Германские мифы

В оформлении обложки использованы иллюстрации:

Vector Tradition, Nesterova, Bourbon-88, WinWin artlab, Bariskina, paprika I Shutterstock I FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock I FOTODOM

Во внутреннем оформлении использованы фотографии: David Boutin, Morphart Creation, SCStock I Shutterstock I FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock I FOTODOM

© Колесова Е.М., текст, 2025

© Давлетбаева В.В., обложка, 2025

© ИП Москаленко Н.В., оформление, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Введение

Погружаясь в германскую мифологию, русскоязычные читатели нередко встречаются со старыми знакомыми, известными с детства. Ведь многие из нас выросли на сказках братьев Гримм, а в наш культурный багаж входит творчество Гёте, Гейне, Вагнера и других немецких писателей и поэтов, философов и композиторов…

«Сумрачный германский гений» – давно принадлежность русской культуры, да и общемировой тоже. И цель этой книги – проследить судьбу хорошо знакомых сюжетов и образов от давних времен вплоть до наших дней, найти неожиданные и любопытные взаимосвязи между ними, увидеть, как древний миф становится поэмой, легендой, сказкой, вдохновляет создателей произведений искусства.

Для начала определимся с географией (впрочем, без истории тоже никак не обойтись). Родиной германцев сегодня считают полуостров Ютландия в современной Дании. Оттуда древние германские племена к началу нашей эры расселились на огромной территории – от Дуная на юге до Рейна на западе. Правда, тогда они себя германцами не называли, да и впоследствии тоже. Германией землю между Эльбой и Рейном назвали римляне, скорее всего позаимствовав у кельтов слово «германцы», означавшее «соседи».

Кстати, соседями кимвры, тевтоны, херуски, свевы, маркоманны и прочие оказались беспокойными и воинственными – в этом очень быстро убедились и кельты, и римляне. В 105 году до н. э. римский экспедиционный корпус потерпел разгромное поражение от союза германских племен в битве у Араузиона (ныне французский город Оранж), что открыло германцам дороги на юг современной Франции, в Испанию и, собственно, на Рим. Последней они, правда, не воспользовались, но проблем североиталийским поселениям доставляли множество. Остановил победное движение варваров спустя три года знаменитый полководец Гай Марий в битвах у Секстиевых акв и при Верцеллах. На рубеже новой эры после длительных и упорных военных кампаний, а также искусного разжигания межплеменной вражды римляне смогли сделать Германию номинальной провинцией империи, но… двадцать лет их усилий пошли прахом после того, как Арминий Германец (Германн Херуск) разгромил легионы проконсула Квинтилия Вара в Тевтобургском лесу (9 год н. э.).

В IV веке Великое переселение народов подхватило древних германцев и понесло их дальше на запад и на юг. Не будем бесконечно перечислять народы и даты, скажем только, что в итоге германские племена обосновались на территории современных Франции и Испании, римской провинции Паннония (ныне Венгрия, Восточная Австрия и Хорватия), с берегов Ютландии, Дании и современных Нидерландов перебрались через Северное море и заняли Британию. В 410 году вестготы захватили Рим и разграбили его, а в 455-м вандалы, основавшие королевство аж в Северной Африке, тоже ворвались в Рим и покрыли имя своего народа неувядаемой, хотя и сомнительной славой.

В общем, германские племена распространились от Причерноморья до берегов Атлантики, от Норвегии до нынешнего Туниса и Ливии. Добавим к этому еще и эпоху викингов, когда скандинавские воины и мореплаватели основали в одном из последних оплотов кельтов – Ирландии – город Дублин, заселили далекую Исландию, создали государство Нормандия… Получается, что потомки древних германцев проживают практически на всей территории Западной Европы, хотя многие давно и думать забыли об этом родстве, а другие сильно возмутятся, если им о нем напомнить, – например, французы, чье государство на землях кельтов-галлов было основано вождем германского племени франков Хлодвигом. И в этом смысле наша миссия – рассказать о мифологии германцев – близка к невыполнимой. Ведь каждый из народов, выросших на ветвистом германском древе, давно обзавелся собственным языком, культурой, традициями, преданиями и легендами.

Поэтому в основном мы будем говорить о мифологии тех народов, которые так и не начали называть себя германцами, спустя века после падения Рима обитали в разрозненных княжествах, составлявших ядро Священной Римской империи, к XI веку наконец-то обзавелись самоназванием Deutsch («народ»), а собственным единым государством – только в XIX столетии. Иными словами, речь пойдет о немцах и о Германии.

Еще одна оговорка: мы будем говорить не только о мифологии как таковой, то есть о системе мира, месте в ней природы и человека, как это представляли себе древние германцы. Дело в том, что большинство германских народов приняли христианство уже на заре своего становления. Языческие божества и связанные с ними верования и обряды ушли со сцены, но не покинули вовсе народную память. Более того, библейские персонажи и христианские предания ощутили на себе мощное влияние древней традиции. Один и тот же старинный немецкий заговор обращается то к Христу, то к верховному германскому богу Одину (в общегерманской традиции – Вотану), святой Николай разгуливает в компании с рогатым демоном Крампусом, а Страшный суд, каким его представлял неизвестный автор средневековой рукописи VIII столетия, подозрительно похож на последнюю битву Рагнарёк.

На стыке двух традиций – древнегерманского язычества и христианства – пышным цветом расцвел фольклор, в котором граница между реальным и потусторонним тонка и легко преодолима, а окружающий мир обильно населен сверхъестественными существами – духами и оборотнями, чародеями и колдуньями, потаенными народцами – обитателями лесов, гор и рек, демонами и кошмарными чудовищами.

Это вечное соседство обыденного с волшебным спустя много лет, на рубеже XVIII–XIX веков, стало источником вдохновения для многих немецких писателей, поэтов, музыкантов, философов. Неудовлетворенные реальностью, разочарованные в рационализме эпохи Просвещения, они искали свой идеал в прошлом, свободу – в своеволии отдельной личности, гармонию – в накале страстей. Так родился романтизм, и само это слово ввели в обиход теоретики нового направления, немецкие писатели и критики братья Август и Фридрих Шлегели.

Многие немецкие романтики были большими поклонниками идеи «народного духа» и, пожалуй, первыми обратились к народным песням, сказкам и преданиям не просто как к любопытному этнографическому материалу, а как к «подлинному языку народа», выражению его исторической памяти, национальной идентичности и уникальности. Художнику теперь не только дозволялось, но и предписывалось использовать народный язык и искать сюжеты в фольклоре, а лучше всего – в идеализированном прошлом. Немецкое средневековье обрело репутацию «старого доброго времени», а древняя история германцев – героический дух, в котором проецировались надежды на будущее нации.

А еще немецкие романтики в полной мере почерпнули из родного фольклора мистицизм, иррациональность, таинственность, драматические сюжетные повороты и детали, погружающие в атмосферу тревоги, ужаса и распада – словом, все, что любит читатель во все времена. Недаром буквально одно из первых произведений немецкого романтизма – баллада Готфрида Бюргера «Ленора» – имела невероятный успех и на родине, и по всей Европе. Это история девушки, к которой ночью возвращается мертвый возлюбленный и везет ее к брачному ложу, к себе в «дом». Ночная скачка мертвеца и испуганной героини в призрачном свете луны, в сопровождении зловещих воронов и хоровода духов хорошо знакома ценителям русской поэзии по стихотворениям Василия Жуковского «Людмила» и «Светлана», и оба они – подражание «Леноре». Балладу Бюргера перевели на множество языков, еще больше появилось переложений уже с другим национальным колоритом (благо, легенда о женихе-мертвеце существует в фольклоре многих народов), «Ленора» стала сюжетной основой для множества живописных полотен и гравюр, музыкальных произведений.

Мир германского эпоса и фольклора действительно «сумрачен», и не только потому, что самое главное здесь происходит под покровом ночи. Он еще и предельно драматичен. Даже кристально четкие эпические сюжеты, в основе которых – битва добра со злом, доблесть и героизм, верность долгу, восстановление справедливости, наполнены захватывающими перипетиями, жестокими подробностями, зловещими знамениями и суровыми трагическими прорицаниями. Предельное нагнетание атмосферы и роковая развязка – характерная черта искусства скандинавских скальдов и средневековых немецких поэтов, и этому мастерству «держать интригу» у них учились многие поколения писателей, поэтов, композиторов, а затем и кинематографистов. Жизнь древней германской мифологии продолжается и сегодня, она непременно будет еще долгой и полной неожиданных поворотов. Чтобы смело утверждать это, не надо быть пророком.

Глава 1

Миры и мифы древних германцев

Собственно, о древнегерманской мифологии нам неизвестно почти ничего… и известно очень многое. Как это получается? Давайте разберемся.

Сами германцы дохристианского периода не оставили каких-либо письменных свидетельств о своих божествах и связанных с ними преданиях и ритуалах. Хотя, строго говоря, уже к началу новой эры у них был свой алфавит – знаменитые руны. Но использовались они только для коротких мемориальных надписей на камне, металле, дереве, а также для гаданий, к которым германцы прибегали по любому мало-мальски значимому поводу. А вот создать с помощью рунического письма священные скрижали им в голову не пришло. Как, впрочем, не было надобности в этом и у абсолютного большинства других народов: к родным верованиям они приобщались не через книгу, а непосредственно, всем образом жизни. Рассказать о культах и обычаях германцев могли бы либо соседи-римляне, либо владеющие грамотой потомки. Но для первых они были варварами, для вторых— непросвещенными язычниками, на глупые россказни и суеверия которых недостойно тратить драгоценный пергамент. К счастью, нашлись среди тех и других люди, имевшие на этот счет особое мнение.

Загадки римского историка

Римляне почитали весьма обширный и пестрый сонм богов, среди которых было немало заимствованных. Самый яркий пример – греческий пантеон, который в Риме присвоили практически полностью, но не обошли римляне вниманием и божества других народов: фригийскую Кибелу, египетскую Исиду, индоиранского Митру и других. Существовала даже практика эвокации – переманивания на свою сторону чужих богов и богинь. Их «официально» приглашали в Вечный город, обещали строительство посвященных им храмов, щедрые жертвоприношения и почитание, а взамен от них требовалась самая малость – склониться перед величием Рима и мощью его легионов.

Это было важной частью государственной политики, да и в обиходе (а римляне в своих частных делах никогда не забывали заручиться поддержкой свыше) еще один могущественный бог был нелишним. Поэтому к чужим культам они относились не только с максимальной терпимостью, но и с большим интересом. Но все это касалось относительно цивилизованных народов, а не диких северных племен с зубодробительными названиями, у которых мужчины носят – стыдно сказать в приличном обществе – штаны! К тому же, как утверждал в «Записках о галльской войне» Юлий Цезарь[1], ничего интересного в верованиях германцев и не было: по его словам, они не имели жрецов и не усердствовали в жертвоприношениях, поклонялись луне, солнцу и огню, «а о других богах даже не слышали».

И все же к концу I века н. э. знаменитый историк Корнелий Тацит решил поведать согражданам «О происхождении германцев и местоположении Германии»[2]. В этом труде любопытство ученого сочетается с явными назидательными нотками: Тацит очевидно ставит мужественный и суровый образ жизни северных воинов и земледельцев, честную простоту их нравов и невзыскательность быта в пример чересчур изнеженным и развращенным соотечественникам.

Джеймс Брайс. Тацит в представлении художника начала XX в. Иллюстрация из книги Гасанова Исмаила Байрамовича «История всех народов с древнейших времен до наших дней». 1920 г.

Обстоятельно взявшись за дело, Тацит сообщил, что, согласно древним песнопениям германцев, общим праотцом их племен был Манн («человек»), сын бога Туисто, порожденного матерью-землей. От Манна и пошли три колена германских племен. Сразу отметим, что Туисто упоминается только у Тацита, и надежных параллелей этому персонажу в других источниках ученые так и не нашли. Одни считают, что это инеистый великан Имир, в скандинавской мифологии – прародитель всего живого, который является «отголоском» очень древнего индоевропейского двуполого божества. Другие считают, что Туисто – это латинизированная форма имени германского бога Тиу, он же Тюр.

Также Тацит рассказывает, что германцы чтили Меркурия, которому в определенные дни приносили человеческие жертвы, Геркулеса, который когда-то посетил их землю и стал для них образцом могучего и доблестного воина, а также бога войны Марса. Конечно, Тацит просто не знал или не счел необходимым называть имена германских богов и заменил их на подходящих по «функционалу» римских. Так кто же были германские Меркурий, Геркулес и Марс? Ответ на эту загадку нам предстоит узнать чуть позже.

А еще Тацит, да и все другие римские авторы, поведавшие о нравах и обычаях германцев, в один голос говорят об их приверженности к гаданиям и пророчествам. Если Цезарь писал о том, что германские матроны (матери семейств) указывали воинам благоприятное время для битвы, бросая жребий с помощью деревянных палочек, то у Страбона эта процедура обрастает жуткими подробностями: жрицы-предсказательницы перерезают пленникам горло, сливают кровь в медный котел и совершают гадания по рисункам на кровавой поверхности. Другие творят предсказания по внутренностям рассеченных жертв. Римские жрецы-авгуры и сами умели искать добрый или зловещий смысл в полете орлов и сов или знамения в том, насколько жадно цыплята поглощают пищу. А жрецы-гаруспики выносили свой вердикт о будущем, внимательно рассматривая печень жертвенных овец. Но до гаданий по человеческой плоти они все же не додумались.

Лоран Оноре Маркест.

Веледа. 1877 г. Музей августинцев. Тулуза, Франция

Наконец, Тацит рассказывает об уникальном, по его мнению, способе гадания у германцев – по ржанию и фырканью лошадей. Конечно, для предзнаменований и предостережений подходил не всякий конь, а только животные белой масти, «не оскверненные никакой работой» и запряженные в священную колесницу, сопровождавшую вождя в походах.

В один голос античные авторы отмечают, что предсказаниями у германцев занимались в основном женщины. «Ведь германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями», – пишет Тацит. Он напоминает читателям о знаменитой пророчице племени бруктеров Веледе, которую германцы признавали почти за божество и благоговейно внимали ее предсказаниям. Веледа, по преданию жившая в высокой башне на берегу реки и вдохновлявшая соплеменников на борьбу с захватчиками, при императоре Веспасиане (69–79 годы н. э.) была пленена римлянами и доставлена в Вечный город как трофей императора.

Возможно, Ведеда – не имя собственное, а общее название прорицательниц, означающее «видящая», подобно славянскому слову «ведьма» – «ведающая», «знающая». Также Тацит напоминает о германской пророчице Ауринии (Адьбруне), в других источниках упоминаются провидицы Ганна и Гамбара, а из надписи на древнем черепке, найденном в Египте, узнаем о «Вадубург, семнонов сивидле». Как предсказательница из германского племени семнонов оказалась на берегах Нида? В качестве задожницы? В свите германского вождя на сдужбе империи иди кто-то из римских правителей решид воспользоваться ее усдугами? Теперь уже неизвестно. Любопытно другое: имя Вадубург (Вадьбурга) расшифровано как «носительница посоха», то есть опять-таки перед нами пророчица с ее неизменным атрибутом. И, видимо, образ «женщины с посохом» закрепился в памяти германцев так прочно, что спустя столетия почтенная христианская святая, усердная проповедница сдова Христова в германских земдях, покровительница рожениц и защитница от пиратов Вадьбурга (Вадьпургия) внезапно оказалась связанной в народном восприятии с весенним сборищем ведьм – знаменитой Вадьпургиевой ночью…

Племя свевов, сообщает далее Тацит, поклоняется богине Исиде – и сам недоумевает, как египетское божество оказалось в столь чуждой для него среде. К тому же, продолжает автор, «их святыня изображена в виде либурны» (римской ладьи). Он делает вывод, что почитание Исиды появилось откуда-то извне. Скорее всего, Тацит опять-таки называет привычным ему именем какую-то местную богиню, предания о которой напомнили ему о супруге Осириса. Но кто же она на самом деле? Снова загадка…

Римский историк упоминает еще одну германскую богиню, Нерте, в лице которой почитается мать-земля. Он сообщает любопытные подробности: на острове среди Океана находится священная роща Нерте, а в ней – повозка, укрытая тканью. Приподнимать священный покров не дозволено никому, и даже просто прикасаться к нему могут только жрецы. Когда по каким-то тайным знакам они определяют, что богиня снизошла к своим земным подданным, повозка, запряженная коровами, торжественно отправляется по окрестным землям. Это время великого праздника, когда прекращаются войны и распри и даже все изделия из железа прячут подальше. Правда, когда Нерте, благословив свой народ, возвращается в заветную рощу, ее повозка и покровы должны быть омыты в уединенном озере, а рабы, которые совершают это таинство, обречены затем на немедленную смерть, и их тела предают темным озерным водам.

Тацит подчеркивает, что германцы не строят храмы в честь своих богов и не создают изображений, где небожителям придавались бы человеческие черты, а посвящают им дубравы и рощи. Под этой священной сенью творятся «жуткие таинства и варварские обряды». Здесь приносят человеческие жертвы, участники ритуала входят в рощу в оковах, подчеркивая свое ничтожество и смирение перед божеством, «а если кому случится упасть, не дозволено ни поднять его, ни ему самому встать на ноги, и они выбираются из рощи, перекатываясь по земле с боку на бок». Доспехи и оружие, которые победители взяли с боя, также приносятся в дар богам и украшают священные дубравы. И среди таких трофеев, с горечью отмечает Тацит, можно увидеть значки римских легионов, разгромленных воинственными варварами.

Как видим, римский историк добросовестно рассказал обо всем, что знал о богах и обычаях современных ему германских племен. Но все же это был взгляд со стороны, с горделивой высоты Палатинского холма. Сам Тацит никогда не был в землях, о которых писал, и всю информацию получал «из вторых рук», и тоже от римлян, а не от германцев. Вот и объявились в северных лесах и на берегах студеного Океана не самый значимый эллинский бог Гефест и древнеегипетская богиня Исида. Пришло время разобраться с загадками Тацита, и помогут в этом потрясающие литературные памятники, которые были созданы тысячелетие спустя на северном рубеже обитаемого мира. Возможно, именно эту землю в античные времена называли Ultima Tule, «последним пределом», а нам она известна как остров Исландия.

Сокровище Севера

Исландия значит «ледяная страна», и именно таким в IX столетии предстал перед открывшими ее викингами неведомый остров. Впрочем, кроме льда и снега в Исландии нашлись вулканы и горячие источники, а также долины, пригодные для скотоводства. Обнаружились там, кстати, и вездесущие ирландские монахи, которые в те времена в своих лодках из дерева и бычьих шкур были мореплавателями не хуже скандинавов. На остров сразу же потянулись норвежские переселенцы. Их родину в это время потрясали бесконечные войны, которые вел сначала первый король Норвегии Харальд Прекрасноволосый против своевольных знатных викингов, а потом его многочисленные сыновья – брат против брата.

Деревня викингов, окруженная частоколом. Стокснес, Исландия

Новоиспеченные исландцы ревниво оберегали от королевской власти свою независимость и традиции народного самоуправления, подобного новгородскому вечу. Все значимые вопросы решались на собраниях – тингах, где, впрочем, имели место и интриги, и подкуп, и кровопролитие. И вот однажды, ровно в 1000 году, после долгих распрей между язычниками и уже многочисленными исландскими христианами на всеобщем собрании (альтинге) со Скалы закона было провозглашено: все исландцы должны принять христианскую веру. Те же, кто останется приверженным старой вере, может в ней оставаться, но втайне от других – да-да, это условие тоже было утверждено всенародно!

Норвегия приняла христианство как государственную религию еще позже – в 1022 году. Таким образом, вера в старых богов задержалась на Скандинавском полуострове и в Исландии на несколько столетий дольше, чем во всем остальном германском мире. И как раз скандинавская мифология известна нам во всем своем мрачноватом великолепии – благодаря, конечно, «Эддам».

«Эдды» – это два средневековых литературных памятника, созданных на древнеисландском языке – «Старшая», или «Эдда Сэмунда Мудрого», и «Младшая» (последнюю называют и просто «Эдда»). Начнем, пожалуй, с «Младшей». Ее автор доподлинно известен – это знатный исландский землевладелец, скальд (поэт) и, говоря современным языком, политический деятель Снорри Стурлусон. Его творение представляет собой… учебное пособие по стихосложению для начинающих поэтов. Да, «Младшая Эдда» посвящена «молодым скальдам, пожелавшим изучить язык поэзии и оснастить свою речь старинными именами или пожелавшим научиться толковать темные стихи»[3].

Титульный лист рукописи «Младшей Эдды», на котором изображены Один, Хеймдалль, Слейпнир и другие персонажи скандинавской мифологии. XVIII в. Национальная и университетская библиотека Исландии

Безмерно почитаемое у скандинавских народов искусство поэзии требовало не только таланта, но и немалых знаний. Все дело в кеннингах – особых образных выражениях, которые иносказательно описывали тот или иной предмет, явление или личность. Скальд, говоря, например, о море, не мог просто так ляпнуть: «море», а должен был сказать: «отец дочерей Эгира». Образованные почитатели его таланта знали, что Эгир – это великан-ётун, олицетворение океана, породивший в союзе с великаншей Ран, повелительницей штормов, девять дочерей, которых называли девами волн. Таким образом, «отец дочерей Эгира» – это отец волн, бушующее море.

Золото тоже нельзя было назвать попросту золотом, а следовало величать «дождем Драупнира», и это отсылало слушателя к мифу о волшебном кольце. Все началось с того, что злокозненный бог Локи отрезал золотые волосы прекрасной богини Сив, жены Тора. Тот, конечно, разгневался и убил бы наглеца, если бы Локи не пообещал подарить Сив новые волосы из чистого золота, которые будут расти как настоящие. И такое чудо действительно было сотворено благодаря невероятному искусству кузнецов-карликов, которые выковали новые волосы Сив, а заодно и волшебный корабль Скидбладнир, чьи паруса всегда наполняет попутный ветер, и копье Гунгнир, с которым Один выйдет на последнюю битву Рагнарёк, чтобы сразиться с освободившимся от оков волком Фенриром. С помощью маленьких кузнецов Локи заплатил за свою проделку огромный выкуп, но на этом не успокоился: он поспорил с искусным мастером-карликом по имени Брокк, что тот ни за что не превзойдет мастерство своих собратьев. И предложил в заклад ни много ни мало собственную голову.

Долго трудился Брокк и представил на суд богов Одина, Тора и Фрейра три чудесных предмета. Фрейру он предложил вепря с золотой щетиной, который мог бежать по земле и по водам быстрее любого коня. Тору карлик вручил всесокрушающий молот, всегда возвращавшийся в руку владельца. А Одину досталось золотое кольцо Драупнир, из которого каждую девятую ночь капало по восемь колец такого же веса.

Боги признали Брокка победителем в споре с Локи, однако тот опять сумел уйти от расплаты и сохранить свою хитроумную голову на плечах. А мы видим, как от древнескандинавского мифа протянулась через века золотая ниточка к одной замечательной, доброй и мудрой книге, написанной уже в XX столетии, а также к культовой кинотрилогии, вышедшей на экраны в самом начале века XXI.

Эти две истории – лишь крохотная часть того, что должны были знать скальды, чтобы преуспеть в своем мастерстве, да и любой образованный человек, не желающий прослыть невеждой, которому непонятен сладостный язык древних песен. Ведь сам великий Один жаждал испить меда поэзии, который сотворили карлики, смешав кровь Квасира, мудрейшего из людей, с настоящим медом. Ради глотка этого чудесного напитка Один нанялся в работники к великану Бауги, брату Суттунга, который получил драгоценный мед от карликов в качестве выкупа за смерть своего отца. Превратившись в змею, Один через просверленное Бауги отверстие проник в потаенную пещеру, где сосуды с медом поэзии денно и нощно охраняла дочь Суттунга Гуннлёд. Бог соблазнил дочь великана и с ее дозволения сделал три глотка, да таких, что осушил все заветные чаши до дна. Затем он превратился в орла и улетел, но Суттунг, прознав о дерзкой краже, погнался за ним, и Один пролил часть меда поэзии на землю – так высокое искусство стихосложения стало доступно людям.

И ради этого искусства и наследия великих скальдов в назидание юным поэтам (и к великой благодарности потомков) Снорри Стурлусон подробно излагает нам всю мифологию скандинавов, начиная с тех времен, когда еще не было ни земли, ни песка, ни моря, ни холодных волн.

Кристиан Крот.

Иллюстрация Снорри Стурлусона из Хеймскринглы. 1899 г.

Снорри был христианином, поэтому «прожог» к своей книге он благочестиво начинает со слов «Всемогущий Господь» и далее кратко пересказывает содержание первых глав Книги Бытия. Затем он делится довольно интересными соображениями о зарождении у людей религиозных верований и приводит альтернативную, десакрализованную «генеалогию» скандинавских богов-асов, в том числе Одина. Они, утверждает Снорри, являются потомками троянского «конунга» Меннона (вероятно, легендарного эфиопского царя Мемнона), женатого на дочери царя Трои Приама.

Происхождение того или иного европейского народа от героев Троянской войны было общим местом раннесредневековых хроник. Правители молодых государств нуждались в благородной и древней генеалогии, укрепляющей их статус. Пример подали римляне, ведь они считали себя потомками Энея, сына самой Венеры, участвовавшего в войне на стороне троянцев и покинувшего горящий город с престарелым отцом на плечах. Вслед за ними легенду о своих троянских корнях подхватили франки и англы. Вот и Снорри сообщает, что сыном Меннона стал могучий Трор (Тор), взявший в жены пророчицу Сибиллу (Сив), а их прямым потомком был Один, чтимый «превыше всех конунгов». Своим сыновьям он дал в удел различные германские земли, местом же собственного пребывания избрал Швецию.

Сделав эту необходимую оговорку, Снорри приступает к повествованию, которое находится в полном противоречии с «Прологом». Он рассказывает об обители богов Асгарде, срединном мире Мидгарде, созданном из плоти и костей инеистого великана Имира, о темном и ледяном Нифльхейме, огненной стране Муспелльхейм и мрачном чертоге смерти Хель; о Всеотце, повелителе всего на свете – Одине и семействе высших богов: молотобойце Торе, прекрасном и благостном Бальдре, владыке ветров и покровителе плодородия Ньёрде и его детях – Фрейре, божестве солнечного света и земных плодов, и Фрейе, богине любви, чья колесница запряжена кошками; о красноречивом Браги и хозяйке молодильных яблок Идунн, о светлом Хеймдалле, страже моста-радуги Биврёста, об одноруком Тюре и злокозненном Локи. Повествует о сотворении первых людей из ивы и ясеня, выросших на морском берегу. Рассказывает о великом древе Иггдрасиль, растущем из Мировой бездны и простершем свои ветви высоко над миром; о трех священных источниках, бьющих из его корней, и о девах судьбы – норнах, живущих возле источника Урд; о небесных чертогах и Вальгалле, куда попадают павшие в бою. И, конечно, о последней битве, когда сгорят небеса и погибнет земля, чудовищные твари вырвутся на волю и в поединке с ними падут великие боги. Но затем новый мир поднимется из моря, юные дети богов сядут играть в золотые тавлеи, а из уцелевшей рощи Ходдмимир выйдут Лив и Ливтрасир, от которых вновь начнется род людской…

Эти и другие истории Снорри рассказывает прозой, простым и лапидарным языком, но то и дело обращается к выдающимся поэтическим образцам, многие из которых вошли в состав «Старшей Эдды». Кстати, вовсе не факт, что «Старшая» была создана раньше «Младшей», возможно, что этот сборник скальдической поэзии был составлен как раз позднее. Но бесспорно, что сами песни о богах и героях в большинстве своем намного более древние.

Песни «Старшей Эдды» – это заклинания и пророчества (так, открывает сборник величественное «Прорицание вёльвы» – история мироздания от его зарождения до гибели в пламени Рагнарёка); поэтические диалоги, где собеседники состязаются в мудрости, задают и разгадывают загадки, поучают житейским правилам. Интересны также драматические сцены: чего стоит, например, «Перебранка Локи», где этот вечный возмутитель спокойствия, незваным явившись на пир у великана Эгира, безжалостно обвиняет богов в трусости и «женовидности», а богинь – в бесстыдном распутстве.

Фридрих Вильгельм Гейне. Ясень

Иггдрасиль. 1886 г.

Все эти произведения содержат россыпь мифологических сведений, правда, чаще всего изложенных отдельными фрагментами, – предполагалось, что сам поэт и его благородные слушатели знают полную картину, которая скрывается за всеми этими намеками, сложными образами и иносказаниями. Так, в знаменитом «скандинавском зверином стиле» причудливо переплетены между собой линии орнамента и лапы, хвосты, шеи, пасти невиданных животных.

Скандинавская мифология стройна и прекрасна, она наполнена яростной энергией борьбы и в то же время мужественным согласием с предначертанной судьбой. В ней все находится в стремительном движении: даже дева-солнце не следует торжественно по небосводу в своей колеснице, а убегает в ужасе от зловещих волков, порождений ведьмы из Железного леса. Однажды самый чудовищный из них догонит светило и пожрет его. Пока еще он связан волшебными путами, созданными карликами из «шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыханья и птичьей слюны». Но вот-вот, предупреждает пророчица, «привязь не выдержит – вырвется Жадный![4]» В битве с этим волком погибнет Один, ведь скандинавские боги смертны. Не потому ли они вечно спешат жить, любить, побеждать, создавать, познавать?..

Складывая осколки мифа

О скандинавской мифологии можно рассказывать бесконечно, но нам, хотя и с неохотой, придется на этом пока остановиться и задать вопрос: а насколько она в виде, представленном в «Эддах» и некоторых других современных им источниках, является частью общей германской мифологической системы? Что расцвело в более поздние эпохи льдистыми цветами на камнях, песке и в холодных фьордах Норвегии и Исландии, а какие истории были вышиты уже средневековыми поэтами по древней устной канве? Тут ученые в некотором затруднении: они видят, что мифологический мир «Эдды» по большей части очень древний, намного старше эпохи викингов, а иногда уходящий даже глубоко в индоевропейскую основу. Однако сравнить их с другими германскими источниками невозможно за неимением таковых. Все, что мы знаем о мифологии германцев, кроме «Эдд», – это только имена их богов!

Эти имена сохранились, например, в названиях дней недели. В римской традиции каждый день был посвящен какому-то светилу, связанному с божеством: воскресенье – Солнцу, понедельник – Луне, вторник – Марсу, среда – Меркурию, четверг – Юпитеру, пятница – Венере, а суббота – Сатурну. Эту систему позаимствовали и германские народы. Солнце и Луна по-прежнему слышатся в словах Sonntag и Montag, а вот вторник, Dienstag, получил название по имени воинственного германского бога Тиу, он же скандинавский Тюр – покровитель воинов, он же Марс у Тацита.

Следующий день – Wodanstag, среда, посвящен Водану (Вотану, Одину). Вот кто выступает у римского историка под именем Меркурия! Но почему возникла такая связь? Быстроногий бог торговли, покровитель наук и ремесел, а также проводник душ мертвых в иной мир действительно имеет много общего с великим Одином – изобретателем рун, заложившим свой глаз и даже принесшим себя в жертву себе же – все ради сокровенных знаний. А еще Одина, как мы знаем из «Младшей Эдды», называли «отцом павших», «ибо все, кто пал в бою, его приемные сыновья». Как и Меркурий, Один постоянно путешествует, превратившись в птицу, или на восьминогом коне Слейпнире, или пешком, инкогнито, в виде одноглазого старика в плаще и шляпе. Любопытно, что головные уборы на изображениях античного и германского богов-странников очень похожи: это либо низкая дорожная шляпа с довольно широкими полями, либо шлем, увенчанный крыльями. Еще один общий атрибут двух богов – посох: у странника-Одина на нем вырезаны магические руны, кадуцей Меркурия оплетают змеи – и то и другое символизирует тайную мудрость.

На отождествление Одина с Меркурием указывают и раннехристианские источники. Так, в житии ирландского святого Колумбана говорится, что тот, находясь в земле швабов, остановил языческий обряд «пивного приношения» Одину («которого иные называют Меркурием», уточняет автор). По преданию, святой дунул на огромный котел с пивом, который приготовили идолопоклонники, и тот разбился вдребезги.

Четверг, у римлян день Юпитера, у германцев назывался Donnerstag, в честь бога-громовержца Доннара (Тора). Но Тацит связывает с Тором не Юпитера, а Геркулеса. Возможно, он считал, что германцы «не доросли» до почитания верховного бога римлян, а может быть, и не рассмотрел сходства между величественным небесным правителем и грубоватым, брутальным богом-воином с тяжелым молотом. Тем более что неизменными атрибутами Геркулеса были увесистая палица или двойная секира – и та и другая куда больше, чем длинный скипетр Юпитера, похожи на молот Тора, рукоять которого, опять же из-за козней Локи, была очень короткой.

Пятница, Freitag, обязана именем богине любви Фрейе, соответствующей римской Венере, и, скорее всего, именно ее имел в виду Тацит, говоря об Исиде, которой поклоняется германское племя свевов. Двух богинь объединяет… любовь к котикам! Как мы помним, кошки были запряжены в колесницу Фрейи, которую римский историк принял за ладью, и они же, окруженные почтительной заботой, обитали в храмах, посвященных Исиде.

Джеймс Дойл Пенроуз.

Фрейя с ожерельем.

Около 1913 г.

Название субботы, Samstag, не имеет отношения к Сатурну, однако его имя хорошо слышится в английском варианте – Saturday.

Из «загадок Тацита» у нас осталась только незримая богиня Нерте, воплощение матери-земли. В «Эддах» мы это имя не встречаем, зато есть бог плодородия Ньёрд, отец Фрейра и Фрейи. Ньёрд в скандинавской мифологии – особенный бог: он принадлежит не к «главному» семейству небожителей-асов, а к противостоящей им группе божеств – ванам. Война между асами и ванами, когда последние едва не разрушили Асгард, завершилась примирением и обменом заложниками. Одним из них и стал Ньёрд. Вместе с ним к асам пришли его сын и дочь, но кто был их матерью? «Эдды» об этом не сообщают. Известно только, что, уже став обитателем Асгарда, Ньёрд женился на великанше Скади, колоритной северной богине – охотнице и умелой лыжнице. Но в «Саге об Инглингах», автором которой также считают Снорри Стурлусона, есть упоминание о сестре Ньёрда, которую он взял в жены («ибо такой был обычай у ванов»), и именно она стала матерью близнецов. Об этом кровосмесительном союзе напоминает Ньёрду Локи в своей знаменитой «перебранке»:

Не стану скрывать я:

Прижил ты сына

С сестрою родной, —

Что может быть хуже![5]

Поэтому исследователи считают, что Нерте – это забытая богиня, сестра и жена Ньёрда, уступившая свое место Фрейе.

Иоанн Гертс. Один. 1901 г.

Где еще сохранились имена древних германских богов? В географических названиях, там чаще всего упоминается Один (к примеру, Wodansberg – «гора Одина»). В благочестивых христианских текстах – как правило, в порядке осуждения темных языческих суеверий. Так, «на злобу дня» была подправлена формула крещального обетования, которая по сей день сохранилась в церковном обряде: «Отрекаешься ли ты от сатаны и всех искушений зла?» Когда в IX веке крещение принимали саксы, каждый новообращенный должен был торжественно отречься от «дьявола, Тунеара, Вудена и Сакснота, а также всех демонов – их приспешников», то есть от Тора, Одина и бога – покровителя саксов, который считался сыном Одина. В житии святого Бонифация, распространявшего христианскую веру среди франков, есть рассказ о том, как проповедник на глазах у толпы язычников срубил священный для них дуб Донара и построил из его древесины капеллу Святого Петра.

Кристоффер Вильхельм Эккерсберг.

Смерть Бальдра. 1817 г.

Иногда на полях священных книг появлялись совсем уже неуместные бытовые записи, такие как «Мерзебургские заклинания»: в одном из них упоминаются девы, которые «путали путы и перетирали оковы[6]», – валькирии. Целью заговора было успешное освобождение из вражеского плена. В другом рассказывается, как вывихнул ногу конь Бальдра, и пострадавшее животное исцеляют Один и две пары божественных сестер: Синтгунт и Сунна и Фригг и Фолла. Этот магический текст должен был защитить «от полома кости, от потока крови, от вывиха членов[7]». Известны варианты этого заклинания, где Один и Бальдр заменены на Иисуса Христа и святого Стефана, и последнее сопоставление особо любопытно: ведь молодой архидиакон Стефан стал первым христианским мучеником – разъяренные иудеи побили его камнями. Ну а добрый Бальдр, согласно «Эддам», был заговорен от всякого зла клятвой, которую взяла с огня и воды, земли и железа, деревьев и животных его мать Фригг. Боги забавлялись тем, что кидали в Бальдра камни и копья, рубили его мечами без малейшего вреда для юного сына Одина. Но Локи знал, что побег омелы не успел присоединиться ко всеобщему обету. Он срубил его и вложил в руки слепого бога Хёда. Слепец, направляемый злой волей Локи, не промахнулся и сразил несчастного Бальдра.

Память о язычестве сохранилась и в германском обозначении христианской «геенны огненной» – по-немецки Hoile, по-английски hell. Так назывался подземный мир, принадлежащий богине смерти Хель. Любопытно, что у русского слова «ад» тоже языческие корни – первоначально это страна теней Адес. Ей правит бог, которого древние греки называли Аидом, а римляне – Плутоном. Наконец, известна старинная немецкая поэма VIII–IX века с примечательным названием «Муспилли». Она повествует о том, как в последние дни пророк Илия вступит в поединок с Антихристом и погибнет, а его кровь зальет всю землю и сожжет ее, как огненный дождь. Мало того, что эти подробности уместны скорее для Рагнарёка, чем для картины Страшного суда, так еще и название поэмы отсылает прямиком в Муспельхейм, обитель огненных великанов, главный из которых – Муспелль (Сурт) однажды проскачет со своими сыновьями по радужному мосту Биврёст и разрушит его, знаменуя «начало конца». Так переплелись в сознании германских народов христианские предания и древние мифологические мотивы.

«КТО РАНО ВСТАЕТ, ТОМУ ОДИН ПОДАЕТ»

А в заключение этой главы – забавная история о бородатых женщинах. И это были честные и доблестные германские жены, о которых поведал миру в VIII столетии монах, писатель и историк Павел Диакон. Были в давние времена два племени, вандалы и винилы, и воинственные вандалы потребовали от соседей подчиниться и платить им дань. Вандалы обратились к Гводану (Одину) с просьбой даровать им победу, и тот обещал свое покровительство тем, «кого прежде увидит на восходе солнца». Но мудрая мать вождей винилов Гамбара попросила помощи у Фрейи, и хитрая богиня дала совет: всем винильским женщинам распустить волосы и уложить их по лицу так, чтобы они казались бородой, и в таком виде рано утром вместе со своими мужьями выйти на поле сражения. «Кто эти длиннобородые?» – спросил Один, выглянув спозаранку в окно. «Это те, кому ты обещал победу», – напомнила Фрейя. Так и получилось: винилы отстояли свою свободу и с тех пор стали зваться лангобардами – «длиннобородыми». Похоже, мудрый Один был на стороне «больших батальонов»… Впрочем, резюмирует мудрый монах, «все это, конечно, смешно и ничего не стоит, потому что победа не зависит от человеческой воли, а даруется провидением»[8].

Глава 2

Тени великих богов

Итак, времена язычества прошли. Германские народы приняли святое крещение, вековые священные деревья пали под ударами топора. Но древние владыки не покинули посвященные им рощи, горы, озера и реки. Они лишь ушли в тень, из могущественных светлых богов превратились в опасных и темных духов. Они таятся, когда над землей сияет солнце, хотя и при свете дня лучше обходить десятой дорогой камни древних капищ, помнящие нечестивые обряды язычников и обильно политые кровью несчастных жертв. Но после заката, а особенно длинными ночами на исходе года, когда ревет за окнами буря, заприте покрепче двери и осените крестом себя и домочадцев: пришло их время. Горе тому, кого такая ночь застигла в пути: сквозь шум ветра ему вдруг послышится топот копыт и вой черных гончих – то приближается Дикая охота мертвых богов. От нее уже не уйти…

Летящие во тьме

Предание о Дикой охоте известно у многих европейских народов – и германских, и кельтских, и славянских, о ней сохранилось множество легенд и даже письменных свидетельств. А чтобы узнать, кто мчался в этой адской кавалькаде, обратимся к «Мюнхенскому заклинанию» – старинному заговору «от шествия злых ночных духов», найденному в рукописном сборнике XIV века. Первые строки заговора обращены к Господу, который оградит произносящего от враждебных потусторонних сил, несущихся в ночной тьме к горе Брокен.

Фридрих Вильгельм Гейне. Дикая охота Одина. 1882 г.

Среди различной нечисти перечисляются бильвицы, людоеды, «встающие на пути», «ведьмы у забора» и «звенящие золотые». Призвав в свою защиту имя Божье, человек становится смелее и уже сам приказывает убраться прочь «Глоцану и Лодовану, Труттану и Водану, дружине Бодана и всем его людям, несущим на себе колеса и удавки – следы колесования и повешения»[9]. Также он прогоняет за пределы мира живых злокозненное семейство эльфов, труду и мару.

Кто все эти существа? Не так-то просто ответить однозначно о каждом. Бильвицы, или бильвизы, – это злобные духи с острыми серпами вместо ногтей, живущие в дуплах деревьев и охраняющие окрестные поля. Они могут помогать людям, но могут и вредить – например, ломать колосья в поле. «Встающие на пути» – что-то вроде нашего лешего, коварные незримые духи, которые в народных поверьях цеплялись за полозья саней, так что лошади, измученные неожиданным тяжелым грузом, падали в изнеможении. Выражение «ведьма у забора» подчеркивает способность ведьм пересекать границу между миром людей и потусторонним. А кто такие «звенящие золотые»? Одни предполагают, что это альрауны – духи-оборотни, живущие в корнях мандрагоры, которые по форме схожи с человечком. Считалось, что когда мандрагору выкапывают из земли, она стонет от боли, и этот стон предвещает безумие и смерть тому, кто посягнул на магическое растение. Однако этого можно избежать, например привязав рядом с мандрагорой собаку, чтобы отвести проклятие на нее. Альрауны мстительны и склонны к жестоким забавам, но они могут помочь, например, в поиске кладов. Филолог, специалист по средневековым заговорам Наталья Труфанова считает, что речь все-таки идет не об альраунах, а о «проклятом золоте», приносящем несчастье владельцу, – древний миф о таком опасном богатстве лег в основу ключевых произведений германского эпоса, и к нему мы обязательно вернемся[10].

Неизвестный автор. Корень мандрагоры с собакой на поводке. Иллюстрация из травника Псевдо-Аппулея. IV в.

Но это лишь авангард Дикой охоты, а во главе ее скачет Один со своей свитой. Именно он, бог мертвецов, «бог повешенных», собирает на земле свою страшную жатву, и дружина его тоже отмечена зримой печатью смерти. Но кто они, скрытые под странными именами, которые не встречаются в других манускриптах? То ли Огонь и Лед, то ли Голод и Страдания, а возможно, что «Лодован» – искаженное «Хлодвиг», имя первого короля франков. Хлодвиг, хотя и принял святое крещение (после того как, призвав имя Христово, победил соседей-аллеманов), был весьма далек от праведного образа жизни. Он был крайне жесток, коварен, вероломен и в борьбе за власть истребил множество знатных семейств, не делая исключения даже для своих родственников. В итоге церковь поостереглась канонизировать Хлодвига, как других королей-крестителей, а его не знавшая искреннего раскаяния душа не нашла покоя после смерти и вечно скачет в веренице грешников и нечистых духов.

Франсуа Луи Дежуэн. Хлодвиг, король франков. 1837 г.

В свиту Одина народная модва вкдючада и других персонажей, например рыцаря Дитриха фон Берна, героя эпических поэм, чей образ восходит к Теодориху – вождю остготов, создавшему на юге Европы огромное собственное государство. Могущественный и мудрый правитель, Теодорих имел весьма сложные отношения с католической церковью, и после его смерти появились рассказы, что святой отшедьник видед, как душу покойного уносят прямиком в преисподнюю. Ну а язычники-остготы быди уверены, что Теодорих отправился к Одину и восседает «первым среди героев Вадьгадды». В преданиях христианского периода Дитрих, как и его исторический прототип, обречены следовать за Одином в Дикой охоте, пока не протрубят трубы Страшного суда.

Легенды могди «отправить» на дикую охоту и Фридриха Барбароссу, и Карда Ведикого, а также местных феодадов, оставшихся в народной памяти как дюди жестокие и несправедливые, худившие имя Божье, совершившие преступление иди нарушившие кдятву. Так, в Шварцвадьде некая графиня Эберштайн в споре с соседом из-за границ владений призвада Господа в свидетели, что она стоит на своей земде (предусмотрительно насыпав в обувь по горсти почвы с собственных подей). Так графиня завдадеда чужими угодьями, где могда вводю охотиться… но в итоге ей быдо суждено предаваться этому занятию и после смерти во веки веков.

Не очень светлые эльфы

А кто несется вслед за Одином и его приближенными? Эльфы – когда-то они были светлыми альвами, прекрасными и вечно молодыми полубожествами, имевшими собственный отдельный чертог Альвхейм, который, согласно «Старшей Эдде», боги подарили младенцу Фрейру, покровителю солнечного света и плодородия. В европейском фольклоре светлые альвы стали эльфами – духами природы, обитателями лесов и лугов. В этом обаятельном романтическом образе они предстают и в народных легендах, и в искусстве, и в литературе, включая современный жанр фэнтези. Но на репутации этого волшебного народца есть черное пятно: они похищают детей!

Артур Рэкем. Черные альбы в «Песне о Нибелунгах». 1910 г.

Если мать оставляла без присмотра еще не крещенного младенца, эльфы могли унести его прямо из колыбели, оставив подмену: либо зачарованное полено, которое бедная женщина принимала за родное дитя, нянчила и кормила грудью, либо маленького эльфеныша. Такой подменный ребенок вырастал среди людей, удивляя их недетским умом, чудовищным аппетитом, странными повадками и необычными чертами лица. А человеческое дитя становилось слугой своих похитителей, и это еще не худший вариант: считалось, что эльфы платят младенцами дань самому дьяволу и, конечно, предпочитают отдавать ему не своих, а похищенных детей.

Существовало немало способов определить, что дитя в колыбели – на самом деле подменыш. Можно было, например, вскипятить воду в яичной скорлупе: увидев эту нелепую процедуру, эльф в образе младенца не выдержит и расхохочется. Другие рекомендации были совсем не гуманны. Подозрительного ребенка следовало засунуть на лопате в топящуюся печь – эльфеныш от такого обращения с визгом вылетел бы в трубу, рассыпавшись искрами, ну а человеческое дитя… увы! Также советовали больно высечь малыша или оставить его в холод на навозной куче, чтобы мать-эльфийка услышала его отчаянный плач и забрала от жестоких людей, вернув им родное чадо.

Мориц Людвиг фон Швинд. Erlkonig (Лесной царь). 1871 г. Берлинская галерея. Германия

И даже если ребенок уже не младенец, был в должный срок окрещен, а для вящей защиты мать не забыла повесить над его кроваткой венок из маргариток, а на шею – серебряный амулет с заклинанием против эльфов и демонов, его все равно подстерегала опасность: эльфийский король, Erlkonig, он же Ольховый король, мог похитить любого человека и даже убить его одним своим дыханием. Возможно, именно он возглавляет Дикую охоту в английских преданиях и зовется королем Херлой, и есть исследователи, которые считают, что под этим именем скрывается все тот же Один. А ценителям классической литературы, конечно, известна баллада Гёте «Лесной царь» в переводе В.А. Жуковского. Она повествует о неосторожном путнике с ребенком на ночной дороге в лесу:

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой». —

«О нет, то белеет туман над водой»…[11]

В «Мюнхенском заклинании» эльфам приказывается «отпрянуть за изгородь и конек крыши», то есть вернуться в потусторонний мир, и не дышать на людей – теперь мы уже знаем, что это дыхание могло быть смертельным.

Далее следует труда – ночной демон в женском обличье, который проникает в дом, душит и щекочет спящих, путает гривы у лошадей. Но труды, или друды, – не просто мелкая злокозненная нечисть. Когда-то они были крылатыми валькириями, спутницами Одина, уносившими души павших на поле битвы в чертоги мертвых – Вальгаллу. Позже в Германии друдой могли назвать и женщину, заподозренную в ведовстве, особенно если у нее были черные густые брови. Чтобы защититься от друд, над дверью жилища рисовали особую пентаграмму, которая называлась «нога друды», или вешали «друденштейн» – камешек с естественным отверстием, который у наших предков тоже использовался для противодействия нечистой силе и назывался «куриный бог». Крылатые друды – злобные и кровожадные, но и наделенные своеобразной хищной красотой, встречаются юным читателям на страницах повести Астрид Линдгрен «Рони – дочь разбойника».

Мара оставила четкий след в европейских языках: ее имя слышится в немецком Nachtmahr, английском nightmare, французском cauchemar, причем последнее слово практически неизменным перекочевало и в русский: «кошмар» – страшный сон, тягостный ночной морок, а также ужасное происшествие. Любопытно, что по-немецки дурной сон называется также Albtraum, то есть «сон эльфа». Согласно поверьям германцев, мара не только душила спящих, но и скакала по ночам верхом на лошадях, доводя бедных животных до изнеможения, так что утром их обнаруживали в засохшей пене и со спутанной гривой. Со временем образ ночной всадницы превратился в зловещую призрачную лошадь.

Мары – существа, в чем-то похожие на друд. Днем они выглядят как обычные женщины, однако ночью наваливаются на грудь спящих, так что те не могут дышать и шевелиться. Мары известны и в славянской мифологии, но там они были призраками, смутно мелькавшим в окнах или в ночном сумраке, мороком, сбивавшим людей с пути. Ночное удушье в русских поверьях связано с недоброжелательностью домового, а вот германские народы считали, что спящего «топчет мара». Это даже могло стать причиной смерти человека. Так, скандинавские саги рассказывают о гибели вождей, буквально на глазах беспомощной дружины раздавленных незримыми марами, причем этих духов призвали злые колдуньи или оскорбленные жены.

Дамы-всадницы

Пронеслась призрачная кавалькада, но чья-то белесая фигура еще маячит в отдалении. Это «мать плача», Winselmutter, или Белая Дама. «Будь расположенной ко мне», – неожиданно просит ее заклинание. «Мать плача» в виде белого светящегося призрака или блуждающего огонька являлась к людям, которые тяжело больны и скоро должны умереть.

Неизвестный автор.

Рождество во всем христианском мире – Фрау Холле, или Берхта, и ее свита. 1873 г.

Рыдания Белой Дамы, как и ее знаменитой кельтской родственницы банши, пророчили горе и смерть. С ней могут быть связаны и местные предания: так, в Саксонии бытовала легенда о юноше, который утопился в реке, не пережив измену возлюбленной. Мать тщетно искала его тело в бурных водах, безутешно оплакивая сына и ропща на Господа, за что и была обречена превратиться в вечно плачущий призрак. Собственные Белые Дамы были у многих знатных родов – их ночное появление в переходах замка предвещало смерть его владельца. На роль такой призрачной вестницы всегда находилась какая-нибудь героиня мрачных фамильных преданий: девица, умершая от несчастной любви, или молодая жена, замученная жестоким супругом.

«Мать плача» – не единственная дама в Дикой охоте. Бывает, что во главе нее скачет не Один, а его супруга Фригг, богиня домашнего очага, известная в разных регионах Германии под многими именами: Хольда, Хульд или Фрау Холле – Матушка-Метелица, а также Геда, Перхта или Берта.

Да, мудрая богиня Фригг в немецком фольклоре предстает в различных ипостасях. Фрау Холле не только ведет за собой черных охотников – она укрывает землю белым покрывалом («вытряхивает свои подушки и стелет постель», верили немцы), щедро награждает прилежных и искусных мастериц и наказывает нерадивых хозяек. Фрау знает в этом толк, ведь она – покровительница ткачества, подарившая людям лен. Дни и ночи за ткацким станком проводит и Берта, так что ее ступни стали огромными от постоянного нажимания на педали. Но когда Большеногая Берта, тяжело ступая, появляется ночью в коридорах королевского замка – жди беды, ведь она, как и Белая Дама, вестница несчастья.

Франц Ганфштенгль. Вильгельм

Рихард Вагнер.

1871 г. Баварская государственная библиотека. Мюнхен, Германия

ПЛЕННИК ГЕРМАНСКОЙ ВЕНЕРЫ

С Фригг-Хольдой, она же Фрау Винес (Венера), связан один из весьма популярных в литературе и искусстве сюжетов – о рыцаре Тангейзере и Волшебной горе. Предположительно живший во второй половине XIII века, Тангейзер был миннезингером – поэтом и музыкантом, причем воспевал он не только доблесть своего сюзерена Фридриха II, но и любовные наслаждения. Предаваясь плотским утехам и мало помышляя о вечном, он, конечно, не смог противостоять чарам Фрау Винес, и та увлекла Тангейзера в свой волшебный грот под горой Хёрзельберг в Тюрингии на семь долгих лет. Однако в конце концов рыцарь пресытился греховной и праздной жизнью и убоялся расплаты, поэтому нашел в себе силы покинуть чертог обольстительницы и отправился прямиком в Рим, на покаяние. Но суровый папа Урбан IV отказал Тангейзеру в отпущении грехов «прежде, чем расцветет его золотой посох» – то есть никогда. В печали грешник отправился восвояси, а через три дня посох понтифика внезапно покрылся прекрасными белыми цветами! Но весть об этом чуде уже не застала Тангейзера среди людей – отверженный и лишенный прощения, он вернулся в грот под Волшебной горой, где пребудет до Страшного суда.

К старинной легенде о Тангейзере первым обратился в 1799 году поэт-романтик Людвиг Тик, затем ей мотивы использовал Э.Т. Гофман в рассказе «Состязание певцов», а Генрих Гейне написал знаменитое стихотворение «Тангейзер» (правда, в своей манере, со злободневной сатирической концовкой). Но всемирную славу рыцарю Тангейзеру подарил Рихард Вагнер, создавший оперу «Тангейзер и состязание певцов в Вартбурге».

Однако вернемся к Дикой охоте, пока вдали еще не стих лай черных гончих. Ее появление предвещало войну, голод, мор. А тот, кто увидел эту ночную погоню своими глазами, либо умирал на месте от ужаса, либо в недолгом времени угасал от непонятной хвори и тоски. Случалось, что кто-то из толпы всадников на полном скаку швырял в человека кусок гнилого мяса – это была печать проклятия, несущая болезни его домочадцам и домашнему скоту. А вот брошенная лошадиная нога могла обернуться наутро слитком золота. В звонкий драгоценный металл превращался и навоз, оставленный призрачными конями, и находились отчаянные смельчаки, которые бросались на эти комья грудью. Правда, поговаривали, что это золото тоже проклято.

Зато поле, по которому пронеслась Дикая охота, в следующем году приносило двойной урожай. Ведь зимняя ночь темна, но солнце уже повернулось к весне, завтрашний день будет чуточку дольше – жизнь продолжается!

«От альвов иные, другие от Двалина»

Конечно, не каждый представитель потустороннего мира мог присоединиться к Дикой охоте. Были среди них и те, кто не любил стремительной скачки и громкого шума. Например, гномы.

Об искусном подземном народе часто упоминают «Эдды». Правда, гномами тогда их еще не называли. Мифы рассказывают о племени, зародившемся, подобно червям, в мертвом теле инеистого великана Имира, но по воле богов принявшем образ людей и человеческий разум. Они живут в земле и камнях, так что называть их следует «племя камней» или просто «цверги» – «карлики». Они не были теми румяными старичками в красных колпаках, гипсовые фигурки которых сегодня украшают газоны и клумбы: карлики, как мы уже знаем, были искусными рудокопами и кузнецами, а также воителями. «Войско Двалина» (да-да, Толкин позаимствовал это имя вместе с другими прямиком из «Старшей Эдды») участвовало в войне между асами и ванами. Более того, четыре карлика – Вестри, Аустри, Судри и Нордри – держат на своих плечах небосвод. В одной стране с цвергами обитают черные альвы, и уже в «Эддах» представления об этих двух народах смешиваются.

Цверги – малорослые, коренастые, могучие мастера с поистине золотыми руками, ревнивые хранители несметных сокровищ – в таком виде и перекочевали в немецкий фольклор, в сказки, а затем и в литературу. А название «гномы» им придумал в XVI веке врач и алхимик Парацельс, вероятно, взяв за основу греческое слово genomos – «рожденный в земле». В народных легендах гномы скрытны и нелюдимы, а если уж нельзя избежать контакта с человеком, то горазды на изощренные загадки и испытания. Они не любят дневного света и громкого шума, а более всего – колокольного звона. Ну а что касается головных уборов, то куда интереснее красных колпачков были гномьи шапки-невидимки – вожделенный предмет, который человек мог получить, превзойдя маленький народец в уме или хитрости.

Близкие родственники гномов – кобольды. Это горные духи, обитавшие в шахтах и штольнях и доставлявшие немало проблем рудокопам: то задуют лампу, то устроят обвал, то подсунут блестящую обманку вместо ценной руды. Любопытно, что два духа-проказника, кобольд и никель, которые прятали серебро и медь, взамен подбрасывая горнякам бесполезную породу, оставлявшую лишь черную золу в тигле и ядовитый дым, увековечены в таблице Менделеева: в честь них назвали металлы кобальт и никель.

Но не все кобольды обитают в темных земных недрах, некоторые предпочитают делить жилище с людьми. Исследователи считают, что изначально кобольд – это и есть дух – хранитель дома, знатоками горного дела и даже мореплавателями они стали позднее. С древних времен германцы хранили деревянные фигурки кобольдов у очага, подобно римлянам с их ларами. Домашние кобольды обычно невидимы, но иногда могут показываться людям в виде кошки и, кстати, очень любят молоко. Умная хозяйка не забывает оставить полную миску на ночь для незримого домочадца, ведь тогда в доме будет царить такой идеальный порядок, что соседи начнут завистливо шептаться: «Не иначе, фрау такая-то обзавелась кобольдом!» Незримые помощники подметут полы, до блеска отдраят кастрюли, почистят конюшню, даже испекут хлеб и наварят доброго пива! Хорошие отношения с кобольдом сулят дому удачу и процветание, однако этот дух мстителен, и, если его обидеть, например обделить ужином, он может как минимум устраивать изрядный беспорядок и тревожить сон семейства возней и грохотом.

Свои кобольды были также у рыбаков и мореходов. Эти профессии, связанные с постоянным риском, делали людей особенно суеверными, поэтому к клабаутерманнам, духам – покровителям корабля, моряки относились очень серьезно и уважительно. Уже в XIX веке рассказывали историю о том, как команда взбунтовалась и выбросила за борт капитана, не верящего в корабельных кобольдов. Моряки были уверены, что клабаутерманны помогают держать в порядке снасти и груз в трюме, а в случае чего и течь вовремя заткнут, и не забудут поделиться с ними провизией. Хотя увидеть маленьких корабельных плотников – очень дурной знак: они показывались команде, только когда судно обречено на гибель.

Кобольды, немецкие домовые, в сказках обычно выступают как трудолюбивые и искусные помощники хозяев дома. В сентиментальные сказки превратились и предания о королях кобольдов, которые из своих подземных чертогов, полных драгоценных камней и разных диковинок, наблюдают за жизнью людей, утешают несправедливо обиженных, карают жестоких. Таким предстает, например, король Вольдемар в сказке «Дружба гномов»: он заботится о маленьком сироте Куно, сыне владельца замка, и по заслугам наказывает его обидчиков – тетку-графиню и ее заносчивого сына. Но Вольдемар в народных легендах – не добрый и благородный старец в золотой короне, а мстительный и жестокий дух. Так, три года он присматривал за порядком в старинном вестфальском замке Харденштайн. Но когда любопытный поваренок вечером посыпал пол золой, чтобы наутро увидеть на нем следы Вольдемара, тот безжалостно зарезал мальчишку, расчленил, сварил в котле и сожрал. А на следующий день король кобольдов навсегда покинул замок, прокляв его в прощальной записке.

От Мелюзины до Лорелеи[12]

Сверхъестественные духи населяли не только землю, горы и подземные недра, но и воду. Однако эта стихия – переменчивая, обманчивая, коварная – была отдана в распоряжение женщин. Прекрасные и роковые девы, хранительницы рек и озер, обитательницы морских просторов, были известны всем европейским народам, да и не только им. Греки оставили множество легенд о наядах, нереидах и сиренах; у кельтов каждый водоем и источник находился под покровительством особой богини – феи.

Пожалуй, самая известная из них – фея Мелюзина. Это прекрасная дева, которая, однако, была обречена каждую субботу превращаться в полузверя (или дракона) с отвратительным змеиным хвостом. Дочь речной феи и шотландского короля, она выросла на зачарованном острове Авалон, а покинув его, обосновалась у лесного источника в Пуату (современная Франция). Своим сладкоголосым пением она привлекла к источнику Раймондина, племянника местного графа. Очарованный юноша попросил фею стать его женой, и та согласилась, но с условием, что муж не будет навещать ее покои в субботний день. Мелюзина подарила Раймондину не только десять сыновей, но и замок, который возвела своим волшебством за три ночи, а также процветание и богатство основанному этой парой роду Лузиньянов. Это реально существовавшее и очень знатное семейство, особо прославившееся в крестовых походах. Представители Лузиньянов были королями Иерусалимскими, правили Кипром и даже Арменией. Генрих VII, император Священной Римской империи, и английский королевский род Плантагенетов также возводили свою родословную к сыновьям Мелюзины: недаром Ричард Львиное Сердце называл свое погрязшее в раздорах семейство «детьми Дьяволицы».

Но, как всегда случается в сказках, Раймондин нарушил запрет и подсмотрел страшный секрет своей жены, более того, в гневе выдал его окружающим. Оскорбленная фея на глазах у всех обернулась драконом и покинула замок. Правда, не навсегда. Средневековые миниатюры часто изображают женщину-полудраконицу, заглядывающую в окна замка иди кормящую грудью младенца: ведь говорят, что Мелюзина продолжала присматривать за благополучием семьи и своими сыновьями. Она же предвещала ужасным горестным криком смерть кого-то из Лузиньянов.

Предание о Мелюзине существовало не только в устных легендах, но и легло в основу романа французского писателя XIV столетия Жана Аррасского. Этот роман был переведен на многие европейские языки, в том числе немецкий, и пользовался невероятной популярностью.

Но, конечно, у немцев с давних времен были и собственные озерные, речные и морские девы. Люди образованные, книжные называли их на латинский манер ундинами, от латинского unda – волна (это название для духов водной стихии также придумал Парацельс), а простолюдины – по старинке никсами, то есть русалками.

И как их ни назови, суть одна. Это прекрасные юные женщины, лишь изредка обладающие «рыбьими» чертами (чешуйчатыми хвостами, перепончатыми или гусиными лапами). Иногда никсу может выдать мокрый подол платья. Их любимое занятие – сидеть на берегу, расчесывая свои длинные волосы, и привлекать людей своим пением. В сладких песнях никсы сулят юношам и мужчинам утехи в своих подводных чертогах, но того, кто поддался их очарованию, вряд ли снова увидят среди живых – его обовьют цепкие руки, тело запутают водоросли, и темная вода сомкнется над головой…

Считалось, что никсы могут насылать дождь, туман и устилать поля росой, так что эти духи управляли влагой во всех ее проявлениях. Однако в околохристианской традиции сложилось иное представление о никсах – как о земных девушках, наложивших на себя руки или умерших от несчастной любви. Поэтому-то они и тоскуют о своей загубленной душе и одновременно завидуют живущим и алчут погубить их.

Защитить от коварства никсы может цветок папоротника. Вот только как его добыть, если иметь в виду, что в ночь накануне Иванова дня никсы особенно охочи до человеческих жертв? Помогает любой железный предмет – от простого прикосновения к нему речная дева погибнет, вернее, рассеется, как туман над водой, ведь души у нее нет. Считалось, что никса может обрести бессмертную душу, если родит ребенка от земного человека – но, как видим, в случае с Мелюзиной это не сработало. Никсы, как и эльфы, могли подменить ребенка в колыбели, если дом находился достаточно близко к водоему, а зазевавшегося на берегу малыша – утащить в свое логово и там защекотать насмерть.

Никсы бывали и мужского пола, с виду молодые парни или хозяйственные мужички, от которых можно было получить какие-то полезные знания или бытовой инвентарь отменного качества – в отличие от девушек-никс эти существа были вполне договороспособными, если, конечно, при общении с ними держать ухо востро. Но в преданиях они упоминаются редко. А вот прекрасные соблазнительницы, юные речные девы, которые к тому же в силу водного образа жизни обходились минимумом одежды, стали любимыми персонажами не только фольклора, но и немецкой живописи. Щедрую дань им отдали все без исключения романтические поэты и писатели, включая и великого Гёте – прочитайте его безыскусное и трогательное стихотворение «Рыбак»! Вагнер ввел троицу своенравных и грациозных дочерей Рейна в оперный цикл «Кольцо нибелунга». Но самой знаменитой девой Рейна стала, конечно, Лорелея.

Мировую славу и бессмертие Лорелее подарил, бесспорно, Генрих Гейне. Но он был далеко не первым, кто обратился к образу роковой рейнской чаровницы. А ее литературным «отцом» был поэт Клеменс Мария Брентано. В самом начале XIX столетия он совершал путешествие по Германии и в среднем течении Рейна, где русло реки стеснено горным массивом, обратил внимание на одинокую скалу, высящуюся над водой. С этой скалой было связано немало местных преданий: считалось, что в ее потаенных подводных пещерах охраняли свои сокровища карлики, а виновницами многочисленных кораблекрушений в этих водах объявляли, конечно же, русалок. Однако образ золотоволосой рейнской сирены, чей сладкий и печальный голос неумолимо влечет гребцов на скалу, создал именно Брентано. Само же имя Лорелея, видимо, изначально относилось не к девушке, а к месту – оно переводится как «шепчущая скала».

Эдмунд Брюнинг.

Иллюстрация из произведения «Книга песен» – Лорелея. 1900 г.

Брентано сплел мотивы народных легенд и впечатления от живописного пейзажа в балладу о Лорелей, волшебнице из городка Бахараха. Прекрасная и неприступная, она разбила множество мужских сердец. Местный епископ призвал Лорелей на свой суд, однако сам пленился красотой обвиняемой и был тронут ее печальной историей: оказывается, волшебницу бросил возлюбленный. Поэтому епископ отправил Лорелей не на костер, а в монастырь, где она должна была провести остаток своих дней в смирении и раскаянии. Но по дороге в обитель Лорелей попросила свою стражу дозволить ей в последний раз подняться на скалу, откуда открывался вид на замок обманщика-рыцаря. С высоты несчастная увидела челнок на водной глади и, уверенная, что им правит ее любимый, в отчаянии бросилась с отвесной стены. С тех пор волны у скалы вечно шепчут имя Лорелей, заключает Брентано.

Сам поэт признавался, что вся история о волшебнице из Бахараха, за исключением названия «Лорелей», – плод его собственной фантазии, но это было уже неважно. Созданный им образ, как эхо от легендарной скалы, многократно отразился в творчестве современников и увенчался шедевром Гейне:

И кос ее золото вьется,

И чешет их гребнем она,

И песня волшебная льется,

Так странно сильна и нежна…[13]

Немецкий фольклор дарил влюбленным в него художникам огромное количество сюжетов и всю гамму эмоций – от светлой грусти до задорного смеха, от благоговейного восторга до леденящего ужаса. Ведь кроме зловещих ночных всадников и горестных Белых Дам, прекрасных эльфов и прижимистых гномов, проказливых кобольдов и грациозных речных фей в народной фантазии обитала и совсем кошмарная нежить: упыри-нахцереры, выходившие по ночам из могилы, чтобы высосать жизненную силу неосторожной жертвы; вампиры-ауфокеры, внезапно прыгающие людям на спину и вырывающие им глотки; кровожадные вервольфы, волки-оборотни, обреченные на это двойственное существование, пока не будет сожжен дьявольский пояс, превращающий человека в дикого зверя… О сверхъестественных существах и невероятных событиях вполголоса рассказывали в крестьянских хижинах, боязливо поглядывая на темные окна, о них же шепталась челядь на поварне в неверном свете масляных плошек. А в это время их господа, благородные рыцари и владетельные князья, в пиршественных залах и замковых покоях тоже не прочь были приобщиться к преданиям о жутких тварях и деяниях героев былых времен. Пришло время и нам послушать эти древние песни.

Глава 3

Битва с чудовищем

В самом начале XVIII века семья английского библиофила сэра Роберта Коттона передала государству его уникальную коллекцию старинных текстов – спустя полвека это собрание стало основой библиотеки Британского музея. Среди раритетов Коттона особое место занимала древняя рукопись, получившая название «Кодекс Ноэля» (по имени прежнего владельца, к которому она попала, видимо, из какого-то монастырского книгохранилища после закрытия монастырей в Англии волею Генриха VIII).

Приписывается Корнелису Янсенсу ван Кёлену. Портрет сэра Роберта Коттона. 1626 г.

Кодекс был создан около 1000 года на древнеанглийском языке, и предполагается, что с XII до XVIII столетия никто не интересовался его содержанием. А зря, потому что эта рукопись оказалась единственным сохранившимся экземпляром древнейшей англосаксонской эпической поэмы, сложившейся, как считают специалисты, в VI–VIII столетии. Рукопись состоит из 3182 строк, написанных характерным для древнегерманской поэзии аллитерационным стихом (основанным не на привычной для нас концевой рифме, а на повторе согласных звуков). Опубликованная в 1815 году, она получила название «Беовульф».

Тварь из болота

«Беовульф» уникален во многих отношениях. Мало того что он дошел до нас в единственной рукописи, но еще и целиком – ни одному из других англосаксонских эпических произведений и близко так не повезло, от них остались лишь фрагменты. Судя по всему, это вообще древнейшая эпическая поэма германских народов, отражающая дохристианскую эпоху. Еще один любопытный момент: в ней, написанной на древнеанглийском языке, нет ни слова об Англии.

Место действия «Беовульфа» – территория современной Дании, откуда через Северное море прибыли в Британию германские племена англов, саксов и ютов, а также страна гётов (гаутов) – это Южная Швеция, а возможно, полуостров Ютландия или остров Готланд. Время действия – «стародавнее» не только для автора рукописи: даже для англосаксов VII–VIII веков это уже предание о былом, о легендарных «конунгах данов».

Первая страница рукописи «Беовульфа» из манускрипта Cotton Vitellius А XV. X–XI вв. Британская библиотека. Лондон, Великобритания

В центре первой части повествования – датский конунг Хродгар, который благодаря своей доблести, мудрости и удачливости добился огромной власти и богатства и, пожиная плоды своих трудов, пирует вместе с дружиной в великолепных чертогах – Хеороте, Оленьей палате. Их пиры услаждает «песносказитель», рассказывающий под аккомпанемент арфы о Создателе и сотворении мира. Но эти сладостные и священные звуки невыносимы для твари из болот – «мужа жалкого и страшного», исчадия ада Гренделя. Ночью чудовище приходит в Хеорот, застав воинов крепко спящими, убивает тридцать дружинников и, предвкушая кровавое пиршество, уносит их в свою берлогу.

Автор «Кодекса Ноэля», живший на рубеже XI столетия, несомненно, был христианином и, скорее всего, монахом. Конечно, он не мог допустить, чтобы положительные герои поэмы оставались язычниками. Хотя сам же подробно рассказывает в начале поэмы о похоронах другого славного конунга, с грудами сокровищ отправленного в челне к берегам вечности, что весьма точно воспроизводит языческие древнегерманские погребальные обряды V–VI веков, подтвержденные археологическими находками. Порой автор и сам как будто забывает или же сомневается в том, что его герои – добрые христиане: например, он сурово порицает их за то, что они в час внезапной беды обращаются к идолам и возносят им обетные жертвы: «То суеверие, обряд языческий, то поклонение владыке адскому!»[14] – предупреждает автор. Сам же Грендель, по его авторитетному мнению, потомок братоубийцы Каина, от которого, кстати, заодно произошли эльфы, драконы, «подводные чудища и древние гиганты, восставшие на Бога».

И все-таки, кто же такой Грендель? Могучее чудовище, подобное человеку, но гигантское – «муж, что огромней любого смертного», и обладающее «острокогтистыми» лапами, которыми он вспарывает грудь своим жертвам. Одних он разрывает на куски и сразу пожирает, других же уносит в «дьявольской мошне», которая сшита из кожи дракона и висит у него на груди. Глаза Гренделя во тьме полыхают как факелы, а его жуткий хохот внушает людям страх и отчаяние. Грендель не пользуется никаким оружием и сам заговорен от мечей и копий.

Не один раз, а на протяжении двенадцати лет тварь из туманных топей по ночам приходит в Хеорот и собирает там кровавую дань, по каким-то причинам не смея посягнуть лишь на трон Хродгара. В Оленьей палате царят страх и запустение, воины покидают опасный кров. Но вот однажды утром к берегу данов причаливает ладья. В ней – четырнадцать дружинников князя гётов Хигелака и их предводитель, храбрый и благородный Беовульф, «пчелиный волк», то есть «медведь». Беовульф – племянник Хигелака, решивший помочь данам в постигшей их беде.

Хродгар принимает неожиданную помощь, тем более что когда-то он оказал огромную услугу отцу Беовульфа Эггтеову, затеявшего кровную распрю и изгнанного за море. Именно конунг данов тогда дал беглецу приют и заплатил за него гётам «дань крови» – выкуп, после чего Эггтеов присягнул Хродгару.

Беовульф молод, но уже не новичок в ратном деле и прославился в битвах с великанами и морскими драконами. Он дает клятву покончить с Гренделем, причем, поскольку его соперник вооружен только своими когтями и чудовищной силой, сам решает выйти против него без оружия и щита. После пира в честь гостей Хродгар покидает Оленью палату, вверив ее охрану Беовульфу и его дружинникам, и те засыпают крепким сном.

Только их предводитель лишь притворился спящим и наблюдал, как ненасытное чудовище вломилось в зал, схватило одного из его воинов и тут же сожрало, хрустя костями. Затем лапы Гренделя протянулись к Беовульфу, но тот перехватил его кисть железной хваткой – и закипел поединок. Проснувшиеся дружинники окружили борющихся плотным кольцом и пытались поразить великана своими мечами, но тщетно. Зато Беовульф продолжал стискивать противника и в конце концов вырвал ему из плеча когтистую лапу. Раненый Грендель с воем бежал из дворца в свое болотное логово и там скончался.

Наутро, пройдя по кровавым следам чудовища, старейшины данов увидели омут, кипящий багровыми пузырями и темной пеной, убедились, что геенна поглотила свое исчадие навсегда, и восславили Беовульфа. Хродгар устроил в честь героя великолепный пир, щедро одарил его драгоценным оружием, доспехами и украшениями и провозгласил своим названым сыном. Долго длилось пиршество, звучали заздравные речи и песни сказителя, а в это время где-то в темной пучине в горести и злобе выла над телом сына «праматерь» Гренделя.

Сияющий меч

В ту же ночь «женочудовище» решило взыскать свою «дань крови» и отправилось в Хеорот.

И вновь под сводами большого дома раздались крики ужаса. Впрочем, безапелляционно замечает автор, «жена в сражении» не может сравниться с мужчиной, поэтому воины быстро оправились, схватились за мечи, и ночная гостья предпочла убраться восвояси – правда, прихватив трофеи: подвешенную к стропилам руку Гренделя и, увы, друга и соратника конунга, мудрого Эскхере.

Даны и гёты бросаются в погоню за «женочудовищем» и на морском берегу находят голову несчастного Эскхере, а также стаю морских драконов, одного из которых Беовульф походя убивает метким выстрелом из лука. Далее путь героя лежит прямо в пучину. Он облачается в кольчугу, надевает свой шлем, увенчанный золоченой фигурой вепря, и принимает от одного из приближенных Хродгара свой наследный меч Хрунтинг, закаленный в крови. Затем Беовульф делает последние распоряжения на случай своей гибели и прыгает прямо в черный водоворот.

Там, на глубине, «равной дневному переходу», его встречает разъяренная хозяйка и тащит в свой подводный чертог, где в странном лучистом сиянии видны груды драгоценностей и древнего оружия. Беовульф наносит матери Гренделя удар Хрунтингом, но легендарный клинок со звоном отскочил от шкуры чудовища. Невредимая тварь сбивает героя с ног, садится ему на грудь, заносит над ним лезвие ножа, и только Божья воля да верная кольчуга спасают Беовульфа от неминуемой гибели. И тут среди сокровищ, сваленных в палате, он видит исполинский меч, выкованный явно не для человеческой руки. Схватив его, воин рубит сплеча и одним ударом сносит голову «жено-чудовищу», и в этот миг чудесное оружие озаряется таинственным светом. Покончив с грозной соперницей, Беовульф находит в зале труп Гренделя и отсекает ему голову, причем волшебный меч, смоченный черной кровью мертвеца, тает, как обыкновенная льдинка. С головой великана в одной руке и с рукоятью меча в другой герой отправляется в обратный путь.

Между тем Хродгар и его свита уже решили, что Беовульф погиб, и в печали отправились восвояси, и только дружина гётов осталась на берегу. Они с надеждой и страхом всматриваются в кипящий водоворот – и приветствуют победное возвращение своего вождя! Четыре воина водружают страшный трофей на копья и следуют в Хеорот. Вновь начинается праздничное застолье, а наутро гётов с благодарностью и полной ладьей даров провожают домой.

Последняя битва Беовульфа

Прошли годы и десятилетия, Беовульф, с честью вышедший из битвы с племенем фризов, в которой сгинул князь Хигелак, давно стал конунгом и правил своей страной мудро и справедливо. Но теперь уже в его земле случилось бедствие. С давних времен в неприступных горах обитал дракон, который охранял «золото языческого могильника». Драгоценный клад схоронил в кургане последний потомок славного рода, все члены которого покинули земную юдоль раньше срока. Триста лет тварь спала на грудах золота, ревниво охраняя бесполезное для себя сокровище. Но случилось, что некий слуга знатного человека в чем-то провинился перед хозяином и в страхе перед наказанием бежал в горы. Блуждая среди скал, он проник в потаенную пещеру, увидел спящего дракона и бежал в ужасе, не забыв, однако, прихватить драгоценный кубок. Беглец вернулся к хозяину и заслужил прощение, вручив ему невиданный сосуд, но навлек ужас и горе на всю страну: проснувшись, страж злата учуял запах незваного гостя и тщательно проверил свое сокровище. Недосчитавшись кубка, разъяренный дракон взмыл в небо и залил огнем соседние селения. С тех пор еженощно «червь огнедышащий» вылетал из своего логова, жег людей, уничтожал их жилища, не пощадив и дом самого конунга.

Беовульф принимает решение сразиться с драконом. Он велит выковать себе огромный «железноцельный» щит, чтобы защититься от палящего дыхания твари, берет с собой одиннадцать дружинников (тринадцатым в отряде стал тот самый злополучный вор, он, корчась от страха, ведет воинов по знакомой ему дороге) и, встав у жаркого устья пещеры, ждет дракона. Тот выползает, свиваясь кольцами, – и начинается битва, которая, как предчувствует Беовульф, станет для него последней. Его верный меч наносит уже не столь точные и мощные удары, как прежде, а одежда меж тем занялась пламенем. Из дружины, наблюдающей за поединком из соседней рощи, только один, доблестный Виглаф, спешит на помощь своему конунгу и встает с ним за железным щитом. Ободренный поддержкой соратника, Беовульф наносит такой удар по голове дракона, что его меч ломается надвое.

Джозеф Скелтон.

Поединок Беовульфа с драконом. 1908 г.

Дракон же падает на грудь героя и впивается ядовитыми зубами ему в шею. Но Виглаф, изловчившись, бьет чудовище в мягкое горло, а Беовульф из последних сил вспарывает ножом ему брюхо. Дракон повержен, но и его победитель прощается с жизнью…

Приняв последнее напутствие от вождя и закрыв ему глаза, Виглаф сурово упрекает своих соратников в том, что они обесславили себя трусостью. Тело Беовульфа и тушу дракона приносят во дворец. Там мудрый глашатай предлагает возложить на погребальный костер Беовульфа все добытые в битве с драконом сокровища. Так они и поступают, хотя сам конунг хотел, чтобы клад послужил его народу. Но «языческое золото» проклято, его обладатель непременно погрязнет в алчности и грехах, отвернется от Господа и попадет в цепи ада. Огромный погребальный костер складывают на Китовом мысе. Над могилой Беовульфа простоволосая старуха-пророчица рыдает, предрекая времена зла, распри и бесславных битв…

От Гренделя к Голлуму

В мифологии, эпосе и сказках множества народов мира могучие и отважные герои несчетное число раз побеждали великанов, драконов и становились обладателями несметных сокровищ. И все же у «Беовульфа» особая судьба. Как мы уже говорили, старинную рукопись не открывали на протяжении столетий, и когда исследователи ее прочитали, то оказалось, что эта история, по крайней мере первая ее часть, стоит особняком от эпического «мейнстрима» германских народов. Да, кое-какие параллели с «Эддами», исландскими сагами и древними хрониками обнаруживались, особенно в тех рассказах об истории данов, которые щедро вплетены в ткань основного повествования. О былых сражениях и родовых распрях поют певцы во время пиршеств, вспоминают персонажи поэмы, рассказывает в многочисленных отступлениях и сам автор.

Однако, например, сама фигура Беовульфа остается загадочной. Разве что в скандинавских сагах о легендарном конунге Хрольве Жердинке встречается получеловек-полумедведь по имени Маленький Медвежонок. Но Беовульф – не оборотень, хотя и обладает поистине медвежьей силой.

Интересны и его антагонисты – Грендель и его «праматерь». Сам автор рукописи, напомним, говорит, что они произошли от проклятого Каина, но он же уточняет, что родом Грендель – из «страны великанов», где они обретались, отвернувшись от Бога, а это отправляет нас уже прямиком в древнескандинавский Ётунхейм. Чудовища обладают не только чертами мифических великанов, но и приметами оборотней-вервольфов: об этом говорит «ночной образ жизни», жадность до человеческой плоти и эпитет «кровавогубый», который несколько раз использует автор. Он же называет Гренделя «волком», а его мать – «волчицей». Фигура «женочудовища» вызывает особенно жаркие дискуссии – ее связывают и с богиней-великаншей Гевион, за одну ночь «отпахавшей» от Швеции остров Зеландия, и с уже знакомой нам загадочной Нерте, обитавшей в таинственном озере и обрекавшей на смерть всех увидевших ее. Но это лишь догадки.

Пожалуй, внимательнее всех исследователей «Беовульфа» прочитал молодой профессор Оксфордского университета Джон Рональд Руэл Толкин. В 20-е годы прошлого столетия он выполнил перевод поэмы на современный английский язык, но еще большее влияние «Беовульф» оказал на его творчество как писателя.

Начнем с очевидного: с клада дракона. История об огнедышащей твари, охраняющей древнее сокровище, о слабом, испуганном человечке, похитившем драгоценную чашу из-под носа спящего стража, о последующей мести дракона окрестным селениям и победе над ним полностью легла в основу повести «Хоббит, или Туда и обратно». О логове «праматери Гренделя» и одновременно о грудах сокровищ в кургане под серыми скалами, уже ненужных давно умершим владельцам, истлевших, траченных ржавчиной, напоминает и эпизод «Властелина колец», где хоббиты оказываются во власти умертвий в Могильниках. Спасенные Томом Бомбадилом, они берут из кургана зачарованные клинки, которые светятся чудесным светом, предупреждая о приближении «нежити». Даже сам язык этой главы, как, впрочем, и многих других страниц «Властелина колец», схож со стилистикой и образностью «Беовульфа» – порой элегичной, печальной, порой драматической, усиленной ритмичными эмоциональными повторами.

В «Хоббите» героям встречается получеловек-полумедведь Беорн – могучий великан, противостоящий гоблинам и оборотням, приходящим в ночи. А Голлум, злобный и жалкий обитатель подземного озера, – это, как ни странно, Грендель.

Да, Голлум лишен хтонической мощи и кровожадности Гренделя, однако автор то и дело называет его «злосчастливым и жалким скитальцем», отверженцем и изгнанником, крадущимся в ночи как вор. И Грендель, и Голлум лишены человеческих чувств и радости бытия, им ненавистен и невыносим дневной свет, они одиноки и прокляты. И если Грендель происходит от Каина, обреченного на одиночество и скитания вследствие братоубийства, то и персонаж Толкина, как мы узнаём из «Властелина колец», когда-то убил своего родственника Деагола, обольщенный прелестью таинственного кольца, и постепенно утратил и душу, и человеческий облик. Для набожного и искреннего католика Толкина эта параллель имеет особое значение. И в этом смысле у Голлума, как у живой когда-то души, сожженной и искалеченной завистью и алчностью, есть еще один мифологический прообраз. Поэтому остановимся: дракон повержен Беовульфом, но перед нами, сверкая чешуйчатыми кольцами, разворачивается другой гигантский змей, великий Фафнир, хранитель сокровища нибелунгов.

Глава 4

Немецкая «Илиада»

Если «Беовульф» дошел до нас в одной-единственной рукописи, то «Песнь о Нибелунгах» известна более чем по 30 источникам начиная с XII столетия, а наиболее поздние, XVI века, написаны уже на бумаге. Если же прибавить к этому мифологические мотивы, героические предания, песни и даже сказки, из которых сложилась причудливая ткань этого германского эпоса, то корпус текстов будет и вовсе гигантским. Но и сама «Песнь о Нибелунгах» очень велика – она состоит из 39 кантилен (песен), написанных неизвестным автором на средневековом немецком языке (или средневерхненемецком) уже не древним аллитерационным стихом, а более привычными нам рифмованными четверостишиями. Таковых в поэме порядка 2400.

При этом повествование песни разворачивается неспешно, как и подобает великому эпосу. Огромную часть текста занимают диалоги, составленные по всем правилам учтивости и этикета, пространные описания пышных празднеств, пиров и рыцарских забав, жестоких сражений и пышных процессий, свадеб и похорон, оружия, доспехов и даже одежды. Придворный антураж и бытовые реалии поэмы относятся к эпохе, современной автору, то есть XII–XIII столетиям, однако события, которые в ней излагаются, принадлежат более ранним временам – эпохе Великого переселения народов. Устная основа эпоса, как считают исследователи, сложилась в V–VI веках из древнегерманских мифологических легенд и исторических сказаний на землях рейнских франков. Оттуда предание распространилось по другим германским землям и проникло в Скандинавию.

Поскольку норвежцы и исландцы, как мы помним, сильно подзадержались в язычестве, к тому же на своих далеких берегах не питали особого интереса к старинным распрям континентальных королевств, в местных версиях предания о Нибелунгах уделяется больше внимания мифической его части. Так, в «Младшей Эдде» мы находим знаменитую историю о проклятом кольце Андвари, с которого все начинается…

«Выкуп за выдру»

Однажды, когда Один и Локи еще ходили по земле, они подошли к водопаду и увидели возле него выдру, только что поймавшую лосося. Локи понравилась блестящая шкура зверька, и он, недолго думая, сразил выдру камнем. Вечером того же дня два бога остановились на ночлег у колдуна Хрейдмара, и Локи похвастался хозяину своей двойной добычей – выдрой и лососем. Но, увидев шкурку, Хрейдмар в горе и гневе кликнул сыновей, Регина и Фафнира: оказалось, что боги убили его сына, а их брата – Отара, который умел превращаться в выдру.

Отец наложил на виновных «цену крови» за сына: столько золота, чтобы оно наполнило шкурку и накрыло ее до кончика последнего уса. Сметливый Локи отправился к заводи, где обитал карлик Андвари в образе большой щуки. Поймав Андвари, Локи потребовал отдать ему драгоценный клад, который, как он знал, карлик хранил в скалах. Тот был вынужден согласиться и вынес золото, но попытался утаить одно золотое колечко. Однако Локи заметил это и отобрал и кольцо. Обиженный Андвари поклялся, что это украшение принесет смерть тому, кто им завладеет.

Первым на кольцо обратил внимание Один. Он отложил его в сторону и сказал, что остального хватит для выкупа. Но когда шкуру Отара наполнили золотом, оказалось, что один волосок все-таки виден, и Одину пришлось расстаться с припрятанным, чтобы искупить свою вину.

Проклятие Андвари начало действовать немедленно: Регин и Фафнир потребовали у отца свою долю выкупа, а когда тот отказался, Фафнир пронзил Хрейдмара мечом. Затем уже два брата не смогли поделить золото. Кончилось тем, что Фафнир прогнал Регина, а затем надел отцовский «шлем-страшилище», которого пугалось все живое, и превратился в дракона. В этом обличье Фафнир устроил себе логово, в котором и спрятал добытые сокровища.

Между тем Регин уговаривает своего воспитанника Сигурда покончить с Фафниром. Для этого они роют потайную яму под тропой, по которой дракон ползет на водопой. Подкараулив Фафнира в этой засаде, Сигурд пронзает мечом его мягкое уязвимое брюхо. Затем Регин пьет кровь убитого брата и приказывает Сигурду изжарить его сердце. Готовя это чудовищное жаркое, Сигурд случайно облизывает пальцы, которыми к нему прикасался, и внезапно начинает понимать язык птиц. И ему есть что послушать: две птички над его головой как раз щебечут о том, что Регин, добравшийся до сокровища, вовсе не собирается оставить своего воспитанника в живых. Тогда Сигурд убивает Регина, забирает золото и отправляется в дорогу.

По дороге Сигурд разбудил валькирию Брюнхильд, спящую зачарованным сном. Затем он прибыл в землю конунга Гьюки и взял в жены его дочь Гудрун. С сыновьями Гьюки, которых звали Нифлунгами, Сигурд отправился сватать Брюнхильд в жены одному из них, своему побратиму Гуннару. Но эта воинственная девица требовала от претендентов на ее руку проскакать через пламя, окружавшее замок. Это было не под силу Гуннару, поэтому тот поменялся обличьем и именами с Сигурдом, и победитель дракона с честью прошел испытание. Сигурд под именем Гуннара добился согласия Брюнхильд на замужество и подарил ей кольцо – да-да, то самое, наследие Андвари. В брачную ночь он положил между собой и молодой женой свой меч, а наутро вновь обменялся обличьем с Гуннаром.

Йенни Евгения Нюстрём.

Сигурд. Иллюстрация из шведского издания «Старшей Эдды» Фредрика Сандера. 1893 г.

Отто фон-Лейкснер. Гудрун у моря.

1880 г.

Названым братьям все же не удается сохранить свой обман в тайне от Брюнхильд: их жены ссорятся, и Гудрун в запальчивости рассказывает невестке, как ее провели. В доказательство она указывает на кольцо на пальце Брюнхильд – ведь оно принадлежало Сигурду, а не Гуннару. Оскорбленная Брюнхильд требует от мужа и его родичей убить Сигурда. Гуннар, связанный клятвой побратимства, отказывается, а вот другой брат, Готторм, соглашается и предательски нападает на спящего Сигурда. Тот, смертельно раненный, успевает сразить Готторма. Также заговорщики убивают маленького сына Сигурда, а Брюнхильд сама бросается на меч, и ее тело возлагают на погребальный костер Сигурда.

Проклятое наследство – кольцо Андвари – перешло к Гуннару и его брату Хёгни. Овдовевшая Гудрун вышла замуж за конунга Атли, брата покойной Брюнхильд. Однажды Атли пригласил Гуннара и Хёгни к своему двору. Перед выездом они спрятали золото Фафнира в водах Рейна, и с тех пор его никто никогда не видел. А братья, ехавшие в гости, попали в плен и были жестоко убиты: Атли приказал вырезать Хёгни сердце, а Гуннара бросил в яму с ядовитыми змеями.

Месть Гудрун за братьев была еще более чудовищной: она зарезала двух своих сыновей от Атли, из их черепов сделала чаши, а сердца изжарила. Хмельной мед, смешанный с детской кровью, в этих страшных кубках и людоедское блюдо женщина подала мужу на тризне по Хёгни и Гуннару, о чем торжествующе объявила ему, мертвецки пьяному, в конце пира. Ночью Гудрун заколола спящего Атли и сожгла его палаты вместе со всеми находившимися там людьми. Сама же бросилась в море… но преступницу вынесло на берег.

Удивительно, но дважды вдова, дето- и мужеубийца сумела выйти замуж в третий раз – за конунга по имени Йонакр. Гудрун родила ему трех сыновей: Сёрли, Хамдира и Эрпа, но тут случилась беда с ее дочерью от Сигурда, юной Сванхильд. В девицу, предназначенную в жены старому конунгу Ёрмунрекку, влюбился его молодой сын. Соперничество отца и сына закончилось печально: конунг приказал казнить юношу, а потом, в горе и раскаянии, велел растоптать Сванхильд копытами коней.

Мстительная Гудрун послала сыновей убить Ёрмунрекка, облачив их в крепкие кольчуги, которые не брало никакое железо. Два брата отрубили спящему конунгу руки и ноги, а вот третьего, кто должен был отсечь голову, уже не было – по дороге, поссорившись, Сёрли и Хамдир закололи любимца матери Эрпа. Поэтому умирающий Ёрмунрекк смог позвать на помощь, и дружина, поняв, что убийцы неуязвимы для мечей, забила их камнями. Так навсегда пресекся род Нифлунгов, обладателей проклятого золота.

Эту историю Снорри Стурлусон излагает вкратце, характерным для него лапидарным языком, к сведению начинающих поэтов (и к нашему удобству). При этом он приводит фрагменты пространной поэтической «Речи Фафнира», повествующей о смерти Фафнира и Регина. И это лишь одна из многочисленных «речей» и «песен», посвященных отдельным эпизодам цикла о Нибелунгах, которые содержатся в «Старшей Эдде». Как и эддические рассказы о богах, они выглядят как разрозненные звенья единой цепи. Но это не исток величественного эпоса, а только его скандинавская версия, которая, в отличие от классических вариантов, содержит важное и древнее мифологическое ядро – предысторию проклятого золота, а также своеобразный «сиквел» – третье замужество Гудрун и гибель несчастной Сванхильд.

Еще дальше в глубины мифа заходит исландская «Сага о Вёльсунгах». Согласно ей, Сигурд – прапраправнук самого Одина. Его отцу Сигмунду верховный бог, явившийся в обличье высокого одноглазого старика в ветхом плаще и с босыми ногами, вручил легендарный меч Грам. Примечательна история этого меча: в своем последнем бою Сигмунду доводится скрестить его с копьем внезапно представшего перед ним кривого старика в синем плаще, и Грам переломился надвое. Самому Сигурду Один подарил коня Грани, потомка восьминогого Слейпнира. А обломки меча вновь сковал Регин, воспитавший Сигурда.

Также именно Один зачаровал Брюнхильд в наказание за убийство конунга Хьяльмгуннара, уколов ее усыпляющим шипом. В этой саге восставшая ото сна вещая дева рассказывает Сигурду, что Один велел ей стать мужней женой, но она поклялась не выходить за того, кому ведом страх. Своему спасителю Брюнхильд раскрывает тайную мудрость рун, а затем они обмениваются клятвами верности. Но когда Сигурд прибывает ко двору конунга Гьюки, «что к югу от Рейна», жена Гьюки, волшебница Гримхильд, подносит ему кубок дурманного меда. Испив колдовской напиток, Сигурд забывает Брюнхильд и женится на дочери Гьюки Гудрун. Также по наущению Гримхильд Сигурд и Гуннар меняются обличиями, чтобы добыть последнему руку Брюнхильд. Получается, что дева-воительница обманута дважды, что и становится причиной дальнейшей кровавой распри.

Исторические прообразы

Автор собственно «Песни о Нибелунгах», кем бы он ни был – рыцарем, духовным лицом или поэтом-шпильманом, уже не вникал в хитросплетения языческих сказок, зато был в ладах и с историей, и с географией. Сам он жил, судя по всему, в юго-восточной части Священной Римской империи: в Нижней Баварии или в Австрии. А исторической основой его творения стала гибель «варварского» Бургундского королевства, что располагалось в среднем течении Рейна, со столицей в городе Вормсе. В 437 году оно было уничтожено гуннами. Еще одно историческое событие, нашедшее отражение в «Песне», – смерть вождя гуннов Аттилы в свадебную ночь. В смерти Аттилы тогда винили его юную невесту Ильдико, хотя римские историки утверждали, что к кончине его привели пьянство и чревоугодие. Точное происхождение Ильдико неизвестно, считается, что она была дочерью короля бургундов.

Наконец, не упоминающийся в самой «Песне», но известный по «Эддам» и сагам конунг Ёрмунрекк – это Эрманарих (Германарих), правитель огромного, но непрочного королевства остготов. Его владения приняли на себя сокрушающий удар гуннов еще раньше, в конце IV века, и побежденный король покончил жизнь самоубийством. Однако предание утверждает, что жестокий правитель велел приближенным расправиться с неверной женой по имени Сунильда: ее привязали к диким коням и разорвали на части. Братья несчастной отомстили Эрманариху, заколов его мечами.

А что же главный герой? В Зигфриде, превратившемся на скандинавских скалах в Сигурда, видят короля франков Сигиберта. Он, что характерно, женатый на вестготской принцессе Брунгильде (закончившей земные дни той же ужасной смертью, что и Сунильда), в 575 году пал от рук наемных убийц, подосланных его невесткой, коварной и жестокой Фредегондой.

Некоторые считают прообразом Зигфрида Арминия Германца – победителя римлян, а другие – основателя государства франков Хлодвига, чьей женой была бургундская принцесса Клотильда. Но каким бы ни был исторический прототип Зигфрида, этот персонаж наделен и целым рядом сверхъестественных и даже сказочных черт. Зигфрид-драконоборец, Роговой Зигфрид – герой древних франкских сказаний, убивает чудовище и становится почти неуязвимым после того, как искупался в его крови, овладевает несметным сокровищем карликов, пробуждает спящую красавицу, добывает в жены королю Гунтеру (в скандинавской версии Гуннару) прекрасную воительницу. Мотив о свате-помощнике, который заменяет жениха не только в процессе сватовства, но и на брачном ложе, а также о забытой «за порогом» невесте, отражает древние брачные обычаи и широко представлен в сказках европейских народов, в том числе и в русских. Выдвигалась даже гипотеза, что эта часть истории о Нибелунгах имеет «русский след».

Смерть Зигфрида

Вначале «Песни о Нибелунгах» юный богатырь Зигфрид – принц из Нидерландов, только что препоясанный рыцарским мечом вместе с четырьмя сотнями ровесников. По этому поводу его отец Зигмунт устраивает при своем дворе в Ксантене (город в нижнем течении Рейна) пышные торжества с пирами и турниром. В это время в Вормсе под крылом матери и трех братьев – Гунтера, Гернота и Гизельхера – расцветает бургундская принцесса Кримхильда (она же Гудрун из скандинавских преданий). Кримхильда испугана вещим сном – ей пригрезилось, как два орла заклевали сокола. Королева Ута объясняет дочери: сокол – ее будущий муж, которому грозит беда.

Артур Рэкем.

Брунгильда. 1910 г.

Наслышанный о красоте Кримхильды, Зигфрид решает добиваться ее руки и отправляется в Вормс в сопровождении дюжины рыцарей. Благородный гость и его свита незнакомы бургундам, и только вассал и советник Гунтера Хаген, тайный «двигатель» всей истории, сообщает, что это Зигфрид, омытый кровью убитого им дракона, обладатель несметных сокровищ нибелунгов.

ДА ОБЪЯСНИТЕ УЖЕ НАКОНЕЦ…

Кто такие нибелунги?! По рассказу Хагена, сокровище принадлежало двум братьям-королям, которые были правителями нибелунгов. Эти два брата, Шильбунг и Нибелунг, никак не могли поделить драгоценный клад и пригласили в арбитры оказавшегося в их землях Зигфрида, предложив ему в награду меч. Но проведенный им дележ не устроил братьев, они поссорились с принцем, и тот в конце концов зарубил и спорщиков, и двенадцать охранявших их великанов, и еще семь сотен нибелунгов, остальных же сделал своими подданными. А карлика Альбериха, который пытался отомстить за своих господ, Зигфрид пленил, отобрал у него волшебный плащ-невидимку и приставил охранять теперь уже свое сокровище. Сложность заключается в том, что нибелунги в песне – это и название народа, который был завоеван Зигфридом, и личное имя одного из двух братьев-королей. Страной нибелунгов называют и Нидерланды, которыми правят Зигмунт, а затем Зигфрид, так же начинают звать и бургундов после того, как они, в свою очередь, завладели роковым сокровищем.

Личное имя Нибелунг встречается также в истории франков, так звали родоначальника одного из знатных франкских родов. Само же слово «нибелунги» переводится примерно как «люди туманов», и если вспомнить, что в туманном и ледяном Нифльхейме обитали великаны и темные альвы, то оно может означать и карликов-цвергов. Вот так, 2400 строф написано о нибелунгах, а кто они такие – до конца непонятно.

Вернемся к бургундам, встречающим Зигфрида. Рассказ Хагена произвел на них впечатление, как и облик чужеземцев. И хотя юный герой ведет себя весьма заносчиво, ему все же оказывают почетный и радушный прием. Ну а когда он с малой горстью своих рыцарей помогает бургундам одержать победу над грозной армией саксов, то становится и вовсе заветным другом Гунтера и наконец знакомится с Кримхильдой.

Гунтер обещает Зигфриду руку сестры, но при условии, что тот поможет ему самому посвататься к грозной и прекрасной Брюнхильде (в скандинавской версии Брюнхильд), которая живет в далекой Исландии. Богатырша, вовсе не горящая желанием выходить замуж, ставит условие: либо претендент побеждает ее в ратном состязании, либо его ждут смерть и бесчестие. Зигфрид обещает приунывшему Гунтеру поддержку. Облаченный в плащ-невидимку, он встает рядом с Гунтером на ристалище и побеждает могучую Брюнхильду. Но дева тянет время, и бургунды, опасаясь за свою жизнь, отправляют Зигфрида за подмогой. Он привозит в Исландию тысячу подвластных ему нибелунгов, и Брюнхильда вынуждена отправиться в Вормс и обвенчаться с Гунтером. Зигфрид, как и было обещано, женится на Кримхильде.

Иоганн Генрих Фюсли. Кримхильда показывает

Гунтеру в тюрьме кольцо Нибелунгов. 1807 г.

И это оскорбляет гордую Брюнхильду – ведь юношу ей представили как вассала Гунтера. Почему король согласился отдать сестру за слугу, негодует она. В результате Гунтер проводит брачную ночь самым постыдным образом: молодая жена отказалась делить с ним ложе, скрутила незадачливого мужа своим поясом и повесила на крюк. Зигфрид в чудесном плаще вновь приходит на помощь шурину и добивается покорности Брюнхильды. Уступив Гунтеру место на брачном ложе, он покидает покои, но зачем-то берет с собой пояс и перстень воительницы, которая наутро утратила свою богатырскую силу.

Зигфрид с Кримхильдой вернулся в Нидерланды и унаследовал отцовский трон. Жизнь двух царственных пар, в Бургундии и в Нидерландах, течет вполне благополучно, но уязвленная Брюнхильда не успокаивается и требует, чтобы Гунтер призвал своего «вассала» ко двору. Король шлет гонцов к Зигфриду, конечно, не с приказом, а с любезным предложением побывать у него в гостях, и Зигфрид соглашается.

Брюнхильда встречает невестку ласково, но вскоре две женщины начинают превозноситься друг перед другом, и в пылу ссоры Кримхильда называет соперницу наложницей своего супруга, выкладывает всю неприглядную правду о брачной ночи Гунтера и в доказательство предъявляет перстень и драгоценный пояс Брюнхильды, которые ей опрометчиво подарил Зигфрид.

В «Младшей Эдде» Снорри рассказывает, что невестки поссорились из-за того, кто из них должен мыть голову в ручье выше по течению – более значимая персона имела право пользоваться чистой водой, а не стекающей с чьих-то волос. Интересная иллюстрация демократичных нравов и аскетичного быта исландцев. В «Песне», конечно, все сложнее – кульминацией стало соперничество двух королев за право первой войти в храм на праздничную мессу, на виду у всех придворных и народа. Каждая разоделась особенно пышно, чтобы затмить соперницу, и вела за собой огромную свиту. Пораженная словами невестки, Брюнхильда разрыдалась на глазах у всех, и Кримхильда горделиво прошествовала в церковь мимо нее. Эта разница в трактовке одного и того же эпизода еще более примечательна, если вспомнить: когда Снорри писал свое наставление о поэзии, на первой рукописи «Песни о Нибелунгах» уже давно высохли чернила.

Узнав о случившемся, Зигфрид публично клянется в том, что Брюнхильда не была его наложницей, и обещает строго наказать жену за злой язык, но жена Гунтера жаждет кровавой мести. Король отказывается поднять руку на гостя и родственника, а вот Хаген готов к услугам. Под предлогом сугубой заботы о безопасности ее мужа он выведывает у Кримхильды единственное уязвимое место на теле героя – между лопаток, где случайно прилип листок, когда Зигфрид омывался кровью дракона. Доверчивая женщина даже согласилась обозначить это место особой меткой на одежде мужа. Случай представился скоро: на привале после удачной охоты Зигфрид снял доспехи, склонился над ручьем, чтобы напиться, и Хаген поразил его мечом, целясь в едва заметный крестик на сорочке.

Хаген и невольные соучастники его преступления – король и бургундские вельможи – решают просто подбросить тело Зигфрида под двери покоев Кримхильды. Но вдова понимает, кто настоящий виновник злодеяния. Когда убитого переносят в церковь, Хаген приближается к носилкам, и рана Зигфрида вдруг вновь начинает кровоточить. Это явно обличает убийцу. Однако Кримхильда не спешит с обвинениями и местью. Зигфрида торжественно предают земле. Его вдова уступает уговорам близких и остается в Вормсе – ведь в краю нибелунгов она всем чужая. Гунтер строит ей дом возле собора, и несчастная женщина пребывает там затворницей, посещая лишь мессу и могилу мужа. Спустя три года братья, наущенные всё тем же Хагеном, уговаривают Кримхильду перевезти в Вормс клад нибелунгов, принадлежащий ей как свадебный дар Зигфрида. Хранитель золота Альберих исполняет поручение госпожи, и сокровище отправляют в Бургундию, где оно заполняет все башни и подвалы. Кримхильда не дорожит своим богатством и щедро раздает его в память мужа и бедным, и богатым.

Хаген вновь начинает нашептывать Гунтеру: королева вербует себе сторонников, и добром это не кончится! Несмотря на возражения младших братьев, Гунтер отбирает клад у вдовы, и, дабы не было раздоров и зависти, все трое клянутся никогда не прикасаться к злосчастному золоту. По их приказанию Хаген скрывает сокровище в водах Рейна.

Месть Кримхильды

Проходит тринадцать лет, и ко двору бургундов из Венгрии прибывает посольство короля гуннов Этцеля, чтобы просить руки Кримхильды. Хаген категорически против: не стоит отдавать Кримхильду давнему недругу. Но братья хотят устроить ее счастье, хотя сама вдова и не помышляет о новом замужестве, тем более с язычником Этцелем. Однако глава посольства граф Рюдегер сумел ее убедить в том, что она найдет в земле гуннов множество защитников, а Этцелю ничто не помешает принять святое крещение. Кримхильда наконец соглашается, отбывает с Рюдегером в королевство гуннов и становится женой Этцеля.

Фердинан Виктор Эжен Делакруа.

Аттила.

Фрагмент фрески. Около 1840 г. Дворец Бурбонов.

Париж, Франция

Этцель, как вы уже поняли, это Атли из скандинавских преданий, он же – Аттила, «Бич Божий», предводитель скопища племен, чудовищной метлой пронесшегося по Европе от Черного до Северного моря в эпоху Великого переселения народов. Империя Аттилы с центром в Паннонии (современная Венгрия) просуществовала недолго и рассыпалась с его смертью в 453 году, однако нашествие гуннов оставило по себе долгую память. Вот и Кримхильду на ее пышной свадьбе приветствуют витязи разных племен, в том числе «русы, греки, валахи и поляки», печенеги и «бойцы из Киевской земли», а рядом с ними – представители германских племен. В песне подчеркивается, что Этцель равно привечал под свои знамена и язычников, и христиан. А бок о бок с державным правителем скачут его брат Блёдель (или Бледа, по преданию, убитый Аттилой) и верный прямодушный советник – уже знакомый нам Дитрих Бернский (или фон Берн), прототипом которого был император остготов Теодорих Великий. Реальный Теодорих никак не мог подвизаться при дворе Аттилы хотя бы потому, что родился буквально за пару лет до кончины правителя гуннов. Но эпос легко объединяет в качестве современников людей, живших в разное время, – у него своя логика.

Любопытно другое: Аттила – «Бич Божий», «Гнев Господень», жестокий и распутный варвар, каким его рисовала латинская традиция, в представлении раннесредневековых германских сказаний считался правителем, по своему величию равным Александру Македонскому. А в «Песне» он предстает как мудрый и могущественный владыка, в полной мере владеющий тонкостями рыцарской учтивости (куртуазности), щедрый, весьма добросердечный, порой даже до некой сентиментальности.

Державные супруги живут вместе уже семь лет, у них рождается сын, который по желанию Кримхильды был крещен. Однако в новом благополучном супружестве она не перестает оплакивать Зигфрида и вынашивать планы мести. Выбрав момент, она уговаривает Этцеля пригласить бургундских братьев-королей к себе в гости. Тот соглашается и отправляет в Вормс двух поэтов-шпильманов. Кримхильда дает им особое указание: обязательно пригласить и Хагена.

Три брата приняли приглашение, несмотря на предостережения Хагена и зловещие сны, которые видела их мать Ута. Они отправились в путь и достигли берегов Дуная. Там Хаген внезапно встретил «вещих сестер», которые предрекли бургундам гибель. Только лишь один дворцовый капеллан вернется домой, рассказали они. Хаген решил обмануть судьбу, и, когда вся процессия переправлялась через Дунай, столкнул злополучного капеллана в воду. И хотя священник не умел плавать, он все же выбрался и побрел восвояси домой. Тогда Хаген, как только их челн коснулся берега, разломал его борта и оттолкнул обломки подальше в глубину, чтобы никто из бургундов и не помышлял о бегстве перед лицом грядущих опасностей.

Неизвестный автор. Гунны подожгли зал Этцеля с бургундами внутри. Иллюстрации из Кодекса Хундешагена. Середина XV в. Государственная библиотека Берлина. Германия

Этцель встречает шуринов торжественно и радушно, однако его советники Рюдегер и Дитрих Бернский предупреждают гостей: Кримхильда замышляет недоброе. Хагену, похоже, уже все равно, и когда королева спрашивает его, по какой причине они не доставили ей ее собственность, сокровище нибелунгов, грубо отвечает: «Пусть черт вам клады возит!» Мысленно он уже готов к последней битве, подчеркнуто демонстрирует Кримхильде свое неуважение и наконец прямо и публично признается в убийстве Зигфрида. Но гуннские рыцари все еще не решаются бросить Хагену вызов – одни из страха перед прославленным бойцом, другие – уважая законы гостеприимства.

Наконец стараниями Кримхильды дело доходит до вооруженной стычки между гуннами и бургундами, в которой от руки Данкварта, младшего брата Хагена, гибнет Блёдель. Окровавленный Данкварт, преследуемый гуннами, врывается в залу, где пируют короли, и пир превращается в битву. Первым делом Хаген убивает маленького Оркварта. Дитриху удается вывести из залы Этцеля и Кримхильду, бургунды отчаянно обороняются, и наконец Кримхильда приказывает поджечь палаты, ставшие последним оплотом ее братьев.

Выжившие бургунды продолжают сопротивляться, пока в живых не остались лишь двое: Гунтер и Хаген, побежденные Дитрихом Бернским. Он передает своих пленников королеве, взяв с нее обещание не причинять им вреда. Кримхильда требует от Хагена рассказать, где спрятано золото, но тот отказывается, ведь пока жив кто-то из братьев-королей, он должен хранить молчание. Тогда королева приказывает казнить Гунтера и приносит Хагену его голову. Хаген торжествует: теперь про клад знают только он да Царь Небес, и «мстительной ведьме» сокровище никогда не достанется. Обманутая Кримхильда достает клинок и сносит голову Хагену. Кровавую точку в этой истории ставит отец Дитриха, седой Хильдебранд: возмущенный жестокостью и вероломством Кримхильды, он убивает ее на глазах Этцеля.

Голос крови

Вы заметили, как изменилась мотивация героини по сравнению с преданием из «Старшей Эдды»? Для Гудрун важнее принадлежность к своему роду, чем муж и даже дети, ведь для ее родичей они чужие по крови. Поэтому Гудрун жестоко мстит Атли за убитых братьев, не щадя и рожденных от него сыновей. А вот Кримхильда, дитя уже феодальной эпохи, поступает ровно наоборот: карает родных братьев за смерть мужа. Еще разительнее эти отличия, если присмотреться к «Саге о Вёльсунгах»: в ней завладеть сокровищами нибелунгов алчет Атли, а Гудрун шлет братьям кольцо, обвитое волчьей шерстью, чтобы предупредить о грозящей им в земле гуннов опасности. Когда же гунны по приказу Атли вероломно нападают на гостей, Гудрун в броне и с мечом в руках встает рядом с братьями и бьется за своих родичей, «как отважнейший муж». Примечательно, что Хагена, верного вассала, блюдущего интересы своих сюзеренов даже ценой собственной жизни, в саге заменяет Хёгни, брат Гуннара. Для исландцев кровная связь была понятнее и надежнее вассальной клятвы.

Также «Сага о Вёльсунгах» содержит историю Сигмунда (отца Сигурда) и его сестры-близнеца Сигню, которую взял в жены конунг гётов Сиггейр. Именно на свадебном пиру Сиггейра и Сигню появился Один и вонзил в ствол родового дерева меч Грам. Оружие, по его словам, должно достаться тому, кто сможет его вытащить, и это оказалось по силам только Сигмунду. Сиггейр предложил шурину выкупить меч, но тот насмешливо отказался. Впоследствии Сиггейр предательски убил конунга Вёльсунга, отца близнецов, и взял в плен десять его сыновей. Девять из них погибли, и только Сигмунд спасся благодаря помощи сестры.

Сигню сделала кровную месть целью своей жизни. Она отправила к скрывавшемуся в лесу Сигмунду одного за другим двух своих сыновей от Сиггейра, чтобы брат вырастил их мстителями, но мальчики, которые не были Вёльсунгами по отцу, оказались робкими и слабыми духом. Тогда по хладнокровному распоряжению сестры Сигмунд просто убивает племянников. А Сигню, изменив обличье с помощью колдуньи, проводит ночь с братом и рождает от него сына, в чьих жилах течет только кровь их рода, – Синфьётли. Этот мальчик, также взращенный Сигмундом, полностью оправдал надежды Сигню и вместе с отцом (считавшим его племянником) исполнил задуманную ею месть. Сигмунд и Синфьётли подожгли дом, где спал конунг со своей дружиной. В зареве пожара Сигню раскрывает брату и сыну тайну рождения Синфьётли и добровольно бросается в пламя.

Кольцо Всевластия

Надо сказать, что композитор Рихард Вагнер поступил вызывающе смело, когда сделал эту историю кровосмешения ключевым эпизодом оперы «Валькирия» – второй эпической драмы из тетралогии «Кольцо нибелунга». Торжественно-мрачные, фаталистические и одновременно бунтарские драмы, впервые полностью представленные на сцене Байройтского театра Вагнера в 1876 году, произвели огромное впечатление на публику. И хотя звучали отдельные голоса о «языческой чувственности» и «непристойности» творения Вагнера, они потонули в восхищении его величественной красотой и масштабностью замысла.

В основу масштабного оперного цикла легла не столько «Песнь о Нибелунгах», сколько «Сага о Вёльсунгах», «Эдды» и народные сказания о Роговом Зигфриде. Кстати, тетралогия называется именно так, «Кольцо нибелунга» – в единственном числе. Этот нибелунг – карлик Альберих, в котором соединились черты и преданного стража сокровищ из «Песни», и эддического Андвари. Именно с его истории начинается «пролог» цикла, «Золото Рейна». Безуспешно заигрывающий с прекрасными ундинами – девами Рейна, хранительницами золотого клада, Альберих сумел подслушать их разговор о том, что из этого золота можно сковать кольцо, дающее власть над всем миром. Но сделать это сможет лишь тот, кто навсегда отречется от любви. Карлик шлет торжественное проклятье любви и похищает клад.

Между тем боги в затруднении. Они договорились с великанами Фазольтом и Фафниром о том, что эти искусные каменщики построят им великолепный замок. В качестве платы за работу братья-великаны потребовали богиню любви и молодости Фрейю, и срок расчета уже близок. Боги не хотят расставаться с Фрейей, но строители настойчиво требуют свою награду, причем Фазольт грезит о нежной прелести богини, а практичный и жадный Фафнир хочет обрести власть над ее сородичами-небожителями: ведь Фрейя – хранительница рощи, где растут яблоки вечной молодости, и без них боги состарятся и ослабеют.

На помощь приходит Логе (Локи): Фрейю можно выкупить, предложив взамен великанам золото Альбериха. Вместе с Вотаном (Одином) он отправляется в Нибельхейм, где могущественный карлик уже поставил добычу драгоценного металла на промышленную основу. Здесь без устали стучит по наковальням множество молотов, а новый подземный властелин безжалостно погоняет плетью своих собратьев, покорно несущих из шахты драгоценный груз. Альберих похваляется перед богами своим кольцом и обещает, что скоро выйдет из мрака Нибельхейма на свет, и тогда весь мир, включая и богов, станет покорен лишь ему да жажде золота.

Боги обманом пленяют карлика – вернуть свободу он может лишь в обмен на все свои богатства, включая и кольцо. Ограбленный Альберих произносит заклятие – пусть кольцо вечно манит людей и богов, обещая неслыханные щедроты и власть, но приносит лишь зависть и неусыпную тревогу: «Будет несчастный дрожать и день за днем в страхе томиться всю жизнь, властитель твой и твой жалкий раб»[15]. Между тем Вотан, надевший кольцо на палец, сразу попадает под его грозное обаяние: он добыл залог власти, стал сильнейшим меж сильных! Верховный бог уже не хочет отдавать свою добычу, чтобы выкупить Фрейю, и грубо обрывает Логе, напомнившего, что драгоценность вообще-то надо вернуть ее хранительницам-ундинам. Но, вняв пророчествам и увещаниям богини земли Эрды, все-таки бросает кольцо великанам.

Завязка «Кольца нибелунга» основана на сюжете из «Младшей Эдды», в котором боги решили построить неприступные стены вокруг Вальгаллы и поручили эту работу безымянному горному великану-каменщику. Он взялся возвести стены «в одну зиму», но назначил высокую цену: он хотел получить Фрейю, а также солнце и луну. Великан трудился день и ночь, и помогал ему в этом конь Свадильфари, без устали таскавший на себе огромные камни. Поняв, что придется отдавать обещанное, боги приуныли, но Локи придумал выход. Он превратился в кобылицу и зазывным ржанием увлек Свадильфари в лес, так что великан понял: завершить работу в срок не удастся, и впал в неистовую ярость. Тогда Тор заплатил великану по-своему: прикончил его своим молотом Мьёльниром. Локи же в обличье кобылицы в положенное время родил жеребенка о восьми ногах, который стал верным конем Одина Слейпниром. А богиня Эрда – это сама земля, Ёрд, согласно «Младшей Эдде», древняя богиня из рода ётунов-великанов. Она приходится матерью Тору, а Одину – первой женой, и Снорри приводит связанные с этим кеннинги: землю полагается называть «невестой Одина» и «матерью недруга великанов», то есть бога-молотобойца, а его самого – «сыном Одина и Земли».

Далее сюжет «Кольца нибелунга» достаточно близок «Саге о Вёльсунгах», включая историю Зигмунда и Зиглинды (Сигмунда и Сигню). В опере «Валькирия» близнецы встречаются, влюбляются друг в друга и бегут от жестокого мужа Зиглинды Хундинга (Сиггейра), однако понимают, что скоро он их настигнет. В предстоящей битве Вотан на стороне Зигмунда, своего сына от земной женщины. Но его жена Фригг требует, чтобы ни Вотан, ни кто-либо из небожителей не оказывал поддержки посягнувшим на святость брака кровосмесительным любовникам, более того, она настаивает, чтобы Вотан «разбил сталь волшебства» – чудесный меч, доставшийся Зигмунду. Верховный бог вынужден подчиниться. Только валькирия Брунгильда (Брюнхильд), дочь Вотана и Эрды, пытается помочь влюбленной паре и защитить Зигмунда, но безуспешно – меч расколот копьем Вотана, и Хундинг убивает безоружного соперника. Брунгильда успевает спасти Зиглинду, носящую в чреве ребенка, и доставить ее в страну нибелунгов – именно в этот момент оперы звучит знаменитый «Полет валькирий». Брунгильда также вручает несчастной женщине обломки меча, предрекая, что он будет скован вновь для ее будущего сына. За ослушание Вотан погружает Брунгильду в волшебный сон, окружив спящую огненной оградой.

В отличие от саги, в союзе Зигмунда и Зиглинды рождается не жестокий мститель Синфьётли, а сам Зигфрид: прекрасный, бесстрашный, но при этом грубоватый и немного ребячливый герой. Его воспитатель, карлик-кузнец Миме, брат Альбериха, сковал воедино обломки меча, нареченного именем Нотунг. По наущению воспитателя Зигфрид убивает дракона Фафнира и, случайно узнав язык птиц, узнает о злоумышлениях Миме и расправляется с ним. Теперь золото и кольцо принадлежат Зигфриду, причем они не имеют над героем никакой власти. В это время Один, внявший словам Эрды и прорицаниям всеведущих норн, принимает решение сделать Зигфрида, дитя любви, не знающее алчности и страха, своим наследником. Он предстает перед сыном под видом странника и ведет его к Брунгильде, а затем вступает с ним в поединок – и вот уже копье бога разбивается о грозный Нотунг. Герой пробуждает Брунгильду, и та узнает в нем «победный светоч, весну мироздания» – своего долгожданного и выстраданного возлюбленного.

Далее следует обручение Зигфрида и Брунгильды, затем встреча Зигфрида с Гунтером и Гутруной (Гуннаром и Гудрун), а также Хагеном – их единоутробным братом, рожденным их матерью от Альбериха; история с кубком забвения и сватовства Гунтера к Брунгильде, где Зигфрид выступает в облике жениха.

Между тем валькирия Вальтраута рассказывает Брунгильде, что Один, вернувшийся к сонму богов с расколотым копьем, приказал срубить великий ясень и сложить из него огромный костер в своих чертогах. Там боги в бездействии и унынии ждут своей гибели. Снять проклятие с них и всего мира теперь может только Брунгильда, если вернет кольцо дочерям Рейна. Но валькирия отказывается – ведь для нее это дар любви, который ей дороже бессмертия богов.

Гунтер и Брунгильда прибывают ко двору, где готовится свадебный пир, и там Брунгильда видит Зигфрида в его собственном обличии и с кольцом, которым он обручился с ней. Валькирия в растерянности и гневе обличает Зигфрида в том, что «его меч не лежал между ними», и в клятвопреступлении. Молодую королеву и оскорбленного Гунтера поддерживает Хаген, у сына Альбериха своя цель – вернуть кольцо себе. Он узнает у Брунгильды тайну уязвимости героя и готовит убийство на охоте. Уставшему от погони за зверем Зигфриду Хаген подносит напиток, возвращающий память. Герой вспоминает о том, как разбудил Брунгильду, и о своей любви к ней, но поздно – Хаген вонзает ему в спину копье.

У тела Зигфрида Хаген и Гунтер устраивают поединок за желанное кольцо, и «гномий сын» убивает своего брата и сюзерена. Но Хаген не может снять драгоценность с пальца мертвого Зигфрида, и в итоге роковое сокровище достается Брунгильде, которая обещает, что золото вернется к дочерям Рейна, – они найдут его в пепле великого пожара, который сожжет ее и смоет с кольца проклятье. Так и происходит: валькирия на верном коне Грани влетает в погребальный костер Зигфрида, пламя поднимается до облаков и уничтожает Вальгаллу – час богов пробил! Потрясенные люди смотрят на горящие небеса, а резвые сестрички-русалки водят хоровод и играют с заветным кольцом. В финале звучит тема «Спасение любовью».

Кольцо Всевластия, сулящее власть и могущество, но сжигающее все светлое и человечное в душе своего обладателя, появляется впервые именно в оперной тетралогии Вагнера. Правда, в «Старшей Эдде» идет речь о Гулльвейг – злой колдунье, олицетворявшей жажду золота и ставшей причиной первой войны: ваны подослали ее к асам, и, хотя Один трижды пытался уничтожить ведьму, она вновь возрождалась и продолжала сеять зло и вражду.

Для Вагнера, творившего во второй половине XIX века, власть кольца вполне материальна: это власть денег, капитала. «Золото Рейна», черное во всех смыслах, – это уголь Рурского бассейна. Нибельхейм, где неустанно стучат молоты и Альберих требует все больше золота от своих порабощенных сородичей, – яркая аллегория капитализма. Освободить мир от этого зла может только новый человек, не знающий ни алчности, ни страха, ни закона. И таков Зигфрид: прекрасный, юный, наивный, дерзкий, над которым не властно ничего, кроме любви. Герой гибнет, но его смерть – это великое жертвоприношение во имя свободы и нового времени.

«Оба кольца круглые»

Вопросы о сходстве мотивов «Властелина колец» Толкина и музыкального шедевра Вагнера не раз задавали британскому профессору. Он в шутку, но не без доли раздражения отвечал примерно так: «Общее между ними только то, что оба кольца круглые». В конце концов, бестактно было намекать Толкину, что центральная тема книги, написанной им, между прочим, в период между 1937 и 1949 годами, заимствована у ярого апологета «германского духа» и любимого композитора фюрера.

Фотография Джона

Рональда Руэла Толкина, сделанная при выходе из Университета Лидса. 1920-е гг.

Толкин был не только ученым, но и патриотом Великобритании, поэтому, творя собственные миры, в первую очередь старался опираться на национальные источники – а таким, хотя бы по языку, мог считаться «Беовульф». По праву принадлежащим англичанам как германскому народу Толкин мог считать и эддическое наследие. «Эдды» он прекрасно знал, более того, экспериментировал с древним аллитерационным стихом в «Легенде о Сигурде и Гудрун», подготовленной его сыном Кристофером к изданию уже после смерти профессора. Именно «Эдды» можно считать вторым по значимости источником «Властелина колец», впрочем, подпитанного и кельтским фольклором, и любимой Толкином финской «Калевалой», и некоторыми античными сюжетами.

Многие персонажи прямо сошли на страницы «Властелина колец» с пергаментных листов «Эдды». Это, конечно, эльфы – не проказливый «маленький народец», фейри из британского фольклора, а светлые альвы, прекрасные и грозные соратники богов, покровители цветущей природы. В «Хоббите» нас знакомят с существами, которые едва не сожрали Бильбо и его спутников (в трилогии этот сюжет представлен как воспоминание), – троллями. Они отличаются уродливостью и тупоумием, а солнечный свет для них не выносим. Спасибо Гэндальфу, который отвлекал внимание троллей разговорами, пока первый луч рассвета не превратил их в камень! И точно так же поступил в одной из песен «Старшей Эдды» Тор, когда заносчивый карлик Альвис пришел «из дома под камнем» свататься к его дочери: хитроумный бог задавал вопрос за вопросом, и незадачливый жених охотно на них отвечал, не замечая, как ночь близится к концу. Это гномы, живущие под землей, искусные кузнецы и ювелиры, создающие совершенные и обладающие магическими свойствами предметы. Откуда Толкин взял их имена целым перечнем, мы уже знаем.

Это Гэндальф, или, как зовут его эльфы, Митрандир, – странник, высокий старик с седой бородой, в сером дорожном плаще и остроконечной шляпе, с посохом в руках. Да, это Один собственной персоной! Прекрасная воительница Эовин, Белая Дева Рохана, безнадежно влюбленная в Арагорна, снискавшая славу на поле битвы и ставшая любящей женой Фарамира. Не напоминает ли она валькирию Брюнхильд?

Прямиком из «Саги о Вёльсунгах», конечно, попала на страницы книги история со сломанным мечом Элендила, заново скованным воедино эльфами в Ривенделле для его прямого потомка Арагорна. Хотя тема магического меча, который может достаться только герою, есть и в «Саге», и в преданиях о короле Артуре, на которого весьма похож благородный Бродяжник.

Но кольцо, кольцо… Конечно, оно объединило признаки чудесного дара карлика Брокка, «золотого дождя» Драупнир и заклятого наследия Андвари, ставшее причиной братоубийства. Что же касается всевластья, то Толкин трактует это «проклятье кольца» совершенно иначе, нежели Вагнер. Во «Властелине колец» оно не просто ложится тяжелым бременем алчности на плечи владельца – оно испытывает его, обращаясь к темным сторонам души, которые есть в любом из нас. «Представь, что ты всемогущ! Что бы ты сделал?» – нашептывает роковой артефакт каждому, до кого способен дотянуться своей магической силой. Недаром решительно отказывается владеть кольцом мудрый и деятельный Гэндальф, преодолевает мгновенное искушение прекрасная и могущественная Галадриэль – им, и без того сильным и обладающим огромной властью, это грозит превращением в чудовищных тиранов, как бы ни были добры и чисты их намерения вначале. Наиболее успешно из всех персонажей противостоит соблазну кольца один из «малых сих», простодушный и честный садовник Сэм Гэмджи, верный слуга Фродо. Хотя роковое сокровище ищет лазейки и в его душу: «Мечтания овладевали им: он точно воочию видел, как Сэммиум Смелый, герой из героев, грозно шагает по темной равнине к Барад-Дуру, воздев пламенеющий меч, и со всех сторон стекаются войска на его зов. И рассеиваются тучи, блещет яркое солнце, а Горгорот превращается в цветущий, плодоносный сад. Стоит ему лишь надеть Кольцо, сказать: „Оно – мое“, и мечтания сбудутся наяву»[16]. Не поддаться соблазну Сэму, как прямо поясняет Толкин, помогает беззаветная любовь и преданность Фродо, да еще здравый смысл: незачем ему, маленькому, превращать в сад целое царство, хватит ему и своего собственного. Обольщения кольца – это испытание властью, и это прямая отсылка к евангельской сцене искушения Христа сатаной в пустыне. Потому что эксцентричный британский профессор, творец фантастических миров, населенных эльфами, гномами и драконами, был еще и настоящим христианином.

Глава 5

В поисках Святого Грааля

Чтобы вежливо, по всем правилам куртуазности, попрощаться с «Песней о Нибелунгах», поговорим напоследок о шпильманах – странствующих певцах и поэтах. Как уже упоминалось, возможно, шпильманом был и сам автор эпической поэмы. Об этом говорят, например, неоднократные упоминания щедрых наград, которыми благородные правители одаряют придворных певцов, этакий тонкий намек от автора, а также необычно высокий статус шпильманов при дворах государей. Два шпильмана отправляются в качестве официальных послов, чтобы пригласить бургундских королей ко двору Этцеля, а бок о бок с Хагеном сражается его побратим, рыцарь-шпильман Фолкер, доблестный и благородный боец, владеющий смычком не хуже, чем клинком.

Это удивительно, если вспомнить, что шпильманы в Средние века – это бродячие артисты, фигляры, дающие представления в трактирах и на ярмарках. Их деятельность, отвращающая людей от Бога и влекущая к низменным развлечениям, осуждалась церковью, а по своему социальному статусу они стояли на одном уровне с незаконнорожденными и лишь чуть выше воров и разбойников. Конечно, талантливые артисты могли найти покровителя из числа сильных мира сего, но могли и быть с позором изгнаны из его владений.

Но все же благородным господам тоже надо было получать эстетическое наслаждение, развлекаться, склонять слух к историям о героических и фантастических событиях, рассказам поучительным и благозвучным. В Англии, Аквитании, Франции и Германии XII–XIII веков возникает новый тип авторов – поэты-рыцари, воспевающие доблестное служение сюзерену, тяготы и приключения крестовых походов, но в первую очередь возвышенную и благородную «куртуазную» любовь и в целом идеал рыцарства «без страха и упрека». Провансальские трубадуры, французские труверы или немецкие миннезингеры необязательно сами были рыцарями (хотя и благородные господа, и даже императоры, короли и королевы не без успеха упражнялись в любовной лирике), но всегда людьми образованными и имевшими общественный статус, несравнимый с положением ярмарочных фигляров. Под их влиянием поэзия вошла в число благородных занятий, подобающих рыцарскому сословию, а меценатство среди владетельных особ расцвело пышным цветом. К чести и репутации знатного феодала служили организованные при его дворе творческие состязания куртуазных поэтов. Так что, скорее всего, автор, говоря о шпильманах, имел в виду именно миннезингеров.

Рыцарь в поисках приключений

Некоторые поэты-рыцари обращали свое внимание на исторические события и от лирического жанра переходили к повествовательному. Источниками могли служить и рукописные хроники, и жанр «деяний», рассказывающий о судьбах и знаменательных событиях в жизни того или иного народа, и подвиги героев эпоса, таких, например, как Роланд; в дело шли и народные эпические песни, и жития святых, и фольклор, и волшебные сказки, и античные сюжеты.

Роланд в Ронсевальском ущелье. Миниатюра из рукописи Жана Манселя «Букет историй». Вторая половина XV в. Королевская библиотека Дании

Из этой пестрой смеси складывался роман – повествование, в центре которого всегда находится судьба героя, его испытания, становление, свершения. Чаще всего рыцарский роман опирался на исторические факты, но они служили лишь фоном повествования, иногда весьма условным. Зато огромное значение обрел сознательный вымысел, и огромную роль в сюжете играло фантастическое. И, пожалуй, впервые в Европе под текстом произведения начала появляться подпись автора (точнее, поэт ставил свое имя в прологе – посвящении господину, во славу которого написан сей труд) – в отличие от эпических произведений, рыцарский роман был актом индивидуального творчества.

Такие романы были поэтическими произведениями, написанными на народных языках, а не на латыни, языке ученых и церковников. Хотя первыми известными нам авторами рыцарских романов были как раз клирики, хорошо знакомые и с жанром исторических хроник, и с античным наследием, например знаменитым Фиванским циклом древнегреческих мифов, героями Троянской войны или деяниями Александра Македонского. В XIII столетии появляются и прозаические романы.

Идеальный Камелот

Очень значимым источником сюжетов для рыцарского романа стала «История бриттов» – полуфантастическая хроника ранней истории Британии начиная от легендарного переселения на остров Брута потомка гомеровского героя Энея (мы помним, что новые короли и королевства старательно обзаводились родословной, восходящей к царям Трои). Ее написал на латыни священник Гальфрид Монмутский, живший в первой половине XII века. Научную ценность этого труда современники оценили весьма невысоко, прямо утверждая, что он написан «ради потехи». Зато и средневековые поэты-рыцари, и их последователи в Новое время, да и наши романтически настроенные современники безмерно благодарны Гальфриду, потому что именно он ввел в литературный обиход короля Артура.

Луис Джон Рид. Артур возглавляет атаку на гору Бадон. 1898 г.

Предания о короле Артуре сложились на кельтской почве, но смогли стать своими для всего германского мира. Новому жанру, рыцарскому роману, было неважно, «своя» это история или «чужая», правда или вымысел – главной стала уникальная судьба личности. Герой такого романа всегда был и современником, и соотечественником, правда, пребывающим в некой волшебной стране. Король Артур и его приближенные превратились в идеальный образ рыцарства как такового, а мир артуровского Камелота, говоря современным языком, стал сеттингом для бесконечных приключений его сподвижников: Ивейна, Ланселота, Галахада, Персиваля. Кроме обширного Артуровского цикла кельты подарили рыцарскому роману печальную и прекрасную легенду о Тристане и Изольде.

Недаром рыцарский роман начинает свое победное шествие по Европе от кельтских берегов – Корнуолла и Бретани, где, кстати, расположился легендарный лес Броселианд: здесь в лесном озере фея Вивиан взрастила Ланселота, здесь располагался волшебный лабиринт Морганы – «долина без возврата», откуда могли выйти только рыцари, верные своей даме сердца. И здесь до сих пор показывают туристам «могилу Мерлина».

Затем рыцарский роман расцветает в Аквитании и Франции, в немалой степени благодаря таланту поэта Кретьена де Труа – он создал образцовые романы артуровского цикла об Ивейне, Ланселоте и Персивале и породил множество более или менее талантливых последователей. Их герои вечно скачут по далеким землям и волшебным лесам, ночуют в зачарованных замках, сражаются с исполинами, змеями и демонами, пьют волшебные напитки, освобождают похищенных девиц из плена поодиночке и сотнями, защищают честь невинных, доблестно побеждают на турнирах – всё ради прекрасной дамы! А реальные дамы и девицы, вышивая сюжеты этих романов драгоценными шелками или разглядывая сияющие красками миниатюры, в мечтах представляли себя их героинями, владычицами сердца доблестного, благородного и учтивого рыцаря.

Большое влияние на становление рыцарского романа оказали крестовые походы. Тема таинственного Востока и раньше проникала в европейскую культуру – в основном через Испанию, где долгое время владычествовали мавры. Непосредственное знакомство европейского рыцарства с далекими землями и людьми иных рас и вероисповеданий состоялось именно в связи с «освобождением Гроба Господня». Оно наполнило рыцарский роман описаниями экзотической природы, темнокожих красавиц в сказочных нарядах, мудрых восточных чародеев, драгоценных тканей и оружия. А главное, эпоха крестовых походов пробудила в европейском обществе невиданный интерес к священным христианским реликвиям и вызвала к жизни один из центральных сюжетов рыцарского романа – поиск Святого Грааля.

По самым распространенным представлениям Грааль – это чаша, из которой пил Иисус на Тайной вечере и в которую тайный последователь Христа Иосиф Аримафейский собрал кровь из раны Распятого. По преданию, священную чашу и копье, которым сотник Лонгин пронзил грудь Христа, – легендарное Копье судьбы – Иосиф Аримафейский привез в Англию. В рыцарском романе скромная чаша превратилась в золотой сосуд, обильно украшенный драгоценными камнями, или же чудесный артефакт – сияющий камень, способный возвращать здоровье, даровать бессмертие и отпускать все прегрешения. Также Грааль в романах является своеобразным аналогом рога изобилия: он немедленно выдает своим хранителям любое, самое изысканное яство и тончайшие напитки – «образ рая на земле», Грааль в избытке обеспечивает всеми земными благами. Но хранить священную реликвию или даже прикоснуться к ней могут только чистые душой и помыслами, язычникам же Грааль и вовсе невидим. Хранителями Грааля и Копья судьбы в романе предстают рыцари-храмовники, мудрый и праведный отшельник или легендарный Король-рыбак.

Первым на поиски Грааля отправил рыцаря Круглого стола Персиваля уже знакомый нам Кретьен де Труа. Его роман «Персиваль, или Повесть о Граале», правда, остался незаконченным, но обозначил тему, которую использовали в своих творениях множество других поэтов. Наиболее известна одна из них – «Парцифаль», написанная на средневерхненемецком языке в самом начале XIII столетия миннезингером Вольфрамом фон Эшенбахом.

Дорога в Мунсальвеш

Свое повествование Вольфрам начинает издалека, рассказывая историю отца Парцифаля, анжуйского принца Гамурета, который после смерти отца-короля отказался править страной вместе со старшим братом и избрал жизнь странствующего рыцаря, чтобы добыть славу и любовь прекрасных дам. Совершив множество подвигов при дворе Барука, правителя Багдада, и даже став королем мавританской страны Зазаманка, Гамурет женится на испанской королеве Герцелойде. Однако спокойная семейная жизнь не прельщает его – король-рыцарь покидает молодую жену, вновь отправляется в поход за море и вскоре гибнет в битве Барука с царем Халдеи.

Иллюстрация из романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль». Мастерская Дибольда Лаубера в Хагенау. Библиотека Гейдельбергского университета. Германия

Горестную весть и окровавленную рубашку Гамурета доставляют Герцелойде, а через несколько дней у нее рождается сын Парцифаль. Несчастная вдова решает взрастить сына вдали от кровавых рыцарских забав, скрывая его высокое происхождение. Мальчик, а затем юноша проводит дни в лесу, забавляясь охотой, в которой стал очень искусен. Но однажды он встречает в лесу благородного и прекрасного рыцаря в сопровождении двух спутников и принимает его за самого Господа Бога. Граф Ультерлек отправился в путь, чтобы освободить девицу, похищенную тремя злодеями. Он рассказывает наивному юноше о дворе короля Артура, где каждый, кто доказал свою доблесть, тоже может быть причислен к рыцарскому званию.

Воодушевленный этим рассказом, Парцифаль немедленно собирается в путь, и его мать вынуждена согласиться. Правда, она идет на хитрость, дав юноше слепую клячу да шутовской наряд, чтобы никто не признал в нем знатного человека. По дороге Парцифаль встречает родственника Артура, Итера Красного, которого король лишил владений. Итер дает юноше поручение: передать Артуру, что готов решить спор поединком с любым из его рыцарей. Пробившись к королю, Парцифаль передает ему послание Итера и предлагает сам выступить поединщиком. Король соглашается, и Итер, который ждет решения у городских ворот, видит, что против него выставили не бойца, а нелепого зеленого мальчишку, и начинает потешаться над ним. Но разозленный юноша, метко метнув дротик, убивает Итера и внезапно для всех становится победителем.

В доспехах побежденного соперника Парцифаль отправляется дальше и прибывает во владения старого князя Гурнеманца, который привечает храброго юношу и наставляет его в правилах рыцарского поведения. Затем Парцифаль оказывается в осажденном городе, которым правит прекрасная Кондвирамур, племянница Гурнерманца. Ее владения разоряет сенешаль короля Кламида, тщетно желавшего на ней жениться. Парцифаль дает Кондвирамур клятву верности, наутро выходит на поле боя и побеждает злого сенешаля, а затем и самого Кламида и вступает с брак со своей нареченной.

Через некоторое время Парцифаль вновь отправляется в путь, чтобы повидать свою мать. Проезжая лесной чащей, он видит озеро, а на нем – рыбацкую лодку, которой правит необычный рыбак, одетый в драгоценный наряд. Король-рыбак советует путнику найти ночлег в Мунсальвеше, уединенном замке на отвесной скале. Там Парцифаля встречают учтиво и приветливо, а затем его зовут в залу к самому рыбаку, Анфортасу, который очевидно страдает от какой-то тяжкой хвори. Здесь происходит странное: сначала вбегает оруженосец с окровавленным копьем, и все начинают стонать и плакать, а потом королева выносит на зеленом бархате благословенный камень Грааль, и начинается пиршество.

Иллюстрация из романа Кретьена де Труа «Персиваль, или Повесть о Граале». Персиваль прибывает в Замок Грааля, где его приветствует Король-Рыбак. 1330 г.

Национальная библиотека Франции

Потрясенный увиденным, Парцифаль не решается задавать никаких вопросов и наутро отправляется восвояси. В лесу он встречает девицу, оказавшуюся его двоюродной сестрой, и та рассказывает: он совершил ужасную, роковую ошибку! Ведь всего один его вопрос мог бы исцелить Анфортаса и вернуть процветание всей стране.

Между тем король Артур, уже наслышанный о Парцифале, собирается принять его в рыцари Круглого стола. Юного героя приводят к Артуру, но тут появляется волшебница Кундри и рассказывает, что тот упустил возможность спасти Анфортаса и во искупление своей вины обязан совершить новые рыцарские подвиги.

Не будем перечислять все славные победы и свершения Парцифаля: их было множество, и все же его проступок, пусть и невольный, по-прежнему лежит тяжелым грузом на его совести и не допускает его вернуться обратно в Мунсальвеш. Путь ему преграждает рыцарь-храмовник, между двумя бойцами происходит стычка, Парцифаль побеждает, но его конь падает в пропасть. Забрав лошадь убитого храмовника, герой отправляется дальше и встречает процессию пилигримов, которые приглашают его присоединиться к ним, однако в отчаянии герой отрекается от Бога. Но затем, вспомнив добрые наставления своей матери, отправляется в пещеру отшельника. Выслушав раскаявшегося грешника, мудрый старец раскрывает ему тайну Грааля: ежегодно в Страстную пятницу голубка с небес приносит на камень облатку, и это делает его неиссякаемым источником чудес. Так, тот, кто только лишь взглянул на Грааль, будет цел и невредим целую неделю, в какую бы передрягу ни попал. А если человек удостоен чести оказаться в числе хранителей великой реликвии, на камне появляются письмена с его именем.

Отшельник также рассказывает Парцифалю о нечестивце, который хотел похитить Грааль, убил охранявшего святыню рыцаря и завладел его конем – и тут видит герб с изображением голубки на седле своего гостя! Итак, Парцифаль виновен во многих прегрешениях: бессердечии перед страданиями Анфортаса, убийстве храмовника, а еще и в беззаконном поединке с Итером, который, как поведал отшельник, приходился юноше двоюродным братом. Наконец, его поспешный и самонадеянный отъезд из родного дома свел в могилу его мать Герцелойду.

Наконец, становится известна и история Анфортаса. Он, родной брат отшельника, был назначен хранителем Грааля, но предался любовному обольщению и другим страстям и был ранен отравленным копьем в поединке с неким язычником. Исцелить Анфортаса можно, если без подсказки, искренне и с сочувствием спросить о причине его страданий.

Две недели пробыл Парцифаль у отшельника в молитве и покаянии, а затем мудрый старец объявил, что принимает на себя все его грехи, совершенные им по юношеской запальчивости и неразумению. Воскрешенный духовно, Парцифаль отправляется дальше, к новым подвигам, и вступает в поединок с королем Фейрефицем. Они бьются на равных и, утомившись, решают прервать бой – и очень вовремя, потому что, разговорившись, выясняют, что приходятся друг другу единокровными братьями: Фейрефиц – сын Гамурета от знойной мавританской королевы Белаканы. Мавр впервые поднимает забрало, и Парцифаль видит, что брат «двухцветный, как сорока»: половина его лица черная, а вторая белая. Братья обнимаются и прекращают вражду, король Артур с почетом принимает язычника (которому, как замечает автор, открыты двери к Христовой вере) при своем дворе, а вновь появившаяся Кундри возвещает: Парцифаль прошел испытание и со своей прекрасной Кондвирамур станет хранителем Грааля, как, впоследствии, и его сын Лоэрангрин.

Уолтер Крейн. Лоэнгрин.

1895 г. Частная коллекция

Так и происходит: Парцифаль вместе с братом и Кундри отправляется в замок Мунсальвеш, исцеляет несчастного Анфортаса и нарекается верховным хранителем Грааля. А «пятнистый» Фейфериц силою Грааля становится бел лицом и, убедившись во всемогуществе Иисуса Христа, принимает святое крещение. Он женится на сестре Анфортаса Репанс и отправляется править сказочной страной Индией. Их с Репанс сын станет легендарным пресвитером Иоанном – могущественным королем христианских народов, которые, как считали в Средние века, обитают где-то далеко на Востоке.

Ну а сын Парцифаля – Лоэрангрин (Лоэнгрин) – тот самый рыцарь Грааля, который прибыл в ладье, запряженной лебедем, по водам Шельды, чтобы на «Божьем суде» доказать невиновность оклеветанной Элизы Брабантской. Увы, Элиза, ставшая женой рыцаря, неосторожно раскрыла тайну его имени, и Лоэнгрин вынужден был покинуть ее. Зато Элиза обрела брата, которого считали убитым, но на самом деле он был превращен в лебедя их злой мачехой Ортрудой. Эту поэтическую историю, основанную на рыцарских романах и народных сказках о Лебяжьем рыцаре, представил в опере «Лоэнгрин» Рихард Вагнер. Он же впоследствии создал и оперную мистерию «Парцифаль» по значительно переработанному сюжету романа Вольфрама фон Эшенбаха.

Примечательно, что рыцарский роман, оказавшись на германской почве, уже не в такой степени был «учебником» этикета и куртуазности для начинающего рыцаря: так, Парцифаль у Эшенбаха сожалеет, что вызвался на поединок с Итером лишь потому, что «так положено». А главным подвигом героя, открывающим путь к Граалю, становятся не славные победы на поле брани или освобождение сотен девиц, а покаяние, милосердие и братская любовь.

История с моралью

В этом смысле очень интересен еще один роман, в котором главным героем становится не благородный рыцарь, а простая юная селянка. Это «Бедный Генрих» швабского поэта Гартмана фон Ауэ. В этом романе нет захватывающих приключений и ратных подвигов. Конечно, юный граф Генрих – отважный, смелый воин и талантливый поэт – тоже хотел бы освобождать Гроб Господень, искать Святой Грааль и завоевывать сердца прекрасных дам, но во цвете лет его настигла страшная болезнь – проказа. Ему остается только вместе с автором размышлять о тщете всего земного да искать исцеления. Но именитые доктора, как это бывает и по сей день, разводят руками: лекарства для Генриха нет. И только «первейший лекарь» из Салерно говорит: путь к излечению есть, но он невозможен. Как так? Дело в том, что вылечить Генриха сможет только невинная дева, которая по доброй воле отдаст ему кровь из своего сердца. Омытый ею, рыцарь вновь станет здоров.

Гартман фон Ауэ. Манесский кодекс.

XIV в. Гейдельбергская университетская библиотека. Германия

Но где найти такую деву и позволительно ли вообще исцеление ценою чьей-то жизни? Рыцарь оставляет надежду и находит утешение в Господе: щедро жертвует монастырям, помогает обездоленным, заботится о достатке окрестных селян. Те возносят молитвы за доброго господина, но опасаются приближаться к прокаженному – все, кроме одного хуторянина, в чьем доме несчастный находит приют и искреннее сочувствие. Кроме благодарности и сострадания, практичный крестьянин испытывает и тревогу: а ну как новый граф окажется не столь щедрым и добродетельным!

Среди домочадцев хуторянина есть дочка, совсем еще девочка, которую рыцарь в шутку называет своей маленькой женой и балует ее подарками. Кроткое дитя искренне привязывается к Генриху, а однажды узнает о том, какое страшное лекарство есть для его исцеления. Обратившись к Господу, она принимает решение пожертвовать собой ради Генриха. Твердая в своих намерениях, она добивается согласия родителей и самого графа. Благословленная и оплаканная отцом и матерью, девица вместе с Генрихом отправляются в Салерно. Врач, убедившийся в том, что жертва девушки добровольна, уже готовится к жуткой «операции», но тут в комнату врывается Генрих: нет, он не может забрать жизнь этого ангельского создания, и пусть свершится над ним воля Божья!

Девушка упрекает рыцаря за то, что он не позволил ей исполнить свой долг, но тут свершается чудо: проказа сползает с лица Генриха! Господь принес ему избавление в награду за милосердие. Весть об этом разносится по всей округе, поселяне ликуют и празднуют, благородные друзья, оставившие Генриха в скорбный час, вновь собираются в его замке.

Бывшему отверженному, а ныне завидному жениху Генриху прочат в жены знатных девиц, но его выбор уже сделан: его избранница – та, чьей бескорыстной любовью и самоотверженностью он был спасен. Когда дочь хуторянина подрастает, граф женится на ней. Они живут долго и счастливо и вместе отходят в положенный срок в Царствие Небесное.

Глава 6

Плут, святой и черт

Истории о благородных рыцарях, зачарованных замках и похищенных драконом красавицах не были исключительным достоянием знати. Сюжеты для куртуазных поэм черпались не только из старинных хроник и античных памятников, но и из народных легенд и эпоса. А та же история о «бедном Генрихе» вполне могла найти признательных и сочувствующих слушателей даже в самой скромной крестьянской хижине.

И все же народная среда требовала других жанров и других поэтов. Причин тому, пожалуй, три.

Первая, говоря современным языком, – носитель информации. Эпоха сказителей, хранивших в памяти множество преданий о героях и их деяниях, давно прошла. Рукописный фолиант на пергаменте стоил невероятно дорого. А когда наступила эпоха книгопечатания и книга стала доступна бюргеру или зажиточному крестьянину, проявил себя еще один фактор – время. Например, на прочтение про себя текста «Парцифаля» современный человек потратит примерно шесть часов, а если читать вслух, то и целого дня не хватит. Было ли у человека, зарабатывающего на хлеб своими руками, столько досуга? Вряд ли. Поэтому популярны были книжицы с небольшими забавными и поучительными рассказами, которыми можно развлечь домочадцев в короткие минуты отдыха. Ну и третье, главное – персонажи и их деяния. У рыцарей свои дела и заботы, у простого люда – свои.

Симон Бенинг. Фламандский календарь: август месяц. Первая половина XVI в. Баварская государственная библиотека. Мюнхен, Германия

Еще в XII–XIII столетиях, то есть практически одновременно с рыцарским романом, в европейской культуре родился жанр короткого, смешного и одновременно нравоучительного рассказа из обыденной народной, преимущественно городской, жизни. Во Франции он назывался фаблио, в Италии – фацетия, а в Германии – шванк. Расцвел он в XV веке, а дожил успешно вплоть до века XIX.

Шванк: не просто анекдот

Любопытно, что сюжеты многих шванков, как и рыцарских романов, берут начало в восточных сказках, проникших в Европу в результате крестовых походов, а также в античных баснях. Но главный источник шванка – сама жизнь, разнообразный и озабоченный своими повседневными делами люд. Действие шванка разворачивается на городских улицах, в мастерских, на пашне, в приходской церкви, в бюргерских домах. Конфликт, лежащий в основе каждой короткой истории, на первый взгляд совершенно бытовой, но по сути своей социальный или нравственный. А главная задача шванка – рассмешить слушателя и через смех напомнить о правильном и должном: шванк – всегда «история с моралью».

Вот муж, уже уставший стеречь свою легкомысленную жену, которая никогда не против завести нового дружка, уезжает на ярмарку во Франкфурт и в сердцах бросает своей благоверной: «Пусть тебя сам дьявол стережет!» И что вы думаете? Муж за дверь, а нечистый в окно. И не отходит от ветреницы ни на шаг: гадит ей в притирки и помаду, разливает чернила, когда та надумает отправить весточку ухажеру, швыряет кастрюли и горшки на голову воздыхателям, что околачиваются под окнами. А когда какой-то дерзкий юнец все же проник под кров красавицы, черт спустил его с лестницы, да еще и хорошенько поколотил. Вернувшегося мужа измученная женщина встречает как спасителя: пусть уж лучше он неустанно следит за ее поведением, чем неугомонный дьявол. А тот и сам рад убраться восвояси, измученный тяжелой работой: ведь женщина, коли захочет добиться своего, и самого черта обманет. Поэтому, заключает автор,

Вот в этом и урок для нас:

Не муж, не сторож, а жена

Сама себя блюсти должна,

И та, что помнит стыд и честь,

Надежный самый страж и есть[17].

Вот священник угрожает незадачливому крестьянину карами небесными за то, что тот ел яйца в пост: ведь в них плоть будущих цыплят, и неважно, что яйца вареные. Ах, неважно? И крестьянин во искупление греха соглашается бесплатно потрудиться на попа и засевает его поле… вареным горохом! Таково предостережение плутам: «Не запретил бы и сам Бог платить подвохом за подвох», – заключает автор.

Вот лакомая до господских харчей кухарка жарит на вертеле пару цыплят: хозяин-судья ждет в гости посла из Лейпцига. Сначала стряпуха подлизала подливку, потом оторвала ножку, да так и уплела все угощенье, прихлебывая хозяйским винцом. Тут на пороге появляется гость. «Проходите, господин, хозяин ждет вас и уже точит ножи, – приветливо говорит женщина. – Уж такой у него обычай: непременно отрежет гостю оба уха!» Испуганный посол с грохотом скатывается с лестницы и бежит восвояси. Судья, который действительно точил ножи, готовясь к трапезе, выглядывает на шум, и хитрая кухарка жалуется: «Что за странный гость! Вбежал, схватил обоих цыплят и был таков!» Хозяин с ножом в руках бежит следом за послом, но тот лишь прибавляет ходу да кричит: «Нет уж, мне нужны оба!» – имея в виду, конечно, собственные уши. Вот так нечистая на руку служанка рассорила достойных людей, и если вы неосмотрительны в выборе прислуги, то тоже получите одни убытки и срам на собственный дом.

Каждый шванк – это маленькая комедия положений, остроумная игра слов, недаром они так и просились на сцену! Наряду с изяществом фабулы для шванка характерен и грубоватый юмор, связанный с «телесным низом» и естественными отправлениями. Ведь этот жанр – часть карнавальной культуры, когда человек на время освобождался и от повседневных забот, и от строгих социальных рамок и религиозных ограничений. Герой шванка отнюдь не высоконравственный человек, как правило, он попросту плут – но плутовство его направлено против жадности, лицемерия, спеси. Сатирическую и нравоучительную ценность шванков взяли на вооружение и служители культа: как католические священники, так и приверженцы новой протестантской веры включали эти анекдоты на злобу дня в свои проповеди, изобличая порок и предостерегая от него свою паству.

Известным персонажем шванков и поистине народным героем стал Тиль Уленшпигель. Мы знаем его как центральную фигуру романа Шарля де Костера, где он выступает уже национальным героем и борцом за освобождение Нидерландов. Но этот образ неунывающего плута, который вроде бы и нелеп, и груб, и даже вороват, но неизменно посрамляет чванных мудрецов, вельмож, попов и жадных богачей, куда более древний. И у него есть брат по духу на далеком Востоке – Ходжа Насреддин. Как и этот завсегдатай багдадских базаров, Тиль учил осла говорить и даже читать, побившись об заклад с профессорами Эрфуртского университета. Он насыпал между страниц псалтыри овса, и осел листал страницы в поисках угощения, а не найдя его, возмущенно кричал: «Иа! Иа!» «Вот видите, – пояснял Тиль, – две буквы он уже выучил, и дальше дело пойдет». Только высокоученый ректор не дожил до того времени, когда осел должен был полностью освоить азбуку…

У Тиля с самого рождения все навыворот – даже когда его крестили, то на обратном пути подвыпившие кумовья уронили ребенка в лужу, так что он оказался крещен трижды: в купели, в канаве, ну и под конец дома в лохани, где малыша отмывали от грязи. Он не хочет учиться никакому ремеслу, чем несказанно огорчает свою благочестивую матушку, а если берется за какое-то дело, то нарочно все путает и портит. Зато ему нет равных в проказах и плутовских выдумках. Например, у гессенского ландграфа он подрядился расписать стены картинами, изображающими историю этого знатного рода. Самозваный живописец объяснил: увидеть эти картины может лишь тот, кто рожден честь по чести в законном браке. И запросил за работу ни много ни мало четыреста гульденов.

Титульным лист книги Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле». 1515 г.

Британский Музей. Лондон, Великобритания

Вы, конечно, догадались, что Тиль представил на суд ландграфу, его жене и придворной свите пустые стены, и все изображали восхищение сим шедевром, чтобы не быть уличенным в незаконности своего происхождения. И только дурочка-шутиха воскликнула: «Пусть меня хоть всю жизнь кличут шлюхиной дочерью, я не вижу картин!» В конце концов ландграф понял, что его одурачили, но Тиль уже был далеко с изрядной поживой.

Тиль – отъявленный богохульник, который, переодевшись священником, с подобранным где-то человеческим черепом в руках поднимался на кафедру, говорил проповеди, путая с пятого на десятое Ветхий и Новый завет, и предлагал за щедрую лепту приложиться к святым мощам. И только от прелюбодеек, предупреждал он, ни за что не возьмет ни гроша, а если какая попытается, то будет стоять перед ним посрамленной. Конечно, после этого женщины ломились к алтарю, тесня друг друга и срывая кольца с пальцев и вынимая серьги из ушей, чтобы опустить их в чашу для пожертвований и прилюдно подтвердить свою добродетельность. А в первых рядах были те, у кого, как говорится, рыльце в пушку.

Дошло до того, что в очередной плутовской задумке Тиль использовал самого папу римского, притворившись перед ним искренним христианином и кающимся грешником. Все для того, чтобы дать возможность своей набожной квартирной хозяйке поговорить с понтификом – естественно, взяв с нее за это сотню звонких дукатов.

Да что там, даже за гробом Тиль умудрился рассорить своих жадных душеприказчиков, которым оставил подробное завещание, как распорядиться его богатством, и… сундук, набитый камнями. Когда Тиль скончался, душеприказчики вскрыли сундук, и каждый решил, что остальные украли богатство покойного, так что все друг на друга страшно разозлились[18].

Иллюстрация из книги Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле». 1515 г.

Тиль Уленшпигель из народных книг не совершает героических деяний и благородных поступков. Его юмор груб, а проделки порой жестоки. И все же они предупреждают: не заносись властью, богатством, ученостью и даже добродетелью, иначе и на тебя найдется шут и мнимый простак, который оставит тебя в дураках и выставит в неприглядном свете.

Не все авторы рассказов о Тиле и его собратьях-плутах оставили свое имя на страницах книг. Кроме прославленного Ганса Сакса, сапожника, миннезингера и поэта, известны Валентин Шуманн, наборщик из Лейпцига, Михаэль Линденер, который переводил итальянские фацетии и вполне мог черпать сюжеты для шванков из своей бурной жизни – он был и подмастерьем, и студентом, и корректором, и учителем, но прежде всего бродягой и авантюристом, ведущим разгульный образ жизни, как и те многочисленные поэты-ваганты из числа школяров, которые заботились только о том, где бы получить дармовой ужин, выпивку и ласки пригожей девицы да избежать кары за свои проделки от разгневанных отцов, мужей или магистрата. Известны сочинители, которые отдали свою молодость опасному и грубому ремеслу ландскнехта – наемного солдата. Таким был, например, Ганс Вильгельм Кирхгоф, впоследствии получивший университетское образование и служивший на дипломатическом поприще при дворах германских князей, поэт и драматург. Его перу принадлежит, например, история о Лисе, соединившая черты французской сатирической поэмы и немецкие народные сказки.

Великим постом старый Лис, лежа в своей норе, припоминает, сколько он согрешил в своей жизни, таская у крестьян домашнюю птицу, и чувствует глубокое раскаяние. Он идет к священнику за советом, и тот, похвалив Лиса, вставшего на путь исправления, наказывает ему четырежды в день молиться, а прежде всего – не прикасаться ни к курятине, ни к гусятине, ни к ягнятине и питаться лишь мышами да падалью. Промаявшись неделю на такой диете, Лис понял, что поспешил с праведностью, и пошел на хитрость. С огромным молитвенником в лапах он начал читать проповеди у деревенской околицы, собирая своим благочестивым видом и красноречием толпы домашней птицы (и заодно отгоняя от добычи своих нераскаявшихся собратьев). Обличая кур в многочисленных грехах, Лис предлагает и путь к спасению: исповедаться в молельной, которую он построил в соседнем лесочке. Доверчивые курочки поодиночке отправляются на исповедь и оттуда уже, конечно, не возвращаются. «Они искренне покаялись, получили отпущение грехов, отдали Богу душу и были взяты из молельни прямо на небеса», – торжественно объявляет Лис их товаркам. Постепенно Лис-проповедник извел всех кур в деревне и перебрался в следующую. А разгневанному священнику, который застал его с куриным крылышком в зубах, пояснил: нет, он вовсе не вступил на прежний путь порока, просто любит ощутить вкус птичьих перьев во рту.

Любопытно, что сказочный сюжет «Лиса-исповедница» известен и в русском фольклоре. Да и у многих других народов сказки о животных, восходящие к верованиям древних охотничьих племен, со временем приобрели басенный, сатирический характер.

Николай Дмитриевский. Сказки о Лисе Патрикеевне. Ксилогравюра. 1934 г.

Объектом сатиры, как и в случае с Лисом-проповедником, часто были католические священники. Расцвет шванка в Германии пришелся на период Реформации, когда новая протестантская вера гневно обличала католическое духовенство в лицемерии, развратности, святокупстве. Особенно яростно основоположники новой веры обрушивались на традицию почитания святых и поклонения священным реликвиям, считая ее идолопоклонством. Среди простых католиков действительно сложилось представление о святых не как о праведных людях, ходатаях за живущих перед Господом, а как о добрых волшебниках, творивших чудеса еще при жизни и способных к таким деяниям и после своей кончины. Надо лишь задобрить святого щедрым подношением храму его имени да усердным лобызанием его мироточащих мощей – и получишь желаемое! По сути, это были черты магизма в религии, что, по мнению протестантов, наносило страшный вред истинной вере.

Метаморфозы народного святого

Но как минимум с одним святым протестантские борцы за чистоту веры так и не смогли справиться. Это святитель Николай Мирликийский, или Николай Чудотворец, или Николай Угодник. Он поистине народный святой. И в православной, и в католической традиции он почитается как защитник и помощник всех путешествующих, моряков, бедняков, сирот, заключенных, невинно оклеветанных.

Хотя, казалось бы, ничто в его биографии такой великой народной славы не предвещало. Он жил на рубеже III–IV веков в римской провинции Ликия (находится в современной Анталье), был священником и епископом в городе Мира, или Миры Ликийские, боролся с язычеством и арианской ересью, отвергавшей учение о Пресвятой Троице. Дожил до глубокой старости и принял мирную кончину. Его мощи почитались чудотворными и исцеляли верующих от разных недугов. В 1087 году жители итальянского города Бари спасли гробницу святителя от осквернения турками-сельджуками (а если говорить честно, просто похитили ее из Миры). Еще часть мощей святого Николая спустя несколько лет вывезли из города венецианцы.

Житие святого Николая повествует, что еще при жизни он усмирял стихию, путешествуя по водам, спасал моряков от неминуемой гибели, а одного, насмерть разбившегося при падении с мачты, даже воскресил, поэтому он считался покровителем моряков и рыбаков. Даже в русских былинах о Садко говорится, что, когда морской царь расплясался под «гусли звончаты» в своем подводном дворце, вызвав наверху страшную бурю, Николай Угодник явился Садко во сне и подсказал порвать струны гуслей, чтобы остановить губительную стихию.

Совсем жуткую историю связывает с именем святителя Николая легенда, распространенная во многих европейских странах, в том числе Франции, Германии, Англии. Оказавшись в городе Никее в то время, когда местные жители страдали от голода, епископ остановился в трактире, и хозяин подал ему на ужин щедрую порцию мяса. Но святой Николай отказался вкусить этого блюда и потребовал от трактирщика показать, из чего оно приготовлено. Тот вынужден был привести гостя к бочке, наполненной засоленными человеческими останками! Оказывается, жестокий трактирщик обманом заманил под свой кров трех детишек, зарезал их и заготовил впрок. По другим версиям легенды, он поступил так с тремя школярами, заночевавшими в трактире. Утверждалось, что расчлененные тела хранились в бочке семь лет, и все же святитель немедленно воскресил убитых, а людоеда привел к покаянию. Этот сюжет очень любили изображать на старинных европейских миниатюрах с разной степенью натуралистичности, вплоть до весьма жуткой. В православной традиции он не встречается (и слава Богу, добавим мы).

Ян Колларт. Святой Николай возвращает к жизни троих детей. 1597 г.

Зато и в православии, и католицизме известно чудо Николая Мирликийского «о трех девах». Оно состоит в следующем: один горожанин, живший по соседству со святителем, настолько обеднел, что не мог выделить приданое трем своим дочерям. Отчаявшемуся отцу не оставалось ничего другого, как сделать девушек блудницами. Узнав об этом, святой Николай тайно подкинул в их окно мешочек с золотом – сначала на приданое старшей дочери, затем – средней, а когда он принес щедрую милостыню для младшей, отец смог подсмотреть, кто же оказывает такое великое благодеяние его семье.

Сюжет «о спасении трех девиц от блуда» нередко встречается на православных иконах, обычно в клеймах – небольших картинках, иллюстрирующих чудеса святого. Вот он стоит у стены дома, возле окошка, протягивая в него мешочек, в самом доме спят три девушки, а рядом сидит удрученный горем отец. Но на этих иконах не видно, куда именно должен упасть мешочек. А вот на Западе были уверены, что попал он в чулок, повешенный под окном для просушки. Что из этого получилось, вы уже поняли.

Память святого Николая отмечается 6 декабря (19 декабря по новому стилю, в русской традиции этот праздник называется Никола Зимний). Именно в этот день в память о покровителе детей, бедных и путешествующих было принято дарить друг другу подарки, и такой милый обычай очень не нравился лидерам протестантов. Ведь все, а особенно дети, с нетерпением ждали праздника и подарков, развешивали у камина свои чулки, чтобы, затаив дыхание, заглянуть в них наутро, и это вселяло в неокрепшие души веру в святого чудотворца.

Опираясь на евангельское предание о трех восточных мудрецах, принесших младенцу Иисусу золото и благовония, традицию одаривания постарались перенести на другой праздник – Рождество, а «ответственными» за вручение даров назначили белокурого ангела по имени Кристкинд, или Вайнахтсмана – «Рождественского человека». Однако победить кроткого святого это не помогло: он просто позаимствовал функции Вайнахтсмана и стал называться Санта-Клаусом!

Томас Наст. Санта-Клаус.

1881 г. Из выпуска Harper’s Weekly от 1 января 1881 г.

Превратившись полностью в сказочного народного персонажа, доброго и мудрого волшебника, раздающего подарки взрослым и детям, святой Николай обзавелся необычными спутниками, причем нашел их в глубине веков. В праздничных хлопотах его сопровождал слуга, помощник и альтер эго, воплощавший темные стороны лика святого. Обычно его звали Рыцарем Рупрехтом, а в Эльзасе он был известен под именем Ганса Траппа.

Кто такой Рыцарь Рупрехт? Его изображают в виде старика с длинной седой бородой, на коне, в дорожном плаще и остроконечной шляпе, и этот образ нам подозрительно знаком. Конечно, протестанты считали его самим дьяволом, а местные предания, которыми пугали непослушных детей под Рождество, рассказывали о жестоком князе, рыцаре-призраке, заключившем сделку с нечистым духом, или о суровом монахе Рупрехте, который в незапамятные времена, возмущенный разнузданными танцами горожан, приказал им танцевать так целый год. Якоб Гримм считал Рыцаря Рупрехта кобольдом, а есть исследователи, которые возводят его прямиком к персонажам Дикой охоты. И кажется, это не лишено оснований хотя бы потому, что иногда эту парочку также сопровождает старуха Перхта с огромными ногами, которая спрашивает у детей, были ли они трудолюбивыми и послушными, а у девочек особенно интересуется усердием в прядении.

Неизвестный автор. Кнехт Рупрехт и Младенец Иисус. XIX в. Церковь монастыря Липпольдсберг. Австрия

Но обычно поведение детей оценивает сам Рупрехт. Для проказников у него есть парочка особых «подарков» – мешок с углями и сажей, которыми он набивает рождественские чулки шалунов, пачкает им лицо и одежду, да пучок розог для наказания особо провинившихся.

И уж совсем ужасен спутник святого Николая, который сопровождает его в Австрии и соседних землях Германии. Это Крампус, огромный рогатый демон с козлиными ногами и длинным змеиным языком. Крампус тоже носит с собой розги, но есть в его арсенале наказания и пострашнее: он может засунуть непослушного малыша в свой мешок, чтобы унести в свое логово и там сожрать. Само слово «крампус» может обозначать «мертвец», «нежить», и это жуткое существо восходит к древним языческим духам, царившим на земле холодными зимними ночами. В некоторых регионах он был известен под именем Перхт. Ну а в христианской традиции Крампус считался олицетворением самого дьявола, и чтобы как-то обосновать его «дружбу» со святым чудотворцем, атрибутом Крампуса сделали цепи – аллегорию победы веры над злом.

Несмотря на кошмарный облик (а скорее всего, благодаря ему), Крампус остается популярным персонажем современной культуры в Германии и Австрии, а также фишкой местного туристического бизнеса: в «ночь Крампуса», накануне дня святого Николая, там устраиваются целые процессии Крампусов, а многочисленные ремесленные лавочки предлагают туристам деревянные маски рогатого демона.

И пусть некоторые рождественские персонажи ужасны собою, а декабрьские дни коротки и холодны, все же это время чудес, которые каждого ненадолго возвращают в детство, в атмосферу праздника и подарков, кто бы их ни приносил: ангел Рождества, святой Николай, Санта-Клаус или Дед Мороз. Давайте же останемся детьми еще ненадолго, потому что впереди нас ждут старые… хотелось бы продолжить «добрые», но нет – страшные сказки.

Глава 7

Старая страшная сказка

Сказки – очень древний жанр фольклора, сложившийся в языческие времена и сохранивший следы обряда посвящения во взрослую жизнь (инициации) и других древних ритуалов и обычаев. Поэтому сказки действительно страшные, ведь они отражают ту эпоху, когда жизнь человека была полна опасностей, а нравы не отличались избытком гуманизма и толерантности. Поэтому сказка прямо называет боль и кровь, голод и смерть своими именами, не скрывает жестокие подробности. Последующие века, конечно, изменили и смягчили сказки, но приемлемыми для детских ушей (с современной точки зрения) многие из них сделала сознательная литературная обработка, которой лишь в XIX веке занялись составители сказочных сборников.

Несомненно, самые знаменитые из них – братья Якоб и Вильгельм Гримм. Любопытно, что в Марбургском университете оба изучали немецкое право, но каких-то следов на ниве юриспруденции не оставили. Зато стали основоположниками германской лингвистики и мифологической школы в фольклористике.

Именно братья Гримм выдвинули постулат о том, что истоки народного творчества лежат в древних языческих верованиях. И это вызвало не просто живой интерес у других исследователей – мифологическая школа на протяжении почти всего XIX столетия оставалась господствующей в филологической науке. А некоторые постулаты этой теории актуальны и по сей день, хотя никто уже не возводит любой сюжет к противостоянию извечных стихий – солнечного света и ночной тьмы.

Элизабет Йерихау-Бауман. Братья Вильгельм (справа) и Якоб (слева) Гримм. 1855 г. Государственный музей Берлина. Германия

Еще более ценный вклад братьев Гримм в науку заключается в том, что они начали работать с устными источниками, которые предстояло сначала нанести на бумагу. Это сама по себе непростая задача, потому что сказочники и сказочницы, среди которых были экономки и нянюшки из близкого круга семьи Гримм, стеснялись, терялись и никак не могли понять, зачем ученым господам понадобилось записывать эти пустые россказни для детей. К тому же если составители сборников народных песен Арним и Брентано весьма свободно обходились с исходными текстами, поправляя, а то и вовсе пересочиняя их по своему вкусу, то Якобу и Вильгельму приходилось выдерживать баланс между максимальной точностью, сохранением даже мельчайших деталей и литературным стилем. Ведь их труд имел не только научное, но и патриотическое значение: их сборник немецких сказок увидел свет к Рождеству 1812 года, именно в те дни, когда Наполеон Бонапарт, уже несколько лет кроивший карту германских земель по собственному вкусу, уже бросил жалкие остатки своей Великой армии на границе России и бежал во Францию. Это время знаменовалось подъемом национального самосознания и поисков истинного «германского духа».

Как добро побеждало зло

Сборник братьев Гримм назывался «Детские и домашние сказки», хотя сегодня такой контент получил бы маркировку как минимум 16+. Конечно, в те времена о безопасности психики юной аудитории беспокоились куда меньше, зато понимали, что чувство страха детям необходимо. И не только потому, что оно приучало их к правильному и осмотрительному поведению. Переживание страха «отдельно от себя» идет рука об руку с чувством безопасности, вот почему мы так любим пощекотать нервы пугающими рассказами или фильмами ужасов.

Герман Фогель.

Иллюстрация к произведению братьев Гримм «Сказка о том, кто ходил страху учиться». Около 1921 г.

У детей, которые слушали сказки, вошедшие в сборник, с ощущением страха наверняка было все в порядке. Настолько, что Вильгельм Гримм сам понимал: эти сказки никак нельзя назвать детскими с точки зрения педагогики, и долгое время он занимался редактированием текстов, удаляя из них наиболее кошмарные детали. По изданиям, уже «причесанным» младшим братом, было сделано большинство переводов книги на разные языки, и каждый переводчик в свою очередь учитывал нормы общественной морали. Именно такие переводы и познакомили нас в свое время с Гензелем и Гретель, Красной Шапочкой, Золушкой или Белоснежкой. Поэтому в детстве, слушая или читая эти сказки, мы обходились без таких подробностей, как, например, поедание мачехой поджаренной печени и легкого, которые ей принесли в доказательство смерти Белоснежки (на самом деле слуга принес ей внутренности олененка). Не читали мы и историю «подгонки» ног старших сестер под миниатюрный хрустальный башмачок путем отрезания пальцев, причем обманщиц выдала кровь, обильно намочившая чулки.

А ЕСЛИ НЕ СТРАШНО?..

Кстати, одна из сказок в сборнике как раз посвящена простоватому герою, не знавшему страха. Уж как только ни пытались научить его бояться! Сначала деревенский дьячок, зазвав парня ночью на колокольню, притворился привидением, да только тот попросту спустил его с лестницы. Другой посоветовал ему провести ночь под виселицей с телами казненных, да простак и тут не увидел ничего страшного, мол, какие-то непонятные люди висят и даже поговорить не хотят! Был у него шанс испытать настоящий ужас в зачарованном замке, где по ночам шастали черные кошки с горящими глазами, из навеки остывшего камина вываливались разрубленные тела, а странные призраки играли в кегли человеческими руками, ногами и головами. Не взял парня страх, даже к игре присоединился, а на третью ночь прогнал ожившего мертвеца и поймал за бороду громадного старика-колдуна, заставив его откупиться всеми своими сокровищами. Разбогател наш герой, а страха так и не познал. И только когда уже женился он на прекрасной принцессе, сметливая служанка исцелила его «недуг»: вылила на него спящего лохань холодной воды с живыми пескарями. Вот тут-то парень спросонок и заорал от ужаса!

Но иногда редактируй не редактируй, а из песни, то есть из сюжета, слова не выкинешь. Немалое число сказок буквально основаны на крови, например, «пряничная» история о Гензель и Гретель, которых собственные родители решили отвести в лес на верную гибель, чтобы избавиться от лишних ртов. И если в этой сказке сожрать детей намеревается ведьма, от которой в принципе следует ожидать подобной жестокости, то в других, как, например, в «Птичьем найденыше», ребенка собираются съесть собственные родные и домочадцы. В сказке «Заколдованное дерево» ребенка убивают дважды: сначала жестокая мачеха отрубает ему голову крышкой сундука, предложив достать оттуда яблочко, а потом привязывает голову к шее платком и приказывает дочери ударить братца по уху, чтобы выставить девочку виновницей его смерти. Более того, вдвоем они готовят из тела ребенка студень и угощают им ничего не подозревающего отца. Детям отрубают головы злые мачехи, от них вдруг приказывают самым бесчеловечным способом избавиться родные отцы (как в сказке про двенадцать братьев-воронов – лишь потому, что решил оставить все свое наследство еще не рожденной девочке), а в сказке о верном Иоганне отец-король сносит головы своим сыновьям, чтобы их кровь вернула к жизни преданного слугу.

Правда, в этой сказке воскресший верный Иоганн просто приставляет головы детей на место, и они немедленно оживают как ни в чем не бывало. В конце концов, в сказке добро всегда побеждает зло. Но в нашем случае не только побеждает, но и наказывает, сурово и весьма изобретательно. Заключительная фраза «а злую мачеху сожгли на костре» выглядит даже тривиальной, если учесть, что этого неприятного персонажа в финале сказки могут посадить в бочку, утыканную изнутри гвоздями, и скатить с горы, заставить плясать в раскаленных башмаках, пока она не упадет замертво, или сварить в бочке с кипящим маслом, к тому же полной ядовитых змей (как это технически возможно, не спрашивайте). Даже милые вещие птички выклевывают глаза обидчицам Золушки или обрушивают тяжелый жернов на преступницу-мачеху.

Карл Оффтердингер. Золушка.

Конец XIX в. Частная коллекция

Но, конечно, волшебная сказка привлекала и привлекает сердца детей и взрослых не изощренной жестокостью, а удивительным сюжетом, в основе которого всегда испытание героя, которое он проходит не только с помощью чудесных предметов и помощников, но и в первую очередь благодаря смелости, уму, терпению, самоотверженности, доброте, чистому и верному сердцу. И в финале королевич целует спящую красавицу, и она сама и все обитатели зачарованного замка оживают и готовятся к веселой свадьбе, а Колокольчик-Рапунцель омывает слезами лицо несчастного возлюбленного – к нему возвращается зрение, и он видит и золотоволосую красавицу, и своих маленьких детей-близнецов. Добро торжествует, справедливость восстановлена, зло наказано, а его невольные пособники приведены к раскаянию. Нередко немецкая сказка сочетает первобытную откровенность с христианской моралью, ее персонажами становятся Дева Мария, святые и ангелы, как, например, в сказке «Безручка», где дьявол обманом вынуждает мельника отдать ему свою дочь и при этом заставляет отца отрубить девушке руки, ибо они «слишком чисты». Но и после этого он не может подступиться к кроткой девице, и та с руками, привязанными за спиной, и ведомая ангелом, отправляется странствовать и проходит много новых испытаний. В конце концов по великой милости Божией у нее вырастают новые руки. Царица Небесная в сказке «Дитя Марии» подвергает испытаниям юную королеву за то, что она единожды солгала и упорствовала в этой лжи. Приснодева наказывает грешницу немотой и забирает у нее детей, королеву обвиняют в детоубийстве и людоедстве и приговаривают к костру. Когда вокруг несчастной уже поднимается пламя, происходит чудо: она громко взывает к Небесам со словами покаяния, и Приснодева является с тремя живехонькими детьми, поясняя, что за раскаянием следует прощение.

Артур Рэкем.

Иллюстрация к сказке братьев Гримм «Рапунцель». 1909 г.

А еще обаяние сказок братьев Гримм – в юморе. Сказки о хитрых животных, о простоватом с виду младшем сыне Гансе – тезке русского Иванушки-дурачка, о находчивых портных, дружных Бременских музыкантах полны остроумной игры слов и положений, причем, в отличие от шванка, лишенной площадной грубости. Их, если сравнивать с большинством историй о том же Тиле Уленшпигеле, и детям не зазорно послушать.

Преданья старины глубокой

Кроме «Детских и домашних сказок» братья Гримм составили и сборники народных легенд, в которых также искали послания из далекого прошлого. Конечно, легенды привлекали и других ценителей немецкой старины.

Легенда от сказки отличается прежде всего тем, что претендует на достоверность, в то время как сказка изначально выдумка. Легенда может по-своему пересказывать сохранившиеся в народной памяти исторические события и повествовать о славных или трагических страницах былого. При этом она не претендует на всеохватность – это всегда законченная история о каком-то ярком и необычном случае или персонаже. Как правило, легенда имеет привязку к местности и может повествовать, например, о зловещих развалинах соседнего замка и его былых обитателях – рыцарях-разбойниках; объяснять какую-то особенность ландшафта или географическое название. Например, происхождение большого камня, очертаниями напоминающего человека, легенда может связать с неким жадным богачом, который упрекнул своих работников в прожорливости и лености: «Была бы моя воля, – воскликнул он, – вы ели бы не хлеб, а камни!»[19] В тот же миг с ясного неба ударила молния, и работники в страхе кинулись прочь. А когда вернулись, то увидели своего хозяина, превращенного в каменную глыбу.

Многие легенды повествуют о встрече людей с нечистой силой или духами стихий. Например, в горных регионах Германии можно услышать рассказы о Рюбецале – загадочном хозяине гор, который появляется иногда в виде великана, иногда – «черного человека». Он то помогает людям, то вредит им в зависимости от своего переменчивого настроения и, конечно, от того, как человек с ним обошелся. Например, одна бедная и уставшая в пути женщина в сердцах бросила шалуну-сынишке: «Да пусть Рюбецаль съест этого крикуна!» И горный дух немедленно явился перед ней с полной готовностью забрать ребенка, да не на съедение, а на воспитание. Однако женщина опомнилась и отважно встала на защиту малыша. Она отказывалась от любых богатств, которые сулил ей Рюбецаль за мальчика. В конце концов тот отпустил ее с миром. Правда, корзина с листьями на корм козам, которую она несла на спине, стала подозрительно тяжела. А дома, когда женщина начала выгребать листья в передник, их оказалось намного больше, чем могла вместить корзина. Наутро же листья превратились в золото.

Мориц Людвиг фон Швинд. Рюбецаль. Около 1845 г. Баварская государственная коллекция живописи. Мюнхен, Германия

С Рюбецалем связана одна замысловатая история, которая впоследствии вдохновила американского писателя Вашингтона Ирвинга на рассказ «Легенда о Сонной Лощине», знакомый большинству из нас по художественному фильму Тима Бёртона. А рассказал ее в своей книге «Немецкие народные сказки» писатель Иоганн Карл Музеус. В его изложении она получилась такой: некая графиня с двумя дочками однажды отправилась на воды в Карлсбад. Сумерки застали ее карету на горной дороге, и старый слуга, сидевший рядом с кучером на козлах, увидел на пути жуткое зрелище: человека в черном плаще с пышным испанским воротником, над которым… ничего не было! В страхе верный Иоганн разбудил дремлющую графиню, но та, будучи вольтерианкой, лишь посмеялась над небылицей, а вот испуганные дочки решили, что это сам Рюбецаль. Безголовый путник меж тем приблизился к карете, и оказалось, что голову он держит под мышкой! Слуга начал бормотать молитвы, но их прервали самым бесцеремонным образом: призрак швырнул в него голову, сбив с козел, и провозгласил, что путники вторглись в его, Рюбецаля, владения, поэтому и сами они, и все их имущество принадлежат ему. С этими словами он вскочил на одного из коней, погнав экипаж в горы. Но тут на дороге появился еще один всадник, причем на трехногом коне. Он нагнал безголового, сдернул с него плащ, и стало видно, что голова у того все-таки имеется, просто искусно скрытая под накидкой и воротником. Второй всадник и был настоящий Рюбецаль, впрочем, скромно представившийся дамам как полковник Ризенталь. А самозванец оказался просто беспутным парнем, когда-то промышлявшим фальшивой монетой, потом завербовавшимся в солдаты, но осужденным и изгнанным за мародерство. Вот он и промышлял на горной дороге, изображая призрака, причем «головой» ему служила набитая камнями тыква.

Любопытно, что Карлу Музеусу мы обязаны не только историей о всаднике из Сонной Лощины, но и балетом «Лебединое озеро» – считается, что сюжет для него П. И. Чайковский позаимствовал из сказки Музеуса «Украденное покрывало».

А напоследок вспомним еще одну легенду, также записанную братьями Гримм, – о Гамельнском крысолове. История эта проста, но жутковата: в городе Гамельне (сейчас Хамельне), что находится в нынешней земле Нижняя Саксония на реке Везер, однажды случилось нашествие крыс. Вернее, дата известна «достоверно»: это было в 1284 году. Грызуны уничтожали запасы жителей и так обнаглели, что кошки спасались от них бегством. Когда горожане совсем отчаялись, в Гамельне появился неизвестный человек в алом плаще и с дудкой в руках и предложил избавить город от этого бедствия. Бургомистр пообещал ему столько золота, сколько крысолов сможет унести. И тот действительно справился со своей задачей: повинуясь звукам его дудочки, крысы покорно шли за ним, а когда музыкант сел в лодку и отчалил от берега Везера, крысы бросились в воду и утонули. Но в награду жадные отцы города предложили ему лишь несколько монеток. Тогда крысолов вновь достал свою дудочку, и, послушные ее звукам, город покинули дети…

Кейт Гринуэй. Гамельнский крысолов уводит детей из города. 1910 г.

Повелителем крыс и других неприятных созданий в Средние века считался дьявол, поэтому не было сомнения, что дети попали в лапы к отцу зла. Об их судьбе рассказывают разное: они то ли утонули в Везере, то ли оказались в таинственной подземной стране.

Интересно, что записи об этом событии нашлись в местных старинных хрониках, указывается и точное число покинувших город детей – 130. Сохранилось и описание церковного витража конца XIII века с изображением крысолова и бегущих за ним детей, правда, сам витраж был разбит много столетий назад. Споры о том, что же случилось с детьми на самом деле, не умолкают до сих пор – высказываются самые разные предположения, от стихийного бедствия или последствий чумы до посещения НЛО. Ну а тем временем сами гамельнцы, хотя и скорбят по сей день о пропавших детях (улица, по которой они шли, называется улицей Молчания, и по ней никогда не ездят свадебные кортежи), со временем превратили эту историю в уникальный туристический бренд. Старинная ратуша сегодня носит название «Крысиный дом», и в ней располагается тематическая гостиница; изображения крыс и загадочного флейтиста в городе встречаются повсеместно – на панно, фонтанах, витражах, стенах домов, уличных указателях, и даже в ресторане вам предложат «шнапс истребителя крыс». Еженедельно в городе дают представления на тему этой легенды, а местные экскурсоводы, конечно же, наряжены в костюмы ее главного персонажа.

Глава 8

Метла и черный кот

Говоря о средневековой Германии, нельзя не коснуться темы ведовства и ведьм. Давайте попробуем выяснить, почему добропорядочная немецкая женщина могла вдруг лунной ночью сесть на метлу и полететь на шабаш, а заодно разберемся с мифом о «жестоких средневековых инквизиторах, которые сожгли всех красивых девушек в Европе».

Женское дело

Начать придется издалека, еще с римских авторов, которые в один голос уверяли, что предсказаниями у германцев занимаются исключительно женщины, за что и пользуются огромным авторитетом среди своих соплеменников. Веледы, вальбурги, о которых уже говорилось в первой главе, и вёльвы, чьим торжественным прорицанием открывается «Старшая Эдда», в представлении германцев обладали особым знанием, способностью преодолевать завесу между земным и потусторонним, между жизнью и смертью. И это было знание сугубо женское, относящееся к сущности матери-земли и ее человеческих дочерей, рождающих новую жизнь. С точки зрения язычества ничего предосудительного в прорицаниях не было, если этим занимается женщина: напомним, что вёльва начинает свой рассказ по просьбе Одина, а вот в знаменитой перебранке Локи обличает его в неподобающем мужу деянии:

А ты, я слышал,

на острове Самсей

бил в барабан,

средь людей колдовал,

как делают ведьмы, —

ты – муж женовидный![20]

Когда время богов прошло, а сами они превратились из всемогущих и благих небожителей в темных и опасных демонов, изменилось и отношение к древним пророчицам – вёльва стала ведьмой! Представления о ведовстве и магии не пришли в Европу вместе с христианством, а были гораздо древнее и уже в христианскую эпоху лишь приспосабливались к новым верованиям. Так, считалось, что женщина может превратиться в друду – ведьму, если при ее крещении священник совершил ошибку или пропуск в священных текстах, или же если перед крещением ребенок прикоснулся к церковной стене. Но друдой могла стать и женщина, которую просто угораздило родиться седьмой дочерью у своих родителей или просто с широкими черными бровями. А вот о заключении договора с дьяволом речь не будет идти еще несколько столетий.

В своей повседневной жизни человек по-прежнему опасался таинственных потусторонних сил, ряды которых пополнили «старые» боги, пользовался амулетами, заговорами, проводил магические ритуалы. Поэтому церковь, по крайней мере в первом тысячелетии от Рождества Христова, боролась не с ведовством и колдовством как таковыми, а с верой в них – как с вредным пережитком язычества.

ЗАПРЕЩЕНО ВЕРИТЬ В ГЛУПОСТИ!

«Пусть никто не осмеливается убить чужую альдию <женщину полусвободного сословия> или рабыню как ведьму, которую называют оборотнем, так как никакими христианскими умами нельзя поверить в возможность того, что женщина может поедать живого человека. Если кто осмелится проникнуться такой определенно недозволенной и богопротивной верой и убьет альдию, уплатит за [женщину] такого положения 60 солидов и сверх того пусть приплатит за вину сто солидов, [из них] половину королю и половину [тому], чьей была альдия. Если же [убитая] была рабыней, уплатит [за женщину] такого положения, будь она челядинка или для сельских работ, как установлено выше; и сверх того за вину 60 солидов»[21], – гласил закон лангобардов в VII веке.

Однако, например, аналогичный древний свод законов франков «Салическая правда» более осторожен в формулировках: «Если кто обзовет другого прислужником при колдовстве, то есть пособником ведьм, или таким, про которого ходит слух, будто он носит котел, где ведьмы варят [свои снадобья], присуждается к уплате 2500 деньев, что составляет 63 солидов. Если кто обзовет свободную женщину колдуньей и не будет в состоянии доказать, присуждается к уплате 2500 деньев. Если колдунья съест человека и будет уличена, присуждается к уплате 8000 деньев, что составляет 200 солидов»[22].

Также предусматривалось наказание за порчу, результатом которой стало «наложение наузов» на тело или женское бесплодие. Штраф за попытку наслать порчу полагался, даже если жертва не пострадала. Собственно, наказывалось не ведовство как таковое, а умысел на причинение вреда другому человеку, даже если он из-за «неэффективного» орудия преступления не возымел должного эффекта.

Все это касается светского законодательства, церковные представления о ведовстве и магии были еще более однозначными: эти пагубные «искусства» надо искоренять, а приверженных им изгонять вон из своего прихода, всячески опозорив. «Также не следует упускать из вида, что некоторые болезненные женщины, соблазненные дьяволом, бывают подвержены иллюзиям и фантазиям, которые насылают на них демоны; они верят и признаются, что в ночные часы скачут верхом на животных вместе с Дианой, богиней язычников, и что с ними скачет огромное множество других женщин, и что в гробовом молчании ночи они преодолевают огромные пространства земли, и что исполняют приказания Дианы как ее служанки, и что они в определенные ночи должны собираться на службы в честь этой богини. Я бы желал, чтобы только эти одни погибли от своего неверия и чтобы они не увлекли с собой многих в погибель нечестия. Ибо огромное множество, обманутое этими ложными воззрениями, верит, что они истинны, и верит настолько, что уклоняется от истинной веры и вовлекается в заблуждение язычников, когда начинает полагать, что помимо единого Бога есть еще какая-то божественность или сила»[23], – говорится в «Епископском каноне» – церковном документе X века.

Здесь интересно упоминание Дианы – вера в ведовство по-прежнему считается пережитком язычества. Также речь идет почти исключительно о женщинах, ведь с точки зрения церкви слабый пол как легкомысленный и неразумный по своей сути легче поддается «демонскому морочению». Инструменты же, применявшиеся церковью против суеверов, были весьма далеки от «очистительного костра»: это было публичное покаяние, епитимья, а для упорствующих – отлучение от общины.

Это не значит, что быть ведьмой или считаться таковой в ту эпоху было безопасно. Мир горожанина или крестьянина, простолюдина или владетельного господина и даже клирика по-прежнему был наполнен магией, и на колдовской умысел проще всего было списать и неурожай, и нашествие саранчи, и болезни, и смерть детей, и бесплодие, и просто хроническую неудачу в делах. В бедах и жизненных неурядицах совершенно нормально было обратиться за помощью к ведунье, и ее же назначали виновницей всех проблем. В таких случаях члены общины сгоряча могли расправиться с ведьмой без официальных процедур, а могли и привлечь ее к суду.

Школа Фонтенбло. Диана-охотница.

Около 1550 г. Лувр. Париж, Франция

Но дело в том, что тогдашнее судопроизводство использовало такие сомнительные методы, как, например, испытание водой. Причем применялось оно не только к ведьмам, но и к подозреваемым в других преступлениях, например краже, убийстве или браконьерстве. Это было разновидностью древнегерманской и не только практики ордалий (испытаний, «Божьего суда»), которые наряду с очистительной клятвой, то есть присягой, служили доказательствами виновности или невиновности подозреваемого. Испытания не считались пыткой и не предполагали признания обвиняемого – справедливое решение должны были принять боги (в христианский период – Бог), ведь они, считали германцы, всегда на стороне правого. Судьям оставалось лишь правильно истолковать результаты «Божьего суда».

Конкретно испытание водой изначально предполагало, что невиновному она не причинит вреда: если речь шла о «котелке», то есть кипящей воде, то испытуемый должен был опустить в нее руку по запястье или локоть (в зависимости от тяжести обвинения) и достать какой-либо предмет, обычно кольцо. Затем обожженную руку завязывали и ставили на повязку печать. Если через три дня кожа заживала, то обвинения снимались. Испытание холодной водой заключалось в том, что человека бросали в реку, и боги не давали погибнуть невинному, а виновный тонул. Но к концу X века произошла метаморфоза: теперь считалось, что ведьму или колдуна вода «не примет», так как те отвергли воду святого крещения. Возникла проблема: к моменту подтверждения своей невиновности испытуемый уже превращался в утопленника, и не всегда удавалось вернуть его к жизни. Поэтому изобретались различные приспособления: веревки, подъемные стулья и т. п., позволявшие вытащить захлебнувшегося человека из воды. Широкое применение испытание водой именно по отношению к подозреваемым в ведовстве получило лишь в XVII столетии.

Неизвестный автор. Иллюстрация из брошюры XVIII в., воспроизведенная в книге Джона Эштона «Буквы XVIII века». 1834 г.

А что же насчет кровожадных инквизиторов? Во-первых, сама инквизиция появилась только к концу XIII века. Любопытно, что незадолго до этого решением IV Латеранского собора католическим священнослужителям запрещалось произносить или исполнять смертные приговоры и быть судьями в уголовных делах, а также участвовать в ордалиях. Во-вторых, инквизиторский процесс отличался совершенно другими стандартами, и испытание водой, огнем и прочие разновидности «Божьего суда» как доказательство здесь не принимались. Так что не раз и не два случалось, что инквизиторы как раз спасали несчастных женщин от невежественной толпы, доказывая абсурдность возводимых на них обвинений. Ну и, в-третьих, инквизиция была создана не ради каких-то ведьм, а для борьбы с ересью. Ведовство же до поры до времени ересью не считалось.

«Ересь! Ересь! Ересь!!!»

Но очень скоро ситуация изменилась. Поспособствовал этому видный католический ученый Фома Аквинский, который в своем фундаментальном труде «Сумма теологии» посвятил главу и теме общения с демонами. Он осудил магическое искусство как беззаконное и объяснил, что символы, которые при этом используются, являются не чем иным, как «договором с демонами». Более того, приобретаемые вследствие такого договора магические способности реальны!

Из жертвы дьявольского морока ведун превращается в договаривающуюся сторону, сознательно и добровольно заключающую сделку с отцом зла и обладающую сверхъестественными способностями. А это, господа хорошие, уже серьезно и подпадает под юрисдикцию инквизиторов! В 1326 году папа Иоанн XXII издает буллу (указ), в которой приравнивает колдовство к ереси и приказывает сурово преследовать «христиан только по названию, которые, оставив первоначальный свет истины, были ослеплены таким туманом заблуждений, что вступают в завет со смертью и заключают договоры с адом. Они приносят жертвы демонам и поклоняются им. Они создают и пытаются создавать изображения, кольца, зеркала, кадильницы или любые другие магические вещи, чтобы связать себя с демонами, к которым они обращаются с просьбами, от которых получают ответы, просят о помощи и для получения самых отвратительных вещей и исполнения своих злых желаний»[24].

Папа знал, о чем говорил: властный и деятельный понтифик нажил себе немало могущественных врагов, а в те времена уже мало какой европейский властитель не обходился без придворного мага или алхимика. В алхимии осторожный Иоанн XXII и сам знал толк, написав даже соответствующий трактат, а в могущество некромантов и отравителей искренне верил и весьма их опасался.

Карло Кривелли. Фома Аквинский.

1476 г. Национальная галерея. Лондон, Великобритания

Спустя еще полтора столетия на ведьм обрушился другой понтифик, Иннокентий VIII. Он живописал «мерзости», которые творят люди, отрекшиеся от своей веры и отдавшиеся демонам: они убивают детей даже в материнской утробе, губят урожай и скот, делают женщин бесплодными. Пожалуй, это тот момент, когда официальная точка зрения на ведьм и ведовство наконец совпала с древними народными представлениями. И вот уже не в дурных снах и болезненных фантазиях, а наяву и вполне серьезно, по Божьему попущению и силами злокозненного демона ведьма поднимается ввысь и летит на гору Брокен, чтобы там стать участницей отвратительного шабаша.

Генрих Крамер. Молот ведьм.

Титульный лист Лионского издания. 1669 г.

И хотя еще звучали отдельные голоса скептиков, не желающих верить, что ведьмы могут «летать как дрозды», все в том же XV веке их сомнения были припечатаны, как тяжким молотом, известной книгой, где утверждалось: ересью является не только ведовство – само неверие в него есть еретическое лжеучение! Каждый, кто из-за гордыни ума или легкомыслия сомневается в существовании и опасности ведьм, тем самым открыто признается в ереси и подлежит самому суровому наказанию. Мерзость ведьм – величайшее зло, что Бог попускал с сотворения мира, их грех превыше даже греха сатаны.

Как называлась эта книга, которая столь категорично отвергала авторитетный «Епископский канон», вы наверняка уже догадались. Это «Молот ведьм», фундаментальный труд монаха ордена доминиканцев и инквизитора Генриха Крамера, или Инститора (оба варианта фамилии означают «лавочник», «мелочный торговец» – первый по-немецки, второй по-латыни) и Якоба Шпренгера. Вышедшая из-под печатного станка, новомодного по тем временам изобретения Иоганна Гутенберга, в 1486 году, книга называлась Malleus Maleficarum, Maleficas, & earum haeresim, ut phramea potentissima conterens – «Молот ведьм, уничтожающий ведьм и их ереси подобно сильнейшему мечу». Само название показывает, что ее авторы отличались прямо-таки патологической ненавистью к женщинам, которые «гораздо больше мужчин склонны к чародеяниям и к сотрудничеству с дьяволом»[25]. Ведь женщина несовершенна телом и рассудком, «скверна по своей природе», и даже само слово femina (женщина) состоит из слов fe (fides) – вера и minus (менее), то есть «имеющая меньше веры». Хвала и слава Всевышнему, что он охранил от такой скверны мужской пол, который предпочел сам для своего воплощения! Кроме того, женщина, созданная из изогнутого ребра, в силу этого более склонна «ходить по кривой дорожке». Потому-то ересь, которой Крамер объявляет самую беспощадную борьбу, он сам называет «ересью по преимуществу ведьм».

Не стоит думать, что «Молот ведьм» немедленно стал «настольной книгой» каждого инквизитора. Судьба этого произведения была сложной, как и судьба его создателя. Начать с того, что карьера Крамера именно в качестве инквизитора как-то не задалась. Его методы вызывали, мягко говоря, недоумение, а то и открытое сопротивление населения и властей, как светских, так и духовных. Так, в Инсбруке он обвинил женщину по имени Хелена Шойберин в использовании любовной магии, приведшей к смерти рыцаря Йорга Шписса, и в плотской связи с самим дьяволом. Возможно, эта дама действительно не отличалась высокой нравственностью и уж точно давала волю своему дерзкому языку, в том числе не скупилась на бранные слова и в адрес самого «злого монаха». Однако болезненный интерес инквизитора к пикантным подробностям «преступления» Хелены шокировал местного епископа. К тому же женщина была супругой весьма состоятельного бюргера, и от столь нелепых обвинений в ее адрес могла пострадать репутация всего города. В итоге Хелена Шойберин была освобождена, а Крамера епископ объявил одержимым безумцем и приказал покинуть Инсбрук.

Именно после этой истории оскорбленный инквизитор буквально выпросил у Иннокентия VIII ту самую буллу против ведьм, которая подтверждала его правоту и полномочия. А потом засел за книгу, призванную посрамить всех скептиков и критиков. В качестве соавтора «Молота ведьм» указан Якоб Шпренгер, тоже монах-доминиканец и инквизитор, а еще – декан кафедры теологии Кёльнского университета. С этим тоже все непросто. Крамер и Шпренгер трудились вместе на ниве инквизиции на заре своей карьеры, но потом их пути разошлись и отношения были сложными. Некоторые историки подозревают, что Крамер просто воспользовался именем авторитетного коллеги, как и подписями именитых ученых-богословов в поддержку своего труда. Тем не менее книгу едва не запретили, после того как неугомонный монах вновь был уличен в недопустимых методах расследования и финансовых злоупотреблениях.

И все же «Молот ведьм» получил немалую популярность среди не только католиков, но и протестантов. Лютеране, в большинстве своем практичные бюргеры, с уважением относились к составленным по всем правилам документам и очень серьезно – к козням дьявола, поэтому основной посыл книги оказался им близок. Вооружившись постулатами «Молота ведьм», несчастных женщин преследовали приверженцы обеих конфессий, так что он действительно сыграл огромную роль в разжигании охоты на ведьм. И если у нас повернется язык сказать за что-то спасибо Генриху Крамеру, персонажу во всех отношениях неприятному, так это за обширный сборник народных суеверий о ведьмах, под которые он худо-бедно подвел богословскую основу.

Первая часть книги составлена в традиционной для богословской литературы диалоговой форме: тезис – возможные возражения – вывод (какой – мы уже знаем: все зло от ведьм). Здесь же рассматриваются некоторые особо опасные ведьмовские деяния, среди которых убийство младенцев, препятствование способности к деторождению и любовному наслаждению и сожительство ведьм с инкубами и суккубами. Во второй части Крамер рассматривает отдельные виды преступлений ведьм и способы защиты от них (не только крестом и молитвой, но и вполне магическими манипуляциями, за которые по большому счету можно было бы призвать к ответу самого автора). Третья часть – юридическая и посвящена процессуальным вопросам, причем важнейшим из них является добывание «царицы доказательств» – признания. Чтобы добиться его, нередко приходится прибегать к пытке. И даже если женщина вопреки всем мучениям настаивала на своей невиновности, это только подтверждало: ей помогает сам дьявол!

Не будем углубляться в методы пыток, тем более что эти процедуры всегда тщательнейшим образом протоколировались, да и сам Крамер дает множество подробных указаний о последовательности действий инквизитора. Отметим только, что немало «средневековых пыток» на самом деле изобретены задним числом в XVIII–XIX столетиях. В первую очередь это относится к «Железной деве», или «Нюрнбергской деве», – полой фигуре женщины в человеческий рост с острыми шипами внутри. Такие жуткие конструкции можно увидеть во многих тематических музеях… и все они на поверку оказываются новоделами, а рассказы о практическом использовании «Железной девы» лежат в области преданий и фантазий кинематографистов.

Последнее замечание не отменяет того факта, что шансов выйти из застенков живой и оправданной у женщины было крайне мало. И хотя автор «Молота ведьм» весьма лицемерно замечает, что раскаяние смягчит участь обвиняемой, это «облегчение», с его же слов, сводится к длительному тюремному заключению, желательно пожизненному, ибо даже раскаявшейся ведьме веры нет.

Под подозрением оказывалась не только обвиняемая, но и все, кто мог выразить ей сочувствие или сомнение в ее преступлении, включая адвоката, который по закону ей все-таки полагался. Все эти лица должны были публично заявить следующее: «Я клятвенно отрицаю ту ересь, или, вернее говоря, неверие, которое неверно и лживо утверждает, что на земле не существует ведьм и что будто таким образом нельзя причинять вреда с помощью дьявола. Я вижу теперь, что такое неверие противоречит учению святой церкви-матери и всех католических ученых, а также императорским законам, наказывающим подобных ведьм смертью через сожжение»[26].

Под подозрением – все

Итак, чем же, согласно Крамеру и прочим подобным «исследователям», занималась простая немецкая ведьма? Преимущественно она виновна в разврате и преступлениях, связанных с интимной сферой, – к этим темам автор возвращается снова и снова, излагая подробности, казалось бы, неподобающие его монашескому званию, – вплоть до «похищения» ведьмами мужских детородных органов.

Жан-Поль

Лоран. Папа и инквизитор. 1882 г. Музей изящных искусств. Бордо, Франция

Столь же болезненное внимание Крамер уделяет теме детоубийства. Под особым подозрением оказываются повитухи. К этим женщинам, ведающим тайны жизни и смерти, издревле относились с опаской, но в «Молоте ведьм» они предстают воплощением зла. Любая повитуха – ведьма и под видом помощи роженицам только и занимается тем, что умерщвляет новорожденных. С какой целью? Во-первых, серьезно поясняет Крамер, чтобы по сговору с дьяволом отсрочить Судный день: ведь некрещеный младенец не попадет в рай, и чем больше их таких окажется, тем медленнее будет пополняться число избранных, небесная обитель не заполнится и мир не прекратит свое существование. Есть у этого злодеяния и более практическая цель: из убиенных младенцев ведьмы изготавливают различные снадобья, необходимые, например, для полетов.

И даже если повитуха благополучно приняла младенца и подняла его повыше, чтобы показать окружающим, – не верьте ведьме! Втайне она творит зловещий обряд, посвящая его беззащитную душу Люциферу и всем демонам.

Напуганные этими россказнями женщины отказывались от услуг повивальных бабок, то есть от единственно доступной большинству из них формы родовспоможения… и сами становились подозреваемыми в ведовстве! Один отец семейства, рассказывает Крамер, подсмотрел, как его жена, рожая очередного ребенка, провела богохульный обряд посвящения дитяти нечистой силе, а помогала ей в этом их старшая дочь. Чтобы разоблачить ведьм, мужчина по дороге в церковь, где должны были крестить младенца, запретил дочери переходить мост с малышом на руках, и та вынуждена была призвать демона, который, оставаясь незримым, перенес ребенка на другой берег. Тогда отец обвинил жену и дочь в ведовстве, и те были осуждены и сожжены на костре.

Даже юный возраст не ограждал девочку от чудовищных обвинений. Если мать ведьма, то и дочь пойдет по ее стопам. Пусть сама она еще неспособна заключить договор с дьяволом, за нее это сделала родительница, приобщив дитя к своему преступному ремеслу. И вот девочку восьми лет обвиняют в способности вызывать градобитие и грозу! Правда, в этом случае на костер отправлялась лишь мать, дочь же заново крестили, чтобы она очистилась от скверны. Вообще-то повторное крещение в католической традиции считалось кощунственным актом вероотступничества, но борца с ведьмами это не смутило.

Вредить посевам градом или ливнями, вызывать нашествие червей или саранчи – обычное занятие ведьм, если верить Крамеру, но больше всего они любили портить чужих коров, лишая их молока. Древнее поверье об эльфах, духах или колдунах, крадущих по ночам молоко у коров, в «Молоте ведьм» заиграло новыми красками. Ведьмы творят это не от любви к молочным продуктам и даже не с целью отомстить какой-нибудь обидчице: нет, их умысел куда коварнее. Когда хозяйка пострадавшей коровы обратится за помощью к ведунье, та надоумит глупую женщину умолчать о чем-нибудь на исповеди или совершить какое-нибудь кощунство в церкви. После этого скотина, может быть, и исцелится, но душа несчастной погибнет, и сама она пополнит ряды ведьм.

Как ведьмы вредят домашнему скоту? Они могут сесть где угодно с подойником, воткнуть в стену нож и изобразить жестами доение незримой коровы, а подручный черт в это время украдет молоко из сосцов несчастного животного и наполнит им ведьмин подойник. Также ведьмы подкладывают в коровник или конюшню магические предметы «во имя черта и всех демонов», и животные болеют и гибнут. То же самое ведьмы проделывают, чтобы навлечь тяжкую болезнь на какого-нибудь человека. Обычно этому предшествуют какая-нибудь бытовая ссора и угрозы в адрес жертвы, после чего пострадавший ощущает симптомы непонятной хвори. Он может упасть без сознания, покрыться прыщами или коростой, у него распухает лицо, его мучают чудовищные головные боли. Все это – месть ведьмы. Конечно, уточняет автор, болезнь может происходить и от естественных причин, и чтобы проверить, не является ли недуг следствием колдовства, люди прибегают к гаданиям.

Верный способ – вылить в воду расплавленный свинец: если он застынет в виде какой-нибудь фигуры, то… ищите ведьму! Также исцеление околдованному человеку может принести поиск и уничтожение магических предметов, подброшенных ведьмой: костей, тряпок, иголок – как только их уничтожат, больной выздоровеет. Молитва тоже значится в перечне лекарств, но, кажется, Крамер не очень-то полагался исключительно на это благочестивое средство.

Очень серьезно и всесторонне в «Молоте ведьм» рассматривается вопрос о способности ведьм к полетам. Они именно летают, не мысленно, не в воображении, а физически, с помощью дьявола, настаивает Крамер, доходя при этом до откровенного кощунства, говоря, что и Спасителя нашего, как написано в Евангелии, дьявол возносил, переносил и ставил повсюду, что уж говорить про ведьм, душою и телом преданных нечистому.

Для полетов ведьмам необходима мазь, сваренная из плоти некрещеных младенцев. Ей ведьма смазывает метлу или палку и поднимается в воздух. При желании они могут становиться невидимыми, но иногда пренебрегают этой предосторожностью, и тогда их полет можно наблюдать воочию. Так, в одном городе над головами перепуганных пастухов пролетела ведьма, которую не пригласили на соседскую свадьбу. Приземлившись на вершине горы, она состряпала из грязи и собственной мочи демонское зелье, размешала его пальцем, и на брачную процессию обрушился ужасный град. Показания пастухов легли в основу обвинительного акта, и мстительная колдунья была сожжена.

Давид Тенирс. Подготовка к шабашу ведьм. Около

1640–1650 гг. Музей Сент-Круа. Пуатье, Франция

Впрочем, ведьмы способны и к «мысленным» полетам, телесно пребывая в собственной постели, но духом в это время с помощью демонов присоединяясь к отвратительным шабашам своих товарок. Таким же способом колдуньи тайно проникают под кров и в сны других людей и узнают их самые сокровенные помыслы.

Кроме палок, метел и других бытовых предметов ведьмы могут использовать для полета животное, вернее подручного черта в его обличии. Такое «транспортное средство» рассыплется и исчезнет, если осенить себя крестным знамением. Очень популярное среди ведьм животное – жаба, ее используют для отвратительного колдовства: бывает, что в храме Божием, с самым благочестивым видом принимая причастие, ведьма затем незаметно вынимает святые дары изо рта и кладет в горшок с живой амфибией. Оскверненную облатку вместе с жабой она растирает в порошок, с помощью которого можно насылать вред людям и домашнему скоту. Поэтому под подозрением должна оказаться любая женщина, которая слишком широко раскрывает рот во время причащения.

В защиту котиков

Еще одна тварь, которая является прямо-таки символом ведьм, – это кошка. Ведьмы и сами умеют принимать облик этого животного. Так, в Страсбургской епархии, рассказывает Крамер, три большие кошки средь бела дня набросились на поденного рабочего и начали яростно кусать его в лицо и в чресла. Бедняга схватил полено и кое-как отбился от нападения. Однако вскоре его схватили и бросили в тюрьму, обвинив в том, что он избил и искалечил трех почтенных горожанок, которые с тех пор тяжко страдают и не могут подняться с постели. Хоть и с трудом, узнику удалось оправдаться и доказать, что в указанный день и час он не трогал никаких женщин, а защищался от бешеных кошек. Рабочего освободили, а историю с нечистой силой как-то замяли. Ведьмы охотно принимают на себя обличье кошек, в то время как символ ордена доминиканцев, в руках которого сосредоточены функции инквизиции, – собака, и на гербе этой организации изображен пес с факелом в зубах. Вот почему собаки всегда преследуют кошек, невозмутимо сообщает автор. На самом деле прозвище доминиканцев – «псы Господни» – возникло из случайного созвучия с латинским выражением Domini canes, взятого орденом на вооружение.

Иногда приходится слышать, что, дескать, в Средние века люди страдали от эпидемий, потому что истребили всех кошек как дьявольских созданий, что привело к бесконтрольному размножению крыс. Это, конечно, преувеличение. С кошками действительно было (да и остается) связано немало суеверий, которые берут начало как минимум из тех далеких времен, когда представительницы кошачьего племени были запряжены в колесницу Фрейи. Облик этих домашних животных, как мы уже знаем, могли принимать кобольды. Да и сам дьявол, согласно процессам против еретиков, представал перед своими поклонниками в образе огромного кота, которого те подобострастно целовали в самые неподходящие части тела. Даже название широко распространенной ереси катаров связали со словом «кот», хотя на самом деле оно происходит от греческого слова, означающего «чистый».

Обвиненные в колдовстве женщины нередко попадали в застенок вместе со своими домашними любимцами, где четвероногих «пособников ведьм» также допрашивали, пытали, судили и казнили. Однако кошка – далеко не единственное животное, которое могло оказаться под подозрением. Так, нечистый мог принимать и обличье козла, и в почитании козлобородой твари обвиняли, например, тамплиеров. Двойственным было отношение к петухам – звонкие предвестники рассвета, они были символом Христа, но они же ассоциировались с отречением святого Петра: «Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня»[27]. Существовало поверье, что из яйца, снесенного черным петухом, родится чудовище василиск, и как минимум одного несчастного петуха на полном серьезе осудили и сожгли за попытку снести яйцо в 1474 году в Базеле.

Вацлав Холлар. Поединок хорька с василиском.

XVII в. Библиотека университета Торонто. Канада

Задолго до появления инквизиции и уж тем более до начала «охоты на ведьм» кошки и куры использовались в народной магии: их душили, топили или закапывали живьем, например, с целью повлиять на погоду или же отпугнуть болезни и злых духов. И многие жестокие ритуалы, сохранившиеся чуть ли не до наших дней, когда в определенные дни жители какого-нибудь города сбрасывали кошек с колокольни или поджаривали в корзинах, связано скорее с древними охранительными жертвоприношениями, чем с происками инквизиции. И уж конечно, дело не доходило до массового истребления: люди прекрасно понимали пользу этих домашних животных, и пусть кошачьи глаза и светятся в темноте, так это только на пользу в ночной охоте на истребителей зерна – мышей и крыс. А иначе будет как в Гамельне!

Даже монахам и монахиням, которым вообще-то не полагалось иметь ни собственности, ни мирских привязанностей, дозволялось держать кошек. Закрома аббатств, как любые другие, страдали от нашествия грызунов, но ведь последние могли повредить куда большую драгоценность – книги в монастырской библиотеке (а как вы думаете, почему у них были такие широкие поля? – правильно, чтобы мыши и крысы, объедая по краям пергамент, хотя бы не повредили текст). И на этих самых пергаментах мы находим огромное количество забавных изображений кошек с мышами в зубах, или играющих с прялкой монахини, или ловко крадущих со стола рыбу! А уж сколько на страницах древних книг осталось отпечатков мягких лапок…

Фридрих Густав Шлик.

Фауст и Вагнер на прогулке. 1847–1850 гг.

Кстати, не все так однозначно и с собаками, которых орден доминиканцев избрал в качестве своего символа. Да, пес ассоциируется в данном случае с преданностью, верностью… и острыми зубами, которые он всегда готов пустить в дело, защищая хозяина и его ценности. Однако не стоит забывать о черных гончих, несущихся бок о бок со всадниками Дикой охоты, или с черными же псами – зловещими спутниками чародеев. Неслучайно у великого Гёте Мефистофель появляется перед Фаустом и его учеником Вагнером в обличье черного пуделя:

Ты видишь ли: спиральными кругами

Несется он все ближе, ближе к нам.

Мне кажется, что огненным потоком

Стремятся искры по следам его[28].

История массового безумства

Охота на ведьм, которую привычно связывают со Средневековьем, на самом деле приходится на конец XV – середину XVII века, а это время, когда уже были созданы шедевры итальянского Возрождения, творил Шекспир, писали свои научные труды Коперник, Декарт и Ньютон. Точной даты начала этого прискорбного явления нет, но обычно исходной точкой массовой «охоты на ведьм» считают процесс в немецком городе Визенштайг, где в 1562–1563 годах были осуждены за ведовство и сожжены 63 женщины. Их обвинили в том, что они насылали бури и град, нанося огромный ущерб посевам. Примечательно, что за это время местный граф, инициировавший процесс, успел перейти из католичества в лютеранство и обратно, а суды и казни независимо от этого шли своим чередом. Так оно и повелось – на германских землях, да и в других странах ведьм одинаково яростно преследовали и католики, и протестанты. В этом безумии участвовали и духовные лица, и светские властители, и, главное, простые горожане и поселяне, которых буквально охватывал какой-то массовый психоз, так что некоторые исследователи всерьез утверждают, что это было последствием употребления хлеба, зараженного спорыньей: как известно, она вызывает отравление с бредом и галлюцинациями.

Джозеф Бейкер. Процесс над Салемской ведьмой.

Около 1892 г. Библиотека Конгресса. Вашингтон, США

Но дело, конечно, не только в спорынье. В Европе это была эпоха длительных и кровавых войн, сопровождавшихся голодом и эпидемиями. Это было время глубокого кризиса католической церкви и религиозных распрей, мрачных пророчеств и ожидания «конца света». Мир Средневековья – тоже неспокойный, жестокий и турбулентный, но уже «обжитой» и привычный – стремительно рушился, и множество ни в чем не повинных людей, в большинстве своем женщин, стали жертвами этого крушения. Свою роль сыграли религиозные дискуссии, буквально выплеснувшиеся на улицу, когда яростные проповедники, не всегда обремененные знаниями, но умелые ораторы, заводили толпу, живописуя преступления дьявола и его пособников, – не один Крамер был фанатиком.

В протестантских общинах добавлял напряжения сам суровый и аскетический образ жизни, полностью подчиненный труду и молитве, отличавшийся строгими ограничениями в быту и даже одежде. Все развлечения и маленькие радости, доступные человеку Средневековья, оказались запретным изобретением дьявола. В тяжелом труде, подчинении и изоляции, конечно, больше всего страдали женщины, поэтому нередки были случаи истерии и самооговоров. Показательным примером такого угрюмого замкнутого мирка, где все подозревают всех, может служить знаменитый Салем. К тому же в ход вновь пошли очень древние способы обличения ведьм – испытание водой, взвешивания, а также свидетельства «невинного дитяти», когда для обвинения достаточно было заявления ребенка, якобы чистого душой и потому чувствующего присутствие адских сил. Приводило это к тому, что бедные малыши, оценив свою внезапную значимость, радостно указывали пальчиком на новую и новую жертву, лишь бы оставаться в центре всеобщего внимания.

В оценке числа жертв ведовских процессов исследователи до сих пор не пришли к согласию, но ясно, что счет идет на десятки тысяч, львиная доля которых приходится на немецкие земли. Последней женщиной, осужденной за ведовство на территории современной Германии, стала Анна Швегелин, бедная горничная из баварского города Кемптен, которой по оговору товарок по работному дому в 1775 году было предъявлено обвинение в сделке с дьяволом и черной магии. Несчастная призналась во всем и была приговорена к обезглавливанию, однако исполнение приговора отложили, ив 1781 году Анна Швегелин скончалась в заключении. А последней казненной за ведовство женщиной на территории Европы стала жительница Швейцарии Анна Гёльди – ее обезглавили в 1782 году.

Глава 9

Метаморфозы доктора Фауста

Начало XVI столетия… К этому временному рубежу заметно расширились ведомые европейцам границы мира, а совсем скоро от берегов Испании на запад отправится эскадра Фернана Магеллана, и через три года, впервые обогнув земной шар, «Виктория» – единственный уцелевший корабль – вернется в родную гавань с востока. В Италии цветет Высокое Возрождение, творят Леонардо, Микеланджело и Рафаэль Санти. Вот уже полвека в Европе работают печатные станки Иоганна Гутенберга с подвижными литерами. На английский трон только что взошел юный Генрих VIII, буквально на следующий день после коронации вступив в брак со вдовой своего брата Екатериной Арагонской. А в Германии, в Эрфурте, уже принял монашеские обеты и рукоположен в священники сын саксонского бюргера Мартин Лютер. Средние века остались в прошлом, наступило Новое время.

В звездном колпаке и с тиглем в руках

В 1503 году в семье крещеного еврея Жома де Нотрдама появился сын, нареченный именем Мишель. Десятью годами ранее в Швейцарии родился хилый мальчик, который при крещении обзавелся пышным шлейфом имен – Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, а впоследствии сам нарек себя коротко, но гордо Парацельсом, то есть последователем римского ученого и врача Цельса. Спустя полвека в датском замке Кнудструп родится Тюте (Тихо) Браге, а в Италии в семье простого солдата – Филиппо Бруно, в монашестве получивший имя Джордано. Ну а раньше их всех, где-то в 1480 году (но это предположительно), в городке Книтлинген герцогства Вюртемберг (это тоже неточно) появился на свет Иоганн Георг Фауст.

Квентин Массейс. Парацельс. 1650 г. Лувр. Париж, Франция

Конечно, мы можем добавить к этому списку и своеобразно знаменитых персон уже XVIII столетия – Джузеппе Бальзамо, графа Калиостро, и другого сомнительного графа, Сен-Жермена. Но вы и так уже догадались: все эти люди, прославившие себя на поприще кто медицины, кто астрономии, кто философии, а кто и беззаветного авантюризма, были алхимиками, астрологами и в целом последователями оккультного учения, связанного с именем легендарного мудреца и пророка Гермеса Трисмегиста.

Конечно, алхимия существовала еще в Средневековье, однако свой расцвет герметические науки получили именно на заре Нового времени. Вопреки расхожему мнению, главной целью алхимии было не просто получение золота из подручных материалов, а поиск квинтэссенции – первоначального вещества, начала начал, а также философского камня – субстанции, превращающей любые минералы в золото, служащей универсальным лекарством и, возможно, дарующей человеку бессмертие. Кроме того, эта наука тесно соприкасалась с магией – способностью привлекать для получения знаний и управления силами природы духов или демонов.

Понятно, что такая деятельность изрядно попахивала серой, причем буквально, ведь сера наряду с ртутью считалась у алхимиков первоначальными элементами-стихиями: текучая ртуть олицетворяла женское начало, сухая сера – мужское, а их союз назывался алхимическим браком. Однако от чутких носов инквизиции алхимиков защищал другой запах – золота, который был одинаково ароматным и желанным на вкус и церковников, и светских властителей. Гарантии безопасности и средства на научный поиск предоставлялись в обмен на его возможные результаты – драгоценный металл в любом количестве, а также приятные слуху покровителей предсказания будущего и другие услуги, которые теоретически мог предоставить маг с помощью могущественных демонов. Ученый муж, постигший тайны мироздания, – это вам не деревенская ведьма, «это другое»!

К тому же алхимией серьезно интересовались и сами коронованные особы. Больше других прославился на этой ниве император Священной Римской империи Рудольф, и мы встречаем этого персонажа в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»: «Королева, секунду внимания: император Рудольф, чародей и алхимик»[29], – говорит Коровьев, представляя Маргарите гостей Великого бала у сатаны.

Рудольф II из династии Габсбургов вступил на престол в 1576 году, то есть в разгар «охоты на ведьм». Более того, он был воспитан своим дядей, суровым католиком Филиппом II Испанским и отцами-иезуитами… но все это не помогло. Император был настолько привержен оккультным наукам, что привечал при своем дворе в Праге магов, алхимиков, астрологов и каббалистов со всей Европы. Среди них были как откровенные пройдохи и шарлатаны, так и настоящие ученые – например, уже упомянутый Тихо Браге и астроном Иоганн Кеплер.

Во времена Рудольфа Прага стала настоящей столицей магов, и все они чувствовали себя там в полной безопасности: ведь их венценосный покровитель сам проводил дни и ночи в прекрасно оснащенной лаборатории за ретортами, колбами и таинственными книгами, среди которых был и увесистый фолиант под названием «Библия Дьявола». Он даже отчеканил монету, на которой изобразил себя в образе алхимика с магическими знаками на облачении, за что сам папа Римский… его деликатно пожурил.

Филипп Галле. Алхимик. Гравюра по рисунку Питера Брейгеля Старшего. Около 1558 г. Национальная галерея искусства. Вашингтон, США

Император собрал совершенно безумную коллекцию магических предметов и реликвий, которые включали в себя даже прах, из которого Господь создал Адама, демонов и гомункулов, запечатанных в колбах, перья феникса и когти саламандры, а также множество камней и снадобий, якобы защищающих от отравления и болезней. Очень внимательно относился Рудольф и к гороскопам, например, он не желал вступать в брак, потому что «звезды предсказали»: виновником его гибели станет законный наследник. Практически нет сомнений, что к составлению такого гороскопа приложила руку его фаворитка Екатерина Страда, родившая императору несколько бастардов. Вопреки предсказаниям, помер Рудольф II от водянки и наследственных недугов Габсбургов, слишком увлекшихся близкородственными браками. Он так и не нашел ни философский камень, ни эликсир бессмертия.

Йозеф Хайнц старший. Портрет Рудольфа II.

1594 г. Музей истории искусств.

Вена, Австрия

«Еще алхимик – повешен…» – кратко сообщает меж тем Коровьев Маргарите. Да, не всем удавалось найти себе могущественного патрона и удержать его благосклонность. Жизненный и научный путь представителей оккультных наук складывался по-разному. Например, Нострадамус, опытный и заслуженный врач, прославился своими туманными пророчествами, в которых отдельные пытливые умы ищут откровений и на злобу нынешнего дня. Парацельс действительно внес немалый вклад в становление медицинской науки, а Тихо Браге – в астрономию. Джордано Бруно больше всего прославился своей мученической кончиной, причем не все знают, что инквизицию интересовали отнюдь не его научные воззрения, а открытое вероотступничество и, мягко говоря, некорректные высказывания в адрес Девы Марии.

И только доктору Фаусту, казалось бы, не повезло кругом. При жизни о нем отзывались исключительно как о чернокнижнике, предавшем себя в лапы дьяволу, шарлатане, распутнике и бродяге. Посмертно эту незавидную репутацию укрепили «народная» книга – то ли сборник анекдотов, то ли памфлет – и представления народного же балагана, где над незадачливым ученым по ходу всей пьесы издевается Касперле – немецкий Петрушка, а в финале его уносит в преисподнюю торжествующий черт. Но все изменилось, когда о докторе Фаусте вспомнил великий Гёте и подарил ему невероятную, бессмертную славу.

Кто вы, доктор Фауст?

Первые сведения о докторе Фаусте содержатся в письме аббата Тритемия от 1507 года. В нем он «с места в карьер» характеризует доктора как невежду, хвастуна, богохульника и развратника. Приводится и титул, который якобы сочинил себе наш персонаж: «Магистр Георгий Сабелликус, Фауст младший, кладезь некромантии, астролог, преуспевающий маг, хиромант, аэромант, пиромант и преуспевающий гидромант»[30]. По мнению аббата, этого нечестивца следует хорошенько высечь розгами, чтобы тот не осмеливался публично учить непотребным делам. Что самое интересное, Тритемий, аббат монастыря Святого Иакова в Вюрцбурге, был отнюдь не суровым фанатиком, а человеком блестяще образованным, прославившим себя философскими трудами и историческими изысканиями, большим специалистом по криптографии, а также… магом, к услугам которого в затруднительные моменты жизни обращался даже император Максимилиан. Так что, по мнению аббата, доктор Фауст позорил не только святую церковь, но и профессию.

Столь же негативно, как и католический аббат, отзывались о докторе деятели Реформации, например видный богослов Филипп Меланхтон. Правда, для него Фауст – не шарлатан и пустослов, а «гнусное чудовище», действительно продавшее душу дьяволу. Нечистый сопровождал доктора под личиной пса и помогал ему творить чудеса, правда, какие-то нелепые: например, в Венеции дьявольский доктор сумел взлететь в небеса, но рухнул так, что чуть не разбился, а в Вене Фауст зачем-то сожрал другого мага, которого нашли потом целехоньким в другом месте. По более поздним свидетельствам, чуть не пострадала от деяний Фауста и жена самого Меланхтона: чародей пригрозил женщине, что по его воле из ее дома улетят все колбасы! Но твердая в своей вере жена Меланхтона обратилась к Господу, и его заступничеством маг был посрамлен, а колбаса осталась на законном месте. В основном дьявол помогал своему подопечному скрываться от справедливого гнева властей, заранее предупреждая об опасности. В конце концов, рассказывает Меланхтон, нечистый умертвил Фауста в заранее назначенный час, ровно в полночь, причем в этот момент «весь дом пошатнулся».

Неизвестный автор. Портрет Иоганна Георга Фауста. XVIII в. Ратуша Штауфена. Германия

Эти рассказы появились уже после смерти доктора Фауста и содержат сообщения о его, с позволения сказать, чудесах, впоследствии полностью вошедших в народные легенды. Протестанты серьезно относились к дьяволу начиная с Лютера, который утверждал, что швырял в духа тьмы чернильницей, и верили, что с его помощью Фауст действительно мог перемещать людей по воздуху, вызывать духов в обличье героев древности, заставлять самостоятельно прыгать огромные бочки и выгонять в печную трубу горшки. Впрочем, тот же Меланхтон считал нелепым хвастовством заявления Фауста о якобы оказанной им помощи Максимилиану I в итальянских кампаниях (что характерно, в итоге неудачных для императора).

Впрочем, как указывают источники, у доктора Фауста действительно находились влиятельные покровители. Так, имперский рыцарь Франц фон Зиккинген, почитаемый при дворе и любимый в народе, помог ему получить место школьного учителя, с которого Фауст вскоре был изгнан с позором за развращение учеников. Какое-то время он был приближен к князьям-епископам Бамберга. Например, сохранился документ об уплате десяти гульденов «философу доктору Фаусту» за составление гороскопа князю-епископу Шенку фон Лимпургу. Неизвестно, что именно напророчил доктор своему патрону в 1519 году, но точно ведомо, что менее через два года епископ отдал Богу душу.

Неизвестный автор. Франц фон Зиккинген. 1854 г.

Если суммировать документы и рассказы современников, доктор Фауст родился в Книтлингене и получил образование в Гейдельбергском университете. Впрочем, разные города отрекались от сомнительной чести считать доктора своим уроженцем, а университеты – числить его среди своих выпускников или, не дай Бог, профессуры. Магии, дружно указывают источники, он обучался в Кракове, где этот богомерзкий предмет преподавали открыто. Несмотря на покровительство дворянства и «вольнодумного» духовенства, доктор не достиг ни богатства, ни особых почестей, не обзавелся ни домом, ни семьей и в своих многочисленных странствиях передвигался почти исключительно на своих двоих. Он пользовался временным приютом то там, то тут, но неизменно был изгоняем за дурной нрав, разврат и чревоугодничество. Так, сохранился протокол магистрата Ингольштадта, предписывающий доктору Фаусту немедленно покинуть город и при этом отнюдь не мстить горожанам за такое решение. Последняя оговорка и показательна, и уместна. Например, в одном из монастырей, предоставившем странствующему магу свой кров, Фауст оказался недоволен качеством поданного ему вина. Наутро разгневанный доктор покинул монастырь, но оставил там сюрприз – демона, который с тех пор еженощно бушевал и в храме, и в кельях, сделав невозможным пребывание монахов в родных стенах, так что им пришлось просить у графа иного пристанища.

В этих странствиях Фауста неизменно сопровождал зловещего вида пес, а иногда и черный конь, в которых окружающие, конечно же, подозревали бесовскую сущность. Сам Фауст в разговорах фамильярно называл дьявола своим «куманьком», но в душе страшился адского покровителя и даже мечтал расторгнуть с ним договор, скрепленный собственной кровью. Но нечистый так напугал его, что Фауст подписал договор вторично. Накануне своей кончины он пребывал в задумчивости и тоске и предупредил хозяина постоялого двора о том, что ночью он может услышать необычный шум, но бояться нечего. И действительно, в полночь раздался страшный грохот, а наутро доктора Фауста нашли в постели мертвым, со свернутой шеей.

Нечистый хорошему не научит

Так ради каких знаний и какого могущества доктор связался с дьяволом и обрек себя на раннюю кончину, а свою душу – на вечную погибель? Увы, большинство его деяний так же бесполезны и даже анекдотичны, как скачки на самодвижущихся пивных бочках или неудавшееся похищение колбас. Обычно называют следующие.

Умение сверхъестественным образом перемещаться по воздуху. Правда, сам Фауст таким способом передвижения пользовался редко, даже скрываясь из очередного города от праведного гнева властей. Обычно он прибегал к нему, чтобы похвастаться своими умениями – например, доставил княжеских сыновей на свадьбу дочери соседского властителя или перенес в другой город, прямо из кабака в кабак, своих собутыльников, требующих «продолжения банкета». Причем последним он пообещал, что вымоют руки они здесь, в Гальберштадте, а вытрут их уже в Любеке. Подобное же путешествие он совершил со своими дружками в Зальцбург, причем приземлился прямехонько в винном погребе местного епископа, где без ведома хозяина полакомился лучшим вином. А келаря, который застукал их на месте преступления, Фауст закинул на верхушку сосны, где бедняга в самом отчаянном положении просидел до утра.

Способность отводить глаза и создавать иллюзии. Так, Фауст жутко напугал посетителей и хозяина харчевни, когда прислужник перелил ему вино через край кубка. Чародей пригрозил сожрать неловкого парнишку, если такое повторится, и действительно, все увидели, как он проглотил мальчика целиком, да еще и запил целой кадкой воды. Впрочем, прислужника обнаружили за печкой, живого и невредимого, но мокрого с головы до ног и трясущегося от страха. Похожий морок Фауст напустил на крестьянина, перегородившего ему дорогу возом с сеном: он широко разинул рот и сожрал и воз со всем грузом, и саму лошадь. Правда, поспешивший на вопли пострадавшего местный бургомистр обнаружил крестьянское имущество на месте, в целости и сохранности. Другому крестьянину Фауст продал целое стадо свиней, которые при переправе через реку превратились в пучки соломы, уплывшие восвояси по течению. Наконец, также в харчевне Фауст предложил присутствовавшим полакомиться спелым виноградом. И действительно, перед ними из ниоткуда вдруг появились прекрасные грозди, которые каждый, достав нож, уже собирался срезать. Но маг вовремя отвел морок, и люди обнаружили, что держатся за собственные носы, которые едва не отсекли своими ножами.

Вызывание духов. По просьбам сильных мира сего, рассказывают современники, Фауст мог представить перед ними Гектора, Улисса, Геракла, Александра Македонского и других древних героев. Духи являлись по его приказанию, правда, с весьма недовольным видом, а вызванный чародеем циклоп Полифем не только устрашил присутствующих своим ужасным обликом, но и едва не сожрал участников представления. Хотя некоторые считают, что вызыванием духов занимался не Фауст, а уже упомянутый нами аббат Тритемий, который, в частности, выполнил просьбу императора Максимилиана, ненадолго призвав к жизни его любимую супругу Марию Бургундскую.

Также говорили, что Фауст хвастался умением предсказывать будущее, открывать клады, исцелять болезни и якобы владел любовной магией. Но это все ему внушил отец лжи, подчеркивали критики, а на самом деле он преуспел лишь в одном искусстве – выманивании денег пустыми посулами и вовремя скрываться с неправедно нажитым добром, чтобы немедленно спустить его в очередной веселой, но беспутной компании.

Как видим, незавидный старт для будущего героя одного из величайших произведений литературы, но для доктора Фауста все только начинается, и далее за его биографию возьмется книгопечатник из Франкфурта-на-Майне Иоганн Шпис.

В назидание добрым христианам

Книга с пространным названием «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике, как на некий срок подписал он договор с дьяволом, какие чудеса он в ту пору наблюдал, сам учинял и творил, пока, наконец, не постигло его заслуженное воздаяние» увидела свет в собственной типографии автора во Франкфурте-на-Майне в 1587 году и удивительным образом соединяет черты уже знакомого нам шванка и… жития. Правда, герой Иоганна Шписа отнюдь не святой, но точно человек неординарный и одаренный многочисленными талантами. Благодаря пытливому уму, смолоду приверженному науке, Фауст смог стать доктором богословия, красноречивым и сведущим в Писании. Однако же, попав под дурное влияние, от отринул теологию и стал врачом – весьма знающим и умелым. Но эта профессия была лишь прикрытием: на самом деле Фауст стремился познать все тайны мироздания, и в этой жажде неизведанного, в гордыне и легкомыслии обратился к магии и к помощи дьявола. На основании договора, подписанного кровью Фауста (текст этого договора приводится в книге полностью!) к нему был приставлен дьявольский слуга Мефистофель, обязанный выполнять все его приказания на протяжении 24 лет, затем же уже сам доктор душою и телом будет принадлежать князю тьмы.

Любопытно, что согласно договору Мефистофель был обязан являться к Фаусту по первому зову в образе и одежде францисканского монаха. Это очень характерный мотив протестантской проповеди, объявлявшей католических монахов верными слугами дьявола вследствие их праздности, чревоугодия и лицемерия. Папе Римскому, как мы увидим совсем скоро, досталось от Шписа еще больше.

Мефистофель берется обеспечивать своего временного повелителя и его ученика Вагнера всеми земными благами, в частности яствами и винами с княжеского стола и наилучшим платьем – как уточняет Шпис, украденными у честных мастеров и торговцев. Адский слуга также обязался приводить в постель Фауста любую женщину, какую он пожелает. А вот за намерение жениться и жить в честном браке доктор получил грозное предупреждение от дьявола, ради такого случая явившегося к нему лично.

Однако Мефистофель обеспечивал Фаусту не только плотские удовольствия. Герой Шписа в начале своей истории предстает как ученый, действительно неутомимый в поисках знания. Он штудирует магические книги, предоставленные демоном, и проводит дни, выпытывая у него тайны мироздания. Как устроен ад? Как свершилось падение Люцифера и в каком состоянии пребывают все падшие ангелы? Какие страдания испытывают грешники в геенне огненной?

Слушая подробные рассказы Мефистофеля, Фауст не может не задумываться о собственной участи и испытывает сожаление и раскаяние. Но это, по словам Шписа, было «раскаянием Каина и Иуды», ибо доктор уже не верил в милосердие Божие и не надеялся достигнуть спасения.

Зато в науках он действительно преуспел. Он стал искусным и известным астрологом, научился предсказывать не только погоду, но и будущие события – войну, мор, голод, и с этими предсказаниями подвизался при дворах многих знатных правителей. Мефистофель охотно отвечал и на его вопросы о небесных сферах и светилах, о сотворении Земли и человека. Правда, его ответы были лживы и, противореча Книге Бытия, больше соответствовали герметическим теориям.

Кроме того, с помощью демона в колеснице, запряженной драконами, Фауст совершил множество путешествий, причем посетил даже ад (хотя, возможно, это был всего лишь дьявольский морок) и поднялся к звездам – так далеко, что Солнце предстало перед ним огромным, «больше всей Земли», а сама Земля под ним «была подобна яичному желтку».

Фауст облетел все германские земли и соседние страны, познакомившись с их достопримечательностями (в этой части книга превращается в подобие туристического справочника), а затем добрался до Рима и проник в папский дворец, где увидел столько разнообразных прегрешений понтифика и его приближенных, что воскликнул в досаде: «Фу ты, черт, почему не сделал ты меня папою?» Он ел изысканные яства и воровал драгоценную посуду со стола понтифика, а ему самому, оставаясь невидимым, «пускал в лицо ветры» и морочил то смехом, то плачем, так что папа приказал служить обедню по пропащей душе и звонить в колокола.

Покуражился Фауст и при дворе турецкого султана, куда он явился в папском облачении и представился самим Магометом. В его честь по всей стране проводились обряды и устраивались празднества, сам же он прекрасно проводил время в гареме правителя, предварительно окутав покои султанских жен непроницаемым туманом.

И только одно не смог увидеть Фауст в своих невероятных путешествиях – рай Божий. Лишь издали он смог разглядеть на востоке сияние, поднимавшееся до самого неба, – как объяснил его спутник, то был огненный меч херувима, охранявшего райский сад, и конечно, путь доктору туда был заказан.

В последние годы своей жизни ученый, кажется, пустился во все тяжкие. Он вызывал призраков былого перед императорами и князьями, пугал мороками крестьян, дебоширил в трактирах со студентами – словом, перед нами весь перечень уже известных баек и анекдотов. Но мысль о расплате не оставляла Фауста. Более того, вняв увещеваниям благочестивого и сведущего в Писании старца, своего соседа, он всерьез задумался расторгнуть проклятый контракт. Однако Мефистофель был настороже и заставил доктора отказаться от этих намерений и подписать второе обязательство (текст его также приводится). А доброго соседа демон задумал лишить жизни, но так и не смог даже подступиться к праведнику. Обреченный Фауст решил не отказать себе в последней радости и взял в наложницы саму Елену Прекрасную, которая даже родила ему сына – правда, и женщина, и дитя исчезли, как только доктора не стало.

Чувствуя близость смерти и вечных мук, Фауст предался унынию и стал оплакивать свою участь, на что Мефистофель насмешливо отвечал: «Потому-то, мой Фауст, не годится с чертями и с большими господами вишни есть: они плюют тебе кости прямо в лицо, как ты теперь видишь[31]». Накануне назначенного срока доктор устроил пирушку своим друзьям и ученикам и, откровенно рассказав свою историю, призвал их быть твердыми в вере и неустанно бороться с дьяволом. Ночью вокруг дома поднялась ужасная буря, из комнаты Фауста раздалось змеиное шипение, а наутро друзья нашли в ней лужи крови и ошметки плоти. Изувеченное тело несчастного доктора обнаружили во дворе на навозной куче. Такова история Фауста, и да будет она поучением каждому христианину, завершает автор.

Книга Иоганна Шписа полна библейских цитат и назидательных умозаключений, причем нередко изложенных метким народным языком и даже в поэтической форме, характерной для шванков:

Кто мыслит о земных благах

И вечность променял на прах,

Торгует с чертом на паях,

Душе готовит вечный страх[32].

Сегодня впервые на сцене…

Творение Иоганна Шписа имело большой успех не только в Германии, книга была переведена на другие языки, и английский перевод привлек внимание выдающегося английского драматурга, предшественника и современника Шекспира – Кристофера Марло. Его «Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста» была написана в самом конце XVI столетия, а поскольку в обычае елизаветинской драматургии было переписывать и значительно изменять пьесы даже после смерти автора, то известны несколько версий, созданных с 1592 по 1616 год.

«Фауст» Кристофера Марло примечателен не только тем, что это первое сценическое воплощение легенды (если не считать балаганного народного театра). Это в полном смысле слова трагедия – история человека, не просто стремившегося к тайнам бытия, но и задумавшего стать всемогущим. У Марло Фауст уже успел совершить научный подвиг – найти лекарство от чумы и поделиться им со всеми страждущими, остановив мор. Но доктор жаждет неограниченного знания, которое даст неограниченную власть, сделает его земным властителем и даже повелителем стихий. Например, он собирается обнести Германию бронзовой стеной, повернуть течение Рейна и осушить океаны, чтобы собрать сокровища затонувших кораблей. Отрекаясь от Бога, Фауст провозглашает своим единственным божеством собственные желания – и пусть они внешне даже благие, направленные на преобразование природы и справедливое мироустройство, но беззаконны по своей сути и ведут к одиночеству и вечной гибели.

Любопытен в пьесе образ Мефистофеля – это не коварный торжествующий дух, а скорее печальный и сочувствующий герою спутник, который честно предупреждает: его цель – сделать из Фауста еще одного товарища по несчастью. «У ада нет ни места, ни пределов: где мы – там ад, где ад – там быть нам должно»[33], – поясняет демон и добавляет, что горделивый Фауст сам вскорости в этом убедится.

Марло со своим чутьем драматурга оценил сценические возможности легенды и воплотил их в полной мере. Так, Люцифер выводит перед Фаустом череду смертных грехов – Гордыню, Алчность, Гнев, Зависть, Чревоугодие, Леность, Сластолюбие, каждый из которых сообщает о себе в коротеньком монологе – и представьте только, какие образы и костюмы можно было придумать для этих персонажей! Духовная борьба героя отражена не только в его монологах, но и наглядно – в виде двух ангелов, добра и зла, посещающих Фауста в ключевые моменты его жизни. Наверняка большое впечатление на публику производили сцены магических ритуалов, где Фауст взывает к Вельзевулу и демону Демогоргону – повелителю первобытного хаоса. Не исключено, что зрители поеживались, слыша столь кощунственные слова: ведь именно в 1603 году в стране был принят обновленный антиведьмовской закон, который теперь назывался «Закон против колдовства и общения со злом и злыми духами», так что сцена была явно написана «на злобу дня». Правда, охота на ведьм в Англии пришлась на более поздние времена и не была столь масштабной, как на континенте.

Зато как же публика хохотала, когда заносчивый ученик Фауста Вагнер тоже вызвал бесов, чтобы напугать своего спутника, шута. Бесы ему явились мелкие и трусоватые, а шут оказался не робкого десятка и без труда прогнал их. А потом магическая книга доктора случайно попадает в руки двух плутов-конюхов, Ральфа и Робина, и они с пятого на десятое читают заклинание, мечтая напиться лучшего вина и получить расположение пригожей служанки Нэн. Но вместо этого перед ними появляется разъяренный Мефистофель, которому пришлось лететь по «ложному вызову» аж из самого Константинополя. В отместку он превращает одного бедолагу в обезьяну, а другого в собаку. И уж совсем веселый переполох царит на сцене, когда Фауст и Мефистофель, невидимые, проказничают в Ватикане: выхватывают блюда со стола папы, отвешивают понтифику затрещины и бросают шутихи в толпу монахов, служащих панихиду.

Фердинан Виктор Эжен Делакруа.

Мефистофель, летящий над Виттенбергом.

Литография. 1828 г.

Как и в книге Шписа, утешение своему тоскующему сердцу Фауст находит в любви к Елене Прекрасной: в ее объятиях он надеется обрести подлинное бессмертие. Он обращает к возлюбленной пламенный монолог, который наверняка звучал со сцены искренне и торжественно – даже несмотря на то, что театральные подмостки еще были запретны для женщин и роль величественной греческой царицы играл безусый юноша. А в финале трагедии впервые звучат слова, которые спустя столетие превратятся в легендарное «остановись, мгновение!». Правда, у Марло Фауст произносит их не в миг высочайшего блаженства, а в час отчаяния и раскаяния, безуспешно мечтая продлить свою загубленную жизнь:

О, станьте же недвижны, звезды неба,

Чтоб навсегда остановилось время.

Чтоб никогда не наступала полночь![34]

Спасенный любовью

Наконец, совершенно новый доктор Фауст рождается из старинной легенды под пером Иоганна Вольфганга фон Гёте. Над своим «Фаустом» великий немецкий писатель трудился на протяжении нескольких десятилетий, практически вплоть до самой своей кончины в 1832 году, так что это произведение венчает долгий путь его собственных духовных поисков. В отличие от пьесы Марло, «Фауст» хотя и написан по законам драмы, не предназначался для постановки – и не только из-за своего объема, хотя представленный в 2002 году известным режиссером Петером Штайном спектакль по всему тексту «Фауста» длился 20 часов, а с учетом перерывов – почти два дня. Это скорее драматическая поэма, в центре которой тема возможностей человека и смысла его бытия, ни больше ни меньше.

Нет смысла пересказывать бедными словами это великое произведение, отметим лишь метаморфозы главных персонажей по сравнению с предшественниками. Главная особенность гётевского Фауста – он человек действия. Постигнув науки, он понимает, что ни на шаг не приблизился к тайне преобразования природы, возникновения сущностей из небытия – и в поисках этой тайны с помощью магической книги он обращается не к сатане, а к некоему великому духу, воплощению Земли, природы, ее творческого начала. Это персонаж не библейский, а алхимический – а Гёте алхимией интересовался очень серьезно, и следами этого его опыта пронизана вся книга.

На небесах тем временем происходит спор, подобный библейской истории Иова. Бог верит в свое творение и понимает, что сомнения и ошибки неизбежны для человека, стремящегося к истине. «Кто ищет, вынужден блуждать»[35], – говорит он. А Мефистофелю, который предстает не столько демоном, сколько остроумным и даже любезным светским господином, человеческая жизнь кажется бессмысленной и жалкой. С дозволения Господа Мефистофель искушает Фауста. Конечно, этого героя нельзя прельстить плотскими удовольствиями или обещаниями богатства и власти. Суть заключенного между ними договора – дать Фаусту возможность испытать все судьбы человечества, вместить «в одну грудь» все беды и радости людей и достичь момента, когда его жажда познания будет исчерпана – то самое «остановись, мгновенье, ты прекрасно!».

Этот момент наступает, когда состарившийся и ослепший Фауст слышит звуки неустанного труда, предпринятого, как он верит, для того чтобы возвести дамбу и защитить созданный им новый свободный край от тлетворного дыхания болота. Ему удалось положить предел между сушей и морскими волнами, преобразовать мир и усмирить стихии! Дьявольская ирония в том, что на самом деле это лемуры – мифическая нежить, обитатели кладбищ – роют ему могилу. Час пробил, и Фауст падает замертво, но его бессмертная душа не достается Мефистофелю – хор ангелов с торжественным пением уносит ее на небо, к свету и свободе. Финал «Фауста» оптимистичен, и не потому, что Гёте верил в бесконечное милосердие Бога – его трудно назвать образцовым христианином, хотя не был он и атеистом. Сын эпохи Просвещения, Гёте в первую очередь верил в человека, в его волю, труд, разум и стремление к идеалу.

Как мы уже говорили, «Фауст» – произведение огромное и многоплановое, где немецкие старинные предания сочетаются с античными персонажами и сложной символикой герметической традиции, а также содержатся многочисленные намеки на современные автору события и персоны. Так, подсказанная лукавым Мефистофелем затея с выпуском казначейских билетов, якобы обеспеченных кладами, сокрытыми в земле, напоминает одновременно и об алхимическом поиске, и о новом для XVIII века явлении – бумажных деньгах и связанной с ними инфляции. А в романтическом образе Эвфориона, сына Фауста и Елены, стремительно прошедшего путь от дерзкого юнца-озорника до пламенного борца за свободу, «нового Икара», Гёте воспел и оплакал поэта Джорджа Байрона, погибшего в 1824 году.

Любопытна в трактовке Гёте тема ведьм и ведовства. Мы встречаемся с ними дважды: первый раз – в знаменитой кухне ведьмы. Логово чародейки представлено вполне традиционно: большой котел, в котором кипит таинственное варево, за ним приглядывают две обезьяны (еще одно животное, которое в силу своего карикатурного сходства с человеком находилось «под подозрением»). Над котлом клубятся призраки, среди которых Фауст впервые видит образ Елены Прекрасной. Сама же ведьма отправляется на шабаш и, вернувшись, не сразу узнает в респектабельном господине своего повелителя – дьявола, причем тот объясняет, что прогресс не стоит на месте, и теперь ему негоже появляться на публике с хвостом и копытами.

Цель визита Мефистофеля и Фауста к ведьме – получить волшебный напиток, дарующий молодость и жизненные силы. Интересно, что готовить это зелье колдунью научил сам Мефистофель, но ему самому не хватает терпения «кухарничать», и вообще это женское дело. А вот заклинания, которые произносит чародейка, он воспринимает иронически: дескать, это профессиональные ужимки, да и не одна она такая: ведь столько веков люди «городили огород из тройственности и единства» – здесь он дерзко намекает на богословские дискуссии о Пресвятой Троице.

Вторая сцена – это не менее знаменитая Вальпургиева ночь в горах Гарца, великолепная весенняя фантасмагория, в которой все силы природы приходят в движение. Ну а ведьмы и колдуны на всевозможных подручных средствах – метлах, шестах, вилах, в корыте, верхом на свинье или козле – стремятся к вершине, озаренной таинственным сиянием. То золотой престол царя Маммона, поясняет Мефистофель. Этот образ встречается в, несомненно, хорошо известной Гёте поэме Джона Мильтона «Потерянный рай»: демон Маммон, олицетворение богатства и алчности, построил для сатаны золотой дворец. В «Фаусте» это еще и намек на сокровища, таящиеся в горных недрах.

На вершине Брокена гостей встречает демонический князь Уриан (так его называли в немецкой мифологии, есть у него и другое имя – Леонард). Это демон, которому, собственно, и подчиняются ведьмы и колдуны, он председательствует на их шабашах в образе гигантского черного козла. Но мы вместе с Фаустом не увидим его, как и других адских «царедворцев»: Мефистофель предлагает держаться в стороне от толпы и насладиться обществом ведьм. По крайней мере, эта часть шабаша не представляет собой ничего зловещего, а больше похожа на народные гуляния с музыкантами, хором, развеселой кадрилью, задорными песенными перекличками и фривольными диалогами разбитных горожанок. А посреди этого празднества на краю обрыва появляется печальный призрак девушки со следом топора на шее и колодками на ногах. И напрасно Мефистофель пытается отвлечь Фауста рассказами о колдовских трюках – доктор узнает в этом видении свою бедную Гретхен.

Образ трагичный и светлый, Гретхен была не первой обольщенной девушкой, на которой мировая литература отказалась ставить клеймо развратницы и блудницы. А ведь Маргарита – не только грешница, но и преступница: пусть невольно, но она отравила родную мать ядом, который под видом сонного зелья предложил ей Фауст. Она же стала причиной смерти брата Валентина, который пытался со шпагой в руках отстоять ее честь; наконец, несчастная и покинутая, девушка утопила в пруду новорожденную дочь. Однако даже обреченная на казнь и полубезумная, Гретхен со всей ангельской прозорливостью своей души страшится и избегает Мефистофеля и отказывается от предложенного Фаустом бегства, принимая заслуженную человеческую и Божью кару. «Спасена!» – звучит голос с небес в финале первой части. А в самом конце трагедии, когда ангелы уносят душу самого Фауста, некая «кающаяся, прежде называвшаяся Гретхен» в хоре былых грешниц, обращенном к Богоматери, благодарит ее за возвращенное счастье и становится проводником души своего возлюбленного в мире света. Таким образом, Фауст спасен не только потому, что его жизнь прошла в борьбе и смелых устремлениях, но и любовью Маргариты.

Вот как далеко ушел доктор Фауст от своего прообраза – плута, шарлатана и прислужника дьявола, который наслаждался вином из епископских погребов, воровал колбасы у благочестивых матрон да пугал простодушных крестьян, пожирая целые возы с сеном. Из многочисленных проделок легендарного доктора Гёте включил в текст одну-единственную – сцену в трактире, где Мефистофель (Фауст остается лишь отстраненным наблюдателем) сначала угощает собутыльников изысканными винами, а потом наводит на них морок и улетает верхом на бочке. При этом Гёте указал точное место, где это якобы происходило: погреб Ауэрбаха в Лейпциге, куда сам захаживал, будучи студентом, и где, возможно, слышал рассказы о чародее и чернокнижнике Фаусте. Любопытно, что это заведение существует и по сей день, пусть значительно перестроенное, и нет никакой неожиданности в том, что у входа гостей встречает скульптурная группа, изображающая Фауста и его спутника Мефистофеля.

Фотография Сергея Михайловича Прокудина-Горского. Шаляпин в образе Мефистофеля. 1915 г.

И даже те, кому еще не довелось прочитать эту великую книгу, наверняка слышали песенку, которую веселый черт исполнял перед своими собутыльниками-студентами: это песня о любимой блохе короля, которой тот велел сшить бархатный кафтан. Эти стихи положил на музыку Модест Мусоргский, а исполнял с неизменным огромным успехом Фёдор Шаляпин. А вот в опере Шарля Гуно в сцене на ярмарочной площади у трактира Мефистофель поет другую песню – вернее, знаменитые куплеты «На земле весь род людской…», ставшую визитной карточкой этой оперы и столь же блестяще звучавшую в свое время в исполнении Шаляпина.

Глава 10

Жизнь, ставшая легендой

О реальной жизни исторического доктора Фауста известно крайне мало и, как правило, со слов недоброжелателей. Было ли в его биографии что-то незаурядное и послужившее основой столь удивительной посмертной судьбы, мы можем только предполагать. Зато точно известно о людях, которые сами, хотя и не без помощи народной молвы, литературы и искусства еще при жизни стали почти мифологическими персонажами: один – забавным и поучительным, второй – мистическим и печальным.

«Истина во лжи»

Жизнь Иеронима Карла Фридриха фон Мюнхгаузена могла бы послужить основой добротного приключенческого романа, даже если рассказывать о нем чистую правду и без всяких преувеличений. Родившийся в 1720 году в знатной семье, чья родословная восходит к XII столетию, в совсем юные годы он оказался в числе придворных несчастного принца Антона Ульриха Брауншвейгского и в качестве его пажа последовал за ним в далекую и загадочную Россию.

Напомним, Антон Ульрих был женихом племянницы русской царицы Анны Иоанновны, Елизаветы Катарины Кристины Мекленбург-Шверинской, в православии нареченной Анной в честь тетки и известной в истории как Анна Леопольдовна. В 1739 году принца и принцессу обвенчали, и бездетная Анна Иоанновна провозгласила их еще не рожденное дитя наследником российского престола. В 1740 году в «Брауншвейгском семействе» родился сын Иоанн, а через два месяца царица Анна скончалась. Однако Ивану Антоновичу не суждено было стать венчанным на царство императором: уже через год в стране произошел дворцовый переворот, в результате которого на престол взошла дочь Петра Великого Елизавета. Семейство вместе с младенцем было отправлено под строжайший надзор в ссылку в Холмогорах, где Антон Ульрих провел следующие 23 года до самой своей кончины. Анна Леопольдовна умерла намного раньше, в 1746 году, от родильной горячки. Дети несчастной четы, рожденные в Холмогорах, смогли покинуть Россию и уехать в Данию уже при Екатерине II, а малолетний император в четырехлетнем возрасте был разлучен с семьей и стал секретным узником Шлиссельбурга, где и был убит якобы при попытке его освобождения в 1764 году.

Юный паж Антона Ульриха не разделил его горькую участь: в год свадьбы принца и Анны Леопольдовны «Гиранимус Карл Фридрих фон Минихаузин» был «пожалован из пажей в кирасирской Брауншвейской полк»[36] – элитный лейб-гвардейский полк императорской армии, квартировавший в то время в Риге. В 1744 году барону выпала честь командовать почетным караулом, встречавшим прибывшую в границы Российской империи Софию Фредерику Ангальт-Цербстскую, невесту наследника престола Петра III, будущую императрицу Екатерину II. Статного и румяного ротмистра особо отметила мать принцессы Иоганна Елизавета, знавшая толк в мужской красоте ничуть не хуже, чем впоследствии ее великая дочь.

Любопытно, что этот эпизод, стал, наверное, единственным «подвигом» барона фон Мюнхгаузена на военном поприще, если не считать совсем юных дней, когда он сопровождал своего принца в русско-турецкой кампании. Никакого другого участия в боевых действиях наш герой не принимал, а проводил дни в муштре своей роты и прочей рутине гарнизонной жизни в Риге, успел между дел жениться на прибалтийской дворянке Якобине фон Дунтен и уехать в 1750 году в отпуск по делам поместья в родной Ганновер, где он неожиданно задержался на десять лет, а потом подал в отставку и больше не возвращался в Россию. И вот у себя на родине он занимался преимущественно тем, что… вдохновенно врал!

Он врал на охоте, врал дома, принимая избранный кружок гостей, врал в гёттингенском трактире «Прусский король», куда частенько захаживал. Самое интересное, что современники характеризовали барона как честного и порядочного человека. Но в охотничьем павильоне или в зале трактира он закуривал коротенькую трубочку, поправлял паричок с пудреными буклями и вдруг начинал рассказывать о том, как свирепый волк сожрал его упряжную лошадь и сам оказался в сбруе; как, покусанная бешеной собакой, взбесилась его шуба и ее пришлось пристрелить из пистолета; как под Очаковом при отчаянном штурме крепостными воротами разрубило пополам его коня… и многие другие истории.

Возможно, его слушатели и считали, что в «этой России» возможно все, и уж конечно, ее заметает снегом по самые крыши, так что привязанный вечером к непонятному столбику конь наутро, после сильной оттепели, оказывается высоко на колокольне. Однако в основном рассказы барона воспринимали как забавную выдумку – которой они, собственно, были от начала и до конца. Да он этого и не скрывал и был скорее искусным сочинителем и рассказчиком, нежели лжецом. И когда его рассказы начали «гулять» в печатных листках и публиковаться в анонимных сборниках, а под окнами поместья – собираться зеваки, чтобы посмотреть на знаменитого вруна, его это порядком огорчило.

Самый известный сборник невероятных историй барона фон Мюнхгаузена вышел в Англии, и автором его (впрочем, тоже пожелавшим на первых порах остаться неназванным) был немецкий писатель, поэт и ученый Рудольф Эрих Распе. Сам барон как источник «лживых или вымышленных рассказов» в книге тоже был скрыт под аббревиатурой, однако сборник и то, как он был в нем представлен, изрядно возмутили фон Мюнхгаузена. Говорят, он даже подал на Распе в суд, однако это, скорее всего, тоже выдумка.

Готфрид Франц. Мюнхгаузен и его половина лошади. Около 1896 г.

Под конец жизни барон вновь сумел несказанно удивить окружающих, когда после смерти Якобины женился на девице младше себя на 57 лет, и та в короткие сроки пустила по ветру все состояние престарелого мужа, так что умер он в нищете, за границей, скрываясь от долгов. Жизнь закончилась, началась легенда. Книга Распе, так рассердившая барона, выдержала множество переизданий, переводов, пересказов, дополнений. Российскому читателю она известна с детства в прекрасном переложении Корнея Чуковского. Ну а нашим взрослым соотечественникам больше по душе пьеса Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» и особенно снятый на ее основе замечательный одноименный фильм Марка Захарова.

Любопытно, что легендой стала и внешность барона, которого изображают как сухопарого и голенастого человека с длинным носом и бородкой-эспаньолкой. Однако сохранился прижизненный портрет фон Мюнхгаузена, на которых мы видим крепкого и даже дородного мужчину с приятным открытым лицом. Невозможную для российского кирасира бородку, как и остальные характерные черты, ему подарил в книжных иллюстрациях художник Гюстав Доре, причем это довольно карикатурное обличье было срисовано с французского императора Наполеона III.

Рыцарь Лебедя

Вот мы и добрались до XIX столетия, но если вы думаете, что немецкие легенды к этому времени иссякли под натиском железа и пара, – ошибаетесь! В романтическое и грустное предание превратил собственную жизнь король Людвиг II Баварский. Одинокий с самого детства и всю свою жизнь, наверное, не самый могущественный и рачительный правитель, человек, который, по словам Бисмарка, «дал судьбе сокрушить себя» и погиб загадочной смертью, – он остался в народной памяти как «лунный король», последний романтик на троне.

Людвиг, вернее Отто Фридрих Вильгельм Людвиг, происходил из древней династии Виттельсбахов, баварских властителей, которые во многих поколениях отличались любовью к наукам и искусству, меценатством, грандиозными замыслами, а также некоторой «чудинкой». Не был исключением и дед принца, тоже Людвиг, оставивший баварцам великолепную художественную галерею – мюнхенскую Пинакотеку, а также амбициозный мемориал «Вальхалла» – зал германской славы, в котором представлены мраморные бюсты величайших представителей германского народа (кстати, в их числе императрица Екатерина II, фельдмаршалы Миних и Барклай-де-Толли, а также граф Дибич-Забалканский, прославивший свое имя во время русско-турецкой войны 1828 года). Кроме того, Людвиг I Баварский известен как создатель «галереи красавиц», в которой собрал 38 портретов своих прекрасных современниц, от аристократок до дочерей ремесленников, многие из которых были его возлюбленными. А еще он подарил своим землякам Октоберфест, впервые устроенный в 1810 году в честь свадьбы тогда еще принца Людвига с принцессой Терезой.

Однако его любимый внук Людвиг вырос не среди пленительных нимф и славных героев, а в строгой и мрачной атмосфере суровой дисциплины, физических упражнений и аскетичного быта. Его суровый отец хотел закалить тело и душу будущего правителя, однако мальчик искал и находил отдушину в мечтах, сказках, легендах и в чарующей, полной поэзии красоте родного края.

Кронпринц Людвиг стал королем Баварии в возрасте 19 лет, и подданные были искренне восхищены своим юным, прекрасным собой, блестяще образованным и утонченным правителем. Они еще не знали, что главное событие в жизни Людвига случилось за три года до этого – он впервые увидел оперу Вагнера «Лоэнгрин». И едва ли не первое, что он сделал, взойдя на престол, – лично познакомился с Вагнером, к тому времени измученным постоянными долгами, и взял его под свое весьма щедрое покровительство. При поддержке баварского короля композитор создал «Кольцо нибелунга» и «Парсифаля» и приступил к строительству собственного театра в Байройте. Людвиг мечтал о том, как они рука об руку с Вагнером превратят Мюнхен в мировую столицу новой музыкальной культуры, но, увы, баварские бюргеры и практичные советники молодого короля были на этот счет иного мнения.

Генрих Вильгельм

Трюбнер. Король Людвиг II в баварской форме. 1864 г.

Однако они не могли запретить Людвигу мечтать, и мечты его были о Лоэнгрине. Конечно, это творение Вагнера нашло отклик не только в его сердце – множество молодых людей были очарованы историей любви таинственного Рыцаря Лебедя и прекрасной Эльзы. Однако Людвиг был ей просто одержим. Еще в детстве он особенно полюбил замок своих предков Хоэншвангау («Высокий лебединый край»), построенный рыцарями Ордена Швангау, или Лебедиными рыцарями. Недалеко от замка находится Лебединое озеро – согласно легенде, то самое, по которому приплыл хранитель Грааля Лоэнгрин, чтобы спасти оговоренную злой мачехой Эльзу Брабантскую. Эти же истории рассказывала роспись на стенах замка, выполненная по заказу отца Людвига, кронпринца Максимилиана.

Так что, когда он по совету своей кузины, знаменитой императрицы Сисси (Елизаветы Австрийской), обратил внимание на ее сестру Софию, между молодыми людьми завязалась переписка в стиле «Лоэнгрина». Правда, их отношения были больше похожи на нежную дружбу и духовную близость, нежели на пылкую любовь. София подписывала свои послания именем «Эльза», а вот Людвиг называл себя «Генрихом» – это имя еще одного важного персонажа оперы, могущественного и мудрого короля Генриха Птицелова.

Увы, романтическая история закончилась довольно пошлым образом. «Эльза», уже нареченная невеста короля, вступила в связь с сыном фотографа, и Людвиг разорвал помолвку. Кажется, он сделал это с облегчением, понимая, что не испытывал подлинной любви к своей избраннице. В брак Людвиг II так и не вступил.

Как и в любви, дела в управлении государством не шли гладко. Бавария оказалась лишь пешкой в большой игре более сильных держав – Пруссии, Франции, Австрии. Правительству приходилось лавировать и искать компромиссы, а их король все более тяготился государственными делами, проводил время в уединении в любимом Хоэншвангау и все дальше уходил в грезы. Правда, они превращались в явь, причем с поистине королевским размахом. И самым знаменитым их воплощением оказался замок Нойшванштайн («Новый лебединый камень»).

Этот замок в XX веке стал настоящей визитной карточкой германской старины, он неизменно красуется на туристических путеводителях и открытках, а также послужил прообразом замка Спящей Красавицы для мультфильма Уолта Диснея, и его черты с готической башенкой хорошо угадываются на главном символе этой империи грез. Не все догадываются, что Нойшванштайн был построен не в далеком Средневековье, а всего лишь в конце XIX века по воле «безумного романтика». Для этого было взорвано и срыто плато, на котором стояли руины двух действительно древних замков, а возводили Нойшванштайн при помощи паровых машин, тянувших в гору вагонетки с кирпичом, песчаником и мрамором.

Нойшванштайн был задуман Людвигом как «храм божественного друга», то есть Вагнера, и вдохновлен его операми «Лоэнгрин» и «Тангейзер». Увы, великий композитор так и не побывал в этом волшебном здании, созданном специально для него. Король тратил всю свою энергию, не говоря уже о финансах, на строительство, на ходу меняя планы, архитекторов и подрядчиков, вникая в мельчайшие детали – например, какой должна быть упряжь лебедя на фреске – золотой или сплетенной из роз. Он вдохновенно придумывал роскошное убранство залов, которое должно было отражать их назначение и символический смысл – певческий, бальный, тронный… При этом замок оборудовали по последнему слову техники, здесь имелись электрическое освещение, центральное паровое отопление, горячее водоснабжение и телефонные линии.

Людвиг II перебрался в недостроенный замок в начале 1884 года, чтобы руководить строительством на месте и лично. К тому времени из двух сотен помещений дворца были готовы лишь полтора десятка, и одно из них – королевская спальня, в которой в ночь с 11 на 12 июня 1886 года завершилось правление Людвига Баварского. В правящей верхушке давно зрело недовольство монархом, а с севера на независимую Баварию алчно смотрел правитель Германской империи Вильгельм I, чью легитимность Людвиг вынужден был признать, но продолжал упорно уклоняться от любого общения с новоиспеченным кайзером.

Отречься от трона Людвигу предлагали неоднократно. Предательство зрело даже в ближайшем его окружении, подробности его уединенной жизни становились достоянием публики: дескать, король в лунные ночи катается по озеру в лодке, наряженный в костюм Лоэнгрина. Гуляя по окрестностям, Людвиг запросто входил под кров простолюдинов, интересовался их делами, оказывал помощь в нужде и раздавал подарки, так что местные жители благоговейно называли его «горным королем». Также за ним закрепилось прозвище «лунный король» – за любовь к ночным прогулкам, да и вообще преимущественно ночному образу жизни. Был в этом произвище и «отблеск» сиятельного кумира (и тезки) Людвига – французского Короля-Солнца Людовика XIV.

В конце концов парламентом на основании свидетельства врачей-психиатров был составлен акт о душевной болезни и недееспособности Людвига II. Это было тем проще, что в 1871 году был признан душевнобольным его младший брат Отто. В вину королю было поставлено и безумное расточительство при строительстве замков, хотя, справедливости ради, он тратил на это пусть и огромные, но личные средства, не влезая в государственную казну. Первая комиссия, прибывшая в Нойшванштайн, чтобы отправить Людвига на принудительное лечение, была остановлена верными своему «горному королю» местными жителями. Низложить и увезти Людвига II удалось со второй попытки. Его заключили под надзор в замок Берг, но буквально на следующий день король-пленник со своим врачом отправились на прогулку к озеру, и ни один из них оттуда уже не вернулся. Тела Людвига и его спутника нашли ночью на мелководье. Что это было – самоубийство, которое врач пытался предотвратить ценою своей жизни, но не преуспел, или же убийство неудобного правителя, – неизвестно до сих пор.

Наследие «лебединого короля» включает не только достроенный уже после его смерти Нойшванштайн, но и еще два творения: Линдерхоф («Липовый двор»), «Маленький Версаль» – замок, посвященный Людовику XIV и самой идее монаршей власти. Людвиг II очень серьезно и возвышенно относился к идее монархии, представляя ее чем-то вроде служения Святому Граалю. Наконец, на острове посреди озера Кимзее был заложен еще один замковый комплекс в честь Короля-Солнца, получивший название Херренкимзее. Он задумывался Людвигом как храм славы, самый большой и величественный, где король Баварии мечтал устраивать празднества в память Людовика XIV.

В наши дни туристический поток в эти замки (только Нойшванштайн посещают примерно полтора миллиона посетителей в год) является важной доходной частью бюджета Баварии. И гостей привлекает не только причудливая архитектура замков в окружении живописного пейзажа. В конце концов, это не единственные строения, созданные в конце позапрошлого века в эклектичном стиле историзма, то есть на основе романтических представлений о далеких былых временах. Нет, их влечет сюда и трагическая судьба «последнего романтика на троне». И получается, что замысел Людвига II Баварского в каком-то смысле сбылся: он построил великолепные декорации не только к операм Вагнера, но и к драме своей собственной жизни.

Вместо послесловия. По дороге сказок

Умифа долгая жизнь, и его метаморфозы порой сложнее, чем у доктора Фауста. Когда-то живой, полный сил и властвующий над сознанием людей, он затем отходит на второй план бытия, превращается в легенду, в предание. Он в неожиданном обличье оживает в сказке, становится поверьем, ритуалом, теряя первоначальный смысл, но сохраняя магическую силу.

Нередко миф становится произведением искусства, основой, на которой художник творит ткань своего повествования, источником, из которого мастер черпает образы. Германская мифология и ее обширное наследие во всем своем многообразии давно стали достоянием общемировой культуры. Что-то входит в этот золотой фонд целиком, как, например, «Беовульф» или «Песнь о Нибелунгах», что-то, как, скажем, «Эдды» (со всеми оговорками об их общегерманском характере) – это архетипы, культурный код, понятный и близкий практически всем европейским народам. Что-то, как рыцарский роман, получило неожиданное и мощное продолжение в литературе и искусстве, какая-то история случайно обрела великую славу под пером гения, ну а сказки… у них особая судьба. Питаясь от многих истоков, от первобытного ритуала до авантюрного романа, сказка упрямо сохраняла свою уникальную структуру и логику. Сказка плыла в ладьях и брела в караванах, преодолевая расстояния, границы и языковые барьеры. На протяжении столетий она передавалась из уст в уста, она звучала в хижинах углежогов, землянках дровосеков, шалашах плотогонов, на печных полатях и в уютной детской господского дома. Однажды пришел ученый господин в очках, впервые записал сказку на бумаге и издал книжку. А еще через сотню лет пожилой бахарь (так на Русском Севере зовут искусных сказочников) один за другим рассказывал древние сюжеты студенту-фольклористу, и тот старательно записывал, радуясь редкой находке. И тут старик, прервав рассказ и налегая на «о», сказал: «Что ж ты маешься, милок? Вот тут всё есть», – и достал из сундука потрепанный сборник…

А еще мифы входят в массовую культуру и различные субкультуры (что бы делали без них ролевики всех направлений и мастей?) и становятся туристическими объектами. И в этом, как правило, нет ничего дурного: да, чей-то взыскательный вкус оскорбляют исторические неточности и дешевые сувениры на темы местных легенд и достопримечательностей (сделанные, как правило, in China), однако туризм – это не только селфи «на фоне», но и способ познания и радость необычной встречи. А для гостеприимных хозяев туризм – и важная статья дохода, и возможность сохранения своего уникального наследия.

В Германии всё это понимают давно и отлично! Многочисленные и яркие фестивали, празднества, шествия не просто приносят солидную выручку от продажи напитков, сосисок и сувениров. Они возвращают к тем временам, когда в священных рощах германцев миф проживался коллективно, и заново приобщают всех к этому древнему действу.

Одна из самых замечательных возможностей вновь и в необычном формате пережить впечатления от знакомых легенд и любимых сказок – это туристический маршрут «Немецкая дорога сказок», существующий уже полвека – с 1975 года. Путешествие длиною около 600 километров проходит через семьдесят населенных пунктов, замков и крепостей и знакомит туристов не только с историей и фольклором Германии, но в значительной степени и с его географией и природным ландшафтом. Это общественный проект: в его разработке принимали участие муниципалитеты, объединенные в Союз «Немецкой дороги сказок», каждый из которых отвечает за свою часть этой увлекательной истории.

«Дорога сказок» начинается на родине братьев Гримм в городе Ханау на Майне, прямо на Ратушной площади, где установлен памятник этим ученым, писателям и патриотам. Многие пункты маршрута связаны с жизнью и деятельностью братьев: это Штайнау, где они жили в детстве, Марбург, где они учились, Кассель, в котором увидел свет их знаменитый сборник, и, конечно, Гёттинген, в котором они занимались своими научными изысканиями. Не забыта и знаменитая сказительница, от которой братья услышали более 70 сказок, крестьянка Доротея Биман – о своей землячке с гордостью рассказывает городок Баунаталь.

Другие города и замки оживят сказочные истории: так, город Швальмштадт считает себя «столицей страны Красных Шапочек» – такие головные уборы издревле носили местные женщины. Об особенностях национального костюма и его знаменитом красном элементе повествует экспозиция местного музея. Правда, честь называться «страной Красных Шапочек» город мирно делит с соседним Альсфельдом, где по старинным улочкам ежегодно проходит процессия сказочных героев.

А вот в местечке Бад-Вильдунген, возможно, проживал прообраз сказки о Белоснежке: таковой считают юную графиню Маргариту фон Вальдек, которую пыталась извести жадная и завистливая мачеха. Девушке пришлось скрываться в подземных шахтах, ну а мы уже знаем: где шахты, там и гномы. Более того, краеведы-энтузиасты нашли рассказ о местном жителе, который угощал непослушных соседских детишек горькими яблоками… В густом заповедном лесу стоит замок Забабург, а в его башне ждала своего принца Спящая Красавица. Кстати, эту башню догадались использовать как зал для брачных церемоний, и в этом качестве она пользуется огромной популярностью. А что, все как в сказке: принц пылко целует принцессу, и в ожившем замке начинаются веселые приготовления к свадебному пиру. Ну а неподалеку, в замке Трендельбург, из окна такой же башни спускаются золотые косы Рапунцель и практически ежедневно разыгрываются представления по мотивам этой сказки.

В городке Полле на реке Везер можно примерить туфельку Золушки (только берегите пальцы!) и побывать в замке, куда она прибыла на бал в карете из тыквы. А по соседству с Полле расположен Боденвердер – владения барона фон Мюнхгаузена. Смотрите в оба: вдруг увидите там оленя, на голове которого растет вишневое деревце, а то и самого старичка в парике с буклями, самого честного вруна на свете. Впрочем, изображения барона и эпизоды его невероятных приключений встречаются там на каждом шагу.

Следующий город на волшебном маршруте – Хессиш-Ольдендорф, правда, знаменит он не сказками, а жутковатой легендой о неупокоенном мертвеце, господине Ваксмане, разбогатевшем на темных делишках в XVII столетии. Когда он помер (а шептались, что дьявол унес его душу), никто особо не горевал, и мертвеца быстренько снесли на погост. Однако когда немноголюдная похоронная процессия возвращалась с кладбища, с порога своего дома ее с кривой ухмылкой приветствовал сам покойник! Следующие попытки избавиться от гостя с того света также не принесли результата: он немедленно приходил обратно. Наконец призванные на помощь церковники с помощью молитвы и святой воды приказали Ваксману вычерпывать решетом соседний источник, и, занятый по горло, он перестал беспокоить горожан. Ну, почти перестал: когда источник промерзал, Баксман снова наносил визит в город. Вам обязательно покажут и скульптуру старого богача с решетом в руках, и тот самый источник, и расскажут «совершенно достоверную» историю о том, что уже во время Второй мировой войны на городское кладбище упала бомба и потревожила могилу Ваксмана: так вот, там обнаружили три гроба, стоящих один на другом! Ну а сразу после Ольдендорфа вам предстоит посетить Гамельн, и о том, какая чертовщина там произошла, вы уже знаете.

Отдельная часть маршрута носит имя Фрау Холле – древней и грозной богини, ставшей домовитой сказочной старушкой, тщательно следящей за чистотой и свежестью своих перин. Этот отрезок объединяет несколько старинных городков и местечек, замечательных характерными улочками с фахверковыми домами, древними церквами и часовнями. А над ними высятся горные вершины, на одной из которых и обитает Госпожа Метелица. Впрочем, повидаться с ней можно и в Старой ратуше городка Хессиш-Лихтенау, где расположен музей ее имени. Покажут вам и старый колодец, куда злая мачеха заставила падчерицу прыгнуть за веретеном.

Отто Кубель. Фрау Холле. 1930 г.

В больших и малых городах, включая и конечную точку маршрута – славный город Бремен, для гостей проводятся фестивали и процессии, тематические экскурсии, ярмарки и театрализованные представления под открытым небом. Об исторических событиях, местных преданиях и сказочных героях напоминают многочисленные памятники и скульптуры, многие из которых в свой черед обзавелись собственными легендами и добрыми приметами.

Туристический маршрут организован так, чтобы каждый мог выбрать свой индивидуальный вариант, посетить те места, которые наиболее интересны ему или его детям, пересечь его на личном автомобиле, воспользоваться общественным транспортом или прокатиться на велосипеде. Словом, он составлен с любовью к старине и с уважением к туристу. И это правильно, ведь каждый из нас обязательно проходит свою дорогу сказок, и порой на нее необходимо возвращаться, совершая путешествие по старинным городам, наполненным атмосферой волшебства, или просто открывая хорошую книгу с картинками – главное, чтобы кроткая падчерица вернулась невредимой и с наградой, чтобы Гензель и Гретель нашли дорогу домой, а принц женился на прекрасной принцессе – чтобы все было как когда-то в детстве.

Заключение

Мы прошли дорогой мифа – нельзя сказать, что от самого истока, который теряется в глуби времен, как в корнях мирового ясеня Иггдрасиля. Нет, когда мы встретились с германским мифом впервые, он находился уже на излете первого этапа своего бытия. Германские племена еще поклонялись Туинстону и Нерте, когда о них рассказывал Тацит, но совсем скоро в священных рощах застучат топоры, и суровые монахи поставят на расчищенном месте часовни. Когда Снорри писал свое наставление в искусстве поэзии, таинственный одноглазый старец Один уже не ходил по земле в компании с лукавым Локи, зато сам автор «Младшей Эдды» каждое воскресенье шел в маленькую деревянную церковь с дерновой крышей.

Тем любопытнее наблюдать вторую жизнь мифа, воплотившегося в «народном», бытовом язычестве, в приметах и преданиях, в эпосе и романах, в легендах и сказках. Все это стало богатым наследием германской мифологии, затем перешедшим в поистине богатейшее – мотивы и сюжеты, которые легли в основу произведений литературы и искусства.

Джозеф Райт. Алхимик в поисках философского камня.

1771 г. Музей и художественная галерея Дерби.

Великобритания

Эмиль Дёплер. Празднество в честь

Нерты. 1905 г.

Иоганн Генрих Фюсли. Кошмар. 1781 г. Детройтский институт искусств. США

Юлиус Гюбнер. Прекрасная Мелюзина. 1844 г.

Нацинальный музей. Познань, Польша

Чарльз Эрнест Батлер. Зигфрид и Брюнхильда. 1909 г.

Джон Уильям Уотерхаус. Ундина. 1872 г.

Частная коллекция

Джон Уильям Уотерхаус. Морская дева. 1900 г. Королевская академия художеств. Лондон, Великобритания

Петер Николай Арбо. Дикая охота Одина. 1872 г.

Национальная галерея. Осло, Норвегия

Фрагмент картины Эдварда Бёрн-Джонса. Последний сон короля Артура в Авалоне. 1898 г. Музей искусств Понсе.

Пуэрто-Рико

Джон Кольер. Венерина гора. 1901 г. Художественная галерея. Саутпорт, Великобритания

Габриэль Макс. Тангейзер. Около 1878 г.

Национальный музей. Варшава, Польша

Герда Вегенер. Роланд в Ронсевальском ущелье.

Иллюстрация из книги «Песня о Роланде». 1917 г.

Эмиль Иоганн Лауфер. Мерлин представляет будущего короля Артура. 1873 г.

Данте Габриэль Россетти. Дева Святого Грааля. 1874 г.

Коллекция Эндрю Ллойда Уэббера

Джон Уильям Уотерхаус. Тристан и Изольда с зельем. 1916 г.

Коллекция Фреда и Шерри Росс

Артур Хьюз. Сэр Галахад. В поисках Святого Грааля. 1870 г.

Художественная галерея Уокера. Ливерпуль, Великобритания

Артур Хакер. Искушение сэра Персиваля. 1894 г.

Художественная галерея Лидса. Великобритания

Чарльз Эрнест Батлер. Король Артур. 1903 г.

Коллекция Кристофера Вуда

Герберт Джеймс Дрейпер.

Королева турнира. 1890-е гг.

Артур Рэкем. Гензель и Гретель. 1909 г.

Жан Бурдишон. Иллюстрация из книги «Большой часослов», на которой изображен Святой Николай, воскрешающий трех убитых детей. 1503–1508 гг.

Уильям Николл Крессуэлл. Белоснежка.

Иллюстрация из издания «Книга сказок». 1919 г.

Томас Салли. Золушка у кухонного огня. 1843 г.

Музей искусств Далласа. США

Эдвард Фредерик Бретнал. Визит к ведьме. 1882 г.

Эвелин де Морган. Любовный напиток. 1903 г.

Музей Уондсворта. Лондон, Великобритания

Ян Матейко. Алхимик Седзивой. 1867 г.

Музей искусства в Лодзи. Польша

Ханс Тома. Замок Грааля. 1899 г.

Неизвестный автор. Загадочный манускрипт из собрания Рудольфа II. Предположительно, произведение было написано в XV или XVI вв. Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке, Йельский университет. США

Нойшванштайн – замок баварского короля Людвига II.

Бавария, Германия

Примечания

1

Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о галльской войне, о гражданской войне, об александрийской войне, об африканской войне / пер. акад. М. М. Покровского. М.: Издательство академии наук СССР, 1962.418 с.

2

Здесь и далее, если не указано иное, использовано: Тацит К. О происхождении германцев и местоположении Германии / пер. А. С. Бобовича. Л.: Наука, 1969. Т. 1

3

М. И. Стеблин-Каменский. Снорри Стурлусон и его «Эдда». Л.: «Наука», 1970. С. 128.

4

Старшая Эдда. Древнеисландские песни о богах и героях / пер. А. И. Корсуна; вступ. ст. и коммент. М. И. Стеблина-Каменского. М.; Л.: Академия наук СССР, 1963. С. 41.

5

Старшая Эдда. Древнеисландские песни о богах и героях / пер. А. И. Корсуна; вступ. ст. и коммент. М. И. Стеблина-Каменского. М.; Л.: Академия наук СССР, 1963. С. 57.

6

Зарубежная литература средних веков / пер. Б. И. Ярхо. М.: «Просвещение», 1975. С. 9–10.

7

Там же.

8

История лангобардов / П. Диакон; пер. А. Волынца. СПб.: Пальмира, 2024.

9

Мюнхенское заклинание против ночные тварей: энциклопедия средневековых суеверий / пер. Н. А. Труфановой И Валла. 2016. № 2 (1). С. 98.

10

Мюнхенское заклинание против ночные тварей: энциклопедия средневековых суеверий / пер. Н. А. Труфановой И Валла. 2016. № 2 (1). С. 93–117.

11

Жуковский В. А. Лесной царь // Собрание сочинений: В 4 т. Т. 2. Баллады. Поэмы и повести. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1959.

12

Гейне Г. Собрание сочинений: В Ют. / под общ. ред. Н. Я. Берковского, В. М. Жирмунского, Я. М. Металлова. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1956. Т. 1.418 с.

13

Гейне Г. Стихотворения. Поэмы. Проза. М.: Художественная литература, 1971. С. 82–83.

14

Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах / пер. В. Тихомирова. М.: Художественная литература, 1975.

15

Вагер Р. Золото Рейна / пер. В. Коломийцева // RoyalLib.Com: эл. библиотека. URL: https://goo.su/yuHI80z (дата обращения: 12.03.2025).

16

Толкин Д. Р. Р. Властелин колец / пер. В. С. Муравьева, А. А. Кистяковского. М.: ACT, 2016. С. 296.

17

Сакс Г. Корабль дураков. Избранное. М.; Л.: ГИХЛ, 1959. С. 47.

18

Пуришев Б. И. Немецкие шванки и народные книги XVI века. М.: Художественная литература, 1990.

19

Гримм Я., Гримм В. Легенда «Окаменевший богач» / пер. Е. Гиляровой и К. Савельева // Полное собрание сказок и легенд в одном томе. М.: Издательство «Э», 2015.

20

Старшая Эдда. Древнеисландские песни о богах и героях / пер. А. И. Корсуна; вступ. ст. и коммент. М. И. Стеблина-Каменского. М.; Л.: Академия наук СССР, 1963. С. 24.

21

Хрестоматия по истории Средних веков в трех томах. Т. I. Раннее Средневековье / под ред. С. Д. Сказкина. М., 1961.

22

Салическая Правда / пер. Н. П. Грацианского, А. Г. Муравьева. Казань: Издание книжного магазина Маркелова и Шаронова, 1913. С. 56.

23

Лозинский С. Роковая книга Средневековья. Саранск: Саран, фил. СП «Норд», 1991. С. 12.

24

Гуаццо Ф. М. Компендиум злодеяний / пер. Д. Машинникова. Ridero, 2024.

25

Крамер Г., Шпренгер Я. Молот ведьм / пер. Н. Цветкова. Борисов: ОГИЗ ГАИЗ «Атеист», 1932.

26

Сперанский Н. История инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах // Сборник: Ведьмы и ведовство. М.: ACT, 2001. С. 26.

27

Евангелие от Матфея, гл. 26, стих 34.

28

Гёте И. Ф. Фауст. Ч. 1. Сцена 2. У городских ворот / пер. с нем. Н. Холодковского. М.: Детская литература, 1969. С. 7.

29

Булгаков М. Мастер и Маргарита // Библиотека российского романа. М.: Современник, 1984. С. 146.

30

Легенда о докторе Фаусте / под ред. В. М. Жирмунского. М.: Наука, 1978. С. 15.

31

Немецкие шванки и народные книги XVI века / Сост. Б. Пуришев. М.: Художественная литература, 1990. С. 63.

32

Марло К. Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста / пер. Н. Н. Амосовой. М.: Наука, 1978. С. 8.

33

Марло К. Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста / пер. Н. Н. Амосовой. М.: Наука, 1978. С. 71.

34

Марло К. Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста / пер. Н. Н. Амосовой. М.: Наука, 1978. С. 35.

35

Гёте И. Ф. Фауст. / пер. Б. Пастернака. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. С. 153.

36

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2. Оп. 10. Д. 561. Л. 116.

Content

Германские мифы

Введение

Глава 1 Миры и мифы древних германцев

Загадки римского историка

Сокровище Севера

Складывая осколки мифа

Глава 2 Тени великих богов

Летящие во тьме

Не очень светлые эльфы

Дамы-всадницы

«От альвов иные, другие от Двалина»

От Мелюзины до Лорелеи

Глава 3 Битва с чудовищем

Тварь из болота

Сияющий меч

Последняя битва Беовульфа

От Гренделя к Голлуму

Глава 4 Немецкая «Илиада»

«Выкуп за выдру»

Исторические прообразы

Смерть Зигфрида

Месть Кримхильды

Голос крови

Кольцо Всевластия

«Оба кольца круглые»

Глава 5 В поисках Святого Грааля

Рыцарь в поисках приключений

Идеальный Камелот

Дорога в Мунсальвеш

История с моралью

Глава 6 Плут, святой и черт

Шванк: не просто анекдот

Метаморфозы народного святого

Глава 7 Старая страшная сказка

Как добро побеждало зло

Преданья старины глубокой

Глава 8 Метла и черный кот

Женское дело

«Ересь! Ересь! Ересь!!!»

Под подозрением – все

В защиту котиков

История массового безумства

Глава 9 Метаморфозы доктора Фауста

В звездном колпаке и с тиглем в руках

Кто вы, доктор Фауст?

Нечистый хорошему не научит

В назидание добрым христианам

Сегодня впервые на сцене…

Спасенный любовью

Глава 10 Жизнь, ставшая легендой

«Истина во лжи»

Рыцарь Лебедя

Вместо послесловия. По дороге сказок

Заключение

Примечания