Настасья Ругани

Милли Водович

Как маленькая девочка, все пыталась найти себе место, куда бы не вела ни одна улица[1].

Тони Моррисон, «Любовь»

«Что бы ни исчезло, наши воспоминания о помидорах и хижинах под дождем не потускнеют».

Д. В.

Nastasia Rugani

MILLY VODOVIĆ

Опубликовано при содействии литературного агентства Анастасии Лестер Lester Literary Agency & Associates

© Gallimard Jeunesse, 2022

© Тимофей Петухов, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

* * *

Настасья Ругани – французская писательница. В детстве мечтала стать неврологом, чтобы спасать людей от кошмаров. Но потом поняла, что с кошмарами можно жить, выкладывая их на бумагу. Среди номинаций и премий Ругани – Sésame (2016), Vendredi (2018, 2021) и Sorcières (2019).

«Мощный и светоносный текст, восхитительная трагедия корней».

Télérama

«Это юношеский роман редкой силы. Жестокая басня, в которой границы между реальностью и воображением искусно размываются, обнажая жестокость мира взрослых».

Отзыв читателя

1

Секунда, и Сван Купер чувствует, что он могущественнее, чем даже июньское убийственное солнце. Он выкидывает руку с револьвером вперед и выпускает две пули, они ложатся рядом с Алмазом. Грохот разносится по равнине над колосящимися полями и дикими маками. Будь он мечтателем, как его мать, он бы замер на миг, созерцая странную красоту кадра в сепии: лучи заходящего солнца освещают сквозь ветки плакучих ив неподвижную фигуру Алмаза, похожую на болотное пресмыкающееся среди водорослей и грязи. Но Сван Купер – пощечина этому миру, сжатый кулак, как его отец, и он не прогуливается по извилинам сердца. Слишком много там расщелин.

Дуглас схож со своим другом детства. Кости ждут ударов, кожа – вспухших ссадин, синяков и кровоподтеков в мраморных прожилках. Дуглас чувствует, как разогревается механизм, как шестерни боли привычно натягивают нервы. С этой минуты из него вырваны все, даже самые незначительные мысли. Тело теперь – лишь система органов и напряженных жил. Дуглас тушит сигарету двумя пальцами и сует ее за ухо. Он ждет момента, когда пустит в ход костяшки, привычно и нетерпеливо поигрывая серебряной зажигалкой. Он ничего не делает без знака лучшего друга.

Сван Купер вытирает вспотевшую шею, по-прежнему держа пистолет в руке. Он хотел бы навечно врастить его себе в ладонь, так упивается этим чувством: повелевать вселенной; он живее самой жизни. Сван клянется, что с этой минуты будет питаться страхом других. Будет черпать мощь в мякоти врагов. А когда городского отребья ему станет мало, отправится на поиски. Его горечь пересечет моря. Уничтожит все, до самого края света. Нет ничего проще ненависти: ненавидеть самому, вызывать ненависть других. Прощайте, мечты о поварском деле, о ресторанах с мишленовской звездой. Его отец был прав, хоть Свану трудно это признать, даже про себя. Когда скроен для битв, ничто не сравнится с пулей – квинтэссенцией власти. Уйти солдатом, вернуться героем – вот его будущее.

Сван прячет отцовский ствол в задний карман джинсов, но страх Алмаза снова пробуждает в нем хищную дрожь. Свану хочется раздавить его. Но ему хватило бы и мольбы на коленях, или – еще лучше – слез. Представив влагу на щеках жертвы, он расстегивает ширинку и мочится на рюкзак врага, брошенный на краю канавы. Дуглас хохочет и присоединяется к надругательству.

Спрятавшись за дубом, Тарек и Милли следят за всем с отвращением. Шестнадцатилетний Тарек представляет, как Алмаз достает чистыми руками мокрые вещи, объясняет дома, почему все воняет мочой и водорослями. Невообразимый стыд. От одной только мысли жить не хочется.

Но Милли не собирается жалеть старшего брата.

– Зачем быть умным, если позволяешь обращаться с собой как с собакой? – шепчет она сквозь зубы.

Тареку слишком страшно, и он молчит. Но он видит, что взгляд его двоюродной сестренки на Свана Купера сродни приношению кумиру. И тот, стоя гордо и твердо на скользких камнях, годится на эту роль. Милли не раз видела его победоносно белую рубаху на улицах Бёрдтауна. Однако взгляд ее всегда задерживался на Дугласе Адамсе, пришитом к боку Свана парне из костей и сигаретного дыма. Он напоминал ей ведьму Хоне из любимой манги Алмаза; истории о мрачной мстительнице, которая топит врагов в клубах тумана, кишащих ненасытными скелетами. Но сегодня дымный туман вокруг Дугласа не такой плотный, и Милли остро чувствует присутствие Свана Купера.

У Свана лицо отличника, но в глазах дрожит опасный блеск, а тело под стать гладиатору. В нем столько исполинского, непокорного, что Милли вдруг хочется влезть в его кожу, как в доспех. Сван – пейзаж с буграми и ложбинами из мышц и позолоченной деспотичным небом плоти.

– Уж не реветь ли ты надумал? – бросает Сван, застегивая ширинку.

От этого металлического звука, от фанфар похабной победы, Милли невольно отстраняется от Тарека и выходит из укрытия. Одна.

– Ты спятила? Нас заметят, – шепчет, теряя от страха голову, двоюродный брат.

Может, Милли и правда сходит с ума. Честно говоря, она не знает, куда несут ее ноги. Сила проснулась в ней. Гнев решает за нее, а гнев не идет на попятную. Перчинка упрямо идет вперед на тощих и дрожащих девчоночьих ногах.

– Назад! Ну же! Ты все равно ничего не сможешь сделать, – увещевает Тарек.

«Ты ничего не сможешь сделать» – удар посильнее выходки Свана Купера и его приспешника. Потому что у этой фразы есть продолжение: «Ты ничего не сможешь сделать так же, как Алмаз». Ты не такая одаренная. Не такая вежливая. Не такая… Хватит с нее отрицаний, сравнений. Хватит значить меньше брата. Она оборачивается, проперченная злостью, и пригвождает Тарека самоуверенным взглядом.

– Могу! Я могу все! – выкрикивает она так, чтобы слышала вся планета.

Услышав хрипловатый голос сестры, Алмаз вскакивает на ноги, но замирает. Пускай ему тоже девятнадцать, против Свана Купера он не тянет. Однако Млика – бесстрашная, непредсказуемая. Все может плохо кончиться, тем более что противник вооружен.

Алмаз карабкается вверх по болотистому склону. Ни в какую! Острые края ракушек, притаившихся в грязи, режут пальцы. Кеды скользят. Кажется, что земля на вражеской стороне. Она отбрасывает каждое его движение в тщетной борьбе за остатки достоинства. Природа – не его стихия. Он это знает. Он не такой, как сестра. Ему не забраться в два счета по топкому склону канавы. Руки у Млики – цепкие лапы, ноги – палки, она своя в самой непроходимой чаще. В ней течет не кровь, а древесный сок. В его же венах – только кровь и страх. Алмаз дрожит, вырывает пучками траву, ища опоры. Представляет грязь под ногтями, черную отвратительную каемку, и ему мерзко от собственного поражения. «Я посмешище». Но Алмаз не сдается. Он отгоняет кружащихся вокруг него насекомых, несколько раз чуть не падает навзничь. Дуглас ухахатывается, глядя, до чего же он неуклюжий.

Милли плевать на костлявую ведьму, на братьев, родного и двоюродного. Гнев пожрал их. Он поглотил все, кроме Свана Купера. От его спокойного раскатистого смеха хочется кусать до крови. Сван стоит к ней спиной и аплодирует, любуясь зрелищем. Это уж слишком. Милли срывается не думая. Она бежит, будто Дуглас с братом гонятся за ней по пятам. И со звериным воем вдруг прыгает. Ноги отрываются от земли, тело со всей силы врезается в Свана Купера, и оба они летят вниз на мокрые, острые камни. Под Милли раздается хруст, она откатывается в сторону, замочив бок в илистом ручье. Но вот она уже на ногах, готовая ко всему.

Она смотрит на Свана, плашмя лежащего на гальке. Его розовеющий крепкий затылок похож на выкинутую на берег мертвую форель. Ноги расслаблены. Этот мирно лежащий доспех чужд пейзажу.

Тарек подходит к Алмазу и Дугласу, к грязной кромке канавы. Он мертв? – думают они про себя, но пока не готовы услышать ответ. Потому что никто из них еще не переживал такого кристально ясного мига, в такой чистейшей тишине, – похожего на то, каким они представляют конец, и все, что за ним. Призрачное «не-здесь». Мир как будто замер на кромке вопросительного знака. Время остановилось. Кресла-качалки не скрипят на верандах далеких утомленных домов. Смолк вой бродячих собак. Птичий писк. Даже простыни на веревках не зашуршат под жарким ветром. Правое запястье исполина так странно вывернуто, что тревожно, почему он не кричит от боли. Кровь на камне явно вытекла из него. Тишина длится, электризуется. Дуглас стряхивает чары и достает нож. Сталь лезвия дрожит. Вот она, кожа. Рука тянется.

Вдруг Сван Купер кашляет, потом хрипит. Шатаясь, он сперва поднимается на четвереньки, а затем умудряется сесть, держась онемевшими руками за голову. Пейзаж оживает. Природа выдохнула. Дуглас в один прыжок оказывается рядом с другом. Тот что-то говорит, возможно, рычит. Милли трудно сказать. Она слышит лишь, как лихорадочно бьется в горле ее растопыренное сердце. Адреналин всюду – в ней, вокруг. Она впервые в жизни осознает могущество своего тела, и это чудо. Она маленькая, худая, но ее инстинкты – целый лес. В ней раскинулись вековые деревья, вышли на охоту победоносные волки. Нужен лишь порыв. Подняв кулаки, Милли стоит и ждет ответного удара. Она готова к бою.

Однако враг сидит в замешательстве. Он удивлен, что нападавшим оказалась девчушка с мягким лицом, со щеками, как будто из ваты. Сван не смог бы объяснить, почему, несмотря на боль, проникшую всюду, вплоть до мочек ушей, в воздухе разлито что-то елейное. Он забывает про пистолет, который выпал у него из кармана и лежит невдалеке за камнями.

Вдруг, освобожденный от всего, Сван Купер улыбается девочке. Теплой полуулыбкой – такой деликатес он преподносит обычно одной лишь матери, в те дни, когда ей особенно плохо.

Мать… он не будет думать о ней. Он похоронит эти мысли под револьверными выстрелами, открытыми ранами.

– Ты мне руку сломала, – сообщает Сван медленно, из-за саднящей челюсти.

И сплевывает натекшую в рот кровь.

– И нос, – прибавляет Милли не думая.

Сван Купер смеется. Переливами, похожими на припев, который хочется подхватить. Несмотря на страх и горечь, Милли упивается этим деликатесом: держащимся за руки смехом.

Она ослабляет бдительность.

Дуглас подходит к ней. Он не понимает их дружеской беседы. С такими людьми не говорят: их опускают, толкают, запугивают, показывают, что им здесь не место. Это основа основ, извечная. «Иначе заржавеешь» – как сказал бы ему брат. И вот он держит перед собой нож, готовый ударить Милли, но Сван Купер вдруг поднимает здоровую безоружную руку. Дуглас замирает: приказ главного.

Сван Купер показывает пальцем на Алмаза с Тареком, привычно оцепеневших.

– Братья, родной и двоюродный, – отвечает Милли, избавляя его от вопроса.

Сван кивает, потом долго разглядывает необычное явление: ноги в больших резиновых сапогах; расцарапанные коленки; полосатые шорты едва выглядывают из-под длинной футболки в катышках, с гербом Бёрдтаунского лицея – как видно, наследство от брата; потом – шея не толще березовой ветки; густые прямые волосы неистовой черноты, коротко и криво остриженные, совсем как и у тех двоих трусов; и картонная корона на голове.

Странное маленькое существо лет двенадцати.

Все это время Милли старается скрыть свое счастье. Никто никогда не смотрел на нее так, будто она – целый неведомый мир. До этого парня-доспеха она была дочерью и сестрой. И даже если хотела быть целым миром, все равно застревала в рамке привычного взгляда родных. Но скоро привычные глаза, смотревшие на нее с самого детства, увидят, на что она способна. Да, она может быть всем; ирисом и баобабом; ниндзей; великим открытием; золотом и королевой; барабанщицей и кумиром; театром теней; шелком и бумагой; львом и приключением. Милли станет тысячей сокровищ. И будет изобретать себя бесконечно. Но чтобы не растерять проснувшиеся в ней благодаря Свану возможности, она накрывает их крышкой и молчит. «Бесконечность, она моя».

Сван Купер улыбается шире, видя, как порозовели у девчушки скулы. Ему нравится ее бархатистая кожа цвета корицы. На минуту он исчезает в ее карих глазах, лукавых и мягких, с каймой густых черных ресниц, как у его матери. У его матери. Черт, он же поклялся не думать о ней сегодня! О ее усталости, бледности, о поездках в больницу и назад. Но он уже видит ее под одеялами, как она дрожит от холода на раскаленной веранде. Только кровь, много крови, зальет эти белесые мысли. Сван кроет матом ясное небо, он вернулся к войне, подальше от стоящего перед ним явления. Дуглас присел рядом и осматривает сломанную руку.

– К врачу надо.

– Боль – в голове, – отвечает Сван Купер словами отца.

Сван пытается пошевелить пальцами, чтобы отогнать скомканные воспоминания. Катетер под желтоватой кожей. Таз у кровати. Он все гонит вон. Сосредотачивается на боли, колющей его нервы. Идет за ней до самого ее центра, где нет уже ни имен, ни лиц. Только тело, его собственное, разверстое. Но каждое движение цепляет за собой другие. Снова врывается мать. Ватными пальцами она борется с застежкой на джинсах. И рыдает всерьез, по-черному: «Докатилась. Сама одеться не могу. Добейте меня!» Сван Купер вздрагивает, но не сдается горю. Он выискивает слова надежды: одни зацепились за зеленые больничные стены, другие плывут в мерном скрипе кресла-качалки. «Девчонкой я валила лес. Я – топор, – говорит она под грушей в цвету, напрягая бицепсы. – Говорю тебе, я ничего не чувствую. Вот что значит быть вечной».

«Вранье», – бормочет он, шевеля сломанной рукой. Ему нужна битва, и немедленно: дробить черепа, чтобы забыть стоны и рвоту, настоящие страдания матери.

– Так вот как у вас, значит: маленькие девочки всю грязную работу делают? Хорошенький расклад! – глумится он, провоцируя.

Он теперь на ногах, и глаза тоже смотрят сверху вниз, с угрозой. Двоюродный брат, скукожившись, тут же прячется за спину Алмаза. Тот бросает на сестру братоубийственный взгляд и сует руки в карманы штанов. Милли знает, что он сжал их в кулаки. Их дед делает точно так же всякий раз, когда на его фургончике появляется оскорбительная надпись. Сколько их прячется под белыми перекрашенными боками? Сколько «грязных террористов» и «смерть Усаме»? И всегда одно и то же малодушие: счистить краску и забыть, а виновники тем временем смеются во сне. Милли проклинает дни, когда душишь в себе стыд, пытаясь сделать вид, что пятна краски на рукавах тебя веселят. Ей хочется рвать зубами, биться на мечах, но вместо этого – делишь с семьей вздохи и запах растворителя. Пальцы ныряют в перчатки. Новый слой краски ложится на остов их гордости. И все начинается сначала, и кулаки бессильно сжаты. Если б только они могли ударить что-то – скажем, чье-то лицо…

Сван Купер видит, что ошибся. Оба паренька стоят не шевелясь, как воткнутые в землю лопаты. За отсутствием соперника вся его злоба и жажда черепов оборачивается против него. Ведь не станет же он бить девчушку, тем более такую. Он подходит к ней.

– Ты королева чего? – спрашивает он.

Сван касается мятой короны и вдруг вдыхает знакомый запах летней пыли. Запах матери, которая стоит на коленях над растрескавшейся землей грядок и давит ногами клубнику и пауков. Он повторяет вопрос, громче и грубее, с досады на новый отголосок нежности.

Милли колеблется. Ей не нравится приказной тон. И потом, это личное, их с братом.

Первую корону Королевы приставал Алмаз подарил ей на десятилетие. В этот день он позвал ее вместе с местными мальчишками играть в бейсбол. Игра шла превосходно. Алмаз улыбался, Милли бегала быстрее парней. Она даже перехватила на лету мяч, пущенный одним надменно накачанным типом. Но стоило Долорес Гонзалес плюхнуться где-то вдали на садовый стул, Милли стала делать промах за промахом. Милли выбило из колеи то, как Долорес поглаживала позолоченную пластиковую корону, блестевшую у нее в волосах. Вещица совсем ее заворожила. И как только медовые пальцы Долорес прикасались к ней, Милли видела, как на той появляются белые кораллы, сверкают золотистые чешуйки раковин. Ей даже показалось, что перламутровый жемчуг нанизывается на ее волосы и сложные слова выходят изо рта. Новые дарования. Милли твердо решила заполучить корону с единственной целью: стать гениальнее Сая Янга[2]. Во время девятого иннинга она ушла с поля прямо посреди атаки и села рядом с Долорес. Алмаз усмехнулся, когда та, не захотев расстаться с символом власти, бросилась бежать. Погоня длилась всего минуту: Долорес предпочла сломать свое сокровище, лишь бы не увидеть его на голове соперницы. Казалось, тут день рождения должен был кончиться, но это было только начало. Пока Милли представляла, как скормит Долорес острые пластмассовые обломки, Алмаз сказал ей: «Ты перехватила горячий мяч, и ты Королева приставал, тебе разве мало?» Алмаз совсем не шутил и весь остаток дня мастерил из картона корону, достойную Королевы бейсбола. Потому что понял важность короны. Чтобы Милли могла сказать Долорес Гонзалес то, что сам он мечтал прокричать братьям Адамс: «Вы ничуть не лучше меня, просто вам больше повезло!»

Когда наконец ближе к ужину Алмаз водрузил Милли на голову самодельную корону, не возникло ни жемчуга, ни новых талантов. Она просто почувствовала бурлящую силу той, кому десять лет и у кого есть старший брат. С тех пор она гордо носит ее на каникулах, и Алмаз тогда любит называть ее Верховной королевой зануд. Но Милли совсем не хочется рассказывать все это палачу. Уж точно не после выстрелов и мочи. Не надо было ей вообще с ним заговаривать. Только в неприятности их втянет. Надо было просто взять брата за руку и увести побыстрее. Сван Купер продолжает смотреть на нее с тем интересом, от которого все делается возможным и огромным.

– Если это секрет, можешь просто сказать, как тебя зовут, – предложил он.

Молчание.

– При такой силе у тебя должно быть имя.

– Милли, – произносит она наконец недоверчиво.

– Милли. «Королева Милли», как песня?

Она пожимает плечами. Сван Купер не объясняет. Несмотря на все старания, он не в силах заглушить любимый мамин мотив. Язык уже обвивают ее насвистывания. Ее каменистый голос напевает где-то здесь, у самой кромки памяти. Он снова видит ее волосы, похожие в свете молний на водоросли, один наушник ей, другой ему. CD-плеер между их смешливыми телами. «С тобой приходит дождь, со мною – дрожь», – поет она. Не сейчас! – приказывает Сван Купер. Ускользнуть – единственный выход. Он бросает последний взгляд на корону, криво улыбается и кивком велит Дугласу взять их вещи. Оба растворяются в поле, под косыми вечерними лучами.

Милли стоит не двигаясь, хотя готова поклясться: все-таки что-то движется. Что-то шевелится в закутках ее внутренностей. Переходный возраст, думает она с отвращением. В прошлом октябре, когда осень была еще зеленой, Алмаз попросил ее нарисовать, с чем он у нее ассоциируется, такое им дали в школе задание. «Только серьезно», – насупился он, когда увидел на бумаге осла. Милли вывела на том же листке прямой ствол без ветвей, с редкими короткими корнями. «Мертвое дерево», – проговорил он, пораженный безжизненным образом. «Нет! – возмутилась Милли. – Зимнее дерево». Алмаз не стал узнавать, в чем разница, и поспешил показать ей свой автопортрет: набросок змеиного гнезда. На вопрос Милли почему, он ответил: «Сама увидишь, быть подростком – оно так. Путано и мерзко, особенно поначалу». Сегодня слова брата раскрывают весь свой смысл – когда держишься обеими руками за неутихающий живот. Органы в нем ворочаются и говорят друг с другом.

Она не понимает их языка, но чувствует смятение. У нее не первый раз возникает это осеннее чувство. Подтверждение тому – плюшевые звери, которые с июня задыхаются в комоде в спальне. Брошенных друзей – как сухих листьев. Слишком просторными ночами она мечтает снова прижать их к груди. Но Тарек всем об этом разболтает. И так приходится жить с содранной корой, с новыми изгибами и складками, вроде двух бесполезных и зябких горок плоти у нее под майкой. Милли отчаянно сопротивляется. Она спит на животе, чтобы разгладить бугры на груди, избегает других девчонок. Она видит, что те пересели с качелей на скамейки и шепчутся о всякой бледной ерунде вместо того, чтобы орать до красных щек. Зачем? Нет, правда, зачем отучаться сосать палец в грозу или отворачиваться от грязи, которая так годится для лепки? Нащупав в кармане запыленный леденец, Милли кричит: «Незачем!» Алмаз с Тареком оборачиваются, лица у них одинаковые – недовольные. Скорчив рожу, Милли дует на синюю конфету и разгрызает ее, скрепляя договор с собой. Зеркала не заменят ни стеклянных глаз броненосца, ни дуплистых дубов. В карманах у нее по-прежнему будет полно травяных свистулек и прыгучих шариков. Лучше в зарослях кактусов валяться, чем натягивать этот змеиный костюм!

Милли медлит еще секунду, на сей раз глядя на блестящий между камней пистолет.

Никто больше его не заметил.

«Потом», – решает она, потому что Алмаз уже ушел вперед. Сгорбившись, опустив голову, он несет рюкзак на вытянутых руках, ему так стыдно, что даже Милли становится больно за него. Вонь, надо сказать, невыносимая.

– Могло быть и похуже, Мамаз. Представь, если бы этот кретин заглянул в забегаловку к Мексиканцу в конце улицы. До сих пор бы тебя из буррито выколупывали, – шутит Тарек.

Милли сдерживает смешок. Она не хочет еще раз унижать Алмаза, который несется вперед быстрее торопливых ласточек. Тощий, сгорбленный, он удаляется быстрым шагом. Тарек спешит за ним, его пухлое тело усердно колышется.

– Что мрачный такой? Предпочел бы, чтобы он задом сдал? Надавил тебе шоколадной пасты? Чтобы…

– Да отвали ты, – отмахивается Алмаз, прыская со смеху.

Оба теперь делают вид, что не видят Милли, и она идет за ними поодаль. Живот у нее болит как в тот раз, когда она потеряла бабушкино обручальное кольцо. Она проверяет карманы: идеально квадратный камень, пачка жвачки «Биг ред», мелочь. Все на месте. И только в самой середине кишок чего-то недостает. «Королева Милли», – передразнивает она, – о какой это песне говорил Сван?»

На подступах к проволочной сетке, которой обнесена маленькая ферма Водовичей, Алмаз снова мрачнеет. Он резко разворачивается и наклоняется так, чтобы их с Мликой лица оказались на одном уровне. Он впивается сухим взглядом в глаза сестры. Хочет, чтобы она поняла, насколько он серьезен.

– Ты мне больше не сестра, – говорит он с пугающим спокойствием. – И это последний раз, когда я с тобой говорю.

В вырвавшихся словах столько яда, что Милли пошатывается. Алмаз снимает корону с ее головы. Она надеется, что он еще что-то скажет, но теперь ранить намерены его пальцы. Резким движением он рвет картон, затем сует обрывки в карманы шортов. Не глядя больше на сестру, он поднимается по лестнице на веранду, идущую вокруг дома. Снимает кроссовки, делает глубокий вдох и бесшумно закрывает за собой дверь с противомоскитной сеткой. Тарек стоит как вкопанный.

– Я только что понял одну важнейшую вещь, – вдруг говорит он очень серьезно.

– Какую?

– Без короны ты просто уродина.

И Тарек исчезает следом, не давая двоюродной сестре ответить. А в доме драться запрещено.

Если подумать, так, может, ей нужно просить у Алмаза прощения за то, что она встала на его защиту? Может быть… Ну нет, еще чего? «Уж лучше в гнездо гремучих змей свалиться», – объявляет Милли громким голосом. Да и потом, какой ей толк иметь брата, если брат – тряпка?

2

Около часу ночи Милли сбрасывает простыню ногами к железным прутьям своей старой детской кроватки. Из-за занавески, тонкой, как крылышко насекомого, на нее веет покоем улицы. Даже деревья шелестят умиротворенно. Лучший антураж для ночной прогулки. Она нарочно легла одетой, так что осталось раздобыть обувку. Она замирает на секунду возле уютно урчащего вентилятора, на котором сушится рюкзак Алмаза, потом достает из-под подушки собственный. Осторожно перешагивает три половицы возле кровати Тарека, которые скрипят, как летучие мыши, и потихоньку открывает дверь. Ручка взвизгивает, будто крыса.

– Принеси мне молока, – вдруг бормочет Тарек.

– Мне не по пути.

Он бросает что-то, и оно приземляется на постель Алмаза. Пустую постель. Грязный разрыватель корон, где тебя носит?

В коридоре Милли прислушивается к каждому шороху. Что-то неразборчиво шепчет дед, уснувший на кресле в гостиной. Работает радио, которое мать, видимо, из-за усталости снова забыла выключить. Милли крадется на цыпочках и вдруг поскальзывается на чем-то густом и жидком. К счастью, она успевает схватиться за косяк кухонной двери. «Тарек!» – ворчит она сквозь зубы. Вечно он разливает свой чертов сладкий соус от чипсов. В темноте дохнуло ветром. Странно. Ноздри Милли улавливают запах разложения. Свет включить она не может, и потому принюхивается к темному пятну на полу, похожему на комок. Дохлая мышь? Вонь раздавленного животного. Она прикасается к липкой поверхности, и та вдруг раздувается и шевелится под ее пальцами, теперь тоже липкими. Милли отпрядывает на четвереньках, сердце у нее подпрыгивает. Она находит в рюкзаке фонарь и направляет луч на странный дряблый шарик, который словно вздыхает от усталости.

Луч выхватывает только цепочку муравьев, бегущих по плинтусу. Милли светит себе на ноги: они чистые и сухие. Если бы оно убежало, она бы почуяла. «Вы его видели?» – спрашивает она у муравьев. Ветер хлопнул задней дверью, едва державшейся на задвижке. В узкое окно Милли глядит на разбуженный сад и маленький открытый хлев. Курицы кудахчут, корова топчется на соломе. «Да что с вами? Здесь тоже была эта вонючка?» – спрашивает их Милли, воспользовавшаяся шумом, чтобы незаметно выйти. «Прекрасно, ведите себя так, будто меня и не было». Она быстро обегает веранду, держась рукой за перила и то и дело оглядываясь, – мало ли что. Но ни шарика, ни гнили. Когда она наконец добегает до главной двери, то видит Алмаза: он качается взад-вперед, как боксерская груша, висящая в гараже у соседей. К уху он завороженно прижимает маленькую книжку – так прижимают раковину, когда слушают эхо волн. Присутствия сестры Алмаз не замечает.

Он продолжает шептать:

– Обещаю… Я верю тебе, Поплина. Да, я пойду туда, обещаю.

– Ага! – вскрикивает Милли, наставляя на него пальцы как пистолет.

Алмаз ничего не замечает. Он молча поворачивается к ней спиной, прижав книгу теперь уже к сердцу.

– Попли принесет мне божьих коровок, – говорит он лицом к двери.

– Ты о чем?

– Попли принесет мне божьих коровок, мне пора уходить, – повторяет он, стоя у дверей.

– Да-,да иди, а ты случайно не видел чего-то странное в коридоре?

– Попли принесет мне божьих коровок, мне пора уходить, – повторяет Алмаз и входит в дом.

– Вот-вот, иди-ка обратно спать, – ворчит Милли, – я только проверю цыплят и вернусь.

«Лучше крысиную отраву есть, чем быть лунатиком», – думает она и прыскает со смеху.

Попли? Поплина. Имя ни о чем ей не говорит. Алмазу явно что-то приснилось. Он с девчонками не разговаривает. Не смеет даже взглянуть на них. Придурок. Пока он не сбреет эту жалкую бровь над губой, ни одна девчонка с таким именем с ним не заговорит.

Чтобы быстрее добраться до ручья, Милли решает срезать через звериное кладбище. Уже много лет здесь хоронят только больной скот и сбитых бродячих собак. Хотя в высокой траве полно жаб и ядовитых змей, это потрясающее место для игр. Нужно только топать как следует, чтобы они знали: ты идешь. Но Милли эти хитрости ни к чему: она может босиком ходить по болотам, и ни один водяной щитомордник ее не укусит. Она знает, где животные прячутся. Она может заметить паука-отшельника в самой чаще, никогда не проворонит броненосца и уж тем более – пересмешника. Только у Деды, ее дедушки, такие же способности: «полупсы, полулюди», называет он себя с внучкой. Но для Милли тут дело не только в удивительно остром обонянии: природа и звери – единственные, кто разделяет ее чувства. У них тоже чешутся когти и щетинятся колючки. Рядом с ними не нужно быть ни рассудительной, ни воспитанной. Достаточно быть собой, целиком и полностью. Шерсть и перья повинуются самой сущности зверей, их нутру. Им не нужны ни зеркала, ни соседи. Река – всегда река. Сердце у Милли того же рода, и животные чувствуют это по идущему от нее влажному резкому запаху. Так пахнут зори и бурные потоки.

Она – собственной породы.

Поздоровавшись с ланями и стрекозами, Милли опускается на колени в свежую росу и ищет револьвер Свана Купера. Там, где, как ей казалось, она его видела, теперь сидит недовольная жаба и не хочет никуда пересаживаться. «Но ты же не станешь отрицать, что это странно, – возражает Милли на ее кваканье. – Это была не змея, скорее орган какой-то, только живой!» Милли яростно переворачивает камни, все больше убеждаясь, что кто-то ее опередил. Ничегошеньки нет. Поднявшийся от ручья туман усложняет ей задачу, и без того нелегкую из-за густого ивняка. Наверное, ведьма Хоне готовится кому-то отомстить. Вдруг Алмазу! Милли включает фонарь и, ползая на коленях, спешно ощупывает каждую ямку между мокрых камней. Она улавливает запах металла где-то рядом, подползает ближе, и наконец-то пальцы нащупывают холодный ствол. Милли никогда не держала в руках огнестрельного оружия. Как будто тяпка, но тяпка с суперсилой.

Милли готова сунуть его в рюкзак, как вдруг совсем рядом, на поле, земля хрустит под чьими-то ногами. Сердце екает и колотится что есть силы; она одна в темноте среди бескрайних диких мест. «Одна, но с пистолетом», – пытается подбодрить себя Милли. И прячет его за спину. От запаха слез и человеческого пота все вокруг пропиталось чем-то гнетущим. Есть и другой душок, свежей крови, но только вдалеке. Кукурузные початки шевелятся, перешептываясь все громче. Жалуются. Милли дышит так часто и глубоко, будто у нее не два, а четыре легких. Вдруг появляется чернильный силуэт, лысый и оплывший. Страх липнет к Милли туманом. Она поднимает рывком фонарь и высвечивает обеспокоенное лицо. Узнает широкий лоб с набухшими жилами, принадлежащий так называемому дядюшке Фестеру[3], он же мистер Адамс, отец Дугласа.

– Где Сердцежор? Ты его не видела? – спрашивает он в отчаянии.

– Сердцежор? Это кто? Пес?

Мистер Адамс в ответ молчит, и Милли внюхивается в туман. Никаким зверем не пахнет. Только смятением мистера Адамса, ищущего загадочного Сердцежора среди колосьев. Милли представляет его псом размером с дракона, вроде Фалькора из «Бесконечной истории». Она бы хотела, чтобы Сердцежор принес ей счастье и прокатил по небу. Но очень возможно, что ни того ни другого не существует. Ей известно, что говорят о мистере Адамсе – у него не все дома. Ему не впервой отдыхать в психбольнице. Однако сейчас, когда он стоит перед ней в клетчатом костюме-тройке со слезами на глазах и голос его дрожит, он больше похож на обычного, невероятно печального и одинокого человека. И расиста, напоминает она себе. Как и все в семье Адамс. Где-то в уголке ее сознания проплывают кадры из криминальной хроники в пересказе Алмаза. В частности, случай с теми двумя подростками-мусульманами, которых избивали и подвешивали за ноги пять дней, «в память» об одиннадцатом сентября. В отличие от брата и деда, Милли не идет молиться на рассвете. Рассвет – он чтобы сидеть на краю луга и смотреть, как завтракают мыши. В любом случае есть только один Бог, и зовут его Майкл Джексон. Но обитателей Бёрдтауна правда интересует не больше пустой пачки от сигарет. Если ты дочь боснийской иммигрантки и сестра мусульманина, ты уже опасна для общества; в тебе уже зреет террористка.

– А ту черную девушку, которая божьих коровок приносит, ты видела? – спрашивает вдруг мистер Адамс.

«Божьих коровок», – повторяет Милли, в которой любопытства теперь больше, чем тревоги. Алмаз тоже про них говорил. У лунатиков мысли сходятся.

– Ее, случайно, не Поплина зовут?

– В точку! Ты ее знаешь? Ты ее видела? Ты бы ее точно заметила, у нее походный рюкзак кровоточит.

Кровоточит рюкзак? Так бывает? Или что бы это значило? Как ни хочется Милли узнать больше, она мотает головой и незаметно прячет пистолет в свой собственный рюкзак.

– Я был на мосту Обреченных, но Поплина меня не захотела.

На этот раз Милли замирает. Самый высокий мост Бёрдтауна – не место для ночных прогулок, если только не решишь свести счеты с жизнью.

– Ох, девочка моя, я уж и не знаю, где очутился, – выдыхает с растерянным видом мистер Адамс.

– Я отведу вас домой.

Не сказав ни слова, он берет Милли за руку и ждет, что она поведет его. Хотя встреча странная, Милли почему-то подумалось, что, наверное, иметь отца – это вот так вот чувствовать влажную податливую руку, когда вы вдвоем вдали от мира.

Они доходят до края поля, и мистер Адамс замирает под звездным небом. Милли выключает фонарь и замечает его измазанные в грязи домашние шлепанцы. Ну и что? Просто он немного не в себе.

– Никогда не надо держать злобу. Нет, никогда, тем более на брата, – заявляет он ни с того ни с сего. – Это она мне сказала.

И он повторяет. Повторяет эти слова, пока Милли вежливо не соглашается. «Что за странная ночь» – говорит она вслух, продолжая путь.

Все бессмысленно, но все как будто связано.

Следующие полчаса мистер Адамс и Милли молча идут вдоль главного шоссе, погрузившись каждый в свои мысли. На подступах к жилым кварталам, где дома становятся выше и встречаются чаще, мистер Адамс забывает и Поплину, и мост Обреченных. В глазах его светится счастье, как у Милли в ярмарочные дни. Наверняка притворяется для соседей. В каждом районе, хоть богатом, хоть бедном, есть своя миссис Финч, из тех ехидных, страдающих бессонницей сплетниц, которые испытывают тайное удовольствие, когда портят вам жизнь, выдавая ваши ночные секреты.

Дом Адамсов первый на улице и самый заметный: облупившаяся краска, покосившаяся ограда. Он бы смотрелся куда уместнее на Красных Равнинах, где живет семья Милли. Не выпуская ее руки, мистер Адамс с трудом открывает подобие калитки из криво сбитых дощечек. Они вместе входят в широкий двор, где стоит куча собачьих мисок с протухшей водой. Мистер Адамс усердно отгоняет свободной рукой комаров. А вот пятна бензина на грязной земле перед открытым гаражом, где виднеются останки ржавого пикапа, никуда не отгонишь.

Как только из окна первого этажа перестает вылетать дымок, в нем зажигается свет. Мистер Адамс нехотя выпускает ладонь Милли.

– Благодарю тебя за прогулку, маленький Питер Пен, но, похоже, я снова стал взрослым и глупым.

Они обмениваются понимающими взглядами. Она ничего не расскажет об их приключении, и он сохранит в тайне свой ночной побег.

Внезапно входная дверь открывается: на пороге стоит Дуглас в одних трусах, с распухшими и красными глазами. Без кепки его блестящий в ярком свете прихожей бритый череп напоминает белесый живот маисового полоза. Сбитый с толку, он хватает за плечи отца и Милли и трясет их со всей силы.

– Черт подери, где ты был?

– В очень приятной компании.

Милли опускает глаза на истертый пол за порогом. Она вспоминает мать, которая всегда говорит, что быть бедным – еще не значит выглядеть как бедняк. По-видимому, с богатыми то же самое. Мистер Адамс пытается громко попрощаться с Милли, но Дуглас зажимает отцу рот ладонью. Видимо, о его побеге никто не должен узнать. Шериф, мать Дугласа, славится своей безжалостностью, особенно к собственной семье.

– Жди меня здесь, – велит Дуглас.

Милли думает послушаться приказа, но тут ноздри ей щекочет особенно любимый запах. Она идет вдоль наваленного у стен хлама, вспрыгивает на шаткие доски. Не останавливаясь, минует псарню, которой занимается старший брат Дугласа. Она знает, на что способен Арчи, поэтому благоразумно обходит стороной табличку «Злые собаки». Скользит вдоль садовых скамеек – в том же плачевном состоянии, что и дом. Ей больно смотреть на высохшую лужайку, и она ищет поблизости воду. Ни крана, ни шланга в этой выжженной пустыне. Ну и ладно, нюх уже тянет ее дальше, к низенькому домику, похожему на жилище сказочного гнома. Плющ, обвивший стены до самой остроконечной крыши, скрыл сделанное из коры и листьев убежище. Дверь приоткрыта. Когда глаза привыкают к темноте, Милли обнаруживает то, что учуяла: четырех мирно сопящих щенят, укутанных в цветастое одеяло. Четыре добермана всего нескольких недель от роду, еще пухлые и в пушке.

– Не знаю, что тебе наговорил отец, но лучше тебе помалкивать! – вдруг угрожает за спиной Дуглас.

И зажигает фонарик в траве, возле сарайчика. Он по-прежнему в трусах, нацепил только вьетнамки и рубашку-безрукавку, которую не стал трудиться застегивать. Туловище у него сильно длиннее ног и такое худое, что можно пересчитать ребра. Ведьма Хоне куда страшнее.

– Щенков будет растить твой брат?

– Кто ж еще?

Милли гладит шерсть нежнейшей пушистости. Будь у нее одна из этих маленьких теплых радостей, она бы никогда больше не была несчастна. Алмаз перестал бы рыться в ее вещах. Тарек съехал бы куда-нибудь. Ей не пришлось бы больше ходить в школу. Мать перестала бы наказывать. Майкл Джексон приехал бы за ней, чтобы сделать звездой. Словом, началась бы не жизнь, а карамель и счастье.

– Если дашь мне одного, я никому не скажу.

– Не пойдет. Арчи меня убьет.

– Да ладно, он же твой брат.

– Одно другому не мешает.

Милли долго думает над этой фразой. И повторяет ее столько раз, что Дуглас начинает крутить в руках зажигалку.

– Ладно, ты прав, слишком опасно, – признает она.

И улыбается Дугласу, а Дуглас вдруг чувствует, что теряет опору. Красивее она не стала, думает он тупо. Видок все такой же вшивый, да и кожа не побелела. И вообще, сколько ей лет? На три или на четыре года его младше. Бляха-муха, да у нее и груди еще нет! Вот только улыбка эта, хоть и не красивее других улыбок, она для него, для Дугласа, из-за слов, которые он сказал. Между ними пропасть, и все же эта Милли Водович знает, что спрятано в его коротких словах. В отличие от Свана, который их только слышит, Милли Водович ловит их и расправляет. «Она меня понимает». Хотя никто никогда не понимал бардака, который зовется его семьей. Воплощенная опасность. Отец, брат, мать – три головы цербера, запрещающего всякую радость, всякую свободу. Убежище и ловушка разом. То ли от наплыва чувств, то ли от растерянности, Дуглас, присев на корточки, касается губами ямочки возле губ Милли. Она ошеломленно распрямляется и, дрожа, выбирается из домишки.

– Это не из тех поцелуев, – бормочет Дуглас.

Он слышал эту фразу в одном черно-белом фильме, который смотрел как-то вечером от скуки.

Он хочет объяснить и еще. Что поцелуй был не про любовь. А просто, чтобы почувствовать, что ты в этом мире не один, – свободный и счастливый поцелуй, который на миг говорит: «мы». И от которого останется то же, что от мыльного пузыря. Вот только Милли смотрит на него так, как соседи смотрят на отца, когда он выходит голышом на улицу.

– Если возьмешь щенка, гуляй с ним до рассвета и только в свой дыре, – говорит он сурово. – Потому что, клянусь, если Арчи решит, что ты его украла, твои в морге тебя не опознают.

Лицо Милли расплывается в улыбке, пока Дуглас выбирает самого хилого щенка. Этот, может быть, все равно кончил бы в речке, думает он, кладя его на руки Милли. Она в таком восторге, что не может даже поблагодарить Дугласа.

– Мы квиты, – говорит он, закрывая дверь домика.

Уже уходя, Милли вспоминает слова Алмаза и мистера Адамса.

– Кстати, ты знаешь, кто такая Поплина?

– Без понятия. Думаешь, назвать так добермана-кобеля?

Милли смеется, а Дуглас сдерживается, потому что они уже не в саду, а перед оградой. Мать может заметить, как он тут братается с врагом. А если вдруг Арчи пойдет мимо… он предпочитает не думать, что тогда будет.

– Тебя зовут Бэд, – шепчет Милли щенку в ухо, – как песня.

Дуглас кусает себе щеки.

– Давай проваливай, пока я копов не вызвал, – говорит он злобно.

Он задвигает за ней доски калитки и какой-то миг смотрит на ее завороженное лицо. Она одаривает его обезоруживающей улыбкой и вприпрыжку бежит по улице назад. Ноги бьют асфальт от счастья, одна, другая. Милли уже забыла о поцелуе, ведь у нее на руках – щенок.

А Дуглас, он колеблется. Надо бы проводить мелкую Водович или хотя бы пройти следом пару метров, убедиться, что она не встретится с Арчи. Но его беспокоит доносящаяся из псарни возня. Покончить с сомнениями и замешательством помогают всплывшие в памяти кадры: иммигранты, набившиеся, как сельди в бочке, на крошечное суденышко не больше Форда Мустанга. Ни гордости, ни самоуважения.

«Одно слово – паразиты», – заключает он.

3

На следующее утро Милли будит хлопнувшая внизу дверь. Будильник не прозвенел. Бэд, наверное, перепугался, а выгуливать его уже поздно. Она одевается как можно скорее, думая бежать в хлев, но тут в комнату входит Деда.

– Мать ждет чудище на кухне.

– Что я сделала? – спрашивает Милли, насторожившись.

Дедушка не из тех, кто станет что-то объяснять. Его тяжелые шаркающие шаги звучат уже в коридоре. Напрягая слух, Милли ждет. Тишина. Только звякают ложки в чашках. Если они нашли Бэда, Милли придумает грустную историю, чтобы разжалобить мать. Она из тех, кто плачет под вечерние новости. Точно сработает. Милли одергивает футболку и идет по коридору как можно медленнее. Она разглядывает половицы: на них ни грязи, ни крови. Очень странно. Дверь приоткрыта, и она рассматривает в зазор свою мать, сидящую перед чашкой кофе. Ее вулканическая, бесподобная красота растворилась в общем пришибленном виде. Как будто акцент и форма уборщицы приучили ее склонять голову. Милли терпеть не может этой унизительной приниженности, этих свойственных Водовичам рабских манер. «Я не буду бояться привлекать чужие взгляды, – думает она, глядя на стершуюся красоту матери. – Я не стану такой, как они, я буду высоко держать голову, особенно на людях».

Но сейчас случилось что-то очень серьезное: Петра Водович никогда не пропускала работу. Никогда не опаздывала. С понедельника по пятницу она садится на первый автобус, потом на шестичасовой поезд, чтобы точно быть на посту раньше всех: безупречная работница. Однако на часах уже почти девять. Кажется, будто она задремала, но Деда трогает ее за плечо и указывает Млике на ее стул.

– Пей, пока горячее, – требует Деда.

Он льет молоко в прозрачную пиалу, и кухню наполняет запах сена и меда.

– Я забыла подоить Дженет? – тихонько спрашивает Милли.

Она прекрасно знает, что сегодня очередь Алмаза, потому что ему нужно с утра пораньше в библиотеку. Но иногда это удачная тактика. Предложить ложную оплошность вместо настоящей.

Петра так резко захлопывает веер, что Милли вздрагивает.

– Думаешь, я из-за коровы работу прогуливаю? – спрашивает она. – Ты хоть знаешь, кто такой Сван Купер?

Ее обычно мягкий и певучий голос сух и бесцветен. Только боснийский акцент и ошибки оживляют вопрос.

Милли мотает головой и, уткнувшись в пиалу с молоком, отпивает большой глоток. От второго ее мутит еще больше, потому что в нем привкус предательства. Кто из двоих стукач? Наверняка Алмаз, в отместку.

– Сван Купер – сын владельца нашей фермы и всех прочих домов в поселке. Смотри на меня, когда я говорю.

«Тупой папенькин сынок», – бормочет Милли, выдерживая карий и все такой же нарочито спокойный взгляд Петры.

– Ты обещала, что драка в школе будет последней. Ты не сдержала обещания. Хочешь, чтобы твою семью выслали, да? Чтобы нам пришлось вернуться туда?

На последнем слове у матери Млики перехватывает горло, и она прижимает ко рту раскрытый веер. Деда шепчет молитву: «Аллах све чуje, све види и све…»[4]

Милли не чувствует ни малейшего раскаяния или грусти. Она вся наэлектризована. Она усиленно пытается расшифровать их молчаливые взгляды, обращенные в прошлую боль, но у нее не выходит. Она родилась здесь, вдали от войны на Балканах, вдали от смертей. «Многих, многих смертей», как сказала ей библиотекарша, когда она спросила, скольких именно. Безымянные трупы, вероятное мужество, о котором молчат, – все это остается для нее загадкой. И отдаляет Милли от своих. Из-за того, что Водовичи отказались жалеть себя и приняли решение никогда не вспоминать пережитых трагедий, Милли кажется, что ей постоянно отказывают в какой-то части ее самой. Как может она понять, что такими воспоминаниями не делятся, если никто ей ни слова о них не шепнет? Как может она быть боснийкой, ни разу не видев Боснии? И пусть Деда считает, что она еще ни до чего не доросла, она все равно мечтает о родной земле Водовичей.

– Я решила поехать туда, – заявляет она.

– Ну, так езжай, – спокойно отвечает Деда.

Он достает из кармана штанов несколько банкнот и кладет перед внучкой.

– Почему ты еще сидишь здесь и пьешь наше молоко?

Милли не знает, как быть. Она думала, что на нее накричат или влепят пощечину.

– Я поеду одна?

– Ты же теперь со взрослыми парнями дерешься. Чего тебе бояться? – отвечает Петра.

Милли скрещивает на груди руки и думает. Конечно, она представляет, как встретится с тетками и дядями и будет упиваться их забавными и жестокими байками. Она даже знает кое-какие имена, почерпнутые в бессонные вечера из бесед с дедом: Йоза-хороший, клоун Милан, Щедрая Аника. Но без Деды и мамы рядом все эти имена мало что значат. Воспоминания о запахах, обо всем, что было, – она хочет прожить это вместе с семьей. Трогать следы от пуль на стенах, пока дедушка рассказывает о храбрости Алмаза. Есть фрукты с деревьев, которые видели, как рос ее отец, и держать за руку маму. Без тех, кого она любит, это «там» теряет свою яркость. И все же Босния сидит у нее внутри, как призрачный орган. Хоть с каждой ее выходкой и повисает этот дамоклов меч: семью вышлют, придется возвращаться в «ту кошмарную страну». Милли навела справки. Сегодняшняя Босния – уже не та Югославия, из которой бежала ее семья. Может, война даже сделала людей терпимее к другим. Она уже собирается привести доводы, но мать шумно вздыхает. На лице ее вдруг проступают тени всех перенесенных за жизнь бед.

– Будь твой отец жив, ты не была бы такой эгоисткой. Ты была бы благоразумной, как Алмаз, чтобы его не расстраивать.

Слова эти сказаны без злости, Петра никогда не имела умысла ранить. Однако подобраны они так, что метят в самое дорогое для Милли. Они бьют в то хрупкое место, где живет что-то безликое, бессловесное, но что Млика называет папой, где она говорит с ним, смешит его и, главное, старается всеми силами, чтобы он ею гордился. «Папа, ты приходишь иногда к Алмазу? Мама говорит, он унаследовал от тебя глаза праведника, а я – руки пройдохи. Я боюсь, что ты выберешь праведника. Хуже – что ты исчезнешь».

– Прости, мама. Я больше не буду.

Ей удается, вжав голову в плечи, скрыть подступившие слезы. Деда чувствует, что они все тяжелеют, и тогда кладет свою огромную, изуродованную коричневатую ладонь поверх Миллиной руки.

– Скажи Деде, у этого Свана Купера только рука сломана?

Милли мотает головой и касается пальцем носа. Деда показывает ей большой палец и подмигивает.

– Я думала, ты со мной заодно! – возмущается Петра.

– Да знаешь, я разное мороженое люблю, и ванильное, и шоколадное.

– Ага! Ну, тогда после того, как вы помоете посуду с ванилью, – распоряжается она, – оба оденетесь понаряднее, купите букет цветов на карманные деньги чудища…

– А меня-то за что примешали? – протестует Деда.

– Да знаешь, я люблю, когда ваниль вместе с клубникой. А ты, чудище, не забудешь извиниться перед Сваном Купером.

Милли вскакивает, не в силах сдерживать дикого и запутавшегося зверя, в которого превратилось ее тело. Стул с грохотом падает за ее спиной.

– Мама! Ты в курсе, что он сделал с Алмазом?!

Мать безучастно протягивает ей записку, которую Милли тут же рвет. Уж лучше пусть голову тупой пилой отрежут.

– Милли Ясмина Водович! – негодует Деда.

Второе имя предвещает такую мучительную кару, что Милли поднимает стул и тут же садится на место. И все-таки у виноватого прощения не просят.

– Я вернусь в семь, и ты мне все расскажешь, – подытоживает мать.

Милли щелкает языком. Деда хлопает кулаком по столу. Чашки дрожат.

– Да, мама, поняла.

Прежде чем она успевает стереть выплеснувшийся кофе, раздается скрип двери, появляется маленькое неуклюжее нечто и начинает слизывать капли с плиточного пола. Бэд.

Милли вылупляет глаза.

– Алмаз нашел щенка, он спал, уткнувшись в Дженет, – сообщает мать. – И говорит, тебе надо отдать его назад хозяину.

– Отдать?

Деда знаком показывает, что сейчас не лучший момент клянчить щенка.

– Ладно, хорошо.

Воздух на улице душит, будто смола, проникающая до костей. Каждое движение дается с трудом, так что невозможно разговаривать на ходу. Милли кажется, что пот въедается ей в кожу. Ее шерстяное клетчатое платье совсем не по погоде, но Деда не оставил ей выбора. Что до лакированных красных туфель, они жмут так, что она уже не чувствует пальцев. Про себя она представляет с поэтической точностью первую пытку: рой разгневанных ос в наволочке Алмаза. Но потом колеблется. Она ведь не спешит. Лето заточит ее злобу. Платье, лаковые туфли, извинения; тройные муки требуют тройной, хорошо продуманной мести. Пусть готовится страдать!

Прежде чем ехать в богатый район, где живет Сван Купер, Деда загружает в свой фургончик последние баллоны с инсектицидом. Милли любит ходить вместе с дедушкой по жалким чердакам, кишащим клопами и воспоминаниями. Когда деда не видит, она обычно садится на пыльный пол и вдыхает запах льняного масла и цветочных мацератов, идущий от окуривателей. Спасать взволнованных незнакомцев от нашествия доставляет ей такое же удовольствие, как первые ноты «Триллера». В уничтожении паразитов Деда примерно то же, что Майкл Джексон в музыке. Но сегодня «Мистер Паразит», как написано на дверце его фургона, действует в одиночку. В доказательство он не взял маленький защитный комбинезон Милли. И хотя он пообещал ей после обеда мороженое, она дуется, отвернувшись к полям пламенеющих под солнцем подсолнухов.

Он едва притормаживает, высаживая ее перед двойными коваными воротами Куперов.

– Будь осторожнее, тут полно богачей! – кричит он ей, медленно продолжая ехать.

Милли на тротуаре растеряна не меньше, чем ослеплена солнцем.

– Эй! Мама сказала, чтобы мы пошли вместе!

– Значит, тебе нужно просто выдать своего доброго Деду, который соорудил щенку тайное укрытие!

Он смеется, взглянув на Млику, которая стоит спиной к уносящемуся за поворот фургону.

Милли дергает за ворот в оборках, проклиная брата и Свана Купера. И, поскольку в звонок она еще не звонила, оглядывается по сторонам. Никого. Она засовывает букет между витыми прутьями ворот и разворачивается. Тут же раздается автомобильный гудок, и фургончик «Мистера Паразита» возвращается задним ходом. Деда опускает пассажирское стекло и высовывает голову.

– Ты меня за старого болвана держишь? – кричит он. – Звони давай.

Неизбежный возврат к унижению. Ворота открываются, и Деда, скорчив гримасу, последний раз машет ей. Милли тут же захватывает пьянящий запах магнолий и роз. Они растут по краям посыпанной гравием дорожки. Никогда в жизни она не видела ничего менее естественного. Листва их представляет собой одинаковые правильные шары, и каждый лепесток сияет свежестью. Только множество божьих коровок, усеявших безупречную лужайку, цепляет взгляд.

– Странно, как вас много, – замечает Милли, наклоняясь над этими кишащими жизнью скорлупками.

– Это ненадолго, – раздается накаченный высокомерием голос.

Милли поднимает голову и видит крупного мужчину в белом спортивном костюме и кепке с надписью «Добро пожаловать домой, Купер!». Сходство между отцом и сыном очевидно. Если не считать надменной отцовской челюсти, черты лица точь-в-точь одинаковые: правильные, приятные, почти мальчишеские. Но взгляд прямой и враждебный.

– Ты из Водовичей? Младшая?

– Да, мистер Купер.

– Где твоя мать?

– На работе, мистер Купер.

– Что-то не так с фермой?

– Нет, сэр.

Милли не успевает перевести дыхание.

– Хорошо. Так почему тогда ты отнимаешь мое время?

– Я ищу Свана, – кое-как выдавливает она.

При упоминании сына вид у старшего Купера становится еще враждебнее. Прямо куст крапивы.

– Чтобы подарить ему маргаритки?

Милли кивает, и в животе у нее все сжимается.

Сейчас она провалит экзамен, ясно как день. Одно лишнее слово, слишком слабый вдох, слишком длинное молчание, и белая властная громада воспользуется этим, чтобы… она не знает, что тогда будет. Только чувствует, как в теле что-то давит, будто злая, занимающая все нутро пружина.

К счастью, мистер Купер, похоже, не в курсе неудачного падения сына. Лучше оставить правду при себе.

– Ты влюбилась? – предполагает он, взглянув на часы.

Милли вскипает, выпуская когти.

– Да ни за что на свете, мистер Купер!

«Влюбилась». Как-то февральским утром она уже слышала это дурацкое слово, когда один придурок из класса подарил ей шоколадное сердце прямо посреди школьного двора. Она не взяла, ясное дело, потому что любовь, настоящая, это не сделанный из какао маленький орган, к которому все девчонки тянут завистливые руки. Нет, ее сердце так не разгрызть. Оно преображается, наливается сплошной и вольной силой. То засаживает себя вишнями и поет, играет в их тени, то бросается в жидкую нежность реки. Закутывается в мех скромной лисицы, которую встречает возле вьющейся фасоли. И даже зацветает среди ночи, услышав пищащих шепотом птиц. Любовь в нем не для мальчиков. И уж точно не для Свана Купера! Уж лучше стать камнем, чтобы тебя в стену замуровали.

Мистер Купер издает короткий резкий звук, но точно не смешок.

– Это правильно, – подтрунивает он. – Если тебе больше делать нечего, он этим летом живет у матери: единственный белый дом на Красных Равнинах.

– Наша ферма тоже белая, – удивляется Милли.

– Это спорно.

Не до конца уловив скрытый смысл его слов, Милли меняет тон. Ну ее, эту вежливость.

– Какой там адрес?

– О, так ты не как твой братец, я смотрю? Есть куда записать?

Милли стучит пальцем по лбу, улыбаясь, как фигурка из лего. От раздражения она еле сдерживается, чтобы не сказать: у меня есть мозг.

– Недалеко от нашей фермы! – восклицает она, узнав номер дома.

– Да уж, вот радость-то!

Не попрощавшись, мистер Купер разворачивается и пропадает в мраморном здании. Оно под стать ему: огромное и надменное. Лучше есть крыс, чем еще раз увидеть эти колонны и тысячи окон. Ей бы хотелось вывести божьих коровок через еще приоткрытые ворота, но Деда неподалеку. У него назначена травля блох в группе домов за площадью Сен-Бейтс.

Хотя Милли и мечтает о ледяной газировке, она не идет искать дедушку и его холодильник. Она только спускает верхнюю часть платья до пояса, открывая купальник. Хитрость от Тарека, который любит твердить, что «в этом городе белозадых у нас больше шансов оказаться в реке или без штанов, чем выбиться в люди».

Милли, взмокшая так, будто и правда искупалась, пытается охладиться, болтая руками. Но ничего не помогает. Зной пропекает до мозга костей. Она быстрым шагом идет в сторону Красных Равнин, подгоняемая нетерпением. Наверняка папа будет ею гордиться, если она добежит до Свана Купера бегом. К тому же без жалоб и по собственной воле; одно это уже заслуживает прощения.

Она снимает ужасные красные туфли, закидывает их в канаву подальше и продолжает путь в носках.

4

На перекрестке главного шоссе с Уолтонским проездом стоит белый дом с номером 54. На первый взгляд он самый что ни на есть заурядный – небольшой, на высоком фундаменте, с широкими окнами и прилепившейся к фасаду облупленной террасой. У него вид пожилой дамы с дряхлеющим лицом, однако в нем нет привычного для Красных Равнин уныния. От всего, что стоит на террасе, веет прочностью, а не усталостью и отвращением к жизни. На аккуратно расставленных по балюстраде глиняных горшках ни щербинки; ни следа предзарплатных бурь в конце месяца; тех дней, когда любую красоту уничтожают с одной целью – забыть мерзкое убожество пустого бумажника. Ни осколков посуды, ни раздавленных пивных банок на полу. Ни вспоротых стульев, ни разодранной в пылу ссоры москитной сетки в дверях. Кресло-качалка здесь держится трезво, а кактусы цветут.

Милли тысячу раз ходила мимо этого дома – он стоит на проезде, который упирается в жалкую бейсбольную площадку возле крошечной заправки, где мороженое продается за доллар. Самое дешевое в Бёрдтауне. Но только теперь Милли замечает – возможно, из-за обгоревших плеч, – как плотно деревья затеняют дом. На поляне, измордованной злобным солнцем, где как будто все было вырвано с корнем, сплелись кронами высокие пеканы, сумрачные буки и клонящиеся под тяжестью спелых ягод вишни. Милли пробует парочку, но от сладости пить хочется в десять раз больше. Адски.

Она мельком осматривает себя в треугольном окошке старинной машины, припаркованной перед домом. Поправляет платье, чтобы смотрелось прилично, снимает черные от пыли носки и кладет их рядом с большой ящерицей, которая устроилась в соломенной шляпе. «Если не украдешь, – шепчет она насторожившейся ящерице, – я покажу тебе место, где полно гусениц».

Наконец Милли стучит в противомоскитную дверь. Тут же появляется Сван Купер, с каплями пота на лбу и загипсованной рукой на перевязи. В здоровой руке у него кухонные щипцы: он закрывает ими лицо, как будто защищается.

– Только не говори, что пришла мне вторую руку ломать.

– Я… э-э… я…

Он глядит на ее ватное тело и улыбается. Его не удивляет, что Милли здесь. Странно, но он так и думал, что она придет. А увидев, как жарко ей в нелепом платье, он чувствует тот же приступ нежности, что и тогда у ручья. И отдает себя на растерзание своре летних воспоминаний. Что для него непривычно, он никогда не раздумывает над своими действиями и уж тем более чувствами. Он вспоминает, как мать разбила арбуз о горшок с магнолиями, и отец взвыл: «Нет, ты окончательно рехнулась! Ну и что теперь, а?! Гости вот-вот придут». Сван Купер заново ощущает дерзкое наслаждение матери, она сидит на залитом соком гравии и радостно впивается зубами в сочную красную мякоть. А сам он слизывает брызги и мелкие кусочки с цветов и смеется в лицо разъяренному отцу.

– Чем-то… пахнет… – заговаривает Милли.

Черт, масло! Сван Купер, опомнившись, трет едва затянувшийся шрам на лбу.

– Знаешь, у тебя талант выносить мозг. Заходи, в доме продолжишь заикаться, а то пончики сгорят.

Милли, не споря, следует за Сваном в светлую, переливающуюся беспорядком комнату. От внезапной симпатии к этому месту она забывает, зачем пришла.

– Что стряслось? Революция? – спрашивает Сван Купер, орудуя над клокочущей и трещащей сковородой.

Милли не обращает на него внимания, растворившись в любопытстве. Она гладит взглядом мохнатые подушки и пледы с ацтекскими рисунками, накинутые на старые кресла под навесом. Глаза ее восхищаются ослепительными грядками между фруктовых деревьев в саду. Читают названия журналов на ивовом столике перед продавленным диванчиком. Глаза мне врут. Это чудесное место, все в книгах, набросках, поношенных шляпах, не может быть жилищем Свана Купера. Или это совсем другой парень, не тот, что стреляет направо и налево и мочится на чужие рюкзаки, напевает сейчас в тесном розовом закутке-кухне. Невозможно представить, что он живет здесь, среди мускатных свечек и миллиона распустившихся в горшочках цветов.

– Ну что, Королева Милли, из замка выгнали? Где твоя корона? И обувь?

– Алмаз украл, – рассеянно отвечает она.

Милли пристально разглядывает пришпиленный к стене рисунок походного рюкзака, как вдруг в двери появляется сбежавшая из вестернов наездница. Утопая в замшевом пальто, она смотрит на Милли глазом опытного наблюдателя. Затем взгляд медленно опускается на зажатые в ее влажной руке маргаритки. «В самый раз засушить», – сообщает вошедшая, забирая завядший букет и раскладывая цветы прямо на полу, возле залитых солнцем кактусов в горшках. Толстый шерстяной шарф задевает Милли, и она узнает запах больницы, в которой работает ее мать. От вида такого обилия одежды в такое пекло ее бросает в дрожь.

– Моя мать болеет, – объясняет Сван Купер, помогая запыхавшейся наезднице усесться.

Это объясняет ванночки и высохшие одноразовые полотенца на подлокотниках, думает Милли. Взгляд ее невольно ищет и другие подтверждения: сухое лицо неопределенного возраста, слабость движений, свистящее дыхание… И вдруг мать Свана Купера со всей силы топает ковбойским каблуком.

– У меня есть имя, негодный мальчишка! Дейзи Вудвик – это тебе ни о чем не говорит? Разве я представляла тебя когда-нибудь девушкам как своего прыщавого подростка-сына?

Голос ее звучит так властно, что Милли тут же представляет, как Дейзи без седла мчится галопом на диком мустанге сквозь леса гигантских секвой. Но видение рассеивается, едва та снимает шляпу искателя приключений, обнажая желтоватую горячечную лысину. Сван Купер подает ей косынку и пышащую жаром тарелку. Косынку она отвергает.

– Он несносный, но таких раскатистых пончиков никто больше не готовит. Попробуй, – пылко предлагает она.

Милли тянет губы к тощим пальцам Дейзи. По ее языку вдруг струится вкус пустыни. Хрупкие лепестки пробиваются сквозь горячий песок нёба. Секунда, и во рту разливается страна сиреневых дождливых весен и исчезает за один укус. Сван Купер кивает и улыбается, его улыбку расширяют гордость и воспоминания о прежних временах, когда мать брала его с собой в Мексику, за пряностями.

– Я отыскала книгу, мой Сван. Больше не говори, что меня надо отправить в лечебницу.

Сван берет книжку в мятой обложке. Прежде чем открыть ее, он изучает явление, ловящее каждое движение его матери. Они похожи, когда вот так склоняют головы, глядя на неподвижно сидящую в саду кошку. «Ой, и кто там такой?» – спрашивают они хором в приступе веселости. Их роднит присущее обеим ребячливое чудачество.

– Не обращаем внимания, дамы, – отвечает Сван. – Время чтения.

И он начинает читать, сперва не слишком уверенно:

«Небо осаждали упорные грозы невиданной ярости. Женщина с пустым животом стояла посреди небесных ударов, уперев ноги в грязь. Она смотрела, как за оградой ломаются ветки магнолий…»

– С чувством, пожалуйста! Это ведь наша история, – подбадривает Дейзи.

Сван продолжает с театральным придыханием, и мать хихикает.

«…но вдруг стену дождя прорезал крик. Радостный, свободный крик, который женщина так долго ждала. В тот же миг ребенок, голый, как плод без кожуры, пересек ошеломленные окрестности. Женщина бросилась к мягкому и дрожащему от радости тельцу. Она, уже собиравшаяся на мост Обреченных, засмеялась. Впервые в жизни во всем ее существе билась уверенность. Прежняя отчаянная пустота наполнялась какой-то нежностью, праздником, потому что на руках у нее лежал ребенок. Ребенок, родившийся от дождя».

– Будешь убеждать, что написала это, когда я вдруг свалился тебе на голову в ливень? Что так я и родился? – обвиняет ее Сван. – Мне уже не пять лет.

Под беззаботным тоном таится рокочущая внутри буря. Нацеленные пушки не усмиришь болезнью. Злость бьет из них залпами. Свана нашли в саду? Так откуда он там взялся? Кто мог оставить малыша бегать голышом в грозу под ливнем и не вернуться за ним? Где его настоящая семья?

Его единственное воспоминание до Куперов какое-то мультяшное. Он резвится окруженный неистовым небом, сам веселый и текучий, и медузы дождя баюкают его. Он слышит, как они урчат в глубине облаков, как радостно болтают. Но Сван не принимает этой причудливой версии себя. Если не мать придумала для него отливающую синевой атласную картинку, значит это просто фантазии брошенного мальчишки. Тупое утешение, заслоняющее правду: от тебя избавились, выплеснули, как ведро протухшей воды. Потому что никакой другой истории нет. Никто не пришел его забрать. Не стер гниль со стенок его разума. А на нем множество черных пятен, вздувшихся от плесени, – его вопросов без ответов. «Родители неизвестны» – сообщает свидетельство о рождении. А отец, в котором нет ни грамма воображения, тем не менее ни разу не оспаривал слова Дейзи. Даже в самых жарких ссорах перед разводом, когда все шло в ход, вопрос рождения Свана оставался неприкасаемым – священный миф. «Сын ливней? Сын лгуньи – это да».

– Я никогда не лгу, – заверяет Дейзи.

– Ну да, конечно. Ты же романы пишешь. А что такое книга, как не собрание небылиц?

Сван гангстерским жестом швыряет книгу на столик, сбив походя свечку. Милли удерживается и не поднимает ее.

– Успокойся, Халк, мои фантазии реальны. И ты тому доказательство. Ты, дядюшка Фестер и…

Дейзи пристально и взволнованно смотрит на девочку. Возникает счастливый образ иглу. Плохо вытесанные ледяные блоки, которые она спешно зарисовывает в блокнот, не сводя глаз с Милли.

– Не гляди на нее так, а то она тебе руки переломает, – шутит Сван, показывая гипс.

Милли опускает голову, но вспоминает привычно приниженную фигуру Алмаза. «Ты что, желтолицый, что ли?» – спросила его как-то старая миссис Финч, наклоняясь вперед и передразнивая брата Милли. «Вы хотите сказать, японец?» – поправил ее Алмаз с досадой. «Как угодно, парнишка, – ответила она, ковыряя зубочисткой между толстых губ, – но суть не меняется: если будешь другим один затылок показывать, останешься без лица». Алмаз ей не уступил и, прощаясь, наклонился до самой земли, так что руки коснулись травы. Милли схватила тогда брата за щиколотки и повела как тачку.

Сегодня все по-другому. Она – лицом к лицу со Сваном Купером. С ходячим доспехом. Так что никакой приниженности. Милли вытягивает шею и задирает подбородок.

– Я и не собиралась смотреть на Млику, – отпирается Дейзи.

– Млику? – удивляется Сван.

Мать кривит лицо, что-то бормочет и сворачивает разговор. Оправдываться она не собирается. Сжав в руках карандаш, она прибавляет короткие штрихи к лежащему на столике наброску: эскизу мужчины в плавках, который завороженно следит за сбегающими с экрана мультяшными героями.

– У меня такое прозвище, – отвечает Милли, – Потому что я терпеть не могу молоко. Но не коров, их люблю!

Дейзи улыбается Млике, которая принимает происходящее за спектакль. И надеется, что он продлится подольше, потому что разговоры с Дейзи ей нравятся. В ней есть свобода и гибкость, каких у Водовичей не найти. На их ферме слова нужны, только чтобы обсуждать насущные вещи, рассказывать случаи из жизни или поучать. Такой необычный оборот они никогда не принимают.

– Вообще говоря, ты бы мне поверил, если бы прочел мои книги, – упрекает Дейзи Свана, стараясь не выдавать грусти.

Сван пожимает плечами, как бы говоря: «У меня есть дела поважнее».

– Герои, которых вы сочиняете, правда появляются в реальной жизни? – вдруг спрашивает Милли завороженно.

– Да, но я немногих из них встречала.

– Почему?

– Полагаю, они живут где-то своей жизнью. Но точно могу сказать, что скоро все они соберутся вместе, в день моих похорон.

Сван как на шарнире поворачивает голову на взопревший сад. Он старается спрятать соленые брызги на краю ресниц. Но чтобы втянуть шипы – нет. Он как никогда чувствует, что его предали. Ради нее я поселился в этой дыре, я езжу с ней на процедуры, вожусь с садом, покупками, ее лихорадкой, готовлю ее любимые блюда, и все ради чего? Чтобы она к похоронам готовилась? Мысли, одна гнуснее другой, наваливаются на него, и самая худшая из них: «Пускай умирает в одиночестве!» – от нее его воротит так, что чуть не рвет. Вот почему никогда не надо копаться в себе и зарываться поглубже; слишком много выходит мерзости. Что-то в животе так и подмывает разгромить комнату. «Если думаешь о поражении, никогда не победишь» – сказал бы отец. И фраза, которую он ненавидел в детстве всей душой, в этот день вдруг ободряет его. Если он решит отбросить смерть, она и не явится. С отсыревшими глазами и еще не сошедшими с языка иглами, Сван укрывается за разделочным столом на кухне.

Дейзи так хотелось бы утешить его, но она не может прижаться к его колючкам. Потому что она и есть – монстр с обжигающими щупальцами. Своими больными присосками она прилепилась к нему, к его высокому дождливому телу. И всякий раз, замечая его уставший от больниц взгляд, плетущийся по полу, запорошенному кашлем и жаром, она думает о своей вине. И о том, что дальше. О боли, которую рано или поздно ему причинит. Об отметине, которая у него внутри и которая долго будет его разрушать. И самое жестокое, что она ничему помешать не сможет. Беспомощность перед скорбью пугает ее больше собственной смерти. Сковывает малодушием.

Чтобы отогнать нависшую горечь, она знаком зовет Млику сесть рядом, на диван.

– Впервые я встретилась с тем, кто вышел из моего воображения, – выдыхает Дейзи твердо, но печально, – когда мне исполнилось десять.

Ее родители из строгости и скупости никогда не праздновали дней рождения. Ни подарков, ни открытки. Только «ты родилась сегодня» вместо «доброго утра». Из-за такой скучной монашеской жизни Дейзи с ранних лет обратилась к внутреннему миру воображения. Она могла часами говорить сама с собой, к примеру, предсказывая жуткие семейные драмы соседям и кошкам. Она прекрасно себя чувствовала в своем одиночестве до того знаменательного дня – самого длинного дня за всю ее жизнь. Как ни искала она, кому бы рассказать свои мрачные мысли, не находила ни души. Когда солнце стало уже садиться, завершая эту нелепую субботу, она решила записать свою странную тревогу, чтобы от нее избавиться. Она тайно вырвала первые страницы из Библии и занесла карандаш. Очень скоро воображение восторжествовало над дневником. И вместо того, чтобы описывать свои горести, Дейзи придумала себе подругу со смуглой кожей, дитя чудесного и экзотического кровосмешения. Хитрую девчонку с еще более безумными мечтами, чем у нее самой. Единомышленницу с такой же страстью к бунту и приключениям. В день ее рождения она постучится в окно ее комнаты, чтобы вместе сбежать ночью под наэлектризованным июньским небом. И в ту же секунду, когда грифель еще касался бумаги, в окно Дейзи постучалась Сула. Высокие, пропитанные солнцем скулы, янтарные глаза, платье надувается, когда она прыгает со скакалкой; все было по-настоящему. Сула была такой же живой, как и полчища светлячков, озарявших сумерки вокруг нее.

– Взаправду? – радуется Милли.

– Ха, чтобы это – и правда! Знаешь бородатого толстяка с мешком подарков? – смеется Сван.

Милли вспоминает страдающего ожирением имама и его фисташковый рахат-лукум на Байрам.

– Господина Аслана?

Сван в замешательстве хмурится.

– Чем кусаться как маленький, лучше принеси нам что-нибудь выпить, – приказывает Дейзи.

– А вы с вашей подругой, Сулой, все еще видитесь?

– Нет, нет, она утонула, давно уже.

– Очень удобно, – замечает Сван, ставя перед ними два больших стакана лимонада.

Чувствуя, как сладость и лимон обволакивают горло, Милли забывает о хороших манерах и вытирает губы изнанкой платья. Всемогущество Дейзи завораживает ее. Она хочет разузнать побольше, прежде чем уйдет, иначе не сможет уснуть. Но Сван пресекает дальнейшие разговоры.

– Если она начнет рассказывать, сиськи у тебя отрастут раньше, чем ты отсюда уйдешь.

– Всего минутку, – упрашивает Дейзи.

– Прости, но химия не ждет.

Заметив, который час, Дейзи резко вскакивает, она твердо стоит на ногах, как будто интерес Млики придал ей бодрости.

– Ты любишь тамале? – спрашивает ее Дейзи.

– Что это?

– Приходи завтра в полдень и узнаешь.

– И что дальше? Совьем ей гнездышко и будем кормить из клюва? – протестует Сван. – И я так понимаю, готовить мне?

Дейзи снова надевает шляпу и пригибает ее широкий край, прощаясь с Милли, которая уже стоит на крыльце.

– Ты можешь водить с гипсом? – спрашивает она, надевая носки.

– Занялась бы лучше своей одежкой. Сто пятьсот градусов на дворе. Что это ты разбила, чтобы заслужить такую пытку?

– Тебя.

Он жеманно прижимает ладони к щекам.

– Без шуток, тебе бы сдать твою семью и взять себе нормальную.

– Куда сдать?

– Ну, туда, откуда берутся дебильные семьи. А здесь других и нет.

Милли презрительно кривится, и Свана это забавляет. Она и правда ни на кого не похожа. Но он не шутит. Он с трудом представляет, чтобы отец требовал от него перед кем-то извиняться. Наоборот, он бы наградил его чем-нибудь за то, что отстоял честь, да еще вышел без единой царапины.

– А что в книге дальше, после того как мама тебя нашла?

– Ничего. Если не веришь в Деда Мороза, то и в эту бурду не верь, – советует он, понизив голос.

На самом деле он не знает. Он так и не прочел ни один из романов матери. Иногда отдельные главки, оттуда, отсюда, чтобы сделать ей приятное. Но по своей воле – никогда. Причина простая: в тринадцать лет он имел неосторожность прочитать ее интервью в престижном журнале, который стоял на буфете примерно как кубки за спортивные победы. На шестой странице на вопрос «То, что у вас есть ребенок, заполняет пустоту, о которой вы так часто говорите?» его мать ответила: «Мне неловко это говорить, но нет, мой сын никогда не сможет заполнить пустоту во мне». Каждый раз читая кусок из ее книги, он вспоминает, что мало чего стоит в глазах матери. Бесполезный сын, вот кто я.

Но больше всего его злит, как легко Дейзи врет. Врет, когда пишет насчет его рождения: «Прежняя отчаянная пустота наполнялась какой-то нежностью, праздником». Врет, когда говорит, что это и есть их история. Сван уверен: всех этих героев не существует. Если она способна подделать то, как у нее появился сын, то она на все способна. Недаром отец называет ее «краснобайкой». Он рассказывал про нее десятки разных случаев. Например, Дейзи умудрилась продать радиобудильник глухому, продемонстрировав революционный метод слушать звук через колебания волосков на руках.

– А я вот верю, – заявляет Милли.

– А я вот хочу, чтобы ты шла приставать к кому-нибудь другому, – теряет терпение Сван, внезапно устав от нее.

Милли совсем не нравится его жесткий тон, как у мистера Купера. Она молча убегает.

– На тамале вход только с короной! – кричит Сван вдогонку.

Она слышит его смех, спеша навстречу заслуженному мороженому.

В голове Милли уже готовит список вопросов для Дейзи. Как выходит, что персонажи умирают? Почему она не может их оживить? Что с ними случается после того, как кончится роман? От размышлений у нее горит лицо. Она снова спускает платье до пояса и заливается смехом. «Мне даже не пришлось извиняться! И я буду есть тамале!» – кричит она, победно вскидывая кулаки.

Посреди бейсбольной площадки сидит Алмаз. На коленях, в выгоревшей траве, как будто молится. «Ну вот, опять он», – ворчит Милли. Наверняка он испортит ей всю радость от встречи с Дейзи Вудвик.

– Ты что тут делаешь?

Он вздрагивает, но не отвечает. Ногой в носке она трогает три лежащие рядом книжки.

– Из библиотеки идешь?

Ноль реакции. Нависнув над его плечом, Милли обнаруживает, что его так заворожило. Руки брата, лежащие на кочке, – будто в перчатках из божьих коровок. По самые локти. Красных, желтых, черных. Чтобы разглядеть поближе, Милли кладет руки на его костлявые плечи и прислоняется щекой к его щеке. Он отдергивает голову.

– Это Поплина их тебе привела?

Алмаз прикинулся, что не понимает. То, что сестре известно это имя, – далеко не самое странное, что случилось за последнее время. Как и удивительное возвращение Поплины в его жизнь. Больше всего сбивают с толку эти толпы насекомых, которые тянутся к нему. Будто он стал каким-то пророком. Сегодня в полдень, когда он ел бутерброд на крыльце библиотеки, армия муравьев захватила его руку. А вернувшись на свое место в маленьком стеклянном зале, совершенно точно закрытом, он обнаружил на тетради два десятка дожидавшихся его бабочек. И готов был поклясться, что уже видел их на берегу ручья, когда Млика вообразила себя Брюсом Ли.

– Будешь весь в желтых пятнах, – предупреждает сестра.

Он осторожно счищает насекомых, и Милли видит матовую кожу безо всяких следов. Она восхищенно присвистывает, а Алмаз бормочет что-то.

– Ага! Я все видела! Я знала, что долго ты не продержишься. С тебя мороженое, идет?

Алмаз не говорит ни слова. Только отодвигает подальше покладистых жучков и идет рядом с сестрой, все еще пораженной отсутствием следов.

– Кто последним тронет холодильник, тот какашка! – бросает она.

Алмаз, как и всегда, прибегает первым. К счастью, брат побеждает скромно, а не как Тарек с его обезьяньими криками. Привалившись спинами к холодильнику перед заправочным магазинчиком, они смакуют кисловатые ледяные палочки и слушают саранчу.

– Хотя ты все равно грязный предатель, – обвиняет Милли ласково.

Алмаз не спорит и спокойно принимает толчок локтем. Он ждет, какое лицо будет у сестры, когда она узнает, что виноват на самом деле Тарек. Ухмыляясь, он облизывает пальцы, вытирает их о шорты и открывает одну из лежащих на коленях книг. Млика не настаивает. Слишком жарко, чтобы спорить.

«Тишина – это тоже приятно», – думает она, закрывая глаза. И засыпает под шорох страниц под пальцами брата.

5

В субботнее утро десятки миллионов азиатских божьих коровок опустились на дороги. Поля ожили, заколыхались в такт красноватым жучкам. В считаные минуты насекомые облепили все деревья в городе, так что ветви стали как освежеванная плоть, кровоточащая пятнистым соком.

Милли выбегает на улицу, оставляя за собой кладбище раздавленных панцирей. Деда выходит следом, кривясь от мерзкого «кррррецк, кррррецк», траурно звучащего вокруг, он взволнован. Сколько бы ни говорили в местных новостях о естественном нашествии, вызванном жарой, Деда узнает дурное знамение. В 1992-м, еще до первых бомбежек, окна их квартиры в Сараево залепили сотни мух. И поэтому, когда ровно в полдень десятки миллионов божьих коровок умирают в один миг, старик знает: в Бёрдтауне пролилась кровь.

Ни к чему Тареку и Млике звать его, когда шериф, миссис Адамс, пересекает их песчаный двор, отводя взгляд и держа шляпу в руке, вместе с тщедушным офицером, которому тоже не по себе. Не нужно ему сообщать о трагедии. От форменных мундиров пьяняще и ядовито тянет смертью. Но сама смерть пахнет привычным ароматом кофе из турки и разворотами газет.

– Где Алмаз? – спрашивает Милли, тоже чувствуя острый, прилежный запах брата.

На кухне Деда чуть не садится мимо стула. Алмаз мертв, думает он, не осмеливаясь знать. Потому что ничему не был бы так рад, как собственной ошибке. Ошибиться, только в этот раз. Он отдал бы жизнь, лишь бы ошибиться.

– Алмаз мертв, – сообщает шериф.

Никто из троих сидящих за столом Водовичей не в силах расшифровать звуки, вырвавшиеся из потрескавшихся губ миссис Адамс. Потому что подобранные ею слова идут непривычным для слуха путем. Они врезаются в плоть, их общую плоть, всех троих. Сперва две пули грубо пробивают им низ живота. От толчка их тела падают и катятся вниз по ступеням. Черепа раскалываются от падения, шеи ломаются. Библиотечная служащая бежит к ним на помощь, но слишком поздно. Они уже мертвы. Полиция фиксирует смерть в десять часов сорок минут, на крыльце библиотеки, площадь Сен-Бейтс.

Милли касается пальцами сухой корки хлеба, которую брат сам отрезал с утра. Он не может быть мертвым, он не вытер за собой скатерть, и кружка его стоит на бортике раковины.

Поскольку никто не плачет, не кричит и даже не моргает, шериф повторяет снова. Слова всякий раз вонзаются одинаково, скользят между нервов и жил. Вспарывают органы и протискиваются в самые сокровенные щели. Ни одну клетку не щадит их жестокость.

Отныне смерть Алмаза течет в крови Водовичей. Милли чувствует, как она трепещет в ногах, зудящих самым мерзким на свете образом.

– По поводу похорон… – продолжает офицер.

– Стойте, – обрубает Деда, – дети выйдут, тогда.

Хотя в другой раз Милли с Тареком задело бы слово «дети», они послушно выходят. Им совсем не хочется слышать подробности. Удара достаточно. Пока они встают как роботы, Деда продолжает вежливо качать головой. Но все его существо не здесь, не в Бёрдтауне. «Югославия», – шепчет он, стоя на обломках улиц Сараево, видевших его смех и первую влюбленность. Под бессчетными снарядами с небес он снова слышит совсем детский голосок Алмаза: «Почему небо делает дырки в стенах?» Он не находит в хаосе памяти своего ответа. Но помнит зато, как научил его быстро бежать, прижимаясь к стенам, чтобы не достали пулеметы с крыш. «В три года он уже умел читать и считать, моj мали, – вдруг громко вскрикивает Деда на родном языке. – Смотри, малыш, как я делаю: ладони вот так, спину сгибаешь, да, как улитка, отлично, какой ты смышленый, Мамаз». И он смеется, хлопая в ладоши, под безумными взглядами сидящих на кухне мундиров. Он помнит трассирующие пули по ночам, которые Петра называла падающими звездами, чтобы малыш засыпал спокойно. Помнит, как свернулся клубком Алмаз у него на руках, пока он шел, переступая через окровавленные тела тех, кого так любил, лежащие на дороге как попало. Отец Млики и Алмаза, его сын Марко, ушел добровольцем. «Убит прямо на улице, как сейчас. Мамаз. В мирной стране?! – взрывается он. – Почему здесь? Застрелен?» Боль такая же, как тогда. Она сверкает, раздувается, сметает и пожирает. Завладевает всем и ничего не видит, кроме себя.

Деда не помнит, как проводил мундиры до машины. За курятником, возле тайного убежища Бэда, – он и Млика вдвоем. Деда садится рядом, но не слишком близко. Боли нужно место.

– Тарек пошел за мамой, – говорит он, гладя щенка.

– А ты?

– Он не хотел, чтобы я шел с ним.

У Милли урчит живот.

– Ты голодная? Хочешь, Деда приготовит бурек?

Она мотает головой. Ее, наоборот, тошнит, и внутри какие-то судороги. Ей кажется, будто живот сразу и полный, и пустой, и сокращается в такт ударов ее разбившегося сердца. Но она слишком юна, чтобы понять: жестокая упругость значит лишь то, что детство кончилось.

– Они не знают, – говорит Деда раньше, чем Млика успевает спросить.

– Когда узнают?

– Возможно, никогда. Никто не видел. Даже та дама из библиотеки говорит, что никого кроме Алмаза в то утро не видела.

Милли хочет думать о свидетелях, о выстрелах, о расследовании, но усталость подкашивает ее. В затылке больно. Вдруг она чувствует себя старой, и грустной, и одинокой, и плохой, и уродливой, и злой, и… список длиннее, чем день. Она просто хочет заснуть. Нет. Скорее проснуться. Выпить пиалу тошнотворного молока, слушая размеренный голос Алмаза, который читает Деде газету вслух. И как он обещает: «Если Обама победит в ноябре на выборах, я оплачу Королеве приставал уроки пения, чтобы она не выносила нам мозг своим Майклом Джексоном». Разбуди меня, Алмаз, умоляет Милли молча. Буди скорее.

– Теперь нужно быть поласковей, особенно с мамой, – говорит Деда тихонько. – Больше никакого чудища.

– И никакой Королевы приставал, – шепчет Милли.

Они еще долго сидят так, в желтоватой вони от божьих коровок. Делать сейчас больше нечего. И нечего говорить. Пока образ Алмаза, лежащего в собственной крови на площади Сен-Бейтс, не отпустит их, они останутся сидеть вдвоем в сухом зное равнин, на ковре из мертвых жучков.

6

Тамале

Милли катается по сковородке вместе с перцами и давленой фасолью. Плавает в растопленном масле, цепляется за размякший чеснок, карабкается на тонкие, подрумяненные ломтики курицы, хватается за помидоры и сладкий перец. Кожа у нее краснее порошка чили, но ей нравится, как все тело покалывает, пока оно обжаривается. Но вот спину облепляет кукурузный лист, и она обнимает другие тамале, уже преющие в пару кастрюли. Она варится стоймя в пьянящем аромате кумина. Ее не удивляет, что она не задыхается. Все, что нужно ее бронхам, – паприка и кориандр. Милли терпеливо ждет очереди, когда ее съедят. Как вдруг чувствует чье-то присутствие, опасность. Кто-то советует: «Не надо так туго, фарш вылезет». Нависая над обжаренным луком, Сван забирает у Милли желтоватый сверток и сворачивает, как надо. Она в досаде осматривает свои локти, они обычного цвета. Жаль, она бы хотела, чтобы ее успели съесть, прежде чем вернуться в человеческое тело.

– Я тоже иногда ныряю в кастрюлю, – шепчет Дейзи на ухо Млике.

– Взаправду?

– Я в понарошку не верю.

Они глядят друг на друга, но про себя ведут беседу. Долгий подпольный разговор, полный камешков, брошенных в задиристых мальчишек, счастливых уединений и добрых лис. Кусочков жизни, которые никого больше не касаются. Уж точно не Свана, который приподнимает запотевшую крышку и вдыхает аппетитный запах без намека на мечтательность. Вдруг Дейзи хватает Милли за руки. И так сильно сжимает их, что зажатый в пальцах тамале сплющивается. Начинка брызгает на розовые стены и на их теплые куртки. Милли в недоумении: зачем я надела куртку посреди лета? Почему не сняла? Она и мала мне к тому же. Милли пытается расстегнуть сломанную молнию. Ее душит жар. Она сверлит взглядом Свана, его кулаки, давящие тамале. Как я попала к Дейзи Вудвик? Милли мечется. Что? Что происходит?

– Это я тебе свою парку одолжил. Идешь играть? – спрашивает Алмаз, стоя посреди гостиной.

– Ты не умер! – кричит Милли. – Я знала.

Она бежит к брату. Но он разбивается в ее объятиях на тысячу ледяных осколков. «Мамаз!» – кричит она в отчаянии, топча кристаллы инея на светлом ковре. «Я сломала его», – стонет она, садится на пол и утыкается лицом в ладони. Сван с Дейзи подходят к ней. Приседают возле съежившегося комочка, каждый со своей стороны. Расставляют руки и обхватывают ее кольцом. Хором заводят не то заклинание, не то рецепт: «Беру помидор, беру второй. Проверяю, чтоб были брат с сестрой. Я давлю их. Это мой долг. Смешиваю их кровь. Ты ведь съешь немного Алмаза, правда, Млика?» Милли дрожит, она в растерянности: какой мрачный оборот принял обед! Или это ужин? Милли искоса взглядывает на террасу, хочет понять, где солнце, но вдруг все, что на улице, исчезает, будто стерли резинкой. Стены дрожат, крыша проседает. Не глядя ни на Свана, ни на Дейзи, Милли бежит. Переступив порог, она оказывается во дворе дома Водовичей.

Взглянув наверх, Милли узнает то самое зимнее субботнее утро, семья в сборе, небо моросит, и летают странные птицы, крылья у них похожи на молнию. Она в своем десятилетнем теле, с широким бинтом на левой коленке и жутким желанием побывать в парикмахерском салоне. Мать с Алмазом смотрят, как она делает колесо, но им наплевать на ее подвиги. Они медленно потягивают кофе с молоком, сидя на краешках шезлонгов перед хлевом.

– Вам бы лечь в них, что ли, – советует Тарек.

Он расположился чуть дальше: лежит на полу в кухне и листает комиксы. Разглядывает женщин в соблазнительных костюмах.

– А знаешь, почему мы не ложимся? – спрашивает Алмаз с несвойственной ему злостью.

– Нет.

– Потому что наша жизнь не позволяет нежиться в шезлонгах.

Тарек оскорбленно поднимается, он весь красный.

– Вот когда станешь президентом, тогда да! Поваляемся вдоволь! – восклицает Деда.

И с гордостью треплет беспечные волосы Алмаза. Тот отстраняется, отдернув голову. Встает, потому что важные вещи нужно говорить стоя. Но Петра строгим взглядом усаживает его назад. Она показывает ему: Водовичи его понимают. Конечно, у Алмаза в голове много разных, своих собственных планов: поехать в Японию, может, даже пожить там. «О чем он только думает? – сердится Петра, сердясь на собственное недовольство. – Что, я не мечтала о дипломах, о виллах, о том, чтобы свободно ездить всюду? Вот только мечта Водовичей важнее. Быть вместе, всегда». «Семья превыше всего» – думает Алмаз, скрестив руки поверх собственного отречения.

– Скажите, почему мы никогда не ходим в парикмахерскую? – спрашивает Милли.

Петра заливается хохотом и опрокидывает чашку на свои дырявые тапки. Алмаз дожидается, когда она выйдет их мыть, и шепчет:

– Слишком дорого. Все слишком дорого.

– Если хочешь, чтобы еще уродливей обкорнали, можешь не стараться, – смеется Тарек.

– А если половину я заплачу сама? – настаивает Милли.

– Что же такого особенного в салоне мистера Локнера? – спрашивает Алмаз с любопытством.

– Ничего, просто…

Из-за хитрых взглядов Деды она не может объяснить. Но это ни в коем случае не каприз. Скорее жгучее желание быть кем-то другим. Примерить привычки иной девочки. Такой, как Долорес Гонзалес, например. Той, что разваливается поудобнее в округлом полосатом кресле, похожем на зебру, откинув назад голову: на плечах полотенце, в руках журнал. Как-то вечером Милли увидела сквозь витрину салона, с каким самодовольством осматривает Долорес свое тройное отражение в зеркалах. От трех блестящих кокетливых челок Милли почувствовала во рту привкус желчи. Привкус, от которого хотела сегодня избавиться, заняв место Долорес.

– Чтобы быть наравне, – шепчет она.

– Ты уверена, что этого хочешь? – спрашивает Алмаз.

Поскольку кажется, что он в каком-то смысле понял ее, Милли улыбается брату. Если она не попробует стать Долорес, ей никогда не вытравить изнутри ту манерную и кокетливую версию себя. Она продолжит завидовать, и зависть сожрет ее. Только Алмаз, вместо того чтобы предложить пойти с ней в парикмахерскую, бросается в кухню и возвращается с ножницами. Милли тут же срывается и выбегает на дорогу.

Смех и улюлюканье Водовичей будят миссис Финч – она выглядывает из-за кружевных занавесок, она в бешенстве.

– Помогите, миссис Финч! – кричит Милли. – Впустите!

Вдруг дверь отлетает, и Милли чувствует, как что-то мрачное опускается ей на голову и всасывает ее.

– Алмаз!

Поздно. Тело исчезает в огромной черной дыре.

Голова ее падает во что-то мягкое, и Милли подскакивает.

– И часто ты засыпаешь за едой? – насмешливо спрашивает Сван.

Милли трясет головой, снимает большую черную шляпу и ищет свою корону. Вспоминает обрывки в карманах брата и вздрагивает. Встает с дивана в растерянности. Вокруг все как обычно. Цветы растут в разноцветных горшочках. Ковбойские сапоги ждут новых странствий. На кухне чисто. Тамале лежат горкой на овальном блюде с орнаментом из растений и ленточки, на которой написано: «Viva la vida».

– Я взаправду здесь? – спрашивает Милли, совсем запутавшись.

– Имеешь в виду, правда ли ты пускаешь слюни на наш диван и уплетаешь нашу еду? Ответ утвердительный!

Дейзи подходит, убирает со взмокшего лба Милли прилипшую прядь и протягивает стакан газировки.

– Долгое было странствие.

Милли кивает и жадно пьет, косясь на лежащий на столике открытый блокнот. На рисунке ножницы. Дейзи вырывает листок и кладет на колени Милли.

– Ты заслужила, – говорит она. – Ты любишь брата.

– Постойте, как вы…

Дейзи прерывает ее, продолжает говорить что-то, но Милли уже не слышит. Комнату заполоняет звук, мощнее сирены. Волны, волны самых разных шумов сплетаются вместе. Велосипедные звонки, старые будильники, разговоры, пение, мерзкий голос Тарека где-то вдалеке. Очень далеко.

– Говорите громче! – кричит Милли.

Читает по сухим губам какие-то обрывки: «…рассказать… Сараево… нелегко… доверься».

И вдруг – ничего. Все белое. Кругом.

Милли открывает глаза, и перед ней дневной свет, а по центру – Тарек.

– Боже, какой у тебя дурацкий вид! Иди ешь, а то Деда без тебя уедет.

От усталости, из-за всех этих бьющихся друг о друга миров кровать под ней качается. На этот раз я точно проснулась? Однако здесь отчетливо пахнет тамале. Милли просит двоюродного брата ущипнуть ее. Он с удовольствием хватает ее за нос и тянет. Ай! Они весело борются, ругаясь и смеясь, и вдруг Милли охватывает глубочайшее сомнение.

– Алмаз вернулся?

Тарек отпускает ее, вжимает в стул у письменного стола, смотрит обнаженным взглядом.

– Алмаз мертв.

И уходит. Совсем. Исчезает по другую сторону потрясения, растрескавшейся дороги, где на каждом шагу возникает живое воспоминание и рядом – мертвое тело. Как будто всюду теперь нужно расчистить место для смерти. Напоминать о ней в своем сердце и каким-то образом приручить ее, приголубить сквозь слезы и отвращение.

Милли еще не вступила на эту дорогу, всю в провалах. Она бродит там, где ошибка возможна. Потому что все ошибаются, Мамаз жив. Он дышит, где-то там. Милли придумывает волшебные заговоры. Она выкидывает тамале из сломанных грез и набивает их зароками. Если я целую неделю буду выпивать с утра по две пиалы молока, ты вернешься. Если доскачу на одной ноге до центра города, ты вернешься. Если в холодильнике на заправке останется два мятных фруктовых льда, ты вернешься. Один тебе, другой мне. Так ведь, Мамаз?

7

На первом крохотном мусульманском участке кладбища Бёрдтауна Водовичи смотрят, как двое незнакомцев опускают Алмаза в могилу. Не переглядываются. Когда случайно касаются друг друга, то отстраняются, извиняясь шепотом. Страдание отдаляет их друг от друга. Даже разделяет. Посторонний, проходя мимо, невольно замедлил бы шаг, глядя, как по-разному они держатся, как смотрят в высохшую даль. И невзирая на одинаковые строгие одежды из светлого льна, он скорее принял бы их за разрозненных певчих хора, чем за семью в трауре. Они настолько по-разному погружены в себя, что кажется, будто все скорбят по разным людям.

Деда с Тареком вразнобой повторяют шахаду:

«Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед – Посланник его».

И пока мирная грусть первого сталкивается с жаждой мщения второго, Петра стоит, сжимая губы. Аллах никак не помог ее мужу, ее братьям, ее сестрам. Где был он, когда убивали его народ? Чем занимался неделю назад, когда ее сын бился в агонии? Она выдерживает набожный взгляд имама Аслана. Хочет, чтобы тот усомнился в Его всемогуществе, чтобы почувствовал под ребром едкую рану. Имам отводит взгляд, сбивается, бормоча аяты. Стыдясь, он ищет сочувствия в младшей, отирает ее блестящий лоб. Но Милли не до чтения сур. Ее брат не в могиле. Алмаз не заточен в жалкие деревянные доски, от которых пахнет весной. Он никогда не пах цветами. А нюх ее ни разу не подводил.

Если Алмаз еще где-то, то возможности безграничны. Он может быть в этой короне, вырезанной из пачки ее любимой воздушной кукурузы. Или в этой божьей коровке на ее пальце. «Это ты, Мамаз?» – шепчет она хитро. И следит, как жучок летит на другой конец кладбища, к склону, где надгробия ползут вверх уступами. На самом высоком, вдалеке, стоит темнокожая девушка. С удивительным, до неприличия веселым выражением лица – оно совсем не подходит к стуку лопат, засыпающих землей могилу. За плечами у нее большой алый рюкзак, и каждый раз, когда она покачивается, теряя равновесие, из него сочится на камень красная струйка. Милли вспоминает слова мистера Адамса: «У Поплины походный рюкзак кровоточит». Кажется, только Милли замечает ее. Она правда была подругой Алмаза? Наверняка, раз пришла несмотря на это июльское кладбищенское пекло. Но почему она как будто улыбается? Милли хочется подойти к ней и расспросить, но она обещала вести себя как следует.

Начинается борьба. Если она побежит за Поплиной, то навлечет на себя гнев Деды. Но это мелочи по сравнению с теми сведениями, которые она сможет добыть. В ее лихорадочно работающем мозгу вспыхивает сюжет про наркокартель. Ее брат в костюме-тройке и гангстерской шляпе стоит напротив крестного отца Мафии. Жильцы закрывают ставни, улица пустеет. Бандитский вестерн. Дуэль на площади Сен-Бейтс. Солнце обжигает пальцы на револьверах. Бах! Бах! Алмаз проиграл. Если Поплина – дочь бандита, смерть ее брата понятна; чистая, красивая месть, какой теперь не бывает. Милли могла бы грустить, будь в этой трагедии геройство, объясни ей кто-нибудь, как и почему. Но непонимание стоит плотиной. Слезам мешает стая вышедших на охоту хищников, и безвыходное возбуждение не дает ни есть, ни спать, ни принять нестерпимое. Потому что, несмотря на объявление о поиске свидетелей, Бёрдтаунская газета сообщала этим утром, что у шерифа нет ни малейших зацепок. «Ну конечно! Алмаз был один-одинешенек, когда его убили», – прокомментировал Тарек и разорвал газету. Но Милли осточертели горькие замечания Водовичей. Говорить мало. Нужно найти объяснение этим двум выстрелам. Она не может похоронить убитого брата, не узнав, кто убийца. Именно поэтому она бросается бегом к той девушке.

Вопреки ее опасениям, ни Деда, ни мама не пытаются ее удержать. Бегство – ерунда, по сравнению с тем, чего они навидались во время войны. Веселая мать с мертвым ребенком на руках, вдовец, одетый в платье жены. Горе не знает условностей. Перед лицом смерти оно плюет на все. Если ему надо отвернуться от могилы старшего брата, оно так и сделает. Без толку пытаться понять то, на что решается сознание, спасаясь от ужаса. Если, чтобы облегчить сердце, перепачканным кедам нужно давить и топтать толпы мертвецов, пускай. «Моjа мала делает, что может», – шепчет Деда ругнувшемуся по-боснийски Тареку. «Лишь бы ожила, когда остановится», – надеется Петра, даже не взглянув на дочь, удирающую между могил.

Бросив вызов густому зною, Милли чувствует, как тяжелеет с каждым шагом. Впервые ее тело борется с природой. Ноги все сильнее путаются в кустах, будто нарочно ставших жестче, чтобы задержать ее. Это не смешно! Как будто и ты, мерзкий городишко, надо мной издеваешься! Как бы ни ускорялась Милли, ей не удается догнать Поплину, которая петляет с обескураживающей юркостью. Девушка, точно видение из кошмарных снов, держится на одном и том же расстоянии и кажется неуловимой. «У нее и правда кровь из рюкзака течет», – думает Милли, поскользнувшись на алом следе. Она задыхается от металлического запаха, ей кажется, будто она и сама в крови.

– Чья это кровь? Кто ты? – кричит она упорно молчащей Поплине.

Тело у Милли ослабло от горя, но она бодрится, потому что уверена, что бежит за ключом к разгадке. Алмаз любил секреты, и свои, и чужие. Она вспоминает тот вечер, когда застукала брата за курятником с сигаретой во рту. «Будущий президент курит!» – крикнула она. «А ты до сих пор палец сосешь, когда никто не видит, каждому свое», – парировал он с закрытыми глазами и как никогда умиротворенным видом. У Милли много удивительных воспоминаний. Например, когда Алмаз услышал, как она разговаривает с кошками миссис Финч, он всерьез удивился: «Надо же, они говорят по-английски». Кроме Марчелло, он по-итальянски», – ответила она. «Ага, как крысы у старика-австрийца». Больше он ничего не прибавил, но было ясно, что он не шутит. Может, Алмаз трус и рохля, но он точно не из скучных пай-мальчиков. Он курил и выпивал, рассказывал жуткие анекдоты и часто ходил куда-то по ночам. Милли ни разу не удалось проследить за ним, а он не рассказывал ей, куда убегает ночью. Тем не менее она всегда считала, что ей повезло быть хранительницей его теневой жизни и прочих любопытностей.

Поплина наконец останавливается, но тут же исчезает насовсем. Милли, все это время не отрывавшая глаз от ее спины, с удивлением обнаруживает, что оказалась на ступенях библиотеки на площади Сен-Бейтс. В каких-то миллиметрах от вытекшей из рюкзака Поплины лужи крови стоит Дуглас Адамс.

«Где она?» – Милли пытается отдышаться, завороженно глядя на багровое пятно на земле. Кровь Алмаза, думает она с ужасом. И ее прерывистое после бега дыхание сбивается еще больше. Но она моргает несколько раз, и к камню возвращается привычный кремовый цвет. Милли садится на корточки и трогает твердую поверхность. Надо же, как тогда с раздавленным зверьком в коридоре.

Дуглас поднимает бровь, потом бросает окурок на последнюю ступеньку и давит его носком берцев. Тут Милли забывает и Поплину, и то, что ей не хватает воздуха, и пропавшую кровь, и похороны. Вновь покачнувшись, тело ее сбегает по ступенькам. Здесь его шея сломалась и умерла, прямо тут, где окурок. «Он смеет швырять мусор на моего брата!» Сил драться у Милли уже нет, но она высоко поднимает голову и подходит к Дугласу.

– Подними! – приказывает она, стоя от него в считаных сантиметрах.

Он делает вид, что не замечает ее свирепого взгляда, но вздрагивает. Он знает. Знает, что сегодня утром были похороны. Дуглас рассчитывал весь день просидеть, перетирая злость в темноте своей комнаты. Однако отец пропал, а Арчи так нализался, что не в состоянии поднять зад с дивана. Он не знает, сколько прошло времени, прежде чем он заметил одну странность: каждый пройденный переулок, каждый автоматический ороситель на лужайке вел его на площадь Сен-Бейтс. Ничего не понять. Бёрдтаун менял географию, открывал тупики и все сиреневые проулки разворачивал к одной проклятой точке. К чертовой библиотеке! К тому месту, где мелкая Водович, вся кипя, сверлит его взглядом. В напряженных плечах он угадывает жажду насилия. Может, он и позволит ей ударить его пару раз. Или даже три. Хотя, если быть честным, он не уверен, что окажется настолько великодушным. И, поскольку предсказать собственное поведение не может, выбор один: он разворачивается.

– Поднял! – орет Милли, и голос срывается на всхлипе. – Поднял сейчас же!

Дуглас поворачивается к ней с твердым намерением влепить пощечину этой паршивке с идиотской отвагой. Но, взглянув ей в лицо, залитое невидимыми слезами, которые не утрешь тыльной стороной ладони, он передумывает. Он представляет девчонку у могилы Алмаза, ее растерянный взгляд блуждает по утреннему летнему небу. Предательски ясному небу в тысячу траурных миль шириной. Думает, сколько намоталось смерти вокруг ее рваных шнурков. Как смогла она убежать от могилы на таких отяжелевших ногах? Они так часто ходили вдвоем с братом: она толклась у витрины кондитерской, а он душил желание рвануть подальше, обежать весь мир. В базарные дни на этой самой площади все видели, как они вместе несут за ручки корзину, слишком для нее большую. Каждый раз, когда плетеное дно скребло по асфальту, Алмаз поднимал локоть повыше. Дуглас стал тогда караулить эти щедрые минуты со сладким вкусом стянутой по прилавкам смородины. Потому что завидовал покою и равновесию, которыми брат одаривал младшую сестру, а теперь новое одиночество подкосило ее так, что все тело нависло над пустотой. Милли думает, безвольно уронив руки, и глаза у нее как реки. «О чем? – гадает Дуглас. – О чем думают, когда вот так отрезало весь мир?» Вдруг он смотрит на Милли тем взглядом, о котором сам не догадывался. Нежность, наполняющая его, непостижима, потому что ему негде было ей учиться: уж точно не дома, где надо быть жестким и никому не доверять.

Дважды он чувствовал, что его заносит туда, где доброта – единственный возможный путь. И каждый раз из-за маленькой Водович. Потому он и поднимает бычок, даже не кривляясь и не кряхтя, и стирает пальцами пепел. Убийственные слова, которые сказал бы он любому другому, оборачиваются предупредительным молчанием. Если б только не смотрела она на него, как часто смотрят прочие жители Красных Равнин – с отвращением, выразительно поджимая губы, – он угостил бы ее мороженым. Что еще может он сделать для девчушки, только что похоронившей брата? В любом случае ему нечего ей предложить кроме привычной враждебности. Смутившись, он замахивается, как будто сейчас ударит. Милли не моргает.

– Это ты его убил! – говорит она решительно.

Дуглас замирает. На какой-то искрящийся солнцем миг правда будто подступает к губам. «Вот он, случай стать кем-то другим. Кем-то замечательным». Было бы здорово побыть парнем, с которым хотят поговорить или посмеяться вместе. Однако проще быть тем, кем тебя хотят видеть. Он пинает останки божьих коровок на тротуаре.

– Ну да, я, и что теперь? Кто тебе поверит? Моя мамаша-шериф? Ее друзья из Кантри Клуба? Веса у тебя никакого, – говорит он насмешливо, но под конец с тоской; как будто задет обвинением.

Милли не знает, верить ли ему? Что-то в фальшиво-грозном поведении парня сбивает ее с толку. Странно, но она чувствует облегчение.

– Раз не ты, значит твой брат.

У Дугласа вырывается резкий смешок, и он закуривает снова.

– Ты думаешь, мы с Арчи единственная здесь падаль? Весь город прогнил насквозь, – вяло отвечает он.

Слова Дугласа звучат бредово. Однако каждый слог кричит искренностью.

– Тогда кто?

– Ты правда хочешь знать? Чертов город. Бёрдтаун! Добро пожаловать в ад!

– Млика! – кричит Тарек, подбегая к ней. – Соседи пришли. Мы нужны маме.

Он берет двоюродную сестру за руку, бросая на одного из братьев-Адамсов убийственный взгляд. Милли дает увести себя подальше от Дугласа и его странной откровенности.

«Чертов Бёрдтаун! Добро пожаловать в ад», – шепчет она, сидя в гостиной, на порыжевшем вытертом ковре, который мать ненавидит, потому что он из Боснии. Милли делает вид, что слушает музыку в наушниках. На самом деле она выключила звук, как только появилась библиотекарша с макаронной запеканкой под сыром. Она была на месте преступления и наверняка заметила хотя бы силуэт. Если она заговорит, то поможет Милли отыскать имя ускользнувшей тени. Но, в отличие от прочих сплетниц, женщина с золотистыми волосами и в усеянном подсолнухами платье хранит молчание. Так что Милли слушает, как жители Красных Равнин говорят об «убийцах» Алмаза, об Адамсах, «этих альбиносах белозадых, хуже нацистов». Она слышит, как они бранятся с набитыми пахлавой ртами, брызгая гневной сладкой слюной в адрес «этой стервы-шерифки, матери Сатаны и Люцифера, с муженьком, старым армейским палачом с мозгами всмятку». Яд брызжет, словно рты только и ждали смерти Алмаза, чтобы раскрыться. Краем глаза Милли следит за библиотекаршей, которая сидит тихо, потупив голову, и вздрагивает от каждого грубого слова, каждого нового оскорбления в адрес таких, как она, – Белых. Милли все еще в смешанных чувствах после погони за Поплиной и разговора с Дугласом, она не знает, что и думать. Она не росла в такой злобе и агрессии. Никогда не слышала, чтобы мама или Деда так ожесточались против других, какого бы цвета кожи они ни были. Только Тарек, бывает, вспылит иногда. Так что все злобные замечания, годами точеная злость, может, в чем-то и справедливая, для Миллиного уха – не более чем шум.

Но сбежать из гостиной ее заставляет не злость, а ненасытность облепивших поминальный стол гостей. Ее мутит от крошек и сливочных пятен в уголках их блестящих губ. «Дикие звери», – шепчет ей Деда, ставя на стол в тесном жаре комнаты уже которое по счету блюдо.

В приступе тошноты она проходит коридор, зажав нос, чтобы не слышать мешанины резких запахов. По пути собирает конфеты с чьей-то морщинистой ладони, и шершавые поцелуи в щеку, и обрывки разговоров. «Грустно сознаться, но в такой жаре никто бунтовать не станет». «Бедная девочка». «Пакость какая». «Не забыла поклониться как японцы?» – шепчет тихий голос; или скорее кто-то дохнул Милли в затылок.

– Алмаз? – вскрикивает она, оборачиваясь назад, на коридор, с влажными глазами.

– Нет, девочка, просто ты голодная, – отвечает миссис Финч.

Милли кивает. Разговоры возобновляются. «Это правда, на сытый желудок призраки не являются». «Они вообще не являются, точка. Кто умер, тот умер». Вдруг Милли вспоминает последние слова Алмаза: «Ты больше мне не сестра, и это последний раз, когда я с тобой говорю». «Сдержал слово», – шепчет она, входя в их комнату.

Милли захлопывает за собой дверь. И ярость, пустившая в ней корни, встает и отвоевывает себе место. Из-за ее шевеления Милли не по себе, все горит как от перца или от безумия. Боль такая, что выступают слезы, и это невыносимо. Из воспоминаний пропадают детали. Она ищет их в памяти. Какой мотив насвистывал он, повторяя уроки? Ту-ту-ту / Ту-ту / Туу-ту-ту. Нет, не то. Мелодии смешиваются. Милли исступленно бьет себя по лбу. А голос? Такой ли он был спокойный, как ей кажется? Может, она путает его с голосом Тарека. Чудовищная путаница. Она пытается навести образы на резкость, усилить звук, чтобы кричал ей в уши. Заставляет себя услышать, как Мамаз смеется, будто свинья хрюкает. Вспоминает его манию во всем быть безупречным, спрятанные под матрасом сигареты, пакетики с травкой в запертом на ключ ящике стола. Жизнь после Алмаза совсем не такая, как она себе представляла. Она, столько раз упрашивавшая мать об отдельной от брата комнате, а по ночам молившаяся, чтобы он исчез и она осталась единственным ребенком, чувствует себя теперь виноватой и брошенной. И одинокой в доме, где никогда еще не было столько людей. Даже в запахе комнаты – пустота. Прежним ли воздухом дышит она без шумного сопения брата, без его пахнущего молоком дыхания? И если Алмаза больше нет, это все еще его комната? Тишина поражает Милли и скребет ей сердце и душу, потому что это не Алмазовская тишина. Ни дразнящая, ни сердитая. Она не пихает ее, не отдает немых приказов. Эта тишина пустая, из ничего. Она ее засасывает. Милли думает, что ей не стоит оставаться надолго в комнате, иначе можно исчезнуть, иначе тоска вберет ее. Нынче она не будет здесь спать. Если Деда не выгонит ее из укрытия Бэда, она переночует рядом с щенком.

Милли быстро вытаскивает сигареты, отыскивает ключ, открывает ящик и забирает мешочки. Это ради мамы и Деды. Потому что Алмаз должен остаться лучшим: президентом, гением, единственной надеждой Водовичей – даже после смерти.

Когда она уже собирается покинуть призрачную комнату, появляется Деда, со спокойным и постаревшим лицом.

– Я пришел за тем же, – говорит он, показывая на мешочки.

Его беззлобный голос тут же примиряет Милли. Напряжение потихоньку спадает.

– Ты знал, что он курит?

– Курятник недалеко от садового кресла. У Деды не хватает пальцев на ноге, а не ноздрей в носу.

– Думаешь, он вернется? – вдруг спрашивает Милли.

Вопрос выходит глупый, когда звучит вслух. Но она не могла удержаться. Ничто не обрадовало бы ее больше, чем снова увидеть, как Алмаз сутулится над своим идеально прибранным столом. Пускай он и дальше не замечает ее, роется в ее вещах и остается вежливым и педантичным до ненормальности.

Все лучше, чем если его нет.

– Зачем ему возвращаться? У него есть дела поважнее, чем читать твой дневник.

– Он его читал? – восклицает Милли скорее с любопытством, чем сердито.

Деда кивает, чувствуя, что ни слова не сможет прибавить без всхлипа. Ему бы соврать Млике, пообещать, что Алмаз вернется. Как бы хотелось ему в это верить. Он пристально смотрит в открытое окно, чтобы совладать с тоской. На миг ему кажется, будто он видит струйку дыма, чей запах все не дает ему спать в самые мрачные часы. Он, старик, не плакал по сыну и не станет плакать по внуку. «Плакать – значит простить».

– Он сказал, ты пишешь лучше Воннера и Денсона.

– Это кто? – удивляется Милли.

– Откуда мне знать? Последнее, что я читал, – телеграмму в девяносто втором.

Милли тоже не любит читать. Она терпеть не может терять время на то, чтобы слова плясали перед глазами. Ей ближе суета скота, который надо кормить, цвета фруктов, которые надо собрать. Но она любит, когда ей что-то рассказывают. Развернуть фантастический мир посреди комнаты – это Алмаз умел лучше всех. Поджав под себя ноги, он рассказывал спокойным голосом о приключениях моряков и попавших в беду самураев. Стоило закрыть глаза, и уже слышно, как звенят друг о друга катаны, длинные мечи из стали, и чувствуешь лицом цветочное дыхание японских гор.

– Может, не стоит этого говорить, но, убирая тетрадь в тайник, он всегда улыбался, – продолжал Деда, – а улыбается Мамаз только раз в год. Ну, теперь иди помоги маме. И дай мне это.

Милли протягивает Деде мешочки и сигареты, и он сует их в карман штанов. Они вместе возвращаются в кухню, пропитанную фруктовыми и пряными ароматами стряпни.

– А помните, как он пообещал построить бассейн в Белом Доме, чтобы Деда загорал там в бикини? – улыбается Петра, моя посуду.

Тарек с Дедой прыскают от смеха.

Воспоминания об Алмазе сменяют друг друга, как игральные карты, а Милли все думает о Поплине. Раз отец Дугласа тоже ее встретил, значит она правда существует. Или я схожу с ума.

Позже, когда в доме уже звучит храп, Милли выносит свои сомнения под мерцание звездного неба. Лежа на спальном мешке, брошенном у решетки в глубине сада, и тыкаясь носом в восхитительно мокрый нос Бэда, она пишет в дневнике:

Смотри, Алмаз, я оставляю тетрадь снаружи. Разрешаю тебе ее читать. И, если можешь, приходи и расскажи мне, кто такие Воннер и Денсон.

(Сегодня вечером твоя божья коровка оставила мне на пальце вонючее пятнышко. Ты был Ты правда Король божьих коровок)

Потом думает, о чем еще ему написать. Струйки крови на камне, голодные толпы на поминках, несварение у шепелявой соседки. «Нет. Раньше мы не переписывались, – сердится она на себя вслух, – только спорили». Деда говорит, когда я была маленькая, чтобы наказать, меня достаточно было разлучить с тобой. Я теперь наказана, Алмаз? Это из-за того случая у ручья? Милли пробует снова:

Я т…

Мне теб…

Она останавливается, бессилие будит в ней гнев. Злым движением она откидывает тетрадь назад, задев щенка. Пусть дневник гниет в навозе с соломой, ей наплевать. «Я ведь все равно найду тебя, Алмаз, и все тебе расскажу, – клянется она в ночной прохладе. – Вот увидишь, тебе еще придется сделать мне новую корону». Решив так, она возвращается в спальню, где ее слезы сливаются со сдавленными всхлипами Тарека.

8

– Око за око, секрет за секрет, – запевает Милли, стоя на цыпочках и по локоть запустив руку в пасть верхнего ящика комода, отданного Алмазу.

– Если ищешь одежду, можем зайти в торговый центр после моей работы, – говорит Петра.

Ее босые ноги у порога пристально следят, чтобы не пересечь невидимую черту между ней и ее болью. Она не подпускает ее близко: и в этой комнате, и всюду держит ее от себя на расстоянии в несколько шагов. Достаточном, чтобы рутина пересилила. Она знает, что однажды, посреди разговора с коллегами или когда будет причесываться в автобусе, страдание возьмет свое. Скажет ей: «Теперь». И на несколько недель лишит рассудка. В тот день она будет долго кричать, как кричала, стоя у полки с бытовой химией в супермаркете, спустя месяцы после того как кончилась война. А пока потрясение от новости не идет дальше трясущихся рук. Едва заметного нервного тика.

– И сможем купить молочный коктейль или поужинать напротив больницы? – спрашивает Милли, сияя лицом.

– Чизбургерами и картошкой фри.

Губы расплываются в улыбке, и Милли закрывает ящик. Мать глядит на нее еще миг, успевая заметить, как улетает детство. Скоро тринадцать, и мальчишки завьются вокруг ее маленькой дикарки, как мухи. Алмаз присмотрит, думает она прежде, чем земля вновь уходит из-под ног. Она прижимает к губам веер, сдерживая подступающую бурю. На это уходят все ее силы. Но кричать при Млике недопустимо. Собрав остатки скудных сил, она повторяет про себя боснийскую поговорку: «Если беда от тебя не идет, уходи от нее сам». Повернуться к трагедии спиной и жить дальше обычной жизнью – это просто, и это все, что ей остается.

Оставшись одна, Милли без зазрений совести обшаривает весь дом.

Прощупав шорты и рубашки, она принимается за карманы курток и кроссовки, отлепляя каждую стельку. Тщательно осматривает самые неожиданные места, вроде скатанных в комки носков или колпачков от ручек. Она ворошит, отодвигает, ощупывает, расстегивает, застегивает и в итоге добывает моток скотча, мятные леденцы, долларовую монету и лимонно-желтую скрепку. Мелкие трофеи, не имеющие к Алмазу отношения. Затем она раскрывает книжки на потертом письменном столе в их комнате. На форзаце у каждой его полное имя: «Алмаз Марко Водович» выведено угловатым, клонящимся вправо почерком. И больше ничего. В тетрадках с черновиками тоже никакого секретного шифра: там даже на полях не начеркано. Ни следа спешно написанного где-нибудь «Поплина» с робким сердечком или номером телефона.

На бумаге Алмаз тоже не любил болтать лишнего, как и вслух.

Поскольку тайны пока что остаются тайнами, Милли берет свой рюкзак, думая догнать Деду, который все еще очищает дома Бёрдтауна от трупов божьих коровок. Но едва лямки рюкзака оказываются на плечах, Милли поражает его легкость. Спина помнит тяжесть ледяного оружия. Милли не прикасалась к нему с той ночи, когда нашла. Она в панике вытряхивает содержимое посреди коридора. Все, кроме револьвера, разлетается по блестящему полу: фонарик, фантики от жвачки, кусочки мела и маленькое полотенце. Грязный вор! Она злится не столько из-за того, что он ее обокрал, сколько из-за самой пропажи. Она уже представляла, как свыкается с пистолетом настолько, что может носить его, заткнув сзади за ремень джинсов, как Сван. Представляла себя в одежде Дейзи, искательницы приключений. Внушающей уважение. Ковбойкой и бандиткой. И еще сильнее злится оттого, что некого даже пнуть. Алмаз сейчас неизвестно где, между мирами. Так что у него не спросишь, куда он спрятал стальное сокровище.

Помоги мне, и я расскажу тебе про Мусаси[5], говорит она Бэду, который как будто соглашается на сделку, уткнув в землю нос. Вместе они пять раз обходят весь дом и участок, останавливая беспокойный взгляд на каждой подозрительной кочке. Каждая дырка тщательнейшим образом изучается. Но земля – все такая же плоская и пыльная, что и до смерти. Со все еще цепляющейся за сердце надеждой Милли ворошит солому в курятнике и столько раз передвигает Дженет, что та начинает лягаться. «Чем злиться, лучше вспомни, Алмаз тебе что-то говорил?» Нет. Ни знака от него, нигде. Даже ни одной выжившей божьей коровки, чтобы передать ей подсказку. «Будь я Мамазом, куда бы я спрятала револьвер?»

– Револьвер? – повторяет Тарек, внезапно присаживаясь во дворе рядом с Милли.

– Ты его где-то видел? – спрашивает она как ни в чем не бывало.

– Еще бы! Только не у нас. А что?

Тарек запускает пухлые пальцы в лежащий перед ним пакет и достает пригоршню крекеров. Не переставая жевать, он говорит Милли что-то, но она делает вид, что не понимает. Хотя в семье Водович давно привыкли к хрусту упаковки и причмокиванию, всегда сопровождающим реплики Тарека.

– Вечно жрешь с открытым ртом, – ворчит Милли.

Она резко встает и берет подмышку Бэда, чтобы отнести в тайник.

– Тебе надо его вернуть, – повторяет Тарек.

Милли и с первого раза услышала. Или он о пистолете, а не о псе?

– Это мой пес, – отвечает она однозначно.

– Нет, это ходячая куча проблем, которых нам не надо. Честно, будь у тебя в голове пара извилин, ты бы не путалась с этими Адамсами.

– Я… – начинает она.

И понимает, что очень трудно объяснить, что такое было тогда с Дугласом. Ну да, они разговаривали. Вот только есть еще то мягкое воспоминание о поцелуе в щеку украдкой. И шерстяной комочек, подаренный под звездами. Вдруг у нее вырывается улыбка, прежде чем она успевает себя одернуть.

Вернув лицу острый вид, Милли огрызается:

– Ни с кем я не путаюсь!

– Вот и правильно, а то смотри, у них там не все дома, – натянуто усмехается Тарек.

Он вспоминает резкий стук металлического прута о череп бедняги, которому прошлым летом взбрела в голову неудачная мысль навалиться на машину Арчи Адамса. Он как сейчас слышит стон и незабываемый голос этого «психопата» – пронзительный, с грубым выговором, от которого каждая фраза как апперкот. Как ни крути, они с Дугласом замешаны в смерти Алмаза. Тарек чует это нутром. Вот только как доказать, не знает, и это сводит его с ума.

С тех пор как не стало Алмаза, он мечется между отчаяньем и жаждой насилия. Родители его погибли в Боснии, и все же Тарек никогда не страдал от нехватки внимания. Он всегда чувствовал себя братом и сыном, любимым и обласканным. Таким же Водовичем, как остальные. Та же порция гуляша, те же ободряющие хлопки по плечу, те же наказания. Но без Алмаза, за которым он охотно следовал всюду, даже в унижении, он не знает, где теперь его место. Деды, Петры и Млики мало, и от этой мысли, с тех пор как он ее сформулировал, голова у него идет кругом. Он осознавал себя, только чувствуя рядом Алмаза, и теперь сам себе кажется призраком. Вместо личности – груда развалин.

Это немыслимое убийство, искра возмущения, от которой должен был бы сгореть – и сгорел бы дотла – город, не будь Алмаз мусульманином, эта искра проникла в его плоть и день за днем сжигает желание быть прежним хорошим мальчиком. Перед глазами у него – постоянно гроб Алмаза. Светлые доски, проглоченные темной могилой. Это видение отдаляет Тарека ото всех. Поглощает целиком и он даже задумывается, не поднять ли на кого руку. На себя или на другого, он колеблется. Чтобы помешать этому, нужен неопровержимый аргумент в пользу жизни. Сделать что-то огромное, оправдывающее важность его на этой опустошенной земле; найти убийцу и передать его в руки правосудия.

– Могу я идти? – раздраженно спрашивает Милли.

Тарек ограничивается тем, что удерживает двоюродную сестру двумя пальцами за конец шнурка, и тот развязывается. Пока она приседает, рыча, чтобы его завязать, он предупреждает ее снова:

– Кроме шуток, чудище, я видел, Адамсы вытворяют мерзкие вещи даже с девочками-припевочками. Представь, что они сделают со злюкой вроде тебя.

Он видит, что Милли ему не верит. Настаивать дальше нет смысла. Он достаточно знает двоюродную сестру, чтобы понимать: осторожность и осмотрительность – слова не из ее лексикона. И, возможно, она права. Смерть Алмаза, похоже, открыла ему глаза. Он никогда уже не будет той несчастной жертвой, дрожащей у ручья в канаве. Он тоже на кого-нибудь набросится. С какой стати лизать эти белые задницы? Сносить их правила игры и оскорбления, говоря спасибо, чтобы потом тебя вобрали четыре метра земли без цветов… «Я так не буду», – клянется Тарек.

– У тебя библиотечная карточка выпала, – замечает Милли.

Но, приглядевшись, видит на ней имя Алмаза. Неужели Тарек тоже что-то ищет?

Она осторожно вытирает пластмассовый уголок и спрашивает, где его собственная карточка. Вместо ответа он переворачивает пачку от крекеров и вытряхивает крошки в широко распахнутый рот. Милли вырывает у него упаковку и молча, пристально смотрит.

– Что? – спрашивает Тарек.

Милли продолжает смотреть.

– Просто хотел что-то от него на память, вот и все. Навроде реликвии, как чаша Мухаммеда. Помнишь?

Пока Тарек пересказывает историю о чаше с молоком, которую пророк своими руками подарил нищим, Милли размышляет. Ей думается, что эта библиотечная карточка идеально воплощает Алмаза. Когда он говорил: «Я пошел», весь город знал, куда именно. И вдруг ей становится плохо. И что? Это вот – доказательство, что он существовал? Милли еле сдерживается, чтобы не сломать кусок пластмассы. Какая она дура! Почему не додумалась раньше двоюродного брата? Она мысленно прокручивает перед глазами свои утренние поиски, надеясь тоже найти какой-нибудь талисман.

Вдруг проклевывается ночное видение: Алмаз ныряет в прохладную речку. Чуть ли не утыкается лицом в дно, пальцы ворошат ил. Он набирает побольше воздуха и ныряет снова, на этот раз глубже. Его длинные ноги торчат над водой и танцуют со стрекозами. Раз, два, три. Ча-ча-ча. Раз, два, три. Он выныривает, лицо напряженное. «Что потерял?» – кричит Милли, увязая босыми ногами в волокнистых водорослях. Алмаз раздраженно трясет головой, потом садится на траву, посреди молчаливого бриза. «Дедову золотую цепочку, – признается он наконец, – талисман на удачу, ну, для устных экзаменов в академию». В тот же миг небо окрашивается в малиново-пионовые цвета, так что оба забывают о потерянном амулете. Нетерпеливые олени выходят из леса полюбоваться розовым великолепием сумерек. «В первый летний день всегда так», – объясняет Милли брату, зачарованному дыханием оленя на своем затылке. А потом говорит ему, что лягушка советует порыться у левого берега, потому что течение тут обманчивое. Алмаз глядит на голое тельце со склизкими глазами. «Не эта ворчунья, – возмущается Млика, – а вон та, с черными полосками. Смотри, она тебе улыбается». Алмаз ложится на землю, носом поближе к вздувшимся горловым мешкам. Раздув их еще разок, амфибия открывает рот. Милли кивает в тишине; скоро – белокурый рассвет и обожженные вечера. А пока что Алмаз предлагает Милли побыть вместо талисмана. «Я положу тебя в карман, и ты увидишь Нью-Йорк и Массачусетс», – обещает он под трели пересмешника, которому никто кроме него теперь не ответит. Милли превратилась в золотоискательницу. Ее короткие волосы, блестящие как маслянистый мех выдры, уже текут к другому берегу. Увы, она так и не нашла цепочку. Обрывки воспоминаний от Мамаза – точно отражения на воде. Пнешь ногой, и все исчезнет. Милли возвращает карточку Тареку: желание скопировать ее ушло. Осталось только мерзкое послевкусие поражения и одиночества.

Заметив, что вид у нее как у раненого зверька, Тарек вздыхает:

– Я как раз иду туда, хочешь со мной? – предлагает он скорее из жалости, чем из охоты.

Милли тут же забывает о талисмане и вспоминает о золотисто-подсолнечной женщине: последней, кто видел ее брата живым.

Пока их подошвы плавятся о раскаленный асфальт, Тарек рассказывает двоюродной сестре свой кошмар, которым мучается с недавнего времени по ночам: в нем – чудовищного размера медведь и смеющийся ребенок, спокойно смакующий разложенные по кровати Алмаза органы. Деда – эксперт по части снов, поэтому Милли спрашивает, что он об этом сказал. Но старик ничего не смог сказать внучатому племяннику, в отличие от Петры. Она сразу вспомнила сказку, по которой они с Мамазом выучили английский. «Странная книжка со всякой жутью, – пояснила она, вздрагивая. – Чтобы Мамаз уснул, приходилось каждый вечер ее перечитывать».

– Ты сам ее не читал? – удивляется Милли.

– Я старше тебя всего на три года, дурында. А Мамазу было шесть, когда мы сюда приехали. Посчитай сама.

Но Милли ничего не собирается подсчитывать, потому что отказывается думать о возрасте брата. Иначе ей придется представить тот день, когда она вырастет, тот нелепый день, когда она станет взрослее Алмаза. Когда будет удобнее лгать, чем говорить о мертвом брате. «Уж лучше язык себе вырвать, чем стать единственной дочкой!» – шипит она, огрызаясь на взрослую Милли.

Но история с медведем ее заинтересовала, и она мысленно сосредотачивается на ребенке-каннибале.

9

В час, когда солнце обгладывает тени и разливает всюду свое пламя, двое Водовичей наконец пересекают белизну площади Сен-Бейтс. Одни, отяжелевшим от липкого зноя шагом, они обходят стороной давно стоящий без воды фонтан, облепленный смердящей плесенью. Минуют квадратные, энергично зеленеющие газоны, что немыслимо в этом белесом сонливом месте. Проходя по неподвижной пекановой аллее, Тарек настораживается от ее тишины. Черствой, полной угроз и опасностей. Он сжимает руку двоюродной сестры и ускоряет шаг, бросая недобрые взгляды на спящие колонны официальных зданий. В конце концов, убийца Алмаза, возможно, еще не закончил с их семьей. Внимание Милли тем временем приковывает что-то странное на ослепительных ступенях, и она замирает как вкопанная. Там, куда Дуглас бросил взбесивший ее окурок, лежит поникший букет, перевязанный темно-синей лентой. Букет полевых маков: их лепестки уже потеряли благородную алость и прилипли к камню, гранатовые и расплющенные как в гербарии.

– Ты? – удивляется Тарек.

– Нет.

Милли не спрашивает в ответ, глаза ее любуются красотой поступка. Памятью она уже на Красных Равнинах. Среди обагряющих хлебные поля маков она шпионит за Алмазом, а он обнимает воображаемую девушку и признается ей в любви. Милли визжит от смеха, и Алмаз гонится за ней с пунцовыми щеками и полным ртом рвущихся наружу ругательств. Повеселевший от воспоминания ум Милли не сомневается, что букет принес кто-то из соседей. Кто-то, кто знал и ценил ее брата. Может, тот старый австриец, учивший его итальянскому в обмен на кое-какую работу по саду. Или вечно босоногий мальчик, которого Деда звал «китайцем» и с кем Алмаз обсуждал политику, пока местные гоняли в бейсбол.

Как ни крути, это точно не дело рук «той мерзкой Поплины», которая чуть ли не смеялась на его похоронах.

Проходит несколько минут, и Тарек поднимается по ступеням библиотеки, не сводя глаз с маков, – они кажутся галлюцинацией. Дань памяти или насмешка убийцы. Как узнать?

Оказавшись в холоде, царящем за тяжелыми дверьми, среди высоких кирпичных стен, Милли несколько раз чихает. Звук привлекает библиотекаршу и она, обойдя свою стойку, направляется к вошедшим молодым людям. Глаза Милли еще не освоились после слепящего света, и она узнаёт даму по фруктовому аромату. Силуэт из солнца и тени мерцает у неё на сетчатке. Они здороваются с трудом, у каждого из них в сердце – Алмаз. Городская библиотека была его домом. А эта женщина, от которой пахнет инжиром и которую он называл мисс Люсиль, поддерживала в нём самые смелые надежды. Именно она, пятидесятилетняя пухлая дама, вложила в голову Алмаза мысль, что однажды он будет президентом Соединённых Штатов. Она, прелестнее шёлковой акации в своем старомодном платье в цветочек, ездила с ним на устный экзамен в Вест-Поинтскую военную академию. И она же, через два дня после того, как увидела безжизненное тело своего друга, лучшего своего друга, получила письмо о том, что он зачислен.

Вид у мисс Люсиль сегодня отпускной, но круги под глазами и взгляд выдают изнанку ее мыслей, мрачных, мучительных, как романы, которые она читает сейчас и которые не приносят ей облегчения. Надо было Водовичам уезжать из Бёрдтауна, вот что чеканит она про себя, глядя на Тарека, который тоже скоро перейдет в колледж. Трагедии не случилось бы, наладь они свою жизнь вдалеке от этого отравленного города.

Прежде чем двоюродный брат успевает раскрыть рот, Милли сообщает причину их прихода.

– Значит, вам нужен «Сердцежор» Дейзи Вудвик, – отвечает библиотекарша; на зубах у нее следы помады. – Алмаз последний, кто брал эту книжку. Он вернул ее в тот день…

Она обрывает фразу: язык немеет от скорби.

Милли таращит глаза. Книжка Дейзи? «Сердцежор»? Это странное имя произнес у ручья мистер Адамс. Что, взаправду? Живот сжимается от волнения, и она думает о тех, кто вышел прямиком из воображения Дейзи: Сула, Сван, Сердцежор. Кто еще? Поплина? Перепрыгивая с одной мысли на другую, Милли заключает, что Алмаз тоже мог бы быть героем романа. И возможность увидеть брата живым вонзается в нее с той же остротой, с какой вонзилась его смерть.

– А вы знаете какого-нибудь героя книги, которого зовут Алмаз? – спрашивает она.

Любопытный тон так напоминает библиотекарше юного друга, что она невольно тоненько вскрикивает. И, застыдившись неожиданной для себя реакции, закрывает руками порозовевшее лицо. Тарек тычет Милли в спину. И тут же получает тычок в ответ.

– Так вы знаете? – не отступается Милли.

– Нет, но я поищу, – лепечет мисс Люсиль.

Внутри у Милли расцветает что-то прекрасное, похожее на взбитые сливки, и она вприпрыжку обегает книжные полки. В обветшалой комнатенке с детско-подростковыми книгами Милли продолжает прыгать на месте, возбужденная мыслью, что брат прячется в какой-нибудь из них. Мисс Люсиль, держа в руках книжку с картинками в картонной обложке форматом с открытку объясняет, что «Сердцежор» – довольно спорная повесть. Когда она вышла, ее запретили, посчитав слишком мрачной для детей, и ее не так-то часто встретишь в библиотеках, тем более в детском отделе.

– Что в ней такого? – интересуется Милли.

Вытянув шею, она всматривается в обложку и узнает: эта книга была у Алмаза в руках во время приступа лунатизма.

– В книге умирает много детей.

– И что? Дети постоянно умирают, – встревает Тарек, подумав о войне.

– Это правда, но люди предпочитают читать про детские жизни, а не про детские смерти.

Тарек ошарашенно смотрит на свой ночной кошмар, нарисованный на обложке. Медведь куда огромнее, а у маленькой девочки черная кожа, но они сидят на такой же железной кровати, как у Алмаза. «Просто рехнуться», – вырывается у него, когда он узнает одеяло в синюю полоску из их детства. Но его пронизанный болью ум не решается идти дальше. Гроб не пускает воображение на волю. Словно отталкивая книгу, он протягивает ее Млике.

– На твой возраст, – подкалывает он.

И уходит, хрустя возникшим в руке крошащимся печеньем. Мисс Люсиль хочет пойти следом, но Милли пристально глядит ей в глаза. На какую-то долю секунды библиотекарша путает сестру с братом. Их коричные лица, острые подбородки наслаиваются.

– В библиотеке никого не было? – спрашивает Милли.

Нет смысла уточнять когда: пошатнувшаяся на каблуках библиотекарша знает, о чем говорит Милли Водович.

– Никого, – отвечает она.

Вдруг от жуткой боли в животе она сгибается пополам, цепляясь пальцами за корешки книг на полке. Эхо беспорядочных криков наверху лестницы раздирает ей нутро. И выстрелы, боже мой, выстрелы, думает она в смятении.

– Даже после? Я имею в виду снаружи?

– Никого, – шепчет мисс Люсиль едва слышно.

И еще долго мотает головой из стороны в сторону после своих холодных, лживых слов. Она пытается укрыться от стыда, разливающегося под языком как потоп, и делает вид, что поправляет что-то в ящике с книжками-картинками. Милли не подозревает, какое вызвала смятение, и садится, поджав ноги, на скрипнувший под ней паркет, мимоходом задевая икру мисс Люсиль, отчего та вздрагивает. И начинает читать, слишком громко для такой тесной комнаты:

«Одной летней ночью на берегу холодного ручья девочка находит чудовище. Оно худое и совсем без сил. Оно ничего не ело с осени.

Девочке одиноко, и она говорит:

– Если ты мне поможешь, мы подружимся и ты больше не будешь голодать.

Чудовище колеблется, потому что сердце у девочки еще чернее, чем у него. Черное сердце Смерти. Но множество изголодавшихся желудков так мучают его, что оно соглашается. Тогда девочка протягивает ему пригоршню божьих коровок.

– Зачем? – спрашивает чудовище.

– Чтобы знать, у кого и где собирать.

– Что собирать?

– Детские сердца, – отвечает она.

И вот девочка склоняется над безжизненным телом и вонзает острые зубы в грудь. Засовывает руки в рану и роется. Каждый раз такое наслаждение – быть внутри. Она бы с радостью спряталась там вся. Но нельзя медлить. Врачи не оставят мертвого ребенка одного надолго.

Вернувшись под плакучие ивы, девочка машет перед жадными глазами чудовища сочным сердцем.

– Еще теплое, – говорит она с набитым ртом.

И по дружбе протягивает ему кусок».

– Противно, правда? – замечает мисс Люсиль.

Милли мотает головой.

– Хорошо, что они подружились, раз им было одиноко. К тому же чудовище было голодное.

Она продолжает читать, уже про себя. Думает о божьих коровках, об их чутье на несчастья, не сводя глаз с жестокой красоты рисунков тушью. Пальцы замирают на кроваво-красной картинке. Вдруг ее охватывает сомнение. Смутная память о чем-то досадном, а вместе с ней – хмурое чувство. Скажи, Мамаз, ты ведь не на самом деле умер? У тебя ведь не вырвали сердце, правда? Милли задерживает дыхание, но не до головокружения. Нечего на этом зацикливаться, гнусный вопрос. Она выдыхает и перелистывает страницу.

Мисс Люсиль пользуется этим вздохом и сбегает от маленькой копии юного друга. Но как обычно совершает ошибку: оборачивается в конце коридора, и тут ее друг поднимает на нее взгляд, в котором плещется мир, где девочки дарят смерть. Он улыбается белоснежными зубами, держа ладони на ободранных коленках. Потом высоко поднимает брови, будто говоря: «А что такое?» «Алмаз», – стонет она и сбегает в туалет.

Милли листает книжку, ища еще что-то интересное. Через несколько глав засматривается детально прорисованным сердцем новорожденного, которое проглотило чудище, – девочка теперь зовет его Сердцежором. Но на странице сорок пять взгляд ее падает на знакомый рисунок. Рядом с девочкой с лакричной кожей стоит ребенок в куртке с геометрическим узором. Точно такой же, как ее куртка, принадлежавшая раньше Алмазу. Милли колеблется. Ни вблизи, ни издали непонятно, девочка это или мальчик. Подгоняемая любопытством, она читает:

«После встречи с черноволосым ребенком темное сердце девочки побелело от какого-то нового чувства. Сразу и тонкого, и тревожного.

– А как тебя вообще-то зовут? – спрашивает ребенок.

Она не знает. Смерти никто не давал имени.

– Хочешь, я придумаю тебе имя?

Девочка пожимает плечами. Она не понимает зачем. В ее мире есть только она и Сердцежор.

– По… попо… Попи… Попли… Поплина Льюис? – предлагает ребенок.

– Поплина Льюис, – повторяет она.

И от этого бесполезного, но зато ее собственного имени у нее впервые в жизни бьется сердце. Ребенок берет ее за руку, как вдруг туча божьих коровок налетает на них. Появляется клокочущий от голода Сердцежор.

– Пора собирать! – рычит он.

Но девочка не хочет кусать ребенка.

– Я ошиблась! Это неподходящее сердце, – уверяет она чудовище.

Сердцежор сомневается, и Поплина отводит его подальше, как можно дальше от макового поля. В тот день, чтобы спасти темноволосого ребенка, она собирает много, много сердец».

Хоть Милли и не помнит, чтобы Поплина Льюис встречалась ей раньше, совершенно очевидно, что это Алмаз ускользнул от Сердцежора. Вернувшись к книге, она обнаруживает, что девочка предпочла ребенку чудовище: «Имя – это всего лишь имя. Да и белое пятно у нее на сердце уже сходит на нет. А чудовище – ее семья». Бред какой-то! – возмущается Милли, дочитывая последние строки. А черноволосый ребенок? Его-то как зовут? И с чего все эти божьи коровки в Бёрдтауне? Из-за Алмаза? Зачем было спасать ее брата, чтобы потом все равно его забрать? Милли снова листает книжку, ища ответы. Однако мерзкие картины пиршеств из сердец множатся, занимая все ее мысли. Здесь она слышит омерзительный звук впивающихся в тело зубов, там – вырываемых челюстями жил. Она касается пальцев Поплины Льюис, которые копошатся в крови, разрывая печень и бронхи. Чтобы не видеть вырванные артерии, раздавленные уродливыми лапами Сердцежора, жеваные сердца в его ненасытной пасти, Милли закрывает глаза. Но картинки налипли ей на веки. Это всего лишь образы, успокаивает она себя, однако по горлу будто прошлись мелкой шкуркой. Смерть со всеми ее мерзостями проникает в действительность пунктиром и понемногу зачеркивает ее. У Милли кружится голова, и она роняет книгу. С Алмазом ничего из этих ужасов не случалось! Нет. Никогда. И все же Поплина явилась на похороны. И божьи коровки… Пот ящерицей сбегает с затылка по шее, царапает спину. Поджав губы, она вытаскивает свое тело из комнаты, заполоненной зловещими образами. Вдалеке на кафельный пол падает что-то тяжелое, и – понеслось. Вздрогнув, Милли пускается бежать. Быстрее, чем в тот день у ручья, быстрее, чем когда бежали на спор против мальчишек из класса. Ей нравится ветер, который вздымается от ее ярости; ее собственный ветер. Локти бьются на поворотах о книжные полки, худые бедра напарываются на углы длинных столов. Бег Милли отдается в тишине залитого зеленым светом зала как топот бегущего стада. Ей все равно. Она не замедляется, чтобы попрощаться с мисс Люсиль, которую обнимают бесконечные руки мистера Купера. Даже наоборот, толкает их обоих. Сами виноваты, что стоят на пути смятения. Эту парочку, эту книгу, это место, эту пытку для чувств – все сотрет в порошок ее безумный порыв. Нужно хорошенько задать этому миру, в котором нет брата. Мир без Алмаза не должен существовать. Едва выбежав под атласное небо, где солнце тут же стегает по глазам, Милли вопит. Чтобы рассечь сиропообразный воздух. Вопит, глядя на грязные пятна маков и крови. Вопит яростно и громко. Долго. Она вопит, и эхо возвращает ей исступленный крик. Она вопит снова, поражаясь плотности своего крика. Но на этот раз площадь Сен-Бейтс отдается другим эхом – эхом города без ее брата.

10

Музыка, звучащая из Уолтонского проезда, такая громкая, что Милли чувствует, как она бьет в ее новую футболку.

С одной стороны, она хотела бы носить ее каждый день, потому что у Майкла Джексона в клипе «Beat it» почти такая же. Не хватает только рисунка клавиш пианино, но сами нотки разбросаны точно так же. С другой стороны, ей не нравятся сковывающие движения рукава и эта юбка тоже. Она в ней как будто кто-то другой. Ниже пупка Милли словно исчезла. Ноги, стиснутые жесткой тканью, никогда не отважатся забраться на дерево. Перейти вброд илистый ручей нечего и думать: пастельные тона не потерпят ни пятнышка.

Так что Милли даже ступает по-другому: аккуратными, скованными шажочками. Может, еще и потому, что впервые за долгое время ничто из ее одежды не принадлежало до этого Алмазу. Маме она не решилась признаться, но ей было тяжело отказаться от притертого хлопка вещей ее брата ради этих жестких, необжитых тканей. Она столько лет куталась в его приключения, что теперь, в этой одежде без истории, чувствует себя будто голая и будто предала его. «Но ведь важно иметь свои собственные вещи», – настояла мама и в это утро, когда Милли собиралась надеть шорты Алмаза. Хотела бы она услышать эту фразу до его смерти, когда мечтала быть единственной дочкой. Она не понимает, почему наслаждение от поношенных вещей теперь вызывает у Водовичей такую неловкость. Почему нужно переставлять мебель, щеголять новыми пальто. Почему мать вздрагивает, когда взгляд ее падает на ту бархатистую, как персики летом, кофту. Почему забывает дышать, как будто борется с жестоким приступом икоты, вырывающим из нее жизнь. Милли не поняла, что скорбь ее матери не созвучна ее собственной.

Где Милли смакует воспоминания детства, Петра чурается грызущих сожалений. Вид выцветших шортов может стать для нее бесконечной пыткой. Потому что они воскрешают красные щеки маленького мальчика, которому стыдно за зеленое пятно от травы на попе. И вот Петра видит, как трет джинсу лимоном, сердясь на Мамаза и на впустую потраченное время. В это время, которое она тратила, наводя чистоту, ворча на сына, она могла бы любить его еще крепче. Время, его ценность не понимал никто, и теперь оно упущено безвозвратно. Дырка на носке – и сразу же сожаление, что слишком рано научила сына их латать. Он перестал просить помощи, и время стало теряться другим образом – таким же невосполнимым. Конечно, объясни Петра это дочке, Милли поняла бы всю безмерность печали, которой стали шорты. И ей было бы гораздо проще убрать их в ящик. Но Водовичи не делятся своей болью – ни нынешней, ни прошлой. Под этот неутешительный вывод Милли натыкается на Свана.

Глаза у того округляются, и он продолжает идти быстрым шагом, как будто не верит им.

– Эй! – зовет Милли. – А твоя мать…

– Что? Чего еще? Что тебе от нее надо? – сухо обрубает он.

Потрясенная Милли забивается в нору. Перед ней – готовая к атаке, агрессивно выпяченная грудь. Что с ним случилось? Она даже не собиралась заходить к Дейзи в гости.

– Беги давай! Поиграй с подружками!

Эти взрослые слова содрали всю пушистость. Дикое стадо свирепеет. Ботинки роют землю. Все двенадцать лет восстают в Милли.

– Я делаю что хочу! – огрызается она тем же колючим тоном.

Вопреки ожиданиям, Сван не смягчается. Он на поле битвы, детям там не место. Он призван, он подписал контракт. «Какой бравый солдат!» Взгляд вперился в белесое небо. Но на краю его уже красная кромка. Моргнуть не успеешь – и польется кровь. Волны кошмаров, а затем – смерть. «Убить, забить, любить» – шутит его мать на краю могилы. У Свана передергивает лицо; град чувств с вилами вместо пальцев. «Прямо мистер Купер», – думает Милли. Куда это он так смотрит поверх ее головы? Птицы не летают. Милли трогает новую корону из фольги – целая. Веки у Свана вздрагивают.

– Слушай, тебе у меня делать нечего, – говорит он все так же злобно. – Беги, давай! И чтобы я больше не видел здесь твою мелкую смуглую физиономию, поняла?

– Почему? Я могу ходить где хочу.

Сван замахивается на нее рукой и ногой, будто сейчас прибьет. Если она будет упорствовать, лезвие внутри него в конце концов сорвется. Так что он резко берет и отводит ее на перекресток у Красных Равнин и, бросив посреди дороги, разворачивается к Бёрдтауну. Он действует только в своих интересах. «Ты наконец понял, в чем обязанность мужчины», – поддержал бы отец. Необходимо быть эгоистом. Подальше от остальных Сван как-нибудь справится, это точно. Милли не сопротивляется. Она пятится с ощущением, будто проиграла заранее. Вспоминает утра после их с Алмазом ссор. Вся семья была за него. Чувство, будто в доме нет ни окошка. Извинения сквозь зубы, а главное – уши горят со злости. Но Сван Купер – не ее брат! Нет и нет! Пусть ненавидит ее! Он ей не нужен. В любом случае он пойдет до центра пешком. А она пока отыщет, куда Алмаз спрятал револьвер.

На всякий случай Милли считает до ста и во второй раз ныряет в волны окутывающих дом Дейзи Вудвик звуков.

Звон гитар и тающий голос певицы доносятся из припаркованной в тени вишни машины. Милли слышит в словах свое имя. «Королева Милли, – назвал ее Сван, – как песня».

Королева Милли,

Я надеялась рай твой найти

К краю серых небес по пути

В королевстве пропавших детей, —

Душу сгрызла тоска до костей.

Уповала: приют обрету, – о, Милли!

Где тебя я увижу в цвету:

В буйных красках на нежных щеках,

Как в инжирах висишь на руках.

Я искала, искала, малыш,

И в стыду, и в крови, где лежишь

В забытьи у сухого ручья?

Где мелькнет тень худая твоя?

Но теперь лишь молю во всю мочь,

Королева моя, Милли, дочь,

Прискачи в платье что та вода,

И скажи: не найдешь никогда!

Музыка другой эпохи так завораживает Милли, что она забывает о поисках пистолета. Чем ближе подходит она к машине, тем тише становится звук, под конец превращаясь в шепот. По какому-то призрачному знаку дверца со стороны водителя открывается, будто приглашая сесть.

Машина маленькая и старая, бледно-сиреневого цвета, некогда бывшего дерзкой и вольной фуксией. Она принадлежала двоюродной бабушке Дейзи в те времена, когда та была единственной женщиной за рулем такси в Саванне. Светившиеся раньше шашечки до сих пор гордо держатся на выцветшей крыше. Милли нагибается и видит широкополую шляпу, скрывающую пол-лица Дейзи. Сухие губы двигаются, но им не хватает слюны. Она хлопает слабой рукой по водительскому креслу, веля Милли сесть. В кабине, напротив руля в плетеном пластмассовом чехле, скрипящем под ладонями Милли, ужасно жарко. Она ставит ноги на педали и прижимается спиной к теплой коже. Она молчит, потому что Дейзи, похоже, уснула, развернувшись к дому всем беззвучным телом. Сквозь грязное ветровое стекло Милли рассматривает бьющийся в агонии мир снаружи, противоположный всему, что дрожит внутри. Начиная с пляшущих на рубашке Дейзи индейских узоров. И продолжая запахами, взбудораженными испариной на телах и на ткани. Милли различает запах бури и мятного мороженого, которыми пропитаны шерстяные накидки на задем сиденье. Этот запах осаждает Бёрдтаун после каждого урагана. Еще Милли чует бейглы и антисептик – наверное, следы пикников на обочинах усыпанных кактусами дорог.

– Мне нужно развеяться, – вдруг заявляет Дейзи; голос у нее как предрассветный ветер. – Прокатишь меня?

Милли бросает на нее радостный взгляд. Но глаза изможденной женщины по-прежнему скрыты замшевыми полями.

– Я? То есть… Я что, могу?

– Ты ведь все можешь, правда?

Милли с чувством кивает и поправляет корону.

Деда учил ее водить их фургончик среди заброшенных строек на Красных Равнинах. Но рядом с Дейзи, которая уткнулась головой в выставленный в окно локоть, счастье будет еще чище, еще вольнее. Милли не сомневается: критиковать ее никто не будет. Ни горестных вздохов, ни нравоучений на боснийском. Она поворачивает ключ зажигания и переключает рычагом передачу; не вышло. Дейзи и не шелохнулась, так что Милли, осмелев, пробует снова. Мотор взревывает, и машина рывком подается вперед, к спящим деревьям.

Если это называется быть взрослым, то это – рай. Милли спрашивает у пассажирки в крапинках тени и солнца, куда ехать.

Дейзи достает из кармана джинсовки сигарету, ищет на ощупь лежащие на коленях спички. С рыжим пламенем у подбородка она спрашивает:

– Ты знаешь место, где проблем не существует?

– Налево или направо? – откликается Милли, пристально следя за дорогой.

Дейзи смеется легким, но каким-то песочным смехом, которому мешает нечто помрачнее усталости или мигрени.

– Двоюродная бабушка, когда дела шли неважно, всегда угощала меня коктейлем из газировки с мороженым. Иногда работало.

Словно в подтверждение ее слов от металлического кузова будто пахнуло газированным шоколадным коктейлем, какие продают молчаливые и почерневшие от солнца торговцы.

– Тогда едем в «У Нелли»? – предлагает Милли.

И, не дожидаясь ответа окутанной облаком дыма Дейзи, поворачивает к кафе-мороженому на выезде из Бёрдтауна. И все же поглядывает в зеркала, не возвращается ли Сван.

Воцаряется тишина, долгая и вязкая. Милли она беспокоит. Сперва она думает, что, может быть, из-за постоянных рывков и торможений Дейзи не нравится, как она водит. Но потом ей начинает казаться, что она осталась наедине с остальными. Всеми теми, кто замолкает, когда она идет мимо них. Фразы, прерванные двумя выстрелами и красными пятнами, которые как будто разрастаются на Миллиной футболке. И каждый раз, когда чей-то рот каменеет, она проверяет, белая ли у нее футболка, не переставая улыбаться. Всюду, где она ни окажется, ей видится траур, который она должна бы соблюдать с большей серьезностью. Чужие глаза укоряют, что она говорит слишком громко или что вдруг засмеется над шуткой по радио. Как будто смерть Алмаза должна полностью истребить жизнь. Но когда Милли взаправду перехватывает глубокий взгляд Дейзи, то видит в нем узел. Не имеющий прямого отношения к Алмазу. Крепко привязанную нить, за которую лучше не тянуть, а то все распустится.

– Вам разве можно курить? – удивляется Милли.

– Ты-то хоть не начинай!

От жесткости тона вновь повисает тишина. И тянется до тех пор, пока машина не тормозит перед помятой вывеской «У Нелли». Пока Милли с трудом отлепляется от мокрого кресла, Дейзи с ужасом смотрит на доживающую свой век витрину.

– Я не хочу видеть людей, – признается она.

И протягивает десятидолларовую купюру девочке, которая тут же бежит рысцой за коктейлем с мороженым.

Допивая последний глоток ледяного напитка, Милли стирает колкие голоса матери и сына. Она улыбается Дейзи. Той заразительной, обезоруживающей улыбкой ванильной радости на еще не оттаявшем языке. Женщина с желтой кожей не улыбается в ответ. Ей даже кажется диким, что у Милли так растянулся рот. Всего-то из-за пенной приторной жижи. Но ей делается тошно от собственной язвительности.

– Сердцежор уже близко, – говорит Дейзи, досадуя на свою враждебность.

– Ага! Как раз хотела сказать – я прочла вашу книгу, после того как видела на похоронах Поплину Льюис. Она ведь из-за брата приходила, да?

Дейзи отстраняется, подогнув ногу под костлявый зад и скрестив руки на груди поверх джинсовки. Она не хотела вспоминать об Алмазе. А хотела просто сообщить, что умрет до августа. Чтобы эта раздражающая улыбка перестала растягиваться.

Такой поворот в разговоре ей не интересен. Слишком трудный и запутанный. Она не собирается пачкать все напоследок.

– Скоро Поплина придет ко мне, – настаивает Дейзи. – Понимаешь?

Слова проходят сквозь Милли, никак не цепляя, потому что ее куда сильнее занимает судьба брата.

– Вы говорили, что все герои соберутся на ваших похоронах. И Алмаз тоже?

– Значит, ждешь – не дождешься, когда я помру? – огрызается Дейзи.

Милли мнет зубами край стакана, подыскивая другие варианты. Потому что пока смерть Дейзи Вудвик в обмен на жизнь Алмаза – лучшее, что есть.

– А может, вам написать книжку про привидений?

– Я не могу воскрешать своих персонажей. Уже пробовала, – раздражается Дейзи.

– Но, может, с Мамазом получится. Потому что все говорят, что это несправедливо, он не заслу…

– Твой брат мертв, Млика! – обрубает Дейзи. – Персонажи умирают! И я тут ничего не могу сделать.

Тело Милли захватывает странное чувство: как будто все ее органы раздергивают на нити.

– Но ведь он будет на ваших похоронах, правда? Вы ведь верите в это. – Голос Млики звучит умоляюще.

Дейзи снимает шляпу, и такая капитуляция возмущает Милли.

– Верите или нет?! – вспыхивает она.

Нет, Дейзи больше не верит. Однако не решается сказать правду. Она вытирает пот со своей неравномерной лысины, гладит новые волосы, редкие и хилые. «Удручающе», – думает она, представив пробивающиеся на могилах сорняки. Надежда покинула ее окончательно. Она открывает рот, и ее дыхание пахнет теперь не только лекарствами. За ароматом газировки и морфия Милли различает резкое и мрачное послевкусие, тайный грех, скрытый узел, от которого хочется влепить ей пощечину. Разочарование растет. Оно оживляет знакомый бурный ток в жилах. Ярость крепнет, спешит разлиться. Одним свирепым толчком Милли распахивает дверцу и вырывается из машины.

Дейзи выходит следом и слабо вскрикивает:

– Мне страшно! Мне очень страшно, – прибавляет она сквозь сдавивший горло всхлип.

И начинает говорить в пустоту, ни к кому не обращаясь. Уж точно не к Млике, упрямо стоящей на стороне жизни. А когда ты из умирающих, ты исключен из ее королевства. Тогда – спотыкаться одной; забыть сына; разговаривать с тем, что давно засохло – с окоченелой панорамой протухшего города; трястись в ужасе от мысли, что больше ничего не стоишь; быть в шаге от того, чтобы не быть. Дейзи вперяет взгляд в камешек и продолжает:

– Мне так страшно, что кажется, сам страх меня задушит. Я умоляю врачей, молюсь богам, цветам, предметам. Я теперь по-настоящему сошла с ума. Но все уже пропало, мое тело знает. Оно больше мне не принадлежит. Я так кичилась своей пустотой и мрачностью, что никто не верит в мои страхи. Пока жгли мои книги и мои мысли, я смеялась и пила. Я создавала чудовищ. Убивала детей сотнями и после этого спала спокойно, под светлые карамельные сны. Мне даже нравилось заставлять некоторых помучиться. И, хотя я прекрасно понимала, что все это не только на бумаге, все равно писала. Думаю, все эти трупы придут за мной. Мои персонажи отомстят мне. И эта призрачная армия будет совсем не как божьи коровки. Это будет грязно и мерзко. Мне под стать. Я не хочу на это смотреть. Не хочу умирать.

Дейзи Вудвик замолчала; она так сильно дрожит, что Милли вытаскивает из машины шерстяную накидку и набрасывает ей на плечи. Горячечные руки скидывают ее, а глаза вперяются лишь в одну черную постыдную картину. Дейзи вспоминает Свана, как он с жестокостью убивает божьих коровок. Спотыкаясь, она делает несколько шагов и присаживается у обочины. Пытается встать, но ноги не слушаются, и она бранится, униженная, сидя в пыли.

– Я не хочу умирать, – плачет она, и лицо оплывает от слез, – не хочу… Не хочу, чтобы они приходили.

Столько муки в этих словах, что Милли думает: теперь и ей самой никогда не стать прежней. «От любопытства кошки дохнут», – говорит Деда. Дейзи отбила у Милли всякую охоту взрослеть. «Не хочу ничего больше знать. Не хочу водить машину. Мне всегда будет двенадцать», – клянется она. Желание разделить боль Водовичей испарилось. Но боль Дейзи Вудвик прилипла к Милли намертво. Она въелась в нее и никуда уже не денется.

И вдруг, уставившись на прах с полной ненависти головой и полным призраков сердцем, Дейзи оседает на асфальт.

11

Мать отказалась от госпитализации, и потому Сван сидит возле нее, на краешке дивана. Старается не чувствовать даже легкой грусти. Не вспоминает, как расстегивала она пояс после обильного застолья, как выбивала их подушки, избавляя от кошмаров. Изнанку мыслей он сохраняет чистой, гладкой. И упорно разглядывает этот лакированный задник, сквозь который не видно воспоминаний. Этих пауков. Ядовитых порождений любви и скорби, пойманных в стакан. Хорошо, что между ними – шелковистое стекло. Он ничего не боится. Ничего не чувствует. По крайней мере, убеждает себя в этом.

Сван теребит край желтой простыни над плечом матери. Руки его двигаются постоянно, бессмысленно, просто потому что не знают, как себя вести. Он привык быть рядом с больной. Знает, как и что: когда идут в ход мокрые салфетки, когда холодный компресс, когда ванночки, когда сальные шуточки. Сегодня приступ обширнее. Ум угас. Мать ни слова не сказала с тех пор, как отказалась садиться в скорую. Эта мрачная, неподвижная женщина – уже не та властная Дейзи Вудвик, которая ласкает, лжет и забирается на горы под луной. И поскольку он никогда не был сыном этой незнакомки с глазами призрака, он пытается нащупать свою роль. Он мог бы перенять беспечный вид стоящего рядом Дугласа. Постукивать пальцами по зажигалке, как бы говоря: «Ничего особенного, моя мать просто лежит и отдыхает, вот и все». Если для естественности нужно что-то держать в руках, что ж: Сван берет со столика ручку, думая подражать Дугласу. Но та выскальзывает у него из пальцев. Милли подбирает ее и протягивает ему. Она улыбается по-доброму, и он улыбается в ответ. Но Милли, похоже, пугают его потуги. Наверное, ложь – неприятное зрелище.

Сван решает уйти из гостиной, накаляющейся от стрел. На столике – брызги от ежевики, выпавшей изо рта от смеха. В каждой щели – раздавленные жучки, ночные разговоры. Слишком много капканов. Но прежде чем сбежать, Сван тихо говорит матери:

– Ты устала, я не буду мешать, умирай.

Дуглас с Милли хором удивленно втягивают воздух. Такой звук издают, когда бьется что-то хрупкое и драгоценное.

Дейзи открывает глаза и глядит на сына. Она хотела бы сказать: «Я понимаю, я знаю тебя, Сван, я же тебя написала». Но боль накатывает. Голос, слова стали клейкой массой, облепившей ее существо. Она думает о ребенке, рожденном дождями, но и мысли теряются также.

– Я не это хотел сказать, – с досадой одергивает себя Сван.

Однако именно это он и хотел сказать. Пауки соскребывают краску. Он видит, как они стараются. Он хотел бы запрятать их обратно. Сбежать от той жизни, которую они прожили вместе. Оставить мать одну. Сбежать от смертного ложа, которое уже начинает смердеть даже по ту сторону террасы. Удрать. Ничего не взяв с собой. Ни мать, ни отца, ни уж тем более сына. Сбежать подальше от своих мыслей, своей плоти и остаться одному. По-настоящему. Не в том одиночестве, из которого надо возвращаться на ужин или идти по чужим стопам. «Никого снаружи, никого внутри», – думает он. Не будь рядом Дугласа и Милли, он был бы уже далеко. Куда проще быть трусом, когда нет свидетелей. Дальше он, конечно, не пускает мысль, потому что знает, что там. Чем больше он размышляет о чем-то, тем больше вязнет. А он ничему не должен позволять пустить в себе корни.

Дуглас делает к нему шаг.

– Вали, – приказывает Сван.

Друзья вглядываются друг в друга, ища потаенную истину, старинный уговор. Из тех нерушимых союзов, какие заключают два маленьких мальчика на школьном дворе. С клятвами вроде: «Друзья до смерти, в смерти и после смерти!» Но их дружба рассыпалась в то чертово субботнее утро, в 10:40 на площади Сен-Бейтс. С тех пор между друзьями детства не осталось почти ничего, кроме горечи и непонимания. И еще желания расквасить другому лицо, чтобы тот наконец образумился. Но при всей враждебности Сван поспешил за Дугом, едва увидел на носилках обезумевшую мать. Инстинкт. Тот же, что заставил Дугласа бежать в дом пятьдесят четыре по Уолтонскому проезду.

– Ты оглох? Вали, говорю! – рычит Сван.

Несмотря на Дейзи и грядущие страшные дни, Дуглас слушается. «Это в последний раз», – клянется он себе. Его шершавые пальцы хватают Милли за локоть, и он выводит ее на улицу. Там она энергично вырывается из его хватки. Но, увидев бледно-сиреневую машину, вцепляется в него. Ей не хочется оставаться одной. Она боится снова увидеть на земле тело с закатившимися глазами.

Они доходят вместе до центра бейсбольной площадки, где солнце беспощадно. В той самой точке, где божьи коровки облепили руки ее брата, Милли садится на корточки. Она достает из рюкзака тяпку и маленькую лопатку. И принимается за работу землеройки. Плюет на землю, чтобы размочить, и копает ямку за ямкой с тревожным рвением. Под слоем высохшей земли она надеется найти револьвер.

Дуглас смотрит на нее.

– Мозги свои потеряла? – шутит он.

– Нет, твои.

Они обмениваются улыбками, и Милли отворачивается, копая все быстрее. Дуглас оглядывается по сторонам, потом присаживается на еще нетронутый участок. Тоже плюет, растирает и скребет ногтями выгоревшую траву. Это лучше, чем провести вечер, пачкаясь в машинном масле в компании Арчи и отца. Даже почти забавно. Ему, никогда не бывавшему на море, кажется, будто он – ребенок на пляже. Еще бы воды ко всем этим земельным кучкам, и можно строить замок. Твою ж мать, что я несу!

– Чего ищем-то? – спрашивает он грубо.

– Не твое дело.

Милли слизывает капельки пота над губой и протягивает ему тяпку. Дуглас принимает и инструмент, и повинность. Бесцельно выгребать землю – это ему подходит.

Час спустя их стараниями поле все в колодцах разных форм и размеров, так что сыграть на нем матч будет теперь нелегко, если вообще возможно. Алмаз не прятал здесь пистолета. Дуглас садится по-турецки, сует палец в левое, особенно торчащее ухо и чешет в нем как пес.

– Думаешь, яблок натрясешь? – шутит Милли.

– Очень смешно. Скажи лучше, тебе чем-то бейсбол не угодил или где-то тут зарыт клад?

Но Милли сосредоточенно смотрит вдаль. Там виден холодильник перед заправкой. Прижимаясь спиной к его бурчащей прохладе, она сказала брату: «Хотя ты все равно грязный предатель». Слова, которые ни за что не должны были стать последними.

Сегодня нет ничего, кроме сухих ямок и солнечных ножей.

– Брат у меня кое-что стащил, – отвечает она с запозданием.

Увлеченно наблюдая за порхающими вокруг них бабочками, она не замечает, что Дуглас вдруг поперхнулся. Дрозды и пересмешники взлетают с ближайших деревьев от его кашля. «Кое-что», – повторяет он, глядя, как Милли выкладывает стену из камешков.

– А какого рода это кое-что?

– Рода?.. Опасного рода.

«Опасного» – это еще ничего не значит. Главное, она не сказала «пистолет». Зато ее брат – сказал.

Дуглас вспоминает, как Алмаз объяснял Свану, что его сестренка взяла пистолет только для того, чтобы вернуть. Все еще слышит, как он оправдывается с прямотой тех, кто хочет изменить мир. Видит, как он горбится, вытирая ладони о джинсы, с испугом на лице. Дуглас ему поверил, потому что считал, что от той девчонки всего можно ожидать. Вечером он пересказал все матери, – в тот вечер, когда все становится алым из-за расшибленной о мрамор головы. Он объяснил, что Сван слетел с катушек, стал кричать и стрелять без разбора. Даже в библиотекаршу едва не попал. «Это несчастный случай», – заключила мать. Но Дуглас не отступился. Он вспомнил, с каким возбуждением смеялся Сван, глядя в лицо Алмаза с кровавыми пузырьками в уголках губ. «Он на этом не остановится, мам, будет хуже, чем с Арчи», – убеждал он сквозь слезы. «Утрись и забудь все, что видел», – вот что ответила мать, прежде чем вызвать подкрепление.

Мистер Купер явился сразу, вместе со Сваном: гладко выбрит, взгляд спокойный, в парадной рубашке. Отец Дугласа смотрит мультик в одних трусах, а Купер-старший щеголяет в костюме. Отец Свана усадил мальчишек рядком на жалкой банкетке в гостиной. Как будто для школьной фотографии. И безупречным, покровительственным тоном обрисовал конец их будущего. И их самих, и их семей, и их карьеры. Сван кивал, повторяя ключевые слова, чтобы лучше вбить их себе в голову. А Дуглас все это время думал лишь, как бы выпить канистру хлорки, чтобы отмыть нутро от этой липкой лжи при галстуке. Однако он согласился так же покорно, как мать. Как будто Куперы были кланом, которому надо поклоняться, – как будто от их успеха может перепасть и их семье, если как следует лизать им зад. Дуглас сказал даже «спасибо, сэр», и эти два слова до сих пор жгут ему горло.

В ту ночь он порезал запястье канцелярским ножом. Неглубоко, просто чтобы убедиться, что внутри у него по-прежнему кровь. А не черная жижа, как то дерьмо, которое хотели ему скормить.

И вдруг оно подступает снова: живот скручивает от мерзости, как при поносе. Нужно опорожниться от этой дряни. Но главная гниль не в нем, а снаружи. Она правит этим городом. От полиции до мэрии, включая библиотеку – все лгут. А нужен-то всего кто-то один, и только. Глядя, как Милли щекочет божью коровку, Дуглас решает, что не станет помалкивать, как советовал ему Сван, с еще безумными от убийства глазами. Конец, о котором говорил Купер-старший, уже пришел.

Конец Бёрдтауна.

– Если ищешь ствол Свана, то твой братец его вернул, – бормочет он. – Я знаю, я там был.

Милли вскакивает. В ней столько желания узнать подробности, что Дуглас пугается. «Пора тебе опомниться», – думает он, перестраивая в голове фразы. Но живот сводит колика. Голос перехватывает.

– Когда? Где? Он был один? – спрашивает Милли.

Вид у нее такой, будто сбилась с пути – или вот-вот найдет клад. Он плохо ее знает, поэтому сложно сказать. Грязными от земли, нервными пальцами она обхватывает жесткое запястье Дугласа. Этот дружеский жест, эта поддержка и просьба, чтобы он продолжал, так контрастирует с правдой, что вся решимость Дугласа сходит на нет. Он не находит сил рассказать ей всё – ей, которая ему доверяет. И в каком-то смысле верит в него. Весь побелев, Дуглас идет на попятную, прячется за Дейзи и Сваном. Сван не должен попасть за решетку, если она умрет. Не сейчас.

– Расскажи, – умоляет Милли.

– Ничего особенного, – врет он. – Мы встретились у ручья, Сван, твой брат и я, за пару дней до…

Он не договаривает. Ему и не надо – Милли вновь ему верит. Он видит это, потому что ее внимательные глаза светлеют, загораются беззаботностью вслед за широченной улыбкой.

– Это ведь надо было духу набраться, а? – замечает она восхищенно.

Милли вытягивает ноги, с облегчением и радостью, что может гордиться Алмазом. Едва не забывая про убийство.

У Дугласа же перед глазами только оно.

Чтобы как-то спастись от расспросов, он предлагает купить на заправке по газировке. Зайдя в туалет, он уступает наконец отвращению, плюет на свою семейку выродков, бьет стены, заламывает Свану его руки-убийцы и, схватив за затылок, топит головой в толчке. Возвращается он как в трансе. Но уже другим. Вроде того, кем хотел быть, – подальше от Куперов, от Бёрдтауна, этой скотобойни.

– Чем бы ты потом хотела заняться? – спрашивает он.

Милли залпом допивает бутылку и отвечает:

– Съесть вафлю и пойти купаться на речку.

Он смеется. Ему точно нельзя смеяться рядом с ней, думает он, но спохватывается. Этому Дугласу, хорошему Дугласу, можно все.

– Я про другое «потом», когда вырастешь, – поправляется он.

– А! Я бы хотела петь как Майкл Джексон, а ты?

Он ждал что-то в духе учительницы, ветеринара, каскадерки, наконец. Но нет. Она говорит ему про футболку и какой-то клип, который он не видел. Дергает плечами, выдувая ритм в горлышко бутылки, а он хохочет. Все это дикий бред, но время, проведенное с ней, оно не впустую. Не просто бежит, а ты ждешь, когда уже идти домой, ужинать и спать. Время с ней не торопится. Печатает воспоминания. Да, рядом с ней он как будто новый. Как будто без фамилии. И не в Бёрдтауне. Просто есть как есть, в настоящем, которое все сметает на пути.

– Спой что-нибудь, – предлагает он весело.

– Только если скажешь, чем сам хочешь заниматься.

– Не пойдет.

Но Милли не отступается. Она даже ловит себя на том, что тянет Дугласа за футболку, а он мягко ее отстраняет. Ей, в конце концов, нравится этот бледный парень, похожий чем-то на землеройку. Лежа вот так в вечерней позолоте, закинув худые руки за голову и скрестив ноги, он напоминает ей Алмаза. Зной от него тоже делается текучим, и вкусно пахнет зерном.

– В общем, это глупо, но я хотел бы быть счастливым, – наконец признается он вполголоса.

– Это же вроде не профессия?

– Это лучше!

Дуглас объясняет, что большинство людей проводят по десять часов каждый день, делая то, что терпеть не могут, только затем, чтобы быть счастливыми две недели в году. Он не собирается жить только по выходным и праздникам.

– И как ты тогда?

– Как-нибудь справлюсь. Твоя очередь.

Милли без грамма смущения запевает «Billie Jean». Он слушает без ехидства. Все, что он может сказать: она не похожа на тех вундеркиндов из телевизора, которые широко открывают рот, и тут же наружу вырываются благодать и талант. Она жутко фальшивит, но звучит это искренне и радостно. Она начинает вторую песню, зажмурившись, и Дуглас тоже закрывает глаза и отдается мотиву. Ему так нравится испытывать радость от чего-то другого, а не от насилия и злости, что он и сам начинает подпевать.

Когда она замолкает, он еще долго наслаждается эхом.

– Твоя мать никогда не заговаривает об Алмазе? – спрашивает вдруг Милли.

Она подсела поближе, подперев подбородок руками. Дуглас отстраняется. В вопросе ему слышится наезд, и его прежняя версия возвращается, сжимая кулаки.

– Думаешь, мы дома болтаем? Говорим о погоде да о твоем братце в семейном кругу?

Он разражается липким, нехорошим смехом.

– А что вы тогда за ужином делаете?

– Смотрим телик.

Невыносимо. Каждый вечер приходится терпеть последствия финансового кризиса и чужую нищету, одновременно с их собственным убожеством, набивая желудок жирной отцовской стряпней. Нужно быстро проглатывать все, не оставляя ни крошки от плачущих над детьми женщин в обугленной, как еда в тарелке, стране. Каждый вечер – победа тошноты над подгоревшей едой, потому что отец боится микроволновки.

– А после ужина?

– Каждый в своей конуре, – отвечает он. – Но это лучше, чем во время.

– Хочешь как-нибудь поужинать у нас? Ты бурек пробовал?

Он никогда не слышал такого слова, как будто пропитанного щедростью. Милли заставляет его повторить несколько раз. Но «р» никак не выходит. Оно умирает на нёбе, рассыпается где-то перед приоткрытыми губами – узким проходом, куда иностранным словам путь заказан. Дуглас чувствует, что отвергнут, ему неловко быть Адамсом, у которого во рту одни колючки. Арчи заговорил бы про отраву, про коварные уловки террористов, чтобы вернее их зарезать. Слезы стыда набухают в углах его глаз.

Ничего он не заслуживает. И этот новый звук, бурек, – уже слишком.

Он отворачивается, но этого мало. Тогда он встает, слезы текут по подбородку, на футболку. И он сбегает. Сначала шагом, потом и правда бегом.

Милли смотрит, как он исчезает там, где река бросается вниз, а над ней поднимается мост Обреченных.

12

В последний июльский день все покоряется жаре. Небо голубеет невыносимо, и всюду бесчинствует сушь.

Милли, Тарек и Деда сидят на крыльце. И поклевывают вместо ужина холодные остатки и побитые фрукты. Их тяжелые тела ждут конца этой довлеющей муки под названием день. Жара начала июня – ничто по сравнению с пеклом, которое уже неделю опустошает штат Джорджия. Бёрдтауну досталось особенно: с размягшим асфальтом и пересыхающей рекой он похож на костер, в который все вокруг подкидывает поленья.

Но когда вместе с ночью приходит все еще жаркая, но переносимая тень, жизнь начинается. Соседи здороваются, снимая во дворах задубевшее белье. Заботливые справляются, пережили ли день те, кто в годах. Ставни открываются в надежде поймать первый ночной ветерок, которого все нет. С разочарованием растет и напряжение. Пот щиплет нервы. Потому что только жители Красных Равнин страдают по-настоящему. Только им приходится часами гнуть спину в поту, так что затекают руки. Трудиться под небом, где сорняки на разоренных полях и выжженных грядках каждый вечер вновь колосятся в самом соку. Сидеть в огне и вечно бороться, чтобы прокормить себя и оплатить счета. И нет ни бассейна, где понежиться, ни времени вздохнуть, ни надежды на лучшие, простые дни. Признаваться себе в поражении всегда ужасно, тем более когда атакует зной. Мысли плавятся, остается лишь ядовитая жидкость. Темная масса пожирает все хорошее.

От горячки и озлобленности взрослые ворчат на детей, которые радостно голосят оттого, что наконец-то они на улице, на не таком жарком воздухе. «Чем ты так доволен, а? Давай, скажи, чтоб я тоже порадовался!» – кричат самые раздраженные, преследуя маленькие проворные тени. Запыхавшись, они спотыкаются, бранясь на двоюродных братьев, которые влезли в долги, но купили прошлой зимой кондиционер. Каждая семья – как остров, который вот-вот канет: спорят из-за сломанной двери или плохо прикрытой крышки кастрюли. От пота, липнущего всюду как сироп, ум вскипает, и женщины становятся вспыльчивыми и злыми. Швыряют ржавые инструменты и ломают то, чем дорожили. Все откидывают ногой сырые простыни, встают, ругаясь, и бьют первого, кто имел несчастье пройти мимо. При малейшем крике взвывают сирены. Полиция рыщет вокруг и пользуется случаем выломать дверь.

С тех пор как избили Дугласа Адамса, шериф открыла охоту на Красных Равнинах. Мундиры хватают сыновей и братьев, толкают сестер в ночных рубашках на обожженую пыль. Распаленные их жесткостью, молодые парни плюются и бьют в ответ. А когда им надевают наручники и кладут щекой на раскаленный капот, они рычат: «ЗА АЛМАЗА МАРКО ВОДОВИЧА!»

Искра протеста, которой так хотел Тарек, превратилась в костер. В войну, объявленную на Красных Равнинах, чье название стало теперь говорящим.

Но в доме Водовичей жизнь все это время течет точь-в-точь как в Рамадан. Все приспосабливаются, безропотно перенимают ночной образ жизни. Конечно, до Деды доходит душок местных битв: дым выстрелов, гневные брызги слюны. Он даже застал Тарека за разговором с тем черным пареньком, у которого мат через слово. Однако он не волнуется. Внук знает, что если рыть другому могилу, сам упадешь в нее первым. Нет смысла искать проблем. Босния по другую сторону океана, и все конфликты там же. Нужно идти вперед. Всегда. Да и нечего ему забивать себе голову. Работает он как надо. Со всеми честен и вежлив. Вдобавок приглядывает за детьми, а они в основном ведут себя хорошо.

Доказательство: Милли встречает Петру ледяным чаем и плошкой холодного супа из красной фасоли. Тарек поливает из шланга Дженет, а Бэд резвится под брызгами вместе с курами. Все в порядке. Деда продолжает спокойно готовить, слушая по радио, как множатся где-то далеко несчастные случаи. Духовку он не включает, потому что жара и без того мучительная. И только лицо его краснеет над кастрюлей кукурузного бульона, потому что нужно наготовить еды, пока солнце уснуло. Петра с озабоченным видом протягивает Милли список покупок и велит ей идти в супермаркет, который работает до рассвета, и непременно вместе с Тареком.

– Ну, нет! Почему с ним?

– На улице опасно, – объясняет она.

Милли морщится. Она не знает. Дни она проводит, изводя насекомых на пару с дедом или распевая во весь голос в тайнике Бэда, и не слышит ночные неистовства на соседних дорогах. Она засыпает за один зевок, оберегаемая Дедой, и вентилятор хранит ее глубокий сон. Сны Милли свежи, как мокрый нос щенка, уткнувшегося в шею.

– Но почему мне нельзя пойти одной?

Тарек шумно входит через заднюю дверь, хватая по пути ломоть хлеба.

– Потому что Дуглас в лазарете? – предполагает он, жуя и улыбаясь. – Похоже, его так отделали, что сперва непонятно было, кто это – он или его кретин-братец.

Петра не обращает внимания на реплику Тарека, потому что у Млики такой растерянный взгляд, будто новость пронзила ее насквозь. Петра старается оберегать ее от лишних ужасов. Она не рассказывает, что медсестра поделилась с ней по секрету, что видела искалеченное тело юного Адамса, и на нем вырезаны имена Алмаза и Млики. Не Милли. «Млика» – так ее зовут только в семье. Из чего выходит, что виновный близок к Водовичам. Но Петра делает вид, что ничего не знает. Она закрывает глаза, как в автобусе, который проезжает мимо этих гнезд мотыльков, шипящих яростью и местью, – не их местью. Она прячет поглубже разгоряченный спор с шерифом на служебной лестнице больницы. Не вспоминает о криках и пощечине, которую влепила этой глупой и некомпетентной женщине. Потому что если она выплеснет все это, то лишь подогреет в племяннике злобу. А он уже достаточно далеко зашел на гибельный путь. Напрягая шею, Петра смотрит поверх тайн, никогда не заглядывая внутрь, и остается скромной и любящей. Скалой. Однако Тарек, встретившись с ней глазами, все понимает. Он первый подозреваемый в списке шерифа, и Петра это знает.

– С Дугласом все в порядке? – тревожится Милли. – Он ведь не умрет и не останется калекой?

Деда роняет поварешку в суп, обрызгав чистую рубашку. Водовичи сверлят Милли недоумевающими взглядами. И расстреливают вопросами, сразу и в шоке, и в ярости, кричат «почему?», «как так?» и «давно ли?!» Тарек обвиняет Дугласа в худших намерениях, на что Милли грозит ему кулаком, чтобы он замолчал. Деда заставляет ее сесть, а Петра долго отчитывает всякими «ты не должна», «ты не можешь», «ты не смеешь». Все эти отрицания напоминают ей об Алмазе. «Лучше всех» – думает она, ревнуя и злясь на себя за ревность. Милли чувствует, как на ее внутренние просторы слетаются стервятники. Остатки доброты медленно гибнут в их когтях и пастях.

– Посмотри на меня, чудище! – Деда повышает голос. – Эти люди не из таких, как мы! Поняла?! Чтоб никогда!

«Дуглас – такой!» – чуть не рычит она, но сдерживается. Он такой же приятно костлявый, как Алмаз. Он слушает, как она поет, и помогает рыть землю. Если он не из таких, как они, то он – как она, он заодно с ней. Только с ней. Милли чувствует это кожей: та мягчеет, стоит ему взглянуть. Но объяснить она не может. В окружении враждебных ей мыслей она ощущает себя чужачкой. Волну Водовичей она больше не чувствует. Это «мы», о котором говорит Деда, больше ее не касается. По ее сторону только Алмаз и этот мальчик с мечтами о счастье. И, может, еще Дейзи…

– А Дейзи Вудвик, – заговаривает она снова, – с ней я могу видеться, если без Свана?

Со Сваном она встречаться не хочет. Когда они столкнулись последний раз на улице, этот придурок перешел на другую сторону. Не глядя даже на машины. Как будто его жизнь зависит от расстояния между ними. И надо держаться как можно дальше, чтобы ничего не стряслось. Да пусть хоть на край света бежит, если хочет!

Петра застывает, прижав ладонь ко лбу.

– Дейзи? Ты про его мать?

– Да, если ненадолго, могу я к ней заходить?

– Jадна мала[6], – начинает она поникшим голосом.

Деда встречается глазами с Петрой, и та вздыхает. Они оба читали с утра статью в городской газете.

– Что?

– Она умерла, моjа Милли, – говорит Деда, – Она была очень больна.

Милли глядит в пустоту. Но пустота ее заполнена Дейзи. Так плотно, что Деду, Петру и Тарека оттеснило на самый край комнаты. Милли их больше не видит. Она ерзает на стуле, двигает коленями, сгибает и разгибает угол порванной скатерти. И вдруг известие превращается в барьер, который нужно перескочить.

Внезапно она бросается бежать, со всех ног. Она несется и подпрыгивает, охваченная странным стремлением взлететь, хлопает руками по плотной ночной тьме. На какой-то миг она – крылата. Ноги отрываются от земли, она с наслаждением покачивается в угрюмом воздухе.

– Не дальше дома Китайца! – кричит Тарек от калитки.

Но не бежит догонять. Водовичи привыкли к ее гневным побегам. «Когда остынет, вернется», – думают они, закрывая противомоскитную сетку.

Милли выбегает на главную дорогу и останавливается, лишь упершись взглядом в номер дома: «54». «Сван, наверное, у отца», – говорит она, глядя на потухшие окна за ставнями.

– Именно, – отзывается тонкий голосок.

Милли обнаруживает опоссума с косматой шерстью: он сидит в гнезде из листьев, застилающих крыльцо.

– Это не твой дом, – говорит она опоссуму.

– Знаешь, Дейзи ведь умерла, и ее дом вместе с ней, – отвечает старый опоссум, – а деревянные останки принадлежат всем.

Милли кивает. Она представляет, как дома́, лишившись хозяина, отдают себя на сгрызение одиночеству и скуке.

– Но откуда ты знаешь Дейзи? – удивляется она. – Она с тобой разговаривала?

– Тебе нельзя здесь находиться.

– Да ну? И почему?

Опоссум грустно смотрит на Милли, а она заключает:

– Я буду здесь на случай, если ты вдруг захочешь ответить.

Она показывает на обочину Уолтонского проезда и садится там, поджав ноги. Спиной она наваливается на фонарь, который мерцает от крыльев бабочек. Опоссум медленно спускается по лестнице и садится рядом. В зубах у него клочок бумаги. Милли берет и разворачивает покусанный лист. На нем нарисованы ножницы.

– Опять! Где ты нашел его?

– Она мне дала. А теперь уходи, – умоляет он.

Боже, глазам не верится! Так это не было кошмарным сном? Значит, вкус тамале – не просто мираж. Странное нынче лето. Галиматья какая-то! Поплина тает в маковых пятнах. Сердцежор натыкается на слезы Дейзи. Ее смерть взвихряется, смешавшись со смертью Алмаза. В тот миг, когда Милли с ужасом думает, что, возможно, уже пропустила похороны, фары освещают семенящего по другой стороне дороги опоссума.

– За мной! – кричит он перепуганным голосом.

– Куда? – спрашивает она, но хвост уже скрылся во мраке кустов.

Вдруг свет снова выхватывает маленького испуганного хищника, чьи круглые черные глазки таращатся на не сдвинувшуюся с места Милли. Пикап подает назад и останавливается в метре от нее. Мотор затихает, из машины появляется Арчи Адамс. Он пинком захлопывает дверцу, и его тощая фигура проступает четче. Держа руки под мышками, он медленно идет в сторону Милли. Вид у него уродливый и нелепый, потому что даже когда смотришь ему в лицо, он все равно в профиль: длинный нос поперек, одна ноздря виднее, рот сбился набок, – как будто все части лица набирали по отдельности и склеили как попало. Как будто его создатель сам, еще до рождения, испугался грядущей бури. А Милли, наоборот, никогда не боялась Арчи. Ей он всегда напоминал каменного человека из-за того, что в его движениях нет гибкости. Спокойное тело сцеплено по неведомой логике воедино с подвижным и нервным лицом. Она даже как-то лепила его на уроках по творчеству. Милли вообще ближе все помятое, так что ей нравится его почти чудовищная странность. Однако когда тень Арчи накрывает ее, Милли встает и отступает с ломкой травы на вязкий асфальт.

– Дай шепну что-то на ушко? – говорит он приторным голосом.

– Зачем?

– А что? Боишься?

– Нет.

Но Милли отступает, хоть и на считаные сантиметры, следя, чтобы держаться к нему лицом. Она непроизвольно скрещивает на груди руки, прикрывая складки на футболке.

Когда Арчи вступает в закатный свет фонаря, возле которого стоит Милли, какой-то жучок вдруг трещит в оранжевом свете. Милли, вздрогнув, отпрыгивает в сторону. Стоя на середине дороги, она вспоминает предостережение Тарека: «Представь, что они со злюкой вроде тебя сделают».

– Кончай плясать, – раздражается Арчи и щупает задние карманы джинсов.

Что он ищет? Милли дышит рывками. Как будто кто-то силой перекрывает ей воздух.

– Подойди, я сказал. Ты же не хочешь кончить, как братишка, да?

Даже в темноте его голубые и влажные глаза глядят не так, как должны бы. Это глаза не убийцы и даже не расиста. Они жаждут близости. В глубине души Милли понимает эту угрозу нового свойства. По крайней мере, чувствует, как подростковые змеи тревожно шипят. Потому что они-то узнали, раньше ребенка, этот настойчивый взгляд, обычно цеплявшийся за платья Петры.

И почему она не послушалась опоссума! Где ты теперь? Покажись, прошу тебя. Зови лосей, медведей, если нужно.

– У тебя красивые волосы, – сюсюкает Арчи.

Он правда так думает. Без бликов, густой черноты, подчеркивающей темный янтарь ее милых недоверчивых глаз. Он разглядывает округлившийся рот, блеснувший слюной. Засматривается лишнюю секунду – этого хватает, чтобы растревожить змей и чтобы Милли отступила, взволнованно ища подошвой камень, от которого оттолкнуться. На самой кромке своего поля зрения она видит тропку, по которой никогда не ходила, из-за слухов о куче детей, которые сворачивали на нее и потом исчезали. Городская легенда, родившаяся в один из четвергов далекого августа 1989 года. На Бёрдтаун один за другим обрушивались ливни с грозами, – тогда-то миссис Финч, еще работавшая картографом, и обнаружила призрачную тропку, ни разу не заносившуюся на планы города. И даже сегодня, спустя девятнадцать лет после того мрачного дня – хотя Красные Равнины с тех пор обзавелись множеством других бед, а тропинка стала для детей запретной, – у миссис Финч иногда подступает дурнота к горлу, словно она снова идет по той грязной кошмарной дорожке. Стоит ей увидеть разноцветные кеды, и она уже слышит, как стучит по капюшону дождь. Протягивает руки, раздвигая свисающие с низких и плотных деревьев лианы. Продирается сквозь острые травы, полные змей, и с изумлением ступает на плитняк, таинственным образом проложивший ей дорогу дальше. Взглянув на коричневато-зеленое небо, она восхищается внезапно возникшими белыми и блестящими цветками обвивающего ветви стефанотиса, украшенного новыми, готовыми распуститься почками. Она улыбается мысли, что первая пройдет по этому дикому раю, как вдруг за спиной раздается радостный детский крик. Но вокруг – лишь цветущие джунгли. Она быстро забывает веселый возглас и любуется зачарованным проходом, не шире колеи от санок, который тянется дальше и дальше под ее восхищенным взглядом. Ей, которая знает топографию города лучше анатомии собственного мужа, крайне важно зарисовать и измерить все изменения, пусть даже такие скрытые от глаз. И она делает быстрые наброски молниеносно разросшейся зелени.

Вдруг вместо плитняка под ногами что-то мягкое. Резиновые сапоги увязают в распухшем и неподвижном маленьком теле. В грязи проступают пять детских трупов. Она узнает близняшек Лендинг по их цветастым кедам, которые вечно топтали ее клумбы с бархатцами, когда они играли с кошкой. Ее рвет, потому что по синим лицам и ногам ползают змеи. Она хочет сбежать, но натыкается на опутанную скакалкой юную метиску. Стефанотисы завяли. Миссис Финч хватается за них, чтобы не упасть, но под лепестками – шипы. До сих пор у нее шрамы на морщинистых ладонях. Рассказ ее всегда кончается одинаково: «Эти проклятые цветы меня посекли!»

Спустя годы, во время праздника урожая, полиция вновь обследовала всю узкую тропинку, а затем и обочины Уолтонского проезда. Впустую. Ничего не нашли, ни кедов в пестрых блестках, ни сестер МакМилан, ни старшую дочь Гонзалесов. Дети исчезли, как и многие до них, и каждый раз – на кустах те же белые и острые цветы.

Милли не думает о смерти, косясь на узкий проход. Там она видит лишь возможность спастись. Лучше потеряться в кустах, чем попасться. Отступив еще на три шажка, она находит ногой идеальный камень. Маленький, круглый, он перекатывается под ногой, толкая к бегству все тело.

Одним прыжком Милли соскакивает с дороги и что есть сил мчится к глотающей детей тропе. Она несется по тесному коридору, а ветки хлещут ее голые ноги, цепляясь за футболку сучками. Она благоразумно не оглядывается. Это не то, что с Тареком. Арчи гонится по пятам. Каменный человек чертовски быстро бегает. Его ноги будто пикируют на нее как хищные птицы. Если она не придумает какую-нибудь хитрость, причем срочно, он скоро ее схватит. Она слышит, как он осыпает проклятиями ее и «эту чертову темноту».

В кромешной тьме Милли ориентируется по запаху. Кислый сок ядовитых растений и зловонная дрема змей указывают ей путь. Травы все коварнее царапают ноги. Она с трудом вырывается из ежевичных колючек. Икры ее твердеют от страха, потому что Арчи все ближе. «Грязная малявка!» – кричит он, запыхавшись. Она чует его тень в каком-нибудь метре: тень пахнет потом и жасмином. Рот противно причмокивает, ключи и мелочь звенят в кармане. Кусты сдирают с Милли кожу, а она молится, чтобы где-нибудь в этой давящей ночи прятался дикий зверь. Страж леса. Да кто угодно. Обещаю, я буду любить тебя, уважать, жить с тобой, пусть даже в вонючем логове под Красными Равнинами. Пощады, пощады, пощады.

Милли бежит быстро, как только может, и вдруг врезается в липкую стену. Она кричит, вся в живой, пугающей смоле. Клейкая рука обхватывает ее лицо и тело. Дерево, думает она, меня несет огромное дерево. Или ее уже погребают? Ноги отрываются от земли. Рассекают воздух. Милли летит. Но ничего не видит, потому что лицо ее вжато в грязную и мокрую шерсть. Зверь? Она задыхается, во рту полно мха и грязи. Милли отбивается, молотит ногами. Но от гнилостного запаха, который бьет в нос, у нее горит горло. Она уверена: ее обхватил мертвец. И теперь медленно тащит во мрак. Убийственная медлительность, когда ищешь хотя бы глоток воздуха. Он хоронит меня! Ноздри не находят кислорода, он исчез. Из глаз текут слезы от кислого зловония, с которым эта масса движется. Воздуха так мало, что Милли перестает бороться. Она уже не слышит далекой ругани Арчи.

Легкие вдруг вспыхивают. Мир взрывается и искрится перед закрытыми глазами. Боль гасит остатки света, и темнота укрывает ее неподвижное тело. Ее бросают на землю, голова ударяется о смолистый камень, спина лежит в теплой затхлой воде.

– Что ты наделал? – кричит женский голос.

– Она сама дышать перестала, – раздается в ответ нечеловеческий, освежеванный звук.

Милли бьют судороги, тело чувствует удары, а губы – ветер. Приглушенный шум. Но ужасно от нее далеко. Стоит потянуться к нему, и расстояние до него растягивается, как резиновое. Вдруг все расстояния сжались одним щелчком. Высвободились запахи. Перед глазами пестрит бриллиантами и искрами. Милли задыхается, скулит и жадно глотает воздух с запахом гнили. Еще не опомнившись, она втягивает его и выталкивает наружу. Воздух воспламеняет трахею, и она поднимает голову. Увидев под звездами Сердцежора, она делает такой глубокий вдох, что дыхание выравнивается. Она смотрит в желтые глаза, мирно зарытые во всклокоченную шерсть, которую она приняла за мох. Чудовище – ни мертвец, ни дерево, хоть местами и покрыто облепленной мухами омертвелой плотью и длинной шерстью, торчащей как ветки. Он точно сошел с рисунков Дейзи Вудвик: ужасающий. Но Милли предпочитает взмыленное чудовище мерзким взглядам Арчи.

– Нужно спешить, – раздается шуршащий голос.

Он, мрачный, шершавый, принадлежит Поплине Льюис. Из-за курчавых, вьющихся вокруг круглого лица волос она напоминает солнце. Прелестную сумрачную звезду, совсем не сочетающуюся с огромным рюкзаком: бесформенным и кровоточащим.

– Спешить? – повторяет ошеломленная Милли.

Поплина осторожно стряхивает двух опарышей с плеча девочки, которая с трудом поднимается. Но, заметив кишащих на ней тварей, Милли начинает бодро отряхиваться. На черной земле, на стволах деревьев, всюду мечутся и копошатся насекомые.

– Где я? – кашляет она, наконец встав.

Поплина издает сиплый звук, совсем как черноволосый ребенок.

– Не узнаешь ручей? – хрипит чудовище.

В открывшейся пасти видны страшные зубы и красноватая слюна. Милли оглядывает знакомые плакучие ивы, их свисающие ветви, дрожащие от бабочек. Внизу тысячи муравьев бегут по склону, где поскальзывался Алмаз в тот злополучный вечер, памятный мочой и револьвером.

– Тебе придется быть гораздо осторожнее, если хочешь выжить, – предупреждает Поплина.

Милли не понимает.

– Вы же убили Алмаза, – бормочет она, отпихивая заползающих на кеды гусениц.

– Нет, это она убила! – возмущается Сердцежор.

– Ты? – спрашивает Милли, тыча пальцем в Поплину Льюис.

У Поплины то же выражение, что было у могилы в день похорон. Но то, что Милли приняла за радость, на самом деле – потухшая улыбка. Печаль. Только печаль.

– Нет, я… или скорее мы – собираем, – говорит она.

– И ты следующая, – прибавляет Сердцежор.

Милли вспоминает божьих коровок на подоконнике, бабочек на бейсбольной площадке и под фонарем.

– Я умру?

Поплина с чудовищем кивают.

– Как?

– Она не позволяет нам говорить.

– Она? Кто она? Бог?

Поплина смеется. «Хуже», – хочется ей ответить. Но ей нельзя. Не она хозяйка истории. Иначе никогда бы не вырвала сердце у того ребенка, ставшего взрослым и благоразумным. А обручилась бы с ним в один прекрасный, как жемчужина, день.

– Ты должна изменить конец, – умоляет Поплина.

– Как? Какой конец?

Но они исчезли так же, как появились. Куда они делись?

– Скажите, вы заодно с опоссумом? С Дейзи?

Милли втягивает воздух. Ни зверька, ни чудовища, ни смерти. Природа снова пахнет землей.

Тишина тиха как никогда.

– Я что, спала? Вы были здесь. Почему теперь прячетесь? Поплина! – зовет Милли. – Сердцежор!

– С кем ты разговариваешь? – спрашивает знакомый голос.

Дуглас прикуривает сигарету и ласково улыбается Милли. И тут же груз страха и непонимания уносится прочь. Милли бежит к нему и крепко сжимает. Делая больно там, где Тарек вырезал ее прозвище, над пупком. Рана пульсирует. Как будто узнает их связь.

– Млика, – говорит он, смущаясь.

Она обнимает его крепче. В одной руке у него зажигалка, а второй он не знает, что делать. Он втягивает табак левой стороной губ, где швы не расползутся. Глубокий вдох, от которого внутри разливается нежность.

И перестает бороться: кончики пальцев касаются мокрой спины Млики.

– Ты плохо пахнешь, – шепчет Дуглас.

Милли горячо кивает, прижимаясь щекой к его ребрам и грохочущему сердцу. Она чувствует, как расслабляются в ней мышцы, словно воздух вокруг наконец свободен от всех опасностей. Дуглас не отводит, как дурак, свою руку, наоборот: открыто кладет ладонь между хрупких лопаток. И, сплетясь вот так, они вмиг покидают Бёрдтаун. Представляют волны желтых дюн и свои сморщенные пальцы после долгих часов, проведенных в фиолетовых водах незнакомого океана.

Улыбаются, не видя лиц друг друга.

– Я больше не хочу петь как Майкл Джексон, – торжественно объявляет Милли.

Дуглас кивает, но спохватывается, что она не видит.

– Жаль, но вообще нет, я не знаю. Тебе решать, наверное.

– Я тоже хочу быть счастливой, – бормочет она. – Потому что если буду, Алмаз…

Дуглас не дает ей договорить. Он берет ее за плечи и осторожно спрашивает:

– Тебе не кажется, что без него ты тоже могла бы быть счастлива? Я хочу сказать, могла бы просто оставить его.

– Где оставить? – спрашивает она, поднимая взгляд на Дугласа.

– На кладбище.

Милли пожимает плечами, всхлипывает. Раз. Потом второй. И так пока футболка Дугласа не намокнет, перевязка не пойдет насмарку и шрам не напитается ее слезами. Пока воды не сомкнутся над кошмарами и весь мир не потонет под могилой ее брата.

И останутся лишь две неловких тени, две надежды на счастье, вцепившиеся друг в друга среди посеребренной ночи.

* * *

Из суеверия глава 13 отсутствует.

14

Когда из глаз и из носа перестает течь, Милли открывает для себя нового Дугласа, с полной головой историй. Про тайные унижения и про победы, в которых никому не признаешься. Из тех, какие рассказывают только самым важным людям, только в утренних сумерках, когда весь мир будто отходит на другой берег, в самые глубины снов без единого призрака.

– Ты правда у него кусок оттяпал? – прыскает со смеху Милли, уже забыв про слезы.

Дуглас показывает ей на мизинце, какой кусок кожи он вырвал у Арчи из левой ягодицы.

– С ума сойти! – смеется Милли.

Он приукрашает немного, потому что ее пробирает так, что она не может идти. Чтобы не рухнуть, Милли держится ледяными пальцами за него, за его плечо. И плачет от смеха. Золотые ручьи заливают черные травы. Она выливает всю ту влагу, которую не могла выплакать прежде. И не из-за Алмаза в этот раз, а из-за себя. Себя, и своей грусти, и своего счастья тоже. Подсвечивая зажигалкой, Дуглас показывает ей шрам длиной с банку колы на левой икре, где больше не растут волоски.

– На самом деле, мне повезло. Арчи бы меня на куски разрубил, если бы я не залез на яблоню к Хоперам. Этот здоровяк высоты боится.

Глядя, как маленькая Водович от хохота шлепает себя по бедрам, Дуглас по-настоящему радуется. Как это клево, думает он, когда кто-то видит, какой ты на самом деле, внутри, и льнет к тебе и твоим словам. Каждый раз, когда ее рука касается его лопатки, в музыкальном автомате меняется пластинка, и он говорит, говорит, говорит. Конечно, горло першит от таких нагрузок, и сводит скулы, но какое это счастье! Дамы и господа, вот он, настоящий Дуглас! – хочется вопить в пурпурное небо.

Смех сменяется приятной ходьбой рядом, без суждений, без вопросов. Любопытно, но каждый их шаг рассеивает стайку мух, оставляя в воздухе серебристый блуждающий огонек и запах перезрелых фруктов. Но они не замечают ничего, кроме сора, который перепинывают друг другу их ноги. Спонтанная игра в чижа на асфальте, испещренном буграми, неожиданно рыхлыми, как напитанные слезами холмики. И обрывки воспоминаний делятся на двоих, как сладости из пачки у школьных ворот.

– Жизнь должна всегда быть вот такой, не думаешь? – вдруг говорит Милли очень спокойно.

– Такой, как эта старая корова миссис Финч? – шутит Дуглас.

– Нет, как вот это. Здесь.

«Как этот миг, как мы» – понимает он, завороженный обволакивающей их правдивостью всего.

Однако ни он, ни она не осмеливаются сказать «мы». Но думают изо всех сил, забывая об уродливых кустах по краям убогих ферм на Красных Равнинах. Не обращая внимания на собак, разъяренных тем, что цепь слишком коротка. Им нет дела до увечных велосипедов, даже без колес молящих о последней прогулке. Потому что все запустение Бёрдтауна ничто рядом с этим блистательным мигом; с этим «мы, здесь», прогоняющим убожество одним только смехом; разглаженным лбом, свободой на кончиках ресниц и под ногтями; тем, как они смотрят друг на друга, ныряя в суть сердец.

– Лучшая прогулка в жизни, – говорит Дуглас.

– Взаправду, – соглашается она.

Отчасти они догадываются, что проживают одну из тех ночей, которые будут помнить до конца. Даже после того, как впервые займутся любовью, как увидят вечное небо над Колорадо, они будут возвращаться в памяти к этому чистому и яркому мигу. Возможно, они не вспомнят маленьких ночных зверьков, вдруг опускавшихся на колени, когда они проходят мимо, или ярких царапин на руках Милли. Что до странных зеленых разводов на небе, они давно полиняют. А если жизнь будет совсем суровой, то они не вспомнят даже имен. Но каждый раз, слыша стрекот кобылок, они вновь окажутся на этой пустынной дороге, где слово «близость» наполнилось всем своим смыслом.

Они продолжают обсуждать город, который любят, сами не признаваясь себе в этом. Как-никак, он дает проклинать себя, ему можно «влепить леща», как говорит Дуглас.

– Живи мы в Майами, мы бы слишком отупели от пляжей, чтобы чего-то еще желать.

– Я бы хотела как-нибудь увидеть их, эти пляжи, а ты?

Дуглас вздыхает.

Когда отец еще не боялся микроволн и мигающего света, он обещал ему океан, бикини и ослепительно белый песок. Присев, чтобы быть его роста, он снимал фуражку, совал ее под мышку и клялся про путешествия на корабле. У Арчи на мальчишеском лице уже было то нехорошее выражение, но он слушал и улыбался. Как мог он сомневаться в отце в военной форме, от которой вкусно пахло песком и приключениями? Теперь отцовская форма пахнет чем-то прогорклым, а сам отец часами лежит неподвижно под садовым столиком. Он кричит от страха, когда смотрит мультики, и ходит за покупками в подгузнике. Под конец список несдержанных обещаний разросся так, что Арчи совсем потерял голову, а Дуглас – радость жизни. Из-за него все пошло под откос, думает Дуглас. Из-за того, что пережил отец где-то там и принес эту жуть в дом, разочарование въелось в Адамсов до самых костей. Оно мешает им быть под стать соседям: сажать что-то в саду или починить ограду.

На кой черт держаться внешне как подобает, если внутри у тебя все высохло и почернело?

– Нам просто надо поехать в Майами! – воодушевляется Милли.

Дуглас оценивает идею скептически.

– Почему нет? Это станет первым шагом к нашей будущей профессии, – заверяет она. – Ведь нельзя грустить, когда у тебя ноги в песке, так?

Дуглас улыбается и закуривает новую сигарету, роясь в памяти. Нет, никого похожего на Млику. Может быть, Сван, во времена его сырных суфле и мечтаний о мишленовских звездах. Впрочем, Свана никогда не занимали ни океан, ни счастье. Эта девчонка точно мираж. Даже ее золотое в свете розовой луны лицо напоминает о сокровищах подземелий из его детских сказок. В ее глазах – все небесные жители и все замогильные чудища. А если по правде, то больше всего она похожа на светлячков в саду его бабушки. Странных, отливающих разными цветами – такими, что не поблекнут.

– До нашего будущего офиса часов девять езды, – сообщает Дуглас. – Готова?

– Положись на меня!

На этом обещании они приближаются к забору фермы Водовичей. Но возле почтового ящика дорога как-то удивительно блестит, будто вся в жидкой пластиковой пленке.

Дом проступает из странного рыжеватого потрескивания совсем рядом. Хлев в огне. Пламя невысокое, но плотное. Сирены прорезают гомон куриц и взаимные проклятия. Вода бьет из шланга, черные тени вцепляются друг в друга, катаются по земле, наталкиваясь на другие тени.

У Водовичей – гражданская война.

Дуглас и Милли переглядываются с одинаковой горечью детей в последний день каникул. Он берет ее за руку, и они в общем порыве бегут навстречу жару, от которого перехватывает дух. Но как только Дуглас узнает Арчи, вцепившегося Тареку в ворот футболки, все его тело отстраняется от Млики. Две группы парней дерутся, поднимая пыль. Можно подумать, что они в трансе, танцуют посреди двора племенной танец, задыхаясь в дыму. Всякий раз, когда полиция пробует вмешаться, сухая земля поднимается, скрывая битву. Милли ищет в общей смуте Деду и натыкается на зеленую ночнушку матери. Она машет ей, но Петра видит только Дугласа.

И, в отличие от дочери, видит не друга с большими мечтами о пляжах и дружеской близости. Ее взгляд упирается в длинного юношу, увядшего как ландыш, согнутый над былой беззаботностью, со скрытными глазами-щелками, озирающими все исподлобья. Парень оттуда, думает Петра с тупой болью тех, кто хочет забыть. Щеки раскраснелись от мороза и насилия; это он. Правда, бледнее, и черты лица не такие твердые, но она узнает его. Враг. Следуя глубинному инстинкту, она защищается, проверяет, застегнуты ли пуговицы на груди. «Это он», – говорит она, бледнея. Один из тех молодых сербских солдат, сигарета свисает в углу влажного рта, ружье наставлено в упор, а рука шарит под юбкой. Она не говорит вслух, но смотрит прямо на него, этого довольно. Она встречается с его неожиданно уязвимым взглядом, и прошлое соединяет два образа. Грязная грубая рука на колготках. Сальные слова бегут по шее. От мундира больно. Сердце подскакивает, как вдруг шериф стреляет три раза над их головами. Полицейские берут поле битвы на мушку. Кулаки замирают. В воздухе пахнет раненой плотью. «Война», – шепчет Петра. И ее так долго томившийся крик пронзает шелест голосов и сердца́. Все смотрят на нее, пока голос рвется из легких. Зажмурившись, подавшись головой вперед, она выпускает наружу тени прошлого и все недели, прожитые без сына. На смену крику приходят смущение и боль.

Глядя безумными глазами на дула, наставленные на нее и ее народ, она невольно закрывает голову руками. И отрекается снова. Двое молодых испанцев изумленно смотрят на нее, а подошедший сзади Деда медленно опускает ее руки, нашептывая что-то на боснийском. Простую колыбельную, отчего она становится похожей на маленькую девочку, прижавшуюся к отцу.

– Огонь потух, так что все расходятся, ясно? – нервно командует офицер. – Спокойно возвращаемся по домам. Давайте-давайте, живее!

Банда Арчи лениво уходит, вскидывая в знак прощания руку по локоть или зигуя.

– Еще увидимся, – грозится мальчик возраста Милли.

Он толкает на ходу Деду, который кипит внутри, под испачканной в пепле одеждой. Не будет ни погони, ни арестов. Никакого правосудия для Водовичей. И в этот вечер они не восстанут: не после крика Петры.

– Дуг, Арч, в машину! – кричит шериф.

Арчи с заплывшим лицом оскаливается и шлет воздушный поцелуй Милли, которая затаилась за Дугласом, стеной с поднятыми кулаками. «Что я должен делать? – спрашивает он себя, сбитый с толку. – Бросить семью или светлячков?» Ища ответ, Дуглас смотрит на Милли. Но Петра материнским, почти животным жестом хватает дочь и притягивает к себе. Милли не упирается, потому что взгляд ее замер дальше, на неподвижном мохнатом комке рядом с курятником.

– Садись! – орет шериф на топчущегося сына.

– Ты слышал мамашу, вали отсюда, грязный фашист! – бросает ему Тарек.

И Дуглас слушается, несмотря на стыд. Я все-таки сын Адамсов, ни на что не годен. Сквозь грязное стекло и брызги гальки он надеется увидеть светлячков, чтобы догнать их и унести подальше от этого хаоса. Милли, дрожа, идет прямо к Бэду: он лежит на левом боку, прямые лапы скрещены как у спящего дикого зверя. «Все в льва играешь», – говорит она, хотя чувствует: что-то не так. Язык странно свешивается на траву, а вокруг открытой пасти – черное пятно.

– Подарок от твоих лучших друзей! – все горячится Тарек, едва не смеясь от ярости.

Но двоюродная сестра не слышит, она далеко – в шелковистой шерсти. Она берет щенка на руки и кладет безжизненную нежность себе на колени. Кровь течет по ее бедрам. В ушах гудит странный многоголосый шум. Где-то сбоку в голове отдается лай щенка, пушистый и озорной. «С тобой я тоже еще встречусь, Бэд», – шепчет она.

– Вот что они сделали с Алмазом! – продолжает Тарек. – Теперь дошло, что они и с тобой сделают? Все мы, по твоей милости, кончим как твоя шавка!

– Тарек! – ворчит Деда.

В ответ тот исчезает в компании других парней с разбитыми бровями. Милли невозмутимо ласкает краешки ушей, таких нежных, таких мягких.

– Купим нового, – утешает Деда.

Но Милли слушает, как Петра растерянно бормочет что-то без слов, как ни в чем не бывало обмывая Дженет. Потом оглядывает разбитые окна и надписи на стенах дома: «Мерзкие террористы!», «Валите домой!», «Смерть мусульманам!»

– Или лучше кошку? – снова спрашивает Деда, присаживаясь рядом.

Милли еще долго гладит угасшую шерсть, потом гневно вытирает глаза тыльной стороной ладони и отвечает:

– Кошки все время спят.

– Как Тарек.

– И его я не хочу! – кричит она, и щеки вспыхивают.

– Ты и Тарек думаете: раз любите семью, все вам понятно. Но мама делает безумные, на мой взгляд, вещи. Почему она выбросила коврик? Почему ходит в церковь, когда наш бог – Аллах?

Милли слушает дедушку. Ее впечатляет его голос, мягкий, но прочный, точно кожаный. Никогда он не говорил так. Однако связи между Бэдом и Аллахом она не улавливает.

– Тарек видел, моjа мала. Может, не все понял, но видел.

Она готовится возразить, но Деда поднимает ладонь. Он только хочет сказать, что недостаточно иметь одну кровь. Нужно еще усилие, чтобы принять то, в чем нет логики. На своем родном языке он напоминает Милли, что она родилась не под бомбами. Что ее грудничковые слезы никогда не унимала грязная и дрожащая рука обессиленной матери. Ее первые годы не были пропитаны смертью. В ней нет жестокости оттуда, когда посреди дня кажется, что ты в самом сердце ночи.

– Скажи, Деда, каким был папа? – говорит она ни с того ни с сего.

– Кто спрашивает? Чудище или моjа мала?

– Обе.

– Марко как ты. С улыбкой как солнце. Искупается – и уже доволен. Хорошо ест, и сердце у него полное. Он любит весь мир.

Млика улыбается. Она будто плывет к отцу.

– Расскажи еще, Деда.

– Что ж, он собирает потерянные перчатки. Как ты – квадратные камушки. Хочет быть стражем пропавшей пары, мало ли кто-то будет искать. Он всегда говорит «мало ли». Даже в детстве. Мало ли замерзнем. Мало ли проголодаемся. Рюкзак у него из-за всех этих «мало ли» тяжеленный.

Вдруг Деда вспоминает детальную биографическую справку, свидетельства о рождении, о смерти, о браке, зарплатные квитанции, записные книжки… «Это не теряй, здесь все документы, которые нужно будет подать в консульство, если мало ли что». Последнее, что сказал его сын Марко, – эти жуткие слова, «мало ли что». «Мало ли, я умру». Деда помнит, как после войны ждал Петру у представительства ООН. И никогда не забудет, с какой злобой вышла она, как ураган, держа в руке листки и браня Марко со всей силой своей скорби. Марко не сказал, что надо еще принести доказательства бомбардировки их дома, смерти соседей: учителей, мясника, портного. «Они хотят доказательств, что у нас ничего не осталось», – рыдала она. «Ништа. Ни мужа, ни сына, ни жены, ни жизни. Ништа! Ничего!»

– Мало ли, – повторяет Милли, прижимая к груди мертвого щенка.

Деда стискивает зубы и улыбается ей, несмотря на облепляющую саваном Боснию.

– Еще, – настаивает она.

– Когда он впервые увидел твое лицо, он сказал, что ты будешь ласковой с Дедой.

– Пфф… Глупости! Я родилась уже здесь.

– Ах да, прости, это – самый лучший Дедин сон.

Шутка, чтобы ускользнуть от прошлого, как всегда. Но Милли не сердится. Она похожа на отца, и это чудесно.

Вдруг Деда хлопает в ладоши.

– Все со вчерашнего дня забываю. Для мисс Люсиль, – говорит он.

И протягивает мятый конверт, который только что достал из кармана штанов.

– Ты хотел сказать, от мисс Люсиль?

– Ай, оставь Деду в покое. Напридумывали разных слов.

Милли разлепляет конверт и нетерпеливо читает:

«Милли,

В библиотечных книгах встречается три героя по имени Алмаз. Боюсь, никто из них – не настоящий Алмаз. Однако существует роман под названием «Окно с мухами», аннотация к которому напоминает историю твоей матери. Если захочешь ее взять, приходи.

Береги себя,

Мисс Люсиль»

Еще одна фраза, на обороте, тщательно зачеркнута. Так, что ручка чуть не прорвала плотную бумагу, и ничего не разобрать.

Деда заставляет Млику отдать ему щенка и упрашивает принять ванную. Он кладет его на большой кусок пленки. Милли не сразу решается оставить своего Бэда. Щупая ладонями коричневатые пятна на шортах, она думает, что Тарек, возможно, прав. Арчи пришел мстить, потому что она от него ускользнула. Деда прерывает поток тяжелых мыслей, похлопав по макушке парой рабочих перчаток. Элегантным движением он протягивает ей платок:

– Мало ли, – говорит он.

– Мало ли, – кивает Милли.

15

Вот уже пять дней Милли запрещено выходить из дома одной. Она пользуется случаем, когда Тарека отправляют к миссис Финч чинить телевизор.

– Ну, пожалуйста, Деда. Я только до библиотеки, – умоляет Милли в третий раз. – Я туда за полчаса добегу. Возьму книжку и оп – тут же вернусь.

В полумраке гостиной Деда выключает радио и поворачивается к ней. Он ждет, что она объяснит, почему так важно пойти туда одной. Но она молчит, лежа на ковре в ленивом оцепенении. Пальцы ног задевают приползшие к ней муравьи. «Кыш, я бессмертна», – возмущается она и топает, прогоняя их.

– Тареку вот можно побыть одному.

– Один час, туда-обратно, – уступает Деда.

Милли тянет руки к потолку. Три прискока – и она уже в дверях гостиной, спешит в коридор.

– Но имей в виду, я верю только раз! Если до полудня тебя не будет, можешь не возвращаться. Деда возьмет себе во внучки послушную девочку с косичками и в желтых туфельках.

– Пфф… Долорес Гонзалес? Посмотрю, как ты ее затащишь на кишащие крысами чердаки! Я уж не говорю о том, чтобы чистить хлев в плюс пятьдесят, – прибавляет Млика и слышит, как Деда смеется.

Вот она уже выбегает на залитое солнцем крыльцо, твердя список всех недостатков Долорес. Проучившись вместе с ней с самого первого класса, Милли видела ее только в двух положениях: сидя с поднятой рукой или сложив ладони с чистенькими ногтями на лакированном ранце. Уж лучше есть ядовитых пауков, чем походить на Гонзалес. Милли надевает кеды, заталкивая развязанные шнурки внутрь, и выбегает, держа часы перед носом. Ясное дело, до полудня успею, надо только бежать как гепард! Она не отвечает на приветствие миссис Финч, качающейся на скрипучей подвесной скамейке. Не обращает внимания на ее поджатые губы и горькое «вот мерзавка», брошенное вдогонку.

Милли скользит вдоль хрупких кустов изгородей, иногда поглядывая на смеющихся под брызгами из шланга детей. Но никогда, ни за что не отвечает тем парням с голым торсом, которые обмахиваются рекламным буклетом или листом инжира. Их исполосованные ожогами и шрамами лица, кричащие, чтобы чуток задержалась, привлекают ее не больше зовущих со складных стульев «вернись, красотка», пристраивая холодное пиво между горшков с засохшим базиликом. Потому что Милли движет сила, какой «точно нет у слабачки вроде Долорес», и она спешит, полыхая всем сердцем. Ей нравится этот новый зной, искристый, в пепельных облачках на белом небе, воплощающих надежду. Надежду на дожди, которые уже утолили Алабаму на западе и Теннесси к северу. Надежду на скорую встречу с братом. Надежду на прогулку с Дугласом по ночной свежести Бёрдтауна.

Сколько она уже не мерзла?

Милли пересекает лощеные газоны вокруг магазинчиков в самом центре города, не останавливаясь у любимой кондитерской. Однако вместо того, чтобы бежать к площади Сен-Бейтс, она сворачивает на аллею с высокими, украшенными колоннами зданиями. Палка в ее руке скользит по раскаленным прутьям заборов. Шум раздражает, окна открываются. В ответ на лай собак и их хозяев Милли кричит как дикарка и бежит еще быстрее. Вновь смотрит на стрелки – 10:37. Похороны Дейзи в одиннадцать. Ни секунды нельзя терять. Она быстро пробегает ведущую к кладбищу тихую улочку и на повороте нос к носу сталкивается с мистером Адамсом. Руки у него беспокойно двигаются, как будто он ведет сложный разговор сам с собой, но все же окликает ее:

– А вот и ты! Где ты была?

Из вежливости она едва-едва замедляется, продолжая бежать спиной вперед, лицом к нему.

– Я опаздываю, – извиняется она.

– Твою дивизию! Я не знаю, что делают после погребения. А ты знаешь. Говори, что?

Милли замирает прямо посреди дороги, уставясь на пиджак дядюшки Фестера из семейки Аддамс.

– После? Хотите сказать, после погребения Дейзи Вудвик?

– А то! Уже час как похоронили ее, даже больше! Будто не кладбище, а начальная школа какая-то…

Милли несется через перекресток, так что футболка липнет к груди, а машины взвизгивают тормозами и гудят, думая, что чуть не сбили заплутавшего зверя. «В газете не могли перепутать время», – думает она, вступая на безмолвный простор кладбища. Краем глаза она следит за могилой Алмаза, на отшибе. Но все равно, она встретит его там, на холме, во плоти. Рыщущий взгляд выхватывает силуэты наверху. Улыбка расплывается. Однако вместо брата там стоит трио в мрачных костюмах. Сван, Арчи и Дуглас передают друг другу сигарету, под удивительно свежим и пыльным ветерком. До Милли доносятся крупицы запаха кофе и мятой бумаги.

– Алмаз! – напевает она весело. – Где ты, Мамаз?

Только Дуглас подходит к ней. Якобы неодобрительное лицо не может скрыть желания тут же рвануть в Майами. И днем, и ночью он восторженно грезит этой мечтой. Эта поездка станет шансом всей его жизни. Он сдержит обещание. Радио будет играть так громко, что колеса задрожат. Карту они не возьмут. И никаких мобильников. Будут ехать, доверясь указателям и океану, который лично выйдет им навстречу. А потом будут рассказывать, как, ошибившись съездом, оказались на краю обрыва. Как жизнь сделалась чертовски прекрасна и проста, когда они глядели на огромную луну. Как почувствовали, что непобедимы, когда со всех сторон их настигло величие природы. «Мда, машины только нет», – думает Дуглас, почесывая голову под кепкой.

– Я думал, для паразитов отгорожен свой угол, – ворчит Арчи. – Чего она здесь забыла?

И сразу подходит, предчувствуя развлечение: берцы приволакивают скалоподобную фигуру, крутой утес, от которого прошибает холодный пот. Дуглас встает на пути как живой щит. Но Милли слишком счастлива, чтобы ей стало не по себе. Она вдыхает брата в каждом шорохе ветерка. Она быстро протискивается между Адамсами и подходит к Свану.

Он сидит, беззаботно привалившись спиной к могильной плите, и как будто спит. Милли присаживается рядом и шепчет:

– Алмаз еще здесь, правда?

Сван вздрагивает, не открывая глаз. Несмотря на желание остаться в пустоте, он во всех подробностях представляет то, что видел сегодня. Вот только видеть – еще не значит верить. Захоти он уверовать в эти навеянные грустью видения, он рассказал бы о толпах незнакомцев. Да, я видел Алмаза, сказал бы он ей. Видел, как мальчики и бумажные твари берутся за руки вместе с жителями Бёрдтауна. Я узнал некоторых с рисунков матери: Поплину и Сердцежора, зимних чудищ и птицу-град. Слышал, как детишки, пришедшие из другой эпохи, поют «Королеву Милли». Видел, как они кланяются, и Алмаз тоже: спины прямые, руки вперед, как будто собираются нырнуть. Я нагнулся вместе с ними и простоял в этом странном японском поклоне минут десять, пока отец, не выдержав стыда, не распрямил меня за ворот пиджака. А когда подошла моя очередь говорить что-то у гроба, я ничего не сказал. Ни слова этим доскам. Я сделал то, что отец всегда запрещал: я заплакал. Я рыдал в объятьях твари, похожей на букеты цветов. А потом я оказался один. Все это исчезло, и стало хуже всего: ты один, и ты псих. Так что нет, Сван никогда не расскажет того, что видел. Он не верит в эти странные видения. Наверное, он сам вообразил все это ради нее. Ведь она хотела, чтобы ее так помянули.

– Думаю, она довольна, – вырывается у него вслух.

– Кто? Твоя мама? Потому что они приходили? Алмаз тоже?

Сван открывает глаза, раздраженно прищуриваясь, и прикладывает палец к губам маленькой Водович. Чуя пробудившуюся опасность, Дуглас говорит Млике, что лучше ей вернуться. Но она не из тех, кто отступается. Второго шанса увидеть Алмаза не будет. Без тени испуга Милли кладет руки на гористые плечи Свана и расспрашивает его снова. И поскольку ей нужен ответ, она трясет эту громаду, начинающую терять терпение. В секунду крепкие пальцы сжимают хрупкие запястья, одно неуловимое движение – и девчушка летит на землю, бороздя локтями горячий гравий. Дуглас вздрагивает, но он привык. Если все будут хранить спокойствие, то дальше это не зайдет. Он стряхивает камешки, врезавшиеся в руки Млики, потом тянет ее на себя, помогая встать. Вопреки ожиданиям, она снова рвется в бой.

– Мой брат был здесь! Я чую! – кричит она в ярости. – Ты видел его! Скажи, что ты его видел!

– Видел? – удивляется Арчи с язвительной ухмылкой. – Погодите, она думает, что ее братишка в живых?

Он разражается хохотом, держась за живот, а Сван с Дугласом воинственно переглядываются.

– Алмаз был здесь, я знаю!

– Наоборот, думаю, ты многого не знаешь, – отвечает Арчи, сдавливая приступ смеха. – Ты не рассказывал ей, Дуг? Я думал, вы с ней как две сестрички.

– Кончай чушь молоть! – вскидывается его брат.

Арчи делает оскорбленное лицо. Присев, он то ходит гусиным шагом, то припрыгивает как лягушка. Он теперь так близко, что его кислое дыхание обдает Миллины колени. Однако она держит боевую стойку, ноги наготове, взгляд вперед. За Алмаза.

– Что? Эти два очконавта не рассказали тебе, как пришили твоего братишку?

– Заткнись! – вдруг вскакивает Сван, выходя из себя.

– Ну что вы за скоты! Она должна знать, что Бен Ладен сдал оружие. Разумеется, сдал! Видела бы ты маленького лорда Купера! «О нет, Усама! – визжит Арчи девчачьим голоском. – Зачем ты взял пистолет моего дорогого папочки?»

Он говорит быстро и резко, как будто плюется углями из-за духоты. Сван подходит и толкает его каменным кулаком. Старший Адамс покачивается. Глаз у него щурится, тело – как склад боеприпасов. Сван снова толкает его в жилистую грудь обеими руками. Дугласу их не растащить. Лоб ко лбу, скала к скале, они бьются головами. Короткие удары звучат среди речных и мятных ароматов. Запах грозы, думает Милли, сторонясь. Очевидно, кулаки Свана нипочем воинственным и тренированным мускулам Арчи. Такие не расслабляются никогда. Несмотря на их жесткость, он виртуозно уходит от ударов.

Он веселится, прыгает вокруг Свана, крича:

– Надо было видеть, как эти дубоголовые дерутся за Усаму. Никогда в жизни не дрались! Лучшие в мире дружки, с вечными браслетами по половинке сердца и всей этой бабской фигней.

– Захлопнись уже! – кричит Дуглас.

Арчи потешается над медлительностью Свана. Апперкот с правой, хук с левой – всё мимо. Перья его скользят под взволнованным взглядом Свана, торжествуя. Чувствуя, что непобедим, он расправляет грудь и голос:

– Что? Обделался? Боишься, я расскажу ей, что, после того как вы поцапались, маленькому лорду Купер явилась Дева Мария и у него снесло башню?

Небо в одну секунду подернулось уродливыми и плотными тучами, которые слились над Бёрдтауном в черную реку. Стихия уже рычит вдали, и ветер стегает деревья.

– И что потом? – спрашивает Милли, завороженная тем, как напряглись небеса и тела.

– Ничего потом, – обрубает Сван.

Однако она ждет, с глазами-лунками, готовыми принять в себя правду, которая, надеется она, будет простой и круглой, как мышонок. Дуглас качает головой, вставая в шаге от Млики. Пищевод горит от прилившей желчи: с ней из самых недр поднимается сожаление, что не сказал раньше. «Это должен я рассказать». Он слышит, как говорит, где-то вдалеке, совсем тихо. Но только к горлу подступает бурда из яиц и выпитого с утра у Куперов кофе. Он не может открыть рта, иначе его вырвет.

Сван видит по растерянному лицу Дугласа, что тот готов рассказать маленькой Водович. И свирепо хватает его за плечо.

– Потом? – бросает Арчи, которому не стоится на месте, – Маленький лорд прицелился как следует! Пиф! Паф! Прямо в брюхо Усаме!

Милли хочет, чтобы Арчи повторил помедленнее. Тогда она сможет впитать простоту ответа, чтобы та текла в ней, а не погребла под собой. Маленький лорд прицелился как следует. Тайна, которая уже полтора месяца скручивает ей нервы в комок, это – «Пиф! Паф!» Дурацкий, глупый звук, и только она за него в ответе. Не реши она забрать себе пистолет, Алмазу никогда не пришла бы глупая мысль его возвращать.

– Врешь, – говорит она потрясенно.

– Нет, и теперь ты знаешь, какой из братьев плохиш. Твой лучший дружок – лжец.

Дуглас снимает кепку и тянет ее во все стороны, а Сван бросается на веселящегося Арчи.

– Он ведь просто бред несет, да?

– Нет, Млика, – шепчет Дуглас.

Сложно объяснить, как Милли это чувствует, но ее будто вытащили за ноги из собственной берлоги, а вокруг одни охотничьи псы. Земля не трескается, но что-то жизненно важное в самых недрах рвется еще дальше. Если друзья врут, то врет весь мир. Дыхание спотыкается, и оцепенение уступает место фильму про ее лето. Она перематывает, ускоряет, снова и снова проверяя то, что делали или говорили Сван с Дугласом и что могло бы навести ее на правду о том, какие они предатели. Поцелуй, Бэд, раскатистые пончики, Майами. Все это – только клубок заноз и черных тряпок где-то под грудиной. В миг, когда поток вранья наталкивается на все прочее, Милли чувствует колоссальное желание крушить. Что? Это посмотрим. Хуже всего, что они меня затащили с собой на самое дно! Это я «предатель»! Все в ней – и внутри, и снаружи – настолько до смерти серое, что вспоминается серебристое лезвие ножа. Такого длинного, что можно насадить и Адамсов, и Куперов, и весь здешний мир, где убивают братьев, которые делают короны и рассказывают истории о самураях. Милли представляет, как мстительной рукой всаживает четким движением клинок под легкое земли, и все исчезает. Не будет ни собирателей, ни Сердцежора, и только миллиарды кровавых воспоминаний, которые нужно стереть.

Вооружившись этим людоедским образом, Милли кричит так горестно и нестерпимо, что Сван затыкает уши. И так же неистово, как в тот раз у ручья, она бросается вперед. Но Дуглас не получает предназначенной ему пощечины, потому что Сван хватает ее за запястье. Он сжимает его так, что Милли чувствует, как бьется в стиснутых мышцах пульс. Она разглядывает его, и все очевидно. Так же он смотрел на ее брата, прежде чем выстрелить: с тем же омерзительным блеском могущества.

– Пусти ее! – приказывает Дуглас.

Милли дергает рукой, Сван повинуется. Пока девчонка отвешивает ему пинок и плюет на рубашку, он смотрит, как исступленное небо окружает их. Даже не пытаясь оценить масштаб случившегося сдвига, он понимает, что только что потерял свое место. Приказ звучал не от друга детства, преданного во всем и покорно сносящего любые взбучки. Это был приказ храброго и независимого врага, готового биться. Теперь он – главный, и ревность грызет Свана. Потому что у Дугласа есть кого защищать. Он – не одинокая глыба, которой приходится разговаривать с вырезанным на мраморе именем. Он защитит девчонку от бушующих ветров.

Вдруг возвращается грусть, и резко холодает. Льются капли. В их шуме проступает детство Свана, открывшего рот, чтобы проглотить мать и ее слова. В конце концов, он рожден от дождя, от этих жемчужин из бумаги и тайн. Они, огромные и плотные, бьют в помрачневшие за горстку секунд окрестности. Но то, что молодые парни принимают за грозу, за детские громы, на самом деле – буря истории, гнев народа; ожоги предков и их родной Боснии, опустошенной войной и несправедливостью. Неукротимая, дикая ярость взяла Бёрдтаун в осаду. Стайный вой вздувается на холме и разражается свистящими шквалами. Дали разорваны всхлипами, и всем приходится прикрывать глаза рукой, любуясь молниями на горизонте. Дуглас подносит руку к плечу Милли, но та хищно ее отталкивает.

– «Бёрдтаун, добро пожаловать в ад», значит?! – рычит она, дрожа от гнева. – Это ты – ад! Это на тебя надо божьих коровок! Ты копал со мной вместе, потому что все знал! Но тебе было плевать на Алмаза! И до меня тебе нет дела!

– Нет, слушай…

– Сам слушай! Ты просто грязный лгун, такой же гнилой, как все! Ты не такой как мы, и никогда таким не был! – плачет она. – И знаешь что? Счастья – не бывает. Для тебя точно.

Дуглас не опускает глаз. И хотя его будто хоронят живьем, хотя каждое слово – словно еще лопата земли на его потухшее счастье, он принимает все, что должен принять. Млика так близко, что протяни он руку, ощутил бы под пальцами дружбу. Однако он держит дистанцию. «Пиф! Паф!» – вдруг вскрикивает Арчи, делая вид, что стреляет в Милли из сцепленных вытянутых рук. «Пиф! Паф!» – завывает он, насмешливо обнажая зубы под ударами града. «Пиф! Паф!» – слышится в раскатах грома. Дуглас не может больше сдерживаться. Чтоб его за ногу, он заткнет свою пасть! Я его убью! Клянусь, если он не прекратит, я разнесу ему череп!

Со смертью за плечами, Дуглас встает позади Арчи и вытаскивает заткнутый за ремень пистолет. Неуверенным жестом он наводит его на брата.

– Ах ты мелкий… Ну, погоди, догоню тебя! А я догоню, сам знаешь, и так наизнанку выверну, что дерьмом хныкать будешь!

– Ну а пока – назад отошел.

Поскольку Арчи ухмыляется своей кривой, как садовый нож, боевой ухмылкой, Дуглас стреляет в землю всего в паре сантиметров от ботинок брата. Он пытается отвести его как можно дальше от Млики.

– Ты ни черта не усек, это паразитов надо выводить! – ворчит он. – Ну-ка покажи ему, Купер!

Сван достает пистолет, но как-то неуверенно, растерянно. Он ищет в твердости стали прежнее могущество. Но она предлагает лишь разрядку, и она враждебна. Когда Сван приставляет пистолет к виску, у Дугласа перехватывает дыхание: он подбегает и бьет его по лицу. Арчи лезет тоже – забрать оружие. Три тела рвут друг друга в поту, борясь за главное. Всесильный металл переходит из рук в руки, потом падает между могил. Челюсти впечатываются в землю, ставшую опасной и черной. Рифленые подошвы метят в берцовые кости, колени бьют в пах, лица плющатся о локти, а те вонзаются в ребра. Слова режут, а вены вздуваются так, что невозможно прервать бой.

Тем временем мрачное осеннее небо накрывает кладбище, поджидая смертельное падение. Когда раскроится о белый мрамор надгробия чей-то затылок. Даже буря, похоже, следует роковым приказам: она будто решила вырвать деревья с корнем, залить все бурной водой. Залить так, что корни уже кажутся змеями, извивающимися в реке, в которую превратилась земля. Милли колеблется между тем, чтобы убежать и чтобы не спускать глаз с оружия.

– Прочь! – кричит ей Дуглас с пистолетом в руке.

Но тут что-то пригвождает его к месту. Оглушенный треском грома, Дуглас думает о светлячках. Сотни светлячков дрожат в молниях. Свет их взрывается на щеке, которая помнит несостоявшуюся пощечину, божественную кару. Счастье так близко, когда рядом Млика, неподвижная, с развязанными шнурками, которые мокнут в луже с лиловыми отблесками.

Вот только они уже не вдвоем в сердце той великолепной ночи. Здесь Арчи, изнурительно крепкий, – Дугласу никогда не удавалось одолеть его крепость. «Надо с этим кончать». Как только небо над его головой встает на место, он поднимается и накидывается на брата. Они борются, как тонут корабли. Грязь всасывает ноги, град застилает все вокруг. В бурю не ты решаешь, что делаешь. Пальцы Дугласа нащупывают наконец мокрую рукоять, и Арчи с наслаждением их давит. Сван наваливается сверху, вторгаясь в дуэль, и его указательный палец нащупывает курок. От раздавшегося хлопка борьба замирает. Сван вопит. Уходит не меньше секунды, чтобы понять: пуля вылетела. Дымящийся револьвер падает с жалким «бульк». Грязь поглощает его. Парни переглядываются, как будто выстрел мог тронуть только их мужские тела. Как будто сама пуля – мужского рода. Однако Дуглас не видит крови на Сване. По крайней мере, ничего серьезного: только губа разбита. А корчится в болотистой траве он из-за сломанной руки. Они ошарашено ищут вокруг следы выстрела. Как вдруг сквозь грохот града прорезается хриплый свист. Дуглас опускает глаза на Милли: она лежит посреди струящейся тропинки и дышит так, будто икает.

Все кажется ненастоящим: ее белая футболка, мокрая, испачканная по центру размытым красным пятном; ее тело, вздрагивающее как сломанная игрушка; ее песчаная кожа, выцветшая от боли и страха.

Сван и Арчи стоят в шоке, ничего не соображая. Возможно, ждут, когда мисс Люсиль позвонит шерифу и мистеру Куперу. В памяти всплывает вид мертвого тела Алмаза. От пузырьков в углах рта вскипает мозг. Но маленькая Водович – совсем другое. Она – девчушка, и смотреть на это жутко. От мысли, какой маленький будет гроб, желудок у Свана поднимается к гландам. Дуглас подползает к Милли. Ноги бы не удержали. Он становится рядом на колени, и дрожащие руки касаются крохотной дырки на ткани.

– Она… жива, – лепечет он.

– Надолго? – беспокоится Арчи, прикидывая последствия.

Только тут просыпается паника. Арчи хватает Свана, который трет глаза, бубня бессвязные объяснения, что-то про цвета. Лицо у него мятое, а в голове сплошной ужас и бумажные призраки. Он пытается быть бесстрастным исполином, скептичным маленьким лордом в отглаженных рубашках. Но ничего не выходит, и он отпихивает Арчи и повышает голос. «Смерть хотела есть!» – обращается он к венкам на могиле. «Я не мог отдать ей твои кости, потому дал ей другие». Мысли его идут тропами, которые он не выбирал. Просто другие кости, чтобы было что грызть. Я думал, она насытится, пока лето, пока мы с тобой наделаем достаточно воспоминаний. Бесконечных дней, мама. Понимаешь?

Вдруг все, что Сван проглотил за свои девятнадцать лет жизни на этой земле, всплыло. Он узнает эмоции, вспышки чувств, которые сметал рукой, думая, что они не вернутся. Сладость часов, когда никак не удавалось безе. Злость в пижаме, наутро после развода. Долгий безумный смех в Скалистых горах. Все годы рядом с ней – здесь. Все. И это похоже на детское тело в агонии, на мрачную пелену над их головами. Жестоко и невообразимо.

Беда.

Пока наплывает поток этих искренних слов, Милли издает такие чудовищные звуки, что трое парней вздрагивают каждым нервом, так что даже случайно мелькает улыбка.

– Нужно позвать на помощь! – стонет Дуглас. – Бегите за кем-нибудь! Пошевеливайтесь!

– Отвали! Обмозговать надо, – возражает брат.

– Боже, да ей же двенадцать! – возмущается Сван.

Они с Арчи сталкиваются взглядами, затем срываются в противоположные стороны.

Дуглас не слишком на них надеется и пытается взять Млику на руки, чтобы нести. Чтобы спасти. Она издает такой страшный хрип, что он опускает ее. Кровавое пятно быстро растекается по траве и камням вокруг них небольшим болотцем. Оазисом, круглым как малиновый пирог, думает он, но тут тошнота сжимает живот. Он отпрянывает, вскинув руки, поражаясь приторности собственных мыслей. Но остается стоять на коленях рядом с ней; оба плавают на рыжеющих водах.

Сквозь стену впившегося в холм потопа медленно идут Поплина Льюис с Сердцежором. Они надеются на перемену, они ждут ее.

Лежа между этими двумя существами, Милли забывает о гнезде шершней в животе и колючках, сухих ежевичных колючках, стянувших горло и все движения. Она прямо смотрит на бурю, потом на белое пятнышко под глазом Поплины. Раньше она его не видела.

– Нет божьих коровок, – выдыхает она хрипящим от крови голосом.

– Их были миллионы, – шепчет Поплина, клонясь к концу.

Дуглас не видит пришедших, он просто слышит шепот Млики:

– Мамаз.

Поплина качает головой, будто в ответ на что-то. Потом встает коленом на землю, в знак уважения. И не сводит янтарно-солнечных глаз с девочки, которая борется.

– Королева Милли, – говорит она тем же притворно-недовольным тоном, что и Алмаз.

Колеблясь, как никогда прежде, она открывает рюкзак. Сердца ликуют. Вырывается запах застывшей карамели и пережаренного мяса.

– Вкусно пахнет, – говорит Милли.

Дуглас не улавливает. Он втягивает землистый воздух, запах мокрой бумаги от голубой короны, которую поправляет на лихорадочной голове.

– Что… что мне сделать? – спрашивает он.

Они встречаются взглядами на миг, как раз чтобы поставить себя на место другого. Чтобы понять, что под этим небом без света важно сказать главное. И вот он нелепо и неловко шепчет:

– Ты моя подруга, Млика.

Конечно, она чувствует, как прижимаются к ней слова, которые она растянула бы по слогам во все стороны, чтобы укрыться ими как пледом. Как в убежище, подальше от Сердцежора. Тогда она смогла бы сказать Дугласу свои чувства, соткать слова о нем из золотых нитей. Но Милли слишком больно, чтобы сосредоточиться на сверкающей желтым фразе. Шипастые объятия протыкают нервы, царапают внутренности. Любая мысль тут же возвращает ее к этим жестким, пылающим веткам, к этим чертополошинам, все зацветающим без конца в ее плоти, против которых она бессильна. Веки порхают все медленнее от усталости и от дождя, кружащего голову. Дуглас держит руки над самым лицом Милли. Он шепчет слова, которых она уже не слышит:

– Мы заплатим, Млика. Вот увидишь, мы дорого заплатим. Я сделаю все что надо, пока ты будешь отдыхать в больничке. Кто знает, может, ты еще пришлешь мне открытку из Майами, как-нибудь, когда вырастешь. Я имел в виду, когда на тебе не будет уже этой дырявой футболки. Если вдруг вспомнишь обо мне, скажем, когда дурацкие песчинки налипнут на твое мороженое на пляже. Просто пару слов, вроде «я счастлива», ладно? Необязательно, само собой, но просто будет здорово узнать, что ты счастлива. Как будто съел тот… как ты называла, барок? бурек? Ты слышишь? Млика?

Когда она открывает глаза снова, руки Дугласа сложены в тюльпан или как листья пальмы. Она слишком устала, чтобы различать. Мысли ее обтрепываются о колючки. Вдруг пальмовые листья становятся пауком, Дуглас – наизнанку. Она задыхается. Она чувствует, что скользит по склону холма, и пытается встать вертикально, почувствовать вес своего тела в колючей воде, ухватить меняющееся вокруг пространство. Дуглас сжимает ее руку, шарящую по мокрому гравию. «Тебе холодно?» – слышит она откуда-то. В далеком уголке себя Милли вспоминает снежную зиму, когда ей было шесть. Она заболела в тот единственный раз, когда Бёрдтаун покрыли белые хлопья. Вот оно что, я больна, как тогда.

Она снова глядит в окно на белизну укутанного инеем двора, куда выбегает Алмаз. Шаги восторженно шепчутся, что первые примнут январскую мягкость. Он улыбается – сперва рассвету, потом Милли. Тишина сияет. Тарек не храпит. Вид из окна запятнан курткой с изображением карты. Милли кладет подбородок на ледяной подоконник. Алмаз возится, спиной к ней. Она видит, как он лепит голыми руками снежные кубы. Какое-то время спустя, когда пальцы у брата совсем покраснели, перед ней предстает иглу. Или это гигантский панцирь улитки? Она знает: если спросить, он растопчет постройку. Потому что не совершенная. Милли говорит: «Красиво», сквозь испарину на стекле. Он не слышит, но машет рукой. Наконец он возвращается в кухню завтракать. Весь этот снег для меня, Мамаз, и панцирь только для меня. Уверенная в этом, Милли смыкает веки на белизне снега.

– Пора, – шепчет Сердцежор удивительно тихим, почти угасшим голосом.

Поплина трижды сглатывает, пока Дуглас укрывает пиджаком дрожащее тело Милли.

– Скажи, что это неподходящее сердце, – протестует Поплина.

Чудовище кладет кишащую опарышами лапу ей на плечо и заверяет:

– Такова история.

Когда грудь Млики замирает, Дуглас оглядывается кругом. Звать на помощь некого. Он не знает. Ничего не знает. Щупает пульс. Ничего.

– Млика, – выговаривает он.

Он прижимается ухом к груди, но слышит только, как дождь стучит о безжизненное тело его подруги. Он пытается думать, сказать, закричать. Хочет, чтобы ветер стих и донесся вой сирен. Вдруг мысль про фиолетовый океан пронзает его как молния, он вскакивает, пытается изо всех сил произнести уместное слово, но давится им. Будто под языком у него сердце. Он всматривается во все вокруг, но видит только свое одиночество и бесконечную ярость природы. Поплина глубоко вздыхает, и из пятна на ее глазу вдруг струится нить, золотая нить, и следом другие, длиннее, извилистей. Они искрятся, разрастаясь, как линии на карте большого города, заставляя ее плакать. Вдруг она кусает раненый живот, превращаясь в парчу.

Когда сердце наконец собрано, Сердцежор вытирает пасть, глядя, как Дуглас зарывается в грязь; одежда на нем весит с тонну. «Нет, так не бывает!» – кричит он Бёрдтауну. «Жизнь не похожа на это!» – рычит он на бурю, которая крепчает и коверкает окрестности. Деревья наряжаются в хижины. Могилы уподобляются норам. Тысячи карандашей заштриховывают кладбище. Слишком зеленый для этого мрачного мига холм окрашивается в карий, нежный и озорной. Повсюду глаза Милли. Дуглас замечает их в разводах чернил и охряной листвы под подошвами. Пошатываясь, он возвращается к телу, все такому же неподвижному, и опять начинается град. Ледяные птички, докуда хватает глаз. Льдинки клювов и перьев впиваются в спину. Он нагибается еще, нависает над ней панцирем. Милли по-прежнему не дышит. С выдолбленной горем грудью он запевает: «It’s close to midnight / Something evil’s lurking from the dark». Давай, Млика… «You start to freeze…». Плечо не дернулось ни разу… «As horror looks you right between your eyes…»[7] Ни одной фальшивой ноты. Ни единого звука, кроме всхлипываний Дугласа.

Придуманная рядом с ней шелковая жизнь, этот последний светлячок, погасла.

– Все пройдет, парень, – тихо говорит ему Сердцежор, уходя. – Однажды все пройдет.

16

Сван бежит быстро, без колебаний. Минуя врача и полицейский участок. Он никому не сообщает. Тем более отцу. Спокойный голос отца приказал бы Свану сброситься с моста Обреченных. Он серьезно думает об этом, подгоняемый градом, который заполняет дырки в бейсбольном поле. Остановить раз и навсегда эти разливы – мысль не такая плохая. Прыгнуть в реку с самого верха, на голову. Потому что рядом с той девчонкой, Сердцежором и остальными он ощутил безумие, будто он вроде тех петард, которые рвутся во все стороны. Полный хаос. Если бы он остался, то спятил бы, как тогда на лестнице, где все и прогнило. Когда вдруг вырвалось отчаяние и он уже не различал, где его рука, а где Дуглас, где мать, а где Алмаз. Все границы между людьми и вещами исчезли. Была только та объявленная смерть. Мятый буклет у них на коленях, в изысканном салоне городской похоронной службы. Дейзи Вудвик – золотыми буквами на тесаном камне. «Как тебе, Сван, этот палисандр?» – нервно спросила мать. Но там, у входа в библиотеку, слова эти говорил Алмаз. Это он сказал: «Светлее? Светловато для моего скелета?» Сначала из голосов прыснул хаос. Все орали, плюясь песком и пеной. Ничего не понять. Потом револьвер окрасился голубовато-жемчужным блеском, как тот кусок мрамора из каталога. Деревья стали кричать оскорбления, и он выстрелил. Но мог бы и запеть, размалевать себе лицо, раздеться догола или расцеловать Алмаза. Разум его был слишком далеко и слишком тихим, чтобы он вел себя логично и достойно. Он что угодно сделал бы, лишь бы исчез тот гранит, мрамор, «светлый кармин», «розовый пепел», вяз, дуб, габариты гроба; «убить, забить, любить». Сегодня он чувствует: в мышцы пробирается та же разноцветная лихорадка. Дождь все переворачивает в нем, хоть плачь. Так и до дна недалеко. Но он не готов тонуть один. Все эти больные или потерявшие семью люди, которые живут себе спокойно – у него в голове не укладывается! Как умудряются они жить с такими дырами внутри, не сходя с ума? Ни разу не укусив незнакомца или не помочившись на чей-то рюкзак? Как жить с пауками и верить, что лучшие дни впереди?

По совершенно иррациональной причине Сван решает бежать домой; ему нужно срочно снова увидеть комнату матери.

Оказавшись в тесной комнате, заваленной бледными пледами и сухими растениями, он садится на простой неудобный стул. Ставни не открывает. Не хочет слышать, как буря за окном зовет его по имени. Хватит того, что он слышит, как она крушит кровлю. Он включает лампу: на абажур накинут платок. Возникают теплые цвета. Серый и бежевый напоминают оперение некоторых воробьиных. Мягкий свет возвращает ему немного равновесия. Мягкость овевает Свана, пока он осторожно решается осмотреться. Ладони щупают светлую столешницу, пытаясь понять, чем так особенна эта школьная парта без ящиков. Почему она решила писать именно на этой деревяшке? Почему она поставила ее к стене лицом? Рядом с большим пальцем он замечает и отклеивает дерзко-розовый стикер: «В каждой из них есть немного меня». Меня? Них? Кого? Под первым оказывается второй: «Я – набросок, ставший исказителем». Кто? Ты? Я?

То, что ответа нет, – невыносимо.

Сван переставляет ноутбук на незаправленную кровать. Внезапно он видит, как склонившаяся над клавиатурой мать оборачивается на него, хотя взгляд ее где-то глубоко в истории. И слышит, как сам, придурок, отпускает короткие лукавые фразочки вроде: «Итак, Пулитцеровская премия присуждается…» Он выжидает, когда она улыбнется, искренне растрогавшись, и тогда кончает: «Стивену Кингу!» Она громко смеется, роняя шляпу на спинку стула. Но она задета. Остаток дня она не пишет. Улизнув в сад, она прокручивает свои мимолетные успехи, сильно не дотягивающие до надежд. Он это знает. И подлезает к ней под фасоль, но ей помощь не нужна. «Я и одна могу землей ногти забить», – уверяет она юного внимательного лиса. А Свана угощает клубникой. Упреком – никогда. Он ее ранил ее же собственными разочарованиями. И ранил столько раз. Вот это больнее всего. Вот та мерзость на сердце, которая все перепачкала. Знать, что пока он вел себя так, она умирала.

– Я даже книги твои не прочел, – говорит он тишине. – Все время только бил. Убивал.

Он оглядывает ворох листов и книг. Сверху кучи лежит «Сердцежор». Он его видел. Нюхал его бумажную шерсть и раздраженно отгонял мух. «Я становлюсь как ты?» – спрашивает он у стены без теней. Чувствуя во рту вонь чудовища, Сван берет вторую книгу. «Окно с мухами». Он читает начало аннотации на задней обложке: «Ужасная история любви в Сараево 1993-го года…» Точно нет, любовь сейчас не к месту. Он блуждает глазами по разбросанным страницам, держа палец на стопке гладких, выровненных листов, разделенных пополам темно-синей лентой. На первом жирным шрифтом написано: «Милли Водович». В невероятном возбуждении Сван читает первые строки: «Секунда, и Сван Купер чувствует, что он могущественнее, чем даже июньское убийственное солнце. Он выкидывает руку с револьвером вперед и выпускает две пули, они ложатся рядом с Алмазом. Грохот разносится по равнине над колосящимися полями и дикими маками». «Не может быть», – говорит он, дрожа. И спешит прочесть дальше. Сван готов поклясться, что, поднимая каждый новый листок, слышит шорох воображения матери, шелест клавиш под ее пальцами, «звук играющих на кастаньетах крыс», как поговаривала она. Однако он спрашивал ее, работает ли она над новым романом. «Про меня пишешь?» – пошутил он в начале лета. «Ох уж этот детский эгоцентризм, – ответила она. – Я, представь себе, умираю, так что вся выжата».

Никогда Сван не читал так быстро. Иногда он возвращается, уверенный, что такой фразы не говорил. Но потом начинает колебаться. Его настигают сомнения. Правда ли лето прошло именно так? Так ли было жарко? От каких-то абзацев в нем поднимается злоба, после других он сжимается от тоски. Вымысел смешивается с реальностью. Не хватает огромных пластов его жизни, но все, что рассказано, действительно случилось. Алмаз мертв, и Милли тоже, как он обнаруживает. Как это отрицать? Последнюю фразу он замечает в тот же миг, когда ее произносит: «Ну и что? Все это была просто книжка?»

Ошеломленный, он кладет листок на шаткую стопку. Ему трудно поверить в совпадения. Однако он знает, что его мать умерла задолго до смерти маленькой Водович и до собственных похорон. Очевидно. Хотя нет. Как могла его мать догадаться о смерти девчушки или даже о том, что он скажет, когда найдет этот бред? Как могла она написать книгу, где сама умирает? Где он – убивает? «Если она не врала, он не…»

* * *

Дейзи отрывает пальцы от клавиатуры. Колени мучают ее, но еще больше – последняя фраза. «Если она не врала, он не… он не что?» – произносит она, входя в гостиную, где солнце царственно разлеглось на диване.

– Он не… он не скоро вернется, ему нужно встретиться с Дугласом, – шутливо бросает Сван.

– Хорошо, но он вернется до ужина, иначе его мать сама будет готовить.

Сван делает вид, что его передернуло.

– Последняя химио? – спрашивает он, не глядя на нее.

– Завтра. У тебя есть время сбежать.

Сван смеется, хлопая за собой входной дверью.

С кружкой кофе в руке, Дейзи улыбается эху его голоса, насвистывая «Королеву Милли». Думает о певице, написавшей эти стихи своей дочке, которая утонула. Маленькой королеве без королевства. Может быть, вот о чем она должна рассказать: о том «королевстве пропавших детей». Она снова садится за стол и разминает бока, чтобы приглушить огонь. Не выходит: она отодвигает компьютер и берет один из блокнотов на спирали, в которых рисует. Но желание гаснет на неудачном наброске Райли, опоссума из ее детства, в его гнезде из листвы. Вдруг она выпрямляется, отодвигается к спинке и ставит пятки на край сиденья. Хватает листок и начинает писать:

«Помнишь день, когда ты слушал, как звучит пармезан, стуча по сырному кругу? Ты сказал, не пробуя: «Вкусный» – и итальянец ответил тебе: «Превосходный». Ты был самым счастливым мальчиком на свете, когда верил в волшебство вкусов. Не знаю, почему я пишу тебе вот так. Я жива, ты тоже. Но есть та история, и она пугает меня. Хотела бы я, чтобы ты оказался прав и мои романы оставались просто романами. Но я бы хотела на всякий случай – мало ли – оставить тебе что-то важное. Не свои слова. Другое. Возможность. Потому что спасает нас всегда совсем не то, во что мы верим».

Дейзи недовольна, собирается зачеркнуть, но уже теснятся следующие фразы. Ручка продолжает путь:

«Мы, Сван, говорим на одном языке. Ты общаешься с мукой, укрывающей макароны снежной пылью. Мечтаешь о таких блюдах, чтобы были как воспоминания, поднявшиеся из глубин. «Кухня – это память», сказал ты мне однажды под треск масла и помидоры с базиликом. Литература – тоже. Твой отец и все те сомневающиеся в нас люди называют это блажью. Назовем это жизнью. Я выражаюсь туманно. Не хочу пугать тебя. Но чего я правда хотела бы, так это узнать тебя заново. Хочу увидеть сквозь магнолии, как ты рождаешься снова. Узнать, какой у тебя любимый фильм, какая девочка, на твой взгляд, красивее всех. Хочу услышать, как ты говоришь «мама», узнать в толпе твой голос, точно вспомнить интонацию, потому что, видишь ли, там, где я буду, я забуду все вплоть до твоего имени. Где буду после. И неважно, кровь ли, чернила ли текут в твоих жилах, важно одно – твое счастье. Твое. Пускай все сотрется, мой Сван, или пусть обретется снова. Когда ты родился от града, ты можешь все начать заново. Если хочешь, ты можешь изменить все. В тебе есть такая сила, я знаю, я же тебя написала. Сделай, чтобы все стало возможно. Придави лист рукой, возьми ручку и пиши. Пиши со всей силы».

Вдруг входная дверь ударяет в стену, и Дейзи вздрагивает. Сван вихрем пролетает коридор.

– Забыл кое-что! – говорит он, копаясь в своей комнате.

Дейзи слушает, как его руки выдвигают ящики комода, как пальцы роются в одежде и как он наконец радостно восклицает, найдя, что искал. Сбитое дыхание приближается. Сван просовывает голову в двери ее комнаты:

– Про меня пишешь?

– Ох уж этот детский эгоцентризм! Я, представь себе, умираю, так что вся выжата.

– Так вылей свой кофе в раковину! – говорит он, убегая.

И только переведя взгляд на рукопись, Дейзи осознает, как ей тяжко. И что у нее дежавю.

История начинается.

Мой рабочий орган

Босния моего сердца

(Милли Ясмина Водович)

(подражание Денссон / Эмили Дикинсон)

Где ты, Босния моя?

Много пушек, один Дед

Молельный коврик, папы нет.

Ты залезла под кровать?

Или ты внутри меня?

Мне тебя не отыскать.

Приходи скорей!

Потому что я

тебя люблю.

Большая молитва к природе

(Милли Ясмина Водович)

Мамаз, Деда и Тарек опускаются на колени. Мама поднимает глаза к небу. А мне же очень хочется смотреть прямо. Ростом я как раз, чтобы влезать на деревья и чтобы шептать свои тайны ланям. Если пообещаю больше не рвать цветов миссис Финч, как думаешь, смогу я сохранить свои двенадцать лет? Алмаз говорит, нужно всегда говорить «пожалуйста», когда чего-то хочешь, но мне больше нравится говорить «спасибо». Спасибо за броненосцев и за прятки.

Да, и если можно, чтобы однажды утром пошел снег, было бы здорово! (Пожалуйста)

Я не буду болеть, обещаю.

[Письмо для Райли]

Бёрдтаун, воскресенье 3 февраля 2008 года.

Дорогой Райли,

В детстве я думала, что если буду смотреть на небо Джорджии, то стану голубой в белых пятнах облаков загадочной формы. «Облака на мне» – любила я напевать взрослым. Скрестив руки на своей Библии, они отвечали мне с высоты своего роста: Нет, НИКОГДА. Я не хотела им верить. Но день ото дня груды их «НЕТ» росли в моем детском теле. В средней школе, в церкви, в выпускных классах; НИКОГДА. Клетка невозможностей повсюду: на улицах, на языках. Мои цвета раздавили, загнали вглубь.

К восемнадцати я потускнела полностью.

Вскоре после института жизнь превратилась в выставку бледных цветов, заключенных в плен больших мрачных горшков. Раз в неделю ваши бедные ветви стригла рука человека-ножниц, бесцветного от рождения – моего мужа. Тогда я Только тогда я вспомнила о тебе, Райли, опоссум моих десяти лет. «Не плачь, – утешал ты в ночь побега, когда умерла Сула, – Скоро ты будешь довольна, вокруг будут горы вещей, и все – только твои. Вот увидишь, с ними ты забудешь и маленькую девочку, и имена ручьев, и мое имя». В каком-то смысле ты был прав. Я бросила шкуры зверей ради мальчишьих рук и потерялась в огромном ненасытном доме. Однако сегодня, Райли, ко мне возвращается моя лазурь и мои пятна. Благодаря совсем юной девочке я вспомнила вишню из моего детства. Она не поднимет меня, ноги отяжелели, но она узнает мои руки на своей коре. Вчера утром мышь поздоровалась со мной между грядок с дягилем. Я снова нашла любовь, ВЗАПРАВДУ, как сказала бы Милли. Я счастлива. И подумала, что тебе будет приятно это узнать.

Да, Милли часто ходит через кладбище,

береги ее и себя,

Д.

P. S. Шлю тебе твой портрет: карандаши старые, как мои воспоминания, так что не обессудь!

[Отрывок из «Окна с мухами» Дейзи Вудвик]

«Петра возвращается туда, где тьма, где блаженствуют крысы и гниют воды. Ширинка вниз, взгляд свысока. “Тс-с”, но она ничего не сказала. Марко смотрит на нее встревоженно. Она не рассказывает. Шагнуть вперед почти немыслимо, так что – сказать. Нет. Сказать как следует, со всем омерзением и красным шумом – никогда. Сказать значит мгновенно умереть. Заговорить, еще не поняв до конца тех пальцев-ножей? Еще не отмыв с юбки брызги дождя?

– Кто умер? – шепчет Марко.

– Я.

Он смеется. Сперва нервно. Потом обнимает ее.

Все мокнет. Все ее пастельные тона, все часы, оживленные радостью. Даже война забывается. Вдруг – изумительное ничто. Как возможно, что там она мертва, а здесь рождает смех? Она думает, только уже не может удержать в себе человека. Ее внутренние стенки отторгают любую частичку. Мужа, его слова, ребенка, ее впечатления и чувства, – сама жизнь выскальзывает и исчезает».

[Стихи и цитаты, выписанные Дейзи]

«Везучести в нем больше, чем ума».

Миссис Финч о покойном муже.

«Крутись хоть влево, хоть вправо, зад все равно за спиной останется, так что будь готов к шлепку!»

Миссис Адамс Дугласу, на площади Сен-Бейтс летом 2000 г.

«Быть женщиной, желать быть всем».

?

«Он говорит, как будто в пять-в-ряд играет, не дает тебе выбора. Крестик или нолик? Бац! Линия! Разгром!»

Сван, восхищаясь Арчи, январь 2005 г.

«Чья-то смерть всегда по-своему немыслима».

В. Янкелевич

«Каждый из нас живет на своем острове».

Р. М. Рильке

«Умереть – значит закрыть глаза на мир.

Там это не значит ничего.

А в другом месте я жив».

(Н. Р.)

«Смерть – это вычитание из сердца. Потому, чтобы умереть, вас должно быть двое. Смерти в одиночестве не бывает, и я самым эгоистичным образом утешаюсь этим. Нужно, чтобы жизнь одного отняли из жизни другого.

Кому нужна могила без траура?»

(Н. Р.)

«Одни говорят, любовь это маленький мальчик».

У. Х. Оден

«Лесной твари приходилось бежать, всегда, всегда, иначе пустишь корни».

?

«Роза говорит на всех языках»

Р. У. Эмерсон?

«И как проживать месяца, ничего не зная о цветах».

?

«Мечтанья детские – страна,

Немыслимых чудес полна,

Где со зверями спор ведем».

Л. Кэрролл

Мой опоссум, старый фермер из прошлой жизни, с соломенной шляпой и большими счастливыми ногами.

Этот маленький серый зверек так любил газировку, что однажды среди дня решился пробраться в погреб к соседу, чтобы стащить бутылочку крем-соды.

[Отрывки из дневника Дейзи]

22 июня 2003. Вечером этого гнусного денька я углядела-таки немного блеска. Искорки по краям моей помойки. Я читала критику на последний роман; удавка на шее, шаткий стул. В сторону библиотеки шла девочка, одна. Я не узнала Петру, но услышала победный смех Марко. Сдержала себя, чтобы не пойти за ней. Просто пожелала ей никогда не становиться взрослой.

30 мая 2005. Все думаю, вдруг до меня все они были милыми людьми? Мистер Адамс был. От него пахло светлым песком и экзотическими фруктами. Зачем я бросила мертвецов ему в глаза и в голову? ЛУЧШЕ БЫ РУКИ СЕБЕ ОТРЕЗАЛА.

28 июня 2008. Дуглас ведь оправится, да? Оставит остальных катиться кубарем. Сам он грустно пройдет по праху Милли, однако другие уже порылись в могилах Водовичей. Другие, не такие благородные.

А он – зацветет.

Сван поможет.

* * *

Посвящаю всей семье Куиси, моим прекрасным свойственникам

Автор благодарит Национальный центр книги за предоставленную стипендию

Примечания

1

Пер. О. А. Алякринского

2

Питчер, звезда бейсбола начала XX века. – Здесь и далее – примечания автора.

3

Персонаж из комикса, телесериала и фильма «Семейка Аддамс».

4

Аллах все слышит, все видит и все…

5

Миямото Мусаси – один из самых знаменитых в Японии самураев XVII века. Он был мастером фехтования японским мечом, но также известен своими философскими трудами.

6

Бедная малышка.

7

«Приближается полночь / И что-то ужасное затаилось во тьме. / Ты леденеешь, а кошмар смотрит прямо тебе в глаза» (песня Майкла Джексона «Thriller»).

Content

Настасья Ругани
Милли Водович

1

2

3

4

5

6 Тамале

7

8

9

10

11

12

14

15

16

* * *

Мой рабочий орган

Примечания