свежестью после душного чердака, голландец попросил меня пойти с ним домой. Он что-то задумал, но не говорил, в чем дело, только настаивал, что я должен сопровождать его. Так как я не думал, чтобы доктор мог в эту минуту сделать больше того, что мы уже сделали, я согласился. Бланш Стреве была дома и накрывала стол к обеду. Дэрк подошел к ней и взял обе ее руки.

– Дорогая, я хочу, чтобы ты сделала для меня одну вещь, сказал он.

Она посмотрела на него со сдержанной приветливостью, составлявшей одно из ее главных очарований. Красное лицо Дэрка блестело от пота; у него был комически-взволнованный вид, но в его круглых удивленных глазах был какой-то особенный блеск.

– Стриклэнд очень болен. Может быть, умирает. Он один на грязном чердаке, около него нет ни души, чтобы приглядеть за ним. Позволь мне привезти его сюда.

Она быстро вырвала у него руки – я никогда не видал у нее таких стремительных движений – и щеки ее вспыхнули.

– О, нет! Дорогая моя, не отказывай. Я не могу оставить его там. Я не засну ни на минуту, думая о нем.

– Ухаживай за ним. Я не возражаю.

Ее голос звучал холодно и отчужденно.

– Но он умрет.

– Ну, и пусть!

Стреве воздохнул и вытер лицо. Он повернулся ко мне за помощью, но я не знал что сказать.

– Он – великий художник.

– Какое мне дело? Я ненавижу его.

– О, мой ангел! Ты не думаешь этого. Умоляю тебя, позволь привезти его сюда. Мы хорошо устроим его здесь. Может быть, спасем его. Тебе не будет никакого беспокойства. Я буду все делать сам. Мы положим его в студии. Мы не можем оставить его умереть, как собаку. Это было бы бесчеловечно.

– Почему он не может лечь в больницу?

– В больницу? Ему нужен уход дружеских рук с ним надо обращаться с бесконечным тактом.

Я был удивлен, видя, как Бланш волновалась. Она продолжала накрывать стол, но руки ее дрожали.

– Ты выводишь меня из терпения. Подумай, если бы ты заболел, шевельнул бы он пальцем?

– Но положение совсем иное. За мной ухаживала бы ты. Его помощь мне была бы не нужна. Кроме того, я – другое дело. Что я такое?

– В тебе достоинства меньше, чем в дворовой собачонке. Ты ложишься на землю и просишь людей топтать тебя.

Стреве засмеялся. Ему показалось, что он понял настроение жены.

– О, моя дорогая! Ты все еще не можешь забыть, как он смотрел мои картины. Но что же делать, если он не нашел в них ничего хорошего? Было глупо с моей стороны показывать их. Ну, конечно, они не очень-то хороши.

Он грустными глазами осмотрел студию. На мольберте стояла неоконченная картина, на которой улыбался итальянский крестьянин, держа виноградную гроздь над головой черноглазой девушки.

– Если даже твои картины ему не понравились, он должен был держаться вежливо. Не оскорблять тебя. Он показал, что презирает тебя, а ты лижешь ему руки. О, я ненавижу его!

– Дорогое дитя! Пойми – он гениален. Ты не можешь сказать, что я считаю себя гением. Да, я хотел бы обладать большим талантом, но у меня нет его. Но я восхищаюсь, когда вижу его в другом. Я преклоняюсь перед ним. Талант – удивительнейшее явление в мире. Гениальность – великая ноша для тех, кто ею обладает. Мы должны быть терпимы к таким людям.

Я стоял в стороне, несколько смущенный этой домашней сценой и удивляясь, зачем Стреве настаивал на моем присутствии. Я видел, что жена его еле удерживается от слез.

– Но я прошу тебя разрешить привезти его сюда не только потому, что он – гений, а еще и потому, что он – человек, что он болен и беден.

– Никогда не впущу его в мой дом, никогда!

Стреве обернулся ко мне.

– Скажите ей, что дело идет о жизни и смерти. Нельзя же оставить его в этой проклятой дыре.

– Совершенно ясно, что здесь за ним уход будет лучше, – ответил я, – Но, конечно, это стеснит вас. При нем кто-нибудь должен сидеть день и ночь.

– Дорогая, но разве ты можешь бояться мелких неудобств?

– Если он войдет сюда, – я уйду, – сказала миссис Стреве порывисто.

– Я не узнаю тебя. Ты всегда была так добра и мила.

– О, ради бога, оставь меня в покое! Ты доведешь меня до сумасшествия.

И, наконец, полились слезы. Она упала в кресло и закрыла лицо руками. Ее плечи конвульсивно вздрагивали. В ту же секунду Дэрк бросился перед ней на колени, стал обнимать ее, целовать, называть ласкательными именами и у него самого слезы обильно текли по щекам. Скоро она овладела собой и вытерла глаза.

– Пусти меня, – мягко сказала она и обернулась ко мне, стараясь улыбнуться. – Что вы должны думать обо мне?

Стреве смотрел на нее смущенный, нерешительный. Его лоб сморщился. Красные губы вздулись. Он удивительно напомнил мне взволнованную морскую свинку.

– Значит, нет, дорогая? – спросил он, наконец.

Она устало махнула рукой.

– Студия твоя. Все принадлежит тебе. Если ты хочешь привезти его, как я могу препятствовать?

Улыбка засветилась на его лице.

– Значит, ты согласна? Я знал, что ты согласишься. О, моя бесценная!

Внезапно Бланш собрала свои силы и посмотрела на него суровыми глазами. Она прижала руки к сердцу, как будто биение его было нестерпимо.

– О, Дэрк, я никогда, с тех пор, как мы встретились, не просила тебя ни о чем!

– Ты знаешь, что я сделаю для тебя все на свете.

– Прошу тебя, не надо Стриклэнда. Кого угодно, только не его. Приведи вора, пьяницу, последнее отребье с улицы, обещаю тебе: все сделаю, чтобы они были довольны. Но умоляю тебя: не приводи Стриклэнда!

– Но почему?

– Я боюсь его. Не знаю почему, но что-то в нем приводит меня в ужас. Он причинит нам большое горе. Я знаю, я чувствую это. Если ты приведешь его, это непременно кончится плохо.

– Что за безумие!

– Нет, нет! Я знаю, что я права. С нами случится что-то ужасное.

– Потому что мы хотим сделать доброе дело?

Она задыхалась. Лицо ее было искажено страхом. Не знаю, что она думала. Я чувствовал, что ее охватил необъяснимый ужас, который лишал ее самообладания. Обычно она была спокойна, и теперешнее ее возбуждение казалось удивительным. Стреве смотрел на нее в замешательстве и страхе.

– Ты – моя жена: ты дороже мне, чем кто-либо. Никто не войдет сюда без твоего согласия.

Она закрыла на минуту глаза, и я думал, что она упадет в обморок.

Меня утомила эта сцена. Я не подозревал, что она такая нервная женщина. Затем я снова услышал голос Стреве. Он странно прозвучал в тишине.

– Разве ты сама не была в тяжелом горе, когда дружеская рука поддержала тебя? Ты знаешь, как много это значит. Неужели, когда подошел случай, ты не хочешь сделать того же?

Слова были довольно обыкновенные и на мой взгляд наивно-поучительные, так что мне хотелось улыбнуться. И я удивился тому действию, которое они произвели на Бланш Стреве. Она вздрогнула и внимательно посмотрела на мужа. Он глядел в землю, чем-то, видимо, смущенный. Легкая краска выступила на ее щеках, потом лицо ее побледнело, помертвело. Видно было, что вся кровь отлила к сердцу. Даже руки ее стали белыми. Она дрожала. Молчание сгустилось и сделалось почти осязательным.

– Приводи Стриклэнда, Дэрк! Я постараюсь все сделать для него.

– Дорогая! просиял Дэрк; он хотел обнять ее, но она уклонилась.

– Не нужно нежностей при посторонних. Я чувствую себя от этого глупой.

Ее манеры стали опять спокойны, и никто бы не сказал, что минуту назад она была охвачена таким волнением.

Глава XXVI

На следующий день мы перевезли Стриклэнда. Потребовалось много настойчивости и терпения, чтобы убедить его согласиться, но он был действительно слишком болен, чтобы противиться мольбам Стреве и моей решимости. Пока мы одевали его, он проклинал нас слабым голосом, затем мы свели его вниз, усадили в кэб и, наконец, привезли к Стреве. Он настолько ослабел к этому времени, что беспрекословно дал себя уложить в постель. Стриклэнд был болен шесть недель. Одно время казалось, что он проживет не более двух-трех часов, и я убежден, что только упрямство голландца спасало его… Я никогда не видел более трудного пациента. Не то, чтобы он был требовательным и капризным. Наоборот, он никогда не жаловался, никого не просил ни о чем, был молчалив. Но всякая забота о нем, казалось, вызывала в нем злобу. На вопросы о здоровье или о его желаниях он презрительно фыркал, отворачивался или отвечал ругательством. Мне это казалось омерзительным, и как только он стал поправляться, я без всякого колебания сказал ему это.

– Убирайтесь к черту! – был короткий ответ.

Дэрк Стреве забросил свою работу, ухаживал за Стриклэндом самоотверженно и нежно, искусно окружая его удобствами, и проявил тонкую хитрость, неожиданную для меня, убеждал больного принимать лекарства, прописанные доктором. Он ничем не тяготился. Хотя он жил с женой не нуждаясь, у него, конечно, не было средств на лишние расходы, но теперь он щедро тратил деньги на покупку всяких деликатесов, чтобы только соблазнить капризный аппетит Стриклэнда. Я никогда не забуду, с каким терпеливым тактом убеждал он больного съесть что-нибудь. Он никогда не раздражался на его грубости. Если Стриклэнд был просто угрюм, он, казалось, не замечал этого. Если Стриклэнд огрызался, он посмеивался. Когда Стриклэнд, несколько поправившись, стал забавляться, вышучивая его, Стреве намеренно выделывал нелепые штуки, чтобы поддержать веселость больного. При этом он украдкой бросал на меня счастливые взгляды, как бы приглашая порадоваться, что пациенту стало лучше. Стреве был великолепен. Но больше всего меня удивляла Бланш. Она показала себя не только ловкой но и преданной сиделкой. Ничто не напоминало в ней о том, что она с такой запальчивостью боролась против намерения мужа привезти сюда больного. Она настояла, чтобы на нее пала доля забот о больном. Она так устраивала постель, чтобы можно было менять простыню, не беспокоя больного. Она умывала его. Когда я подивился ее опытности, она с обычной своей беглой приятной улыбкой сказала, что работала в госпитале. Она ничем не выказывала своей непримиримой ненависти к Стриклэнду. Она почти не разговаривала с ним, но быстро угадывала его желания. Когда в течение двух недель нужно было кому-нибудь оставаться ночью у постели больного, она чередовалась с мужем. Я недоумевал, что могла она думать среди этой долгой темноты, когда сидела одна около постели больного. У Стриклэнда, еще более исхудавшего, был вид колдуна, с его растрепанной рыжей бородой и лихорадочными глазами, устремленными в пространство; от болезни глаза его, казалось, увеличились и неестественно блестели.

– Он разговаривает когда-нибудь с вами ночью? – как-то спросил я ее.

– Никогда.

– Он все так же вам противен?

– Больше, чем когда-либо.

Она смотрела на меня спокойными серыми глазами. Лицо у нее было спокойное и кроткое. С трудом верилось, что она способна на те бурные чувства, свидетелем которых я был.

– Благодарил он вас когда-нибудь за ваши услуги?

– Нет, – сказала она с улыбкой.

– Жестокий человек!

– Отвратительный!

Стреве, конечно, восхищался ею. Он не знал, как выразить ей свою благодарность за покорность, с которой она приняла на себя тяжелый уход за больным. Но его несколько смущали отношения между Бланш и Стриклэндом.

– Знаете, я видел, как они целые часы сидят, не говоря друг другу ни слова.

Однажды, когда Стриклэнд почувствовал себя настолько лучше, что через день через два ему позволено было встать, я сидел с ними в студии. Мы с Дэрком беседовали, Бланш шила, и мне показалось, что она чинила рубашку Стриклэнда. Он лежал на спине и молчал. Один раз я подметил, как его глаза остановились на Бланш, – в них были любопытство и насмешка. Она почувствовала его взгляд, подняла голову, и некоторое время они смотрели друг на друга. Я не мог понять ее выражения. В ее глазах было странное смущение и, может быть, но почему? – тревога. Через секунду Стриклэнд отвернулся и начал лениво рассматривать потолок, но она продолжала смотреть на него, и взгляд ее был совершенно необъясним. Спустя несколько дней Стриклэнд начал вставать. Он был ужасно худ: буквально, кожа и кости. Платье висело на нем, как лохмотья на огородном пугале у него был совершенно необыкновенный вид с его растрепанной бородой, длинными волосами, крупными чертами лица, которые стали еще резче после болезни. Он поражал своей странностью, но ничуть не казался безобразным. Было что-то величавое в его неуклюжести. Не знаю, как точнее описать впечатление, которое он на меня производил. Вряд ли можно было назвать бесплотным духом то, что светилось в Стриклэнде, хотя тело его так таяло, что казалось чуть не прозрачным. На лице его все еще отражалась его чувственность; но, хотя это звучит бессмыслицей, его чувственность казалось странно одухотворенной. В нем было что-то первобытное. Мерещились темные силы природы, в виде полулюдей, которые греками олицетворялись в полуживотных – сатиров и фавнов. Я вспомнил о Марсии[17], с которого Аполлон содрал кожу, потому что он осмелился соперничать с ним в музыке. Стриклэнд, казалось, носил в своем сердце странную гармонию и смутные образы, и я предвидел для него в будущем муку и отчаяние. Мне снова представилось, что он одержим демоном, но не демоном зла; в нем ощущалась та примитивная сила, которая существовала раньше добра и зла. Стриклэнд был все еще слишком слаб, чтобы писать. Он сидел в студии молчаливый, занятый какими-то мечтами или чтением. Его выбор книг был очень странен. Иногда я видел, как он сидел над поэмами Маларма, читая их по-детски, складывая слова и шевеля губами, и я спрашивал себя, какие чувства порождали в нем утонченные ритмы и туманные фразы французского поэта. Иногда он погружался в детективные романы Габорио. Меня забавляло, что при выборе книг он нечаянно выказывал все те же непримиримые свойства своей фантастической натуры. Интересно отметить, что даже слабость после болезни не заставляла его заботиться о комфорте для своего тела. Стреве любил удобства, и в его студии стояли два больших мягких кресла и широкий диван. Стриклэнд не приближался к ним без всякого кокетничанья стоицизмом: зайдя однажды в студию, когда он там был один, я нашел его сидящим на трехногом стуле – очевидно, он просто не любил мягкой мебели. Он предпочитал кухонную табуретку. Я часто с раздражением наблюдал его. Я не знал ни одного человека, который относился бы ко всему, что его окружало, с таким равнодушием.

Глава XXVII

Прошло две или три недели. Однажды утром, сделав перерыв в работе, я решил устроить себе праздник и отправился в Лувр. Я бродил среди старых знакомых картин, предоставив воображению лениво перебирать получаемые от них впечатления. Войдя рассеянно в длинную галерею, я вдруг увидел Стреве. Я улыбнулся, потому что его шарообразная суетливая фигура всегда вызывала у меня невольную улыбку, но, подойдя ближе, я увидел, что он чем-то огорчен. У него был удрученный и в то же время комический вид, словно у человека, упавшего во всем одеянии в воду, спасенного от смерти, но все еще перепуганного и знающего, что он в глупом положении. Он посмотрел на меня, но мне было очевидно, что он не видел меня. Его круглые голубые глаза за очками казались измученными.

– Стреве, – сказал я.

Он вздрогнул и затем улыбнулся, но жалкой улыбкой.

– Что это вы здесь бездельничаете таким постыдным образом? – спросил я.

– Я давно не был в Лувре. Зашел посмотреть, нет ли чего нового.

– Но вы мне говорили, что должны заканчивать картину на этой неделе.

Стриклэнд пишет в моей студии.

– Ну, так что же?

– Я сам его уговорил. Он еще слишком слаб, чтобы переехать на старую квартиру. Я думал, что мы можем писать вместе. Многие художники в квартале делятся студиями. Я думал, выйдет забавно. Я всегда мечтал, как весело было бы вдвоем поболтать, когда устанешь от работы.

Он говорил медленно, отделяя фразу от фразы неловкими паузами, и пристально смотрел на меня добрыми, глуповатыми глазами. Они были наполнены слезами.

– Я что-то плохо понимаю, – сказал я, – что случилось?

– Стриклэнд ни с кем не может работать в студии.

– Черт возьми! Это же ваша студия. Пускай он убирается.

Он жалобно посмотрел на меня. Губы его дрожали.

– Что случилось? – довольно резко переспросил я.

Он замялся, покраснел. Смотрел уныло на одну из картин на стене.

– Стриклэнд не позволяет мне писать. Он сказал, чтобы я ушел.

– Но почему же вы не послали его ко всем чертям?

– Он вытолкнул меня. Не мог же я драться с ним. Он выбросил мне шляпу и запер дверь.

Я был в бешенстве от поведения Стриклэнда и негодовал на себя: у Стреве был такой глупый вид, что я еле мог удержаться от смеха.

– Но что сказала ваша жена?

– Она ушла на рынок.

– Ее-то он впустит?

– Не знаю.

Я смотрел на Стреве с недоумением. Он стоял, как ученик, уличенный учителем в каком-то проступке.

– Хотите, я выгоню Стриклэнда? – спросил я.

Он вздрогнул, и его мокрое лицо густо покраснело.

– Нет, вам лучше не вмешиваться.

Он кивнул мне и отошел. Было ясно, что по какой-то причине он не желал обсуждать со мной того, что случилось. Я ничего не понимал.

Глава XXVIII

Разгадка пришла через неделю. Было около десяти часов вечера. Я в одиночестве пообедал в ресторане и, вернувшись в свою маленькую квартиру, сидел в гостиной с книгой. Протрещал звонок. Я вышел в коридор и открыл дверь. Передо мной стоял Стреве.

– Могу я войти? – спросил он.

В полусвете коридора я плохо рассмотрел его, но в его голосе что-то удивило меня. Я знал его трезвые привычки, иначе я бы подумал, что он пьян. Я ввел его в гостиную и пододвинул кресло.

– Какое счастье, что я застал вас! – воскликнул он.

– Что случилось? – спросил я, удивляясь его горячности.

Теперь я мог разглядеть его. Он всегда был очень аккуратен, а сейчас костюм его был в беспорядке: весь забрызган грязью. Я решил, что он выпил, и невольно улыбнулся, собираясь пошутить насчет его беспутного поведения.

– Я не знал, куда пойти, – вырвалось у него. – Я уже был у вас, но не застал дома.

– Я поздно обедал сегодня, – сказал я.

Теперь я увидел, что он совсем не пьян. Он был в отчаянии. Его лицо, обычно розовое, было покрыто странными пятнами. Руки дрожали.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Жена ушла от меня.

Он еле мог выговорить, всхлипнул, и слезы заструились по его круглым щекам. Я не знал, что сказать. Моя первая мысль была, что Бланш не могла больше выносить его помешательства на Стриклэнде и, раздраженная циничным поведением последнего, потребовала его изгнания из квартиры. Я знал, что она способна вспылить, несмотря на все свое внешнее спокойствие. И, если Стреве продолжал отказывать ей, она легко могла убежать из студии с клятвами, что никогда больше не вернется. Но маленький толстяк так был удручен, что улыбка моя исчезла.

– Дорогой дружище, не огорчайтесь, она вернется. Не надо принимать всерьез того, что женщины говорят в минуты раздражения.

– Вы не понимаете. Она любит Стриклэнда.

– Что? – ужаснулся я.

Но не успел еще вполне усвоить этой мысли, как увидел всю ее нелепость.

– Как вы можете говорить такие глупости? Неужели вы ревнуете к Стриклэнду? – я почти засмеялся. – Вы отлично знаете, что она не выносит его.

– Вы не понимаете, – простонал он.

– Вы истерический осел, – сказал я в нетерпении. Я сейчас дам вам виски с содовой, и вы успокоитесь.

Я подумал, что по каким-то причинам, – один бог знает ту изобретательность, с которой люди сами придумывают себе мучения, Дэрк забрал себе в голову, что его жена заинтересовалась Стриклэндом, и со свойственной ему бестолковостью оскорбил ее подозрениями, а она, чтобы позлить его, может быть, подкрепила их.

– Слушайте, – сказал я, идемте сейчас к вам в студию. Если вы разыграли дурака, расхлебывайте кашу. Не такая ваша жена, чтобы долго быть злопамятной.

– Как я могу идти туда? – сказал он устало. – Ведь они там. Я оставил им студию.

– Так, значит, не жена ушла от вас, а вы ушли от жены?

– Ради бога, не говорите так со мной.

Я все еще не мог поверить, что все это серьезно. Однако он был в подлинном отчаянье.

– Ну, вы пришли поговорить со мной об этом. Так расскажите мне все и поподробнее.

– Сегодня я не мог больше вытерпеть. Я сказал Стриклэнду, что, по моему мнению, он теперь достаточно окреп и может переехать обратно к себе. Студия нужна мне самому.

– Никто, кроме Стриклэнда, не нуждался бы в таком напоминании, – вставил я. Что же он сказал?

– Он засмеялся своим коротким смехом. Вы знаете, как он смеется: не потому, что ему весело, а как будто показывая, что вы отчаянный дурак, и сказал мне, что уходит немедленно. Начал собирать свои вещи. Вы помните: я привез тогда из его комнаты кое-что необходимое. Затем попросил Бланш дать ему веревку и бумагу, чтобы сделать пакет… Стреве запнулся, задохнувшись, и мне показалось, что он падает в обморок.

То, что он рассказал дальше, было для меня совершенно неожиданным.

– Бланш была очень бледна, но принесла газету и веревку. Он ничего не сказал. Увязывал пакет и насвистывал какую-то песенку. Он не обращал ни на меня, ни на Бланш никакого внимания. В глазах ироническая усмешка. Мое сердце было точно свинцом налито. Я боялся, что сейчас что-то случится, и жалел, что сказал ему. Он стал искать шляпу. Тогда Бланш сказала:

– Дэрк, я ухожу со Стриклэндом. Я не могу больше жить с тобой.

Я хотел заговорить, но не мог найти слов. Стриклэнд молчал по-прежнему. Он продолжал насвистывать, как будто все это нисколько его не касалось.

Стреве опять остановился и вытер лицо.

Я молчал. Теперь я верил – и был поражен. Я ничего но понимал.

Он рассказал мне дрожащим голосом, – слезы катились по его щекам, – как он бросился к ней, хотел обнять ее, но она уклонилась и попросила не трогать ее. Он умолял ее не оставлять его. Говорил ей, как страстно любит ее и как он предан ей. Он напоминал о их счастливой жизни. Он не гневался, не упрекал ее.

– Дай мне уйти спокойно, Дэрк, – сказала она наконец. – Разве ты не понимаешь, что я люблю Стриклэнда? Куда он пойдет, туда пойду и я.

– Но ведь он никогда не даст тебе счастья. Не уходи от меня ради себя самой. Ты не знаешь, что готовишь себе.

– Ты сам виноват. Ты настоял привезти его сюда.

Стреве повернулся к Стриклэнду.

– Пощадите ее, – умолял он его. – Не позволяйте ей совершить это безумие.

– Она поступает по своему выбору, – отвечал Стриклэнд. – Ее не заставляют уходить.

– Мой выбор сделан, – сказала она глухим голосом.

Оскорбительное спокойствие Стриклэнда взорвало наконец, Стреве. Слепая ярость охватила его, и, не сознавая того, что он делает, он бросился на Стриклэнда. Тот был захвачен врасплох, и покачнулся, но он был очень силен даже после болезни, и через минуту Стреве, сам не зная как, очутился на полу.

– Смешной вы человечек, – сказал Стриклэнд.

Стреве поднялся. Он заметил, что его жена оставалась совершенно спокойной, и то, что он оказался смешным в ее глазах, увеличивало его унижение. Его очки слетели во время драки, и он не видел, где они. Бланш подняла их и молча подала ему. Он внезапно осознал свое настроение, и, хотя понимал, что ставит себя в еще более нелепое положение, заплакал. Он закрыл лицо руками. Бланш и Стриклэнд молча наблюдали его, не говоря ни слова и не двигаясь с места.

– О, моя дорогая! – простонал он наконец. – Как ты можешь быть такой жестокой?

– Ничего не могу поделать, Дэрк, – ответила она.

– Я преклонялся перед тобой, как никто никогда на свете ни перед одной женщиной. Если я что-нибудь сделал, что тебе не понравилось, почему ты мне не сказала? Я бы мог исправить. Я старался все делать для тебя.

Она не отвечала. Ее лицо было непреклонно, и он видел, что слова его вызывают в ней только скуку. Она пошла к двери, и Стреве понял, что через минуту ее не будет. Он бросился за ней, упал на колени, схватил ее за руки; он потерял всякое чувство достоинства.

– О, не уходи, дорогая! Я не могу жить без тебя! Я покончу с собой! Если я оскорбил тебя, я прошу простить меня. Дай мне исправить ошибку. Я сделаю все, чтобы дать тебе счастье…

– Встань, Дэрк. Ты ставишь себя в глупое положение.

Дэрк, шатаясь, поднялся, но не пускал ее.

– Куда ты идешь? – поспешно говорил он. – Ты не знаешь, на что похожа квартира. Стриклэнда. Ты не можешь там жить. Это было бы ужасно.

– Если мне все равно, не знаю, почему ты должен беспокоиться?

– Останься еще минуту. Я должен сказать тебе еще что-то. Ты не можешь отказать мне в этом.

– К чему все это? Я решила. Никакие твои слова не заставят меня изменить решение. Стреве, задыхаясь, прижал руку к сердцу, чтобы успокоить его мучительное биение.

– Я не собираюсь просить тебя менять решение, но хочу, чтобы ты выслушала меня еще минуту. Это последнее, что я прошу у тебя. Не отказывай мне в этом.

Она остановилась, глядя на него серыми спокойными глазами, в которых теперь читалось такое равнодушие к нему. Она сделала несколько шагов от двери в студию и оперлась на стол.

– Hy?

Стреве с большим трудом взял себя в руки.

– Будь благоразумна. Ты не можешь жить воздухом. Стриклэнд ничего не зарабатывает.

– Я знаю.

– Ты будешь страдать от самых ужасных лишений. Ты знаешь, почему он так медленно выздоравливал? Он голодал..

– Я буду зарабатывать деньги для него.

– Как?

– Не знаю. Найду какой-нибудь способ.

Ужасная мысль мелькнула в голове голландца, и он задрожал.

– Я боюсь, не сошла ли ты с ума. Не могу понять, что случилось с тобой?

Она пожала плечами.

– Теперь я могу идти?

– Подожди еще секунду.

Он тоскливо оглядел студию. Он любил эту комнату, потому что присутствие Бланш делало ее веселой и уютной. Он закрыл на мгновение глаза. Затем остановил долгий взгляд на жене, как бы стараясь запечатлеть в своей памяти ее образ. Затем встал и взял шляпу.

– Нет. Уйду я.

– Ты?

Она встревожилась. Она не понимала, что это значит.

– Я не могу перенести мысли, что ты будешь жить на грязном и отвратительном чердаке. В конце концов эта квартира совершенно так же твоя, как и моя. Здесь тебе будет удобнее. Ты, по крайней мере, избавишься от самых тяжких лишений.

Он подошел к комоду, где держал свои деньги, и вынул пачку банкнот. Я оставлю тебе половину того, что я заработал здесь. Это будет справедливо. Он положил деньги на стол. Ни Стриклэнд, ни Бланш не произнесли ни слова. Стреве вспомнил, наконец, и о себе.

– Пожалуйста, упакуй мое платье и оставь у консьержки. Я зайду завтра, он попробовал улыбнуться. – Прощай, дорогая! Я благодарен тебе за счастье, которое ты мне дала в прошлом.

Он вышел и плотно прикрыл за собой дверь.

Я представил себе, как Стриклэнд бросил шляпу на стол, сел и закурил папиросу.

Глава XXIX

Я молчал несколько секунд, размышляя над тем, что сказал мне Стреве. Я не мог переварить его слабости, и он чувствовал мое неодобрение.

– Вы, как и я, знаете, в каких условиях жил Стриклэнд – сказал он дрожащим голосом. – Я не мог, допустить, чтобы она оказалась в такой обстановке. Просто не мог.

– Это ваше дело, ответил я…

– А что сделали бы вы на моем месте? – спросил он.

– Ваша жена знала, на что она идет. Если бы ей пришлось терпеть лишения, это был бы ее собственный выбор.

– Да, но, видите ли, вы ее не любите.

– А вы все еще любите?

– О, больше, чем когда-либо! Стриклэнд не из тех людей, которые дают женщине счастье. Они недолго будут вместе. Мне хочется, чтобы она знала, что я никогда не оставлю ее.

– Неужели вы готовы взять ее назад?

– Без всяких колебаний. Она будет нуждаться во мне больше, чем когда-либо. Когда она окажется одинокой, униженной и разбитой, было бы ужасно, если бы у нее не нашлось приюта..

В нем не было никакого раздражения против Бланш. А во мне сказалась обычная мужская психология, и я чувствовал себя оскорбленным таким отсутствием характера. Может быть, догадавшись о моих мыслях, он сказал:

– Она не могла любить меня так, как я любил ее. Я – шут. Таких, как я, женщины не любят. Я всегда знал это. Я не могу упрекать ее за то, что она полюбила Стриклэнда.

– Никогда не видел человека менее самолюбивого, чем вы, – сказал я.

– Я люблю ее больше, чем самого себя. Мне кажется, если самолюбие примешивается к любви, то это случается только потому, что человек на самом деле любит больше себя. В конце концов очень часто бывает, что муж влюбляется в другую, а затем возвращается к жене, и она принимает его, и все считают это вполне естественным. Почему же должно быть иначе с женщинами?

– Вы, пожалуй, логичны, – усмехнулся я, – но большинство мужчин созданы по-другому, и они не могут думать так.

Но, разговаривая со Стреве, я еще не могу опомниться от изумления: как могло все это случиться так неожиданно? Неужели он ни о чем не догадывался? Я вспомнил странное выражение в глазах Бланш. Может быть, она тогда уже смутно сознавала то, что росло в ее сердце, и это удивляло и тревожило ее.

– У вас не было подозрения раньше, что между ними что-то есть?

Он не отвечал с минуту. На столе лежал карандаш, и он, взяв его, бессознательно начертил головку на пропускной бумаге.

– Если вам неприятны мои вопросы, пожалуйста, скажите откровенно.

– Мне легче, когда я говорю. О, если бы вы знали, какая ужасная тоска у меня в сердце! – он бросил карандаш. – Да, я знал об этом уже две недели. Знал раньше, чем она сама узнала.

– Почему же, черт возьми, вы не заставили Стриклэнда убраться?

– Я не мог поверить. Казалось невозможным. Ведь она не выносила его вида. Это было более, чем невозможно. Это было невероятно. Я думал, что во мне просто говорит ревность. Знаете, я всегда был ревнив, но старался не выказывать этого. Я ревновал ее ко всем, кого она знала. Я ревновал и к вам. Я знал, что она не любила меня так, как я любил ее. Это вполне естественно, не правда ли? Но она позволяла мне любить ее, и этого было достаточно для моего счастья. Я заставлял себя уходить на несколько часов, чтобы оставлять их вдвоем. Я хотел наказать себя за подозрения, недостойные меня. И, когда я приходил назад, я чувствовал, что был лишний. Не для Стриклэнда – он вообще был равнодушен к тому, здесь я или нет… Но Бланш… она содрогалась, когда я подходил поцеловать ее. Когда, наконец, я убедился, я не знал что делать. Я чувствовал, что они только посмеются надо мной, если я устрою сцену. Я подумал, что если буду молчать и делать вид будто ничего не вижу, все наладится. Я рассчитывал удалить его спокойно, без ссоры. Если бы вы знали, что я претерпел.

Затем он снова рассказал мне, как попросил Стриклэнда уйти. Он тщательно выбрал момент и старался высказать свою просьбу как бы случайно, но не мог совладать со своим дрожащим голосом и чувствовал, что в его слова, которые ему хотелось произнести весело и дружески, вкралась горечь ревности. Он не ожидал, что Стриклэнд захватит его врасплох и станет сейчас же готовиться к отъезду. И менее всего он ожидал, что его жена немедленно решит уйти со Стриклэндом. Я видел, что он теперь всем сердцем жалел о том, что заговорил с ними. Тоска ревности была ему менее мучительна, чем тоска разлуки.

– Я хотел убить его, а вышло только, что я разыграл дурака.

Он долго молчал и затем сказал то, что, видимо, все время было у него на уме.

– Если бы я подождал, может быть, все и устроилось бы. Не надо было проявлять такое нетерпение. О, бедное дитя, до чего я довел ее!

Я пожал плечами, но ничего не сказал. Я не сочувствовал Бланш. Однако, я знал, что огорчил бы Дэрка, если бы откровенно высказал то, что думаю о ней. Он дошел до такой степени изнеможения, что не мог уже остановиться и продолжал говорить без конца. Он опять повторил мне слово за словом всю сцену. Вспоминал пропущенные подробности, обсуждал, что и как он должен был бы сказать вместо того, что сказал. Сожалел, что сделал одно, и бранил себя за что сделал другое. Наступила ночь, и, под конец, я так же изнемог, как и он.

– Что вы теперь намерены делать? – спросил я.

– Что я могу делать? Буду ждать, пока она меня не позовет.

– Почему бы вам не уехать куда-нибудь ненадолго?

– Нет, нет! Я должен быть вблизи, когда понадоблюсь ей.

Он казался совершенно растерянным. У него не было никаких планов. Когда я намекнул ему, что пора ложиться спать, он ответил, что не может спать. Он хотел уйти бродить по городу до рассвета. Его, очевидно, нельзя было оставлять одного. Я уговорил его переночевать у меня и уложил его на свою постель. У меня был диван в гостиной, и я вполне удобно могу выспаться на нем. Стреве был так утомлен, что не мог противиться моей настойчивости. Я дал ему достаточную дозу веронала, чтобы избавить его на несколько часов от тяжких мыслей. Это казалось мне лучшей услугой, какую я мог оказать ему.

Глава XXX

Однако постель, которую я приготовил себе, была достаточно неудобна, чтобы обеспечить мне бессонную ночь, и я долго думал о том, что рассказал мне несчастный голландец. Меня не очень поразил поступок Бланш Стреве. Я видел в нем только порыв чувственной страсти. Не думаю, чтобы она действительно когда-либо любила своего мужа, и то, что мне сначала казалось привязанностью, было только женским ответом на его ласки и заботы, – то, что в сознании большинства женщин считается любовью. Это пассивное чувство способно пробуждаться для кого угодно, так же, как виноград может расти, обвиваясь вокруг любого дерева; и бытовая мудрость знает его силу, когда понуждает девушку выходить замуж за человека, желающего на ней жениться, с уверенностью, что любовь придет. Это чувство создается удовлетворением от хорошо устроенной жизни, гордостью от обладания собственностью, приятностью уютного домашнего очага, а также и радостью сознавать себя желанной. И только милое тщеславие женщин приписывает этому чувству духовную ценность. Оно беззащитно перед страстью. Я догадывался, что в той дикой антипатии, которую Бланш Стреве почувствовала к Стриклэнду, было уже начало смутного чувственного влечения. Но кто был я, чтобы распутывать таинственную сложность пола? Может быть, страстная любовь Стреве тревожила, не удовлетворяя, эту потребность ее натуры, и она возненавидела Стриклэнда потому, что почувствовала в нем силу дать ей то, чего ей не хватало. Я думаю, что она была совершенно искренна, протестуя против намерения мужа поселить Стриклэнда в студии; она страшилась его, еще сама не знал почему; и я вспомнил, как она предвидела несчастье. Я думаю, что страх, который она чувствовала перед ним, был прикрытый страх перед самой собой; она не понимала, почему Стриклэнд так странно волновал ее. У него была дикая внешность, в глазах отчужденность ото всех, а в линиях рта чувственность; он был большой и сильный; производил впечатление неукротимой страсти; и, может быть, она также почувствовала в нем ту зловещую силу, которая заставляла меня вспоминать при виде его о диких существах ранней истории мира. Раз он так действовал на нее, то неизбежно она должна была или полюбить его или возненавидеть. Она его возненавидела. Затем я представлял себе, как, вероятно, эта ежедневная близость с больным странно волновала ее. Она приподнимала голову, давая ему пищу, и чувствовала ее тяжесть на своей руке; после еды она вытирала его чувственные губы и его красную бороду. Она обмывала его руки и ноги; они были покрыты густыми волосами; вытирая его руки, она чувствовала, какие они, несмотря на болезнь, сильные и мускулистые. Его пальцы были длинные, ловкие, превосходной формы, пальцы художника, и кто знает, какие тревожные мысли вызывал он в ней. Он спал спокойно, без всяких движений, как мертвый, и напоминал дикое лесное существо, отдыхающее после долгой охоты. И она старалась угадать, какие образы проходили через его сны. Не снилась ли ему какая-нибудь нимфа, мчащаяся сквозь леса Греции, спасаясь от погони сатира? Она бежала, легконогая, с отчаянием в сердце, и он догонял ее шаг за шагом, пока его горячее дыхание не касалось ее щек. Но она все еще бежала молча, и молча он преследовал ее, и когда наконец он хватал ее, что сотрясало ее сердце – ужас или экстаз?

Бланш Стреве была захвачена жестокой лапой вожделения. Может быть, она все еще ненавидела Стриклэнда, но она изголодалась по нем, и всё, что до сих пор составляло ее жизнь, потеряло для нее значение. Она перестала быть женщиной сложной, ласковой, шаловливой, рассудительной, беззаботной: она была. Менада, она была желание.

Но, может быть, все это слишком причудливо; может быть, ей просто наскучил муж, и она пошла к Стриклэнду из грубого любопытства. Может быть, она не питала к нему никакого особенного чувства и уступила его желанию только, благодаря своей праздности или создавшейся близости, а затем поняла, что оказалась беспомощной в тенетах, которые она сама раскинула… Как я мог знать, какие мысли и чувства таились за этим гладким лбом и этими серыми холодными глазами?

Правда, ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с такими не поддающимися никаким определениям созданиями, как люди. Однако, можно было найти довольно понятные объяснения поступку Бланш Стреве. Но я совершенно не понимал Стриклэнда. Я ломал голову и все же никак не мог объяснить его поведения: оно совершенно противоречило моему представлению о Стриклэнде. Не было ничего странного ни в том, что он так бессердечно и предательски использовал доверие своих друзей, ни в том, что он не задумался удовлетворить свою прихоть за счет страданий другого. Это было в его характере. Он был человек без всякого представления о благодарности. Он не знал сострадания. Чувства, обычные для каждого из нас, в нем просто не существовали, и было бы также нелепо упрекать его в этом, как тигра – в свирепости и жестокости. Но самая прихоть его была мне непонятна. Я не мог поверить тому, что Стриклэнд полюбил Бланш Стреве. Я не верил, чтобы он был способен на любовь. Существенная часть этого чувства – снисходительность, а у Стриклэнда не было снисходительности ни к себе, ни к другим; в любви есть доля слабости, есть желание охранять, есть стремление делать добро и доставлять радость; есть, если не альтруизм, то во всяком случае такой эгоизм, который чудесным образом скрывает себя; наконец есть некоторая скромность. Все это такие черты, которых я не мог себе представить у Стриклэнда.

Любовь всепоглощающа; она отрывает человека от него самого, самый дальновидный человек, хотя он и знает это, не может представить себе, что его любовь когда-нибудь исчезнет; она дает то, что он с полным сознанием называет иллюзиями, – и все же он ценит эти иллюзии выше действительности, не считаясь ни с чем; она делает человека больше, чем он есть, и, в то же время, немного меньше. Он перестает быть самим собою. Он уже больше не личность, а предмет, орудие для какой-то цели, построенной его «я». Любовь никогда не может вполне избегнуть сентиментальности, а Стриклэнд менее, чем кто-либо, был подвержен этому недугу. Я не мог поверить, чтобы Стриклэнд мог допустить в себе ту одержимость, которую приносит любовь; он не выносил никакого ига. Я был уверен, что он был способен вырвать с корнем из своего сердца, хотя бы это грозило ему агонией, все, что встало бы между ним и тем непонятным, страстным влечением, которое постоянно понуждало его к чему-то, чего он и сам не знал. Если мне удалось в конце концов описать сложное впечатление, производимое на меня Стриклэндом, то в таком случае не покажется диким мое заключение: он казался мне одновременно и слишком великим и слишком ничтожным для любви. Но я полагаю, что у каждого понятие о страсти и привязанности складывается на основании его личных особенностей, и оно различно у всех. Человек, подобный Стриклэнду, любит по-своему. И было бы тщетно анализировать его чувство.

Глава XXXI

На следующий день, несмотря на мои просьбы остаться, Стреве ушел. Я предложил ему свою помощь: сходить в студию за его вещами, но он твердо решил пойти лично я думаю, он надеялся, что Бланш забыла собрать его вещи и что он еще раз увидит свою жену и, может быть, убедит ее вернуться к нему. Но он нашел свои пожитки сложенными в комнате консьержки, которая сказала ему, что Бланш вышла. Не думаю, чтобы он устоял перед соблазном рассказать ей подробно о своем горе. Впоследствии я узнал, что он рассказывал о нем каждому, кого он знал; он ожидал сочувствия, но вызывал лишь смех.

Он вел себя самым недостойным образом. Зная, в какое время его жена выходила за покупками, он, будучи не в силах больше выносить разлуки, подстерег ее однажды на улице. Она не желала разговаривать с ним, но он шел с ней рядом и говорил без конца. Он засыпал ее просьбами о прощении за все ошибки, которыми он мог когда-либо огорчить ее. Он уверял, что преданно любит ее, и просил вернуться к нему. Она не отвечала, а только ускорила шаги, отвернувшись от него.

Я представлял себе, как он на своих маленьких толстых ногах старался не отставать от нее. Слегка задыхаясь от бега, он рассказывал ей, как он несчастен, он умолял ее пощадить его; обещал ей сделать все, что она пожелает, только бы она простила его. Он предлагал ей уехать с ним в далекое путешествие. Он сказал ей, что она скоро наскучит Стриклэнду. Когда он пересказал мне эту низкую сцену, я был возмущен. Проявить такую глупость и так унизить себя! Он сделал все, чтобы добиться презрения жены. Нет большей жестокости, чем жестокость женщины к мужчине, который любит ее и которого она не любит; в женщине нет тогда ни доброты, ни снисходительности, – в ней одно безумное раздражение. Бланш Стреве внезапно остановилась и ударила своего мужа по лицу. Воспользовавшись его замешательством, она быстро взбежала по лестнице и скрылась в студии. Ни одного слова не сорвалось с ее губ.

Рассказывая об этом Стреве приложил руку к щеке, как будто до сих пор чувствуя боль от полученного удара, и глаза его выражали такую тоску, от которой сжималось сердце, и одновременно в них светилось комическое удивление, невольно вызывавшее смех. Он напоминал побитого школьника, и, хотя мне было его очень жаль, я еле мог удержаться от улыбки. После этого он стал бродить по тем улицам, по которым она ходила за покупками, подолгу стоял на углу или на другой стороне улицы, и смотрел, как она проходила мимо. Он не осмеливался больше заговаривать с ней, но старался вложить в свои круглые глаза тот призыв, который переполнял его сердце. Кажется, он питал надежду, что вид его страданий тронет ее. Она как будто не замечала его. Она не изменила времени своих прогулок и не пыталась ходить другой дорогой. В ее равнодушии была некоторая жестокость. Может быть, ей доставляло некоторое удовольствие причинять ему страдания. Я недоумевал, за что она так ненавидела его. Я убеждал Стреве вести себя более разумно.

– Поступая так, вы ничего хорошего не добьетесь, – говорил я. – Было бы гораздо умнее, если бы вы ударили ее палкой по голове, она бы тогда не презирала вас так, как сейчас.

Я посоветовал ему уехать домой на некоторое время. Он часто рассказывал мне о тихом городке где-то на севере Голландии, в котором до сих пор жили его родители. Его отец был плотник. Семья жила в старом красном кирпичном домике, чистеньком и аккуратном, на берегу сонного канала. Улицы были широкие и пустые; в продолжение двухсот лет город умирал, но дома сохранили тихое достоинство старого времени. Когда-то в них жили спокойной жизнью богатые купцы, посылавшие свои товары в далекую Индию, и в благородной ветхости домов еще сохранился аромат их пышного прошлого. Вы могли, идя вдоль канала, выйти в широкие зелёные поля, с разбросанными тут и там ветряными мельницами; на тучных лугах скот, черный и белый, лениво щипал траву. Я думал, что среди этой обстановки, полной воспоминаниями детства, Дэрк Стреве забудет свое горе. Но он не хотел уезжать.

– Я должен ждать здесь, когда она меня позовет, – повторял он. – Будет ужасно, если случится что-нибудь страшное, а меня не будет под рукой.

– Что же, вы думаете, может случиться? – спросил я.

– Не знаю, но я боюсь.

Несмотря на все свои страдания, Дэрк Стреве продолжал оставаться смешным. Он бы мог еще возбудить сочувствие, если бы похудел немного и обтрепался. Но этого не случилось. Он был по-прежнему толстенький, и его круглые красные щеки блестели, как спелые яблоки. Он был чрезвычайно опрятен и аккуратен: на нем, как всегда, был щеголеватый черный костюм и круглая шляпа, слишком маленькая для его головы; она придавала ему веселый, бойкий вид. Он уже нажил небольшое брюшко, и горе не влияло на него. Стреве, более чем когда-либо, напоминал процветающего купца. Это ужасно, как иногда внешность человека не соответствует его душе. Дэрк Стреве обладал страстностью Ромео в теле сэра Тоби Бельч[18]. Он был по природе нежный и великодушный, и в то же время смешно нелепый; он обладал чутьем понимать истинную красоту и способностью создавать лишь банальное; наделен удивительной деликатностью чувств и вульгарными манерами. В нем было много такта, когда дело касалось чужих, и никакого, когда оно касалось его самого. Какую жестокую штуку разыграла старушка-природа, соединив такие противоположные элементы и поставив этого человека в полной растерянности лицом к лицу с равнодушной вселенной.

Глава XXXII

Я не видел Стриклэнда несколько недель. Он был мне противен, и при случае я бы с удовольствием сказал ему это; но разыскивать его для такой цели у меня не было охоты. Мне всегда немного совестно, когда надо брать на себя роль морального изобличителя. В этом есть некоторое самодовольство, создающее неловкость, заметную для человека, не лишенного чувства юмора. Я должен быть очень увлечен чем-нибудь, чтобы рискнуть поставить себя в смешное положение. В Стриклэнде была язвительная прямота, которая делала меня чувствительным ко всему, что похоже на позу.

Но однажды вечером, когда я проходил по Авеню де Клиши мимо того кафе, где обычно бывал Стриклэнд и куда я избегал заходить теперь, я прямо наскочил на него. Его сопровождала Бланш Стреве; они направлялись в излюбленный Стриклэндом уголок.

– Черт возьми, где вы пропадали все это время? – сказал он. – Я думал, что вы уехали.

Его радушие было доказательством того, что он догадывался о моем нежелании разговаривать с ним. Он был не таким человеком, с которым стоило бы беспокоиться о вежливости.

– Нет, я не уезжал, – сказал я.

– Почему – же вы здесь не бывали?

– В Париже не одно кафе, где можно проводить праздное время.

Тогда Бланш протянула мне руку с приветствием. Почему-то я ожидал, что она должна была измениться: но на ней было то же серое платье, которое она часто носила, изящное и скромное; лоб ее был так же чист, глаза так же безмятежны, как тогда, когда я видел ее в студии, занятой хозяйством.

– Пойдемте, сыграем в шахматы, – предложил Стриклэнд.

Не знаю, почему я не нашел предлога, отказаться. Довольно угрюмо последовал я за ними к столу, за которым всегда сидел Стриклэнд; он велел подать доску и шахматы. Оба они держали себя чрезвычайно просто, и было бы нелепо с моей стороны. вести себя иначе. Бланш Стреве с непроницаемым лицом следила за игрой. Она молчала, но она всегда была молчалива. Я смотрел на ее рот и искал в нем выражение, которое дало бы мне намек на то, что она чувствовала; я подстерегал в ее глазах какой-нибудь беглый блеск или что-либо похожее на смущение и горечь; я изучал ее лоб, чтобы найти морщинку, которая отразила бы ее тревогу. Ее лицо было маской, не говорившей ничего. Ее руки неподвижно покоились на коленях. Из того, что я слышал о ней, я знал, что она была женщиной сильных страстей; и тот оскорбительный удар, который она нанесла Дэрку, человеку, преданно ее любившему, выдавал ее вспыльчивый темперамент и непростительную жестокость. Надежную защиту своего мужа и спокойный комфорт обеспеченной жизни она променяла на то, что заведомо для нее было совершенной случайностью. Это доказывало страсть к приключениям, готовность вести жизнь, полную лишений, что было особенно поразительно после того, как она выказала такую заботу о своем доме и любовь к своему хозяйству. Она, несомненно, была женщиной со сложным характером, в контрасте этого характера со сдержанным внешним видом крылось что-то трагическое.

Я был очень возбужден этой встречей, и мое воображение усердно работало в то время, как я старался сосредоточиться на игре. Я всегда прилагал все усилия, чтобы побить Стриклэнда, потому что он принадлежал к тем игрокам, которые презирают проигравшего противника; и восторг, который он выражал при своей победе, делал поражение еще невыносимее. С другой стороны, собственный проигрыш он принимал с полным добродушием. Он был дурной победитель и приятный побежденный. Те, кто полагает, что нигде человек не выдает лучше своего характера, как в игре, могут построить на этом свои тонкие выводы. Когда игра была кончена, я позвал слугу, заплатил за выпитое и вышел. Встреча произошла гладко и бесцветно. Не было сказано ни одного слова, которое дало бы материал моему воображению, а для догадок не было оснований. Я был заинтригован. Я не мог себе представить, как они жили. Я многое бы дал за то, чтобы бесплотным духом заглянуть в их домашнюю жизнь и услышать, о чем они говорят. Для работы моего воображения не было никакой канвы.

Глава XXXIII

Два дня спустя ко мне зашел Дэрк Стреве.

– Я слыхал, что вы видели Бланш, – сказал он.

– Каким чудом вы узнали об этом?

– Мне сообщил один знакомый, который видел, как вы сидели с ними. Почему вы ничего не сказали мне?

– Я думал, что это только огорчит вас.

– Разве в этом дело? Вы должны знать, что я хочу слышать о ней малейшую подробность.

Я ждал, чтобы он задал мне вопросы.

– Какой у нее вид? – спросил он.

– Совершенно тот же.

– Она казалась счастливой?

Я пожал плечами.

– Как я могу сказать? Мы сидели в кафе, играли в шахматы; у меня не было удобного случая поговорить с ней.

– Но неужели вы ничего не узнали по ее лицу?

Я покачал головой. Я мог только повторить, что ни одним словом, ни одним местом она не выдала своих чувств. Он должен был лучше меня знать, как велика ее сила самообладания. Он взволнованно сжал руки.

– О, мне страшно! Я чувствую, что-то должно случиться, что-то ужасное, и я не могу этого остановить.

– Но что же именно? – спросил я.

– Не знаю, – простонал он, обхватив свою голову руками.

– Но я предчувствую ужасную катастрофу.

Стреве всегда очень легко возбуждался; теперь он был вне себя; никакими доводами нельзя было его успокоить. Я считал вполне вероятным, что жизнь со Стриклэндом станет невыносимой для Бланш Стреве. Но одна из фальшивейших пословиц та, которая говорит, что «всякий должен ложиться в постель, приготовленную им самим. Жизненный опыт показывает, что люди постоянно делают вещи, которые ведут к катастрофе, и, однако, как-то случайно избегают последствий своего безумия. Если Бланш поссорится со Стриклэндом, ей останется только покинуть его, и, конечно, она вернётся к мужу, который ждет ее, готовый забыть и простить. Я не очень сочувствовал Бланш.

– Вы не понимаете, потому что вы не любите ее, – сказал Стреве.

– В конце концов нет же у нас доказательств, что она несчастна. Из того, что мы знаем, можно заключить, что они устроились вполне по-семейному.

Стреве взглянул на меня печальными глазами.

– Конечно, вас это мало трогает, но для меня все это очень серьезно, чрезвычайно серьезно.

Я пожалел, что мое обращение могло показаться ему небрежным или нетерпеливым.

– Не окажете ли вы мне одну услугу? – спросил Стреве.

– Охотно.

– Не напишете ли вы Бланш от моего имени?

– Почему же вы не напишете сами?

– Я уже писал много раз. Я не надеялся, что она ответит, а теперь думаю, что она вообще не читает моих писем.

– Вы не принимаете в расчет женского любопытства. Неужели вы думаете, она удержится и не вскроет письма?

– Моего – да.

Я быстро взглянул на него. Он опустил глаза. Ответ его показался мне странно приниженным. Стреве сознавал, что ее равнодушие к нему так глубоко, что вид его почерка не произведет на нее ни малейшего впечатления.

– Вы действительно верите, что она вернется к вам? – спросил я.

– Я хочу, чтобы она знала, что всегда может рассчитывать на меня, что бы ни случилось. Это я и прощу вас написать eй.

Я взял лист бумаги.

– Формулируйте точнее, то я должен сказать?

И вот что я написал:

Уважаемая миссис Стреве!

Дэрк просит меня передать вам, что в любое время, когда он понадобится вам, он будет счастлив оказать вам услугу. Он не питает к вам никакой неприязни по поводу того, что произошло. Его любовь к вам неизменна. Вы всегда сможете найти его по следующему адресу.

Глава XXXIV

Но, хотя я не менее самого Стреве был убежден в том, что связь между Стриклэндом и Бланш должна окончиться печально, я все же не ожидал, что исход окажется таким трагическим, каким он оказался. Пришло лето, душное и знойное: даже ночи не приносили прохлады, чтобы успокоить измученные нервы. Казалось, раскаленные улицы возвращали ночью тот жар, который изливало на них солнце в течение дня, и истомленные прохожие с трудом волочили ноги по горячим камням. Я не видел Стриклэнда несколько недель. Занятый другими интересами, я перестал думать о нем и о его делах. Дэрк со своими напрасными жалобами надоел мне, и я избегал его общества. Я не желал больше принимать участия в этой гнусной истории. Я решил работать.

Однажды утром я сидел в пижаме за письменным столом. Мысли мои блуждали, я мечтал о солнечных берегах Англии и морской прохладе. На столе стояла пустая чашка, в которой консьержка приносила мне кофе с молоком, и кусок хлеба, не вызывавший во мне аппетита. Я слышал, как рядом консьержка выпускала воду из ванны. Раздался звонок, и я попросил консьержку отворить дверь. В ту же минуту я услышал голос Стреве, спрашивавшего, дома ли я. Не вставая с места, я крикнул ему, чтобы он входил. Он быстро остановился у стола, за которым я работал.

– Она убила себя, – сказал он хрипло.

– Что вы говорите? – вскрикнул я, пораженный.

Он шевелил губами, желая что-то сказать, но ничего нельзя было разобрать. Он что-то шептал невнятно, как идиот. Мое сердце колотилось, и я, не знаю почему, вдруг рассвирепел.

– Да возьмите же себя в руки, наконец! – закричал я – Что такое вы говорите?

Он делал отчаянные жесты, но все еще не мог произнести ни слова. Точно онемел. Не знаю, что нашло на меня: я схватил его за плечи и стал трясти. При воспоминании об этом мне становится теперь досадно, что я разыграл тогда дурака; но, очевидно, последние бессонные ночи расстроили мои нервы больше, чем я предполагал.

– Дайте мне сесть, – прошептал он, наконец

Я налил стакан Сент-Гальмье и дал ему выпить. Я держал стакан у его рта, точно он был ребенок. Он выпил глоток и пролил немного на свою манишку.

– Кто убил себя?

Не знаю, почему я спросил это. Я, разумеется, знал, о ком он говорит.

Он сделал усилие, чтобы овладеть собой.

– Они вчера поссорились. Он ушел.

– Она умерла?

– Нет, ее отвезли в больницу.

– Так что же вы говорите? – нетерпеливо закричал я. – Зачем вы говорите, что она убила себя?

– Не сердитесь. Я ничего не смогу рассказать, если вы будете кричать на меня.

Я сжал руки, стараясь подавить свое раздражение. Сделал попытку улыбнуться.

– Простите. Отдохните сперва. Не торопитесь.

Его круглые голубые глаза, глядевшие на меня из-за очков, были полны неописуемого ужаса.

– Когда консьержка сегодня утром поднялась наверх в студию, чтобы передать какое-то письмо, ей никто не открыл на звонок. Она услыхала, что кто-то стонет в квартире. Дверь оказалась незапертой, и она вошла. Бланш лежала на постели. Ей было очень плохо. На столе нашли бутылку со щавелевой кислотой.

Стреве закрыл лицо руками и со стоном раскачивался взад и вперед.

– Она была в сознании?

– Да. О, если б вы знали, как она страдает! Я не вынесу этого. Не вынесу. Он громко прокричал последнюю фразу.

– Черт возьми, вам и нечего выносить, – закричал я нетерпеливо. – Пусть она все это выносит.

– Как вы можете быть таким жестоким?

– Что же вы сделали?

– Консьержка послала за доктором и за мной и заявила в полицию. Я как-то дал консьержке двадцать франков и просил ее послать за мной, если что случится.

Он помолчал с минуту; я видел, что ему мучительно говорить о том, что нужно было рассказать.

– Когда я пришел, она не хотела говорить со мной: требовала, чтобы меня увели. Я клялся, что все простил, но она не хотела слушать. Она пыталась разбить голову об стену. Доктор сказал мне, что я не должен оставаться при ней. Она все кричала: «Уведите его!» Я ушел и стал ждать в студии. Когда приехала карета скорой помощи и ее положили на носилки, меня заставили уйти в кухню, чтобы она не знала, что я не ушел.

Пока я одевался (Стреве непременно хотел, чтобы я сейчас же вместе с ним отправился в больницу), он рассказал мне, что устроил жене отдельную комнату, чтобы избавить ее от тяжелой обстановки общей палаты. По дороге он объяснил мне, почему желал моего присутствия: если она по-прежнему откажется видеть его, то, может быть, согласится увидеть меня. Он умолял меня повторить ей опять, что он по-прежнему любит ее; что он ни в чем не упрекает ее и только хочет одного помочь ей. Он не будет предъявлять к ней никаких требований и, когда она поправится, не будет настаивать на ее возвращении к нему; она будет совершенно свободна. Но, когда мы пришли в больницу (серое безотрадное здание, от одного вида которого болезненно сжималось сердце) и после долгого путешествия из одной канцелярии в другую по бесконечным лестницам и длинным пустым коридорам нашли доктора, в палате которого находилась Бланш, он сказал нам, что у пациентки слишком тяжелое положение, чтобы можно было допустить к ней кого-нибудь. Доктор был маленький бородатый человек, в белом халате с резкими манерами. Он, очевидно, смотрел на это происшествие, как на обыкновенный случай, и взволнованные родственники были для него только несносными и беспокойными людьми, с которыми надо было обращаться сурово и твердо. И все было так заурядно: истеричка поссорилась со своим любовником и хватила яду; это случалось постоянно. Сначала он думал, что Дэрк был причиной несчастья, и был с ним излишне груб. Но когда я объяснил, что Дэрк – муж, готовый все простить, доктор быстро взглянул на него любопытным испытующим взором. Мне показалось, что во взгляде его мелькнула насмешка. Правда, у Стреве была типичная наружность обманутого мужа. Доктор слабо пожал плечами.

– Непосредственной опасности нет, – сказал он в ответ на наш вопрос. – Неизвестно, сколько она успела выпить. Может быть, она отделается только испугом. Женщины часто пытаются убить себя из-за любви, но обычно они заботятся о том, чтобы их попытка не достигла цели. Это, по большей части, жест, чтобы возбудить у любовника жалость или страх. В его тоне звучало ледяное презрение. Было очевидно, что для него Бланш Стреве только единица, которую он прибавит к статистической таблице самоубийств города Парижа, в текущем году. Он был занят и не мог больше тратить на нас времени. Он сказал нам, чтобы мы пришли в такой-то час на следующий день, и, если Бланш будет лучше, муж будет допущен к ней.

Глава XXXV

Не знаю, как мы пережили этот день. Стреве не мог выносить одиночества, и я измучился от тщетных усилий развлечь его. Я повел его в Лувр, и он делал вид, будто рассматривает картины, но мне было ясно, что мысли его были постоянно с женой. Я принудил его поесть и после завтрака уговорил прилечь, но спать он не мог. Он охотно принял мое предложение остаться на несколько дней у меня. Я предложил ему книги для чтения, но, прочитав две-три страницы, он ронял книгу и тоскливо смотрел в пространство. В течение вечера мы сыграли бесконечное количество партий в пикет, и, чтобы не разочаровывать меня, он делал вид, что заинтересован игрою. В конце концов я дал ему наркотическое средство и он погрузился в беспокойный сон.

Когда мы вторично пришли в больницу, мы увидели сестру. Она сказала нам, что Бланш как будто немного лучше, и пошла спросить, не хочет ли она видеть своего мужа. Мы услышали голоса в комнате, где лежала Бланш. Вернувшись, сестра сказала, что больная отказывается видеть кого бы то ни было. Мы попросили сестру узнать, но хочет ли Бланш видеть меня, но и на это последовал отказ. У Дэрка задрожали губы.

– Я не смею настаивать, – сказала сестра. Она слишком слаба. Может быть, через день или два она переменит свое решение.

– Может быть, она хочет видеть кого-нибудь другого? – спросил Дэрк тихо, почти шепотом.

– Она говорит, что хочет только одного: чтобы ее оставили в покое.

Руки Дэрка делали какие-то странные движения, как будто они не были частью его тела, а жили самостоятельно.

– Не можете ли вы сказать ей, что если она хочет видеть кого-либо другого, то я его приведу? Я хочу одного, чтобы она была счастлива.

Сестра посмотрела на него своими спокойными, добрыми глазами, перед которыми прошли все ужасы и все страдания мира, но которые все же сохранили перед собой видения безгрешного мира и остались ясными.

– Я скажу ей, когда она немного успокоится.

Дэрк, переполненный состраданием, умолял ее передать это сейчас же.

– Это может вылечить ее. Заклинаю вас, спросите ее сейчас.

Со слабой улыбкой жалости сестра вошла обратно в комнату. Мы услышали ее тихий голос и затем другой голос, которого я не узнал, ответил:

– Heт! Нет! Нет!

Сестра снова вернулась и покачала головой.

– Так это она говорила? – спросил я. – Ее голос звучал так странно.

– По-видимому, ее голосовые связки сожжены кислотой.

Дэрк издал тихий крик ужаса. Я попросил его уйти и подождать меня у входа: я хотел спросить кое-что у сестры. Он не задал мне никаких вопросов и молча вышел. Казалось, он потерял всякую волю: он был точно послушный ребенок.

– Она не сказала вам, почему она это сделала? – спросил я.

– Нет, она не хочет разговаривать. Она все время спокойно лежит на спине. Часами лежит, не двигаясь. Но все время плачет. Ее подушка вся мокрая. Она так слаба, что не может держать платок, и слезы время льются по ее лицу.

У меня вдруг мучительно сжалось сердце. Я бы мог убить Стриклэнда в эту минуту, и голос мой дрожал, когда я прощался с сестрою. Я нашел Дэрка ожидающим меня на лестнице. Казалось, он ничего не видел и заметил меня только когда, когда я тронул его за руку. Мы молча шли по улицам. Я старался представить себе, что могло принудить эту несчастную женщину к такому страшному шагу. Я полагал, что Стриклэнд знал о случившемся, так как полиция наверное была у него и ему пришлось дать показания. Я не знал, где он теперь находился. Вероятно, вернулся на свой чердак, служивший ему мастерской. Странно, почему она отказывалась его видеть. Может быть, она не хотела посылать за ним, зная, что он не придет. Я думал о том, в какую бездну жестокости должна была она, заглянуть, чтобы в ужасе искать спасения в смерти.

Глава XXXVI

Следующая неделя была ужасна. Стреве дважды в день ходил в больницу справляться о жене, которая по-прежнему отказывалась его видеть; сначала он уходил успокоенный, обнадеженный, потому что ему говорили, что ей как будто лучше, а затем – в полном отчаянии, потому что произошли осложнения, которых с самого начала боялся доктор и положение стало безнадежно. Сестра относилась сочувственно к его горю, но ей нечем было утешить его. Бедная женщина лежала неподвижно, отказывалась говорить, со взором, точно обращенным внутрь, как будто она следила за приближающейся смертью. Теперь вопрос был только в одном или двух днях; и когда однажды поздно вечером Стреве пришел ко мне, я знал, что он пришел сказать, что она умерла. Он был совершенно измучен. Его говорливость оставила его, наконец, и он молча опустился на диван. Я чувствовал, что все слова сожаления излишни и оставил его лежать спокойно. Я боялся, что ему покажется бессердечным, если я буду читать, и я просто сидел у окна, куря трубку, пока он не заговорил.

– Вы были очень добры ко мне, – сказал он наконец. – Все были добры.

– Глупости, – сказал я, немного смущенный.

– В больнице мне сказали, что я могу подождать. Мне дали стул, и я сидел в коридоре у ее двери. Когда она потеряла сознание, мне разрешили войти. Рот и подбородок у нее были обожжены кислотой. Ужасно было видеть ее нежную кожу в ранах. Она умерла очень спокойно; я не заметил, пока мне не сказала сестра.

Он был слишком измучен, чтобы плакать. Неподвижно лежал он на спине, точно никакой силы не осталось больше в его теле. И вдруг я заметил, что он заснул. За всю неделю это был его первый естественный сон. Природа, порой такая жестокая, иногда бывает милостива. Я укрыл его и потушил свет. Утром, когда я проснулся, он все еще спал. Он даже не шевельнулся. Его золотые очки блестели на его носу.

Глава XXXVII

Обстоятельства, при которых умерла Бланш Стреве, потребовали всякого рода тяжелых формальностей, но в конце концов нам разрешили похоронить ее. Дэрк и я вдвоем в экипаже провожали похоронную колесницу на кладбище. Туда мы ехали шагом, а назад быстрой рысью, и для меня было нечто ужасное в том, что кучер погонял своих лошадей. Казалось, в этом находило себе выражение общее равнодушие к умершей. Время от времени я видел мчавшуюся перед нами пустую колесницу, и наш кучер тоже погонял свою пару, чтобы не отставать. Я сам чувствовал желание выкинуть поскорее из головы всю эту историю. Мне начинала надоедать эта трагедия, которая в сущности не касалась меня, и, стараясь убедить самого себя, что я хочу развлечь Стреве, я с облегчением стал говорить на другие темы.

– Не думаете ли вы, что вам хорошо бы уехать на время? – сказал я. – Что может удерживать вас в Париже?

Он ничего не ответил, но я безжалостно продолжал:

– У вас есть какие-нибудь планы на ближайшее будущее?

– Нет.

– Вы должны постараться связать снова порванные нити. Почему бы вам не отправиться в Италию и не поработать там?

Опять он ничего не ответил, но на этот раз меня спас кучер. Придержав лошадей, он наклонился к нам и что-то сказал: я не мог разобрать его слов и высунулся из окна кареты; он спрашивал, куда нас везти. Я попросил его остановить лошадей на минутку.

– Пойдемте со мной и позавтракаем вместе, – сказал я Дэрку. – Я скажу, чтобы нас отвезли на площадь Цигаль.

– Нет, не могу. Я хочу зайти в студию.

Я колебался несколько секунд.

– Хотите, чтобы я пошел с вами?

– Нет, я предпочел бы побыть один.

– Хорошо.

Я сказал кучеру, куда ехать, и среди возобновившегося молчания мы двинулись дальше. Дэрк не был в студии с того несчастного утра, когда Бланш отвезли в больницу. Я был рад, что он отказался от моего общества и, проводив его до двери, ушел с облегчением. Мне доставляло новую радость шагать по улицам Парижа, и я улыбающимися глазами смотрел на толпу, бегущую в разных направлениях.

День был теплый, солнечный, и я чувствовал более острое наслаждение жизнью; я не мог бороться с этим. Я постарался забыть Стреве и его печали. Мне хотелось только радоваться.

Глава XXXVIII

Я не видел его почти неделю. Затем он явился как-то часов около семи вечера и потащил меня обедать. Он был одет в глубокий траур, и на его котелке была широкая полоса крапа. Даже носовой платок его был с черной каймой. Его траурные одежды заставляли думать, что он потерял в одной катастрофе сразу всех своих родных, какие только были у него, даже троюродных кузенов. Его полнота и толстые красные щеки совсем не гармонировали с его строгим трауром. Какая жестокость была в том, что даже его страшное несчастье носило в себе что-то шутовское. Он сказал мне, что намерен уехать, но не в Италию, как я советовал, а в Голландию.

– Уезжаю завтра. Может быть, мы видимся с вами в последний раз.

Я высказал свое одобрение его плану, и он слегка улыбнулся.

– Пять лет не был я дома. Я почти забыл свой дом. Я думал, что я так далеко ушел от всего своего прошлого, что мысль о возвращении в отцовский дом пугала меня; но теперь я чувствую, что это мое последнее убежище.

Он был измучен, разбит, и его влекло к прошлому, к нежности материнской любви. Он бодро выносил свою комичность все эти годы, но теперь, казалось, она стала для него тяжким бременем; последний удар – измена Бланш – лишил его упругости, позволявшей ему весело относиться к своему шутовству. Он уже не мог больше смеяться с теми, которые смеялись над ним: он чувствовал себя отверженным. Он рассказал мне о своем детстве в маленьком кирпичном домике, о чистоплотности, превратившейся у его матери почти в страсть. Ее кухня была чудом порядка и опрятности. Все было всегда на своем месте, и нигде вы не могли бы найти ни пылинки. Чистота действительно была ее манией. Я отчетливо видел в своем воображении маленькую аккуратную старушку со щечками, похожими на яблоки, работающую с утра до ночи из года в год, чтобы сохранить свой дом в чистоте и порядке. Отец его, высокий сухощавый старик, скупой на слова, упорно работал всю свою жизнь, о чем говорили его жилистые руки с сучковатыми пальцами; по вечерам он читал вслух газету, в то время, как его жена и дочь, теперь вышедшая замуж за капитана рыболовного судна, не желавшие терять ни одной минуты, склонялись над шитьем. Никогда ничего не случалось в этом маленьком городке, оставшемся позади бежавшей вперед цивилизации, и годы спокойно следовали один за другим, пока не приходила смерть, подобная другу, приносящему отдых тем, кто работал так усердно.

– Мой отец желал, чтобы я сделался плотником, как и он. В течение пяти поколений в нашем роду это ремесло передавалось от отца к сыну. Может быть, это-мудрость жизни – идти по стопам своего отца, не оглядываясь ни направо, ни налево. Когда я был маленьким мальчиком, я говорил, что женюсь на дочери шорника, который жил рядом с нами. Она была маленькой девочкой с голубыми глазами и льняной косичкой: она держала бы мой дом в безупречном порядке, У меня был бы сын, который продолжал бы мое дело. Стреве вздохнул и замолчал. Он задумался, вероятно, над картиной того, что могло бы быть, над спокойствием той жизни, от которой он отказался, и сердце его наполнилось тоской.

– Мир суров и жесток. Мы появляемся здесь известно почему, и уходим, неизвестно куда. Мы должны смириться. Мы должны увидеть красоту в тишине и спокойствии. Должны пройти через жизнь так скромно, чтобы судьба не приметила нас. Будем стараться приобрести любовь простых, неискушенных людей. Их неведение лучше, чем все наше знание. Будем молчаливы, будем довольны своим уголком, скромным и тихим, как они. В этом-мудрость жизни.

Я понимал, что в этих словах находит свое выражение его надломленный дух, и был возмущен его самоотречением. Но я не стал спорить.

– Что заставило вас стать художником? – спросил я

– Он пожал плечами. Началось с моего увлечения рисованием. В школе я получал за рисунки награды. Матушка очень гордилась моим талантом и подарила мне ящик с акварельными красками. Она показывала мои рисунки и пастору, и доктору, и судье. Они послали меня в Амстердам на экзамены по соисканию стипендии, и я получил ее. Матушка – бедная душа! так была горда, и хотя сердце ее разрывалось при мысли о необходимости расстаться со мной, но она улыбалась и не показывала мне своей печали. Она очень радовалась тому, что сын ее будет художником. Родители мои берегли каждый грош, копили деньги для меня, чтобы я мог учиться, и, когда моя первая картина была выставлена, они все приехали в Амстердам посмотреть на нее: отец, мать и сестра. Мать плакала, глядя на картину. – Добрые глаза Стреве заблестели. – Теперь на каждой стене нашего старого дома висит по одной моей картине в прекрасной золоченой раме.

Он сиял счастливой гордостью.

Я вспомнил его бездушные картины с их живописными крестьянами, кипарисами и оливковыми деревьями. У них верно был странный вид в пышных рамах на стенах крестьянского домика.

– Добрая душа! Она думала, что осчастливила меня, сделав меня художником, но, в конце концов, может быть, для меня было бы лучше, если бы осуществилось желание отца и я был бы теперь хорошим плотником.

– Ну, а теперь, когда вы знаете, что может дать искусство, хотели бы вы изменить свою жизнь? Могли бы вы отказаться от того наслаждения, которое искусство дает вам?

– Искусство – величайшая вещь в мире, – ответил он после паузы.

Он с минуту смотрел на меня, точно размышляя о чем-то и колеблясь, и наконец, сказал:

– Вы знаете, что я был у Стриклэнда?

– Вы?!.

Я был поражен. Я был уверен, что вид Стриклэнда должен быть невыносимым для него. Стреве слабо улыбнулся.

– Вы же знаете, что у меня нет гордости.

– Что вы хотите сказать этим?

Он рассказал мне удивительную историю.

Глава XXXIX

Когда я расстался с ним после похорон бедной Бланш, Стреве с тяжелым сердцем вошел в дом. Что-то побуждало его пойти в студию; какое-то смутное желание помучить себя, но в то же время он страшился тех мучений, которые ожидали его. С трудом поднялся он по лестнице; казалось, ноги отказывались держать его; У двери он долго стоял, стараясь собрать все свое мужество, чтобы войти. Он почувствовал себя дурно. У него явилось желание сбежать по лестнице, догнать меня и попросить вместе с ним войти в студию; ему почудилось, что там есть кто-то. Он вспомнил, как часто он, бывало, ждал так у двери одну-две минуты, чтобы отдышаться, и как от глупого нетерпения увидеть Бланш у него снова захватывало дыхание. Видеть ее было для него радостью, которая никогда не теряла своей яркости, и даже, уйдя из дому на час, он так волновался при мысли, что увидит ее, точно был разлучен с ней целые месяцы. Он вдруг перестал верить, что она умерла. Все случившееся было только сном, ужасным сном; вот он повернет ключ, откроет дверь и увидит ее, слегка склонившуюся над столом в грациозной позе женщины с картины Шардана «Молитва перед едой», которая всегда казалась ему изумительной.

Торопливо он вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел. У квартиры не было заброшенного вида. Аккуратность его жены была одной из черт ее характера, которая особенно нравилась ему; его собственное воспитание приучило его любить порядок; когда он увидел доказательство ее инстинктивного желания сохранить каждую вещь на предназначенном для нее месте, он почувствовал, как сердце его переполнилось теплотой. Спальня имела такой вид, как будто она только что ушла из нее; щетки были аккуратно разложены на туалетном столе, по одной с каждой стороны гребня; кто-то убрал постель, на которой она провела последнюю ночь в студии; ее ночная сорочка, вложенная в маленький чехол, лежала на подушке. Невозможно было поверить, что она никогда больше не войдет в эту комнату.

Ему захотелось пить, и он пошел в кухню за водой. Здесь тоже все было в полном порядке. На полке стояли тарелки, на которых обедали они со Стриклэндом в последний раз в вечер ссоры. Тарелки были аккуратно вымыты. Ножи и вилки положены в ящик. Под стеклянной крышкой лежал остаток сыра, и в жестяной коробке – корка хлеба. Она делала свои покупки ежедневно покупала только необходимое, так что ничего из провизии не оставалось на следующий день.

Стреве знал по справкам, данным ему в полиции, что Стриклэнд ушел из дому сейчас же после обеда, и тот факт, что Бланш все вымыла и прибрала, как обычно, наполнил его ужасом. Ее методичность делала ее самоубийство более обдуманным. Ее самообладание было ужасно. Мучительная боль пронизала его, колени задрожали, и он чуть не упал. Вернувшись в спальню, он бросился на кровать. Он выкрикивал ее имя:

– Бланш! Бланш!

Мысль о ее страданиях была невыносима. Ему вдруг представилось, как она стояла в своей крохотной кухоньке, – кухня была чуть побольше буфета, – мыла тарелки и стаканы, вилки и ложки, чистила ножи на доске, и затем, разложив все по местам, сполоснув раковину, повесила сушить полотенце – оно до сих пор висело там серой разорванной тряпкой; потом она оглянулась вокруг, чтобы убедиться, все ли чисто и аккуратно. Он видел, как она опустила рукава, сняла передник, он висел за дверью на гвозде – и взяла бутылку с кислотой, чтобы пойти с ней в спальню.

Эти картины заставили его соскочить с кровати и броситься вон из комнаты. Он вошел в студию. Там было темно, потому что занавески на большом окне были спущены, и он быстро поднял их; из его груди вырвалось рыдание, когда он одним взглядом охватил комнату, где он был так счастлив. И здесь ничего не изменилось. Стриклэнд был равнодушен к окружающей его обстановке и жил в чужой студии, не подумав изменить в ней что-либо. Она была обдуманно-артистична. Отражала идею Стреве, как и чем должен окружать себя художник. На стенах висели куски старинной парчи; рояль был покрыт куском шелка, поблекшего, но прекрасного; в одном углу стояла копия Венеры Милосской, в другом – Венеры Медицейской. В разных местах висели итальянские шкафчики с дельфтским[19] фарфором и барельефы. В красивой золотой раме висела копия картины Веласкеза «Иннокентий Х», которую Стреве сделал в Риме, и другие картины Стреве, все в роскошных рамах, повешенные так, чтобы производить наиболее выгодное впечатление. Стреве всегда гордился своим вкусом. Он никогда не переставал ценить изысканную обстановку своей студии, и, хотя теперь вид ее был для него точно кинжал в сердце, он сам того не замечая, слегка передвинул столик в стиле Людовика XV, который был одним из его сокровищ. Вдруг взгляд его упал на какое-то полотно, прислоненное лицом к стене. Оно было большего размера, чем его полотна, и он удивился, зачем оно здесь. Он повернул его и наклонил к себе, чтобы лучше разглядеть. Это был этюд нагой женщины. Сердце его быстро забилось: он мгновенно понял, что это одна из картин Стриклэнда. Он сердито отбросил ее обратно к стене – чего ради он оставил ее здесь? – но от его резкого движения картина упала на пол лицом вниз. Чья бы ни была картина, он не мог оставить ее на полу в пыли, и он поднял ее; и вдруг его охватило любопытство. Он решил как следует рассмотреть ее, поставил полотно на мольберт и отошел на несколько шагов.

Он вскрикнул. Картина изображала женщину, лежащую на кушетке; одна рука была закинута за голову, другая свободно лежала вдоль тела; одна нога согнута в колене и приподнята, другая вытянута. Поза была классической. У Стреве закружилась голова. Это была Бланш. Ревность и бешенство охватили ого, и он хрипло и невнятно закричал; сжимая кулаки, он угрожающе поднимал их перед невидимым врагом. Он кричал и выл: он был вне себя: это было непереносимо; это было слишком. Он дико озирался вокруг, ища какой-нибудь острый предмет; он хотел разрезать картину на куски; она не должна существовать больше ни минуты. Но он не видел ничего, что могло бы послужить для этой цели; он рылся в рисовальных принадлежностях и там ничего не находил; он был в неистовстве. Наконец он нашел, что искал – большой складной нож-и бросился к нему с криком торжества. Он схватил его, как будто это был кинжал, и подбежал в картине. Рассказывая, Стреве пришел в такое же возбуждение, как и тогда, когда все это происходило; он схватил столовый нож, лежавший на столе между нами, и размахивал им. Он поднял руку, как бы желая нанести удар, а затем разжал руку и нож со звоном упал на пол. Он взглянул на меня с сконфуженной улыбкой и замолчал.

– Говорите же, – вскричал я.

– Я не знаю, что со мною случилось. Я приготовился изрезать картину, моя рука была поднята для удара, когда вдруг я увидел ее.

– Увидели кого?

– Картину. Это было произведение искусства. Я не мог дотронуться до нее. Мне стало страшно.

Стреве снова замолчал и смотрел на меня с раскрытым ртом, круглыми голубыми глазами, вылезавшими из орбит.

– Это было необычайное, великое произведение. Меня охватило благоговение. Я едва не совершил страшного преступления. Я придвинулся ближе, чтобы лучше разглядеть, и нога моя наткнулась на нож. Я вздрогнул.

Я почувствовал, что мне передается его волнение. На меня все это производило странное впечатление. Будто я внезапно был перенесен в мир, где все ценилось по иному. Я стоял в недоумении, подобно чужестранцу в стране, где люди ведут себя совершенно не так, ка он привык. Стреве пытался рассказать об этой картине но он говорил сбивчиво, и мне приходилось догадываться, что собственно он думает. Стриклэнд, наконец, порвал узы, которые до сих пор его связывали. Он на шел не себя, как говорят обычно, но новую душу в себе новые силы, которых он и не подозревал. Это было не только смелое упрощение рисунка, открывшее богатую и своеобразную личность; это была не только необыкновенная живопись (хотя тело было написано так чувственно, что в этом было что-то чудовищное) и не только плотность, дававшая странное впечатление даже тяжести тела, здесь была также и одухотворенность, волнующая и новая, которая вела воображение по неисследованным путям в темные пустые пространства, освещенные лишь вечными звездами, где бродила обнаженная душа, со страхом ищущая новых тайн.

Если я риторичен, то потому, что Стреве был риторичен. (Разве мы не знаем, что человек в минуты подъема чувств вполне естественно начинает говорить стилем романов.) Стреве пытался выразить чувство, которого он прежде не знал, и не мог вложить его в обычные слова. Он был подобен мистику, пытающемуся описать неизреченное. Но одно он сделал для меня ясным: люди легко говорят о красоте и, не обладая чутьем к выбору слов, они употребляют слово «красота» легкомысленно и небрежно, так что оно теряет свою силу; это понятие, разделяя свое имя с сотней пошлых предметов, лишается своего достоинства. Люди называют «красивым» платье, собаку, проповедь, а когда оказываются лицом к лицу с красотой, они не узнают ее. Фальшивая напыщенность, которой они пытаются прикрыть свои ничтожные мысли, притупляет их чувствительность. Подобно шарлатану, подделывающему духовную силу, которую он иногда чувствует, они теряют силу, которой злоупотребляли. Но Стреве, несокрушимый шут, любил и понимал красоту честно и искренно, как честна и искренна была его душа. Красота значила для него то, что для верующего значит бог, и при виде ее он испытывал страх.

– Что вы сказали Стриклэнду, когда увидели его?

– Я предложил ему поехать со мной в Голландию.

Я онемел. Я смотрел на Стреве в глупом изумлении.

– Мы оба любили Бланш. А в доме моей матери и для него нашлось бы место. Я думаю, что общество бедных простых людей хорошо повлияло бы на него. Он мог бы научиться у них тому, что было бы для него очень полезно.

– Что же он сказал?

– Улыбнулся чуть-чуть. Полагаю, что я показался ему очень глупым. Он сказал, что у него другие планы.

Я желал бы, чтобы Стриклэнд объяснил свой отказ какой-нибудь другой фразой.

– Он отдал мне ту картину… где Бланш.

Я удивился, почему Стриклэнд это сделал, но ничего не сказал, и мы помолчали некоторое время.

– Что вы сделали с вашими вещами? – спросил я наконец.

– Я позвал еврея-скупщика, и он дал мне кругленькую сумму за все сразу. Картины я беру с собой. Кроме них у меня ничего больше нет в мире, если не считать чемодана с платьем и ящика с книгами.

– Я рад, что вы едете домой, – сказал я.

Я чувствовал, что самое лучше для него было оставить свое прошлое позади. Я надеялся, что его горе, сейчас казавшееся ему невыносимым, будет смягчено временем, а милосердное забвение поможет ему нести дальше бремя жизни. Он еще молод и может быть через несколько лет будет оглядываться назад с печалью, в которой уже не останется ничего мучительного. Рано или поздно он женится на какой-нибудь хорошей и доброй женщине у себя в Голландии и будет счастлив. Я был в этом уверен. Невольно я улыбнулся при мысли о том количестве плохих картин, которые он успеет нарисовать прежде, чем умрет. На следующий день я проводил его в Амстердам.

Глава XL

В течение следующего месяца, занятый собственными делами, я не видел никого из тех, кто так или иначе был связан с этой печальной историей, и перестал думать о ней. Но как-то раз, когда я быстро шел по какому-то делу, я обогнал Чарльза Стриклэнда. При виде его я вспомнил весь тот ужас, о котором очень хотел бы забыть, и меня охватило внезапное отвращение к виновнику этой катастрофы. Я кивнул ему, потому что было бы ребячеством пройти мимо, не кланяясь, и быстро поспешил своей дорогой. Но через минуту я почувствовал на плече чью-то руку.

– Вы очень торопитесь, – сказал он дружески.

Это было характерно для него: он всегда был любезен с теми, кто показывал нежелание встречаться с ним, а мой холодный поклон не мог оставить в нем никакого сомнения на этот счет.

– Да, – ответил я коротко.

– Я пойду с вами, – сказал он.

– Зачем? – спросил я.

– Чтобы насладиться вашим обществом.

Я не ответил, и он молча пошел рядом со мной. Так мы шли приблизительно с четверть мили. Это становилось смешным. Наконец мы подошли к какому-то писчебумажному магазину, и я решил, что мне нужно купить бумаги. Это было бы предлогом отделаться от него.

– Мне нужно зайти сюда, – сказал я. – Прощайте.

– Я подожду вас.

Я пожал плечами и вошел в магазин. Там я вспомнил, что французская бумага плоха и что не стоит обременять себя ненужной покупкой, если все равно я не достиг своей цели. Я спросил то, чего, как я знал, не имелось в магазине, и через минуту вышел на улицу.

– Вы нашли то, что вам было нужно? – спросил он.

– Нет.

Мы шли молча и скоро вышли на площадь, где скрещивалось несколько улиц.

– Вы куда идете? – спросил я.

– Туда, куда и вы, – сказал он, улыбаясь.

– Я иду домой.

– Я пойду с вами и выкурю у вас трубку.

– Вы могли бы подождать приглашения, – холодно возразил я.

– Я бы и ждал, если бы у меня были какие-нибудь шансы получить его.

– Вы видите эту стену перед вами? – спросил я.

– Да.

– В таком случае, я думаю, для вас должно быть очевидно, что я не желаю вашего общества.

– Признаюсь, я смутно подозревал это.

Я не мог удержаться и усмехнулся. Это один из недостатков моего характера; мне нравятся те люди, которые заставляют меня смеяться. Но я постарался взять себя в руки.

– Я считаю вас презренным человеком. Вы – самое омерзительное животное из всех, каких я, к моему несчастью, когда-либо встречал. Почему вы ищете общества того, кто ненавидит и презирает вас?

– Дорогой мой, почему вы думаете, черт возьми, что мне в какой-либо мере интересно ваше мнение о моей персоне?

– Ну, идите вы к черту, – сказал я еще более злобно, потому что почувствовал, что мои ответы неубедительны, – я не желаю знать вас!

– Вы боитесь, что я испорчу вас?

Его тон заставил меня почувствовать, что я ставлю себя в смешное положение. Я знал, что он посматривает на меня искоса с насмешливой улыбкой.

– Вероятно, вам деньги нужны? – заметил я дерзко.

– Я был бы отъявленным дураком, если б думал, что есть какая-нибудь надежда занять у вас.

– Если вам плохо, то вы должны благодарить за это самого себя.

Он усмехнулся.

– В сущности, я нравлюсь вам, потому что даю вам случай выказать себя мудрым и глубоко нравственным.

Я закусил губу, чтобы не рассмеяться. В том, что он сказал, было много неприятной правды; в моем характере есть еще черта, заслуживающая порицания: мне доставляет удовольствие общество таких людей, хотя бы безнравственных, которых я могу поучать и стыдить. Я почувствовал, что мое отвращение к Стриклэнду улетучивается и что я, только делая усилие над собой, могу сохранить прежний тон. Я сознавал мою нравственную слабость, но не мог не видеть, что мое осуждение Стриклэнда было теперь, пожалуй, позой. И я знал, что если я чувствовал это, то он своим чутким инстинктом уже все угадал. Он, конечно, молчаливо подсмеивался надо мной. За ним осталось последнее слово; я не знал, что ответить, и хотел спасти свое достоинство тем, что пожал плечами и погрузился в молчание.

Глава XLI

Мы подошли к дому, в котором я жил. Я не просил его войти и стал подниматься по лестнице, не произнося ни слова. Он шел за мной по пятам и вошел ко мне. Он еще ни разу не был у меня, но он не удостоил ни одним взглядом мою комнату, над обстановкой которой много поработал, стараясь сделать ее красивой. На столе стояла жестяная коробка с табаком, и Стриклэнд, вынув из кармана трубку, немедленно набил ее. Он сел на единственный стул и стал раскачиваться на нем взад и вперед.

– Если вы решили быть здесь, как дома, почему вы не сядете в кресло? – спросил я раздраженно.

– Чего ради вы заботитесь о моем удобстве?

– Я забочусь не о вас, – возразил я, – а только о самом себе. Мне делается неудобно, когда я вижу, что кто-нибудь сидит на неудобном стуле.

Он усмехнулся, но не двинулся с места. Курил молча, не обращая на меня внимания, и, по-видимому, о чем-то размышлял. Я не понимал, зачем он пришел ко мне. Писателя всегда смущает инстинкт (пока долгая привычка не притупит чувствительность), заставляющий его интересоваться особенностями человеческой натуры так неудержимо, что его моральное чувство бессильно бороться с этим. Писатель испытывает художественное удовлетворение при созерцании зла, и это немного пугает его. Но искренность принуждают его признаться, что хотя он и осуждает известные поступки, но его интерес к мотивам их несравненно сильнее его отвращения. Выдержанный характер, доведенный до своего логического завершения, восхищает автора, создавшего такой образ, а в этом уже есть вызов закону и порядку. Я думаю, что Шекспир писал Яго с наслаждением, которого он не испытывал, создавая нежный образа Дездемоны, сотканный из лунных лучей. Может быть, создавая свои отрицательные типы, писатель удовлетворяет этим инстинкты, глубоко коренящиеся в нем, привычки и обычаи цивилизованного общества только загнали их в таинственные изгибы подсознательного… Облекая образы, созданные его воображением, в плоть и кровь, он дает жить той части самого себя, которая не находит других способов для своего выявления. Испытываемое им при этом удовлетворение есть своего рода освобождение. Писатель более склонен узнать, как все произошло, чем судить случившееся.

В моей душе был самый искренний ужас перед Стриклэндом, и рядом с этим – холодное любопытство раскрыть мотивы его поведения. Он поражал меня, и я жаждал узнать, как он относится к трагедии, которая из-за него разыгралась в жизни людей, выказавших ему столько доброты. Я смело пустил в ход скальпель.

– Стреве сказал мне, что картина, которую вы написали с его жены, – самая лучшая из всех ваших вещей.

Стриклэнд вынул трубку изо рта, и улыбка засветилась в его глазах.

– Я работал над ней с большим наслаждением.

– Почему же вы отдали ее?

– Я ее окончил. Больше она мне не нужна.

– Вы знаете, что Стреве едва не уничтожил ее?

– Конечно, она не совершенство.

Он помолчал с минуту, потом снова вынул трубку изо рта и усмехнулся.

– Вы знаете, что этот человек приходил ко мне?

– Разве вы не были тронуты тем, что он сказал вам?

– Нет. По-моему, это было чертовски глупо и сентиментально.

– Полагаю, что из вашей памяти уже улетучилось, что вы разбили его жизнь, – заметил я.

Он задумчиво теребил бороду.

– Он очень плохой художник.

– Но очень хороший человек.

– И великолепный повар, – прибавил Стриклэнд насмешливо.

Его бесчувственность была бесчеловечна, и в негодовании, охватившем меня, я нисколько не желал смягчать свои слова.

– Из простого любопытства я хотел бы, чтобы вы мне сказали, чувствовали ли вы хоть малейший намек на раскаяние из-за смерти Бланш Стреве?

Я ожидал подметить в его лице какую-нибудь перемену, но оно оставалось равнодушным.

– Почему я должен был раскаиваться?

– Ну, позвольте мне выложить перед вами факты. Вы умирали, и Дэрк Стреве взял вас к себе в дом. Он ухаживал за вами, как мать. Он жертвовал для вас своим временем, удобствами и деньгами. Он вырвал вас из когтей смерти.

Стриклэнд пожал плечами.

– Глупый маленький толстяк наслаждается, помогая другим. В этом его жизнь.

– Допустим, что вы не обязаны питать благодарности к нему, но думаю, вы и не должны были отбивать у него жену? До вашего появления на сцене они были счастливы. Почему вы не могли оставить их в покое?

– А почему вы думаете, что они были счастливы?

– Это было очевидно.

– Вы – парень проницательный. Неужели вы думаете, что она могла ему простить то, что он для нее сделал?

– Что вы хотите этим сказать?

– Разве вы не знаете, почему он женился на ней?

Я покачал головой.

– Она была гувернанткой в семье какого-то римского князя, и сын князя ее соблазнил. Она думала, что он женится на ней, но родители его выгнали ее на улицу. Она ожидала ребенка и пыталась покончить с собой. Стреве нашел ее и женился на ней.

– Это похоже на него. Я не знаю никого, у кого было бы более сострадательное сердце.

Я часто размышлял, почему такая неподходящая пара оказалась мужем и женой, но подобное объяснение никогда не приходило мне в голову. Так вот в чем, может быть, причина странного характера любви Стреве к своей жене! Я всегда замечал в его чувстве к ней нечто большее, чем страсть. Я вспомнил, как мне всегда казалось, что ее замкнутость скрывает в себе что-то: теперь я понимал, что в этом было больше, чем желание скрыть тайну, которой она стыдилась. Ее спокойствие было подобно печальной тишине, внезапно наступившей на острове, над которым промчался ураган. Ее веселость была веселостью отчаяния. Стриклэнд прервал мои размышления замечанием, глубокий цинизм которого испугал меня.

– Женщина может простить мужчине любое зло, которое он причинил eй, – сказал он, – но она никогда не простит ему тех жертв, которые он принес ради нее.

– Вы можете быть спокойны на этот счет; вам, конечно, не грозит опасность вызвать мстительность женщин, которые сколько-нибудь приблизятся к вам.

Улыбка скользнула на его губах.

– Вы всегда готовы пожертвовать вашим принципом ради острого словца, – ответил он.

– Что же случилось с ребенком?

– Он родился мертвым через три или четыре месяца после их женитьбы.

Тогда я подошел к вопросу, который больше всего интриговал меня.

– Можете вы мне сказать, на что вам нужна была Бланш Стреве?

Он так долго не отвечал, что я хотел уже повторить вопрос.

– Почем я знаю? – сказал он наконец. Она меня не выносила. Это меня забавляло.

– Понимаю.

И вдруг он рассердился.

– Черт возьми! Просто я хотел ее.

Но он сразу овладел собой и посмотрел на меня с улыбкой.

– Сначала она была в ужасе.

– Вы сказали ей?

– Не было никакой необходимости. Она знала… Я никогда не говорил ни слова. Она была постоянно в страхе. Наконец я взял ее.

Не знаю почему, но в тоне, которым он произнес это, я странным образом почувствовал силу его желания. Оно было неудержимо и страшно. Его жизнь была страшно оторвала от всего материального, и его тело по временам точно жестоко мстило его духу. Внезапно получал преобладание сатир, таившийся в нем, и дух его был беспомощен в борьбе с инстинктом, у которого было все могущество первобытных сил природы. Этот инстинкт захватывал его так, что у него в душе не оставалось места ни для благоразумия, ни для благодарности.

– Но зачем вы хотели увести ее с собой? – спросил я.

– Нисколько я не хотел, – отвечал он, нахмурясь.

– Когда она сказала, что уходит со мной, я был так же удивлен, как и Стреве. Я сказал ей, что, когда, она мне наскучит, ей придется уйти, и она ответила, что она согласна и на этот риск. – Он помолчал немного: – у нее было удивительное тело, а я хотел написать обнаженную фигуру. Когда я кончил писать, модель меня больше не интересовала.

– А она любила вас всем сердцем!

Он вскочил и стал ходить взад и вперед по маленькой комнате.

– Не нужно мне любви. У меня нет времени для нее. Любовь – это слабость. Я – мужчина, и иногда мне нужна женщина. Когда я удовлетворю свою страсть, я свободен и могу отдаться своему делу. Я не могу преодолеть своего желания, но я ненавижу его; оно держит в плену мой дух; я жду того времени, когда я буду свободен от желаний и смогу отдаться беспрепятственно моей работе. Потому что слабые не способны ни на что, кроме любви, они и придали ей слишком раздутое значение. Они хотят убедить нас, что в этом вся жизнь. А это лишь незначительная часть жизни. Я понимаю голод тела. Это нормально и здорово. А любовь – это болезнь. Эмоции – орудия моего наслаждения; но я не выношу их претензий быть нашими помощниками, товарищами, сотрудниками.

Я никогда не слыхал, чтобы Стриклэнд столько наговорил за один раз. Слова его были полны страстным негодованием, но я не беру на себя трудной задачи точно передать его слова. Его словарь был беден, и у него не было дара строить речь: чтобы высказать свою мысль, он прибегал к восклицаниям, гримасам и банальным, избитым фразам.

– Вам нужно было бы жить в те времена, когда женщина была собственностью мужчины, а мужчины – повелителями рабынь, – сказал я.

– Это просто означает, что я вполне нормальный человек.

Я не мог не рассмеяться на такое замечание, сказанное вполне серьезно. Но он, расхаживал взад и вперед по комнате, словно зверь в клетке, продолжал говорить, стараясь выразить то, что он чувствовал. Связное изложение давалось ему с большим трудом.

– Есть особый тип женщины: она не успокоится до тех пор, пока не овладеет вашей душой. Потому что она слаба, она жаждет безусловного господства над другим, и ничто меньшее не может удовлетворить ее. Ее ум ограничен, и она, питая отвращение к отвлеченностям, истинный продукт мещанства, занята материальными вещами и ревнует к идеалу. Дух мужчины блуждает среди высочайших сфер вселенной, а мещанка стремится запереть его в круг своей чековой книжки. Помните вы мою жену? Так вот я видел, как Бланш понемногу повторяла те же самые уловки. С бесконечным терпением готовилась она опутать меня сетями и связать. Она хотела низвести меня до своего уровня. Она не ценила меня; хотела только, чтобы я принадлежал eй. Она готова была сделать для меня все, что угодно, кроме единственной вещи, которую я хотел: оставить меня в покое.

Я помолчал несколько мгновений.

– А вы задумывались о том, что будет делать Бланш, когда вы оставили ее?

– Она могла вернуться к Стреве, – сказал он раздраженно. – Он готов был принять ее.

– Вы бесчеловечны, сказал я. – Толковать с вами об этих вещах так же бесполезно, как описывать цвета слепорожденному.

Он остановился против моего кресла и смотрел на меня сверху вниз с презрительным удивлением.

– А вы действительно озабочены судьбой Бланш Стреве? Вам не безразлично, жива она или умерла?

Я задумался над вопросом, потому что желал ответить вполне правдиво и искренно.

– Возможно, что и во мне мало сочувствия к людям и я довольно равнодушен к ее смерти. Но я не могу не думать о ней. Жизнь могла дать ей многое. Ужасно, что она оборвала ее таким жестоким образом. Я стыжусь, что недостаточно потрясен этим.

– У вас нет мужества признаться в том, что вы думаете. Жизнь не имеет цены. Бланш Стреве покончила с собой не потому, что я оставил ее, а потому, что она была безумная, неуравновешенная женщина. Но мы достаточно говорили о ней. Она была совершенно незначительной личностью. Пойдемте, я покажу вам свои картины.

Он говорил со мной так, как говорят с ребенком, которого надо развлечь. Я был зол не столько на него, сколько на себя. Я думал о счастливой мирной жизни в уютной студии на Монмартре, живо вспомнил Стреве и его жену, их простоту, доброту и гостеприимство; какая жестокость, что эта счастливая идиллия была разрушена безжалостной случайностью; но самым жестоким было то, что действительно все это не имело ни для кого никакого значения. Жизнь шла по-прежнему, и ничто ни на волос не изменилось. Я думал о том, что Дэрк – человек не столько глубокого чувства, сколько быстрой возбудимости впечатлительности – скоро забудет обо всем, и жизнь Бланш, начавшаяся бог весть с какими надеждами и мечтами, погибнет бесследно, точно жизни этой и не было никогда. Все казалось бессмысленным и ненужным.

Стриклэнд нашел свою шляпу и стоял, глядя на меня.

– Вы идете?

– Почему вы ищете знакомства со мной? – спросил я.

– Вы знаете, что я ненавижу и презираю вас.

Он добродушно засмеялся.

– Вы ссоритесь со мной только потому, что знаете, как мне чертовски безразлично ваше мнение обо мне.

Я почувствовал, как щеки мои вспыхнули от внезапного гнева. Этого человека невозможно было заставить понять, что его бесчувственный эгоизм возмутителен. Мне хотелось пробить броню его невозмутимого равнодушия. Но я знал, что в конце концов он прав. Бессознательно, может быть, мы оцениваем свою власть над людьми на основании того, насколько они считаются с нашими мнениями о них, и ненавидим тех, на кого мы не оказываем никакого влияния. Это, пожалуй, самая горькая обида для человеческой гордости. Но я не хотел показать ему, что его слова задели меня.

– Может ли человек совершенно не интересоваться другими людьми? – сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – Вся жизнь наша связана с другими. Нелепо пытаться жить только собой и для себя. Рано или поздно вы сделаетесь старым, больным, утомленным и тогда поползете обратно в стадо. Не будет ли вам стыдно, когда вы почувствуете в вашем сердце жажду уюта и людского сочувствия? Вы стремитесь к невозможному. Все то, что есть в вас человеческого, затоскует по обыкновенным человеческим отношениям.

– Пойдемте и посмотрите мои картины.

– Думаете вы когда-нибудь о смерти?

– А зачем мне о ней думать? Не все ли равно?

Я посмотрел на него. Он стоял передо мной неподвижно, с насмешливой улыбкой в глазах; но сквозь все это, на одно мгновенье, я вдруг почувствовал присутствие страстного, страдающего духа, стремящегося к чему-то большему, чем все, что может быть понято в связи с материей. Я подглядел мучительные поиски неизреченного. Я посмотрел на человека, стоящего передо мной, одетого в какие-то лохмотья, с большим носом и блестящими глазами, с рыжей бородой, растрепанными волосами, и меня пронзило странное ощущение, что это только оболочка, что передо мной бесплотный дух.

– Ну, пойдемте смотреть ваши картины, – сказал я.

Глава XLII

Я не понимал, почему Стриклэнд внезапно предложил мне показать их, но обрадовался этому случаю. Человека разоблачают его работы. При соприкосновении с людьми в обществе человек показывает вам такую внешность, которую ему желательно показать, и вы можете составить верное представление о нем только на основании мелких поступков, которых он сам не замечает, и по беглым выражениям на его лице, о которых он и не подозревает. Но некоторые так искусно носят маску, что через известный промежуток сами начинают верить, что они именно то, чем хотят казаться.

Но в своей книге или картине человек беззащитно раскрывается. Его претенциозность лишь подчеркивает его пустоту. Написанное красками железо похоже на железо, но на деле оказывается лишь краской. Никакие претензии на оригинальность не могут скрыть посредственности. Зоркому наблюдателю даже случайная мелкая работа человека открывает глубочайшие тайны его души.

И, карабкаясь по бесконечным лестницам дома, где жил Стриклэнд, признаюсь, я был слегка взволнован. Мне казалось, что я на пороге необычайных событий. Я с любопытством осмотрел его комнату. Она была меньше и унылее, чем осталась в моей памяти. Я невольно подумал, что сказали бы при виде ее мои друзья-художники, требующие себе больших студий и клянущиеся, что они не могут работать, если не будут окружены известным комфортом.

– Вам лучше стать здесь, – показал он место, откуда, по его мнению, картины были освещены более выгодно.

– Вы, разумеется, не желаете, чтобы я говорил? – спросил я.

– Нет, черт возьми! Лучше попридержите свой язычок.

Он ставил картину на мольберт, давая мне возможность посмотреть на нее минуты две, затем снимал и ставил другую. Думаю, он показал мне полотен тридцать. Это были результаты его работ за шесть лет, то есть за все то время, как он писал. Он не продал ни одной своей работы. Полотна были различного размера; самые маленькие были натюрморт и самые большие – пейзажи. Было штук шесть и портретов.

– Это все, – сказал он наконец.

Мне очень хотелось бы иметь право сказать, что я сразу признал тогда их красоту и необычайную оригинальность. Теперь, когда я снова видел многие из них, а остальные хорошо знаю по репродукциям, я удивляюсь, что тогда, при первом взгляде на них, я был горько разочарован. Я ни на мгновение не почувствовал того странного волнения, вызывать которое свойственно подлинному искусству. Картины Стриклэнда произвели на меня удручающее впечатление, и навсегда останется факт, служащий мне укором, что я даже не подумал купить хоть одну из них. Я пропустил редкое счастье. Большинство картин Стриклэнда находится теперь в музеях, а остальные составляют драгоценную собственность богатых меценатов. Я стараюсь найти оправдание для себя. Я думаю, что мой вкус хорош, но я сознаю, что он не отличается оригинальностью. Я мало понимаю в живописи я иду по дорожкам, которые проложены для меня другими. В это время я преклонялся перед импрессионистами. Я мечтал купить Сислея и Дагаса и я обожал Манэ. Его «Олимпию» я считал величайшей картиной нашего времени, а «Завтрак на траве» глубоко волновал меня. Эти произведения казались мне последним словом живописи. Я не буду описывать картин, которые Стриклэнд показал мне. Описания картин всегда скучны, а кроме того картины эти хорошо знакомы всем, кто интересуется искусством. Теперь, когда его работы оказали такое громадное влияние на современную живопись, когда его последователи тщательно изучили ту область, которую он стал исследовать первый, – картины его и при первом взгляде на них встречают в зрителе уже известную подготовку к их восприятию, а я, – это нужно помнить, – раньше не видал ничего подобного.

Прежде всего меня неприятно поразило то, что мне показалось неуклюжестью его техники. Привыкнув к рисунками старых мастеров и будучи убежден, что Энгр был величайшим рисовальщиком последнего времени, я думал, что у Стриклэнда очень плохой рисунок. Помню его натюрморт: «Апельсины на блюде». Меня неприятно поразило, что блюдо было не совсем круглое, а апельсины кривые и придавленные. Портреты его всегда были немного больше нормальной величины, и это придавало им безобразный вид. Мне казалось, что все его лица походили на карикатуры. Они были написаны совсем по-новому. А его пейзажи поразили меня еще более. Два или три полотна изображали лес в Фонтенбло и некоторые улицы Парижа. Мое первое впечатление было, что они могли быть нарисованы пьяным извозчиком. Я был в полном недоумении. Краски мне казались чересчур резкими. У меня осталось впечатление от всего виденного, как от нелепого, непонятного фарса. Теперь, когда я смотрю назад, меня больше чем когда-либо поражает тонкое чутье Стреве. Он увидел с самого начала, что здесь была революция в искусстве, и он первый признал гения, перед которым теперь преклоняется весь мир. Но если я был поражен и сбит с толку, то это не значит, что я не получил никакого наслаждения. Даже я, при моем колоссальном невежестве, не мог не почувствовать, что здесь – новая, настоящая сила, ищущая проявить себя. Я был возбужден и заинтересован. Я чувствовал, что эти картины говорили о чем-то важном для меня, но я не мог объяснить, что это было. Картины казались мне безобразными, но намекали, не открывая полностью своей тайны, на что-то значительное и громадное. Они были странно мучительны. Они вызывали волнение, которое я не мог проанализировать Они говорили нечто, не поддающееся объяснению словами. Мне представлялось, что Стриклэнд смутно видит какую-то духовную сущность в материальных вещах, такую странную, что он мог только намекнуть о ней в неясных символах. Как будто он нашел в хаосе вселенной новую форму и неуклюже, в тоске, пытался показать ее. Я видел мятущийся дух, стремящийся выразить себя. Я повернулся к нему.

– Может-быть, вы ошиблись при выборе способа выражения?

– Какого дьявола вы хотите этим сказать?

– Я чувствую, что вы пытаетесь высказать что-то, я не совсем понимаю что именно, но я не уверен в том, что живопись лучший посредник для выявления того, что вас мучает.

Я ошибался, воображая, что, увидя картины Стриклэнда, я получу ключ к пониманию его странной личности. Они лишь усилили то удивление, которое он вызывал во мне. Таинственность еще больше сгустилась вокруг него. Одно только казалось мне ясным, – а может, и это было фантазией, что он страстно старался освободиться от какой-то силы, которая захватила его. Но что это была за сила и к какому освобождению он стремился, оставалось неясным. Каждый из нас одинок в этом мире. Каждый заперт в бронзовой башне и может общаться со своими товарищами только знаками, а знаки не имеют общего значения, и смысл их смутен и неточен. Мы делаем жалкие усилия передать другим сокровища нашего сердца, но наши ближние не в состоянии принять их, и мы бредем одиноко, бок-о-бок друг с другом, но не вместе, не понимая своих спутников и оставаясь непонятыми ими. Мы напоминаем собой людей, живущих в стране, язык которой они знают настолько слабо, что, хотя у них много интересных, прекрасных мыслей, которыми они могли бы поделиться, они все же обречены вести пошлые разговоры из учебника. В их уме сверкают блестящие мысли, а они могут сказать только, что зонтик тетки садовника находится в доме. В конце концов у меня осталось впечатление о чрезвычайном усилии выразить какое-то состояние души, и в этом усилии – так мне казалось – нужно было искать объяснения тому, что приводило меня в полное недоумение.

Было очевидно, что краски и формы имели такое значение для Стриклэнда, которое было непонятно ему самому. Он ощущал властную потребность передать то, что чувствовал, и он творил краски и формы с этим единственным намерением. Он не колебался упрощать или даже искажать то, что он видел, если этим путем мог подойти ближе к тому неизвестному, которое он искал. Факты были ничто для него, так как под грудой случайностей, ничем не связанных между собою, он искал что-то, имеющее для него особое значение. Точно он узнал душу вселенной и должен был выразить ее. Хотя эти картины смущали меня, я не мог не заразиться тем чувством, которым они были насыщены, и не знаю почему, я почувствовал к Стриклэнду – менее всего я мог ожидать этого – непобедимое сострадание.

– Теперь я знаю, почему вы поддались вашей страсти к Бланш Стреве, – сказал я.

– Почему?

– Ваше мужество изменило вам. Слабость вашего тела сообщилась вашему духу. Я не знаю, какая страсть владеет вами и толкает вас на опасные одинокие поиски какой-то цели, где вы ожидаете найти окончательное освобождение от демона, терзающего вас. Вы представляетесь мне вечным пилигримом, странствующим в поисках какой-то святыни, которая, быть может, и не существуют. Я не знаю, к какой неисповедимой Нирване стремитесь вы. Да и знаете ли это вы сами? Может быть, вы ищете то, что зовется истиной или свободой, и, может быть, на одно мгновение вам показалось, что вы найдете освобождение в любви. Мне представляется, что ваша усталая душа искала успокоения в объятиях женщины и, когда вы не нашли у нее этого успокоения, вы ее возненавидели. Вы не пощадили ее, потому что вы не щадите самого себя. Вы убили ее из трусости, потому что вы все еще трепещете перед опасностью, которой вы едва избежали.

Он улыбнулся недоброй улыбкой и стал теребить бороду.

– Вы ужасно сентиментальны, друг мой!

Через неделю я случайно услышал, что Стриклэнд уехал в Марсель. Больше я не видел его.

Глава XLIII

Оглядываясь назад, я понимаю, что написанное мною о Чарльзе Стриклэнде должно вызывать чувство неудовлетворенности. Я рассказал несколько событий, свидетелем которых я был, но они остаются неясными, потому что я не знаю причин, вызвавших их. Странное решение Стриклэнда стать художником кажется просто капризом, и хотя в его жизни были, разумеется, причины, объясняющие это решение, но я их не знаю. Из его собственных слов я ничего не мог извлечь. Если бы я писал роман, я не только рассказал бы факты, известные мне из жизни какой-нибудь оригинальной личности, а сочинил бы очень много объяснений для каждого из них. Я показал бы у моего героя сильное влечение к искусству в юности, подавленное волей отца или принесенное в жертву необходимости зарабатывать себе на жизнь; я изобразил бы его нетерпеливо переносящим гнет жизни и мог бы даже вызвать сочувствие к нему, нарисовав борьбу между его страстью к искусству и долгом по отношению к семье. Я мог бы сделать его крупной фигурой. Может быть, в нем увидали бы нового Прометея. Может быть, это был бы подходящий случай для современной версии героя, который ради блага человечества подвергает себя страданиям отверженного и проклятого. Тема всегда трогательная.

С другой стороны, я мог бы найти причины его поступкам в его семейной обстановке. Эту тему можно было обработать десятью способами. Скрытый дар его мог бы проявиться при знакомстве с художниками и писателями, общества которых искала его жена; или несчастливая семейная жизнь могла бы заставить его погрузиться в самого себя; любовное увлечение могло бы превратить в яркое пламя огонек, который я изобразил бы тускло тлеющим в его душе. Миссис Стриклэнд я мог бы нарисовать совсем иною, чем она была в действительности: представить ее придирчивой, сварливой женщиной или ханжой, не понимающей духовных запросов мужа. Я мог бы сделать семейную жизнь Стриклэнда длительной мукой, избавиться от которой можно было только бегством. Я подчеркнул бы его терпение, которое он обнаруживал к этому невыносимому спутнику его жизни, и страдания, заставившие его, наконец, сбросить ярмо, тяготевшее на нем.

В моем романе детей не было бы. Можно было бы сделать интересный рассказ, вообразив встречу Стриклэнда с каким-нибудь старым художником, который изменил под влиянием нужды или из-за жажды наживы стремлениям своей юности и своему таланту и теперь, видя в Стриклэнде возможности, утерянные им самим, убедил его бросить все и отдаться божественной тирании искусства. Можно было бы изобразить иронически бывшего художника, теперь богатого и всеми почитаемого коммерсанта, советующего своему компаньону начать ту жизнь которую у него самого не хватило мужества.

Факты были гораздо проще и скучнее. Стриклэнд по окончании школы поступил на службу в контору биржевого маклера, притом безо всякого отвращения. До женитьбы он вел обычную жизнь всех своих товарищей, играл скромно на бирже, держал пари на один два соверена на бегах или на скачках. Вероятно, занимался немного боксом в свободное время. На полке его камина стояли фотографии миссис Ланттри и Мэри Андерсон. Он читал «Панч» и «Спортинг-Таймс». Иногда ходил на танцы в Хамстед.

То, что я потерял Стриклэнда из виду на продолжительное время, не имеет особого значения. Те годы, в течение которых он боролся над завоеванием известности в трудном искусстве, текли монотонно, и я не знаю, было ли что-нибудь значительное в тех уловках, к которым он прибегал иногда, чтобы заработать на свое существование. Перечисление этих забот было перечислением таких событий, которые случаются со всеми. Вряд ли они наложили какой-нибудь отпечаток на его характер. Он должен был приобрести богатый опыт в своих поисках заработка, который дал бы массу интересного материала для романа приключений из жизни современного Парижа, но он ко всему оставался равнодушным, и, судя по моим разговорам с ним, ничто за все годы его жизни в Париже не произвело на него особенного впечатления. Возможно, что он приехал в Париж слишком старым, чтобы поддаться очарованию окружавшей его жизни. Вообще, странно, что он казался мне всегда не только практическим, но даже деловым человеком. Жизнь его в этот период была несомненно романтична, но сам он, конечно, не видал в ней романтизма. Чтобы осуществить романтику в жизни, нужно, быть может, чтобы в вас было немного актера, чтобы вы были способны взглянуть на себя со стороны; вы должны наблюдать свои действия, оторвавшись от самих себя. Но Стриклэнд был совершенно не способен на такое раздвоение.

Я не знаю никого, кто был бы столь мало заинтересован собой. Но все же печально, что я не могу описать трудного пути, которым он достиг высшего мастерства в своем искусстве, потому что, если бы я мог показать, как мужественно переносил он неудачи, как неустанно работал, не поддаваясь сомнениям, худшим врагам художника, я мог бы тогда вызвать некоторые симпатии к нему, – а его характер – я должен признать это – был лишен всякой привлекательности. Но у меня нет для этого материала. Я никогда не видел Стриклэнда за работой, и, насколько мне известно, никто этого не видел. Он хранил тайну своей борьбы только для себя. Если он в полном одиночестве в своей студии и боролся отчаянно с ангелом, посланником бога, то никогда не позволял ни одной душе догадаться о своих мучениях. Когда я подхожу к его связи с Бланш Стреве, я впадаю в отчаяние от ничтожности и несвязности фактов, находящихся в моем распоряжении. Чтобы дать моему рассказу последовательность, я должен был бы описать, как постепенно их союз привел к трагедии, но я ничего не знаю об этих трех месяцах, которые они прожили вместе. О чем они разговаривали, из-за чего ссорились? Ведь в сутках-двадцать четыре часа, а вершины напряженного чувства можно достигать только в редкие минуты.

Я представляю себе, как проводили они время. Пока было светло и пока хватало сил у Бланш, Стриклэнд, вероятно, писал, и ее, наверное, раздражало, что он всецело был погружен в свою работу. Она не существовала для него как любовница, а только как модель. А затем, в течение долгих часов он жили рядом друг с другом в глубоком молчании. Это должно было пугать ее. Намек Стриклэнда на то, что Бланш, уйдя к нему, точно мстила Дэрку Стреве, потому что он пришел к ней на помощь в страшную минуту, открывал дверь многим мрачным догадкам. Но я надеюсь, что Стриклэнд ошибался. Было бы ужасно, если бы он оказался прав. Но кто может разобраться в движениях человеческого сердца? Разумеется, не те, кто думает, что наше сердце должно испытывать только нормальные и приличные чувства. Когда Бланш увидела, что, несмотря на моменты страсти, Стриклэнд все-таки остается далеким и чуждым, она должна была прийти в отчаяние; она поняла, вероятно, что является для него не личностью, а просто орудием наслаждения. Бланш трогательно старалась привязать его к себе. Она окружала его комфортом и не хотела замечать, что комфорт ничего не значит для Стриклэнда. Она старалась приготовлять к обеду любимые им блюда и не замечала, что он был равнодушен к пище. Она боялась оставить его одного. Она преследовала его своим вниманием, и, когда его страсть успокаивалась, Бланш старалась снова возбудить ее, потому что тогда у нее была иллюзия, будто он в ее власти. Может быть, она даже понимала чутьем, что цепи, которые она ковала для него, только будили в нем его инстинкт разрушения, как зеркальное стекло в окне вызывает желание разбить его. Но сердце Бланш, неспособное размышлять, заставляло ее продолжать идти по тому пути, который, она сама знала, был для нее роковым. Она, вероятно, была столь несчастна, но слепота любви заставляла ее верить, что она права в своих требованиях. Любовь ее была так велика, что ей казалось невозможным не получить в ответ такой же любви.

Но моя характеристика Стриклэнда страдает от одного недостатка, более серьезного, чем незнание многих фактов его жизни. Я уделил много внимания его отношениям к женщинам, потому что они особенно бросались в глаза. Но в действительности они составляли незначительную часть его жизни. Была какая-то ирония в том, что эти отношения так трагически воспринимались другими. Его подлинная жизнь состояла из мечтаний и страшно тяжелого, упорного труда.

Вот в этом и заключается ложь литературы. Для энергичных людей любовь, как правило, – эпизод в ряду других дел текущего дня, а в романах ей придается такое значение, которое противоречит жизненной правде. Только для немногих мужчин любовь важная вещь в мире. И мужчины эти не принадлежат к самым интересным. Даже те женщины, для которых любовь – высшая цель, чувствуют к ним презрение. Женщинам это льстит, это волнует их, но они не могут отделаться от чувства, что такие мужчины-убогие создания.

Но даже в те краткие периоды, когда мужчина влюблен, он не перестает думать и о других вещах. Профессия, которая доставляет ему средства к жизни, продолжает привлекать его внимание, он занимается спортом, интересуется искусством. Он обладает способностью сосредоточиваться на том, чем он занят в данный момент, и его раздражает, если одно дело вторгается в другое. Только те люди отдаются любви целиком, которые несут бремя духовной опустошенности; любовь для них – средство забвения.

У Стриклэнда запросы пола занимали очень небольшое место. Это было не важно, это било скучно. Его душа стремилась к другому. У него бывали взрывы дикой отрасти, и иногда желание сжигало его тело но он ненавидел инстинкт, лишавший его власти над самим собой. Я думаю даже, что он ненавидел неизбежного соучастника своего опьянения. Когда он овладевал собой, он содрогался при виде женщины, которой он наслаждался. Его мысли устремлялись в далекие эмпирии, и он чувствовал в этой женщине ужас, который может быть, чувствует мотылек, с яркими крылышками, порхающий над цветами, к грязному кокону, из которого он только что с торжеством вылетел.

Я думаю, что искусство есть проявление полового инстинкта. Одни и те же эмоции возникают в человеческом сердце при виде красивой женщины, Неаполитанской бухты под золотистой луной и «Погребения» Тициана. Возможно, что Стриклэнд ненавидел нормальное проявление пола, потому что это казалось ему грубым по сравнению с удовлетворением от художественного творчества. Кажется странным даже мне самому, что я, описывая жестокого, себялюбивого, грубого и чувственного человека, прихожу к выводу, что он был идеалистом. Но факты неопровержимы.

Он жил беднее бедного рабочего. Работал гораздо больше. Он совершенно не ценил тех вещей, которые для большинства людей делают жизнь привлекательной и красивой. Он был равнодушен к деньгам, он нисколько не заботился о славе. Но вы не можете восхвалять его за то, что он сопротивлялся искушению пойти на какой-нибудь из тех компромиссов с обществом, на которые идет большинство из нас. У него просто не было никакого искушения. Ему никогда даже не приходило в голову, что компромисс возможен. Он жил в Париже более одиноко, чем анахорет в Фивской пустыне. Он ничего не требовал от своих ближних кроме того, чтобы они оставили его в покое. Он безраздельно отдавал себя поставленной им цели и, стремясь к ней, готов был пожертвовать не только собою, – на это способны многие, – но и другими. Он был во власти видения. Стриклэнд был отвратителен и в то же время велик.

Глава XLIV

При характеристике художников придается известное значение их взглядам на искусство, и здесь было бы уместно изложить то, что я знаю о мнениях Стриклэнда о великих мастерах прошлого. Боюсь, что мне известно и в этом отношении очень немногое. Стриклэнд не был словоохотлив и не обладал даром вкладывать свои мысли в крылатые фразы, запоминающиеся слушателями. Он не был остроумен. Его юмор, насколько видно из предыдущего, – если я хоть сколько-нибудь сумел воспроизвести его манеру говорить, – был язвителен. Его ответы были грубы. Он заставлял иногда смеяться тем, что говорил правду, но эта форма, юмора может иметь успех только в силу своей необычайности. Она перестает забавлять, если все начнут ею пользоваться. Стриклэнд не был – смею сказать – человеком очень интеллигентным, и его взгляды на живопись не особенно возвышались над средним уровнем. Я никогда не слыхал, чтобы он говорил о тех, чьи работы были аналогичны с его собственными, например, о Сезанне или Ван-Гоге, и очень сомневаюсь, видел ли он когда-либо их картины. Он мало интересовался импрессионистами. Их, техника поражала его, но я подозреваю, что он не считал их оригинальными художниками. Когда однажды Стреве долго и горячо говорил о великолепии Монэ, Стриклэнд сказал:

– Предпочитаю Винтергальтера.

Но я думаю, что он сказал это, чтобы разозлить Стреве, и если это так, то он вполне достиг своей цели. К сожалению, не могу сказать, что в его мнениях о старых мастерах было что-нибудь экстравагантное. В его характере было столько странного, что портрет его был бы законченнее, если его взгляды на старых мастеров оказались нелепыми. Мне хотелось бы приписать ему фантастические теории относительно его предшественников, и я с чувством некоторого разочарования признаюсь, что его мнения о них не отличались ничем от мнения большинства из нас. Не думаю, чтобы он знал Эль-Греко. Но он восхищался Веласкесом, Шардан очаровывал его, а Рембрандт приводил в экстаз, хотя некоторые вещи и раздражали его. Он описал мне раз впечатление от картины Рембрандта с такой грубостью, что я не могу повторить его слов. Несколько непонятен был, пожалуй, его интерес только к одному художнику – к Брюгелю старшему. Я знал о нем в это время очень мало, а Стриклэнд не умел хорошо выразить свои мысли.

Я случайно запомнил несколько его слов только потому, что они решительно ничего не объясняли.

– Да, он молодец, сказал Стриклэнд. – Бьюсь об заклад, что для него адской штукой было писать.

Когда позже я был в Вене и видел много картин Питера Брюгеля, мне показалось, что я понимаю, по – чему он привлек к себе внимание Стриклэнда. Перед этим художником также, очевидно, носилось видение какого-то иного мира, поражавшее его самого. Я набросал тогда много заметок о его картинах, намереваясь написать о нем, но потерял их и теперь помню лишь вызванное им чувство. Он, казалось, всегда видел родственные ему живые существа смешными и уродливыми и относился к ним с желчной злобой за их уродство; жизнь на его взгляд была смешением комичных и грязных явлений, достойных только смеха, и, однако, он сам от этого смеха становился печальным. Брюгель произвел на меня впечатление, человека, стремящегося выразить через посредство одного искусства такие чувства, которые можно было бы выразить лучше с помощью другого. Возможно, что неясное ощущение этого и вызвало симпатию в Стриклэнде. Может быть, оба они старались вложить в живопись идеи, более соответствующие литературе. Стриклэнду в это время было лет сорок семь.

Глава XLV

Я сказал уже, что если бы я случайно не очутился на островах Таити, я, без сомнения, никогда не написал бы этой книги. Именно туда, после своих долгих скитаний, направился Чарльз Стриклэнд, и там он создал картины, на которые главным образом опирается его слава. Ни один художник, пожалуй, не достигает полного воплощения своей мечты, во власти которой он находится, и Стриклэнд, всегда терзаемый борьбой с техникой, сделал, может быть, меньше, чем другие для воплощения того видения, которое стояло перед его умственным взором; но на Таити условия оказались благоприятными для него. Он нашел в окружающей его обстановке элементы, необходимые для возбуждения его воображения. Последние картины дают, по крайней мере, намек на то, чего он искал. В них есть что-то новое и странное. Точно в этой далекой стране его дух, бродивший доселе по миру, не воплощаясь в реальные образы, нашел, наконец, себе телесную оболочку. Или, пользуясь избитой фразой, здесь Стриклэнд нашел самого себя.

Было бы вполне естественно, если бы мой приезд на отдаленный остров немедленно оживил во мне интерес к Стриклэнду, но моя работа, которой я был занят настолько поглощала мое внимание и делала меня равнодушным ко всему, что не входило в ее круг, что я только через несколько дней вспомнил о Стриклэнде и о его смерти на этом острове. Ведь я видел его последний раз пятнадцать лет назад, и прошло уже девять лет со дня его смерти. Но первые впечатления от Таити могли изгнать из моей головы и гораздо более важные касавшиеся лично меня дела. Даже через неделю я все еще не мог взять себя в руки.

Помню в первое мое утро на Таити я проснулся рано, и, когда вышел на террасу отеля, нигде еще не было никакого движения. Терраса была пуста. Я обошел кухню, но она была заперта, и на скамейке около двери спал мальчик-туземец. Очевидно, надежды на скорый завтрак не было и я спустился вниз, на берег моря. Китайцы уже возились в своих лавках. Небо было еще бледно, как это бывает перед зарей, и на лагуне лежала призрачная тишина. В десяти милях остров Муреа, подобно высокой крепости священного Грааля, хранил свою тайну.

Я отказывался верить своим глазам. Все мои дни после отплытия из Веллингтона казались необычайными, странными, призрачными. Веллингтон-чистенький, опрятный и вполне английский городок; он напоминает вам приморский портовый городок на южном берегу Англии. Когда мы отчалили от него, море бы бурно и в течение трех дней нашего плаванья не успокаивалось. Серые облака охотились друг за другом по небу. Затем ветер стих, и море стало спокойным. Тихий океан более пустынен, чем другие моря: его простор кажется безграничным, и самое спокойное плавание по нему кажется вам приключением. Воздух, которым вы дышите, – эликсир, подготавливающий вас к чему-то неожиданному. И ничто не может дать человеку более близкого намека на приближение к золотому царству фантазии, чем приближение к Таити. Сперва остров Муреа вырисовывается перед вами в своем дикой красоте, поднимаясь вверх среди водной пустыни, и кажется таинственным и нереальным, точно призрачное создание волшебной палочки. Со своими зазубренными вершинами этот остров-точно Монсеррат Тихого океана, и вы можете вообразить, что там полинезийские рыцари охраняют со странным ритуалом священные тайны, недоступные для грешных людей. Красота острова раскрывается по мере того, как уменьшающееся расстояние между островом и вами делает более отчетливыми прекрасные очертания его острых скалистых вершин. Но остров сохраняет всю свою таинственность даже тогда, когда вы проплывете мимо него; он точно замыкается в каменную неприступную суровость. И не показалось бы странным, если бы при ваших попытках найти выход среди рифов остров внезапно исчез и перед вашими глазами осталась только голубая пустыня Тихого океана. Таити – высокий зеленый остров с полосками более темного зеленого цвета, в которых вы угадываете молчаливые долины. Там, в их темной глубине, окутанной таинственностью, журчат и шумят холодные потоки, и вы чувствуете, что в этих тенистых ущельях жизнь с незапамятных времен шла все теми же неизменными путями. В этом есть что-то печальное и страшное.

Но впечатление это мимолетное, оно служит только для обострения радости этой минуты. Это нечто вроде тоски, которую вы замечаете в глазах клоуна, когда веселая толпа хохочет над его штуками; его губы улыбаются, и его шутки становятся веселее, потому что среди смеха зрителей он чувствует себя еще более одиноким. Таити улыбчив и приветлив; Таити – точно прелестная женщина, щедро раздающая свое очарование и красоту, и ничто не может быть приятней и веселей, чем вход в гавань Папити. Шхуны, привязанные к набережной, нарядны и чисты; маленький город, беленький и уютный, вытянулся вдоль бухты, и алые тамаринды, на фоне синего неба бросают вам свои яркие цветы, как крик страсти. Они так чувственны в своем бесстыдном порыве, что у вас захватывает дух. И толпа, переполняющая пристань, когда подходит пароход, весела и красива; это – шумная, жизнерадостная, жестикулирующая толпа; это-море коричневых лиц. Вы получаете впечатление ярко красочного движения на фоне сверкающей лазури неба. Все делается со страшным шумом; разгрузка багажа, таможенный осмотр. Кажется, что все улыбаются вам. Страшно жарко. Краски ослепляют вас.

Глава XLVI

Прошло всего несколько дней после моей высадки в Таити, когда я встретился с капитаном Никольсом. Он явился однажды утром, когда я завтракал на террасе отеля, и сам представился мне. Он слышал, что я интересуюсь Чарльзом Стриклэндом и пришел поговорить со мной о нем. На Таити слухи и сплетни распространяются так же быстро, как в маленьком английском городке; один-два вопроса, заданных мною о картинах Стриклэнда, быстро разнеслись повсюду. Я спросил моего гостя, завтракал ли он.

– Да, я рано пью кофе, – ответил он, – но немного виски я не прочь выпить.

Я позвал китайца-лакея.

– А вы не думаете, что это слишком рано? – спросил капитан.

– Это уж должны решить вы с вашей печенью, ответил я.

– Я ведь в сущности член общества трезвости, – заметил капитан, наливал себе добрых полстакана виски.

Когда он улыбался, были видны его сломанные желтые зубы. Это был очень худой человек среднего роста, с седыми коротко остриженными волосами, и жесткими седыми усами. Он не брился уже несколько дней. Его лицо было покрыто глубокими морщинами и стало коричневым от долгого пребывания на юге. Маленькие голубые глаза были необычайно хитры. Они быстро бегали, следя за каждым моим движением, и придавали ему весьма плутоватый вид. Но в настоящую минуту он был сама сердечность, сама дружба. Он был одет в забрызганный грязью костюм цвета хаки, и руки его, по-видимому, давно уже не знали воды и мыла.

– Я хорошо знал Стриклэнда, – сказал он, – откинувшись на спинку кресла и закурив сигару, которую я предложил ему. – Благодаря мне он и попал на эти острова.

– Где же вы встретились с ним? – спросил я.

– В Марселе.

– Что вы там делали?

Он заискивающе улыбнулся:

– Я, видите ли, оказался тогда без работы.

Вид его показывал, что и теперь он также без работы, и я приготовился поддерживать с ним приятное знакомство. Общество таких бездельников всегда вознаграждает, в конце концов, за небольшие неудобства, которые приходится терпеть от общения с ними. Они легко сближаются, любезны в разговоре. Они редко бывают заносчивы, и предложение выпить самый верный путь к их сердцу. Вам не нужно завоевывать их расположение тяжелыми усилиями, вы можете приобрести не только их доверие, но и их благодарность тем, что будете внимательно слушать их. Поговорить – для них величайшее наслаждение в жизни (это доказывает их культурность) – и, по большей части, они увлекательные собеседники; их большой жизненный опыт приятно уравновешивается богатым воображением. Нельзя сказать, чтобы они были безупречны в моральном смысле, но они питают достаточное уважение к закону, когда он опирается на силу. Играть в покер с ними рискованно, но их хитрости придают особое возбуждение самой спокойной игре в мире. Я хорошо изучил капитана Никольса за время моего пребывания на Таити, и это знакомство обогатило меня многими интересными наблюдениями. Я не считаю, что сигары и виски, которые он истреблял за мой счет (он всегда отказывался от коктейля, так как он, «в сущности, член общества трезвости»), и те несколько долларов, которые он занял у меня с любезной улыбкой, словно делал мне этим одолжение, и которые перешли навсегда из моего кармана в его, сколько-нибудь были эквивалентны тому, что я получил от него.

Не знаю, почему капитан Никольс должен был уехать из Англии. Он старательно умалчивал об этом, а задавать прямые вопросы людям такого рода всегда будет нескромностью. Капитан намекал на незаслуженное им несчастье и, видимо, считал себя жертвой несправедливости. Я представлял себе какую-нибудь мошенническую историю и охотно соглашался с ним, что власти в старой Англии слишком придирчивы. Но было приятно видеть, что никакие испытания, пережитые им в его родной стране, не повлияли на его горячий патриотизм. Он заявлял, что Англия – самая прекрасная страна в мире, и живо чувствовал свое превосходство в качестве англичанина перед американцами, колонистами голландцами и канаками.

Но я не думаю, чтобы он был счастливым человеком. Он страдал от плохого пищеварения и часто принимал пепсинные таблетки; по утрам у него почти не было аппетита, но это нисколько не ухудшало его настроения. У него была более серьезная причина быть недовольным жизнью. Восемь лет назад он неожиданно женился. Есть люди, которых милостивое провидение несомненно обрекло на холостую жизнь, но которые из-за своенравия или в силу случайных обстоятельств нарушили его приказания. Никто не заслуживает большей жалости, чем женатый холостяк. Таким женатым холостяком и был капитан Никольс. Я встречал его жену. Это была женщина, вероятно, лет двадцати восьми, хотя, впрочем, она принадлежала к тому типу женщин, возраст которых всегда сомнителен: вряд ли у нее был иной вид в двадцать лет, и в сорок она не будет казаться старше. Она производила на меня впечатление какой-то общей необычайной натянутости. Ее заурядное лицо с тонкими стиснутыми губами было стянуто, кожа плотно обтягивала кости, волосы были туго стянуты на затылке, платье сидело на ней в обтяжку, и белый тик, в который она была одета, производил впечатление черной бумазеи. Я не мог понять, почему капитан Никольс женился на ней, а женившись, почему не сбежал от нее. Впрочем, может быть, он пытался сделать это, и даже не раз; может быть, его меланхолия вызывалась именно тем, что его попытки в данном направлении не приводили к успеху. Как бы далеко он ни ушел и в каком потаенном местечке ни скрылся, наверное, миссис Никольс, неумолимая, как судьба, и беспощадная, как совесть, немедленно присоединилась к нему. Он так же мало имел шансов ускользнуть от нее, как причина не может уклониться от следствия. Плут, подобно артисту и, может быть, подобно джентльмену, не принадлежит к какому-нибудь определенному классу. Его не смущает ни бесцеремонность босяка-бродяги, ни этикет принца. Но миссис Никольс принадлежала к весьма определенному классу, так называемому ниже среднему классу. Ее отец был полисменом. (Я уверен, что он был чрезвычайно старателен.) Я не знаю, чем она привязывала к себе капитана, но не думаю, чтобы это была любовь. Я никогда не слыхал, чтобы она говорила, но, должно быть, в семейной обстановке она была весьма говорлива. Во всяком случае капитан Никольс боялся ее смертельно. Иногда, сидя со мной на террасе отеля, он вдруг замечал, что она идет мимо по улице. Она не звала его, она не подавала и знака, что видит его, она просто шла мимо спокойным шагом. Но капитаном овладевало странное беспокойство: он взглядывал на свои часы и вздыхал.

– Ну, мне пора, – говорил он, – до свидания.

Никакие шутки не могли удержать его. В этом случае оказывались бессильны даже виски. А ведь он смело встречал ураган, тайфун и не колебался сражаться с десятком безоружных негров, вооруженный только револьвером. Иногда миссис Никольс присылала в отель свою дочь, бледное мрачное дитя, лет семи.

– Мама зовет тебя, – говорила она жалобно.

– Хорошо, милая, – отвечал капитан Никольс.

Он вскакивал и шел за дочерью.

Я полагаю, это прекрасный пример торжества духа над материей, и мое поражение имело, по крайней мере, моральную выгоду.

Глава XLVII

Я постарался связать вместе отдельные эпизоды жизни Стриклэнда, рассказанные мне капитаном Никольсом, и передаю их, по возможности, последовательно.

Стриклэнд и Никольс познакомились в конце зимы того года, когда я последний раз видел Стриклэнда в Париже. Что случилось с ним в течение нескольких месяцев между этими двумя моментами, я не знаю, но жизнь его, очевидно, была очень тяжела, так как капитан впервые увидел Стриклэнда в ночлежном доме при монастыре в Марселе. В это время в Марселе происходила стачка, и Стриклэнд, прожив последнее, что у него было, не мог, очевидно, заработать даже той ничтожной суммы, какая нужна была ему для поддержания его тела и души.

Ночлежный дом представлял собою большое мрачное каменное здание, где беднякам и бродягам давалась постель в течение одной недели, если бумаги у них были в порядке и если они могли доказать дежурным монахам, что они рабочие. Капитан Никольс сейчас же заметил Стриклэнда, выделявшегося в толпе, ждавшей у ворот, своим ростом и оригинальной внешностью. Все нетерпеливо ждали той минуты, когда откроют двери; одни ходили взад и вперед, другие стояли, опираясь на стену, третьи сидели на краю тротуара, спустив ноги в канаву. Когда они были впущены к контору, Никольс услышал, как монах, просматривавший бумаги, обратился к Стриклэнду по-английски. Но капитану не удалось поговорить с Стриклэндом, потому что как только он вошел в общий зал, сейчас же вслед за ним явился монах с толстой библией в руках, взошёл на кафедру, стоявшую в конце комнаты, и начал вечернее богослужение; это должны были выносить несчастные отверженцы как плату за свой приют. Капитан и Стриклэнд попали в разные спальни. В пять часов утра здоровенный монах выбросил капитана из постели, и, когда капитал убрал свою постель и умылся, Стриклэнд уже исчез. Около часу капитан бродил по улицам, дрожа от холода, а затем отправился на площадь Виктора Желю, где обычно собираются матросы, ищущие работы. Капитан опять увидел Стриклэнда, спавшего у пьедестала статуи. Он дал ему пинка, чтобы разбудить его.

– Пойдем, позавтракаем, товарищ, сказал он.

– Убирайся к дьяволу, – отвечал Стриклэнд.

Я узнал лаконичный стиль Стриклэнда и поверил в Никольса как в достоверного свидетеля.

– Забастовал? – спросил капитан.

– Проваливай, – отвечал Стриклэнд.

– Пойдем, я тебе достану завтрак.

После минутного колебания Стриклэнд встал, и они пошли в столовую «Ломоть хлеба», где голодающим давали по куску хлеба, но они должны были съедать его тут же; уносить с собою было запрещено; затем они отправлялись в другую столовую, под названием «Ложка супа», где в течение одной недели бедняки могли получать в одиннадцать часов утра и в четыре часа дня тарелку жидкого соленого супа. Оба здания стояли далеко друг от друга, так что только очень голодные люди могли соблазниться таким завтраком.

Они позавтракали вместе, и так началась странная дружба Чарльза Стриклэнда и капитана Никольса.

Они провели в Марселе в обществе друг друга около четырех месяцев. Их жизнь была лишена всяких приключений, если под приключением вы понимаете какие-то неожиданные и потрясающие события. Их дни были неизменно заняты поисками заработка, чтобы получить несколько грошей на оплату ночной койки и куска хлеба и заглушить муки голода. Мне хотелось бы привести яркие рассказы в живой передаче капитана Никольса, – они могли бы составить интересную книжку о жизни на дне приморского города, а из разговоров, которые вкладывал Никольс в уста своих действующих лиц, можно было бы ознакомиться с полным и точным словарем жуликов. Но я должен ограничиться лишь немногими эпизодами. Из рассказов капитана я вынес впечатление, что это была жизнь грубая, напряженная и красочная. Рядом с этим рассказом Марсель, который я знал шумным и солнечным, с его комфортабельными отелями и ресторанами, наполненными сытой толпой, показался мне пошлым, обыкновенным и робким. Я позавидовал людям, видевшим собственными глазами такие стороны жизни, которые описывал мне капитан Никольс.

Когда двери ночлежного дома закрылись перед ними, Стриклэнд и капитан обратились к гостеприимству и услугам некоего Тэф-Билля. Это был хозяин приюта для матросов, громадный мулат с тяжелым кулаком, который давал пищу и убежище оставшимся без работы голодным матросам, пока он сам не находил для них места. Стриклэнд и Никольс прожили у мулата целый месяц, спали на полу вместе с десятком других безработных – шведами, неграми, бразильцами, – в тех двух комнатах, совершенно пустых, которые мулат отвел в своем доме для своих пансионеров. Каждый день они отправлялись с ним на площадь Виктора Желю, куда приходили и капитаны пароходов в поисках рабочих рук. Тэф-Билль был женат на американке, толстой и грязной, неизвестно как дошедшей до такой степени падения. Каждый день матросы должны были по очереди помогать хозяйке в домашних работах. Капитан Никольс считал, что Стриклэнд ловко избавился от этой унизительной обязанности, написав портрет Тэф-Билля, и мулат не только уплатил за холст, краски и кисти, но еще дал Стриклэнду фунт контрабандного табаку в качестве платы. Эта картина долго украшала стены грязного дома где-то около набережной Жолиет, а теперь, вероятно, продана по крайней мере за 1500 фунтов стерлингов.

У Стриклэнда была мысль поступить на какое-нибудь парусное судно, направляющееся в Австралию или Новую Зеландию, и оттуда добраться до Самоа или Таити. Я не знаю, почему он решил попасть в южные моря, но я помню, что давно уже воображение его тревожил какой-то остров, весь зеленый и солнечный, окруженный морем, более голубым, чем северные моря. Я думаю, что Стриклэнд держался за капитана Никольса потому, что тот знал такие острова, и, вероятно, капитан Никольс и убедил его, что ему лучше всего отправиться на Таити. Видите ли, Таити принадлежит французам, – объяснил мне капитан, – а французы не такие чертовские формалисты, как англичане. Мне показалось, что я понял его мысль. У Стриклэнда не было нужных бумаг, но такие пустяки не смущали Тэф-Билля, когда он мог заработать (он брал жалование за весь первый месяц у матроса, которого устраивал на работу), и он достал Стриклэнду бумаги одного английского кочегара, который очень кстати умер недавно в доме у мулата. Но капитан Никольс и Стриклэнд обязательно хотели ехать на восток, а работа случайно представлялась лишь на пароходах, едущих на запад. Стриклэнд дважды отказался от службы на судах, отплывающих в Соединенные штаты, и один раз на угольнике, идущем в Нью-Кэстль. Тэф-Билль не переносил упрямства, особенно когда это было ему невыгодно, и вслед за последним отказом выгнал и Стриклэнда и капитана из своего дома. Они опять очутились на улице.

Хотя обед у Тэф-Билля был очень скудный и его нахлебники вставали из-за стола почти такими же голодными, как и садились за него, но капитану и Стриклэнду пришлось все-таки пожалеть и о нем. Они узнали теперь, что такое голод. Ночлежный дом и «Ложка супа» были для них закрыты, и они питались только хлебом, который получали из столовой «Ломоть хлеба». Спали, где придется, – иногда в пустом вагоне, на запасных путях на станции, иногда на возах около товарных складов. Но было адски холодно, и, продремав часа два, нужно было снова бегать по улицам. Особенно страдали они от отсутствия табака; капитан не мог существовать без курения и собирал окурки папирос и сигар на улицах и у входа в кафе.

– Да, я курил тогда всякую гадость, – прибавил капитан, философски пожимая плечами и беря у меня из ящика сразу две сигары, – одну в рот, а другую в карман.

Иногда им удавалось заработать немного. Когда приходил почтовый пароход, то капитан Никольс, завязав знакомство со старшим матросом, распределяющим работу, старался получить работу для себя и Стриклэнда в качестве грузчиков. Если это был английский пароход, то матросы иногда пускали их к себе в каюту и угощали завтраком. Но если они попадались на глаза офицерам, то те выгоняли их вон: не обходилось тогда и без пинков.

– Ну, пинки – это ничего, – сказал капитан Никольс, – лишь бы быть сытым. Офицер вполне прав в таком случае: он должен думать о дисциплине.

Я представил себе картину, как Никольс летит вниз по лестнице от пинка рассвирепевшего офицера и в качестве истого англичанина восхищается дисциплиной английского торгового флота. Иногда они подрабатывали на рыбном рынке. Как-то раз им удалось получить по франку за погрузку ящиков с апельсинами на набережной. В другой раз улыбнулось счастье: потребовались маляры для окраски судна, только что прибывшего с острова Мадагаскара и шедшего вокруг мыса Доброй Надежды; они провели несколько дней, вися на доске у борта судна и покрывая краской его заржавленные бока. Это должно было вызвать у Стриклэнда язвительные замечания.

Я спросил Никольса, как. переносил Стриклэнд все эти лишения.

– Никогда я не слыхал от него ни одного сердитого слова, – отвечал капитан. – Иногда он бывал, конечно, хмурым, но, когда у нас порой не было ни крошки хлеба с утра во рту и ни копейки в кармане, чтобы переночевать у китайца, он был весел как сверчок.

Я не удивился этому. Стриклэнд обыкновенно не обращал внимания на окружающую его обстановку как бы она ни была неприглядна, но вытекало ли это из спокойствия души или просто из чувства противоречия – трудно сказать. Они ночевали иногда и в «Голове китайца». «Голова китайца» – так называлась среди безработных моряков жалкая гостиница на улице Бутэри, которую содержал одноглазый китаец и где за шесть су вы могли получить койку, а за три – право спать прямо на полу. Здесь Стриклэнд и капитан завязали дружбу с другими бедняками, находившимися в таком же отчаянном положении, как и они, и, когда у них не было ни гроша в кармане. а ночь была мучительно холодна, они рады были занять у того, кто случайно заработал франк в течение дня; взятый в заем грош позволял им провести ночь под кровом. Жалкие бродяги не были скупы, и тот, у кого были деньги, не колеблясь, делил их с другими. Бедняки принадлежали ко всем странам мира, но это не мешало их товарищеским отношениям; все они чувствовали себя свободными гражданами одной страны, в которую входили все другие страны: гражданами великой страны Кокань[20].

– Но Стриклэнд был ужасен, когда он свирепел, – сказал капитан Никольс задумчиво. – Однажды зашли мы к Тэф-Биллю в его логово, и тот спросил у Чарли бумаги, которые он ему дал когда-то. Если вам они нужны, так вы подойдите и возьмите их у меня, отвечал Чарли. Тэф-Билль был сильный парень, но ему не понравился вид Чарли, он не решился подойти, а начал только ругать его, называя всяческими именами, какие только мог придумать. Когда Тэф-Билль ругался, то его стоило послушать. Ну, Чарли подождал немного, потом шагнул вперед и сказал: «Убирайся отсюда, грязная свинья». Не важно, что он сказал, но как. Тэф-Билль замолчал, пожелтел весь и быстро ушел, точно вспомнил о каком-то деле. Стриклэнд, по словам капитана Никольса, крикнул Тэф-Биллю, совсем не то, что я написал, но так как книга эта предназначается для семейного чтения, то я счел лучшим, принеся в жертву точность, вложить в его уста выражения более подходящие для семейного круга…

Тэф-Билль, конечно, не мог стерпеть унижения от простого матроса. Его власть зависела от сохранения престижа, и скоро через матросов стало известно, что он поклялся проучить Стриклэнда. Однажды вечером капитан Никольс и Стриклэнд сидели в кабачке на улице Бутори. Это узкая улочка с маленькими одноэтажными домиками; каждый домик состоит из одной комнаты; они напоминают шалаши на ярмарке или клетки диких зверей в цирке. У каждой двери вы видите женщин. Одни стоят, лениво прислонившись к телеграфным столбам, напевая вполголоса или зазывая хриплыми голосами прохожих; другие молча, читают. Здесь вы можете встретить француженок, испанок, итальянок, японок, цветнокожих; одни толсты, другие худы; под толстым слоем краски на их лицах с подведенными бровями и ярко намазанными губами вы видите линии, проведенные временем и развратом. Одни одеты в черные платья и телесного цвета чулки; другие с завитыми волосами, окрашенными в золотистый цвет, одеты как маленькие девочки в короткие муслиновые платьица. Через открытую дверь виднеется пол из красных плиток, большая деревянная кровать и на стуле кувшин и таз. Пестрая толпа бродит по улице: индусские матросы, белокурые северяне с шведской шхуны, японцы с военного судна, английские матросы, испанцы, щеголи с французского крейсера, негры с американских парусников. Днем улица просто гнусна, но ночью, освещенная только лампами из домиков, она зловеще красива. Отвратительная похоть, пронизывающая воздух, ужасает и гнетет вас, но все-таки что-то таинственное есть в этой картине, и это захватывает и волнует вас. Вы чувствуете какую-то примитивную силу, которая отталкивает и в то же время очаровывает. Всякие приличия, выработанные цивилизацией, здесь отброшены, люди здесь лицом к лицу с мрачной действительностью. Вас охватывает напряженная и трагическая атмосфера.

В кабачке, где сидели Стриклэнд и Никольс, механическое пианино громко отбарабанивало танцы. Кругом за столиками разместились посетители: несколько буянящих матросов и группа солдат; посреди комнаты в тесной куче танцевало несколько пар. Бородатые матросы с бронзовыми лицами и громадными узловатыми руками сжимали в тесных объятиях женщин, с которыми танцевали. На них не было ничего, кроме рубашек. Стоял оглушительный гам. Люди пели, хохотали. А когда мужчина целовал долгим поцелуем сидящую у него на коленях девицу, английские матросы начинали пронзительно свистеть и оглушали всех. Воздух был тяжел от пыли, которую поднимали тяжелые сапоги мужчин, и сер от табачного дыма. Было жарко. За прилавком сидела женщина, спокойно кормившая грудью ребенка. Лакей, малорослый юноша с плоским, изрытым оспою лицом, бегал взад и вперед с подносом, уставленным кружками пива. В кабачок вошел Тэф-Билль в сопровождении двух громадных негров, и было ясно, что он уже на три четверти пьян. Он искал ссоры. Задел стол, за которым сидели трое солдат и опрокинул стакан пива. Началась горячая перебранка, появился хозяин кабачка и приказал Тэф-Биллю убираться вон. Это был вспыльчивый малый, не допускавший глупостей со стороны своих посетителей, и Тэф-Билль поколебался. Он боялся ссориться с трактирщиком, потому что полиция была на стороне последнего, и, выругавшись, повернулся к двери. Вдруг он заметил Стриклэнда и шагнул к нему. Не говоря ни слова, он плюнул ему в лицо, а Стриклэнд швырнул в него стаканом пива. Танцующие моментально остановились. Одно мгновение была полная тишина, но, когда Тэф-Билль бросился на Стриклэнда, жажда борьбы охватила всех, и началась общая свалка. Столы были перевернуты, стаканы полетели на пол. Поднялся адский шум. Женщины выскочили на улицу или спрятались за стойку. С улицы смотрели любопытные. Слышались ругательства на всех языках, звуки крепких ударов, крики; а посреди комнаты яростно дрались человек десять мужчин. Внезапно явилась полиция, и все, кто мог, постарались ускользнуть. Когда кабачок был более или менее очищен, оказалось, что Тэф-Билль лежал на полу без сознания с громадной раной на голове. Капитан Никольс вытащил на улицу Стриклэнда, истекавшего кровью от раны на руке; его платье было растерзано, лицо залито кровью от удара, полученного в нос.

– Знаешь, тебе лучше уехать из Марселя прежде, чем Тэф-Билль выйдет из больницы, – сказал капитал Стриклэнду, когда они добрались до «Головы китайца» и почистились.

– Это, пожалуй, лучше петушиного боя, – сказал Стриклэнд.

Я представил себе его насмешливую улыбку при этих словах.

Капитан Никольс был в тревоге. Он знал мстительность Тэф-Билля. Стриклэнд дважды унизил мулата, а мулат был не таков, чтобы забыть это. Мулат теперь будет действовать осторожно и ждать. Он не будет спешить, но в одну прекрасную ночь Стриклэнд получит удар ножом в спину, а через день или два тело неизвестного бродяги будет выловлено из грязной воды в бухте. Капитан пошел на следующий день к дому Тэф-Билля и навел справки.

Тэф-Билль все еще был в больнице, но его жена, которая видела его, сказала, что он поклялся убить Стриклэнда, как только выйдет из больницы. Прошла неделя.

– Я всегда говорю, – продолжал задумчиво капитан Никольс, – если ты бьешь человека, то бей сильнее, чтобы он дольше болел. Тогда у тебя, по крайней мере, будет время подумать о том, что делать дальше.

Но Стриклэнду вдруг повезло. На пароходе, отправлявшемся в Австралию, потребовался неожиданно кочегар, так как прежний в припадке белой горячки бросился в море около Гибралтара.

– Спеши, брат, скорей в порт, – сказал капитан Стриклэнду, – и подписывай контракт. Бумаги у тебя, к счастью, есть.

Стриклэнд немедленно отправился на пароход, и капитан больше его не видел. Пароход стоял в Марселе всего шесть часов, и вечером капитан смотрел на исчезающий вдали дым из труб парохода, резавшего волны по направлению к востоку.

Я рассказал все, что слышал от капитана, насколько мог полнее и лучше, потому что меня прельщает контраст этих эпизодов с той жизнью, которую Стриклэнд вел в Лондоне на Ашлей-Гардепс, когда он возился только с фондами и акциями: но я прекрасно знаю, что капитан Никольс – отъявленный лгун и возможно, что в его рассказах нет ни одного слова правды. Я не был бы удивлен, если бы оказалось, что он никогда в своей жизни не видал Стриклэнда и что его знакомство с Марселем основано лишь на описаниях, вычитанных из иллюстрированных журналов.

Глава XLVIII

На этом я предполагал закончить свою книгу. Первоначально я думал начать ее с описания последних лет жизни Стриклэнда на Таити и его ужасной смерти, а затем перейти к тому, что мне известно было о его первых шагах как художника. Я думал так построить мою книгу не из простого каприза, а потому, что я хотел расстаться со Стриклэндом тогда, когда его одинокая душа была полна невесть какими мечтами, которые влекли его к Неизвестному, воспламенявшему его воображение.

Меня прельщал его образ: образ человека, отправляющегося в сорок семь лет, когда большинство людей уже успокоились в тихой пристани, – в Новый Свет. Я видел его среди серого моря, пенящегося под порывами Мистраля, следящего за исчезающим берегом Франции, которую ему не суждено было увидеть снова. Я думал, что было нечто благородное в его поведении и в бесстрашии его души. Я хотел закончить книгу так, чтобы в последних строках звучала надежда. Это должно было подчеркнуть непобедимость духа в человеке. Но мне это не удалось. Я никак не мог построить моего рассказа и, после нескольких неудачных попыток, отказался от первоначального плана.

Я начал книгу обычным приемом и решил просто рассказать, что я знал о жизни Стриклэнда, в той последовательности, как я знакомился с фактами. Но в моем распоряжении только отдельные куски жизни Стриклэнда. Я нахожусь в положении биолога, который по одной кости должен восстановить не только весь внешний вид исчезнувшего животного, но также и его привычки. Стриклэнд не производил особого впечатления на людей, встречавшихся с ним на Таити. Для них он был просто матрос-бродяга, который вечно нуждался в деньгах и отличался от других лишь тем, что писал картины, казавшиеся всем нелепыми. Только спустя много лет, когда на остров приехали агенты крупных торговцев картинами из Парижа и Берлина в поисках произведений Стриклэнда, таитяне поняли, что среди них жил замечательный человек и великий художник. Они вспомнили, что могли купить за гроши его картины которые теперь стоили бы громадные суммы, и не могли простить себе, что упустили такой счастливый случай. Я встретил одного еврея, торговца, по имени Коген, который оригинальным путем получил одну картину Стриклэнда. Коген был маленький старый человечек, французский гражданин, с любезными глазами и приятной улыбкой, наполовину купец, наполовину моряк; у него была своя небольшая шхуна, на которой он смело плавал между Паумотусом и Маркизскими островами, привозя на острова различные товары и забирая там копру, перламутровые раковины и жемчуг. Я зашел к нему потому, что мне сказали, что у него дешево продается крупный черный жемчуг. Когда я узнал, что цена превышает мои средства, я заговорил с ним о Стриклэнде. Он сказал, что хорошо знал его.

– Я интересовался им, потому что он был живописец, – сказал Коген. – У нас не часто можно встретить живописцев, и я очень сожалел, что Стриклэнд такой плохой художник. Я дал ему работу. У меня есть небольшая плантация на Мысе и мне нужен был белый надсмотрщик; туземцы здесь совсем не работают, если над ними нет белого надсмотрщика. Я сказал Стриклэнду: «У вас будет много свободного времени для живописи, и вы сможете заработать немного денег». Я знал, что он голодал и предложил ему хорошее жалованье.

– Вряд ли он был хорошим надсмотрщиком, – улыбаясь сказал я.

– Я не обращал на это внимания. Я всегда питал симпатию к художнику. Это у меня в крови. Но Стриклэнд пробыл у меня всего несколько месяцев. Как только он заработал достаточно денег, чтобы купить краски и холст, он сейчас же ушел от меня. Здешние живописные места захватили его, и ему хотелось всецело отдаться работе. Но мы продолжали изредка встречаться. Он иногда бывал в Папити и, заняв у кого-нибудь деньги, исчезал опять. Однажды он зашел ко мне и попросил дать ему взаймы двести франков. Было видно. что он не ел по крайней мере неделю, и я не мог отказать ему. Конечно, я никогда не думал, что получу эти деньги. Приблизительно через год он пришел опять ко мне и принес картину. Он не упомянул ни одним словом о своем долге и сказал только: «Вот вам картина, на которой я написал вам вашу плантацию». Я посмотрел на картину и не знал, что сказать, но все-таки поблагодарил его, а, когда он ушел, показал картину жене.

– Что это была за картина? – спросил я.

– Не спрашивайте меня. Я ничего не мог понять. Никогда в жизни своей я ничего не видал в этом роде. «Что нам делать? – спросил я жену, – с этой картиной?» Она говорит: «Вешать ее нельзя ни в коем случае. Все будут смеяться над нами». Она взяла и отнесла ее на чердак и спрятала там со всяким хламом. Жена не любит ничего бросать – это у нее мания. Можете себе представить мое изумление, когда мой брат написал вдруг мне из Парижа как раз перед войной: «Не знаешь ли ты чего-нибудь об английском художнике, который жил на Таити? Это, оказывается, гений, и его картины продаются за очень высокую цену. Если ты можешь найти что-нибудь из его произведений, то пришли мне. Можно заработать хорошие деньги». Я тогда говорю жене: «Где эта картина, которую подарил мне Стриклэнд? Может быть, она все еще на чердаке?» – «Конечно, на чердаке, – отвечает жена. – Ты знаешь, что я никогда ничего не выбрасываю. Это – моя мания». Мы пошли на чердак, и среди пыли, грязи и всякого хлама, который накопился за тридцать лет нашей жизни в этом доме, мы нашли картину. Я снова осмотрел ее и говорю: «Кто бы подумал, что надсмотрщик над моей плантацией, которому я дал взаймы двести франков, окажется гением? Видишь ты что – нибудь хорошее в этой картине?» – «Нет, – говорит жена. Это нисколько не похоже на нашу плантацию, и никогда не видала я кокосовых орехов с синими листьями. Но в Париже, наверное, сошли с ума, и, может быть, брату удастся продать ее за двести франков, которые ты дал Стриклэнду». Мы запаковали картину и отправили. Довольно скоро получаю письмо от брата. Что, вы думаете, он писал мне? «Я получил твою картину и думал, что ты шутишь надо мной. Я не дал бы за нее и того, что стоила пересылка. Боялся даже показать ее господину, который просил меня написать тебе. Можешь себе представить мое удивление, когда он сказал, что это замечательная вещь, и предложил мне 30 000 франков. Он, наверное, заплатил бы больше, но я был так поражен, что совсем потерял голову: я согласился, прежде чем успел собрать свои мысли».

Затем Коген сказал замечательную вещь.

– Как хотел бы я, чтобы бедный Стриклэнд был еще жив. Воображаю, что он сказал бы, когда я уплатил бы ему 29 800 франков за его картину.

Глава XLIX

Я жил в «Отель де ла Флер», и хозяйка отеля, миссис Джонсон, рассказала мне печальную историю, как она упустила случай разбогатеть. После смерти Стриклэнда часть его имущества продавалась с публичного торга на рынке в Папити. Она пошла туда из-за американской печки, продававшейся вместе с другими вещами, и заплатила за нее двадцать семь франков.

– Там было и около дюжины картин, – рассказывала она мне, – без рам, и никто не хотел покупать их. Некоторые из них пошли за 10 франков, а большинство и того дешевле – по 5 и 6 франков. Подумайте, если бы я тогда купила их, – теперь я была бы богатой женщиной.

Но Тиарэ Джонсон никогда не могла бы разбогатеть, – деньги у нее не держались. Она была дочерью туземки и английского капитана, поселившегося на Таити. Когда я ее встретил, ей было около пятидесяти лет, но на вид гораздо больше. Она была громадных размеров: высокая и страшно толстая, она была бы величественна, если бы не чересчур доброе выражение лица. Ее руки похожи были на бараньи окорока, а груди – на гигантские тыквы: лицо ее, широкое и мясистое, казалось неприличным по своей обнаженности, а подбородки громоздились один на другой; не знаю, – сколько всего было их, они исчезали в ее бюсте. Она всегда была в розовом капоте и широкополой соломенной шляпе. Но когда она распускала свои волосы, она делала это довольно часто, потому что гордилась ими, – вы видели, что волосы были длинны, темны и волнисты, а глаза все еще оставались молодыми и живыми. Ее смех был самым заразительным, какой я, когда – либо слышал: он начинался где-то в глубине ее горла, становился все громче и громче, и под конец все ее громадное тело сотрясалось от хохота. У нее было три пристрастия: остроумная шутка, стакан вина и красивый мужчина. Знакомство с ней было очень приятно. Она считалась лучшей поварихой на острове и очень любила хорошо поесть. С раннего утра до поздней ночи сидела она в кухне на низком стуле в обществе китайского повара и двух или трех девушек-туземок, отдавая приказания, весело болтая и пробуя вкусные кушанья, которые она заказывала. Когда она желала оказать какому-нибудь другу особую честь, она готовила обед своими собственными руками. Гостеприимство было ее страстью, и никто не уходил от нее без обеда, если только в «Отель де ла Флер» были какие-нибудь запасы. Она никогда не отказывала своим клиентам, если они не платили ей по счетам. Она всегда надеялась, что они заплатят, когда смогут. Один из них совершенно разорился, и миссис Джонсон в течение многих месяцев давала ему стол и квартиру. Когда китаец отказался стирать ему белье и потребовал платы, она стала посылать в прачечную вещи жильца вместе со своими. Она не могла допустить, чтобы бедняк ходил в грязной рубашке, – говорила она, – и так как он был мужчина, а мужчины должны курить, то она давала ему франк в день на папиросы. При этом она обращалась с ним с той же любезностью, как и с другими клиентами, которые платили ей по счетам каждую неделю. Возраст и толщина сделали ее неспособной в любви, но она живо интересовалась любовными делами молодежи. Она считала, что любовь самое естественное занятие мужчин и женщин, и всегда была готова дать совет и указание на основании своего опыта.

– Мне еще не было пятнадцати лет, – говорила она, когда мой отец узнал, что у меня уже есть возлюбленный. Это был третий помощник капитана с «Тропической птицы». Красивый малый! Она вздохнула. Говорят, что женщина всегда вспоминает первого возлюбленного с нежностью, но, может быть, она не всегда может вспомнить, кто был первым. – Мой отец был умный человек, прибавила Тиарэ.

– Что же он сделал? – спросил я.

– Он избил меня до полусмерти, а потом выдал замуж за капитана Джонсона. Я не противилась. Он не был молод, но тоже был красивый мужчина.

Тиарэ – (отец назвал ее так по имени белого душистого цветка, растущего на Таити; таитяне говорят, что, если вы раз понюхаете его, вы непременно вернетесь в конце концов на Таити, как бы далеко вы ни уехали) – Тиарэ хорошо помнила Стриклэнда.

– Он иногда приходил сюда, и я не раз видела его разгуливающим по улицам Папити. Я жалела его; он был такой худой и всегда без денег. Когда я узнавала, что он в городе, я посылала боя отыскать его и приглашала отобедать со мной. Раза два я давала ему работу, но он не мог ни к чему прикрепиться. Очень скоро его начинало томить желание уйти опять в лес, и в одно прекрасное утро он исчезал. Стриклэнд добрался до Таити через полгода после того, как выехал из Марселя. Он заработал на проезд, служа матросом на парусном судне, которое совершало рейсы между Оклендом и Сан-Франциско. Он привез ящик с красками, палитру и десяток холстов. В кармане у него было несколько фунтов стерлингов; он заработал их в Сиднее. Стриклэнд поселился в маленьком домике у туземца за городом. Я думаю, что он с первого же момента почувствовал себя на Таити, как дома. По словам Тиарэ, он однажды сказал ей: – Я подметал палубу, и вдруг матрос мне говорит: «Вот и Таити. Я посмотрел и увидел очертание острова и сразу понял, что это то место, которое я искал всю свою жизнь. Когда мы подошли ближе, мне казалось, что я узнаю остров. Иногда, когда я брожу по острову, мне кажется, что все это давно знакомо мне. Я мог бы поклясться, что я жил здесь раньше.

– Да, так бывало не раз, – сказала Тиарэ. Я знала людей, которые сходили на берег на несколько часов пока пароход брал груз, и оставались здесь навсегда Я знавала также людей, которые приезжали сюда служить на один год и проклинали это место; когда они уезжали, то клялись, что скорее повесятся, чем приедут сюда снова. Но через несколько месяцев вы снова видели их здесь, и они говорили вам, что больше не могут нигде жить кроме Таити.

Глава L

Я часто думал, что некоторые люди родились не там, где им следовало родиться. Случай бросил их в известную среду, но они страдают ностальгией по неизвестной им родине. Они чужие на своей родине, и маленькие тенистые переулки, которые они знали с раннего детства, или шумные улицы, где они проводили свои игры с другими детьми, – для них только места, по которым они случайно проходят. Всю свою жизнь они чувствуют себя чужими среди своих родных и живут где-то вдали, стремясь туда, где они никогда не были. Может быть, это чувство отчужденности и толкает людей вдаль в поисках чего-то постоянного, к чему они могут привязаться. Может быть, какой-то глубоко заложенный атавизм гонит странников назад к землям, которые были оставлены их предками в самом начале истории. Иногда человек случайно попадает в то место, где он вдруг ощущает свою связь с окружающим. Здесь его истинный дом, который он искал, и он поселяется среди обстановки, которой он никогда раньше не видал, среди людей, которых он никогда не знал, как будто всё это знакомо ему с самого рождения. Здесь, наконец, он находит покой. Я рассказал Тиарэ историю одного человека, которого я встречал в госпитале св. Фомы в Лондоне. Это был еврей, по имени Абрагам, довольно толстый молодой человек, блондин, робкий, скромный и непритязательный; но он обладал замечательными способностями. Он поступил студентом на стипендию и в течение пяти лет учения шел всюду первым. По окончании получил диплом врача-терапевта и хирурга. Его блестящие таланты были признаны всеми. Очень скоро после окончания курса он был избран в штатные доктора большого госпиталя, и его будущее было обеспечено. Было ясно, что он сделает прекрасную карьеру. Его ожидали почести и богатство. Раньше, чем он начал исполнять свои новые обязанности, он пожелал отдохнуть и попросил об отпуске. Так как денег на путешествие у него не было, он взял временно место хирурга на торговом пароходе, отправлявшемся на Ближний Восток. На пароходе доктор, в сущности, не требовался, но один из старших хирургов госпиталя был знаком с директором пароходной компании, и Абрагама взяли в виде одолжения. Через несколько недель начальство госпиталя получило от него заявление, что он отказывается от своего завидного положения в числе штатных военных врачей; это вызвало глубочайшее изумление и множество самых невероятных слухов. Когда человек делает что-нибудь неожиданное, его ближние всегда приписывают это самым бесчестным мотивам. Но на место Абрагама быстро нашелся заместитель, и Абрагам был забыт. О нем ничего больше не слыхали. Он исчез.

Лет через десять, когда я в качестве туриста плыл на небольшом пароходе в Александрию, мне пришлось вместе с другими пассажирами подвергнуться докторскому осмотру. Доктор был толстый человек в старом потертом костюме. Когда он снял шляпу, я увидел лысый череп. Мне показалось, что я видел его раньше. Вдруг я вспомнил:

– Абрагам, – сказал я.

Он повернулся ко мне с удивлённым видом, а затем узнав меня, схватил за руку. После выражений изумления с обеих сторон Абрагам, услышав, что я остаюсь на ночь в Александрии, пригласил меня пообедать с ним в Английском клубе. Когда мы встретились снова, я выразил ему свое удивление, что нахожу его здесь. Он занимал очень скромное положение, и было видно, что он в стесненных обстоятельствах. Тогда он рассказал мне свою историю. Когда он отправился в путешествие по Средиземному морю, взяв отпуск, он твердо был уверен, что вернется в Лондон и будет работать в госпитале св. Фомы. Но вот утром его пароход подошел к Александрии, и Абрагам с палубы увидел город, ярко белый под солнечными лучами, и толпу на пристани; увидел туземцев в их лохмотьях, негров из Судана, группу шумных греков и итальянцев, важных турок в фесках, солнечный блеск и синее небо, и вдруг что-то случилось с ним. Ему трудно объяснить, что это было. Похоже на удар грома, сказал он; затем, недовольный этим определением, прибавил, что это было «точно откровение». Казалось, что-то проникло в его сердце, и внезапно он почувствовал восторг и какую-то удивительную свободу. Ему почудилось, что он у себя дома, и тут же, в одну минуту он решил, что проведет остаток своей жизни в Александрии. Ему нетрудно было разорвать свои обязательства с пароходом, и через сутки он со всеми своими вещами был на берегу.

– Капитан, наверно, счел вас сумасшедшим, – сказал я, улыбаясь.

– Mнe было все равно, что обо мне подумают. Действовал не я, но нечто более сильное, чем я, внутри меня. Я решил отправиться в маленький греческий отель; я посмотрел кругом и почувствовал, что я знаю, где найти его. И представьте: я прямо пришел в отель и сразу узнал его, когда подошел к нему.

– Были вы раньше в Александрии?

– Нет. Я никогда не выезжал из Англии всю мою жизнь. Он скоро устроился там на государственной службе, да так и остался на этом месте.

– Вы никогда не сожалели об этом?

– Никогда, ни на одну минуту. Я зарабатываю достаточно, чтобы жить, и я доволен. Я хочу только одного: чтобы всё оставалось так, как сейчас, пока я не умру. У меня чудесная жизнь.

Я покинул Александрию на следующий день и не вспоминал об Абрагаме очень долго, вплоть до моей встречи с другим старым коллегой – Алеком Кармайкелем, приехавшим на короткий отпуск в Англию с фронта. Я встретил его на улице и поздравил с титулом сэра, пожалованным ему за его выдающиеся заслуги во время войны. Мы условились провести вечер вместе в память прошлого, и я согласился пообедать с ним, причем он предложил не приглашать больше никого, чтобы мы могли поболтать без помехи. У него был чудесный дом на улице «Королевы Анны», и, будучи человеком со вкусом, он прекрасно омеблировал его. На стенах его столовой я увидел очаровательного Балотто и две картины Зоффаниса, которые возбудили у меня зависть. Когда его жена, высокая красивая женщина, изящно одетая, оставила нас вдвоем, я, смеясь, указал ему на перемену в условиях его жизни с тех пор, как мы оба были студентами-медиками. Мы считали тогда недозволительной роскошью обед и дешевом грязном итальянском ресторанчике. Теперь Алек Кармайкель занимал штатные места в нескольких госпиталях и зарабатывал, наверно, около десяти тысяч фунтов стерлингов в год и его пожалование в сэры было лишь первой наградой, за которой должны были последовать другие.

– Да, я хорошо устроился, – сказал он задумчиво, но страшно, что всем этим я обязан просто счастливому случаю.

– Каким образом?

– А помните вы Абрагама? Вот человек, которого, казалось, ожидало большое будущее. Когда мы были студентами, он всегда шел впереди меня. Получал все награды и стипендии, которые я желал получить. Я всегда был при нем второй скрипкой. Если бы он продержался до конца, он теперь занимал бы то положение, какое занимаю я. У него был настоящий талант хирурга. Никто не мог состязаться с ним. Когда он получил назначение в госпиталь св. Фомы, я не имел никаких шансов на штатное место и, наверно, сделался бы простым практикующим врачом. А вы знаете, как трудно такому врачу выбиться на дорогу. Но Абрагам вдруг подал в отставку, и я был назначен на его место. Вот это и было моим счастьем.

– Да, это верно.

– Это была настоящая удача. У Абрагама, я полагаю, есть какой-то пунктик, что-то ненормальное. Он совсем опустился, бедняга. Зарабатывает гроши. Он в Александрии санитарным врачом или чем-то в этом роде. Мне рассказывали, что он живет с безобразной старой гречанкой и у него с полдюжины золотушных ребят. Дело в том, думаю я, что недостаточно еще иметь ум и способности. Характер – вот что важно. У Абрагама не было характера.

Характер! Я подумал, что нужна большая доза характера и силы воли, чтобы отказаться от карьеры после получасового размышления и только потому, что вы увидели на другом пути жизни более смысла и значения. И еще больше нужно характера, чтобы никогда не пожалеть о шаге, сделанном так внезапно. Но я ничего то сказал, и Алек Кармайкель продолжал задумчиво:

– Конечно, с моей стороны было бы лицемерием делать вид, что я сожалею о поступке Абрагама. Мне это принесло большую пользу. – Он с наслаждением попыхивал дорогой сигарой. – Но, если бы я не был заинтересован лично, я очень сожалел бы о такой бесплодной трате таланта. Сплошное безобразие, что человек так исковеркал свою жизнь. Я задумался, действительно ли Абрагам исковеркал свою жизнь? Делать, что хочешь; жить в условиях, которые нравятся, не чувствовать никакого разлада с самим собой – значит ли это исковеркать жизнь? И действительно ли это успех в жизни – быть знаменитым хирургом с заработком в десять тысяч фунтов в год и с красивой женой? Очевидно, это зависит от того, чего вы ищете в жизни, и от требований, которые вы предъявляете к обществу и к самому себе. Но я снова придержал свой язык: кто я такой, чтобы спорить с «сэром»?

Глава LI

Когда я рассказал эту историю Тиарэ, она похвалила мою осторожность, и мы работали молча в течение нескольких минут: мы шелушили горох. Затем глаза Тиарэ, всегда внимательно следившие за работой в кухне, заметили какое-то упущение у повара-китайца, и она яростно набросилась на него. Целый поток упреков. Китаец защищался не менее горячо: началась от чаянная перебранка. Они говорили на туземном языке, на котором я знал не больше десятка слов. Крики были ужасны: можно было подумать, что близок конец мира. Но весьма скоро настало примирение, и Тиарэ протянула повару папиросу. Они оба спокойно закурили.

– А вы знаете, это я нашла ему жену? – сказала вдруг Тиарэ, и улыбка расползлась по всему ее огромному лицу.

– Повару?

– Нет, Стриклэнду.

– Но он был женат.

– Он сказал мне это, но я ответила, что та жена была в Англии, а Англия на другом конце света.

– Верно, – ответил я. Стриклэнд приезжал в Папити раз в два или три месяца, когда ему нужны были краски, табак или деньги; тогда он бродил по городу, как потерянная собака. Мне было жаль его. У меня жила тогда одна девушка по имени Ата, – убирала комнаты, – моя дальняя родственница; отец и мать ее умерли, и я взяла ее к себе. Стриклэнд заходил ко мне иногда пообедать или сыграть в шахматы с одним из боев. Я заметила, что Ата посматривает на него, когда он приходит, и спросила ее, нравится ли он ей. Она сказала, что он ей очень нравится. Вы знаете этих девиц: они всегда готовы пойти к белому.

– Разве она была туземка? – спросил я.

– Да, чистокровная туземка, без всякой примеси. Ну, хорошо. После этого разговора с ней я послала за Стриклэндом и сказала ему: «Стриклэнд, вам пора остепениться. Человек вашего возраста не должен играть с девочками на берегу. Это – дурные девицы, и с ними ничего хорошего не выйдет. Денег вы не зарабатываете, ни на какой службе вы не остаетесь более одного-двух месяцев. Да никто вас теперь и не возьмет на службу. Вы говорите, что всегда можете прожить в лесу с туземками, и они рады, что вы идете к ним, потому что вы белый человек, но это неприлично для белого. Выслушайте теперь меня, Стриклэнд…

Тиарэ мешала французские слова с английскими, так как на обоих языках говорила с одинаковой легкостью. У нее был певучий акцент, не лишенный приятности. Так, вероятно, говорила бы птица, – думали вы, – если бы могла говорить по-английски.

– Что вы скажете о женитьбе на Ате? Она хорошая девушка, и ей только семнадцать лет. Она никогда не была неразборчивой, как многие другие наши девицы: капитан или первый помощник, это может быть, но никогда к ней не прикасался туземец. Elle se respecte, vois-tu[21]. Недавно эконом с «Оаху» сказал мне, что он не встречал на островах девушки, красивее Аты. Ей тоже нужно прочно устроиться, да к тому же капитаны и матросы любят, чтобы по временам менялись девушки. Я не держу их подолгу. Кроме того, у нее есть небольшой кусок земли около Таравао, по дороге к мысу, и при теперешней цене на копру вы сможете жить вполне прилично. Там есть дом, и вы сможете писать ваши картины, когда захотите, хоть целый день. – Тиарэ остановилась, чтобы перевести дыхание. – Вот тогда он и сказал мне, что у него есть жена в Англии. «Мой бедный Стриклэнд, – сказала я ему, – у всех мужчин есть жены где-то там; поэтому-то они и бегут на острова. Ата – разумная девушка, и она не ждет какой-нибудь процедуры у мэра. Она – протестантка, а вы знаете, они не так смотрят на вещи, как католики». Тогда он сказал: «А что говорит Ата?» «Ну, она, кажется, влюблена в вас, – сказала я. – Она готова, если вы согласны; хотите, и позову ее?». Он фыркнул – у него была такая манера, – и я позвала ее. Она знала, что я говорю о ней, плутовка. Я видела уголком глаза, что она слушает нас, хотя и делала вид, будто гладит блузу, которую выстирала для меня. Она подошла, засмеялась, но я видела, что она немного робеет. Стриклэнд молча посмотрел на нее.

– Она была хорошенькая? – спросил я.

– Недурна. Вы, наверно, видели ее на картинах. Стриклэнд писал ее постоянно и с парео и совсем без всего. Да, она была хорошенькая. И умела готовить. Я ее научила сама. Стриклэнд задумался, а я сказала ему: Я платила ей хорошее жалованье, и она сберегла его, да капитаны и первые помощники, с которыми она знакома, тоже давали ей иногда кое-что. Она скопила несколько сот франков. Стриклэнд потрепал свою рыжую бороду и засмеялся. «Ну, что же, Ата, – сказал он, – хочешь меня в мужья?». Она ничего не отвечала и только хихикала. Но я же говорю вам, мой милый Стриклэнд, она влюблена в вас. Я буду бить тебя», – сказал он Ате, посмотрев на нее. – «А как же я иначе узнаю, что ты любишь меня?»

Тиарэ оборвала свой рассказ о Стриклэнде и задумчиво сказала, обращаясь ко мне: Мой первый муж, капитан Джонсон, бил меня постоянно. Это был настоящий мужчина. Красивый, высокий, ростом в шесть футов три дюйма; когда он был пьян, никто не мог удержать его. Я, бывало, ходила вся в синяках. Ах, как я плакала, когда он умер. Думала, не переживу его. Но я поняла по-настоящему, кого я потеряла только тогда, когда я вышла замуж за Джорджа Рэни. Никогда нельзя сказать, каков человек, пока вы не поживете с ним. Я ни в ком так не разочаровалась, как в нем. Он был тоже красивый, почти такой же высокий, как капитан Джонсон, и казался довольно сильным. Но все это было лишь внешностью. Он никогда не пил. Он никогда не поднял руки на меня. Он мог бы быть миссионером. Я заводила романы с офицерами всех судов, причаливавших к острову, а Джордж Рани никогда ничего не видел. Под конец он стал мне отвратителен, и я развелась с ним. Что хорошего в таком муже? Да, некоторые мужчины ужасно обращаются с женщинами.

Я посокрушался вместе с Тиарэ и заметил прочувствованно, что мужчины всегда были обманщиками, я попросил затем продолжать рассказ о Стриклэнде.

– …Хорошо, – сказала я ему, – но с этим можно не спешить. Можно подумать – времени много. У Аты хорошая комната по флигеле. Поживите с Атой месяц и посмотрите, как она вам понравится. Обедать можете здесь. А через месяц, если вы решите жениться на ней, вы можете отправиться в ее дом и поселиться там. Он согласился на это. Ата продолжала работать в отеле, и Стриклэнд получал стол у меня. Я научила Ату готовить несколько блюд, которые он любил. Стриклэнд мало писал, гулял по холмам и купался в ручье. Часто сидел на берегу и смотрел на лагуну; во время заката шел смотреть на остров Муреа. Иногда уходил ловить рыбу. Любил бродить по берегу и разговаривать о туземцами. Он был славный, спокойный парень. Каждый вечер после обеда он отправлялся вместе с Атой во флигель. Я видела, что его уже тянет уйти в лес, и в конце месяца спросила, что он намерен делать. Он сказал, что если Ата согласна, то он готов уйти с ней на ее участок. Тогда я устроила для них свадебный обед, который приготовила собственными руками. Я подала им гороховый суп и омара по-португальски, затем перец и салат из кокосового ореха. (Вы никогда не пробовали моего колосового салата? Вы должны попробовать. Я вам сделаю его до вашего отъезда.) Затем было мороженое. Мы выпили столько шампанского, сколько могли, а за шампанским последовали ликеры. О, я решила устроить настоящий пир! А затем мы танцевали в гостиной. Я не была тогда такой толстой и всегда любила танцы. Гостиная в Отель де ла Флера была маленькая комнатка е плохеньким пианино и мебелью красного дерева с обивкой из тисненого бархата. На круглых столах лежали альбомы с фотографиями; на стенах висели портреты Тиарэ и ее первого мужа, капитана Джонсона. Хотя теперь Тиарэ была стара и толста мы все-таки как-то раз свернули брюссельский ковер, покрывавший пол, позвали девиц и нескольких друзей Тиарэ и устроили танцы, но теперь уже под визгливую музыку граммофона. Воздух на веранде был насыщен густым запахом Тиарэ, а над головами сверкал Южный крест на безоблачном небе. Тиарэ снисходительно улыбалась, вспоминая веселье давно прошедших дней. – Мы тогда танцевали до трех часов, – закончила она свой рассказ – и когда пошли спать, никто из нас, думаю, не был очень трезв. Я сказала Стриклэнду, что они с Атой могут взять мою двуколку и проехать до тех пор, пока будет какая-нибудь дорога, потому что им предстоял долгий путь пешком. Участок Аты был далеко, в горном ущелье. Они вышли на рассвете, и слуга, которого я послала с ними, вернулся лишь на следующий день… Да, вот как женился Стриклэнд!

Глава LII

Следующие три года были, – я думаю, – самыми счастливыми в жизни Стриклэнда. Дом Аты находился в восьми километрах от большой дороги, шедшей вокруг всего острова, и, чтобы до него добраться, нужно было идти по извивающейся тропинке в тени роскошных тропических деревьев. Это было простое бунгало из некрашеного дерева. Состояло оно из двух комнат, и рядом с домом был еще небольшой сарай, служивший кухней. Мебели не было никакой, кроме матрацев, заменявших постели, и качалки, стоявшей на веранде. Бананы с их растрепанными, изорванными листьями, точно растерзанные одежды императрицы в изгнании, росли около самого дома. За бананами стояло дерево, приносившее груши аллигатор, а кругом-кокосовые пальмы, главный доход этого края. Отец Аты везде на границах участка посадил кротоны, и они буйно разрослись, яркие, веселые, сверкающие. Перед самым входом в дом стояло манговое дерево, а на краю расчищенной перед домом площадки два тамаринда, сросшиеся вместе, соперничали яркостью своих огненных цветов о золотом кокосовых орехов. Стриклэнд жил здесь, редко появляясь в Папити; все нужное для жизни ему давал его участок. Вблизи протекала небольшая речка, в которой он купался, и иногда туда заходили стаи морских рыб. Тогда туземцы сбегались с острогами и, издавая шумные крики, пронзали остриями острог огромных испуганных рыб, спешивших назад к морю. Иногда Стриклэнд ходил к морю и возвращался оттуда с корзинкой небольших разноцветных рыб, которые Ата поджаривала на кокосовом масле или варила с омаром. Иногда она приготовляла вкусные блюда из громадных земляных крабов, которые здесь часто попадаются вам под ноги. В горах росли дикие апельсиновые деревья, и часто Ата отправлялась туда с двумя или тремя женщинами из соседнего селения, возвращаясь с тяжелым грузом свежих, сладких, чудесных плодов. Когда созревали кокосовые орехи, на участок приходили двоюродные и троюродные братья Аты (у нее, как у всех туземцев, было множество родственников), они взбирались на деревья и сбрасывали спелые орехи. Твердую скорлупу разбивали и клали орехи на солнце для сушки. Затем вырезали оттуда кокосовую массу («копра»), укладывали в мешки, а женщины несли их к торговцу в селенье около лагуны, получая в обмен рис, мыло, консервированное мясо и немного денег. Иногда в соседнем селенье устраивался пир, и закалывалась свинья. Тогда все собирались вместе, ели до тошноты, танцевали и пели священные гимны. Но дом Аты стоял далеко от селения, а таитяне ленивы. Они любят путешествовать, любят сплетничать, но не любят ходить пешком, и по целым неделям Стриклэнд и Ата жили одни. Он писал картины, читал, а вечером, когда становилось темно, они сидели вместе на веранде, курили и смотрели на звезды. Затем у Аты родился ребенок, и старуха, которая пришла помочь ей во время ее мучений, осталась жить у них в доме. Затем явилась внучка этой старухи, затем какой-то юноша – никто хорошенько не знал, откуда он и чей родственник – и тоже поселился здесь весело и беззаботно. И все они зажили вместе.

Глава LIII

– А вот и капитан Брюно, – сказала мне однажды Тиарэ, когда я выпытал у нее уже все, что она могла рассказать мне о Стриклэнде. – Он хорошо знал Стриклэнда, бывал у него в доме.

Я увидел перед собой немолодого француза с большой черной бородой с проседью, загорелым лицом и большими блестящими глазами. На нем был очень чистый белый полотняный костюм.

Я обратил на него внимание еще раньше, во время завтрака, а Лин – китаец-бой сказал мне, что этот гость только что прибыл из Паумотиуса на пароходе. Тиарэ познакомила его со мной, и он вручил мне большую визитную карточку, на которой было напечатано: «Ренэ Брюно», а внизу: «капитан дальнего плавания». Мы сидели на маленькой веранде около кухни, и Тиарэ кроила платье для одной из своих девиц, служивших в отеле. Капитан сел с нами.

– Да, я хорошо знал Стриклэнда, – сказал он. – Я любитель играть в шахматы, и он тоже всегда был рад сыграть. Я приезжал на Таити по делам два или три раза в год, и, когда он бывал в Папити, он приходил сюда, и мы играли с ним. Когда он женился, – капитан Брюно улыбнулся и пожал плечами, – enfin, когда он поселился с девушкой, которую ему подсунула Тиарэ, оп пригласил меня посетить его дом. Я был так – же одним из гостей на свадебном пиру. – Капитан посмотрел на Тиарэ, и оба они засмеялись. – Стриклэнд после этого редко бывал в Папити, но приблизительно через год мне пришлось попасть, не помню по какому делу, в ту часть острова, где жил Стриклэнд, и, когда я закончил свое дело, я сказал себе: «Voyons, почему бы мне не повидать бедного Стриклэнда?» Я спросил одного-двух туземцев, не знают ли они о нем, и узнал, что он живет не больше как в пяти километрах от того места, где я был. Я отправился к нему. Никогда не забуду того впечатления, которое произвело на меня это посещение. Я живу на атоле, низком коралловом острове – это полоса земли, окружающая лагуну; красота этого острова – это красота моря и неба, меняющихся тонов лагуны и стройных кокосовых пальм; но место, где жил Стриклэнд, было красиво красотой райского сада. Ах, если бы я только мог описать вам очарование этого местечка, этого уголка, спрятавшегося от всего мира, с голубым небом над головой и пышными деревьями со спелыми обильными плодами. Это был роскошный мир красок. И всюду разлита благоуханная прохлада. Словами нельзя описать этот рай. Вот здесь и жил художник, не думавший о мире и забытый миром. Возможно, что на европейский взгляд, здесь все показалось бы очень диким. Дом был полуразрушен и не особенно чист. Когда я подошел к дому, я увидел трех или четырех туземцев, лежавших на веранде. Вы знаете, туземцы не любят одиночества. Один молодой человек лежал, вытянувшись во весь рост и курил папиросу; на нем не было ничего, кроме парео[22].

Девушка лет пятнадцати сплетала листья пандануса, чтобы сделать из них шляпу. Рядом сидела на корточках старуха и курила трубку. Наконец, я увидел Ату. Она кормила новорожденного ребенка. Другой ребенок, совершенно голый, играл у ее ног. Когда она меня увидела, она позвала Стриклэнда, и он подошел к двери. На нем тоже ничего не было, кроме парео. Он представлял собой необычайную фигуру со своей рыжей бородой, спутанными волосами и широкой волосатой грудью. Его ноги были в мозолях и царапинах, и я понял, что он всегда ходил босиком. Он превратился в настоящего туземца. По-видимому, он был рад меня видеть и приказал Ате зарезать к обеду цыпленка. Он повел меня в дом, чтобы показать картину, над которой он работал, когда я пришел. В одном углу стояла кровать, а посреди мольберт с холстом. Из сожаления к нему я купил у него две картины за небольшую сумму и послал несколько других друзьям во Францию. И хотя я купил картины только из сострадания, они стали мне нравиться, после того, как я сжился с ними. Действительно, я нашел в них странную красоту. Все считали меня сумасшедшим, но теперь оказалось, что я был прав. Я был первым поклонником его на островах.

Он с хитрой улыбкой взглянул на Тиарэ, которая возобновила свои жалобы и снова рассказала, как она не обратила внимания на картины, а купила американскую печку за двадцать семь франков.

– Картины все еще у вас? – спросил я капитана.

– Да, я держу их, пока моя дочь не достигнет совершеннолетия. Тогда я продам их. Они составят ее приданое.

Затем капитан продолжал рассказ о своем визите к Стриклэнду.

– Я никогда не забуду вечера, который я провел с ним. Я намеревался пробыть у него не более часа, но он настоял, чтобы я переночевал у него. Я колебался, потому что, признаюсь, мне не очень нравился вид матрацев, на которых он предложил мне спать. Но в конце концов я согласился. Когда я строил свой дом в Паумотусе, я спал несколько недель на худшей постели, чем эта, под дикими деревьями, а что касается насекомых, то моя жесткая кожа не боится их злобы. Мы пошли купаться в ручей, пока Ата приготовляла нам обед; после обеда мы сидели на веранде, курили и разговаривали. У молодого человека было концертино, и он играл песенки, бывшие в моде лет десять тому назад в мюзик-холлах. Странно звучали они среди тропической ночи за тысячу миль от цивилизации. Я спросил Стриклэнда, не раздражает ли его эта жизнь вместе со всеми этими разнообразными пришельцами в его доме. – Нет, ответил он. Ему удобно иметь модели под рукой. Скоро туземцы, громко зевнув, ушли спать, и мы со Стриклэндом остались одни. Не могу описать вам напряженного молчания ночи. На моем острове в Паумотусе никогда не бывало такой полной тишины по ночам, какал была здесь. Там слышится шорох мириад жизней на берегу, всех этих маленьких чешуйчатых существ, непрерывно ползающих вокруг; там громко скребут песок земляные крабы; по временам на лагуне слышен всплеск рыбы или громкое поспешное плескание коричневой акулы, когда она обращает в беспорядочное бегство всех других рыб, спасающих свою жизнь. И над всем этим вечный глухой шум прибоя о рифы. Здесь же ничто не нарушало тишины, и воздух, насыщенный ароматом белых ночных цветов, был неподвижен. Ночь была так прекрасна, что душа ваша, казалось, с трудом выносила плен тела. Вы чувствовали, что она была готова подняться и улететь в неземные сферы и сама смерть принимала вид дорогого, любимого друга.

Тиарэ вздохнула.

– Ах, если бы мне было пятнадцать лет!

Она вдруг увидела кошку, крадущуюся к тарелке креветок на кухонном столе, и ловким жестом швырнула книгой в ее стремительно убегающий хвост, сопровождая свой жест потоком ругательств.

Я спросил его, счастлив ли он с Атой? – «Она оставляет меня в покое, – сказал Стриклэнд. Она готовит мне обед и смотрит за своими детьми. Она делает то, что я ей говорю. Дает мне то, что я требую от женщины. – «И вы никогда не жалеете о Европе? Не испытываете иногда тоски по блеску улиц Парижа или Лондона, по обществу ваших старых друзей, ваших соотечественников, по театрам, газетам, по шуму омнибусов на булыжной мостовой?». Он долгое время молчал; а затем сказал: «Я останусь здесь, пока не умру». – Ho вам не скучно? Вы не чувствуете себя одиноким?». Он засмеялся. Мon pauvre ami[23], – сказал он, – вы, очевидно, не знаете, что значит быть художником.

Капитан Брюно повернулся ко мне с мягкой улыбкой в его темных добрых глазах появилось странное выражение.

– Стриклэнд был неправ, сказав это обо мне; я знаю, что такое мечты. У меня были тоже свои видения. По-своему, я тоже был художником.

Мы замолчали на минуту. Тиарэ выловила в своем вместительном кармане горсть папирос. Она дала каждому из нас по папиросе, и мы все трое закурили. Наконец, она сказала:

– Так как се monsieur интересуется Стриклэндом, почему бы вам не повести его к доктору Кутра? Доктор мог бы рассказать кое-что о болезни и смерти Стриклэнда.

– Volontiers[24], – сказал капитан, взглянув на меня.

Я поблагодарил его.

Он вынул часы. Сейчас уже шесть часов. Мы можем застать его дома, если пойдем к нему теперь же. Я немедленно встал, и мы пошли по дороге, которая вела к дому доктора. Он жил за городом, но так как «Отель де ла Флер» находился на окраине, то мы очень скоро оказались далеко от города. Широкая дорога шла под тенью перечных деревьев, и по обеим сторонам ее тянулись плантации какао и ванили. Разбойники-птицы чирикали среди листьев пальм. Мы пришли к каменному мосту через мелководную реку и остановились на несколько минут посмотреть на купающихся мальчиков-туземцев. Они гонялись друг за другом с пронзительным криком и смехом, и их коричневые мокрые тела блестели на солнце.

Глава LIV

Пока мы шли, я думал об одном обстоятельстве, которое после всего, что я слышал в последние дни о Стриклэнде, приковало мое внимание. Здесь, на этом далеком острове, он, видимо, вызывал не осуждение или презрение, с каким смотрели на него на родине, а скорее сожаление. Его причуды принимались снисходительно. Для здешних жителей – и туземцев, и европейцев – он был странным существом. Но они привыкли здесь к странным существам и извиняли его странности: мир был полон странными существами, делающими странные вещи; и, быть может, они знали, что человек не то, чем он хочет быть, но чем он принужден быть. в Англии и Франции Стриклэнд был словно квадратная втулка в круглом отверстии, но здесь отверстия были всякой формы, и никакая втулка не могла оказаться совершенно неподходящей. Я не думаю, чтобы Стриклэнд был здесь мягче, менее эгоистичен или менее груб, но условия здесь были для него более благоприятны. Если бы он прожил свою жизнь среди здешней обстановки, он считался бы нисколько не хуже других. Здесь он получал то, чего никогда не ожидал и не желал у себя на родине, – симпатию и сочувствие. Я попытался объяснить капитану Брюно, почему все это наполняло меня удивлением. Он выслушал меня и молчал несколько минут.

– Во всяком случае нисколько не странно, что я питал к нему симпатию, – сказал он наконец, – мы оба, хотя и сами, может быть, не сознавали этого, стремились к одному и тому же.

– Какое же может быть общее стремление у людей, столь отличающихся друг от друга, как вы и Стриклэнд? – спросил я улыбаясь.

– Красота.

– Широкое понятие, – пробормотал я.

– Вы знаете, как люди под влиянием любви становятся слепы и глухи ко всему остальному? Они так же мало являются господами самих себя, как рабы, прикованные к скамьям на галерах. Страсть, державшая в своей власти Стриклэнда, была не менее тираническая, чем любовь.

– Как странно, что вы это говорите! – ответил я. – Давно уже у меня было убеждение, что Стриклэнд одержим бесом.

– И страсть, которой был одержим Стриклэнд, была страсть творить красоту. Это не давало ему покоя. Это гнало его с места на место. Он был вечный странник, терзаемый божественной ностальгией, и сидевший в нем демон не знал покоя. Есть люди, стремление которых к правде так велико, что ради ее достижения они готовы расшатать основы мира. К таким принадлежал Стриклэнд, только у него место правды занимала красота. Я могу чувствовать к нему только глубокое сострадание.

– Это тоже странно. Один человек, которого он глубоко оскорбил, сказал мне, что питает жалость к Стриклэнду. – Я несколько мгновений молчал. – Меня очень удивляет, что вы нашли объяснение характера, который всегда казался мне необъяснимым. Как вам удалось это?

Капитан повернулся ко мне с улыбкой.

– Разве я не сказал вам, что я тоже в своем роде художник? Я чувствовал в себе то же желание, которое воодушевляло его. Но если он выражал себя посредством живописи, то для меня средством была сама жизнь.

Затем капитан Брюно рассказал мне историю, которую я должен повторить, потому что она, хотя и в силу контраста, прибавляет нечто к моему впечатлению от Стриклэнда. Впрочем, она имеет, по моему мнению, и свою собственную прелесть.

Капитан Брюно был бретонец родом и служил во французском флоте. Женившись, он оставил службу и поселился в своем маленьком имении около Кэмпэ, где собирался мирно прожить всю жизнь. Но банкротство его нотариуса, который вел его денежные дела, внезапно лишило его всего его имущества, и он остался почти нищим. Ни он, ни его жена не пожелали жить бедняками там, где они раньше занимали известное положение. Во время своих плаваний капитан бывал и в южных морях, и решил теперь искать там свое счастье. Он провел несколько месяцев в Папити, чтобы составить определенный план и приобрести нужный опыт. Затем на деньги, взятые взаймы у своего друга во Франции, он купил в Паумутосе островок – это был атолл (узкая полоса земли, окружавшая глубокую лагуну), необитаемый и покрытый только кустарником и дикой гуавой. С женой, неустрашимой, мужественной женщиной, и несколькими туземцами он высадился там и принялся за постройку дома и очистку части острова от кустарника для плантации кокосовых деревьев. Это было двадцать лет назад, и теперь дикий островок превратился в сад.

– Сначала это была тяжкая, мучительная работа, и оба мы выбивались из сил. Каждый день я вставал с зарей, чистил, корчевал, сажал, строил; поздно ночью, когда я бросался на постель, я засыпал как мертвый до утра. Моя жена работала так же усердно, как и я. Затем родились дети-сын и дочь. Мы с женой научили их всему, что они теперь знают. Мы выписали пианино из Франции, жена учила их музыке и английскому языку; я занимался с ними латынью и математикой, и мы вместе читали книги по истории. Дети мои умеют управлять парусной лодкой: плавают, как туземцы. Они знают все, что касается жизни на наших островах. Наши кокосовые деревья процветают. На моих рифах есть перламутровые раковины. Теперь я приехал на Таити, чтобы купить шхуну. Я могу уже собрать достаточное количество перламутра, чтобы окупить такие расходы, как покупка шхуны, и, кто знает, может быть, я найду жемчуг. Там, где не было ничего, я создал нечто. Я тоже создал красоту. О, вы не знаете, что такое смотреть на эти высокие крепкие деревья и думать: каждое дерево посажено моими руками.

– Позвольте мне задать вам вопрос, с которым вы когда-то обратились к Стриклэнду. И вы никогда не скучаете до Франции, по вашей старой родине – Бретани?

– Когда-нибудь, когда моя дочь выйдет замуж и сын женится и сможет занять мое место на острове мы вернемся с женой на родину и кончим наши дни в старом доме, где я родился.

– У вас будут воспоминания о счастливо прожитой жизни, – сказал я.

– Конечно, на моем острове нет развлечений. Мы живем вдали от мира. Представьте себе, что нужно плыть четыре дня, чтобы добраться от нас до Таити, но мы счастливы там. Немногим людям дала возможность радостно работать и довести свою работу до конца. Наша жизнь проста и невинна. Мы не знаем честолюбия, и вся наша гордость заключается в созерцании результата нашей работы. Ни злоба, ни зависть не могут найти доступа к нам. Часто говорят о блаженстве. которое приносит труд; обыкновенно это только пустая фраза, однако для меня слова эти полны глубокого значения; я действительно счастливый человек.

– Убежден, что вы заслуживаете этого, – сказал я, улыбаясь.

– Хотел бы иметь право так думать. Не знаю также, достоин ли я такой жены, какую послала мне судьба; она была мне превосходным другом и помощником, превосходной женой и превосходной матерью моих детей.

Я задумался над той жизнью, которую нарисовал передо мной капитан Брюно.

– Очевидно, чтобы вести такую жизнь и достигнуть такого большого успеха, вы оба должны были обладать сильной волей и решительным характером.

Мы подошли к дому доктора Кутра.

Глава LV

Доктор Кутра был старый француз огромного роста и необычайной толщины. Его тело походило на громадное утиное яйцо; голубые глаза, живые и добродушные, часто останавливались с выражением самодовольства на его огромном животе. Лицо у него было румяное, а волосы белые. Он принадлежал к тем людям, которые сразу вызывают симпатию к себе. Он принял нас в комнате, которая смело могла бы находиться каком-нибудь домике любого провинциального города во Франции, и одна-две полинезийских редкости казались странными в этой обстановке.

Он взял мою руку двумя руками – они были огромны – и посмотрел на меня добрым, сердечным взглядом, в котором, однако, была большая проницательность. Обменявшись рукопожатиями с капитаном, он любезно спросил его о здоровье его жены и детей. В течение нескольких минут шел обмен любезностями, затем отдали небольшую дань местным сплетням, поговорили о надеждах на урожай «копры» и ванили и, наконец, о цели моего визита. Я расскажу то, что я узнал от доктора Кутра, в свойственной мне манере, так как не надеюсь точно передать его живой образный стиль. У доктора был глубокий, звучный голос и уменье выделять драматическое в рассказе.

Доктор Кутра как-то раз должен был поехать в Таравао к старухе туземке, которая была главой племени, жившего в этом селении; старуха заболела, и за доктором послали в Папити. Он дал нам яркое описание своего визита. Толстая старая женщина лежала на громадной кровати, куря папиросы, окруженная толпой темнокожих слуг. Когда он осмотрел ее, его пригласили в другую комнату и угостили обедом – сырой рыбой, печеными бананами, цыплятами, одним словом – типичными блюдами туземцев, а когда он сидел и ел, он увидел в двери молодую девушку в слезах, которую гнали прочь. Он не обратил на это особого внимания, но, когда он вышел и собрался сесть в свою двуколку, он опять увидел девушку, стоявшую несколько поодаль. Она грустно смотрела на него, и слезы текли у нее по щекам. Он спросил у кого-то из стоявших вблизи, что это значит, и ему ответили, что эта девушка пришла с гор просить его посетить белого человека, который болен. Но ей сказали, что доктора нельзя беспокоить. Тогда он подозвал девушку и спросил, что ей нужно. Она сказала, что ее прислала Ата, которая жила раньше в «Отель де ла Флер», и что «Красный» заболел. Девушка сунула ему в руку смятый кусок газеты, и, когда он развернул его, он нашел там сто франковый билет.

– Кто такой Красный? – спросил доктор у окружавшей его толпы.

Несколько человек подошли к нему и объяснили, что так они называют англичанина-художника, который живет с Атой в горном ущелье, в семи километрах от этого места. Доктор узнал по описанию Стриклэнда. Но туда нужно идти пешком, а доктор не может ходить пешком, потому они и не допускали к нему девушку.

– Признаюсь, – сказал доктор, повернувшись ко мне, – я колебался. Мне нисколько не улыбалась перспектива сделать четырнадцать километров пешком по плохой тропинке и потерять надежду вернуться в этот вечер в Папити. Кроме того, Стриклэнд был мне не симпатичен. Он был лентяй, бесполезный тунеядец, который предпочитал жить с туземкой, чем зарабатывать себе на жизнь, как все мы это делаем. Monsieur[25], мог ли я знать, что в один прекрасный день мир признает его гением. Я спросил девушку, разве он не в состоянии сам прийти ко мне, и просил рассказать, что с ним. Но она не отвечала. Я настаивал, может быть, раздраженно, тогда она опустила глаза и заплакала. Я пожал плечами. В конце концов ведь это мой долг – пойти, и я пошел вслед за девушкой. Настроение доктора, конечно, не улучшилось, когда он подошел к дому, весь в поту, умирая от жажды. Ата ждала его и вышла к нему навстречу.

– Прежде чем я стану осматривать кого бы то ни было, дайте мне пить, или я умру от жажды, – закричал он. – Ради бога, дайте мне кокосовый орех.

Ата позвала мальчика: он быстро взобрался на кокосовую пальму и сбросил спелый орех. Ата просверлила дырочку в скорлупе, и доктор долго пил освежающий напиток. Затем он закурил папиросу и пришел в лучшее настроение.

– Ну, где же Красный? – спросил он.

– Там, в доме, пишет картину. Я не говорила ему, что вы придете.

– На что он жалуется? Если он достаточно здоров, чтобы работать, то, значит, он был достаточно здоров и для того, чтобы спуститься в Таравао и избавить меня от этой проклятой прогулки. Я полагаю, что мое время не менее ценно, чем его.

Ата молчала и вместе с мальчиком проводила доктора до дому. Девушка, которая привела его, сидела на веранде, и здесь же полулежала старуха у стены и крутила папиросы. Ата указала на дверь. Доктор, раздраженный странным поведением всех, толкнул дверь и увидал Стриклэнда, занятого чисткой палитры. На мольберте стояла картина. Стриклэнд, без одежды, только в парео, стоял спиной к двери, но быстро обернулся, когда услышал стук сапог. Он бросил на доктора сердитый взгляд. Очевидно, он был удивлен, увидя доктора, и разгневан этим вторжением. Но доктор едва не ахнул: ноги его приросли к полу, и он смотрел на Стриклэнда, не спуская глаз. Этого он не ожидал. Его охватил ужас.

– Вы входите без особых церемоний, – сказал Стриклэнд. – Что вам нужно от меня? Доктор взял себя в руки, но ему потребовалось большое усилие, чтобы заговорить. Все его раздражение прошло, и он чувствовал только всепоглощающую жалость.

– Я – доктор Кутра. Я был в Таравао, у старой правительницы, и Ата послала за мной, чтобы осмотреть вас.

– Ата – просто дура. У меня были в последние дни какие-то ревматические боли и маленькая лихорадка, но все это пустяки и скоро пройдет. Как только кто-нибудь из здешних отправится в Папити, я попрошу купить мне хины.

– Посмотрите на себя в зеркало.

Стриклэнд взглянул на доктора, улыбнулся и подошел к маленькому дешевому зеркалу в тоненькой деревянной раме, которое висело на стене.

– Ну, что же дальше?

– Разве вы не замечаете странной перемены в вашем лице? Не видите, что ваши черты увеличились утолстились, и у вас вид… как бы это описать вам? Книги называют это леонтиазисом – львиным ликом. Mon pauvre ami, я должен сказать вам, что у вас ужасная болезнь.

– У меня?

– Если вы посмотрите на себя в зеркало, вы увидите типичные признаки проказы.

– Вы шутите? – сказал Стриклэнд.

– Я был бы счастлив, если б мог шутить.

– Вы действительно думаете, что у меня проказа?

– К несчастью, в этом нет никакого сомнения.

Доктору Кутра приходилось многих приговаривать к смерти. Но его всегда охватывал непобедимый ужас, когда он выполнял это. Он чувствовал, какая бешеная ненависть должна охватить приговоренного человека, когда он сравнивал себя с доктором, цветущим и полным здоровья человеком, у которого есть бесценная привилегия жизни. Стриклэнд, молча смотрел на него уже обезображенный отвратительной болезнью. Никакого волнения нельзя было заметить на его лице.

– Они знают? – спросил он, наконец, указывая на тех, кто сидел на веранде в странном, необычном для туземцев молчании.

– Туземцы хорошо знают признаки этой болезни, – сказал доктор. – Они боялись сказать вам.

Стриклэнд шагнул к двери и посмотрел на сидевших на веранде. Вероятно, в его лице было нечто страшное, потому что все вдруг разразились громкими воплями и криками, а затем жалобно застонали и заплакали. Стриклэнд не произнес ни слова. Он смотрел на них несколько секунд, затем вернулся в комнату.

– Как долго я протяну, по вашему мнению?

– Кто знает? Иногда болезнь продолжается двадцать лет. Это счастье, если она протекает быстро.

Стриклэнд подошел к мольберту и задумчиво посмотрел на картину, стоявшую на нем.

– Вы сделали длинный путь. Справедливость требует, чтобы тот, кто принес важные известия, был вознагражден. Возьмите эту картину. Сейчас она для вас ничего не значит, но, может быть, настанет день, когда вы будете рады найти ее у себя.

Доктор Кутра запротестовал и сказал, что не возьмет никакой платы. Он уже вернул Ате сто франковый билет, но Стриклэнд настоял, чтобы он взял картину. Затем они вместе вышли на веранду. Туземцы продолжали плакать.

– Успокойся, женщина, вытри свои слезы, – сказал Стриклэнд, – тебе нечего бояться: я очень скоро оставлю тебя.

В то время на островах еще не было строгих правил относительно изоляции, и прокаженные, если хотели, оставались на свободе.

– Я уйду в горы, – сказал Стриклэнд.

Ата встала и посмотрела на него.

– Пусть другие уходят, если они хотят, – но я не оставлю тебя, – сказала она. – Ты мой мужчина, и я – твоя женщина. Если ты оставишь меня, я повешусь на дереве позади дома. Богом клянусь! Было что-то необыкновенно властное в том, как она сказала это. Она больше не была покорной, слабой девушкой-туземкой, она была женщиной, сильной и решительной. Она чудесно преобразилась.

– Зачем тебе оставаться со мной? Ты можешь отправиться в Папити и скоро найдешь там другого белого мужчину. Старуха позаботится о твоих детях, а Тиарэ будет рада взять тебя обратно на службу.

– Ты – мой мужчина, а я – твоя женщина. Куда ты пойдешь, туда пойду и я.

На одну минуту мужество Стриклэнда, видимо, поколебалось, его глаза наполнились слезами, слезы медленно потекли по щекам. Но он справился с собой и, по обыкновению, насмешливо улыбнулся.

– Женщины – странные маленькие создания, – сказал он доктору Кутра. – Вы можете обращаться с ними, как с собаками, вы можете бить их так, что вашим рукам станет больно, а они все-таки будут любить вас. – Он пожал плечами. – Без сомнения, это одна из самых нелепых иллюзий христианства, будто у женщин есть душа.

– Что ты говоришь доктору? – подозрительно спросила Ата. – Ты не уйдешь от меня? – Если тебе так хочется, я останусь, бедное дитя.

Ата бросилась перед ним на колени, охватила руками его ноги и поцеловала их. Стриклэнд посмотрел на доктора со слабой улыбкой.

– В конце концов они овладевают вами, и вы беспомощны в их руках. Белые или коричневые, они одинаковы.

Доктор Кутра почувствовал, что было бы нелепо выражать сожаление в таком ужасном несчастье, и простился. Стриклэнд сказал Танэ, мальчику, довести доктора до селения. Доктор помолчал и прибавил:

– Мне не нравился Стриклэнд, я уже сказал вам, что он был несимпатичен мне, но, когда я медленно спускался в Таравао, я не мог преодолеть невольного удивления перед его мужественным стоицизмом, который позволил ему перенести, может быть, самое ужасное из человеческих бедствий. Когда Танэ оставил меня, я сказал ему, что пришлю кое-какие лекарства, но я мало надеялся, что Стриклэнд будет принимать их, и еще меньше надеялся, что они принесут какую-нибудь пользу. Я просил также передать Ате, что приду к ним, иногда если она пришлет за мной. Жизнь сурова, и природа точно находит странное наслаждение в том, чтобы терзать своих детей. С тяжелым сердцем возвращался я в свой уютный дом в Папити…

Долго никто из нас не нарушал молчания.

– Ho Ата не прислала за мной, – заговорил, наконец, доктор, – и все так сложилось, что я долго не мог попасть в эту часть острова. У меня не было вестей о Стриклэнде. Раза два я слышал, что Ата приходила в Папити и покупала краски и холст, но мне не пришлось увидеть ее. Прошло больше двух лет, прежде чем я опять поехал в Таравао, к той же старой правительнице. Я спросил там, не знают ли они чего-нибудь о Стриклэнде. В это время все уже знали, что у него проказа. Первым ушел из дому Танэ, а вскоре затем старуха и ее внучка. Стриклэнд и Ата остались одни со своими детьми. Никто не подходил близко к плантации; туземцы, как вы знаете, питают ужас к этой болезни, и в старые времена, когда они находили больного проказой, они просто убивали его. Но иногда мальчики из соседних селений, когда они карабкались на горы, натыкались на белого человека с рыжей бородой, бродившего в горах, и в страхе убегали от него. Порой Ата ночью спускалась в селение, будила лавочника, чтобы купить все необходимое. Она знала, что туземцы смотрели на нее с таким же отвращением, как и на Стриклэнда, и поэтому старалась не попадаться им на глаза.

Однажды несколько женщин, случайно подошедших к плантации ближе обыкновенного, увидели, как она мыла белье в ручье и стали бросать в нее камнями. После этого лавочнику было велено сказать ей, что если она будет приходить к ручью, то мужчины из селения явятся и сожгут ее дом.

– Звери, – сказал я.

– Mais non, Mon cher monsieur. Люди всегда одинаковы. Страх заставляет их быть жестокими.

Я решил посетить Стриклэнда, и когда я осмотрел больную старуху, то попросил мальчика показать мне дорогу. Никто не согласился сопровождать меня, и я принужден был искать дорогу один. Когда доктор Кутра подошел к плантации, его охватило какое-то беспокойство. Хотя ему было жарко от ходьбы, он дрожал. В самом воздухе, казалось, было что-то враждебное, что заставляло его колебаться. Точно какие-то невидимые силы преграждали ему путь. Невидимые руки тянули его назад. Всюду было запустение. Никто не смел прийти собирать кокосовые орехи, и они гнили на земле. Кусты буйно разрослись, и казалось, что первобытный лес скоро захватит опять в свою власть кусок земли, вырванный у него ценою такого труда. Когда доктор подошел к дому, он был поражен неземной тишиной и подумал сперва, что дом брошен. Но затем он увидел Ату, – она сидела на корточках в сарае, служившем им кухней, и варила что-то в котелке. Около нее молча играл в грязи маленький мальчик. Ата не улыбнулась, увидев его.

– Я пришел взглянуть на Стриклэнда, – сказал он.

– Пойду, скажу ему.

Она направилась к дому, поднялась на веранду и вошла в комнату. Кутра последовал за ней, но остановился, повинуясь ее жесту. Из открытой двери на него пахнуло противным приторным запахом, который делает близость прокаженных отвратительной. Он слышал, как она говорила, затем слышал ответ Стриклэнда, но не узнал его голоса: он звучал хрипло, слова были неразборчивы. Доктор Кутра поднял брови: болезнь уже разрушила голосовые связки. Ата появилась снова.

– Он не хочет видеть вас. Вы должны уйти.

Доктор настаивал, но Ата отказалась впустить его. Доктор пожал плечами и после минуты размышления повернулся, чтобы уйти. Ата пошла за ним. Он чувствовал, что она также хочет поскорее отделаться от него. Ата, наконец, улыбнулась, и в ее глазах засветилась сверхчеловеческая любовь. Доктор Кутра был поражен. Его охватило благоговение. Он не находил слов.

– Он – мой мужчина, – сказала она.

– Где ваш второй ребенок? – спросил доктор. Когда я был здесь в прошлый раз, у вас было двое детей.

– Да, один умер. Мы его похоронили под манговым деревом.

Ата проводила немного доктора, а затем сказала, что она должна вернуться. Доктор понял, что она боится встретить кого-нибудь из селения, и сказал ей, что, если будет нужно, пусть она пришлет за ним, он немедленно придет к ней.

Глава LVI

Прошло еще два года или, может быть, три, потому что время проходит незаметно на Таити и трудно вести его учет. Но наконец доктор Кутра получил известие, что Стриклэнд умирает. Ата остановила двуколку, на которой везли почту в Папити, и попросила возницу заехать к доктору. Но доктора не было дома, когда к нему заехал возница, и он получил известие только вечером. Было невозможно выехать в такой поздний час, и доктор отправился к Ате лишь на следующий день на заре. Он доехал до Таравао и в последний раз прошел те семь километров, которые вели к дому Аты. Тропинка заросла травой, и было ясно, что по ней давно уже никто не ходил. Не легко было найти дорогу. Иногда он попадал в русло ручья, иногда ему приходилось продираться сквозь густые кусты, покрытые шипами, иногда карабкаться на скалы, чтобы избежать осиных гнезд, которые висели на деревьях над его головой. Кругом мертвое молчание. Со вздохом облегчения подошел он, наконец, к маленькому покрашенному домику, у которого теперь был грязный запущенный вид. И здесь была та же невыносимая тишина. Он подошел ближе, и маленький мальчик, игравший беззаботно па солнце, испугался при его приближении и стремглав убежал: всякий незнакомец был для него врагом. Доктору показалось, однако, что мальчик следит за ним из-за дерева. Доктор вошел на веранду и крикнул: ответа не было. Он постучал в дверь. Молчание. Он повернул ручку и вошел. Зловоние охватило его, и ему стало дурно. Он закрыл нос платком и заставил себя войти. Комната была слабо освещена, и после яркого солнца несколько мгновений он ничего не мог разглядеть. Вдруг его пронизала дрожь. Он не мог понять, где он. Ему показалось, что он очутился в сказочном мире. У него было смутное впечатление какого-то огромного первобытного леса, обнаженные люди точно двигались под деревьями. Затем он увидел, что это живопись на стенах.

– Боже мой, неужели у меня солнечный удар? – пробормотал он

Легкое движение привлекло его внимание, и он увидел Ату: она лежала на полу и тихо плакала.

– Ата, – позвал он, – Ата.

Она ничего не ответила. Снова отвратительный запах заставил его вздрогнуть. Он едва не лишился чувств и поспешил закурить сигару. Глаза его привыкли к темноте, и его охватило невыразимое волнение, когда он взглянул на стены, покрытые живописью.

Он ничего не понимал в картинах, но здесь было нечто, потрясшее его необычайно. От пола до потолка стены были покрыты странной сложной композицией. Это было неописуемо, чудесно и таинственно. Доктора охватило чувство, которого он не мог ни понять, ни проанализировать. Он ощущал благоговение и восторг, точно при возникновении на его глазах нового мира. Это было что-то великое, чувственное и страстное, и в то же время нечто дикое, заставлявшее трепетать от ужаса. Это была работа человека, который опустился в скрытые глубины природы и открыл там тайны, прекрасные и жуткие. Это была работа человека, узнавшего вещи, знать которые-кощунство. Это было нечто первобытное и безумно ужасное, нечеловеческое. У доктора возникли смутные воспоминания о черной магии. Это было прекрасно и бесстыдно.

– Боже мой, это гениально! Эти слова вырвались у него почти помимо его воли.

Затем взгляд его упал на постель из матрацев в углу. Он подошел и увидел нечто страшно, изуродованное, отвратительное, что было когда-то Стриклэндом. Стриклэнд был мертв. Доктор Кутра сделал усилие воли и наклонился над этим ужасным трупом. Вдруг он вздрогнул и ужас оледенил его сердце: он почувствовал, что сзади стоит кто-то. Это была Ата. Он не слышал, как она подошла. Она стояла рядом и смотрела на то, на что смотрел и он.

– Боже мой! Нервы у меня совсем расстроились, – сказал он. – Вы меня напугали чуть не до обморока.

Он снова посмотрел на жалкие мертвые останки, на то, что когда-то было человеком, и вдруг задрожал.

– Он был слеп?

– Да, он ослеп почти год назад.

Глава LVII

В этот момент наш разговор был прерван появлением мадам Кутра; ее не было дома, она делала визиты. Она вплыла, словно корабль на всех парусах; очень внушительная дама; высокая, полная, с обширным бюстом, страшно затянутая в корсет с прямой планшеткой. У нее был крючковатый нос и три подбородка. Держалась она очень прямо. Ни на минуту она не желала поддаваться расслабляющему очарованию тропиков; наоборот, из противоречия, она была даже более активной, более светской, более энергичной, чем было представить себе кого-нибудь и в умеренном климате. Очевидно, она была неутомимой говоруньей и, войдя, залила нас потоком рассказов и всяких сообщений с различными комментариями. Продолжать беседу, которую мы вели, не было возможности. Но доктор вскоре обратился ко мне.

– Знаете, картина, которую мне подарил Стриклэнд, все еще висит у меня в приемном кабинете, – сказал он. – Не желаете ли посмотреть?

– Охотно.

Мы встали, и он повел меня на веранду, окружавшую дом. Мы остановились посмотреть на яркие цветы, буйно разросшиеся в саду.

– Долго я не мог забыть тех необычайных декораций, которыми Стриклэнд покрыл стены своего дома, – сказал задумчиво доктор.

Я тоже думал о них… Мне казалось, что в них Стриклэнд окончательно нашел выражение самого себя. Работая в полном уединении и безмолвии, зная, что это его последняя возможность, он должен был высказать здесь все, что он знал о жизни, и все, что он угадывал в ней. Я думал, что он, может быть, нашел здесь, наконец, покой. Демон, владевший им, был изгнан, и с завершением работы, для которой вся его жизнь была мучительной подготовкой, покой снизошел в его мятежную, страдающую душу. Он был рад умереть, потому что выполнил свою задачу.

– Что изображали эти картины? – спросил я.

– Мне трудно передать. Я плохо понимал. Нечто странное и фантастическое. Это было видение начала мира, с райскими садами, с Адамом Евой не знаю, как объяснить. Гимн красоте человеческого тела, мужского и женского, восхваление природы, величественной, равнодушной, прекрасной и жестокой. Это давало вам страшное ощущение бесконечности пространства и бесконечности времени. Так как Стриклэнд изобразил деревья, которые я хорошо знаю и вижу каждый день: кокосовые пальмы, бананы, тамаринды, груши аллигаторы, – я заметил, что они отличаются от реальных деревьев, но в то же время в них был тот дух и та тайна, которые я как будто всегда был готов схватить в них и которые всегда ускользали от меня. Цвета и краски были хорошо знакомы мне и в то же время были другими. Они получили, особое, им одним присущее значение. А эти нагие мужчины и женщины! Они были настоящими детьми земли и в то же время чужды ей. Вы видели человека в обнаженности всех его первобытных инстинктов, и вам становилось страшно, потому что вы видели самого себя. Доктор Кутра пожал плечами и улыбнулся.

– Вы будете смеяться надо мной. Я – материалист, огромный толстый мужчина… скажем, Фальстаф… Так? Лирика мне не к лицу. Я был бы смешон, если бы поддался ей. Но я никогда не видел живописи, которая производила бы на меня такое глубокое впечатление. Я испытывал те же чувства, какие испытывал в Сикстинской капелле в Риме. Там я также был потрясен величием человека, расписавшего потолок капеллы. Это было гениально, изумительно и подавляюще. Я чувствовал себя маленьким, ничтожным. Но к величию Микеланджело вы подготовлены. А здесь меня ничто не подготовило к безграничному удивлению перед картинами в туземной хижине, вдали от цивилизации, в горном ущелье под Таравао. И, кроме того, Микеланджело был здоров и нормален. Его дивные произведения полны величественного спокойствия. А здесь, несмотря на красоту, было что-то волнующее, тревожное. Мне было не по себе. Странное впечатление: точно вы сидите у дверей комнаты, которую вы считаете пустой, и в то же время, неизвестно почему, у вас мучительное, жуткое ощущение, что там кто-то есть. Вы браните себя; вы знаете, что это только нервы – и тем не менее… Скоро для вас становится невозможным бороться с охватившим вас страхом, и вы беспомощны в когтях нелепого ужаса… Да, признаюсь, я был очень огорчен, когда узнал, что эти странные шедевры уничтожены.

– Уничтожены? – воскликнул я.

– Да. Разве вы не знаете?

– Как я мог это узнать? Правда, я не слыхал об этих работах Стриклэнда, но, когда вы мне говорили о них, я думал, что они попали в руки частного владельца. Ведь все еще нет полного списка картин Стриклэнда?

– Когда он ослеп, он по целым часам сидел в этих двух комнатках, которые он расписал, смотря на свои творения незрячими глазами и видя, может быть, больше, чем когда-либо раньше в своей жизни. Ата сказала мне, что он никогда не жаловался на судьбу, никогда не терял мужества. До самого конца его ум сохранил ясность и прежнюю силу. Он заставил Ату дать обещание, что когда она похоронит его… (я, кажется, не сказал вам, что я вырыл ему могилу своими собственными руками, потому что никто из туземцев не желал подойти к зараженному дому, и мы с Атой зашили труп в три парео, соединенных в одно, и похоронили его под манговым деревом) … он взял с нее обещание, что она подожжет дом и не уйдет пока он не догорит весь дотла.

Я замолчал и задумался.

– Значит, он остался неизменным до конца, – сказал я.

– Вы думаете? Я считал своим долгом, признаюсь, убедить Ату не делать этого.

– Даже после того, что вы мне рассказали?

– Да, потому что я знал, что это – работа гения, и я думал, что мы не имеем права лишать мир этой красоты.

Но Ата по хотела меня слушать. Она обещала! Я не желал быть свидетелем варварского деяния, но потом слышал, что она сделала то, что обещала. Она полила парафином сухие полы, панданусовые матрацы и подожгла. Через очень короткое время от дома осталась только горячая зола. Великое произведение искусства не существовало больше.

– Я думаю, что Стриклэнд знал, что это гениальное произведение, – сказал я. – Он совершил то, что хотел. Его жизнь была закончена. Он сотворил свой мир и увидел, что он хорош. Затем с гордостью и презрением он уничтожил его.

– Да, я должен показать вам, наконец, картину, – сказал доктор Курта и двинулся к своему кабинету.

– А что же сталось с Атой и ребенком?

– Они перебрались на Маркизские острова. У Аты там родственники. Я слышал, что сын ее служит теперь матросом на какой-то шхуне. Говорят, что он очень похож на отца. Около двери, ведущей из веранды в кабинет, доктор остановился и улыбнулся.

– На картине изображены фрукты. Конечно, это не очень подходит для строгого кабинета доктора, но жена не хочет вешать ее в гостиной. Она говорит, что картина неприлична.

– Картина, изображающая фрукты? – воскликнул я в изумлении.

Мы вошли в комнату, и взгляд мой сразу упал на картину. Я долго смотрел на нее. Изображена была груда разнообразных плодов: бананов, манго, апельсинов и еще каких-то неизвестных мне фруктов. На первый взгляд – самая невинная картина. На выставке последних отпрысков импрессионистов какой-нибудь беззаботный зритель отнес бы ее к лучшим, хотя и не очень замечательным образцам школы; но, может быть, потом она всплыла бы в его памяти, и он удивился бы, почему. Но я не думаю, чтобы он когда-нибудь забыл ее. Краски были необычайно странны, и трудно найти слова, чтобы передать те тревожные чувства, которые они вызывали. Там были темно-синие непрозрачные тона, похожие на ляпис-лазурь, но с дрожащим блеском, намекавшим на биение таинственной жизни в них. Были багряные тона, ужасные, как сырое разложившееся мясо, но пылавшие чувственной страстью, вызывавшей смутные воспоминания о Римской империи Гелиогобала; были красные тона, резкие, как красные ягоды остролистника, каким-то волшебством смягчавшиеся все более и более, пока не становились нежными, как пух на груди голубя. Здесь были ярко желтые тона, умиравшие в зеленом цвете, душистом, как весна, и чистом, как сверкающая вода в горном ручье. Кто может сказать, какая болезненная фантазия создала эти плоды? Они принадлежали к полинезийскому саду Гесперид. В них было что-то странно-живое, как будто они были сотворены в тот период темной истории земли, когда вещи еще не затвердели в своей окончательной форме. Все эти плоды были насыщены сладострастием, овеяны тяжелым тропическим ароматом. Казалось, они были одержимы какой-то собственной мрачной страстью. Это были завороженные фрукты: отведать их – значило бы приобщиться бог весть к каким тайнам души и каким областям воображения. Они были полны неожиданных опасностей и могли обратить того, кто съел их, в зверя или бога. Все, что было здорово и естественно, все, что цеплялось за уютное счастье, за простые радости простых людей, отшатывалось от них в ужасе, – и все же в них была страшная притягательная сила, и, подобно плоду древа познания добра и зла они были ужасны, открывая путь всем возможностям неизвестного.

Я не выдержал и отвернулся. Я почувствовал, что Стриклэнд унес свою тайну в могилу.

– Voyons, René, mon ami[26], – послышался громкий веселый голос мадам Кутра. – Что вы там делаете так долго? Здесь приготовлено вино. Спроси мосье, не хочет ли он выпить рюмку хинной Дюбопнэ?

– Volontiers, madame[27], – ответил я, выходя на веранду.

Колдовство было разрушено.

Глава LVIII

Настало время моего отъезда из Таити. Согласно трогательному обычаю острова, все, с кем я познакомился здесь, сделали мне подарки – изящные корзинки из кокосовых листьев, циновки из цандануса, веера. Тиарэ подарила мне три маленьких жемчужины и три банки варенья из гуавы, приготовленного собственными пухлыми руками. Когда почтовый пароход, останавливающийся в Таити на сутки по пути из Веллингтона в Сан-Франциско, дал последний свисток, призывающий всех пассажиров на борт, Тиарэ прижала меня к своей обширной груди (я словно потонул в волнующемся море) и крепко поцеловала меня своими красными губами, слезы блестели у нее на глазах. Когда мы медленно выбирались из лагуны, осторожно продвигаясь между рифами, и выходили в открытое море, – печаль охватила меня. Ветерок все еще приносил нам ароматы острова. Таити был уже далеко, и я знал, что никогда больше не увижу его. Еще одна глава моей жизни закончилась, и я чувствовал себя немного ближе к неизбежной смерти. Через месяц я был уже в Лондоне и, когда устроил некоторые дела, требовавшие моего неотложного внимания, я написал миссис Стриклэнд, думая, что она, может быть, захочет выслушать, что я узнал о последних годах жизни ее мужа. Я видел ее в последний раз задолго до войны, и мне пришлось искать ее адрес в телефонной книжке. Она мне назначила день, и я отправился к ней в нарядный маленький домик на Кэмден-Хилл, где она жила теперь. Ей, вероятно, было уже около шестидесяти лет, но она, хорошо несла бремя своего возраста, и ей нельзя было дать больше пятидесяти. Ее лицо, худое и не очень морщинистое, было из тех лиц, которые стареют изящно; все думают теперь, что она в молодости была красива, чего на самом деле никогда не было. Ее волосы, не очень седые, были хорошо причесаны, а черное платье сшито по моде. Я вспомнил, что ее сестра, миссис Мак-Эндрью, умерла, пережив своего мужа только на два года, и оставила все свое состояние миссис Стриклэнд, и, судя по виду дома и нарядной горничной, которая открыла мне дверь, я сразу заключил, что это была сумма, достаточная для довольно комфортабельной жизни одинокой вдовы. Когда я был введен в гостиную, я увидел, что у миссис Стриклэнд был уже один визитёр, и когда я узнал, кто это, то догадался, что меня пригласили прийти сегодня не без задней мысли. Гостем оказался американец Ван-Бушэ-Тэйлор, и миссис Стриклэнд с очаровательной улыбкой сообщила мне, кто этот американец, точно извиняясь за меня перед этим иностранцем.

– Мы, англичане, так ужасно невежественны. Вы должны извинить если мне приходится объяснять, обратилась она ко мне, – Мистер Ван-Бушэ-Тэйлор, выдающийся американский критик. Если вы не читали его книгу, вы очень много потеряли; вы должны немедленно пополнить этот пробел в вашем образовании.

Теперь мистер Ван-Бушэ-Тэйлор пишет работу о дорогом Чарли и приехал сюда просить меня помочь ему. Ван-Бушэ-Тэйлор был очень худ; его огромный лысый череп ярко блестел, и желтое лицо с глубокими морщинами казалось под крутым лбом очень маленьким. Оп был спокоен и необычайно вежлив. Говорил с американским акцентом, и в его манере держать себя была такая бескровная ледяная холодность, которая заставляла меня удивляться, что общего могло быть у него с Чарльзом Стриклэндом. Я забавлялся тем, как ловко вставила в разговор миссис Стриклэнд имя своего мужа, и, пока она разговаривала с американцем, я осмотрел комнату, где мы сидели. Миссис Стриклэнд не отставала от времени. Исчезли обои Морриса и суровые рисунки на кретоне, а равно и гравюры Аранделя, которые украшали стены ее гостиной на Ашлей-Гардепс. Комната сияла яркими красками, и я спрашивал себя, знает ли хозяйка, что фантастические тона, которые предписала ей мода, обязаны своим появлением мечтам бедного художника на островах южного моря. Она сама дала мне ответ на этот вопрос.

– Какие удивительные у вас подушки, – сказал Ван-Бушэ-Тэйлор.

– Вам они нравятся? – спросила она, улыбаясь. – Это – Бакст, вы узнаете?

На стенах висели репродукции в красках лучших картин Стриклэнда, изданных в Париже.

– Вы смотрите на мои картины? – сказала она, поймав мой взгляд. – Конечно, оригиналы мне не по средствам, но так приятно видеть хоть эти копии. Мне прислал их издатель. Они – большое утешение для меня.

– Должно быть, очень приятно жить среди таких картин? – сказал Ван-Бушэ-Тэйлор глубокомысленно.

– Да, они очень декоративны.

– Одно из моих глубоких убеждений, – сказал Ван-Бушэ-Тэйлор, – что великое искусство всегда декоративно.

Их глаза остановились на изображении голой женщины, кормящей ребенка; рядом на коленях стояла девушка, протягивая цветок равнодушному дитяти; издали на них смотрела старая морщинистая ведьма. Это была версия святого семейства. Я был уверен, что моделями для второстепенных фигур Стриклэнду служили те, кто жил в его доме, над Таравао, а женщина с ребенком были Ата и ее первый сын, – и спросил себя, догадывается ли об этом миссис Стриклэнд. Разговор продолжался, и я удивлялся ловкости, с которой Ван-Бушэ-Тэйлор избегал всяких вопросов, могущих затруднить хозяйку, и тактичности, с которой миссис Стриклэнд, не говоря ни одного слова лжи, только давала понять, что ее отношения с мужем были всегда превосходны. Наконец Ван-Бушэ-Тэйлор встал, приготовляясь уйти. Держа хозяйку за руку, оп произнес трогательную, хотя, быть может, несколько напыщенную речь, в которой поблагодарил ее за любезный прием и ушел.

– Надеюсь, что он не очень надоел вам? – сказала она, когда дверь за американцем закрылась. – Конечно, это утомительно иногда, но я чувствую себя обязанной давать людям все сведения о Чарли, какие могу. Быть женой гениального человека накладывает известную ответственность.

Она смотрела на меня своими добрыми глазами, которые остались такими же ясными и красивыми, как и двадцать лет назад. Я в недоумении спрашивал себя, не издевается ли она надо мной.

– Вы, конечно, оставили вашу контору? – спросил я.

– О, да, – весело отвечала она. Ведь я открыла ее больше от скуки, чем по каким-либо другим причинам, и дети уговорили меня продать ее. Они боялись, что я переутомляюсь. Я видел, что миссис Стриклэнд совершенно забыла, что она когда-то принуждена была к такой некрасивой вещи, как работа из-за хлеба. У нее был верный инстинкт очаровательной женщины, говорившей, что для нее прилично жить только на чужие средства.

– Дети мои сейчас здесь, – продолжала она. – Им, наверное, интересно будет услыхать, что вы знаете о их отце. – Вы помните Роберта? С радостью могу сказать вам, что его представляют к военному кресту.

Она подошла к двери и позвала «детей». В комнату вошел высокий молодой человек, одетый в хаки, но с воротничком пастора, красивый, несколько тяжеловатый, с ясными правдивыми глазами, которые я запомнил у него тогда, когда он был мальчиком. За ним вошла его сестра. Она, вероятно, была тех же лет, как и ее мать, когда я в первый раз встретил ее, и была очень на нее похожа. Она также производила впечатление, что была красивее в детстве, чем была тогда на самом деле.

– Вы, наверное, не узнали бы их, – сказала миссис Стриклэнд, улыбаясь гордой, счастливой улыбкой. Моя дочь теперь миссис Рональдсон. Ее муж – майор артиллерии.

– Он настоящий солдат вояка, – весело сказала миссис Рональдсон. – Поэтому он только майор.

Я вспомнил, как мне всегда казалось, что она должна выйти замуж за военного. Это было неизбежно. Она обладала всем очарованием жены военного. Очень вежливая и любезная, она не могла, однако, скрыть своего глубокого убеждения, что она «не так, как все». Роберт был очень весел и самоуверен.

– Какое счастье, что я приехал в Лондон, когда вы здесь, – сказал он. – У меня отпуск только на три дня.

– Он все время рвется назад, на фронт, – сказала мать.

– Я не стану скрывать, что провожу очень весело время на фронте. У меня там много друзей. Прекрасная жизнь. Конечно, война ужасная вещь я все это признаю. Но нельзя отрицать, что она пробуждает в каждом человеке все лучшее, что у него есть.

Я рассказал им все, что слышал о Чарльзе Стриклэнде на Таити. Я не счел необходимым сообщать им что-либо об Ате и ее ребенке, но во всем остальном я постарался быть, по возможности, точным.

Когда я кончил рассказ о его ужасной смерти, минуты на две воцарилось молчание. Затем Роберт Стриклэнд достал папиросу и закурил.

– «Жернова бога мелят медленно, но очень мелко»[28], – сказал он торжественно. Миссис Стриклэнд и миссис Рональдсон благочестиво опустили глаза.

Это указывало, – я убежден в этом, – что они считали эти слова цитатой из священного писания. Я не совсем был уверен, не разделяет ли и Роберт Стриклэнд этой иллюзии. Не знаю почему, я вдруг вспомнил о другом сыне Стриклэнда от Аты. Мне говорили, что он веселый, приветливый юноша. Я представил его себе на шхуне, где он служил, почти голым, в коротких штанах. Ночью, когда шхуна легко скользит по волнам под попутным ветром и матросы собираются на верхней палубе, а капитан и старшие чины сидят на палубных креслах, он танцует с другими матросами дикий танец под визгливые звуки концертино. Над ними – синее небо, звезды, а кругом – пустыня Тихого океана…

Одна цитата из Библии жгла мне губы, но я прикусил язык, так как знаю, что духовенство считает маленьким кощунством, когда миряне похищают кое-что из их запасов. Мой дядя Генри, который в течение двадцати семи лет был викарием в Уистэбле, имел привычку говорить в таких случаях, что дьявол всегда может найти цитату из Библии в свою пользу.

Примечания

1

Современный художник. Замечания о работах Чарльза Стриклэнда, соч. Эдварда Леггатта, изд. Мартин Сикер, 1917.

2

Чарльз Стриклэнд. Его жизнь и искусство, соч. д-ра Гуго Вейтбрехт-Ротхольц, изд. Швингель Ханиш, Лейпциг, 1914.

3

Английская королева Елизавета I (1558–1603).

4

Стриклэнд, его личность и работа, соч. его сына Роберта Стриклэнда, изд. В.Хайнемана, 1913.

5

Экзегетика – наука, излагающая правила толкования текстов священного писания.

6

Картина была описана в каталоге Кристи следующим образом «обнаженная женщина-туземка островов Товарищества, лежит на земле около ручья. Сзади виднеется тропический пейзаж с пальмами, бананами и т. д. Размер 60х48 дюймов.

7

In extenso (латин.) – полностью.

8

Мосье не любезен.

9

У сердца свои причины, которые ум не понимает.

10

Моя крошка.

11

Бедняжка ты моя.

12

Минеральная столовая вода.

13

Автор романа С.Моэм – медик, долго занимавшийся практикой.

14

Эта картина, бывшая сначала у богатого фабриканта в Лилле, который бежал из города при приближении германцев, находится теперь в Национальной галерее в Стокгольме.

15

В самом деле.

16

Ножичек для накладывания краски на палитру.

17

Марсий, молодой фригиец, как гласит греческий миф, – опьяненный собственной игрой на флейте, вызвал на музыкальное состязание бога Аполлона, при условии, что победитель поступает с побежденным по своему усмотрению. Аполлон – победитель содрал с Марсия кожу.

18

Сэр Тоби Бельч – дядя Оливии в «Двенадцатой ночи» Шекспира. Тип беспечного веселого бахвала времен Елизаветы Английской.

19

Дельфт – голландский город, славившийся в старину своим фарфором.

20

Кокань – сказочная счастливая страна, где текут молочные реки.

21

Она уважает себя, понимаешь?

22

Парео – длинная полоска красного или синего холста с набивным белым рисунком. Ее обматывают вокруг бедер, и она спускается до колен.

23

Мой бедный друг.

24

Охотно.

25

Месье.

26

Ну что же, Рене, мой друг?

27

Охотно, сударыня.

28

Цитата из стихотворения «Возмездие» американского поэта Лонгфелло.

Content

Сомерсет Моэм
Луна и шестипенсовик

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Χ

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXІІ

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава LII

Глава LIII

Глава LIV

Глава LV

Глава LVI

Глава LVII

Глава LVIII

Примечания